В сборник включены повести и рассказы уже известных советскому читателю индийских прозаиков Бхишама Сахни, Пханишварнатха Рену, Камалешвара, а также нескольких дебютантов, в том числе лауреата премии Литературной академии Индии за 1980 г. Кришны Собти. Произведения, включенные в сборник, знакомят со многими аспектами жизни современной Индии — страны развивающейся и преодолевающей тяжелое наследие прошлого.
कमलेश्वर
खोया हुआ आदमी
दिल्ली १९६७
В доме стояла гулкая тишина. Все, кто обитал в крохотных его комнатушках, разошлись по своим делам. На дверях появились замки. В окнах полоскались на ветру вывешенные для просушки мокрые полотенца, мужские рубахи, женское белье. Тишина воцарялась в доме к десяти часам — независимо от того, было это утро или вечер. Когда, усталый, возвращался кто-то из жильцов, по всему дому раздавались его тяжелые шаги. На несколько минут освещалось окно комнаты, оттуда доносился легкий шум, потом все стихало, и комната погружалась в темноту.
Глухая белая стена напротив окна всегда была словно живая. В какой бы комнате ни включали лампочку, отсвет непременно падал на эту стену. Три другие стенки постоянно были в тени и казались мрачными.
Самира выбрала себе это место в углу, почти под самым окном — с того самого дня, как они поселились здесь, и теперь всякий раз, когда выдавалась свободная минута, она усаживалась тут, подстелив циновку или газету. А когда в доме наступала тишина, она пробиралась в свой уголок и опускалась на пол. На стене, что была напротив, постоянно мелькали тени. Они сталкивались, сливались, пересекались, нередко принимая причудливые и даже страшные очертания. Однако Самира могла часами не отрываясь следить за их игрой.
Когда их семья обосновалась в Дели, все, кто окружал ее, казались ей тенями. Не с кем было ни душу отвести, ни поделиться радостью или горем, ни развеять одиночество — ну чем не тени? В бесплотные тени скоро превратились и все ее подружки, что остались на родине — в небольшом городке, откуда они приехали. Их лица порой возникали в памяти и вновь исчезали. Здесь, в Дели, людей вокруг было много, но все незнакомые, чужие — настоящие тени. И среди городского шума и грохота все вокруг словно безмолвствовало. Иногда это безмолвие казалось таким глубоким, что ей становилось не по себе. И тогда ее охватывало желание вырваться поскорее из этого дома и с диким воплем помчаться по городским улицам. Когда человек не слышит даже собственного голоса, все остальные звуки вокруг теряют смысл и воспринимаются не более как шум. Звуки, звуки, сплошные звуки — пересекающиеся, переплетающиеся, свивающиеся в узлы, подобно нитям, образующим сеть. Звуки, которые, сталкиваясь, откатываются в противоположные стороны. И сразу же после этого безумства звуков вдруг наступает тишина!.. Глухое, ничем не нарушаемое безмолвие…
— А ты читай стихи, Самира! — обычно любил повторять Раджан. — Потому что, когда читаешь стихи вслух, безмолвие отступает. Остается лишь покой и тишина. То самое, к чему человек стремится всю свою жизнь…
Здесь безмолвие заполняло все вокруг — комнаты, дома, переулки, улицы, базары. Молчали люди, безмолвствовали вещи… Но почему же и в тишине люди не находят покоя?
Со дня их приезда в Дели прошло уже семь лет, и на каждом из прожитых здесь годов лежит покров глубокого безмолвия. В уголке, откуда Самира наблюдала за тенями на белой стене, стоял какой-то странный запах. Рядом с лестницей, что вела на второй этаж, находился мусорный бак, туда сбрасывали мусор обитатели верхнего этажа, а из ванной комнаты доносился запах сухого — а чаще размокшего — мыла. Рядом с входной дверью по стене черными удавами тянулись водопроводные трубы. Когда наверху открывали кран, по трубам прокатывалось легкое бульканье, и веселые струйки, маслянисто поблескивая, растекались по камням двора, образуя небольшие лужицы.
Тишина сегодня еще и потому казалась такой глубокой, что отец остался дома, хотя с раннего утра он, как обычно, был уже на ногах. Он облачился в потертый костюм, натянул носки, надел туфли, повязал старый галстук, но вдруг молча улегся на кровать и накрылся одеялом.
И сегодня утро казалось бы радостным, если б отец, как всегда, спешил на работу. Все вокруг воспринималось бы по-другому. Как было бы здорово, если б утром, нетерпеливо взглянув на часы, отец заспешил к выходу, а вечером, усталый, вернулся домой. Усталый, однако полный надежд. Ожил бы тогда каждый предмет, хотя никаких особых вещей у них в квартире не было. Когда отец целыми днями вышагивает по городу, Самира воспринимает это как признак жизни. Однако за все семь лет их проживания в Дели таких дней в его жизни было не так уж много, и может, сегодня впервые она отчетливо поняла, что идти отцу некуда. Как видно, не осталось места, куда бы он не ходил. А когда отец, как сегодня, остается дома, у всех поневоле опускаются руки. Словно вместе с отцом не нашел работы и каждый из них. Жизнь в такие дни утрачивала для них всякий смысл, как утрачивала смысл извечная смена дня и ночи. Зачем двигаться, сидеть, говорить, если все это лишено смысла?
Обычно отец лежит на спине и, подложив под голову обе руки, не мигая смотрит в потолок. Нередко, не меняя позы, он погружается в дрему. Проснувшись, тотчас вскакивает и, вынув из кармана записную книжку, начинает что-то торопливо подсчитывать. Иногда, завершив подсчеты, он оживляется и радостно зовет мать:
— Послушай-ка, Рамми!
Неслышно выйдя из кухни, мать скорбно застывает перед ним.
— Денег у людей много, — с серьезным видом изрекает он. — Вот бы собрать их в одну кучу — и никаких тебе трудностей… Ну ладно, я, пожалуй, немного пройдусь. — И, не дожидаясь ее ответа, он выходит за дверь. Все однако, заранее уже знают, куда отправился отец, как знают и то, что вернется он не с пустыми руками — принесет рупий десять-двадцать, которые у кого-то из знакомых выклянчит взаймы.
Самиру швыряло по пенящимся волнам житейского моря, словно утлое суденышко со сломанной мачтой в безбрежном штормовом океане… Покидая свой городок, бабу[1] Шьямлал никогда не думал, что не пройдет и года, как он лишится работы и впадет в такую нищету, что уж не только не сможет вернуться на родину, но даже свести концы с концами не сумеет.
Шьямлал устроился кассиром в Синдской транспортной компании сразу же, как только в Дели открылся ее филиал. Вместе с ним в столицу прибыли четыре грузовика, на одном из которых он привез сюда всю свою семью. Единственный сын, две дочери-подростка да больная жена — на кого он мог их оставить? В те дни подумывал бабу Шьямлал, что со временем и ему улыбнется счастье: уже видел себя он в кресле управляющего Делийским филиалом компании, а потом и хозяином собственного дела. Лицензию предоставит ему правительство штата Уттар-Прадеш. А свой грузовик появится — тогда и отделиться можно.
Однако сбыться его мечте было не суждено. Из-под навеса пропал багаж одного клиента, и на следующий же день бабу Шьямлала уволили. Для возмещения нанесенного компании ущерба пришлось внести солидную сумму, равную его месячному жалованью. И с того самого дня никак не может он рассчитаться за жилье. С грехом пополам погашает он часть задолженности лишь после того, как является домовладелец и начинает костить его на чем свет стоит. Но проходит месяц — будто солнечный день в холодный сезон, — и все начинается сначала.
С того же времени стал наведываться к ним и Харбанс. У Харбанса была крохотная мастерская, где он наносил узоры на шали, накидки, блузки, сари, нижнее женское белье. В те дни, когда бабу Шьямлал лишился работы, никакой поддержки у него не оказалось. А на руках — трое детей: старшей дочери, Таре, — двадцать, Самире — семнадцать, а младшему, Бирену, — только четырнадцать. Ну, дочери хоть дома сидят, а Бирен учится, в школу ходит. Харбанс предложил бабу Шьямлалу работу — собирать заказы для его мастерской. Бабу Шьямлал ходил из дома в дом, расхваливая искусство Харбанса — всякому ведь хочется порадовать дочку или молодую сноху. Выяснив все, что требовалось, заносил в свою записную книжку номер дома. А на следующий день по указанному адресу отправлялся на велосипеде сам Харбанс, с собой он привозил образцы рисунков. На белых наволочках Харбанс тут же печатал что-нибудь сентиментальное: «Мадхур свапн»[2] на хинди либо английское Good luck[3], на платках — узоры, а на кофтах — целые букеты. Бабу Шьямлал получал комиссионные.
Поднакопив деньжонок, Харбанс арендовал у часовщика половину его мастерской, где открыл постоянную выставку образцов, приколотил над дверью вывеску: «Дом моделей», а в помощницы себе нанял старшую дочь бабу Шьямлала. Таре он назначил сорок рупий в месяц. Бабу Шьямлал недовольно хмурился, видя, как обе дочки увиваются вокруг Харбанса, однако жена его оказалась умнее. Едва Харбанс переступал порог комнаты, она тотчас же отправляла Бирена в лавку, а сама удалялась на кухню — готовить чай. Вооружившись карандашами, Харбанс и Тара корпели над листом бумаги, готовя новые образцы рисунков. Чтобы хоть чем-то помочь им, Самира ходила по соседям и, выпросив у них одежду с вышивкой, копировала узор.
И в это самое время в голове у бабу Шьямлала родилась идея: а не начать ли ему собственное дело? Сам не управится, дочери помогут. В конце концов, кто обеспечивает Харбанса заказами? Он, Шьямлал! Если уж для Харбанса старается, то для себя тем более сил не пожалеет. Однако дочерям совсем не улыбалось трудиться под бдительным оком отца. Однажды утром, увидев, как он расстилает на полу лист бумаги и принимается за узор, Тара, сославшись на болезнь матери, шмыгнула на кухню, а Самира закрылась в ванной комнате: сегодня, видите ли, ей приспичило вымыть голову. И Шьямлал скрепя сердце принялся за дело один. Как он ни старался, узор никак не давался ему, и под конец терпение его лопнуло: он швырнул в угол ножницы, скомкал и выбросил в мусорный ящик лист бумаги и в ярости закричал:
— Д же все вижу! Вам бы только отлынивать! Ждите, ждите — скоро явится ваш Харбанс!
Вечером, закрыв свое заведение, к ним, как обычно, пришел Харбанс. Хозяйка тотчас же отправилась на кухню готовить угощение. Заметив, с каким старанием Рамми заваривает чай, бабу Шьямлал недовольно засопел, однако смолчал. Не видя дочек хозяина, гость удивился.
— Эй, Тара! Самира! — громко позвал бабу Шьямлал. — Показывайте, какие вы там узоры приготовили!
Мать тоже принялась звать дочерей, а затем вынесла на подносе две чашки с золотистым чаем — одну для мужа, другую для гостя. Уловив по тону хозяина, что здесь не все благополучно, Харбанс сразу посерьезнел.
— Становитесь-ка вы моим компаньоном, бабу Шьямлал, — наконец проговорил он. — Вам даже на первый взнос денег не потребуется. Вы найдете человека, который одолжит мне три тысячи рупий. Надо уплатить часовщику за аренду — это и будет ваш взнос… Ну как, договорились?
— Дело стоящее, — просияв, проговорил бабу Шьямлал уклончиво.
— А доходы — поровну, — продолжал Харбанс. — Половина прибыли — ваша!
— Это, конечно, хорошо, — неуверенно протянул Шьямлал и запнулся. Харбанс понимающе кивнул головой.
— Если не возражаете, то Тару я беру к себе, — заговорил Харбанс, взвешивая каждое слово. — Она будет работать у меня… Ко мне и образованные, бывает, наведываются, и вести беседу с ними удобнее, конечно, женщине… Да и лишние руки не помешают. А ваше дело — обеспечить заем. Найдите мне такого человека, и вы — мой компаньон…
Закончив дела, Харбанс каждый вечер провожал Тару домой. У жены с Харбансом были какие-то свои дела, которые они старались держать от Шьямлала в секрете. А хозяин теперь был твердо убежден, что заработанные Тарой деньги — как раз те самые сорок рупий, которых им не хватало, чтобы свести концы с концами. С того самого дня, как Тара стала работать у Харбанса, бабу Шьямлал под любым предлогом старался подольше задержаться в «Доме моделей». Такая опека не очень нравилась дочери. Харбанс тоже косо поглядывал на него.
Однажды, придя домой, Шьямлал прямо с порога заявил:
— Завтра Тара никуда не пойдет.
— Как это вдруг не пойдет? — удивленно воззрившись на него, спросила Рамми.
— А вот так! Не пойдет, и все! — Губы у Шьямлала дрожали.
— Объясни, в чем дело.
— Этот негодяй… на посмешище выставляет меня, — возбужденно заговорил бабу Шьямлал. — Всем, кто был там, предложил чаю, а меня будто не заметил… Чужих людей чаем да шербетом угощает!
— Ну и что? Пришел клиент, его и угощают. Если к тебе придут, ты тоже станешь угощать.
— А я не могу терпеть такое…
— Ну не можешь — и не надо, — сердито бросила жена и прошла на кухню.
Вечером, когда вслед за Тарой на пороге комнаты появился Харбанс, бабу Шьямлал сделал вид, что не заметил их. Он демонстративно уткнулся носом в газету — читал брачные объявления. В руках у Тары был сверток, который она, войдя в комнату, передала матери.
— Что это?
— Нижние рубахи… для папы.
— Ну так и отдай ему, — сказала мать и протянула пакет мужу. — Вот возьми… Это тебе Тара принесла.
— Положи там! — сердито бросил Шьямлал, не отрываясь от газеты.
Пока жена готовила чай, Шьямлал искоса наблюдал за нею. Наполнив две чашки, Рамми поставила их на табуретку рядом с ним.
— А зачем две?
— Ты подумай лучше! — Голос жены звучал необычно резко.
— Ах, это вы?.. Ну что ж, проходи, Харбанс! Выпей со мной чаю! — хрипло проговорил Шьямлал и откашлялся. Однако едва он успел отпить глоток, как у него тревожно заныло сердце: за окном он заметил знакомую фигуру, которая в последний раз появлялась здесь ровно год назад. В сумерках, конечно, можно и ошибиться, однако от одного только воспоминания противно засосало под ложечкой.
И едва у входа послышались шаги, Шьямлал был уже за дверью и подобострастно приветствовал чапраси[4] в форменной одежде, с пышным тюрбаном на голове.
— Вот тут повестка, — сообщил чапраси. — Я еще утром заходил, да не застал…
— Да я… да вот. — У Шьямлала от страха даже в горле пересохло. — А что ж теперь мне делать?
— Платить! — коротко изрек чапраси.
— А что еще можно сделать?
— Сделать-то все можно, — внимательно взглянув на него, протянул чапраси. — Рупий в десять обойдется… Кое-кому придется сунуть, сами понимаете… А две рупии мне — за услугу!
— А на сколько будет отсрочка?
— На сколько? Через неделю начинается пора отпусков, — неторопливо объяснял чапраси. — Офис будет закрыт. Это считай — месяц… Словом, отсрочка получится месяца на полтора, а может, и на два…
— Если не трудно, вы бы завтра утречком…
— В такое позднее время я только ради вас пришел, — прервал его чапраси. — Рабочий день давным-давно закончился. Вам-то хоть бы что, а мне каково? Завтра с утра докладывать придется, кому вручил повестку, а кому — нет. Хорошо, что вас встретил, а не то — приклеил бы повестку на дверь, и делу конец. Вот однажды, например… — Чапраси уже готов был пуститься в воспоминания — таких случаев в его жизни было не счесть! — но Шьямлал, извинившись, прервал его. Чапраси пометил на повестке, что ответчик, Шьямлал, отсутствует, и сам расписался за соседей.
Когда бабу Шьямлал вернулся в комнату, при одном лишь взгляде на Харбанса ему стало как-то не по себе. Уж очень похож был его гость на того, кто явился к нему с повесткой. Так же смотрит с презрением, точно на пустое место. И так же полон сознания собственного достоинства.
Чай его давно уже остыл. Занятый своими мыслями, бабу Шьямлал не замечал ничего вокруг. Харбанс пересел поближе к женщинам. В комнате было темно, лишь тусклый свет фонаря падал с улицы через окно. Бабу Шьямлал сидел не двигаясь, устремив взгляд в полумрак комнаты.
В этой комнате Шьямлал чувствовал себя как в западне. На гвоздях, вбитых в стену, висела грязная одежда, в углу стоял большой железный ящик, на ящике — несколько узлов. На окне висела куцая старенькая шторка — точно вывешенная для просушки шкура убитого животного. Вокруг лампочки наверху — паутина. На стене — портрет Джавахарлала Неру.
На какой-то миг у него возникло такое ощущение, будто все они находятся в каюте тонущего корабля. Вода стремительно прибывает, и все усилия его напрасны. Судно неотвратимо погружается в пучину. Еще миг — и волны поглотят его. И снова воцарится ничем не нарушаемое безмолвие, и ничто не напомнит о трагедии, которая только что разыгралась здесь.
Ему стало жутко. Чтобы отогнать видение, он прикрыл веки и лег на кровать. Крохотная комнатка словно душила его, он задыхался, силы оставляли его… Неожиданно из-за перегородки донесся веселый девичий смех. И у него невольно мелькнула мысль, что не осталось в этом мире ни одной живой души, которая нуждалась бы в нем. Он лишний, никому не нужный человек. У него ничего нет. Даже возможности побыть наедине со своими мыслями. И изменить что-либо он уже не в состоянии. Его мнения никто не спрашивает. Дочери взрослели, становились все более независимыми. Власть в доме и с нею вместе право принимать решения незаметно выскользнули из его рук и перешли к старшей дочери. Семейные дела теперь решались без него.
К нему относились как к бесполезной вещи, которую терпят только потому, что жалко выбрасывать. Она ни на что не пригодна, но к ней привыкли и без нее не мыслят своего существования.
И он вдруг почувствовал себя затерянным в безбрежном людском океане, который образуется из многих тысяч таких же, как он. Огромная толпа чужих друг другу людей. Здесь никто никого не знает и все смотрят друг на друга с безмолвным вопросом: «Зачем ты живешь? Почему? Для чего?..»
Пробудившись от минутного забытья, он торопливо вскакивает и проходит в соседнюю комнату. Там в одиночестве сидит жена. Ни дочерей, ни сына.
— Куда разошлись-то все? — недовольно спрашивает он.
— Да вышли на часок… Пройтись до базара, — кратко отвечает жена.
— Одни?
— С ними Харбанс.
— Ну и ты бы шла! — криво усмехнувшись, говорит он.
— Ну и пошла бы, что ж тут плохого? Теперь ведь все разбираться стали, что хорошо, а что — плохо… Вернулся с работы — отдохнуть надо! — в тон ему отвечает жена.
Он молча поворачивается и исчезает в комнате. Немного погодя оттуда доносится его голос:
— Ну погоди! Вот уж возьмусь я за вас!
— Взялся уже, — долетает до него громкий шепот жены.
Слова ее он пропускает мимо ушей. Все его мысли обращены к сыну. Единственная его надежда — Бирендранатх, или, как все они ласково его называют, Бирен. Вот кто вырвет их из трясины нищеты — спасет от гибели тонущий семейный корабль!
Сидя в своем углу, Самира по-прежнему не отрываясь наблюдала за тенями. Вот возник силуэт сикха, который только что вышел из ванны: он стоит, низко наклонив голову, неторопливо водит гребнем, изредка встряхивает густой гривой, скрывающей очертания его лица. Когда человек за окном касается рукою головы, тень на стене бьет себя по затылку. Самира забавляется. Вокруг, как и прежде, стоит тишина. Так и не раздевшись, на постели безмятежно посапывает отец. Тара куда-то ушла с Харбансом. На миг в душе у Самиры проснулась зависть. Как меняется девушка, когда чувствует внимание мужчины! Она расцветает… В движениях появляется легкость и грация. А голос звучит призывно, воркующе-нежно. В последнее время Тара все больше и больше отдалялась от нее. Она носила свои прежние сари, но все ее существо было уже совершенно иным. Теперь Тара надевает узкие блузки и каждое утро, отправляясь в лавку Харбанса, слегка подрумянивает губы и красит ногти. Пятки у нее сияют нежной желтизной, а золотистый пушок на руках приобрел бархатистую мягкость. Даже на висках вдруг появились легкие кудряшки. Четче стал вырез губ, а в глазах будто отражается весь необъятный небесный простор.
Самира взглянула на себя. Грязные обломанные ногти, черные потрескавшиеся пятки, а на руках — точно щетина. Теперь все свои вещи Тара держит под замком, сари вешает отдельно, а сандалии хранит в шкафу. Домашними делами она уже не занимается — бесполезно говорить, если человек все равно ничего делать не станет. Утром, когда Тара моется, все терпеливо ждут ее: пока она не ушла, лучше не начинать. Все, что касалось ее, стало самым важным и неотложным для всей семьи. У нее хранились все вещи. Даже за простым карандашом надо было обращаться к Таре. Она могла сказать, который час, знала, что происходило в мире, и ее мнение по любому вопросу было непререкаемым.
Бирен ни во что не вмешивался и со стороны казалось, что ему вообще ни до чего нет дела. Возвращаясь из колледжа, он выпивал чашку чая с куском холодной лепешки и исчезал куда-то. Появляясь вечером, он молча брал свои учебники и, стараясь никому не мешать, готовил уроки. Чем он занимался, о чем мечтал, к чему стремился, никто толком не знал. Когда ему было что-то нужно, он обращался непосредственно к старшей сестре, и она никогда не отказывала ему.
— Приходи ко мне в лавку, — обычно отвечала она. — Я попрошу — и мне принесут…
И когда однажды, воротившись с занятий, Бирен объявил, что идет служить во флот, никто не удивился.
— Ты давно подал прошение? — сдержанно спросил бабу Шьямлал.
— Да к нам пришло объявление о наборе… Ну вот я и подал. А в прошлое воскресенье было собеседование и экзамен. Я прошел, — гордый собой, сообщил Бирен.
— Ты хоть бы сказал. — В голосе Шьямлала звучала нежность.
— Да я хотел, а потом передумал. Когда, думаю, зачислят, тогда и скажу.
Вечером вернулась Тара. Услышав новость, она просияла.
— Сколько платить-то будут? — ласково погладив сына по спине, поинтересовалась мать.
— Питание, обмундирование, жилье — все бесплатное. А жалованье буду высылать вам. — Бирен протянул отцу приказ о зачислении.
— А где служить будешь? — робко спросила мать.
— Пока не знаю… Куда пошлют — в Бомбей или…
— Далеко-то как, — вздохнула мать, — А я думала: тут будешь служить, в Дели…
— А где ж тут море? — удивленно посмотрел на нее сын.
— Море, оно ведь… — начал было Шьямлал, но жена перебила его:
— Значит, на море будешь служить?.. На корабле?
— Море-то отсюда далеко… А отпуск тебе положен?
— Конечно, — уверенно произнес Бирен. Он старался показать полную осведомленность во всех вопросах будущей службы. Он уже видел себя бороздящим голубые просторы океанов.
Тем временем мать усадила младшую дочь за стол и принялась диктовать ей письмо каким-то дальним родственникам, где первым делом сообщала, что сын ее Бирен будет служить большим начальником на корабле и что через несколько дней он отправляется в дальнее плавание, побывает в заморских странах. И сами они тоже скоро, наверно, переедут из Дели в Бомбей.
Через две недели Бирен уехал. После его отъезда дом совсем опустел, и все жили ожиданием его писем. Каждый месяц Бирен высылал на имя отца денежный перевод, получив который бабу Шьямлал ненадолго обретал право голоса, но дней через восемь или десять деньги кончались, и право главы семьи вновь переходило к Таре. Их семейными делами, случалось, заправлял и Харбанс — в те дни, когда он потихоньку ссужал матери рупий пятнадцать — двадцать. Решение о том, что Самира должна продолжать учебу, домашние приняли по настоянию Харбанса. И Самира стала ходить в колледж.
Чем бы ни занимались теперь члены семьи, во всех их делах незримо присутствовал Бирен. Каждое его письмо служило добрым подспорьем для бабу Шьямлала. Получив денежный перевод, бабу Шьямлал отправлялся в соседнюю лавку и покупал немного сладостей, чтобы угостить домашних. В такие дни он мог надеяться, что вечером Тара останется дома.
Когда же приходило долгожданное послание от сына, бабу Шьямлал созывал всю семью.
«Палуба ходит под ногами, как во время землетрясения, — читал вслух бабу Шьямлал. — Поначалу было трудно, а теперь вроде привык. Жизнь на корабле — особенная, совсем не похожа на городскую… Спрашивают строго, заниматься приходится много, но времени на отдых хватает. Завтра наш корабль будет проходить через Суэцкий канал. Мы могли бы пройти его и сегодня, но не получили разрешения. Самовольно отлучаться на берег нам нельзя. В портах есть базары, но они мне не понравились…»
Бабу Шьямлал по нескольку раз перечитывал письма сына. У него возникало такое ощущение, будто его полузатонувший семейный корабль с чьей-то помощью вдруг снова всплывает на поверхность, и ему теперь не страшны удары волн.
С того времени, как Бирен отправился служить, к ним частенько стала заходить Намта из дома напротив. Поначалу она ходила вроде бы затем, чтобы снять узор, а потом стала почти ежедневно навещать жену или младшую дочь бабу Шьямлала. Заметив белый квадрат конверта в двери, она тотчас же выскакивала из дому и, вынув письмо, вручала хозяину со словами:
— А то как бы ветром не унесло, — и всякий раз старалась задержаться до тех пор, пока письмо не вскроют и не прочитают.
— Мам! А Бирен пишет, что через три месяца у него отпуск. Тридцатого августа они прибывают в Даймонд-харбор. Если ничего не случится, то в двадцатых числах сентября будут в Дели. «Для сестер, — пишет, — подарки уже приготовил. А что купить для мамы, ума не приложу…»
Изложив матери главное, Самира снова углублялась в чтение, а Намта, постояв в дверях, молча возвращалась домой.
Чаще всего письма от Бирена вручал им не почтальон, а Намта. Пока не разнесут утреннюю почту, она сидела у окна, не спуская глаз с дверей их квартиры. Словно ожидала дорогого гостя. Скоро она подружилась с Самирой. Самира догадывалась, что основная причина ее внимания — Бирен. Намте хотелось знать все подробности его жизни. Однако о своем желании она не обмолвилась ни единым словом. Иногда, случалось, Самира пыталась кое о чем расспросить подругу, но та всякий раз уходила от разговора. Самиру это сбивало с толку. К тому же она никогда не видела их вместе, а о Намте она впервые узнала лишь после того, как Бирен стал моряком. И вообще поведение Намты казалось ей странным. Когда же Самира пыталась что-нибудь выяснить, Намта замыкалась и на какое-то время прекращала свои визиты. В такие дни они уже не видели ее в своем доме, не слышали привычного:
— А то как бы ветром не унесло…
В такие дни она, как и прежде, сидела у окна, а когда почтальон, на минуту задержавшись у дверей бабу Шьямлала, доставал наконец из сумки конверт, Намта захлопывала окно и исчезала в доме.
Как-то почтальон наведывался к ним три дня подряд — бабу Шьямлала дома не было, а выдать перевод другим членам семьи почтальон наотрез отказался. Туго им пришлось в ту пору, и бабу Шьямлал вынужден был написать сыну, чтобы впредь тот высылал деньги на имя матери: она может получить их в любое время.
С тех пор как переводы и письма от сына стали приходить регулярно, бабу Шьямлал занялся маклерством. Утром он покупал газету и, бегло просмотрев колонку «Купля-продажа», немедленно отправлялся по адресам тех, кто дал объявление о продаже. Придя, он не спеша осматривал предлагаемую вещь, потом долго торговался с хозяином, а договорившись о цене, тотчас же выписывал чек. Однако вместо того, чтобы везти покупку домой, он усаживался на обочине дороги и ждал покупателей. Когда покупатель наконец появлялся, бабу Шьямлал перепродавал ему вещь, зарабатывая на каждой такой сделке рупий тридцать-сорок, а случалось, и пятьдесят. На следующее утро он снова изучал заветную колонку.
Однажды, правда, бабу Шьямлал чуть было не погорел на подержанных велосипедах. Сделка состоялась в Тилак-нагаре[5], а перепродать велосипеды можно было на противоположном конце города — в старом Дели. Тащиться в такую даль никто из покупателей не стал. Напрасно ждал бабу Шьямлал: покупатели будто сквозь землю провалились. Неприятности начались в полдень. Прежний хозяин потребовал, чтобы он вывозил купленный товар. Под разными предлогами бабу Шьямлал тянул время, однако истинная причина заключалась в том, что на его счету в банке было гораздо меньше той суммы, на которую он заключил сделку. Прежний владелец товара стал требовать, чтобы ему платили наличными и забирали купленный товар еще до наступления темноты.
Еле выпутался тогда бабу Шьямлал. Сказав, что ему надо сходить в банк и получить деньги, бабу Шьямлал выскочил из лавки. Больше туда он уже не возвращался. После этого случая показываться в Тилак-нагаре ему было уже рискованно, точно так же как в прилегающих к нему районах — Рамеш-нагаре, Моти-нагаре и Раджори-гарденз. Теперь бабу Шьямлал заключал сделку лишь в том случае, если товар находился в старом Дели — поблизости от мечети Джама-масджид или Садар-базара, где постоянно было многолюдно. Однако, несмотря на случавшиеся изредка осложнения и неприятности, дела у него шли неплохо и в доме появились новые вещи, приобретенные им, по существу, бесплатно: утюг, туалетный столик, электроплитка, термос, изрядно потертый ковер, несколько настенных ламп и многое другое… Для себя же он приобрел подержанное демисезонное пальто — в холодный сезон это была незаменимая вещь. Он даже подумывал о том, чтобы, если подвернется случай, обзавестись швейной машинкой и феном.
С каждым днем все лучше шли его дела, все крепче и уверенней становилась его хватка, и ему стало казаться, что еще совсем немного — и жизнь вновь вернется на круги своя. Когда положение семьи упрочилось, бабу Шьямлал решился наконец поговорить со старшей дочерью.
— Так дело не пойдет… Нет никакой нужды до самого вечера болтаться невесть где. Мне казалось, что ты сама подумаешь…
— Но ведь лавка закрывается только в семь, папа, — возразила Тара. — Освободиться раньше семи я никак не могу.
— Не можешь — рассчитайся! — повысил голос отец. — Не нужна нам такая работа! Я сам еще в состоянии всех вас прокормить. Вот возьми Бирена. Сам до всего дошел, безо всяких помощников. Поняла?
— А на что жить будем? — удивилась Тара.
— Не твоего ума дело. Поступай, как тебе говорят.
— А ты думай, прежде чем говорить, — вмешалась жена. — Денежный перевод пришел — вот и расхорохорился. Ну пройдет неделя, а дальше как будем жить? За Самиру тоже надо платить, а чем?
— Я сам все устрою.
— Вот будешь иметь постоянную работу, станешь два раза в месяц приносить мне получку, тогда она и будет сидеть дома, — проговорила жена раздраженно. — А без толку нечего приказы раздавать. Тебе что — улизнул из дому, а расхлебывать-то нам приходится. Хочешь ты или не хочешь, а без ее заработка нам не обойтись…
Бабу Шьямлал удивленно уставился на жену. За годы, прожитые здесь, она очень переменилась, однако в чем заключалась происшедшая с ней перемена, это пока оставалось для него загадкой. Рамми выглядела моложе своего возраста. Она была еще стройна и привлекательна, хотя на шее уже появились предательские складки. Шьямлал с удивлением разглядывал ее. Потом сделал ей знак и прошел в соседнюю комнату. Она последовала за ним.
— Ну вот что, дорогая, — поворачиваясь к ней, проговорил бабу Шьямлал и крепко взял ее за плечи. — Потолковали, и хватит. Не нравится мне все это!
Она продолжала стоять, а бабу Шьямлал тем временем принялся открывать старенькую шкатулку.
— Что ищешь? — тихо спросила жена.
— Ничего…
— А что все-таки? Может, скажешь?
Он недовольно нахмурился и захлопнул шкатулку. Однако, когда жена вышла, он снова украдкой открыл шкатулку и стал перебирать ее содержимое.
Это была обычная, ничем не примечательная шкатулка, в которой хранят мелкие памятные вещицы. Многое можно было найти здесь, что напоминало о предках хозяев дома: искусственную челюсть, старинную цепочку для часов, шелковую тесьму, серебряную зубочистку и изрядно потертое кольцо, которое надевают на большой палец ноги, дешевые подвески и старые счета, несколько старых монет и пожелтевшие от времени письма, мелкие раковины и какие-то пурпурные зернышки, старые рецепты и сандаловые четки, томик «Рамаяны» и генеалогическое древо рода, выцветшие фотографии и три рупии, сохранившиеся еще со времен королевы Виктории. Все, что отслужило свой век, попадало в эту шкатулку. Когда открывали крышку, комната наполнялась ароматом давно минувших лет, который долго не улетучивался — даже после того, как ее закрывали. Бабу Шьямлал редко касался шкатулки, но когда, случалось, открывал ее, то перебирал содержимое с чувством величайшего благоговения. Осмотрев вещицу со всех сторон, он осторожно укладывал ее на прежнее место.
В тот вечер, захлопнув шкатулку, он углубился в воспоминания. Дочери и жена молча внимали ему, стараясь не пропустить ни слова. Это были красочные рассказы о прошлом, о котором они знали лишь со слов старших. Из его рассказов перед их мысленным взором одна за другой проплывали картины тех лет, когда люди жили неторопливо и спокойно, не обременяя себя думами и заботами. Когда же речь зашла об обычаях, которых придерживались предки, бабу Шьямлал изрек торжественным тоном:
— А бабушка моя никого из соседей даже в лицо не знала. Порог боялась переступить. Когда всей семьей отправлялись в храм, то двуколку с четырех сторон завешивали покрывалами, чтоб никто не мог видеть ее лица. А в храме мы теми же покрывалами загораживали женщин от посторонних глаз. Так они и проходили к алтарю. И упаси боже, если покрывало соскользнет с лица… Как-то, помню, у бабушки случилось такое, так дедушка с нею до конца жизни не разговаривал. Пока была жива, слова единого не проронил. Навестил ее, когда она уж при смерти была. Но и тогда молчания не нарушил… Только поднес ей лоту со священной водой из Ганга — она и отдала богу душу.
Вдруг из ванной комнаты донесся глухой звук: там кого-то рвало. Жена испуганно заглянула в соседнюю комнату: Тары не было. Самира от страха втянула голову в плечи.
— Наверно, сестрице плохо, — еле слышно произнесла она, и мать с дочерью прошли в ванную. Бабу Шьямлал удивленно замер в своем кресле.
Немного погодя из ванной появилась Тара и, пройдя в свою комнату, улеглась на кровать. На дворе было уже темно. Кругом стояла тишина. Скоро дочери сонно засопели. Матери же сегодня было не до сна.
— Спишь? — громким шепотом спросила Рамми.
— Нет! — так же шепотом отвечал бабу Шьямлал.
Переворачиваясь с боку на бок, она думала. Разные мысли приходили ей в голову, заставляя сердце тревожнее биться. Сон никак не шел к ней. Бабу Шьямлал тоже тревожно ворочался на своей кровати. Никто не решался заговорить первым. Темные стены словно надвигались на них, им казалось, будто они очутились на дне глубокого мрачного колодца.
Наконец бабу Шьямлал осторожно коснулся рукою плеча жены. Она повернулась к нему, однако не произнесла ни слова. В кромешной тьме они скорее ощущали, чем видели широко открытые глаза друг друга.
— Не спится что-то, — наконец еле слышно произнес Шьямлал.
— Может, голову смазать маслом? — спросила жена.
— Не поможет…
— Боязно что-то мне…
Они замолчали. Не произнеся больше ни слова, оба разглядывали смутно белеющие стены комнаты да край черного неба за окном.
Утром Тара от жары перебралась с кровати на пол. В комнатах было тихо. Лишь время от времени они обменивались короткими репликами. Гнетущее безмолвие раздражало Самиру, и она потихоньку отправилась в свой угол, напротив стены, где в ярко озаренном солнцем квадрате окна безмолвно двигались черные тени. Вот бреется какой-то мужчина… Бритва в его руке кажется непомерно большой, а нос напоминает клюв хищной птицы.
Бабу Шьямлал давно уже встал и, одевшись, отправился прогуляться. Никаких дел сегодня у него не было.
Потеряв терпение, мать послала наконец Самиру будить старшую дочь. Тара встала встрепанная, недовольная, с опухшим от сна лицом и, не говоря ни слова, пошла умываться.
Когда она вернулась в комнату, мать поставила перед нею чашку с чаем и блюдце с треугольным пирожком. Тара молча позавтракала, молча переоделась и направилась к выходу.
— Ну я пошла, ма, — наконец произнесла она.
— Погоди-ка, — окликнула мать. Тара резко повернулась к ней. Мать не отрывала от ее лица полного тревоги взгляда. Однако в глазах у дочери она не заметила страха, в них была только усталость.
— Ты здорова? — поколебавшись, спросила мать.
— Здорова.
— Если нездоровится, не ходи.
— Нет, я пойду.
— Вечером пойдешь с нами в храм? — еще раз окинув дочь взглядом, спросила мать. — Возвращайся поскорей. Не задерживайся.
— Хорошо, — вздохнув, проговорила Тара и шагнула за порог.
Сердце у матери тревожно заныло. Не укладывалось все это у нее в голове, и, когда младшая дочь заторопилась на занятия, мать сердито приказала:
— После уроков сразу домой… Занятия кончаются в половине второго, поэтому в половине четвертого чтоб была дома… И чтоб я больше не слышала: «Автобус задержался!»
— Чем ты недовольна? Что я такого сделала? — обиженно заныла Самира из соседней комнаты. — Кто-то виноват, а я…
— Что ты сказала? — Мать повысила голос. — Попридержи язык!.. И слушай, что тебе говорят!.. К четырем часам в колледже уже ни одного человека не остается.
Не слушая ее, Самира замурлыкала песенку.
— Ни стыда, ни совести! — не выдержав, загремела мать, входя в комнату. Стоя перед зеркалом, Самира делала прическу. Почуяв недоброе, девушка испуганно замолкла.
— Ишь взяла моду начесываться! — отчитывала ее мать. — Простого пучка, видите ли, ей мало!.. И сари она не может носить как люди — конец затыкает за пояс! Чтоб больше этого не было.
— Хорошо, мама, — с напускным смирением проговорила Самира и накинула конец сари на голову. Выйдя из дверей, девушка молча юркнула в двери дома, где жила Намта. Она появилась оттуда минут через десять. Конец сари у нее был заткнут за пояс, волосы на затылке красиво уложены.
Вечером Харбанс не зашел к ним, как обычно. Он проводил Тару до дверей и, попрощавшись, ушел. Когда появилась Тара, мать сидела в одиночестве и на досуге просматривала гороскоп. Самира отправилась навестить Намту, а сам бабу Шьямлал еще не возвращался.
— Ты не знаешь, куда он ушел? — спросила мать.
— Давно он ушел?
— С самого утра.
— Придет… Наверно, дело какое-нибудь.
— А где Харбанс?
— У него срочная работа.
— Ты хоть о чем-нибудь думаешь? — поколебавшись, спросила наконец мать, глядя ей прямо в глаза.
— О чем это ты? — удивленно вскинула брови дочь.
— Ты дурочкой не прикидывайся, — не повышая голоса, проговорила мать. От волнения руки у нее стали липкие и лицо покрылось потом. — Мне не скажешь, а посторонний слушать не станет… Что будет, ты подумала?
— Было б из-за чего беспокоиться, — глядя себе под ноги, буркнула дочь.
— Так что ж теперь будет-то? — повторила мать.
Неожиданно Тара разрыдалась. Оправдываться было не к чему. Она громко всхлипывала, плечи у нее тряслись.
— Что ж нам делать теперь? — растерянно повторяла мать. — Если б ты хоть чуточку подумала! С жизнью ведь шутки плохи. Куда теперь голову приклонишь?
— Куда-нибудь приклоню, ма, — уткнувшись головой в колени, пробубнила Тара.
— Харбансу-то сказала? — осторожно спросила мать.
Тара отрицательно покачала головой.
— Отец не переживет такого позора, — вздохнув, произнесла мать. — С этим он не смирится. Да что говорить, ты ведь его знаешь… Что ж теперь будет-то?
— Будет, чему суждено быть, ма!
— О господи! Спаси и помилуй! — тяжело вздыхая, почти простонала мать. — Так ведь и свихнуться недолго. Что ж ты натворила, доченька?.. Хоть бы родные были поблизости, а то и посоветоваться не с кем…
Тара молча слушала причитания матери. Ее тоже охватил страх, хотя и не такой панический. Гораздо больше ее напугало то, что об этом узнали домашние.
— Теперь отец никуда тебя не пустит, — продолжала мать. — Да дознайся он, что ты и сегодня ходила, несдобровать мне…
Тара поднялась.
Бабу Шьямлал вернулся поздно ночью. Не говоря ни слова, разделся и лег на кровать.
— Есть будешь? — осторожно спросила мать.
— Нет! — Голос его прозвучал грубо.
— Все-таки съел бы что-нибудь, — робко пыталась настаивать Рамми.
— Я же сказал! — еле сдерживаясь, почти выкрикнул бабу Шьямлал. В нем клокотала ярость. Ох, с каким бы наслаждением он излил ее, если б они, как прежде, жили в отдельном доме! И первым делом оторвал бы голову подлецу Харбансу! Он чувствовал полную беспомощность. За последние два-три года все в его семье как-то само собой переменилось, а он даже не заметил этого. Вот хоть бы дочери: вроде бы они и прежние, а близости между ними уже нет, и отчужденность с каждым днем растет. Прежняя близость как-то незаметно улетучилась, а он понял это только сейчас. Кровное родство — самое прочное, поэтому слова, обозначающие кровных родственников: отец, мать, дочь — были прежде, имеются теперь и сохранятся в будущем. Однако есть еще что-то связующее их, и вот это что-то навеки потеряно — неизвестно, где, когда и почему. Изменились их взаимные права и взаимные обязанности. Дочери — они так и остались его дочерьми. Однако, в то время как их ровесницы давно уже обзавелись собственными семьями, Тара и Самира все еще жили с родителями, хотя уже и вырвались из-под их опеки. И никому не ведомо, какие еще склонности появятся у них, которых не было прежде… Не мог же он накричать на дочь или обозвать шлюхой. «Лучше уж головой в петлю», — будет повторять он теперь, зная, однако, что это — заведомая ложь.
Гнев его еще не угас, однако он взял себя в руки и не стал прибегать к тем средствам, к которым прибегал неоднократно прежде. Бабу Шьямлал поморщился, как от зубной боли, и рывком сел на кровати.
— Послушай-ка, — окликнула его жена.
— Чего тебе?
— Что будем делать-то? Ума не приложу… Если б что другое…
— Это все из-за тебя!
— Как ты можешь?
— Тебе точно шоры на глаза надели!
— Что же теперь будет, а?
— Откуда я знаю? Делайте что хотите… Поступайте, как скажет госпожа-дочка!
— Она сама не своя. Насмерть перепугана.
— Что-то не вижу я! Был бы стыд — давно б нашла выход… в омут… или головой в петлю, — бросил Шьямлал и тут же почувствовал всю жестокость сказанного. На миг ему даже показалось, что это всего лишь слова, не имеющие никакого отношения к их жизни. Перед тем, что произошло, слова были бессильны. Слова были пусты и бессмысленны. В гневе всякое можно подумать и всякое можно сказать; именно этими словами на протяжении веков выражают люди свой гнев, потому и кочуют они из века в век, хотя нет уже в них прежней остроты и не всегда приводят они к желаемым результатам.
Бабу Шьямлал с неожиданной четкостью вдруг понял, что ему ничего не остается, кроме как смириться. Правда, поначалу мысль об этом показалась ему чудовищной и нелепой. Поступать так не принято. А кроме того, что может он предпринять в данном случае? Чем сумеет помочь, если сам не знает, что делать и где искать выход? Однако, не находя ответа на все эти вопросы, он твердо знал, что гнев — плохой советчик и, как бы он ни возмущался, это не поможет ему найти выхода из создавшейся ситуации. Он не сможет остаться в стороне, зная, что дочь его ожидают презрение и позор. Как и всякий человек на его месте, он сделает все, что только в его силах, чтобы облегчить ее участь. Все это придется пережить.
Жену его, Рамми, напротив, все больше охватывал страх. Даже подумать страшно, что может принести обрушившееся на них несчастье. Она мельком поглядывала на дочь и, видя ее спокойствие, пугалась еще больше. Про себя она решила, что хладнокровие дочери показное, надо последить, не сделала бы чего с собой.
Прежде она никогда не закрывала кухню на замок, а вот теперь, обуреваемая дурными предчувствиями, канистру с керосином перенесла на кухню и стала запирать дверь. И, опасаясь за жизнь дочери, всю ночь без сна ворочалась на кровати, чутко вслушиваясь, как бы дочь не попыталась наложить на себя руки. Ночь напролет она лежала с широко открытыми глазами, вся обратившись в слух. И когда Тара окончательно развеяла ее сомнения, поначалу почувствовала даже какое-то разочарование. Она была возмущена поведением дочери. Бесчувственная девчонка!.. Бесчувственная и бесстыжая!
Муж и жена были не на шутку встревожены таким поведением дочери: Рамми, как всегда, — больше, Шьямлал — меньше. Когда терпеть стало совсем невмоготу, однажды в полуденный час Рамми отправилась за советом к матери Намты. Однако разговор не получался. Она не знала, с чего начать. От волнения у нее даже в горле пересохло.
— Скажи, сестрица… А что, если несколько дней подряд живот… пучит. — Она не смогла больше произнести ни слова. Даже поднять глаза на соседку не осмелилась.
— Лечиться надо, лечиться, — запела соседка. — Обратитесь к доктору. А пучит-то давно? — поинтересовалась собеседница, и от одного ее участия на душе у Рамми сразу стало спокойнее.
— Да месяца полтора… наверно, — с трудом выдавила Рамми. Ее даже в пот бросило, когда мать Намты испытующе взглянула на нее. Заметив на лице Рамми испуг, соседка все поняла.
— У Тары… неприятности? — понизив голос, спросила она.
— Что уж тут и говорить, сестрица?
— Не беспокойтесь! У меня есть надежное место, — уверенно заговорила соседка. — У моей золовки тоже с дочкой случилось такое. Так я мигом все устроила… Есть тут одна повитуха. Золотые руки! И делает без боли. Завтра приходите в это же время. Я сведу вас…
Рамми слушала — и ушам своим не верила. В считанные минуты решить такой деликатный вопрос? Немыслимо! Случившееся вдруг утратило свою трагическую значимость и превратилось в заурядную житейскую мелочь. Рамми не сводила с соседки изумленных глаз.
— Да вы не сомневайтесь! — видя ее растерянность, улыбнулась соседка.
— Завтра, значит, зайти? — поднимаясь, переспросила Рамми и, получив в ответ утвердительное «да», вышла в переулок, несказанно удивленная. К тому, что случилось, мать Намты отнеслась как к чему-то заурядному и само собой, разумеющемуся. Даже не удивилась — хоть бы для вида ахнула, — даже не поинтересовалась, что и как.
И, возвратившись к себе, она еще долго не могла успокоиться. Ее одолевали сомнения и страхи. А вдруг мать Намты ненароком проговорится соседям?.. Рамми долго смотрела на дверь квартиры напротив, надеясь увидеть выходящую в переулок соседку. Но дверь по-прежнему оставалась закрытой.
Вечером Тара вернулась в сопровождении Харбанса. Оба, как ни в чем не бывало, прошли в комнаты. При виде Харбанса Рамми даже затрясло от возмущения, хотя она давно уже приготовилась к возможному объяснению, заранее предвидя все, что он может сказать ей. Однако, прежде чем начать разговор с Харбансом, она решила поговорить с Тарой.
— Опять явился, — зашипела она на дочь. — Зачем?
— А ты у него спроси! — резко бросила Тара.
— Что мне у него спрашивать? — И она обняла дочь за плечи. — Да ты не бойся, глупая, — уже спокойно проговорила она. — Я все устроила… Дней через пять освободишься… Не робей…
Тара смотрела на мать широко открытыми глазами.
— Чего испугалась-то? — спросила мать.
— А ты сначала спроси у него! — испуганно прошептала дочь.
Не успела Рамми ответить, как в комнату вошел Харбанс. От неожиданности она попятилась. Хмурый взгляд Харбанса был устремлен на нее. Наступила напряженная тишина.
— Ты что же натворил, Харбанс? — не сдержалась Рамми. — Что плохого мы тебе сделали? А ты такое натворил — врагу лютому не пожелаешь…
— О чем это вы? — спросил Харбанс и отвел глаза.
— Скажи, что мне теперь делать с этой несчастной? — кивнув головой на стоявшую рядом дочь, продолжала она.
— А ничего и не надо делать, — твердо сказал Харбанс и взглянул на Тару. — Пока я жив… пока я тут… ничего делать не надо.
Тара поспешно накинула на голову конец сари и тут же вышла из комнаты.
— Что ж тогда делать-то нам? — растерянно спросила мать.
— Вам ничего и не надо делать. Все сделаю я сам. — Голос Харбанса звучал уверенно. — А вы назначайте день свадьбы.
Мать ошеломленно уставилась на него.
— Вы, конечно, правы: я допустил… оплошность… если можно так сказать… Недели через две я все равно пришел бы к вам, — продолжал Харбанс. Она молча слушала его. — Вы-то не будете возражать? Тара согласна. Я люблю ее. Теперь слово за вами.
Рамми не могла произнести ни слова. Все было так неожиданно… Он хочет взять ее в жены — что ж тут плохого… А вдруг у него что-то другое на уме?.. Дочь все-таки, родная кровь.
— Мы люди бедные, сынок! — тяжело вздыхая, произнесла она наконец.
— Ну и что? Мне это известно, мать. — И по губам Харбанса скользнула улыбка.
Когда бабу Шьямлал вернулся домой, вся компания, расположившись за столом, мирно пила чай и весело шутила. Лишь Тара не участвовала в общем веселье. Она сидела молча, прикрыв голову концом сари. При виде этой картины кровь бросилась ему в лицо, однако он сдержался и, ни на кого не глядя, прошел в свою комнату. Мать скорбно покачала головой и, оглядев собравшихся, попросила шепотом:
— Сходите, позовите его… Очень уж он сердит сегодня.
Пройдя в соседнюю комнату, Харбанс плотно прикрыл за собою дверь, а женщины настороженно застыли, вслушиваясь в звуки, долетавшие из-за стены. Так продолжалось не менее получаса. И только когда из-за двери донесся смех бабу Шьямлала, все трое облегченно вздохнули.
Из окна своей квартиры Намта видела, как в полдень почтальон сунул белый конверт в дверь квартиры Шьямлала. Удивленная тем, что за письмом никто не вышел, она подождала еще немного и, не вытерпев, сама отправилась к соседям. Она вынула письмо и, постучав, шагнула через порог.
— Смотрю — торчит. Как бы, думаю, ветром не унесло, — произнесла она и протянула конверт Самире.
— Что б ни делалось в переулке, ты все замечаешь! — распечатывая конверт, весело приветствовала ее Самира и, пробежав глазами первые строки письма, крикнула матери:
— Ма! Бирен пишет: приехать не сумеет!
— А почему? — подала голос мать.
— Я только начала читать…
«Уважаемые мои родители! Разрешите почтительно коснуться ваших стоп[6]. В ближайшее время приехать домой я не смогу. У нас изменились планы. Пришел приказ, и наш корабль направился в Новую Зеландию с дружеским визитом. В прошлое воскресенье в полдень мы пришвартовались в Новой Зеландии. Первые два дня неотлучно находились на борту, принимали делегации и экскурсии. Тут я познакомился с одним ученым. Он оказался руководителем экспедиции, которая направляется к берегам ледового материка — Антарктиды. Он согласился взять и меня. Если капитан отпустит, я тоже поеду в Антарктику вместе с ними. А экспедиция эта пополняет здесь запасы воды и продовольствия, закупает приборы и инструменты, комплектует команду. Как только все приготовления будут закончены, они сразу же двинутся в путь. Они рассказывали, что самую большую опасность для судна представляют плавающие ледяные горы — айсберги. Они надеются зафрахтовать здесь ледокол.
За меня не беспокойтесь. Хочется посмотреть страну, где, по поверью, живет Кумбхакарна[7]. Вернусь — будет что рассказать. Конечно, мне хочется поехать с ними, но я нахожусь на службе, а служба — прежде всего. Теперь все будет зависеть от капитана — отпустит или нет. Я не смогу поехать с ними, если придется запрашивать Главное управление ВМС. Пока придет ответ, они, наверно, уже уедут…
За меня не беспокойтесь. Экспедиция рассчитана всего лишь на три месяца. Время в пути сюда не входит. Если получится, как я задумал, то сразу же по возвращении беру отпуск и еду домой. Ну а если сорвется, то все будет так, как я писал раньше. Привет сестрам. Ваш сын Бирен».
Из письма сына мать поняла только, что он отправляется в страну Кумбхакарны, а как только вернется оттуда, сразу же возьмет отпуск и приедет домой. Самира еще читала письмо, а Намта уже поднялась и тихонько прикрыла за собой дверь. Самира принялась читать письмо во второй раз.
Прошло четыре долгих месяца, пока они получили от Бирена следующее письмо. Бирен писал, что за время экспедиции очень устал и сейчас отсыпается в одном из приморских отелей, усиленно лечит глаза и много времени проводит на море. За те две недели, что остались до прихода судна, он надеется отдохнуть и привести себя в порядок. В конце была сделана приписка: как только они пришвартуются в Бомбее, он тотчас же берет краткосрочный отпуск и выезжает в Дели, чтобы повидаться с ними и провести вместе несколько дней.
Правда, хотелось бы побыть дома подольше, но на длительный отпуск теперь рассчитывать не приходится.
С того самого дня, как пришло письмо, вся семья жила ожиданием Бирена. Предстоящее событие отодвинуло на задний план все остальное, даже то, что случилось с Тарой, а уж в те дни это воспринималось никак не меньше, чем землетрясение. Бабу Шьямлал справил дочери скромную свадьбу, и Тара переехала в дом мужа. Единственным ее приданым был сундучок с пожитками.
После переезда сестры Самире стало совсем одиноко. Доходы семьи заметно сократились. Подарков матери Харбанс уже не преподносил. Рамми говорила, что ей не нравится получать подарки от зятя. Тара больше не помогала им. Жалованье она перестала отдавать еще раньше.
С переездом Тары дом совсем опустел. Переводы от Бирена за последние пять месяцев тоже не поступали. Плату за обучение сестры еще вносила Тара, но сейчас она ждала ребенка и, готовясь к этому, старалась экономить.
Дела у Шьямлала шли из рук вон плохо. С тех пор как ни для кого не стало секретом, чем он занимается, покупатели старались брать товар непосредственно у владельца. А любителей приобрести подержанные вещи было не так уж много, да и переплачивать им не хотелось.
Бабу Шьямлал был очень встревожен положением дел. Переводы от сына не приходили, в доме не осталось ломаной пайсы, а Самире нужно было вносить деньги за учебу. В долг им уже не давали. Каждый день Шьямлал лихорадочно просматривал утренние газеты, надеясь в колонке «Купля-продажа» отыскать что-нибудь подходящее. Наконец он прочел объявление, что в Патель-нагаре будет производиться продажа мебели. Он решил попытать счастья еще раз. Приехав на место, он тотчас же заключил сделку и стал поджидать покупателя.
Наконец явился один старьевщик с Садар-базара. Однако, едва заметив бабу Шьямлала, он сделал вид, что зашел сюда просто из любопытства.
— Дай, думаю, зайду посмотрю, — начал вздыхать он, пряча глаза. — Да и денег таких нет. Где уж тут покупать!
Поведение старьевщика насторожило Шьямлала: неспроста это, видно, не хотят иметь с ним дело.
— Да не раздумывай ты! Нравится — бери! — горячо заговорил бабу Шьямлал. — А деньги… Я и подождать могу.
— Нету денег, нету, — повторил старьевщик, не входя в помещение. Он долго топтался у дверей и нещадно дымил бири[8]. Подходили другие старьевщики и, обменявшись с первым короткими репликами, тоже доставали бири и принимались курить. У дверей собралось уже человек пять. И только тогда бабу Шьямлал вдруг понял, что старьевщики сговорились: его посредничество больше не потребуется. Все, чего он с таким трудом добился, разлетелось в один миг, точно стая встревоженных охотником попугаев. Теперь в ловушку попался он сам. Чек прежнему хозяину мебели он уже вручил, и все пути к отступлению были отрезаны. Поняв, что выхода нет, он направился к беззаботно покуривавшим старьевщикам.
— Братцы, — обращаясь к ним, заговорил он, — берите мебель… Отдам за ту же цену!
Это была капитуляция.
Первый злорадно осклабился.
— Богом заклинаю вас! Спросите у хозяина, сколько я заплатил… Сверх этого не надо ни пайсы!.. Вы только взгляните, какая мебель! — И он сделал рукою широкий жест, приглашая их войти. Старьевщики молча осмотрели товар и кисло поморщились:
— Не про нас это, не про нас… Для богатых людей это, для богатых…
— О чем вы говорите? — Шьямлал показал им корешок чековой книжки. — Не верите моим словам — поверьте своим глазам… Заплатил ровно четыреста тридцать… Неужели у вас не найдется столько?.. Навар? К черту навар! Пусть хоть один день будет без навара!
— Дорого заплатил! — наконец подал голос один. — Больше трех сотен это не стоит! Видишь — и полировка не та… Да и материал слабоват! Словом, не тот товар, не тот…
Видя, что дело безнадежно, бабу Шьямлал, чуть не плача, согласился на то, что давали, и, получив деньги, поспешил поскорее убраться восвояси.
Старьевщики сговорились — в этом не было никакого сомнения. В тот день он убедился еще раз. Им надоело, что он то и дело становился им поперек дороги. Событие это, конечно, было мизерным, однако для него лично оно означало полный крах, напрочь выбивало почву из-под ног. Все его планы рушились. Для него это был единственный источник существования, которым прежде он мог воспользоваться в любое время. Конечно, и раньше, вручая чек, он ощущал легкое замирание сердца, точно игрок, сделавший ставку, однако чувство человека, проигравшегося в пух и прах, он испытал впервые.
Бабу Шьямлал рассчитывал, что, выдав старшую дочь замуж, он вздохнет наконец свободно, однако этого не случилось. Ежедневно ему приходилось терпеливо выслушивать бесконечные жалобы жены. Понизив голос почти до шепота, жена жаловалась на то, что цены на продукты растут и сводить концы с концами становится все труднее. За квартиру надо платить, а откуда взять деньги — неизвестно.
В таком городе, как Дели, для человека найдется тысяча всяких дел, однако Шьямлалу нужно было только одно, но такое, чтобы приносило доход. Он хватался то за одно, то за другое, проходил совсем короткий срок, и дело, казавшееся надежным, незаметно хирело, приходило в упадок, и все потому, что везде нужны деньги, которых у него не было: все, что он накопил или взял в долг, стремительно таяло прямо на глазах.
В тот день, получив от старьевщиков урок, бабу Шьямлал возвратился домой хмурый и, не сказав никому ни слова, сразу же улегся на кровать. Видя его подавленное настроение, жена ходила по дому на цыпочках. Наконец, набравшись смелости, она пошла к старшей дочери, однако Тара не дала ей даже рта открыть.
— Трудно, ох как трудно сейчас, — заговорила Тара, едва завидев мать. — Ты только представь себе: за аренду лавки мужу сразу надо заплатить две тысячи… И как только выкрутимся?
Расспросив ее о здоровье, о делах, мать вернулась домой. Там уже с новым известием поджидал ее бабу Шьямлал.
— Чем платить за Самиру, ума не приложу, — поднимаясь ей навстречу, торопливо заговорил он. — Вот беда! И дома ни пайсы, и занять не у кого!
Самире пришлось оставить колледж. Теперь, чтобы не болтаться по дому без дела, она большую часть дня снова проводила в заветном углу, наблюдая прихотливую игру теней на противоположной стене.
Однажды поздно вечером раздался осторожный стук в дверь. Бабу Шьямлал не пошевелился: как обычно, он лежал на кровати. Рамми, сидевшая на кухне, стука, видимо, не слышала. Самира слышала, что стучат, но не придала этому значения.
В дверь постучали сильнее…
— Взгляни-ка, кто там! — крикнул Шьямлал жене, не поднимаясь.
Рамми молча открыла дверь. В переулке стояла кромешная темень. У двери никого не было. Она выглянула на улицу, осмотрелась по сторонам — никого. Немного удивленная этим, она закрыла дверь, прошла в комнату и легла на кровать.
— Кто это там? — сонным голосом спросил Шьямлал.
— Никого!
— Но ведь стучали же!
— Мне тоже показалось. Ветер, наверно.
— В переулок-то заглянула?
— Заглянула, — устало отвечала она, переворачиваясь на бок. В комнате снова воцарилась тишина.
— Взгляни-ка: кажется, кто-то опять стучит! — вздрогнув, проговорил вдруг Шьямлал, поднимая голову.
— Ветер, наверно!
— А ты взгляни все-таки…
— Еще постучат…
Снова наступила тишина, спустя несколько минут оба они крепко спали.
Перед рассветом Рамми вдруг дернулась и, рывком вскочив, села на кровати, разбудила мужа.
— Ох, душа у меня что-то не на месте…
— Может, воды дать?
— Давай, пожалуй… Сама не знаю, что такое.
— Сон, наверно, страшный видела, — подавая ей стакан воды, проговорил бабу Шьямлал. — Бывает иногда такое…
— Да нет, не сон. Сердце вдруг как забьется… Когда сон, я помню.
— Сны тоже забываются. Ну как, теперь полегче?
— Сердце-то перестало колотиться, а на душе все равно тревожно!
Шьямлал ласково погладил жену по спине. Вскоре она уснула. Шьямлал на цыпочках прошел к своей кровати. В окно тянул прохладный ветер. На востоке начинало светлеть.
Утро выдалось хмурое. Небо было сплошь затянуто черными тучами. С тех пор как пришлось оставить колледж, Самира безмолвной тенью бродила по комнатам. Родители особенно не донимали ее разговорами. Шьямлал попросту не знал, о чем говорить с дочерью, а мать была занята своими заботами. Проснувшись утром, каждый принимался за свои дела. На душе у Рамми по-прежнему было тревожно, все валилось у нее из рук. В последние несколько месяцев она каждый день должна была решать для себя задачу — чем накормить домашних. Всегда чего-то недоставало. Она пекла лепешки — не хватало приправ; находились приправы — кончалась мука. Она жила в постоянном страхе, что кончится и то немногое, чем они располагают сейчас. Единственным утешением для нее служила надежда, что когда-нибудь она сможет наконец приготовить настоящий обед. Однако надежда эта с каждым днем становилась все призрачней.
Стук в дверь, раздавшийся ночью, не на шутку перепугал их: конечно, украсть у них в доме нечего, но дурное дело — нехитрое! Воров-то нынче развелось видимо-невидимо. А тут девушка в доме. Вдруг она понравилась кому-нибудь из этой братии — как знать. На досуге всякие мысли лезут в голову.
— А вчера в дверь все-таки стучали, — не выдержал наконец Шьямлал.
— Мне тоже так показалось, — испуганно вскинув на него глаза, подхватила жена. — Странно это.
— А перевода от Бирена все нет, — вздохнул бабу Шьямлал.
— Думает, наверно: сам скоро приеду, зачем же перевод посылать? — осторожно заметила жена.
— А того не понимает: четыре дня — их тоже прожить надо, — раздраженно заговорил бабу Шьямлал. — В городе-то как? Нет у тебя денег — с тобой и знаться никто не желает. Есть деньги — ты лучший друг, нет денег — хуже проходимца…
— Ты бы о Самире подумал, — тихо заметила жена.
— Вот приедет Бирен — потолкуем, — отвечал Шьямлал. — Слыхал я, в Бомбее Харишчандра типографию открыл… Какой Харишчандра? Да тот самый, что жил в каменном доме у нас на задворках. У него еще братья были — трое или четверо, не помню уж точно. Два сына у него, оба — там же, в типографии, работают. Хорошо, говорят, зарабатывают. Приедет Бирен — потолкую с ним… Там, в Бомбее, обо всем и договорятся… И по службе больше уважения будет…
— А у этого Харишчандры сынок-то, помнится, прихрамывал…
— Точно, прихрамывал. Тот, что помоложе. Он тогда холостой еще был. За это время, может, и жениться успел, а если и не женился, тоже не страшно. У кого деньги, с того не взыщется. А у них и раньше всего было хоть отбавляй!
— О чем бы ни заговорил, все только деньги да деньги!
— А что тут плохого?
— Хорош отец, нечего сказать! — фыркнула жена. — Дочь на выданье, а он хоть бы палец о палец ударил! Так вот запомни: пока не найдешь жениха, я от тебя не отстану. Под лежачий камень, говорят…
— Ты все про свое! — вскипел бабу Шьямлал. — Вот приедет Бирен, обо всем с ним и потолкуем. Как же можно без него?
— Теперь есть на кого свалить! Только не забудь у него спросить, что он о своих делах думает! Может, уже присмотрел себе невесту?
— А ты у дочерей своих спроси — у Тары да у Самиры! — парировал бабу Шьямлал. — Сестрам-то уж он непременно сказал! — И бабу Шьямлал расплылся в довольной улыбке.
— Мне он такой же сын, как и тебе, — горячась, заговорила Рамми. — Но сын есть сын, а дочки — это дочки. Он выучился, поступил на службу… Жалованье, все до последней пайсы, высылает нам. И за то ему спасибо. Все-таки девочка целый год ходила в колледж. А там ведь кругом расходы. Нынче — на книги, завтра — на тетради, послезавтра — на взносы. Как нам достался этот год, только материнскому сердцу известно! Никаких нарядов, никаких деликатесов. Надевала, что купят, ела, что дадут, — и потеплевшим голосом добавила: — А к его приезду я хотела кое-что заказать. Да и его любимые блюда приготовить надо бы…
— Теперь-то, надо полагать, повышение получит! — проговорил бабу Шьямлал с гордостью. — На снимке, правда, знаков различия не видно. А форма очень ему к лицу. Вот видишь — в люди вышел! — И он протянул ей глянцевато поблескивающую групповую фотографию: среди команды стоял сын — самый дорогой для них человек. Рамми помнила его руки, форму ногтей, легкий пушок на мочках ушей, непокорно спадающую на лоб прядь волос. Чуть ниже коленки у него рубец остался — упал в детстве, а на переднем зубе еле приметная щербинка. И запах его тела помнит она, легкий запах парного молока.
За разговорами и воспоминаниями о сыне время проходило незаметно. Был уже почти полдень. Солнце припекало. Быстро одевшись, бабу Шьямлал вышел в переулок. Через несколько дней приедет сын, надо раздобыть хоть немного денег. А то разве дело это: только переступил порог — и сразу же плати из собственного кармана. Еще подумает, что отец даже для такого случая не постарался.
Дни проходили за днями в ожидании приезда Бирена. В доме все было прибрано и начищено до блеска. Бабу Шьямлал тоже не остался в стороне от этих хлопот: под вешалкой у входной двери прикрепил кнопками свежую газету; освободил под обувь нижнюю полку платяного шкафа; в углу комнаты поставил журнальный столик и два стареньких кресла; смахнул пыль и паутину с абажура, заставил Самиру вымыть пол и стены в ванной комнате; со дна семейного сундука достал деревянные плечики и торжественно водрузил их на вешалку.
Наконец наступил долгожданный день, но Бирена не было. Лица у всех сделались грустные.
— Совсем не думает о нас сын, — с легкой досадой произнесла наконец мать. — Пишет одно — делает другое…
— На службе все-таки, — робко пытался защитить сына бабу Шьямлал. — Задержался, наверно…
— А завтра, смотри, письмо придет: «Извините, дескать, я опять ухожу в зарубежное плавание! — не унималась мать. — Приеду, как только вернемся». По вкусу, видать, пришлись ему эти плавания!
— Да уж и не говори, — с досадой махнул рукой бабу Шьямлал и умолк.
Они пошли спать — в надежде, что уж к завтраку-то Бирен непременно будет дома.
Наступило утро, потом полдень, а Бирена все не было. Самира, высунувшись в окно, смотрела в переулок. На противоположной стороне Намта тоже не отходила от окна. Не отрывая глаз от переулка, они обсудили все, что только можно было обсудить. Устав, Самира ушла к себе в комнату.
Сам бабу Шьямлал с самого раннего утра занял позицию под развесистым деревом на перекрестке, провожая взглядом каждый проносившийся мимо скутер. Рамми тоже не раз порывалась выйти, но, завидев в окне Намту, которая, сидя на подоконнике, спокойно читала газету, растерянно возвращалась.
Усталый, с воспаленными глазами, бабу Шьямлал вернулся наконец домой. К пище никто не притронулся. Под вечер к ним заглянул Харбанс — узнать, не приехал ли дорогой гость. Тара осталась дома: она ходила последние недели, и двигаться ей было уже трудно.
Вечером, усевшись в своем уголке, Самира, как обычно, наблюдала за игрой теней на противоположной стене. Минул второй день, и они уже больше не ждали. Все в доме занялись своими повседневными делами.
На пятый день в переулке появился незнакомый молодой человек. Поравнявшись с их дверью, остановился и осторожно постучал. Дверь открыл сам хозяин. Вид у него был измученный.
— Квартира Бирендранатха? — вежливо спросил молодой человек.
— Да-да. Входите, пожалуйста. Окажите нам честь. — Шьямлал жестом пригласил гостя войти.
— Меня зовут Чаранджит Сингх, — представился юноша. — С Бирендранатхом я служу. На том же самом корабле… Вот еду домой.
— Он тоже собирался, — сообщил Шьямлал, — да вот что-то задержка вышла. До сих пор никаких вестей!.. А вы в отпуск?
Мать жадно вслушивалась, сидя у входа на кухню. Самира стояла рядом, опершись спиной о косяк.
— Да, в отпуск… Домой еду, в Джаландхар. Дай, думаю, заеду навещу. — Гость явно чего-то недоговаривал.
— Принеси-ка нам чаю, дочка! — повернулся к Самире отец. — Да поживей!
— Не беспокойтесь, пожалуйста! Спасибо, — торопливо заговорил гость. — Мне уже идти пора. Скоро мой поезд. А багаж еще на вокзале, в камере хранения. Дело в том, что…
— Поторопись, дочка! — не унимался Шьямлал. — Извините… Так когда, говорите, ждать его теперь?
— Да тут видите, какое дело, — осторожно начал гость, — Бирендранатх пропал…
— Как, то есть, пропал? — переспросил Шьямлал, ошеломленный.
— Да, пропал, — вздохнул гость. — Перед тем как отчалить из Сингапура, мы еще поужинали вместе… А на завтраке его уже не было. — Чаранджит сделал паузу. — На заре вахтенный обнаружил у поручней на палубе его сандалии. После завтрака объявили тревогу. Начались поиски… На судне его не обнаружили… Без вести пропал.
— Как, то есть, пропал? — У Шьямлала перехватило дыхание, голос задрожал: — Как это… пропал?
Жена с трудом встала, колени у нее подкашивались. Подскочив к ней, Самира крепко схватила мать за локоть.
— Полагают, что произошел несчастный случай, — продолжал гость. — На судне его не нашли, начались поиски в открытом море. Легли на обратный курс… Обшарили море миль на восемь… По рации сообщили в Сингапур… Никаких сведений пока не поступало. — Чаранджит умолк и тяжело вздохнул.
— Может… в Сингапуре… отстал? — прерывающимся голосом произнес Шьямлал.
— Если б отстал, нам бы давно сообщили, — Чаранджит поднял на них печальные глаза. — За это время из Сингапура еще один корабль пришел, на нем бы он и вернулся… Мне поручили сообщить вам… Вот я и зашел. Да вы не расстраивайтесь… Если что-нибудь станет известно, вам немедленно сообщат — или капитан, или из управления…
Едва Чаранджит скрылся за дверью, дом огласился стоном и воплями. Шьямлал переносил горе молча. По морщинистым щекам его катились слезы.
— Крепись, мать Бирена, — прерывающимся голосом пытался он утешить жену. — Подай ей воды, Самира… Не плачь, дочка, не надо… Зачем горе накликаете? — И, не выдержав, разрыдался сам. — О господи-и-и! Что же теперь будет-то? За что так караешь, всевышний?!
Обезумев от горя, жена билась головой о стену.
— Пропал мой сынок, пропал, — причитала она. — Пропал мой сынок… Не отыщется ведь теперь, не отыщется… Ты слышишь, отец Бирена?!. Не вернется он больше домой!..
Вокруг в скорбном молчании застыли соседки. Заслышав плач, подходили другие женщины. Грузно привалившись к стене, с опухшим от слез лицом сидела Тара. Харбанс и еще несколько мужчин суетились вокруг Шьямлала.
Убитый горем, бабу Шьямлал не слышал, что ему говорили окружающие.
— Зачем так убиваться? Ведь никакого официального извещения пока не получали, — пытался утешить его адвокат, живший в доме напротив.
— На что мне оно, это извещение, господин адвокат?.. Ох, сынок мой!
— Наберитесь терпения, бабу Шьямлал! Если человек пропал, это совсем не значит, что его нет в живых… Крепиться надо и ждать. Может, отстал, не явился к отходу. Да мало ли еще какие причины могут быть!
— Причин-то может быть много, да мне от того разве легче? — лепетал Шьямлал сквозь слезы. — Погиб я теперь, погиб… Ох, сыночек мой… Как жить-то будем?
Из всех соседних домов к ним потянулись люди. Расспросив Харбанса, они горестно качали головами и, потоптавшись у порога, возвращались к прерванным делам. Прохожие с любопытством заглядывали в раскрытые окна и двери. Узнав о случившемся, равнодушно спешили дальше. Потом плач и стенания внезапно будто оборвались, наступила гнетущая тишина. В соседних квартирах жизнь шла своим чередом. Оттуда доносились запахи масла и специй — хозяйки уже готовили обед, а в комнате, что была прямо над ними, кто-то вполголоса напевал веселую песню, за стеной приглушенно звучал радиоприемник. Улучив свободную минутку, люди заходили к ним и, расспросив о случившемся, спешили к своим очагам.
По лестнице, что вела со второго этажа, на улицу с хохотом вывалилась веселая компания. Проводив гостей, хозяин тоже заглянул к ним. Выразил сочувствие и тут же удалился.
В комнатах незримо поселился образ смерти. Казалось, мрачные тени сбежались сюда со всего переулка. Харбанс на цыпочках приблизился к Таре.
— Ты бы пошла домой, отдохнула, — сказал он, наклоняясь к ней.
— Нет-нет! Я побуду здесь, — тихо проговорила Тара. — Обо мне не беспокойся. Лучше о папе позаботься.
— Ты о себе подумай, — пытался настаивать Харбанс.
— У меня все хорошо, а вот у них… — Голос Тары дрогнул, на глаза навернулись слезы. — Пока брат не вернется, мне надо находиться здесь… Увижусь с ним — и сразу же вернусь домой. — Она устало взглянула на мужа. — Голова как в тумане, — и, громко разрыдавшись, ухватилась за его плечо. В глазах у Харбанса тоже стояли слезы.
Намта молча сидела рядом с Самирой. Постепенно посторонние разошлись. Последней от них ушла Намта. С наступлением темноты за ней пришел слуга:
— Тебя домой зовут.
Намта молча поднялась с пола и тихо притворила за собой дверь.
После ее ухода они остались одни — родители, сестры и зять пропавшего. Свет лампочки вырывал из темноты косые треугольники пола. Они сидели по углам, еле различимые в полумраке.
Темный силуэт матери беззвучно скользнул на пол. Самира стала поднимать ее, но не смогла: мать потеряла сознание. Зубы у нее были стиснуты, руки холодные. Схватив стакан с водой, Самира побрызгала ей в лицо. Мать очнулась и снова запричитала:
— Ох, пропал мой сыночек!.. Ох, и где ж теперь отыскать тебя? Ох, Бирен, сын мой!..
Наконец в комнатах наступила тревожная тишина, прерываемая лишь вздохами, всхлипываниями, приглушенными стонами. Ночь прошла без сна. Утром они еле поднялись с постелей — бледные, с воспаленными от бессонницы глазами. Совершив омовение, они снова сошлись в одной комнате и молча расселись по углам, точно чужие. Харбанс в ближайшей харчевне заказал чай, но стаканы с чаем так и остались нетронутыми. Рамми молча сидела на циновке, расстеленной прямо на полу. Самира, забившись в угол, равнодушно смотрела в окно. Шьямлал, откинув крышку шкатулки, рылся в старых бумагах. Тара лежала, отвернувшись к стене. Говорил один Харбанс, изо всех сил старавшийся утешить и ободрить убитых горем родственников. Однако слова его проходили мимо их сознания.
Подойдя к тестю, Харбанс взял его за руку и захлопнул шкатулку.
— Чем ты занимаешься, отец? — укоризненно проговорил он.
— А что еще остается мне, Харбанс? Кому оставлять? — Шьямлал разрыдался. — Бирен… в море погиб… и мой корабль идет ко дну… Все пошло прахом…
— Крепись, отец, прошу тебя, — утешал его Харбанс.
— Нету теперь нашего кормильца, — стонал Шьямлал. — О господи! И на это была воля твоя! — Он бессильно опустился на пол.
Жаровня на кухне стояла холодная: второй день ничего не готовили. На обед Харбанс принес лепешек и немного приправы, однако к съестному никто не притронулся. Когда же он почти насильно заставил тещу съесть кусок лепешки, ее вырвало.
Вечером, выйдя на улицу, Харбанс обнаружил в двери конверт. В другое время письмо давно бы уж принесла Намта, но ставни на ее окне были плотно прикрыты. В конверте было извещение, которым родители Бирендранатха официально уведомлялись об исчезновении их сына. В письме сообщалось далее, что поиски продолжаются и что Главное управление ВМС не может что-либо предпринять, пока не будут окончательно выяснены все обстоятельства дела. В письме содержалась также просьба к родителям немедленно сообщить в Главное управление все, что им станет известно о пропавшем.
Вот наконец оно, официальное извещение. Надо действовать. Правда, Харбанс еще не знал, что должен предпринять, но был твердо убежден, что надо что-то делать. При мысли о бедственном положении семьи и свалившемся на них горе у Харбанса начинало тоскливо сосать под ложечкой.
Прочитав извещение, Харбанс бросился в дом.
— Зря вы так убиваетесь! — возбужденно закричал он. — Вот видите, это письмо из Главного управления. — И он принялся читать извещение вслух, а закончив, стал объяснять содержание своими словами: — Начальство надеется, что Бирен всего лишь пропал. Корабль заходил во многие порты. Может, где-нибудь отстал и ждет, когда его отправят на родину… Расстояния-то ведь немалые — тысячи миль. Это ведь не Карол-багх[9], час езды — и дома!
Пока он говорил, Рамми внимательно слушала, не сводя с его лица испуганных глаз.
— Разве может быть такое, сынок, чтобы отстал он? — уже спокойно проговорила она, дослушав его до конца. — Не сумел вовремя вернуться, значит, что-то с ним случилось.
— Всякое, конечно, может случиться, — согласился Харбанс.
Мать концом сари вытерла слезы и откинула назад спадавшие на лицо волосы. Дочери торопливо пододвинулись к ней, Шьямлал слушал Харбанса, стараясь не пропустить ни слова.
— Ну а если он все-таки пропал? Ну, скажем, смыло его в море, тогда что?.. Как ты думаешь, Харбанс? — наконец высказал он то, о чем думал все это время.
— Те, кто пропал в море, бывает, объявляются многие годы спустя, — заговорил Харбанс уверенно. — В море ведь как? Налетел ураган — судно в щепки. Вот и исчезают люди. День-другой пройдет, а там, смотришь, и прибьет человека к берегу. А что за берег — неизвестно. Может, материк, а может, и остров… В такие минуты человеку большая смелость нужна. Бывает, что, прежде чем добраться до суши, человеку многие мили надо проплыть. Доплыть-то он доплыл, а как выбраться оттуда — неизвестно. Читал я как-то: потерпел крушение корабль во время шторма. Осталось в живых двое. Ну, вот плывут они. Кругом одна вода. Ни единой живой души!.. Плывут они день, плывут ночь. А куда плывут — не знают. Наконец через пару суток добрались до какого-то острова. А на острове джунгли да дикие звери. Даже следов человека нет… Вот так и жили они в джунглях несколько лет подряд. Питались дикими плодами, охотились. Из листьев да лиан мастерили одежду. И все эти годы мечтали вернуться на родину… Выйдут, бывало, на берег и стоят часами: не покажется ли на горизонте какое судно. И вот наконец дождались — показался корабль. Они скачут от радости, визжат, машут руками, а их и не заметили. Потом несколько лет подряд — ни одного корабля. Иногда у них начинались галлюцинации — мерещилось, будто и впрямь они видят корабль, и тогда они снова кричали, прыгали и махали руками. Так продолжалось до тех пор, пока однажды их случайно не заметил капитан с проходившего мимо судна. Смотрит капитан в подзорную трубу, а на острове какие-то фигурки прыгают, машут руками. Приказал тогда капитан послать к острову шлюпку… Вот так и спасли их. Только через семь лет они снова увидели людей и вернулись на родину. Ну а теперь сами посудите, оставалась ли хоть какая-то надежда у их семей?.. А это было еще в те времена, когда выходить в море считалось делом очень опасным. Теперь-то моря бороздят корабли — каждый что твой город. И если бы у властей было хоть малейшее подозрение, что тут не все чисто, такого письма они б ни за что не прислали. — И Харбанс оглядел слушателей. Пробудив в их сердцах надежду, он снова возвращал их к жизни.
— Может, съездить в Бомбей, навести справки? — неуверенно произнес бабу Шьямлал.
— Обязательно! — горячо подхватил Харбанс. — Дело серьезное… Государственное, можно сказать, дело. Пусть власти проведут полное расследование. А всем судам, что проходят через Бенгальский залив, пусть отдадут приказ вести поиск. Это в их же интересах.
— Может, Бирен испугался службы на корабле и, чтобы не рисковать больше жизнью, сошел на берег? — высказала свои опасения мать.
— Да как у тебя и язык-то повернулся сказать такое? — возмутился бабу Шьямлал.
— А может, он отправился за покупками, пока стояли в порту… — заговорила Самира. — По дороге попал в аварию — случается ведь такое? — и возвратиться на корабль не смог…
— Что с ним произошло, выяснится потом, — снова взял слово Харбанс. — Как бы мы тут ни ломали головы, никакого проку от этого не будет. Всякое дело терпения требует! — назидательно добавил он. — А теперь приведите себя в порядок, умойтесь, и будем обедать. Стонами делу не поможешь… Ты, Самира, ступай приготовь чай.
Постепенно все занялись своими делами. Прочитав молитву о благополучном возвращении Бирена, домашние дали себе зарок не касаться его любимых блюд до тех пор, пока он не вернется под родительский кров.
— Очень он сладости любил, — со слезами на глазах проговорила мать. — Бывало, только отвернешься, а у него уже кусок сахара во рту… К тебе обращаю мольбу свою, вседержитель! С нынешнего дня все сладкое мы отдаем тебе. Я коснусь его любимого лакомства лишь после благодарственной молитвы, которая состоится в доме моем по случаю благополучного возвращения сына Бирена. Услышь мольбу мою, о всемогущий!
А Самира дала себе зарок не грызть миндальные орехи, до которых брат ее был большой охотник. Сам же бабу Шьямлал отказался от чая: очень любил чай Бирен. В день раз десять заваривал, то и дело ссорились с сестрой из-за этого. Вскипятит, бывало, Самира воду, чтобы варить рис, а ему вынь да положь чаю.
— Вот вернется Бирен, тогда и напьюсь! — провозгласил бабу Шьямлал и отодвинул в сторону поставленную перед ним чашку.
Каждое утро вся семья усердно молилась о возвращении Бирена, и в течение дня каждый не раз выглядывал в окно, надеясь первым увидеть его. Если бы знать, когда он вернется и с какой стороны его ждать!
Теперь бабу Шьямлал целые дни проводил около Главного управления военно-морского флота. Обычно появляясь здесь ранним утром, он усаживался в тени развесистого дерева у невысокого забора, которым было обнесено здание. Однажды ему удалось попасть внутрь. Оказавшись в коридорах управления, он расспрашивал о своем сыне всех, кто попадался ему на пути.
— Дело вашего сына находится в ведении Бомбейского управления, — объяснил ему какой-то офицер, — и все сведения вы можете получить только в Бомбее. Когда дело поступит к нам, мы вас тотчас же известим.
От этого визита Шьямлал ждал большего. Он продолжал свои ежедневные бдения у входа в управление и вздрагивал всякий раз, когда у проходной появлялся курсант в морской форме: ну точь-в-точь Бирен — такая же фигура и походка… Сюда же, наверно, когда-то приходил и Бирен. Теперь почти каждый проходивший мимо курсант напоминал ему сына.
Все они с нетерпением ждали вестей из Бомбея. Однажды к ним наведался полицейский инспектор. Дело об исчезновении курсанта Бирендры Главное управление военно-морского флота, оказывается, передало в министерство внутренних дел, и полицейское управление Бомбея обратилось к делийской полиции с официальным письмом о проведении расследования.
Пройдя в комнату, инспектор приступил к допросу.
— Откуда прибыли в Дели? — начал он.
— Из-под Аллахабада, штат Уттар-Прадеш.
— Чем занимаетесь здесь?
— Ничем!
— На что же вы живете?
— Да так, на случайные заработки.
— А что это за случайные заработки?
Шьямлал замялся. Появление полиции в его доме ничего доброго не предвещало: по опыту он знал, что полиция существует не затем, чтобы помочь человеку в беде. Вот и этот: не иначе как запутать хочет. Молчание затягивалось. Наконец бабу Шьямлал не выдержал.
— Скажите, зачем этот допрос?
— В управлении подозревают, что ваш сын просто сбежал и сейчас скрывается где-то тут…
— Как вы можете, господин инспектор? — возмущенно заговорил Шьямлал. — Мы убиваемся по нем, а вы такое… А потом… за побег ведь можно и на каторгу попасть!
— Где живут ваши ближайшие родственники? — прервал его инспектор. Ответы Шьямлала он записывал в протокол. Шьямлал, не скрывая раздражения, отвечал. В душе у него, однако, брезжила надежда, что в конце концов сын все-таки отыщется.
— Адреса его друзей? — продолжал допрашивать инспектор. — Чем они занимаются?.. Может, у него была любовница?
От возмущения и обиды бабу Шьямлал даже привстал.
— Не забывайте, что у других тоже есть сердце и чувство собственного достоинства, — сухо заметил бабу Шьямлал.
— Зря вы обижаетесь на меня, — уже мягче сказал инспектор. — По службе всякие вопросы приходится задавать. Вы уж извините… Мать у Бирендранатха — родная или мачеха?
— Родная…
— Та-а-а-к… Значит, вы говорите, он ни с кем не водился? Я имею в виду — с девушкой или женщиной? — тщательно подбирая слова, продолжал инспектор. — Может, водился, да вы запретили?
— Нет, ничего подобного не было.
Задав еще несколько вопросов, инспектор сказал, что на расследование дела уйдет месяца три или четыре и, пока оно не закончится, он будет навещать их каждую неделю, чтобы лично удостовериться, что сын у них не скрывается.
Инспектор взял у бабу Шьямлала подписку о невыезде, чем лишил его возможности съездить в Бомбей. Наведываясь в их переулок, переодетые полицейские либо среди ночи поднимали с постели всю их семью, либо днем расспрашивали соседей, не появлялся ли в переулке незнакомый молодой человек.
Однажды бабу Шьямлала окликнул знакомый торговец бетелем. Его лавчонка находилась на углу переулка.
— Говорят, ваш сын во флоте служил? — поинтересовался лавочник.
— Служил. А что?
— Да так, ничего, — протянул лавочник. — Всякое болтают… будто сбежал он.
— Неправда! — воскликнул бабу Шьямлал. — Кто тебе сказал?
— Да из полиции тут… почти каждый день в лавку ко мне заглядывает. Вот он и сказал. «Ты, — говорит, — глаз с него не спускай. А чуть что — сразу ко мне…» Дело-то тюрьмой пахнет…
— Мой сын не сбежал! — с болью в голосе заговорил бабу Шьямлал. — Он без вести пропал… Если бы ты только знал, брат, как мы все хотим, чтобы он вернулся! Хоть бы разок взглянуть на него!.. В отпуск еще собирался приехать… В море где-то пропал… Судьба, видно.
— Что и говорить, бабу Шьямлал, — посочувствовал ему лавочник. — Разве полиции можно верить?.. Дело тут совсем в другом… А это они, чтоб оправдаться… Очень зловредное это учреждение.
Бабу Шьямлал перестал ходить к зданию Главного управления. И хотя он уже не ждал Бирена, где-то в глубине души еще теплилась надежда. Когда ему становилось особенно тяжело, он уходил из дому и бродил по улицам либо заходил в храм и часами предавался молитве. Выйдя из храма, он кружным путем — через Шанкар-роуд и Раджендра-нагар — пешком возвращался домой или подолгу стоял на автобусных остановках. В голову лезли мысли одна безрадостней другой.
Наверно, было б лучше, если бы Бирен устроился тогда на гражданскую службу. И не возникала б перед глазами картина его страшной гибели. Эти видения будут преследовать бабу Шьямлала до самой смерти. Ну а если скоро придет и его час, что станет с женой и дочкой?.. Подаянием не прокормишься.
Занятый мыслями, бабу Шьямлал не замечал, как город погружался в темноту. Теперь это был не город, а раскинувшийся на тысячи миль безбрежный океан, вздымающийся грозными валами… И затерянный среди рокочущей водной пустыни кораблик, уже наполовину погрузившийся в воду. Один-единственный в бескрайнем просторе! Потерявший управление, со сломанными мачтами… Еще одна волна — и он навеки исчезнет в морской пучине!
По улицам катятся людские потоки, сливаясь с бескрайним человеческим морем огромного города. Стараясь удержаться на поверхности, люди отчаянно работают руками и ногами, но все их усилия напрасны: помощи им ждать неоткуда. И нигде не видно берега, куда можно было бы пристать.
Тысячи… сотни тысяч… Они словно соломинки в безбрежном океане — беззащитные, беспомощные. Кто кому и кем доводится — не имеет значения. Муж ты или отец — какая разница? Родственные связи здесь теряются и исчезают. В течение многих веков эти связи поддерживались чувством сострадания и милосердия, самим понятием семьи. И сколько мужчин так и не стали бы мужьями и отцами, если б их сердце не тронула женская слеза, если б их не поддерживала семья, которая давала им силы выжить, выстоять.
Всякие мысли лезли в голову в такие минуты. Ну вот, скажем, если б Самира перестала чтить его как отца и, выйдя из подчинения, принялась самостоятельно искать свой путь в жизни? Что стало бы с нею? А может, и сумела бы она добиться лучшей жизни? Что он дал им как отец и как муж? Они знали только бесконечные лишения, огорчения, нехватки да недостатки.
Какое же оно пустынное — людское море! Бабу Шьямлал внимательно глядел вокруг — запруженные людьми шумные улицы, с грохотом проносящиеся мимо автобусы, легковые машины, моторикши, выстроившиеся вдоль тротуаров здания, подобно муравейникам кишащие людьми, у которых нет ни своей жизни, ни своих желаний, ни помыслов и надежд, ни, наконец, свободы. Есть лишь взметнувшаяся до самого неба башня из живых людей, каждый из которых обеими ногами упирается в плечи того, кто стоит ниже. На плечах сотен миллионов, что образуют основание башни, стоят следующие, на них другие — и так до самого неба! Того, кто не выдерживает или у кого начинают дрожать ноги, ждет расправа: жестокий надсмотрщик с тяжелым бичом в руках швыряет его вниз, точно кусок протухшего мяса, а на его место тотчас же ставит другого человека… А вокруг башни, утоляя жажду своей же кровью, валяются те, кто оказался выброшен. И для лежащего рядом ни у кого не осталось ни малейшего сострадания…
Бабу Шьямлал очнулся, лишь когда над самым его ухом раздался голос полицейского:
— Куда идете?
— Никуда…
— Где живете?
— Да тут, в переулке, что позади…
— А что же вы здесь делаете?.. Ах, гуляете, дышите свежим воздухом?! Это в глухую-то полночь! А ну пошел отсюда!
Бабу Шьямлал молча повернулся и побрел к себе. Дом встретил его необычной тишиной. Жена, как всегда, рассматривала гороскоп, Самира спала.
— Где был? — поднимая глаза, спросила Рамми.
— Так… Прогулялся немного, — и, опираясь руками о колени, устало опустился на кровать.
— Не нравится мне тут, ни к чему душа не лежит, — с горечью в голосе проговорила жена. — Может, назад вернуться нам?
— Чего мы там забыли? Нет, уезжать нам никак нельзя.
— Пожалуй…
— Харбанс приходил?
— Нет.
— В Бомбей, думаю, надо съездить… Может, Харбанс даст немного взаймы. Я отдам потом.
— Спрошу.
— Нет, пожалуй, не надо… Все равно не даст.
— Ладно, не буду, — вздохнув, согласилась жена, и Шьямлал прилег на кровать. Рамми свернулась калачиком на циновке, что лежала рядом.
— Послушай, — начала она.
— Что?
— Помнишь вечер, когда к нам постучали? С той самой ночи тревожно мне.
— Мне тоже. И неизвестно отчего… Одолевает страх — и все тут. Ну уж теперь-то, наверно, ничего не случится. Что судьбою отмерено нам, все уже свершилось.
— Оставь ты эти свои мысли, ради бога. А вот у меня, чуть услышу шаги, сердце так и заколотится: «Ну наконец-то…» Въехала в переулок повозка или машина, первая мысль: «Он!» Остановился кто у двери, а я уже вся в ожидании. — Рамми всхлипнула. — Материнское сердце — вещун, отец Бирена, а оно мне подсказывает: вернется он, непременно вернется. — И она снова заплакала.
Бабу Шьямлал молчал. Он даже не пытался успокоить ее. У него уже не было слов, которые могли бы дать ей утешение. Так у них повелось теперь: слезы душат — выплачься, силы оставят — затихнешь. Никто никого не убеждал и не уговаривал. Все, что можно сказать, было сказано. Осталось только одно желание — остаться наедине со своими мыслями. Несчастье убило даже то немногое, что связывало их. Оно иссушило душу, лишило желаний и сил. Внутренне опустошенные, они уже ничего не могли дать друг другу и продолжали жить вместе лишь по привычке.
Дело об исчезновении курсанта Бирендранатха продолжало свой путь по официальным каналам. Бабу Шьямлал уже получил несколько конвертов с извещениями о том, что обнаружить курсанта пока не удалось. На запросы, направленные в Сингапур, Малайю, Бирму и Восточный Пакистан, последовал отрицательный ответ.
Пришло также письмо с сообщением о результатах расследования, проведенного департаментом полиции. В письме говорилось, что расследование, проведенное во всех пунктах по маршруту движения судна, положительных результатов не дало. Ничего нового не принесли и радиограммы, направленные всем судам, проходившим через Бенгальский залив.
Наконец Харбанс принес свежие вести: власти намерены объявить Бирена погибшим. Обнаружить следы пропавшего не удалось. В конце концов, не могут же его искать бесконечно. От командира корабля, на котором служил Бирен, в Главное управление поступил рапорт с предложением объявить Бирена погибшим. Вместе с рапортом в Дели отправлены чемодан погибшего и его личные вещи. Родные могут получить их в любое удобное для них время.
Пока муж все это рассказывал, Тара не проронила ни слова. Вид у нее был испуганный.
— Ради всего святого, не говори ничего нашим. Такого удара родители не перенесут.
— Все равно они узнают, — пытался возражать Харбанс. — Не от меня, так от других.
— Ну, чем позже узнают, тем лучше. А пока мама все еще надеется. Конечно, со временем надежды рассеются сами собой. Но тогда уж будет легче…
— Ну а что такого, если сейчас?
— Нет, только не сейчас.
— Сейчас или позже — все равно ведь узнают, — не сдавался Харбанс. — Разумные же люди — поймут. Бирена уж не воскресить. Бедняга! Узнать бы хоть, где все это случилось. Да как тут узнаешь? За тысячи миль. Не знают даже точно, когда он пропал. Говорят: «Поздно ночью». А когда, в каком часу, никто не знает… Ничего удивительного: человек в темноте свалился за борт. Даже если кричал, разве за шумом услышишь?
Наморщив лоб, Харбанс помолчал и, осторожно обнимая жену, тихо спросил:
— А может, Бирен сам бросился за борт?
— Почему? — испуганно встрепенулась Тара. — Никаких причин вроде не было… Дома все спокойно…
— Тогда, значит, могло быть только одно: смыло его волной, — заключил Харбанс. — Накатила волна и уволокла его за борт. А в море акулы: минута — и человека не стало.
— Но ведь недавно ты же сам говорил, что пропавшие возвращаются через многие годы.
— Ну, это дело случая, — недовольно проворчал Харбанс. — Откуда знать, что тебя ждет? Если суждено, то возвращаются.
— Да, тут уж от тебя ничего не зависит… Такое дело, — проговорила Тара со вздохом и, помолчав, добавила: — А родители, наверно, думают, что мы не разделяем их горя…
— А как же прикажешь разделять? — сердито покосился на нее Харбанс. — Не могу же я целыми днями сидеть рядом с отцом. Да и тебе скоро рожать, они же знают об этом. Ну а что они думают — это их дело.
— Теперь думай не думай — все равно. Ведь надо ж было такому случиться!
— А ты зря удерживаешь меня, — убежденно сказал Харбанс. — По-моему, надо все рассказать им.
— Ради бога, не делай этого, — подняв на него глаза, умоляюще проговорила Тара. — Не перенесут они этого. Пусть уж кто другой…
— Это почему же?
— Тебе не понять. Прошу тебя…
Харбанс удивленно хмыкнул. Он действительно не понимал, почему должен молчать.
— М-да, нескладно получается, — негромко проговорил он. — Все пошло прахом. На что жить-то теперь будут? Может, Самиру устроить к нам в лавку?
— Думаю, не стоит, — искоса взглянув на мужа, проговорила Тара.
— Почему?
— Лучше мы поможем им деньгами, — будто не расслышав, сказала Тара.
— Чудная ты какая-то! — отводя глаза, пробурчал Харбанс.
— Принимай, какая есть, — и Тара щекою прижалась к его плечу.
— Ты только рожай поскорей, — с грубоватой лаской сказал Харбанс и слегка прищелкнул пальцами.
— У-у, бесстыжий! — тихо сказала Тара и потупилась.
Постепенно все в доме приходило в запустение. Единственное, что оставалось им теперь, — надеяться и уповать на всевышнего. Они жили надеждой на то, что произойдет чудо — и их ожиданию придет конец. Надежда заполняла каждый прожитый ими час: с надеждой они просыпались, с надеждой засыпали. Жизнь их напоминала медленное умирание, но они приняли эту жизнь, потому что иного выхода у них не было. Чувство безысходности еще постоянно усугублялось тревогой о судьбе младшей дочери: что ждет ее впереди?
Им казалось: вот еще несколько дней, и они увидят Бирена — живого и здорового. Иначе зачем было жить?
Самира уже не раз повторяла матери слышанный от Харбанса рассказ о пропавших без вести, и теперь, оставаясь с дочерью наедине, мать нередко задавала ей один и тот же вопрос:
— Через сколько, говоришь, лет возвращаются они?
И Самира снова и снова повторяла ей рассказ Харбанса.
В доме почти ничего не готовили, чай не кипятили, сахар не употребляли. Лишь утром и вечером варили кхичри — кашу из бобов и риса — и, разложив на три кучки, ели с одного подноса.
Каждое утро бабу Шьямлал тщательно брился, надевал старенький костюм, чистил ботинки, будто торопился на работу, а затем ложился на кровать и, закинув руки за голову, часами лежал, бездумно глядя в потолок. Спешить ему было некуда. Никто не нуждался ни в его руках, ни в нем самом.
Он еще никогда с такой остротой не чувствовал бесполезность и бессмысленность своего существования. Когда-то он и сам считал безработных людьми бесполезными и ни на что не пригодными. А теперь бесполезным оказался сам. Для чего он живет? Для дела? Для семьи? Для общества? Не нужен он ни делу, ни семье, ни обществу! И утром, когда, спустив ноги, он сидел на кровати, перед ним всякий раз вставал один и тот же вопрос: «Зачем все это? Ради чего?» И само существование начинало казаться ему бессмысленным, ничтожным, эфемерным. Когда, случалось, он рассматривал свои руки — сплетения вен под сухой, морщинистой кожей, он чувствовал свое полное бессилие и беспомощность. Зачем ему руки, если их не к чему приложить?
Он был в ванной, когда его позвала Самира:
— Папа, господин инспектор пришел.
На ходу вытирая полотенцем руки, он вышел из ванной и молча уселся напротив полицейского. В душе не было ни отчаяния, ни надежды — только холодное безразличие.
— Ну рассказывайте, какие у вас новости, — проговорил инспектор.
— Какие у меня могут быть новости?
— Ну а мы отправили донесение, — не спеша начал инспектор. — В донесении указали, что ничего выяснить не удалось. В управлении уже потеряли всякую надежду. Теперь дело из Бомбея передали в Дели. В Главном управлении ВМС намерены официально признать, что Бирендранатх погиб. Дело это, в конце концов, не может тянуться до бесконечности… Если у вас нет возражений, я попрошу вас написать со своей стороны: поскольку поиски окончились безрезультатно, вы сами тоже пришли к заключению, что сын ваш погиб. — Инспектор сделал паузу и, откашлявшись, продолжал: — Какой прок в пустых надеждах? Одна головная боль! А сделаете, как я говорю, всем нам легче станет… Вы напишете заявление, мы наложим резолюцию — и дело с концом!
Закончив столь длинную речь, инспектор уставился на Шьямлала.
Опустив голову, Шьямлал молчал, не в силах вымолвить ни слова.
— Ну, что надумали? — нетерпеливо спросил инспектор.
— Можно я у жены спрошу? — дрогнувшим голосом наконец выдавил из себя Шьямлал и поднял на инспектора скорбный взгляд.
— Конечно, конечно, спрашивайте, пожалуйста… Поверьте мне: как только согласитесь — будто камень с души свалится. Поиски ведь все равно прекратили. Можете поверить мне на слово.
Ноги у Шьямлала сделались точно ватные. Неужели ему самому предстоит письменно подтвердить, что они смирились со смертью сына? Какую непомерную тяжесть взвалил на его плечи всевышний! У него не хватало духу пойти к жене, чтобы спросить, что думает она. А в ушах звучало только одно слово — смерть… Смерть была где-то совсем рядом, она бродила меж ними, но признать это у него не было сил.
Смерть! Она находится здесь, в этой комнате, но как сказать об этом жене? Пол качнулся у него под ногами, но он собрал все свои силы и прошел в кухню.
— Ну, что говорит господин инспектор? — Жене не терпелось поскорее узнать последние новости.
— Да ничего особенного… Я и без него это знал.
— А зачем же тогда он заявился?
— Спросить, что мы думаем.
— А что мы можем думать? — Голос у Рамми дрогнул.
— Он хочет, чтоб мы… согласились, — с трудом произнес Шьямлал.
— С чем согласились? — недоуменно взглянула на него жена.
— С тем, что он… погиб.
Заломив руки над головой, жена дико закричала. Следом за нею запричитала Самира. Будто вспугнутые криками и плачем, по стене заметались тени.
Мрачное облако скорби вновь заволокло все вокруг. Даже у инспектора дрогнуло сердце. Вытирая платком слезы, в комнату почти вбежал Шьямлал. Не зная, чем утешить убитого горем отца, инспектор молча положил руку ему на плечо.
Они знали, что смириться со смертью сына им все равно придется, однако всячески противились этому, потому что где-то вдали для них еще мерцал слабый огонек надежды.
— Я искренне сочувствую вашему горю, — произнес наконец инспектор. — Мы сделаем все возможное. Если я хоть чем-нибудь смогу помочь вам, я к вашим услугам, — и, вытерев глаза, направился к выходу. — Может, еще встретимся, — ни к кому не обращаясь, проговорил он и, тяжело ступая, вышел.
Крики и плач постепенно затихли. Доносились лишь приглушенные рыдания да тяжелые вздохи. Каждый переживал горе, замкнувшись в себе.
Соседи по дому поверили в гибель Бирена уже с самого первого дня, поэтому скорбные лица у них были лишь для соблюдения приличия. Искренне скорбели лишь те, кто не мог смириться с мыслью, что его нет в живых.
Полицейское управление спешило закрыть дело. Если дело не закрыто, оно будет постоянно мозолить глаза и напоминать о себе. Придется заполнять многочисленные формы и бланки, а в полиции не хотели обременять себя лишней работой.
В Главном управлении ВМС придерживались такого же мнения, что нет оснований поднимать шум из-за одного курсанта.
Узнав о том, что сказал инспектор, Харбанс посоветовал им согласиться. Оттяжки ничего, кроме вреда, принести не могли.
Но как согласиться? Шьямлал даже произнести такое вслух не решался. При одном лишь взгляде на жену язык у него словно прилипал к нёбу. А Рамми все чаще досаждала Самире вопросом о судьбе тех, кто оказался на необитаемом острове.
Рамми спала очень чутко. Она была уверена, что по каким бы дорогам ни блуждал ее сын, все они в конце концов приведут его к родному дому. Рано или поздно Бирен должен вернуться. За годы странствий он, наверно, изменится, возмужает… Иногда она слышала его голос и видела его сидящим посреди комнаты. Она просыпалась вся в холодном поту и, поплакав, снова засыпала.
Несколько раз во сне она видела море. По морю плывет корабль, а на палубе стоит ее Бирен. Он машет ей рукой, а корабль уходит все дальше и дальше, пока не исчезает за горизонтом…
После долгих раздумий бабу Шьямлал решился наконец еще раз поговорить с женой.
— Надеяться, конечно, надо, — осторожно начал он, — только одной надеждой не проживешь…
Жена молча слушала его.
— Власти хотят закрыть дело, ты это знаешь. Если мы согласимся, нам отдадут его вещи.
— Ради всего святого, не говори так! — Голос жены дрогнул. — Ступай к начальству, попроси: пусть не требуют от нас. Стоит только подписать, и все — искать его больше не будут.
— Оно, конечно, — вздохнул Шьямлал.
— Не соглашайся! Скажи им: мы подождем еще. Видно, отвернулась от нас судьба. Сходи ты к ним, ради бога, отец Бирена, объясни еще раз. А если не послушают, я не переживу, наверно… Попроси их… А заявление — это конец. Все разом кончится, все! — И жена с мольбою коснулась его ног.
Конечно, надо было б посоветоваться с Харбансом, но тот, как на грех, несколько дней не появлялся у них: Тара наконец разрешилась дочкой. Однако Шьямлал и сам понимал, что все будет кончено, как только власти сделают официальное заявление.
Поразмыслив, он отправился к знакомому полицейскому инспектору, а тот в свою очередь свел его с чиновником из Главного управления. Во время встречи чиновник долго пытался объяснить ему, что все средства исчерпаны, однако бабу Шьямлал упорно не соглашался, ссылаясь на жену.
Переговоры зашли в тупик. Розыск был завершен, папка с делом об исчезновении курсанта Бирендранатха перекочевала в архив, хотя официального заявления о его смерти так и не последовало. Дело оставалось открытым.
Исчезновение Бирена вызвало противоречивые толки. В знак сочувствия домовладелец не тревожил своего квартиросъемщика целых два месяца, хотя тот основательно задолжал ему и долг продолжал расти. Денег не было. Из дома стали исчезать вещи: не найдя другого выхода, мать отправляла Самиру с кувшином или миской к знакомому ростовщику, который давал несколько рупий под залог.
— Ну что я буду делать с этим кувшином, скажи ты мне на милость! — сердито ворчал ростовщик. — Разорите вы меня, ох разорите… Вот держи три рупии. — И ростовщик совал ей в руку три скомканные бумажки, не сводя с ее лица глаз. Самира стояла перед ним, низко опустив голову.
Иногда, делая обход своих должников, ростовщик заглядывал и к ним. Пройдя по комнатам и выслушав жалобы Рамми, он неизменно выражал свое сочувствие, нередко добавляя, что в Сингапуре живет его родной дядя и что он непременно напишет ему письмо, чтобы тот навел справки.
Рамми понимала, что сочувствие его было неискренним, а обещания так и останутся обещаниями, но предпочитала молчать — все-таки он выручает иногда.
Наконец их навестил домовладелец. Он потребовал уплаты долга.
— Уважаемый Шьямлал, — сказал он, — вам следует вернуться на родину. Я имею в виду тот город, откуда вы прибыли. Там у вас есть собственный дом… да и работа, наверно, найдется.
Конечно, никакого дома у Шьямлала не было. Просто однажды он вскользь упомянул об этом, но сделал это только затем, чтобы сбить с домовладельца спесь. Возвращаться ему было некуда.
Не имея возможности платить за всю квартиру, одну комнату Шьямлал был вынужден освободить. Это была та самая комната, где находилось любимое место Самиры — уголок, откуда она следила за игрой теней на белой стене напротив. В тот же день туда вселился новый квартиросъемщик.
Начались ссоры, стычки, вся атмосфера в квартире была насыщена взаимной неприязнью. А однажды до них донеслось через стенку:
— Ты куда меня притащил? Круглые сутки только вой да плач! — Это жена нового соседа, не понижая голоса, отчитывала своего мужа. После услышанного Рамми и Самира даже плакать не решались. Сердце у них от страха уходило в пятки, когда раздавался стук в дверь: обычно это были кредиторы бабу Шьямлала. Не получив денег, они на чем свет стоит ругали и самого должника, и всех его домочадцев.
За последние месяцы бабу Шьямлал постарел, замкнулся в себе. Однажды под вечер к ним заявился лавочник, что на углу торговал сладостями. Оказывается, Шьямлал задолжал и ему. Лавочник требовал деньги, а бабу Шьямлал, прижав к груди руки, стоял перед ним, то и дело повторяя:
— Я верну, я непременно верну долг… Только дайте мне отсрочку… — Лавочник мельком заглянул в комнату соседа. Бабу Шьямлал недоумевал: что еще он задумал?
Извинившись, лавочник представился. Чтобы подслушать, о чем они будут толковать, бабу Шьямлал юркнул в туалет, стена которого была общей с комнатой соседа.
— Скрываться собираются, — говорил лавочник. — По уши в долгах! Только мне две сотни должны. Последите за ними, пожалуйста. Чуть что заметили — сразу же дайте мне знать… Моя лавка тут неподалеку.
— Хозяин-то дома давно уж выселять их собирается! — возбужденно отвечал сосед. — Обе комнаты обещал мне. Года полтора уж, говорит, не платили… И о чем только думают люди!.. А молоком вы тоже торгуете?
— Конечно, конечно… Заходите. И не забудьте, пожалуйста, о чем я вас просил.
— Будьте спокойны!
— Вы окажете мне большую услугу. — И лавочник направился к выходу. Следом за ним семенил сосед.
Возвращаясь к себе, сосед так посмотрел на Шьямлала, словно тот и у него ходил в должниках. С того дня визгливый голос жены соседа стал все чаще доноситься из-за стены. Рамми и Самира боялись выйти за дверь. Целыми днями сидели дома, даже говорили шепотом. В комнате соседа домовладелец сделал ремонт. Стены и потолок были заново побелены, окно забрано железной решеткой. Домовладелец теперь частенько заглядывал к соседу. Мимо комнаты Шьямлала он проходил с таким видом, точно там была пустота. Их оскорбляло такое отношение. Особенно возмущалась Самира. Сосед угощал хозяина чаем. Выпив стакан чая и побеседовав о том о сем, домовладелец удалялся.
С тех пор как домовладелец перестал замечать Шьямлала, у того зародилось подозрение: уж не собирается ли хозяин выселить их? Тогда со дня на день жди повестку.
Все трое членов семьи день ото дня становились молчаливее, что очень тревожило мать. Встав с постели, бабу Шьямлал торопливо натягивал свой изрядно потертый костюм, повязывал старенький галстук, надевал поношенные туфли и, удивленно оглядевшись, укладывался на кровать. Пока он спал, жена и Самира сидели на кухне. Они перебирались в комнату лишь после того, как Шьямлал уходил.
Заслышав под окном шаги, они испуганно замирали, и не потому, что надеялись увидеть Бирена, а потому, что боялись кредиторов: в каждом встречном им мерещился разгневанный заимодавец. Однако скоро бабу Шьямлал перестал робеть и путаться: в нем появилась развязность. И однажды, завидев очередного визитера, сам принялся отчитывать его:
— Ты зачем явился? Я бесплатно, что ли, у тебя взял? Я проценты плачу! Когда будут, тогда и верну!
Мать уже не раз подумывала, куда бы пристроить Самиру. Молодая да приглядная — долго ли до греха. Как удавалось Рамми вести хозяйство, этого никто не знал. С наступлением вечера она отправлялась на Аджмальхан-роуд и по дешевке покупала из остатков два-три пучка увядшей зелени и кое-что из овощей. Сухая лепешка и немного вареных овощей — таким был их ежедневный рацион. Оставшиеся после завтрака лепешки мать бережно заворачивала в старенькое покрывало и, чтобы уберечь от кошек, прятала под подушку. Кухонная дверь совсем развалилась, но сказать об этом хозяину никто из них не решался.
«Хорошо бы Самиру на несколько дней отослать к Таре, думала мать. Какая-никакая, а помощь». Но ее уже опередила сестра Харбанса: места для свояченицы теперь там не было.
Обегав почти весь город, бабу Шьямлал нашел наконец работу — он устроился ночным сторожем на небольшой фабрике около Назафгарх-роуд. Вернее, его устроили, однако тот, кто определял его на это место, заранее оговорил, что из семидесяти пяти рупий жалованья пятнадцать ежемесячно нужно отдавать ему. Только на этом условии бабу Шьямлал смог получить работу.
Чтобы успеть к началу смены, Шьямлал выходил из дома задолго до наступления темноты. Правда, он задерживался на Аджмальхан-роуд, чтобы полюбоваться видом большого парка, либо у храма — послушать проповедь. Миновав храм, он шел до перекрестка. Здесь он останавливался: улочка, что начиналась за поворотом, вела к полицейскому участку, откуда к нему приходил инспектор, и бабу Шьямлал надеялся увидеть его. Но так ни разу и не увидел. Случалось, около участка собиралась толпа, на велосипедах подкатывали полицейские. Довелось однажды увидеть и преступника в наручниках, и плачущую женщину: она умоляла разрешить ей свидание с мужем, которого должны отправить в тюрьму.
Церковь, стоявшая на противоположном берегу грязного канала, одним своим видом приводила его в восхищение. Церквушка посреди рабочего поселка — такое он видел впервые. Она величественно возвышалась над стенами приземистых строений, словно опиралась на них. Полюбовавшись видом церквушки, бабу Шьямлал двигался дальше вдоль грязно-рыжих стен поселка. Лавки давно закрылись, людей на улицах было мало. Лишь изредка видна была фигура ремесленника, занятого работой, либо группа людей, на досуге коротающих время за беседой. Ни пьяного крика, ни отчаянного женского вопля. И у него невольно возникало ощущение, что все вокруг веселы, беззаботны и довольны своей жизнью — все, кроме него.
Эта улица, прямая и длинная, нравилась ему — особенно в те минуты, когда солнце только что скрылось за горизонтом. На холме вдали мерцают огоньки, а улица, резко сужаясь, легко взбегает вверх по его пологому склону. Близ Кхальса-колледжа[10] всегда стоит пряный аромат куркумы. Легкие порывы вечернего ветерка разносят его по соседним кварталам, заставляя людей невольно замедлять шаг. У ворот колледжа постоянно дежурят два-три автобуса и несколько двуколок, возницы которых громкими криками зазывают седоков.
Без труда добравшись до подножия холма, он поворачивает направо и движется в сторону квартала Сарай-Рохила, непременно задерживаясь у ворот железнодорожного депо. При виде поездов он испытывает такой же восторг, как бывало в детстве. Здесь он делает короткий привал. Отдохнув и перебросившись парой фраз с рабочими, он движется дальше.
Через час он добирается наконец до закопченных и слегка покосившихся ворот своей фабрики. Его постом считается табуретка, которая стоит у небольшого оконца в створке ворот. В первое время Шьямлал начинал свое дежурство с того, что, протиснувшись в узкую щель неплотно прикрытых ворот, сразу направлялся во двор, где первым делом отвешивал низкий поклон сменному мастеру, потом обменивался дружескими приветствиями со знакомыми рабочими, орудовавшими у полыхающих жаром печей, и только после этого возвращался к воротам. На фабрике изготовлялись мотыги, кирки, лопаты и прочий инвентарь, а сама фабрика представляла собой несколько навесов из кровельного железа, поставленных на покрытом ямами и колдобинами пустыре, где до сих пор валялись изъеденные ржавчиной листы железа и груды полуистлевшего тряпья. Кое-где чернели горки каменного угля.
Когда сидеть у ворот становилось невмоготу, бабу Шьямлал проходил во двор, где сразу же погружался в кромешную тьму. Отовсюду несся шум и грохот. В больших печах нагревались толстые листы железа. Когда лист раскалялся докрасна, его швыряли под пресс — в считанные секунды он принимал форму лопаты. На прессе обычно занято четверо. Они то движутся вперед, то все вместе отходят назад. Издали может показаться, что это бык, вращающий маслобойку.
Воздух вокруг пропитан тяжелым запахом железной окалины. Всю ночь полыхают печи и всю ночь рабочие подносят тяжелые квадраты листового железа. Со стороны ворот фабричный двор напоминал бивуак какой-нибудь армии в ночь перед решающим сражением. В багровых отблесках пламени темные фигуры рабочих с потными, тускло отсвечивающими лицами и торсами напоминали страшных демонов. Притомившись, рабочий отдыхал здесь же, улегшись на теплых железных квадратах. На всей территории фабрики мерцали лишь семь маленьких лампочек, тускло высвечивая крохотный кружок земли внизу.
Случалось, двое или трое рабочих вдруг исчезали, словно растворялись в темноте. Обойдя рытвины, они продирались через кустарник, чтобы собраться где-нибудь в укромном уголке и распить на досуге бутылку местного самогона.
Неподалеку от фабричных ворот находился легкий брезентовый навес, в тени которого бойкий молодой человек торговал чаем. Заведение закрывалось часов в двенадцать ночи. На огонек тянулись рабочие, подкатывали моторикши. Случалось, заглядывал сюда и дежурный полицейский. Места под навесом хватало для всех желающих. А как то ночью грузчики привели сюда женщину. Сразу же после чаепития они заспорили, началась потасовка. Пока грузчики дрались, женщина исчезла, а сами драчуны, чтобы не попасть в лапы полиции, поспешили поскорее убраться.
В третьем часу ночи проходил груженный отбросами железнодорожный состав, распространяя по всей округе тяжелое зловоние. Шьямлал уже безошибочно определял: идет «мусорный». Паровоз двигался медленно, издавая короткие пронзительные гудки. Отчаянно грохотали на стыках колеса, скрипели нагруженные мусором старенькие платформы.
Почти каждую неделю на рельсах либо неподалеку от полотна находили труп. В такие дни полиция допрашивала всех дневных и ночных сторожей. Шьямлал очень боялся мертвецов. Однако, почти ежедневно видя покойников, он постепенно привык. Страх перед смертью сменился тупым равнодушием.
Несмотря на то что его дежурство продолжалось всю ночь, спать ему не хотелось даже под утро. Вокруг стояла плотная тишина, лишь изредка нарушаемая отдельными голосами или грохотом промчавшегося грузовика. Обмениваясь репликами, мимо шествовали усталые рабочие. Когда где-то поблизости происходил несчастный случай, тишину разрывала отчаянная трель звонка. Слышны были крики, топот ног — и снова тишина.
В первые дни, заслышав свист пара в бойлерной, Шьямлал вздрагивал от неожиданности. Сейчас он спокойно ждет его. В темноте и безлюдье ночи этот свист как бы связывает его с жизнью. А когда, погромыхивая, мимо проезжает повозка, бабу Шьямлал и вовсе оживает: значит, есть еще жизнь вокруг. Звуки как бы отмеряют время его дежурства. Если же ненадолго воцаряется полная тишина, он ощущает какое-то смутное беспокойство.
Когда ночью начинается отгрузка готовой продукции, работы у Шьямлала прибавляется. Он отвечает за погрузку и должен следить, чтобы рабочие не вынесли чего за ворота и не кинули в кузов лишнего.
— Есть что-нибудь? — подъезжая, обычно спрашивал его водитель.
Сначала Шьямлал лишь недоуменно пожимал плечами.
— Дела, дружище, можно проворачивать и здесь, — подмигивал ему водитель. — Эх ты… лопух!
Раньше Шьямлал даже не догадывался, что можно неплохо заработать, если недогрузить полсотни лопат или мотыг: за смену, смотришь, и наберется сотни две лишних, а это — уже деньги. И никакого риска. Если кого-то и накажут, то прежде всего тех, кто работает на прессе, за то, что дали неполную партию товара. Случалось, им приходилось платить по нескольку месяцев подряд.
По ночам, оставаясь одни, Рамми и Самира чувствовали себя совершенно беззащитными. Возвращаясь часам к десяти утра, Шьямлал сразу валился на кровать и тут же засыпал.
— Если трудно, присмотрел бы комнатенку где-нибудь поближе, — несколько раз заводила речь жена. — Там, говорят, и дешевую можно подыскать… Тогда и не придется ходить так далеко.
— Нет там никаких комнат, — терпеливо объяснял ей Шьямлал. — Есть только глинобитные мазанки… Земля-то государственная, вот кое-кто и пользуется этим. А один и вовсе стал землю в аренду сдавать. Верить ему никак нельзя. Свяжись с таким, а потом тебе же придется бежать куда глаза глядят.
— Зачем же бежать, если ты заплатил?
— Да заплатил-то жулику. — Шьямлал начинал терять терпение. — Жулик он настоящий.
— И работы опять же нет, — имея в виду Самиру, со вздохом говорила жена и умолкала.
Переезжать куда-то на новое место Шьямлалу совсем не хотелось, хотя добираться до работы было и далековато. Однако даже одна комната становилась им не по карману, да и хозяин то и дело грозился выселить. Наконец вмешался Харбанс.
— Вы не можете требовать с него больше, чем за шесть месяцев! — заявил он домовладельцу. — И если вы не оставите их в покое, я найду им другое жилье, но клянусь, на их место я вам такого подселю, что вы взвоете!
— Мне что? Пусть живут, — залепетал домовладелец испуганно. — Мне ведь только свои деньги получить надо.
Договорившись о сроках погашения долга, они условились, что со следующего месяца тесть будет платить десять рупий наличными.
На следующий день Харбанс явился к ним вместе с Тарой.
— Ну, как думаете жить дальше? — начал Харбанс.
— О чем это ты? — не понял Шьямлал.
— Как жить будете дальше? — повторил Харбанс. — Как вы сейчас живете, это мы знаем. Дальше так нельзя. Сейчас работа у вас есть, а что будет завтра — неизвестно. Да и о ней тоже подумать надо. — Он кивнул на сидевшую напротив Самиру.
— Может, я чего-то не понимаю, — недоуменно развел руками Шьямлал. — Все, что зависит от меня, я делаю.
— То, что я скажу сейчас, вам, наверно, не понравится, — взглянув на Тару, заговорил Харбанс. — Может, даже причинит боль… но все равно вы подумайте. — Он снова повернулся к жене, словно ища у нее поддержки, и только после этого продолжал: — Я имею в виду Бирена. Надежд никаких не осталось… И с этим надо смириться. — Он обвел взглядом собравшихся.
Мать сидела неподвижно, опустив голову. Самира с тоской смотрела в окно. Шьямлал не сводил с Харбанса округлившихся глаз.
— Я хочу сказать… надо обдумать каждый шаг, — проговорил Харбанс и посмотрел на Тару. Видя, что она не возражает, он уже увереннее продолжал:. — Если власти признают, что Бирен погиб, то можно требовать, чтобы вам выплатили компенсацию. Ведь он пропал при исполнении служебного долга. И всю ответственность за него несут власти; они либо должны отыскать его, либо выплатить компенсацию тем, кто находился на его иждивении или получал от него материальную помощь. — Харбанс выдержал паузу и добавил: — А для этого придется побегать. И в муниципалитет, и в Главное управление.
— Но я же никого там не знаю!
— Не знаете, так узнаете. Но сначала вы должны решить это для самих себя. До тех пор пока вы сами не решили, ничего добиться нельзя. Это трудно, я понимаю, но необходимо. И первое, что вам надо сделать, — это подписать заявление, что вы тоже пришли к заключению, что Бирена в живых нет… Времени прошло немало, и теперь уже вам придется добиваться от властей, чтобы они официально признали факт его гибели. И только после этого можно на что-то рассчитывать.
В комнате стало необычно тихо. Первым подал голос Шьямлал.
— Как она, — тихо сказал он, кивнув на жену.
— Ну как, мать?
— Делайте, как считаете нужным, — не поднимая глаз, почти шепотом проговорила Рамми. — А у меня что-то все в голове перемешалось. — Она уткнулась лицом в колени.
— Дело в том, что заявление придется подавать от вашего имени, — осторожно заметил Харбанс.
— Какое заявление?
— О котором я только что говорил.
— Пиши все, что считаешь нужным, я подпишу… Его теперь все равно не вернешь. — Голос у нее дрогнул.
— Так хоть деньги получите, — настойчиво продолжал Харбанс. — На многое, конечно, рассчитывать не приходится, но все-таки кое-что. Отец сможет даже свое дело открыть. А свое дело всегда прокормит.
И в наступившей тишине Шьямлал вдруг с облегчением подумал, что теперь он сумеет приобрести кое-что для жены, выдать замуж дочь, да и самому не придется считать каждую пайсу. Может, и наладится жизнь. Только сейчас, может быть, впервые за все эти годы он отчетливо понял, в каком отчаянном положении оказался. Растущие долги, убитая горем жена, непристроенная дочь. Все это требует постоянной заботы и внимания. Одинокий человек хоть иногда может почувствовать себя свободным… Однако он тут же отбросил эти мысли.
Вечером, когда он шел на работу, у него возникло гнетущее чувство, что им уже никогда не выбраться из трясины, в которой они оказались. Вот если б он был один: одному-то намного легче. И, сидя на своем посту, он наслаждался обретенным наконец ощущением беспечности и покоя. Потом наступало утро, и он опять должен был через весь город тащиться домой. Больше всего тревожила его мысль о Самире. Если б удалось пристроить девочку!
— Поступай, как считаешь нужным, — сказал он зятю.
— Я тут потолкую кое с кем, наведу справки, — пообещал Харбанс. — Сначала надо узнать, а потом уж действовать. Компенсацию мы получим, можете не сомневаться. По соседству у меня лавка. Хозяин этой лавки рассказывал: его брат пропал, когда служил в армии. Так вот его жена получила за него компенсацию. Дети тоже учатся за счет государства. А на полученные деньги невестка даже квартиру из двух комнат купила. Живет — не тужит.
— Там был кормилец, а у нас нет… Большая разница, — сказал Шьямлал. — Ты сам подумай…
— Кое в чем разница, конечно, есть, — согласился Харбанс.
— Жена считает, что во всем виноват я. Отговори я его тогда, с ним бы ничего не случилось, — заключил Шьямлал, и по лицам сидящих пробежала тень.
— Не надо мне никакой компенсации, — тихо сказала мать.
Видя, что планы его рушатся, Харбанс нахмурился.
— Для вас же стараюсь, — обиженно проговорил он. — Мне-то что…
— Да не слушай ты ее, — с досадой махнул рукой Шьямлал. — Бирен совсем не из-за меня поступил во флот…
— О господи! Хоть бы ты забрал меня поскорей! — простонала жена и, взяв у Тары ребенка, быстро вышла из комнаты.
— Все-таки обязательно наведи справки! — наказал Шьямлал зятю.
— Ты о Самире еще хотел поговорить, — напомнила Тара мужу.
— Может, жених нашелся? — оживился Шьямлал.
Смущенно прикрыв лицо концом сари, девушка заспешила к двери, но Тара, крепко ухватив сестру за локоть, усадила ее на прежнее место.
— Сиди. Тут совсем о другом.
— Хочешь учиться на курсах медсестер? — обратился к ней Харбанс.
— Хочу, — твердо проговорила девушка.
— Это мы с Тарой надумали — определить ее на курсы, — добавил Харбанс.
— А сколько платить придется? — осторожно спросил Шьямлал.
— Мы хотим, чтобы все расходы взяло на себя благотворительное общество, — заговорил Харбанс. — Мой дядя там работает бухгалтером. Я поговорю с ним. А кончит курсы и получит работу — постепенно выплатит.
— А разве так бывает? — недоверчиво спросил Шьямлал.
— Конечно, бывает. Они многим помогают.
— Ну смотри. Тебе видней…
— Думаю, это будет хорошо, — подала голос Тара. — Чего ей дома сидеть без дела? А спрос на медсестер сейчас большой. Ты только заканчивай поскорей — за работой дело не станет… Ну как, Самира?
— Я хоть сейчас готова! — радостно воскликнула девушка. — А меня примут?
— Придется тебе кое-куда сходить, кое-кого попросить.
— Да я хоть сейчас.
— Ну тогда все в порядке, — проговорил Харбанс, довольный. — На днях я зайду к дяде, потолкую с ним. А ты тем временем постарайся разузнать, где есть такие курсы.
Рамми принесла чай. Одну чашку она поставила перед зятем, другую — перед дочерью.
— А отцу?
— Отец в рот его не берет… Зарок дал.
— Тогда возьмите вы сами.
— Нет-нет, спасибо, — тихо проговорила Рамми и незаметно моргнула Таре, чтобы та одернула мужа. Харбанс удивленно воззрился на жену.
— А мама сахар не употребляет, — глядя мужу прямо в глаза, сказала Тара.
Харбанс взял чашку и с удовольствием отхлебнул глоток. Мать держала на руках малышку, а Шьямлал с радостной улыбкой сжимал и разжимал крохотные ее ладошки.
Самира шумно пила воду из большого глиняного кувшина.
Ведение всех семейных дел Тара и Харбанс взяли в свои руки. Первым делом Тара решила устроить оплакивание, чтобы все соседи знали, что в их доме горе. Правда, соседи уже не раз слышали плач. И все-таки надо, чтоб люди видели, как они скорбят о погибшем сыне и брате.
Тара специально пригласила семь плакальщиц. Когда приглашенные были наконец в сборе, она первой издала истошный вопль:
— О-о-ох, мой братец!.. О-о-ох, мой Бирен!.. И где же ты пропал, родимый?!
Вслед за ней на разные голоса завопили остальные. Обливались слезами лишь мать и Самира, плакальщицы только кричали да били себя в грудь.
— Разве ж так приглашают? — пожаловалась одна. — Даже бетелем не угостили. Все горло пересохло!.. — И в знак протеста она перестала подавать голос — лишь рот открывала для виду.
Другая заявила, что в половине пятого ей надо уходить, потому что к этому времени возвращается с работы муж: они договорились пойти в гости.
Первые полчаса на их крики и вопли никто не обращал внимания. Потом у дверей стали собираться любопытные. Начались расспросы и пересуды.
— Бабу Шьямлал тут живет! — оживленно объяснял кто-то. — Сын у него в море пропал… Долго искали. Только нынче сообщили, что погиб.
— Плохи дела! — изрек какой-то важный господин и прошествовал дальше.
— Сгинуть в море — это уж самое последнее дело, — глубокомысленно рассуждал другой. — Акулы сожрут — глазом моргнуть не успеешь.
— А человек в море не тонет!
— Как это не тонет?
— Вода-то в море соленая! Тяжелая вода в море!
Наконец церемония оплакивания была закончена, и плакальщицы по одной стали расходиться. Раньше всех ушла та, которую ждал муж. Следом за нею покинула дом сердитая ворчунья. Однако остальные, задержались. Одна хотела подкрепиться: по пути она собиралась зайти в храм, чтобы послушать киртан[11], другая искала себе попутчицу до Аджмальхан-роуд, где хотела сделать кое-какие покупки; третья, стоя перед зеркалом, подводила веки сурьмою, приговаривая:
— Болят глазоньки мои, ох, болят. Вишь, какие красные…
Самира недоумевала: зачем понадобился этот спектакль?
В душе она осуждала сестру. Как только приглашенные разойдутся, она непременно выскажет ей все, что думает на этот счет. Надо ж додуматься! Такой балаган устроила!
Мать тоже была недовольна старшей дочерью. Ей, конечно, было известно, зачем все это делалось, однако она никак не предполагала, что получится такое безобразие.
Плакальщицы задерживались: о чем-то оживленно перешептываясь, они расхаживали по комнатам, и Рамми уже не знала, как от них отделаться. Многих она видела здесь впервые.
— Может, пройдетесь со мной до Аджмальхан-роуд? — обратилась к ней женщина, искавшая попутчицу, — Сделаем покупки и сразу вернемся…
— Это вы мне? — изумилась Рамми.
— Конечно!
— Пригласите Тару! — возмущенная подобной бестактностью, почти выкрикнула она.
— Ей, наверно, неудобно, — с явным огорчением проговорила женщина. — Родной брат все-таки.
Не ответив ей, Рамми выбежала на кухню и, уткнувшись лбом в стену, вдоволь наплакалась.
У той, что собиралась в храм, неожиданно разболелась голова, и Самире пришлось заваривать для нее крепкий чай.
— Ты повнимательней с ней, — улучив момент, шепнула Тара на ухо сестре. — Это жена дяди…
— Какого дяди? — недоуменно спросила Самира.
— Ну, того самого… который работает бухгалтером, — сердито зашипела Тара. — Он поможет достать деньги тебе на обучение. Я представлю тебя. — И, взяв сестру за руку, она подвела ее к женщине. — Познакомьтесь, тетя, — с улыбкой пропела Тара. — Это сестра моя, Самира.
— Вы очень похожи, — громко произнесла женщина, прихлебывая чай. — Чем же ты сейчас занимаешься, детка?
— Ничем, — простодушно отвечала Самира.
— Вы уж пристройте ее куда-нибудь, тетя! — улыбаясь, заговорила Тара. — Среднюю школу все-таки кончила. В колледже год училась, только экзамены не сдавала…
— На гармонике играть умеешь? — обращаясь к Самире, спросила женщина.
Самира отрицательно покачала головой.
— Если б умела, я б тебя сразу устроила. У нас в храме небольшой хор есть, по праздникам поет… Ну так вот, нужен аккомпаниатор. Была у нас одна, да не может теперь: ребенка ждет… Если б ты умела, я б сразу тебя определила, рупий семьдесят-восемьдесят могла бы получать. О подарках я уж не говорю. Прихожане-то много чего дарят… Ну, всякие там накидки, шали, ожерелья, гирлянды. И заработок, и жилье, и почет. Потратилась на проезд — оплатим тебе проезд. А за концерт по приглашению — особая плата…
Слушая ее рассказ, Самира невольно завидовала тем, кто поет в хоре.
— Если позволите, на днях мы зайдем к вам, тетя, — продолжала Тара. — К дядюшке дело есть.
— Непременно, непременно приходите. В любое время, — милостиво разрешила тетя, протягивая Самире пустую чашку. — У нас тоже есть дочка. Познакомитесь. Помощь нужна — поможем…
Когда женщины наконец разошлись, мать подняла глаза на Самиру:
— Нехорошо как-то получилось…
— И надо же такое придумать! Только зачем, не понимаю.
— Перед уходом Тара шепнула мне: если кто спросит, надо отвечать, что Бирена нет в живых, — тяжело вздохнув, сказала мать. — Не надо больше говорить, что Бирен пропал…
— А что от этого изменится? — продолжала Самира.
— Тара говорит, что есть тут какая-то тонкость. Юридическая. Харбанс так сказал. Полиция опять ведет какое-то расследование. Я тоже не понимаю, зачем все это, ног Тара говорит, что так надо, а она худого нам не пожелает.
Утром вернулся Шьямлал. Он молча вытащил старую шкатулку и, откинув крышку, стал рыться в бумагах.
— Что ищешь, папа? — поинтересовалась Самира.
— Извещения денежных переводов, — сердито отвечал Шьямлал.
— Каких переводов?
— Тех, что присылал Бирен!
— А где они?
— Вот я и ищу их… Попадутся на глаза — не выбрасывай. Скоро потребуются, — продолжая перекладывать содержимое, говорил Шьямлал. — Да не тех переводов, что приходили на меня, а только тех, что на мать.
— Зачем тебе все это?
— Не твоего ума дело! — прикрикнул на нее Шьямлал. — Ишь допрашивать принялась!
Все, что делалось в доме после памятной церемонии оплакивания, никак не укладывалось в голове у Самиры. Что творится в их семье? Для чего все это? Чего еще нужно ожидать?
И когда однажды отец не вернулся с работы в обычное время, Самира не на шутку перепугалась. Подождав немного, она отправилась к матери.
— Сегодня папа что-то задерживается, — осторожно сказала она. — Такого еще никогда не было.
— Да… — Помолчав, мать добавила: — Теперь он совсем не будет приходить домой.
— Почему?
— Так надо.
— Что значит «так надо»? Может, объяснишь?
— Сегодня, наверно, полицейские придут…
— Тогда ему обязательно надо быть дома!
— Нет, доченька, совсем не обязательно, — тяжело вздохнув, проговорила мать. — Придет инспектор, опять о Бирене расспрашивать станет: есть сведения о сыне или нет… А я должна отвечать: никаких, мол, сведений не имеем и поэтому считаем, что Бирена нет в живых. А если спросит отца, надо отвечать, что он давно уж с нами не живет.
— А зачем?
— Я и сама никак в толк не возьму, дочка, — дрогнувшим голосом проговорила мать. На глазах у нее были слезы. — Что скажут твой отец и Харбанс, то и делаю.
— Поступай как знаешь, только без меня! — неожиданно взорвалась Самира. — Точно в игрушки с нами играют! Человек пропал, а они комедию ломают! Нет, с меня хватит! Больше не могу! — Увидев полные слез глаза матери, Самира замолчала. Выдержав паузу, уже спокойнее продолжала: — Чтобы не быть вам в тягость, я уйду… Сказали б раньше, и отцу уходить было б незачем.
— Что ты плетешь, сумасшедшая! Даже думать об этом не смей! А отец, может, и жилье получит на фабрике. Выделят ему каморку — и нам будет легче. Для тех, кто работает, там бесплатно…
— Тогда завтра же соберем вещи и переедем! — перебила ее Самира. — Больше так жить нельзя!
— А что я могу сделать, дочка? — с трудом сдерживая слезы, прерывающимся голосом заговорила мать. — Сама б ушла куда глаза глядят… Кто посочувствует мне? С кем поделиться мне своим горем? Был один сын, и того уже нет… — И она закрыла лицо руками. Рыдания сотрясали все ее тело. Самира сбегала за водой и, обняв мать за плечи, поднесла стакан к ее губам.
До полудня никто из них не проронил ни слова. Мать и дочь неподвижно лежали на своих кроватях. Очаг стоял холодный. На обед мать подала три холодных лепешки, что хранились у нее под подушкой, и головку лука.
— Как он там? — проговорила наконец Рамми, запив скудный обед стаканом воды. — Поел или голодный ходит?
— Не знаю, — буркнула Самира и тяжело вздохнула.
Все менялось в их жизни, только Дели оставался таким же, как прежде: красивым, холодным и безжалостным. И, глядя на жизнь вокруг, они понимали, каким крохотным является постигшее их несчастье. Их горе такое незначительное, что о нем знают всего несколько человек. Даже те, что знали, уже успели забыть. Радость и горе неразрывно связаны между собой! Нельзя прожить жизнь только в горе или только в радости. Они постоянно сопутствуют друг другу. Все переменилось в этом мире. Изменились даже родственные связи. В семье самый старший по возрасту — далеко не всегда самый старший по положению. Девушка далеко не всегда является олицетворением невинности, а мать, родив ребенка, не всегда вскармливает его своим молоком. Каждый человек живет сам по себе, каждый занимается лишь собою. Раньше родство означало только одно — родство по крови, а теперь появилось братство по борьбе. Радость и горе, смех и слезы стали настолько привычными, что никто теперь не придает им никакого значения.
Человека окружает глубокое безмолвие, хотя он постоянно живет среди гула и гомона толпы. И среди этого гула и гомона отчетливо слышится хриплое, прерывающееся дыхание загнанных людей. Здесь безумие и упорство, высокий порыв и животный страх, предельная взвинченность и тупое равнодушие. Толпа… Скопище людей… В ней человек не может почувствовать себя наедине с самим собой: ведь перед тем, кто оказался сзади, идут люди, а перед тем, кто в первых рядах, тоже шагают люди. Здесь нельзя задерживаться, нельзя и вырываться вперед. Здесь нет посторонних, но нет и своих. Есть только люди, толпа. Здесь каждый чувствует себя одним из тех, кто очутился на палубе тонущего корабля. Каждый смотрит на соседа как на заклятого врага — лишний груз, приближающий роковую развязку.
Так думала Самира с тех пор, как поселилась в общежитии для медицинских сестер. Всякий раз, выйдя за ворота общежития и сразу же оказавшись в толпе, она снова и снова сознавала: в толпе нельзя отставать или забегать вперед.
Все ей нравилось здесь: и ее новое положение, и новая форма. Самира испытывала тихую радость от одной мысли о происшедшей перемене: она, ничего еще не умеющая дочка Шьямлала, учится на медицинскую сестру!
Постепенно все свои вещи отец перенес на новое местожительство — в каморку при фабрике. Мать видела это и молчала. Отмеривать ежедневно путь до фабрики и обратно для отца становилось все труднее. А однажды, когда у Шьямлала началась лихорадка, они четыре дня не имели от него никаких вестей. Всякие мысли приходили в голову. Самира никогда не думала, что им с матерью будет так худо. Когда отец не вернулся в тот день домой, девушка растерялась. Семья разваливалась прямо на глазах. И она твердо решила, что оставаться дома ей больше ни к чему.
Тогда-то и поняла она, что их семья — не исключение: в этом огромном городе многие чувствовали себя будто на тонущем корабле. И семей, которые потеряли близких, тоже оказалось немало. И когда, поднявшись на плоскую крышу общежития, она смотрела на раскинувшийся перед нею город, он казался ей непрерывно бурлящим человеческим морем.
Пристроив Самиру, Харбанс продолжал хлопоты. С помощью знакомого депутата парламента он сделал попытку вновь возбудить дело курсанта Бирендранатха. Однако документов в Главном управлении не оказалось: они просто исчезли. Здесь утратили всякий интерес к этому делу. За прошедшие месяцы в управлении сменились люди, и теперь там только удивленно пожимали плечами — как это во флоте мог пропасть человек? Бессмыслица! Это не укладывалось у них в голове…
Однако, несмотря на противодействие, Харбансу с помощью того же депутата парламента удалось все-таки снова дать делу ход. Начались новые хлопоты.
Было подано прошение о выплате компенсации: Харбанс в конце концов уговорил тещу поставить под ним свою подпись. В прошении говорилось, что сын был единственным кормильцем семьи, потому что муж бросил семью, когда дети были еще совсем маленькими. Она воспитывала сына на свой скромный заработок. Поступив во флот, сын каждый месяц присылал ей деньги и регулярно справлялся о ее здоровье. А теперь, когда сына нет в живых, у нее не осталось средств к существованию. Поскольку ее сын Бирендранатх погиб при исполнении служебного долга, она просит выплатить ей причитающуюся по закону компенсацию. Кроме того, она просит возвратить ей личные вещи и выплатить жалованье за последние несколько месяцев его службы.
Проволочки начались со дня подачи прошения. Для того чтобы дать делу ход, полиция провела новое дознание. Наконец был составлен протокол, который давал возможность возобновить дело. Теперь в случае отказа властей выплатить компенсацию можно было обратиться в суд. Одним из основных аргументов стал факт раздельного проживания супругов. Именно эти расчеты руководили Шьямлалом, когда он переселялся в каморку при фабрике.
В доказательство того, что сын регулярно оказывал матери материальную помощь, были представлены письма и квитанции переводов, полученных от Бирена. Хорошо еще, что вслед за переводом, адресованным ей, сын имел обыкновение присылать письмо, где непременно упоминал об этом. Конечно, в то время никто и предполагать не мог, что со временем это обстоятельство приобретет вдруг такое значение.
Покровительствовавший им член парламента заверил их, что в конце концов он добьется выплаты компенсации. По его совету Рамми дала в полиции следующее показание:
— Сейчас у меня нет никаких средств к существованию. Муж жив — это правда, но отношения с ним я не поддерживаю. Сына воспитывала я одна. Никаких доходов не имею. Единственной надеждой и опорой для меня был сын.
Теперь она обивала пороги учреждений вместе с Харбансом.
— Вот взгляните, пожалуйста, это его письмо, — умоляла она в Главном управлении. — Я жила только на деньги, которые он присылал! Никаких других доходов у меня не было! — И по щекам ее катились слезы.
Однажды они с Харбансом побывали у нескольких влиятельных лиц. После долгих уговоров те согласились поставить свои подписи на ее прошении. Теперь Рамми сама ходила по всем учреждениям, встречалась с членами парламента, часами просиживала в очередях на прием к разным чиновникам.
В своих странствиях по городу Рамми никогда не расставалась со старенькой сумкой, в которой были сложены письма и квитанции переводов от сына, копии прошений, документы о предоставлении благотворительным обществом материальной помощи ее дочери Самире. По совету Харбанса она часами сидела у дверей особняка, где жил чиновник, от которого зависело решение ее вопроса, и по нескольку раз на день с озабоченным видом проходила по улице, где располагалось Главное управление ВМС.
Видя, как вокруг этого дела в очередной раз поднимается газетная шумиха, Рамми чувствовала прилив новых сил, и ей начинало казаться, что не такая уж она и несчастная, как ее расписывают репортеры. Да будь она раньше чуточку посмелей, не пришлось бы ей теперь так страдать.
Когда однажды Шьямлал заглянул домой, то с удивлением обнаружил на двери замок. Подождав немного, он ушел. В случае необходимости Рамми сама приходила к нему на фабрику — сообщить что-то новое или просто посоветоваться, хотя отлично знала, что у Шьямлала нет собственного я: он живет, покорно следуя чужим словам и советам.
Ежедневно, устав от бесконечных хождений по различным учреждениям, Рамми первым делом шла к Таре. Здесь она отводила душу с крошкой Мунни, а когда возвращался с работы Харбанс, подробно рассказывала ему обо всем, что произошло за день. С тех пор как младшая дочь перебралась в общежитие, Рамми не тянуло домой.
Тара чувствовала, что одной ей справиться с хозяйством трудно. Доходы у них сейчас были вполне приличные, и они могли свободно нанять прислугу. Тара уже собиралась поговорить на эту тему с мужем, но Харбанс завел об этом речь первым. Предложение мужа пришлось ей по душе.
— Переезжала бы ты к нам, ма, — как-то необычно ласково заговорила Тара, обращаясь к матери, когда они остались вдвоем. — Живи у нас. Там ты ведь совсем одна осталась. Так ведь и помешаться недолго…
— Тяжко мне, дочка, ох как тяжко! — вздохнув, откликнулась мать. Ее тронула забота дочери.
— Ты сама посуди, ма, — продолжала Тара, — был бы рядом отец или Самира, тогда б другое дело. А так день и ночь все одна. Нехорошо как-то. И мне нет покоя с того самого дня, как Самира перебралась в общежитие.
— А что скажут люди? — спросила мать озабоченно.
— И ты о том же, ма! — удивленно воскликнула Тара. — Нам о своих заботах думать надо, а не о том, что люди скажут. Зачем же тебе одной мыкать горе? Словом, нечего раздумывать: живи у нас. С отцом я сама поговорю…
— У Харбанса сначала б спросить надо, — пыталась сопротивляться мать. — Все-таки не к сыну…
— А он разве не сын тебе? И спрашивать его не о чем! Как скажу — так и будет. — И она отправилась готовить для матери угощение.
Харбанс на следующий же день сходил к хозяину дома, где жила Рамми, погасил задолженность за последние четыре месяца и к вечеру, увязав пожитки, перевез тещу к себе. Железный сундук, где хранилась одежда, он поставил в прихожей, а кровать — на веранде.
Все произошло так стремительно, что Рамми не успела даже опомниться. В ее жизни началась новая полоса. Теперь колыбельку Мунни на ночь ставили рядом с ее кроватью. Постепенно малышку целиком передали на ее попечение. Девочка так привыкла к ней, что не хотела идти на руки ни к кому, кроме бабушки. Мунни находилась у нее на руках с раннего утра и до глубокой ночи. Рамми была счастлива.
Вскоре после переезда тещи Харбанс купил машину. Вечером Тара наряжала дочку, и всей семьей они ехали в парк. Под вечер в парке собирались няньки со всей округи. Дети играли на лужайке, а няньки на досуге обменивались последними новостями. Мунни ползала по траве, издавая радостные возгласы, а бабушка беседовала со своими сверстницами.
По нескольку раз за ночь Мунни просыпалась и хныкала. Это означало, что девочка мокрая и надо вставать, чтобы сменить белье. И только убедившись, что девочка спит, Рамми ложилась снова.
Когда, случалось, Рамми подолгу не засыпала, в голову начинали приходить невеселые мысли, а при одном взгляде на мешки с пожитками сердце сжималось от боли… Что ж это она натворила?! Будто всю ее семью, упаковав в мешки, небрежно кинули на антресоли, а ведь они отчаянно боролись за существование. Каждый из членов семьи забрал с собою лишь самое необходимое, и теперь в мешках на антресолях оставалось только то, что оказалось никому не нужным.
Шьямлал взял свои постельные принадлежности, одежду, обувь, очки, кое-что из посуды: тарелку, чайную ложку, стакан для воды — и все рецепты, которые когда-либо получал от врачей.
Самира взяла с собою один-единственный сундучок, где лежали иголки, две гребенки, пудреница, новые сандалии, несколько книжек и старых тетрадей. Переезжая к зятю, Рамми рассовала в мешки лишь то, что осталось. Ее личное имущество было сложено в железный сундук, который стоял теперь в прихожей. В мешках же, брошенных на антресоли, хранилось то, что было их общим достоянием, на что каждый из них имел равные права. И поэтому при одном лишь взгляде на антресоли, забитые мешками, она чувствовала в сердце острую боль. Была семья, а теперь вот остались никому не нужные вещицы, которые рассовали по мешкам и бросили на антресоли. Постепенно все это придет в негодность: одежда пропахнет плесенью, истлеет и станет расползаться. Деревянные вещи рассохнутся, потрескаются и будут разваливаться от легкого прикосновения. И в один прекрасный день все это вместе с мешками придется выбрасывать на помойку.
Глядя в черный потолок веранды, Рамми предавалась воспоминаниям. Изредка мелькала мысль о Самире… Потом о муже… Как-то они там? Что это за неведомая сила, которая раскидала всех по городу? Были вместе — оказались порознь. Она поддерживает связь с каждым из них: и с мужем, и с дочерью, а они друг с другом почти не видятся.
Потом перед ней возникает море. Посреди моря — остров, а у самой воды, размахивая руками, мечется одинокая фигурка. Вздрогнув, она просыпается вся в холодном поту. За стеной ей чудятся чьи-то шаги. Потом она явственно слышит, как кто-то негромко напевает… Вот он на цыпочках проходит в кухню… Знакомый звук — открывает коробку с сахаром…
— Через сколько лет, говоришь, возвращаются потерпевшие крушение, доченька? — Кого ж это она спрашивает? Ведь Самиры здесь нет. Она в общежитии — спит на веранде или в комнате. А Шьямлал коротает ночь, свернувшись калачиком где-нибудь под навесом или в каморке, а может, всю ночь, не смыкая глаз, сидит на посту у фабричных ворот.
И она прижимает к груди спящую рядом малышку. Подушка становится мокрой от слез.
Утром, когда она принимается торопливо надевать сари, чтобы, как обычно, идти к особняку чиновника, Тара недовольно говорит:
— Ты куда это, ма? Что изменится, если ты будешь ходить туда?
Рамми застывает на месте, изумленно глядя на дочь.
— Тебе удалось что-нибудь выяснить, сынок? — тихо спрашивает она Харбанса, когда, приняв утренний душ, он появляется на пороге ванной.
— Да-а, конечно, — неуверенно тянет Харбанс. — Дело движется, только вот задержки на каждом шагу… Видишь ли, ма, флотские совсем не заинтересованы в нем. Невыгодно им это. Даже и слушать не хотят…
— Ты ж говорил, что дойдешь до самого министра, — осторожно напоминает Рамми. — Говорил еще, что у тебя есть знакомый… член парламента. Будто он устроит тебе встречу. Если ты не хочешь, я сама пойду.
— Встреча ничего не даст, — досадливо морщится зять. — Наше дело закончено. Остались только некоторые формальности. А чтобы провернуть все это побыстрее, я сам схожу к кому надо… Вам не о чем беспокоиться… Спокойно сидите дома и ждите. — Зять, выдержав паузу и сделав строгое лицо, продолжает: — Зачем вам-то тревожиться? Я уж сам как-нибудь с ними управлюсь. Это такая волокита — хуже всякой болезни. А деньги они нам выложат непременно, это я вам обещаю.
С этого дня Рамми оставалась дома. Вместе с обязанностями няньки Тара постепенно переложила на нее все заботы по кухне.
— У тебя так вкусно получается, ма! — как-то польстила ей Тара. — Недаром муженек мой говорит: «С тех пор, как начала готовить мама, я досыта наедаться стал».
— Ты с самого детства не любила на кухне возиться, — со вздохом проговорила мать и, помолчав, добавила: — Вот Самира часами, бывало, торчала у плиты.
— Что-то она уж давненько не показывалась у нас, — подхватила Тара. — Два воскресенья подряд не была… Подождем еще недельку, а там и сами наведаемся к ней.
— А может, сегодня сходим? Вот поест Харбанс — и пойдем.
— Сегодня тебе никак нельзя уходить, ма! — раздраженно заговорила дочь. — Видишь, сколько белья набралось! И все постирать надо. А там гляди — уж и вечер. Половина стирки — все пеленки да распашонки Мунни. Ты совсем избаловала ее, ма!.. — рассуждала Тара, не сводя с матери глаз: она наблюдала, какое впечатление произведут ее слова. Видя, что мать приняла их как должное, она успокоилась и, сняв сари, бросила его в кучу грязного белья.
О Бирене дочь и зять упоминали все реже. Рамми замечала это, и невеселые мысли приходили ей в голову. Охладели все к ее делу. Харбанс уже не носится, как прежде, по учреждениям. Она сидит дома, а дочь с мужем целые вечера где-то пропадают и всякий раз, уходя, просят ее не беспокоиться об ужине. Но ведь ей-то тоже есть хочется, и с ребенком на руках она отправляется разжигать тандур[12]. Да разве будешь себе готовить ужин? Испечет две лепешки да гороху на десять пайс положит — вот и весь ее ужин.
С тех пор как Тара опять забеременела, она совсем ни за что не берется. А попробуй сделать замечание — сразу в крик. И матери поневоле приходится везти на себе весь дом, да еще и Мунни нянчить.
Слыша, как Харбанс приглашает свояченицу, Тара недовольно морщилась.
— Для тебя же приглашаю, — внушал ей муж. — Пригласи я другую медсестру — за визит платить надо. Рупий пять, а то и десять.
Но Тара была непреклонна. Видя, что сестра хмурится при одном лишь ее появлении, Самира почти совсем перестала бывать у них, а если изредка заходила, то лишь затем, чтобы повидаться с матерью.
Иногда Самиру навещал отец. Правда, у нее он не задерживался: справившись о делах и о здоровье, тут же уходил. Иногда тайком совал ей в руку несколько рупий. Случалось, они усаживались на лужайке перед общежитием, и он подробно рассказывал ей о своих радостях и огорчениях: жаловался на зрение, на боли в пояснице. Самира приносила ему десяток таблеток или флакон микстуры.
Полученные медикаменты Шьямлал бережно складывал на единственной полке, что была в его каморке, и принимал только, когда начинались боли в суставах или пояснице. Он утешал себя тем, что Самира получила специальность. Изредка — обычно раз в месяц — Шьямлал наведывался к Таре. Когда хозяев не было дома, он до вечера отдыхал на кровати жены. Всегда подробно расспрашивал жену и дочь о деле Бирена: не слышно ли чего нового.
— Да что тут нового? — отвечала Рамми со вздохом. — Вот уж два месяца никаких вестей. У Харбанса времени все не хватает. Самой тоже не до этого: Тару нельзя оставить одну.
— И до каких же пор это продолжаться будет?
— Если б я знала…
— Перебиралась бы ты ко мне, да у меня, как на грех, не все в порядке.
— Что такое?
— Недели не проходит, чтоб на фабрике не случилось кражи, — угрюмо отвечал Шьямлал. — Всю ночь торчишь у ворот, ни на минуту глаз не сомкнешь, а воровство продолжается. И куда исчезает товар, ума не приложу! Не иначе новенькие воруют!
— Скажи хозяину…
— Сказать, конечно, надо бы, — неохотно соглашался Шьямлал. — Да ведь я-то один, а их много… Сегодня я сообщу, а завтра они мне отомстят!
— Так ты с умом все делай, — сказала Рамми, и у нее внезапно возникло такое ощущение, что она разговаривает с совершенно чужим человеком: заботы Шьямлала уже не тревожили ее, как прежде. В их отношениях появилось холодное отчуждение. Ее не интересовало больше, что у него болит, есть ли у него теплая одежда, как он питается, с кем проводит время…
— Все пошло прахом, мать Бирена, — словно отвечая на ее мысли, произнес Шьямлал, вставая с кровати.
— На то воля всевышнего!
— Да, конечно… Ты права.
Рамми подала ему спящую Мунни. Шьямлал осторожно принял внучку и, на минуту прижав к груди, ласково коснулся щекой личика девочки. Помолчали.
— Ну ладно, я, пожалуй, пойду, — поднялся Шьямлал. — А Тара где? Привет ей передай.
— Спит она, — кивнув головой на спальню, проговорила Рамми. — Заперлась и спит.
Рамми проводила его до дверей. Задержавшись у порога, он обернулся. Лицо его осунулось еще больше.
— Как живешь-то?
— Лишь бы тебе жилось хорошо…
— Живу… в свое удовольствие, — усмехнулся Шьямлал невесело.
— Если что, ты приходи. А не сумеешь — передай с кем-нибудь. Я бы, может, и сама пришла, да теперь, вот видишь, от нее на минутку отлучиться нельзя.
Шьямлал чмокнул внучку в лоб, ласково потрепал по пухлым щекам и шагнул за порог.
Миновав дом, где прежде жила его семья, Шьямлал остановился перевести дух в тени развесистого дерева на углу улицы. Вокруг шумело и волновалось человеческое море. Здесь никому ни до кого не было дела. Никого не интересовало, куда и зачем спешат люди. О том, что происходит вокруг, узнают лишь из газетных заголовков. За две пайсы Шьямлал купил газету. В различных уголках земли полыхали войны, случались наводнения и засухи, свирепствовал голод, совершались ограбления и убийства. Политики выступали с программными заявлениями, выдвигали грандиозные проекты — словом, говорили совсем не то, что думали на самом деле. Придя к такому выводу, Шьямлал почувствовал странное облегчение: значит, с чужого голоса говорит не только он, но и те, кто постоянно твердят, что у них есть собственное мнение. Да, да, не только он, но и те, что так гордятся своей независимостью. Выходит, все они повязаны одной веревочкой.
Он еще раз окинул взглядом первую страницу газеты, перечитал заголовки… Вот народ Вьетнама борется за независимость: значит, есть что-то такое, ради чего они сражаются так долго и упорно… Они поднялись на борьбу, потому что опасность стала угрожать всему, что было у них: их очагам, семьям, земле! А что защищать ему, Шьямлалу, если война — не приведи всевышний! — начнется здесь? Скомкав газету, он кинул ее в урну и не спеша двинулся дальше… Однако внезапно возникшая мысль упорно билась в голове: что защищать ему? Ради чего сражаться? Что осталось у него?
Завернув за угол у полицейского участка, он пересек улицу и, сутулясь, зашагал по тротуару.
— Ну теперь, кажется, дело близится к концу! — прямо с порога возвестил как-то Харбанс. — Мой депутат крепко схватил чиновника за шиворот… Ох, и неповоротливый народ, эти чиновники!
— Значит, скоро получим компенсацию? — радостно воскликнула Тара. — И сколько?
— Ну, с компенсацией придется подождать, но зато получим жалованье Бирена за все пять месяцев, — воодушевленно говорил Харбанс. — Кое-что скопилось, пока он ездил в экспедицию. Так что получим его жалованье и личные вещи! И в тот день, когда нам выдадут его вещи, сам собою решится вопрос об официальном признании его гибели! Вот тогда-то у нас будут все основания, чтобы требовать компенсации по суду!
— Ну, слава всевышнему, с одним делом покончено! — облегченно вздохнула Тара и мельком взглянула на мать. Та сидела с каменным лицом, привалившись спиной к стене.
— Ты слышишь, ма? — окликнула ее Тара. — Он все сделал как надо.
— Ну сделал — и ладно, — еле слышно проговорила мать.
В тот день, когда родным должны были выдать личные вещи Бирена, в квартире Харбанса собралась вся семья. Пришли Шьямлал и Самира.
Перебросившись несколькими ничего не значащими фразами, все вышли на улицу и в скорбном молчании направились в ту сторону, где находилось Главное управление военно-морских сил. У них был такой вид, будто они спешили в морг, где лежало тело покойного. Тара осталась дома, сославшись на недомогание, она проводила их до порога.
Когда дошли до проходной, Харбанс коротко приказал им ждать его во дворе, а сам прошел в здание управления. Шьямлал, Рамми и Самира уселись в тени дерева.
Немного погодя Харбанс позвал тещу — наследницей пропавшего являлась она. Для того чтобы мать могла получить наследство, знакомые и соседи, которых заранее пригласил предусмотрительный Харбанс, должны были удостоверить ее личность. И только после того, как они подтвердили, что Рамми действительно мать Бирена и скрепили свои показания подписями, вежливый офицер вручил ей чек и приказал вынести сундучок с личными вещами ее сына.
Стоя под деревом, Шьямлал и Самира смотрели на черный проем двери. Первой появилась Рамми. В одной руке она держала какую-то бумагу, другой вытирала слезы. Следом двигался Харбанс. За ним семенил чапраси в форменной одежде с черным сундучком на голове.
На глазах у всех были слезы. Кое-как добрались домой. Сундучок был поставлен посреди комнаты. В траурном безмолвии Харбанс медленно поднял крышку и стал не спеша извлекать содержимое. Раздались стоны и вопли. Рамми, плача, причитала:
— О мой Бирен!.. Где же ты пропал, сыночек?..
Потом все смолкло, и в доме воцарилась гнетущая тишина, изредка нарушаемая громкими всхлипываниями или приглушенным рыданием. Рамми лежала без сознания. Зубы у нее были плотно стиснуты, руки холодные. Вокруг нее хлопотала Самира, стараясь привести в чувство. Шьямлал сидел, бессильно привалившись спиной к стене, и, закрыв лицо руками, тихонько плакал.
С тяжелым сердцем извлекал Харбанс то немногое, что находилось в сундучке: парадную форму и широкий ремень, нераспечатанный пакет нового белья, листы картона с обведенными карандашом ступнями сестры и матери, бритвенные принадлежности, дешевенький фотоаппарат, коробку с иголками и нитками, а на самом дне — завернутые в бумагу тридцать рупий да перевязанные голубой ленточкой письма.
Войдя в комнату, Самира стала собирать разбросанные по комнате вещи брата. Харбанс молча протянул ей пачку писем. Самира взглянула на адрес — почерк был незнакомый. Она наугад вынула из пачки письмо и, развернув, стала читать. Уже после первых строк глаза ее наполнились слезами: это были письма, которые писала брату Намта… Оказывается, дороже всего для Бирена были эти письма!
Придя в сознание и увидев в руках дочери письма, мать зарыдала.
— Оставь, Самира, — не отрывая рук от лица, почти простонал Шьямлал. — Что разглядывать теперь?
Положив все на прежнее место, Самира захлопнула сундучок. До самого вечера все сидели, забившись по углам. Только Мунни, шлепая по полу босыми ножками, переходила от одного к другому.
Под вечер незаметно ушел Шьямлал — ему надо было заступать на дежурство. Самира тоже не осталась у сестры и вернулась в общежитие. Теперь около матери находилась Тара.
— Слезами горю не поможешь, ма, — негромко, но решительно произнесла она, когда Рамми немного успокоилась. — Зря ты убиваешься… Возьми себя в руки… Думаешь, мне легко? Ну что мы можем сделать?
— Слезами горю не поможешь, — подхватил Харбанс. — Что слезы для того, кто никогда уже больше не вернется? — И он деликатно умолк.
Сундучок Бирена Харбанс отправил на антресоли и тут же ушел спать.
— У Мунни насморк, ты уж присмотри за нею, ма, — сказала Тара и прошла в спальню следом за мужем.
Широко открытыми глазами мать в темноте смотрела на черные антресоли. Мунни давно уже спала. Неожиданно перед нею возникло море. Высокие волны с шумом набегают друг на друга. И нет вокруг ни одной живой души, которая смогла бы поведать об исчезнувшем в морских просторах человеке… Она чувствует, что тонет. Вода заполнила ей уши, ноздри, глаза. Она задыхается, еще миг — и она захлебнется! Она делает судорожный вдох и просыпается: вокруг кромешная тьма и безмолвие — точно в океанском просторе под черным пологом неба.
— Самира… Через сколько лет, говоришь, возвращаются потерпевшие крушение? — растерянно бормочет она, хотя знает, что Самиры рядом нет: дочь вернулась в общежитие. И в ее голове вдруг мелькает мысль: а почему же все-таки Намта так ничего и не сказала ей?
А Шьямлал в эти ночные часы как обычно сидит у ворот, вслушиваясь в шум и грохот, доносившиеся из-за стены. Вот в пылающей печи нагревают толстые листы железа. Когда железные квадраты накаляются докрасна, рабочий большими клещами по одному выхватывает их из горна и сует под пресс. Раздается тупой звук, от раскаленного металла сыплются искры. Вокруг стоит густой запах железной окалины.
Доносится знакомый перестук колес. Значит, уже три часа ночи. Невдалеке, отчаянно скрипя, проплывают темные платформы с отбросами большого города. По прилегающим улицам и переулкам расползается зловоние.
И перед ним вдруг возникает темный морской простор… Ночное море перекатывает грозные валы. Тьма такая, что уже в двух шагах ничего не видно. Кажется, будто взгляд всякий раз натыкается на стены черной воды. И в голове его медленно шевелится мысль: а если б Бирен не утонул? Нелегко пришлось бы ему, ох, как нелегко… Хоть и не по своей воле, а пришлось-таки признать, что его уже нет в живых. А вдруг действительно он сам сошел на берег… и когда-нибудь вернется домой? Ну а если вернется, что его ждет? Жизнь раскидала всех в разные стороны. И все равно хотелось бы надеяться: если другие возвращаются, то почему и ему не вернуться? Как знать…
Поезд прошел. Наступает глубокая предутренняя тишина. Чтобы побороть сон, Шьямлал поднимается со своей табуретки и в сгустившейся темноте начинает прохаживаться у ворот.
कृष्णा सोबती
सूरजमुखी अँधेरे के
दिल्ली १९७४
© Krishna Sobti, 1974.
Ратти шла по улице, не замечая прохожих, топча ботинками свежевыпавший снег. В ее стремительной походке, во всем ее облике чувствовалась какая-то странная отчужденность, неукрощенная и неукротимая дикость. Руки в перчатках то вырывались из карманов пальто, то, резким движением стряхнув снег с волос, прятались туда снова.
Тяжелые ботинки печатали на бумажной белизне дороги ровные, четкие, как почтовые штемпеля, следы — шлеп-шлеп, хруп-хруп. Снег лежал под ногами, плотным слоем покрывал идущие вдоль тротуара деревянные перила — они, казалось, тоже окоченели от холода.
Поворот. Ратти остановилась, взглянула на часы. Шесть… Что-то вдруг полыхнуло перед глазами. По телу разлилась сковывающая слабость. Ратти споткнулась, но удержалась на ногах и пошла дальше.
День длиною в век… Растянувшийся на годы вечер… А вокруг — все та же мерзлая стынь.
Ратти набрала побольше воздуху, пытаясь выдохнуть едкий, колючий дым, вдруг защипавший горло, и почувствовала, как черная пелена застилает глаза — словно кто-то набросил ей на голову плотный мешок.
Она твердо сжала губы, приказывая себе: не плакать! Только не плакать!
Торопливым, неровным шагом приблизилась, к стоящей над обрывом беседке. Массивный, шарообразный купол… Ограждающая смотровую площадку железная решетка… И еще — небольшая лестница. Та самая лестница.
Ратти поднялась по ступенькам и, протянув руку, крепко сжала железные прутья решетки. И рука та же. Дрожащая от страха, изо всех сил сопротивляющаяся детская рука.
Да нет же, нет! Это было не здесь! Не могло быть здесь! Нет!..
Неодолимый страх охватил Ратти, смертной судорогой скрутил все тело. Напряглись под тонкой тканью блузки округлые выпуклости. Словно их грубо сдавила чья-то бесцеремонная пятерня.
Обессилев, она прижалась лбом к холодным прутьям решетки. Почему, ну почему той девочке — этой девочке! — так и не дали почувствовать себя настоящей женщиной? Хоть раз в жизни! Почему?
Накинула на голову шарф и, плохо сознавая, что делает, стала спускаться. Внизу, на Скэндэл-пойнт[13], почувствовала сердито-недоуменные взгляды прохожих и постаралась взять себя в руки. Усилием воли заперев бури прошлых лет в темных глубинах сердца, Ратти свернула с тротуара и поднялась по ступенькам в знакомый ресторан.
Вот он, ее неприютный приют, — на все случаи жизни! Теперь только хороший глоток — один глоток согревающей, ласкающей душу влаги, и все будет в порядке.
Войдя в просторный зал, нашла себе столик в углу. Села. Заказала официанту:
— Чистый джин!
Поднесла стакан к губам и — как опытный шахматист в два хода партию: раз — шах, два — мат! — поставила его на стол.
— Еще двойной!..
Взглянула в окно. Закутанные в теплые пальто люди показались ей какими-то живыми комочками — кусочками жизни. По губам Ратти пробежала кривая усмешка: ты-то сама больше на рваную тряпицу похожа.
Увидела, что стакан у нее снова пустой, и сделала знак официанту: еще!
На этот раз джин не показался ей крепким. И слабым тоже. Он просто был. И она сама — просто была. Вся крепость, вся терпкая, пьяная горечь давным-давно выветрились из ее души. Она стала слабой и пресной. Пресная женщина. Девушка, которая никогда не была девушкой. Женщина, так и не ставшая по-настоящему женщиной.
С последним глотком она вдруг почувствовала, что в ее тело впились невидимые когти, а в груди будто выросла колючая живая изгородь. Третий лишний…
Всякий раз неистребимое желание дойти до цели, добраться хоть куда-нибудь, и всякий раз — возвращение в пустоту, в холодный неуют одиночества. Всякий раз…
Взглянув случайно на троих в толстых пальто за соседним столиком, поняла: в личине, которую носит она, есть и теперь еще что-то, притягивающее к себе чужие взоры. Отведя взгляд, стерла из памяти лица тех троих, поставила на стол пустой стакан и знаком приказала подать счет. Когда она поднялась из-за стола, все тело ее пронизывала нервная дрожь, но в твердой, уверенной походке чувствовался хмельной вызов, и взгляд был серьезным и строгим. Взгляд женщины, которая сама себе госпожа.
По ступенькам спустилась на улицу. Перед глазами поплыли неоновые огни на здании телеграфа. В этих разноцветных огнях она вдруг ясно и отчетливо прочитала свой приговор, свою судьбу: затерявшаяся телеграмма, невесть кому адресованная, никем не востребованная!
На глазах Ратти выступили слезы. Она замедлила шаг. Дорога в никуда, без конца и края — вот что ты такое, Ратти! Ты сама тупик в конце своей дороги. Безвыходный тупик.
Широкая площадь пуста и безлюдна. Плотно закрыты двери магазинов и лавок. В мглистом тумане сиротливые фигуры стоящих возле почтамта людей похожи на тени деревьев.
Сколько дорог исхожено, сколько тропинок истоптано, а конца пути не видно! И все же как хорошо бродить по этим дорогам! Хорошо жить, не засыпая каждую ночь рядом с кем-нибудь. Хорошо твердо ступать по земле вот этими натруженными ногами.
У поворота на Саммер-хилл, среди черных древесных стволов, словно подвешенных над землей в густом тумане, Ратти заметила тускло блеснувший огонек. Вгляделась — Кеши уже поджидал ее с карманным фонариком в руках. Подойдя к нему, тихо сказала:
— Извини, пришлось задержаться…
Кеши сразу учуял, где провела Ратти последние часы.
— Сейчас снег повалит, пойдем!
Они подошли к дому. У самого порога Ратти охватило вдруг странное ощущение — предчувствие новой дороги, открывающейся перед ней за этими дверьми. Захотелось очертя голову броситься по этой дороге вперед, потому что это — ее дорога…
Заметила про себя: Кеши, пока они шли, и не подумал даже взять ее за руку, поддержать, чтобы в темноте не споткнулась.
Позвонили. Дверь широко распахнулась — словно осветилась вдруг внутренность темной пещеры. На красном диване — женщина в зеленом платье джерси; нервное, подвижное лицо; большие черные глаза — два неиссякаемых источника тепла и ласки; на губах — задорная, дразнящая улыбка:
— Ну, привел свою подружку?
Ласковый взор Кеши падает на лицо Римы, как бы ищет ответ на некий безмолвный вопрос, ищет — и не находит. Вешая пальто, Ратти внимательно следит за этим обменом взглядов. Взгляды их блуждают где-то далеко — там, где не существует ни преград, ни барьеров. Кеши заметил, что она следит за ними, отвернулся, стал рассматривать какую-то книжку. Потом подвинул стоящий возле камина стул и жестом показал: садись! Рима поднялась и вышла.
Усевшись, Ратти заметила, что Кеши краем глаза поглядывает в ее сторону, и с подчеркнутой беззастенчивостью стянула с ног мокрые носки и положила сушить.
Вошла Рима. Взглянула на обнаженные ступни Ратти. Молча поставила на стол поднос со стаканами.
Ратти, устало прикрыв глаза, низко опустила голову. Скрипнули дверцы буфета. Послышался знакомый булькающий звук. Подняв голову, увидела: Кеши стоит перед ней со стаканом в руке. Взгляд Ратти был устремлен не на руки Кеши, а на его обутые в замшу ноги. Молча взяла стакан, отпила большой глоток.
Кеши отвернулся, аккуратно притворил дверцы, подал стакан Риме. Подойдя к камину, присел на корточки и стал шевелить кочергой дрова.
— Опять не так положили! Никак не разгораются: мало дров — плохо и много — нехорошо!
Ратти, пристально поглядев на него, с притворной недоверчивостью покачала головой:
— Подумать только!
Рима пересела поближе. Отхлебнув глоток-другой, недовольно посмотрела на Кеши и капризным тоном сказала:
— Вперед не забывай, пожалуйста, что я пью только джин!
Кеши встал. Через минуту в комнате запахло лимонами. Кеши подал Риме другой стакан:
— Теперь все в порядке, мадам?
Рима кокетливо поднесла стакан к губам. По ее движениям было заметно, что она уже чуть-чуть опьянела. Она искоса взглянула на Кеши, как бы желая что-то спросить, потом передумала и обернулась к Ратти:
— Как у тебя с деньгами было? Никаких осложнений?
— Чуть-чуть. Совсем немножко.
— Обратно одна поедешь?
— Как прежде.
Кеши вот уже несколько минут не сводил с Ратти глаз.
— А в прошлый раз как было? Что делала?
Ратти показалось, что ей приходится сейчас расплачиваться по какому-то старому счету.
— Ходила, гуляла… На мои деньги что еще можно сделать?
Кеши, услыхав в голосе Ратти раздраженные нотки, решил на правах старого друга прийти на помощь. Коротко рассмеявшись, спросил:
— А ты, Рима, куда теперь свои деньги тратишь?
Рима сердито тряхнула волнистыми кудрями.
— На содержание этого дома! Не знаешь, что ли?
Ратти с удивлением огляделась по сторонам. Отчего этот — самый обычный — разговор стал вдруг таким мучительно-тягостным? Она допила свой стакан и, не ставя на стол, протянула Кеши. Проскрипели по дощатому полу и замерли возле буфета твердые шаги. Ратти сделала глоток из вновь наполненного стакана. Обернулась к Риме:
— Про Нанди ничего не слыхала?
На лице Римы мелькнуло выражение напряженной неловкости. Отвела глаза. Поднявшись, резко мотнула головой:
— Нет!
И уже с порога:
— Есть хочешь?
— Очень!
Шаги Римы, постепенно удаляясь, затихли возле кухонных дверей, а Ратти все еще смотрела ей вслед. Лицо Ратти заволокло облаком грусти и досады. Кеши упорно глядел в сторону. Потом встал и молча вышел из комнаты.
Было слышно, как Рима на кухне громко, не скрываясь, заплакала и исчезла в ванной. Когда она вновь появилась, волосы ее были аккуратно причесаны, свежевымытое лицо блестело, а от рук шел резкий запах туалетного мыла.
Сели обедать. Из детской в столовую то и дело доносился какой-то шум и возня.
— Разве Куму еще не спит, Рима?
Рука Римы, державшая разливательную ложку, на мгновение замерла в воздухе. Рима взглянула на Ратти, и Ратти почудилось, что ее с головы до ног охватила выплеснувшаяся из груди Римы ласковая, нежная волна. Охватила, обняла, согрела — мягким, совсем не похожим на жар алкоголя теплом.
Беспечный смех Римы, не ведающей о только что сотворенном ею чуде; смех Кеши… У Ратти вдруг — ни с того ни с сего — перехватило горло. Внезапно охрипшим голосом проговорила:
— Чудный малыш ваш Куму…
Голос ее прервался. Накопившееся за вечер напряжение прорвалось в посыпавшихся из глаз слезах. Даже сквозь застилавший взор туман она заметила на лице Римы недоумение и тревогу.
Кеши, чтобы разрядить обстановку, сказал, обращаясь к Риме:
— Слушай, если завтра будет погода хорошая, может, сведешь мальчишку в зоосад? А?
Ратти все еще вытирала глаза. Сказала с неловким смехом:
— Поведешь его! Ему стоит только птичку в небе увидать, так и замрет — с места не сдвинешь!
Неожиданно на щеках Ратти выступают мелкие капельки пота.
— А знаешь, Рима, я вчера пошла гулять с Куму, так он стал по снегу босиком бегать…
Кеши и Рима весело рассмеялись.
— Еще бы! Дети ведь тоже знают, при ком им безобразничать можно!
Тоже!.. Ратти мгновенно стерла с лица шутливое выражение — будто спрятала его на самое дно кошелька. Задумчиво и серьезно поглядев на Риму, сказала:
— Я и вправду твоего сына очень люблю!
Легкий смешок, сорвавшись с губ Римы, рассыпался по комнате и затих где-то возле камина.
Рима, поставив на ковер поднос с красными яблоками и гранатами, уселась рядом и неожиданно расхохоталась. Ее звонкий, заливистый смех наполнил комнату. С победоносным видом взглянула на Кеши:
— Думал, что я забыла, да?
Кеши, казалось, был где-то очень далеко — и от этой комнаты, и от лампы, бросавшей из-под абажура ровный круг света, и от алевшей на подносе груды румяных яблок. Пристально поглядев на Риму, он обнял ее, нежно погладил по голове:
— Разве ты у меня что-нибудь можешь забыть?
Ратти громко рассмеялась, но вдруг, резко оборвав смех, внутренне сжалась в комок. Все, что происходило сейчас здесь, не касалось ее. Она была где-то там — по ту сторону… По ту сторону дверей любого жилья…
Рима, отведя руку Кеши, встала:
— Я сейчас вернусь.
Едва только Рима вышла, Ратти тоже поднялась на ноги. Она смотрела не в лицо Кеши, а на его пуловер. Протянула руки, будто отталкивая что-то, как бы борясь с искушением выпить еще и еще, и, очень недовольная, направилась в свою комнату.
Кеши и Рима долго сидели у камина, молча переглядываясь, ожидая, пока в комнате Ратти не стихнут ее шаги.
— Как ты думаешь, что с ней сейчас творится?.. — шепотом спросила наконец Рима.
Кеши помолчал, словно прислушиваясь к биению своего сердца, а потом ласково сказал:
— Не забивай себе голову ее делами, девочка ты моя милая! Там такая неразбериха!
— Но отчего это у нее?.. Послушай, а может, это оттого, что она любит? Ты же сам видел: чуть о ребенке речь зашла — сразу в слезы!
Кеши почувствовал, что Рима дрожит всем телом. Прикоснувшись губами к ее лбу, попытался смирить эту дрожь.
— Ну, ты ведь и сама все знаешь… К чему делать вид, что это что-то новое…
На лице Римы отразился какой-то неясный страх:
— Да с кем же воюет она?
— Ни с кем. Это война Ратти с самой собою — только и всего.
Ратти в своей комнате швырнула в угол сброшенный с плеч жакет. Зажгла лампу. Уткнулась головой в подушку, натянула одеяло до самого подбородка. На заледеневших от сырости простынях — горячая резиновая грелка. Кто о таких вещах всегда помнит? Рима, одна только Рима! Хорошая девочка Рима… Погладила грудь, провела рукой по телу — словно пробуя себя на ощупь. Да… А вот Ратти — плохая девочка. Ратти — и не женщина вовсе. Как сырое полено: не горит, а дымит… Только дымит…
— Рима… Рима…
Рима приподняла занавеску.
— Ты звала, Ратти? Что-нибудь нужно?
— Да, принеси попить…
Рима поднесла к губам Ратти стакан с теплой водой из термоса. Заметив стоящего рядом Кеши, Ратти рассмеялась:
— Чего вы всполошились-то? Я ведь и еще могу выпить!
Кеши, дружески подмигнув Ратти, проговорил, как захмелевший собутыльник:
— Д-давай! Чего еще х-хлебнешь, Ратти?
Ратти, опершись на локоть, приподняла голову. Дерзкое лукавство, разлившееся по ее лицу, казалось, вот-вот выплеснется на одеяло:
— Видишь, Рима, какой Кеши-то у нас: всегда в нужный момент нужное слово скажет! Твоя постель, я вижу, прямо чудеса творит!
— Ох, Ратти!
Наклонилась к Ратти, крепко сжала ее плечи и дрожащим голосом промолвила:
— Знаешь, а вот этого совсем не надо было говорить!
Глаза Ратти сразу потухли, лицо сделалось грустным и жалким. Взглянула на Кеши.
— Рима простит меня. Рима знает: Ратти бедная-бедная девочка…
Кеши, склонившись к кровати, легонько прикрыл ладонью ее глаза.
— Милая девочка, хватит на сегодня, завтра потолкуем. Сейчас надо спать.
Когда их шаги стихли у дверей спальни Римы, по щекам Ратти побежали крупные слезы.
Засыпая, она хотела вспомнить хоть одно лицо, хоть одно имя — вспомнить и позвать этого человека. Но все лица, которые возникали в ее памяти, были как бы не в фокусе — расплываясь, они беспорядочно мельтешили перед ее глазами, превращаясь в едва различимые в потоке времени пятна.
Держа Куму на руках, Ратти спустилась к теннисному корту. Ноги сразу же увязли в глубоком снегу. Присев на корточки, она поставила малыша на землю и принялась обеими руками лепить большой снежный ком. Куму, улучив момент, набрал полную горсть снега и отправил его себе в рот.
— Нельзя, Куму, нельзя! Плюнь сейчас же!
Малыш тут же проглотил снег и довольно заулыбался.
— Шайтан!
Рима, наблюдавшая эту сцену из окна кухни, поспешила спуститься.
— Ратти, ты сегодня приготовишь баранину?
— Хорошо, когда вернемся.
Чуть подтолкнула малыша: иди, иди к Риме!
Тот решительно замотал головой.
— Видишь, Рима, какие мы с ним друзья!
Подошел Кеши. Рима поглядела на него так, будто увидела восходящее из-за горизонта солнце.
— Ну что же, пойдем?
— Да, только подожди минутку, нам еще собраться нужно. Правда, Ратти?
Ратти поднялась к себе, причесалась, привела в порядок лицо. Накинула пальто, снова спустилась вниз. Через минуту показалась Рима. Набросив на голову легкий шарф, она шла по тропинке какой-то летящей походкой. Кеши с любопытством взглянул на нее и, усмехнувшись, пошел вперед, прокладывая путь в нападавшем за ночь снегу.
Шли молча. Только когда свернули на широкую немощеную дорогу, Рима сказала вдруг, прерывая молчание:
— Смотри, какой день хороший!
Ратти не ответила. Все это время она шла рядом с Римой, не глядя на нее, но всякий миг чувствуя ее присутствие. Посмотрела на сверкающий на дальних склонах гор снег и отвела глаза.
— А ведь похоже на дорогу к Натхуа-хану… Помнишь, Ратти?
Ратти в изумлении обернулась. Впервые за много-много дней Рима, кажется, отважилась выйти за пределы «зоны Кеши». Как давно ей не приходилось слышать ничего подобного! С легким смешком сказала:
— Знаешь, Рима, меня до сих пор одна вещь донимает… Совсем пустяк, а вот поди ж ты! — никак из головы не выходит.
Рима настороженно взглянула на Ратти:
— А что такое?
— Помнишь дорогу к Муктешвару? Там был еще большой яблоневый сад, высокие ворота… Помнишь? Так вот, мне до сих пор жалко, что мы не остановились там в тот вечер.
Рима бросила на Ратти удивленный взгляд. На ее лице появилось трогательно-беспомощное выражение, словно она пыталась разгадать какую-то сложную загадку.
— И с тех самых пор это место тебе в душу запало? — тихо спросила она наконец.
Ратти кивнула.
— С тех пор… Тогда рикша останавливаться не захотел, а я, только отъехали от этих ворот, знала уже, что мне захочется вернуться туда снова и снова…
Не отрывая глаз от засиявшего румянцем прелестного лица Римы, добавила:
— Понимаешь, мне бы только до ворот добраться. Внутрь я бы и не вошла.
— Почему?
— Видишь ли, Рима, дело в том, что…
Ратти вдруг замолчала.
— Что ты хотела сказать?
— Ничего. Хотела, да не могу теперь — момент прошел… Знаешь, ну как из рук что-то выскользнуло…
Лицо Римы сделалось вдруг озабоченным и серьезным.
— Ратти! Ты, кажется, стала очень много пить. Разве вчера в городе…
Ратти сосредоточенно топтала тяжелыми ботинками глубокий снег.
— Про вчерашний день лучше не надо… Мне вчера хотелось до смерти нахлестаться — были причины…
— Ратти!
Ратти продолжала безжалостно топтать снег, словно хотела растоптать, раздавить, сокрушить самое себя.
— Считай, полжизни разменяла, а только вчера вдруг увидела все, что могло бы стать моим!
— Ой, Ратти!
Рима хотела еще что-то добавить, но тут перед ними появился Кеши. Ловко подхватил под руки, рассмеялся:
— Осторожнее, скользко ведь! Вы обе, я вижу, не по дороге идете, а в облаках витаете…
Рима сердито передернула плечами:
— Да ну тебя! Вот ведь глаз у человека!
Ратти звонко расхохоталась. Исподтишка взглянула на Риму. Та перехватила ее взгляд, и обе они понимающе усмехнулись — словно пришли относительно Кеши к какому-то важному решению.
Приготовив все необходимое, Рима привела Ратти на кухню. В кухне топилась плита — на электричество об эту пору надежда была плохая. На столе — мелко нарезанный лук, чеснок, сушеный имбирь, гранаты, свежая простокваша, сливочное масло; полная сковорода бараньих котлет. Ратти с изумлением огляделась вокруг:
— Вот это кухня! Откуда у тебя такие кастрюли? Привезла?
— Нет, здесь купила.
Ратти поглядела на Риму с ласковой усмешкой. Хотела что-то сказать, но не смогла отыскать нужных слов и слегка нахмурилась. Рима поспешила прийти на помощь:
— Ты там, у себя, часто готовишь?
— Да нет. Как придется…
У Римы вдруг защипало в горле. Отвернулась, набрала полный кувшин воды, поставила на стол.
— Так довольно?
— Хватит.
Ратти снова окинула взглядом кухню и ласково посмотрела на Риму.
— Молодец ты! Если в кухне порядок, значит, и дом — полная чаша.
Рима тихонько усмехнулась.
— Кеши, когда здесь появится, сразу заметит, что не так.
— Острый глаз у твоего Кеши, ничего не скажешь!
Рима поглядела на Ратти испытующе-требовательно — как старшая подруга:
— Послушай, между ним и тобой все время что-то происходит. Что такое? В чем дело?
Ратти высыпала нарезанный лук в кипящее масло. Склонившись над плитой, некоторое время скрывала свое лицо от глаз Римы. Потом сняла с огня сковороду и подчеркнуто безразличным тоном ничего не понимающего человека спросила:
— Ты так думаешь?
— Я не думаю, просто вижу.
Ратти, не отвечая, несколько секунд внимательно разглядывала Риму. Рима ждала ответа.
Ратти еще помолчала, как бы расставляя что-то на полочках сознания, а потом вдруг, словно решив сдаться, сложить оружие, сказала:
— Может, оно и верно — то, что ты говоришь… С тех пор как я сюда приехала, у меня на душе как-то смутно… Иногда — хорошо, чаще — тоскливо… Сама не знаю, что со мной.
Рима напряженно слушала, видимо пытаясь отыскать в словах Ратти какой-то скрытый смысл. Неожиданно лицо ее просветлело и стало от этого еще более прекрасным.
— Что ж, любить то, что нравится, — право всякого.
Ратти стала серьезной, задумалась. Она смотрела на Риму, но взгляд ее, казалось, пытался прочесть что-то сокровенное не в душе подруги, а в своем собственном сердце.
— Понимаешь, тут дело даже не в праве… Дело в том, способна ты любить или нет.
На минуту отвела глаза. Когда обернулась, Римы уже не было перед ней — только огонь шумел в докрасна раскаленной плите. Чуть-чуть притушив пламя, Ратти принялась жарить на сковороде овощи. В дверь заглянул Кеши.
— Пива здесь выпьешь или на солнышке?
Ратти не подняла головы от шипящей на плите сковороды:
— Можно и здесь.
— Ты что стряпаешь-то? Такой аромат на весь дом!
Ратти не ответила. Кеши, подойдя к плите, осторожно взял за длинную ручку сковороду и отставил ее в сторону. Потом обнял Ратти за плечи и тихонько коснулся губами ее лба. Ратти долго смотрела на него. Она стала вдруг похожа на маленькую девочку, растроганную неожиданным подарком. Еле слышно спросила:
— Как ты узнал, что мне это было нужно? Тебе Рима сказала, да?
Кеши глядел на нее без улыбки.
— Скажи, ты еще не устала терзать себя?
На лице Ратти мелькнула невеселая усмешка.
— Устала. И не устала — тоже… Все вместе как-то…
Помолчав, добавила:
— Вы ведь оба и так все знаете, зачем же спрашивать? Вопросами дела не поправишь.
— Нет, Ратти. Если уж есть ошибка, ее нужно исправить. Непременно.
Лицо Ратти расцвело улыбкой. Задорно тряхнув волосами, сказала:
— И всегда-то ты правильные слова говоришь!
На лбу Кеши — совсем как у Римы — появилась небольшая морщинка.
— Вот что я тебе скажу: ошибаться — плохо, но знать истину и пренебрегать ею — еще хуже, — медленно выговорил он.
Ратти вздрогнула, как от удара.
— Что ты хочешь сказать?
— Только то, что воевать все время с самой собой — нелепо и бессмысленно. Ты сначала найди какого-нибудь противника, а потом уж и воюй с ним.
Ратти, безжалостно раскромсав ножом кокосовую мякоть, высыпала ее на сковороду.
— Ты, видать, про многое знаешь, но про это — нет.
— Ратти!
— Нет.
Кеши задержался на минутку в дверях, словно ожидая от Ратти какого-то знака, потом повернулся и вышел.
В маленькой квадратной комнате — детская кроватка, шкаф, разбросанные по полу игрушки, в углу — включенный радиатор. На абажуре свисающей с потолка лампы — выстиранная детская одежда. Приоткрыв дверь, Ратти шепотом спросила у няньки:
— Что, заснул?
— Нет, госпожа, куда там — все хнычет да вертится. Как мамин голос услышит, так снова глаза раскрывает.
Ратти, подойдя ближе, нагнулась, заглянула: из-под мягкого шелка трепещущих ресниц плутовато мерцали черные глазенки. Склонилась над кроватью и осторожно дотронулась пальцем до губ малыша:
— Ш-ш! Спи скорей!
Малыш звонко рассмеялся. Ратти легонько погладила его по голове, взглянула в смеющиеся детские глаза, уже подернутые дымкой сна, и почувствовала, как нежность к этому ребенку переполняет ее всю, словно капли молока — вымя коровы.
Рожица Куму показалась над сеткой кроватки. Он сонно захныкал — просился на руки. Нянька сердито прикрикнула на него, потом шлепнула — раз, другой — и в конце концов кое-как уложила.
— У тебя у самой-то есть дети?
Строгое, жесткое лицо няньки сделалось как будто еще строже и жестче. От бесплодной тоски потемнели глаза.
— Нет, госпожа! Не суждено им было жить на этой земле — и не жили.
Ратти содрогнулась от возмущения. И этой женщине, холодной и черствой, Рима доверяет своего ребенка!
— Дай-ка сюда мальчика. Сама укачаю.
Взяла малыша на руки, прижала, зажмурилась. Какое же это счастье — глубокое, беспредельное! Пока он не заснет, пока сон не овеет крылом эти нежные веки…
Шепот няньки:
— Заснул, госпожа.
Осторожно уложила Куму в постель. Нянька поправила подушку, прикрыла одеялом.
Ратти окинула няньку с головы до ног внимательным, ощупывающим взглядом. Потом — себя. Вздрогнула, как от озноба. Почему эти две одинокие, бездетные женщины стоят у постели ребенка? Разве им тут место? Надо будет завтра сказать Риме: гони ты нас обеих отсюда, да поскорей!
Когда Ратти вошла, голоса, глухо, как на берегу пруда, раздававшиеся в стенах гостиной, давно уже смолкли. Кеши сидел, погруженный в какую-то книгу. Рима, облокотившись на подушку, полулежала на ковре. Ратти присела рядом.
— Даял уже ушел?
— Да!
Рима почему-то вдруг показалась Ратти совсем маленькой.
— Урмула все время передразнивает выговор Даяла, вот он и сбежал… А то бы еще посидел, он ведь себя показать любит…
Кеши поднял голову:
— Эй, о чем сплетничаете?
— Так, ни о чем… Я вот весь вечер с вашей нянькой болтала… Послушай, Рима, что я хочу сказать: ты очень легко поддаешься ее влиянию, смотри — это опасно!..
Рима засмеялась:
— Не могу же я к ней относиться так же безразлично, как Кеши!
— Как ты хорошо сказала, Рима!
Поймав на себе ласковый взгляд Кеши, Рима серьезным тоном спросила:
— Ну как — еще выпьете или будем ужинать?
Кеши, встав с места, легонько взял Риму за плечо и снова усадил на ковер:
— Ты сама еще выпей!
Рима плутовато взглянула на него:
— А ты помнишь, что шампанское мне проспорил? Забыл ведь, а?
— Времени не было, Рима, а то бы я с удовольствием, ты знаешь…
Рима поднялась на ноги, чуть распустила пояс, потом плотно затянула его вокруг талии и вышла из комнаты.
Протянув руку за стаканом, Ратти пристально взглянула на Кеши.
— Ты что — устала сегодня?
— Нет. Совсем нет…
В голосе Ратти послышалось глухое раздражение. Кеши, отвернувшись, уставился в книгу. Нависло тяжелое молчание. Незримое присутствие чего-то гнетущего ощущалось в комнате… Ратти на минутку закрыла глаза, потом открыла — все было как прежде. Только вот эта минутка прошла…
— О чем ты думаешь?
Ратти ничего не ответила, даже глаз не подняла.
— Ратти!
Голос Кеши звучал как-то по-новому, незнакомо. Сцепив руки на груди, Ратти ответила неожиданно жестоко и бессердечно:
— Про что я думаю — тебе не понять. Ни тебе, ни ей.
Кеши проговорил спокойным, рассудительным тоном, как бы пытаясь довести до сознания Ратти каждое слово:
— Человек способен понять все, что лежит в пределах человеческого понимания. Все, что ему доступно. Нужно только одно — знать, в чем дело.
В глазах Ратти вспыхнул огонек — слабый отблеск проигранных битв. Бессильный, злой, но прекрасный. Сказала — будто камень через забор швырнула:
— Человек-то все способен понять — это ты верно…
И, пригвоздив Кеши к месту холодным, презрительным взглядом, закончила:
— Только он почему-то мало что хочет понять, если это не касается его собственной жизни.
Прежде чем Кеши успел что-либо возразить, Ратти уже не было в комнате.
На рассвете, в полусонном забытьи Ратти послышался какой-то шум. Низкие, приглушенные голоса доносились из-за дверей, туманными волнами плескались в предутренних сумерках.
Ратти приоткрыла глаза. Это было что-то очень важное, значительное — важнее прерванного сна, важнее сладкой дремоты, важнее даже Кеши и Римы… Куму! Мальчик мой!
Услышала голос Римы:
— Сейчас, Куму, сейчас придет мамочка…
Звонкий смех малыша в детской.
— Перестань сейчас же! Разве можно маму за волосы дергать? Иди, иди к папе…
— Ляг, ляг сюда, слышишь? Ну вот, вот так…
Что-то растаяло в груди Ратти при этих звуках. Встала, накинула халат, пригладила волосы. Легким шагом направилась к дверям. Шла так, словно там, за стеной, ей предстояла долгожданная встреча с жизнью. С ласковой, животворящей силой детской любви. Чуть слышно позвала:
— Куму!..
Ответила Рима:
— Иди сюда скорей, Ратти, он к тебе просится!
На мгновенье задержалась на пороге. Было страшно: а вдруг чудо, которого она так ждала, разобьется вдребезги, стоит ей только переступить этот порог?
Войдя в детскую, прежде всего увидела малыша — и только потом Кеши и Риму. Неясно, как сквозь толстый занавес, донесся голос Римы:
— Иди сюда, садись…
Ратти опустилась на мягкий зеленый ковер. Почувствовала вдруг, что ей хочется молиться за них за всех — возведя руки к небу, молиться за эти маленькие комочки жизни, ставшие такими близкими, родными.
Ласково пощекотала малыша:
— Ну что — каждое утро одно и то же, да?
Рима… Кеши… Одинаковое отчужденное выражение на свежих, чисто вымытых лицах: проход воспрещен!
— Ты что это сегодня поднялась спозаранку, Ратти?
— Какой-то шум услыхала, вот и проснулась…
Рима с упреком взглянула на Кеши:
— Видишь, я тебе говорила: что ни утро — он крик поднимает!
— Куму сегодня и не плакал вовсе.
Спокойный, ровный голос Кеши. Рима бросила на мужа недовольный взгляд. Ратти заметила это и попыталась встать с ковра.
— Да ты сядь, Ратти, сядь поудобней. Хочешь, подушку принесу?
В голосе Кеши звучали сердитые нотки. Ратти поднялась на ноги. Слабая улыбка появилась на ее губах, появилась и тотчас исчезла.
— Я пойду, полежу еще немного…
Уже за порогом услышала:
— Вы что, между собой какой-то пакт заключили? По крайней мере со стороны так кажется, ей-богу!
— Может, и заключили, Рима, да только уж не я с Ратти, а, скорее, вы обе друг с другом! Ведь вы с этой вашей непонятной философией всех в доме по рукам и ногам связали, никому шагу ступить не даете!
— Кеши!
Больше Ратти ничего не слыхала. Улеглась в постель и несколько минут смотрела в темноту, словно пытаясь разглядеть себя в невидимом зеркале. Потом отвернулась к стене и закрыла глаза.
Рима взяла лежавший на столе Кеши чек. Оглянулась на Ратти, весело рассмеялась:
— Люблю я у Кеши деньги брать!.. Понимаешь, он их так тебе дает, что ты и не замечаешь, дал он или не дал. Будто даже настаивает: трать, мол, побольше.
— Наверно, Кеши просто не хочет, чтобы ты замечала, Это, по-моему, большое счастье для вас обоих.
Рима ехидно усмехнулась.
— Знаешь, когда ты про него говоришь, кажется, будто это и не Кеши вовсе, а какой-то совсем другой человек!
Ратти слегка нахмурилась.
— Опять не так сказала, да?
Рима ощупала лицо Ратти долгим пристальным взглядом. Потом покачала головой.
— Да нет, дело не в этом. Просто ты все видишь по-своему… Ладно, шучу!..
На какое-то мгновение глаза Ратти вспыхнули безумным гневом. Вспыхнули и погасли. Овладев собой, она скрыла гнев под вымученной улыбкой.
— Ты уж прости, Рима. Наверно, мой взгляд на вещи так же узок и ограничен, как и мой жизненный круг… В этом все дело.
Рима промолчала. Потом, подняв с полу хозяйственную сумку, взглянула на часы.
— Нам пора…
До самой площади они шли молча. Наконец Ратти — просто чтобы избавиться от чувства напряженной неловкости — сказала:
— Похоже, скоро снег пойдет…
Рима, думая о чем-то своем, спросила:
— Что ты сказала?
Ратти, не отвечая, пошла быстрее. Возле банка Рима остановилась.
— Ты совсем запыхалась, Ратти. Зайди вон в тот ресторан, отдохни… Я сейчас приду.
Взгляд Римы говорил: ты ведь стала старше, не молоденькая уже. В груди Ратти словно дверь какая-то захлопнулась.
Ты… Я… Та маленькая девочка…
Войдя в ресторан, сняла пальто, перебросила его через спинку стула. Поднявшись по ступенькам, скрылась в туалетной комнате — надо же хоть на время стать помоложе! Провела по волосам гребенкой, достала из сумочки пудреницу, чуть тронула помадой губы. Посмотрелась в зеркальце: застывшее, как маска, лицо без возраста… Молчи! Довольно! Вытерла платком глаза и легкой — словно десять лет сбросила! — походкой спустилась в ресторан.
Вошла Рима — довольная и веселая.
— Ты уже что-нибудь заказала?
— Нет.
— А что хочешь?
По лицу Ратти легким облачком пронеслось выражение усталости и скуки:
— Не знаю… Все равно…
Рима заказала все, что заказала бы сама Ратти. Вот уж истинно — одни и те же вкусы!.. Искоса взглянула на Ратти:
— Ну, если ты хочешь, можно и пива взять. Возьмем?
Ратти, словно только что выпущенная из школы девчонка, упрямо затрясла головой.
— Нет-нет, не надо!..
И тут же в ее глазах мелькнуло приятное изумление. Таинственно понизив голос, спросила Риму, как бы выпытывая у нее какой-то секрет:
— Послушай, я не буду пить, но как ты догадалась?
Рима искренне рассмеялась:
— Только не думай, что это так сложно. Просто, когда у человека жажда, у него глаза тускнеют.
— И… у меня сейчас тоже?
— Сейчас — нет, но вообще — довольно часто.
Ратти поглядела на Риму с легким испугом. Потом с досадливым вздохом сказала:
— Всегда ты так! Вот ведь манера: что есть, чего нету — все в одну кучу мешаешь. Будто карты тасуешь…
Рима пристально посмотрела на Ратти и ничего не ответила. Потом, чтобы сменить тему разговора, спросила:
— А как у тебя там вечера проходят?
Ратти передернулась, словно от озноба. Ответила сухо:
— Как проходят, так и проходят…
И, чуть помолчав, прибавила, словно желая уколоть себя побольнее:
— Я, знаешь, просто устала заботиться о своих вечерах.
Что-то похожее на жалость блеснуло в глазах Римы:
— Странно все это… И вообще… Да ладно!
Ратти настойчиво, с вызовом в голосе, попросила:
— Ты уж с полдороги не сворачивай. Договаривай, что хотела.
— Да только одно: там, где ты сейчас застряла, тебе не место. Тебе совсем не там надо быть.
Ратти покачала головой с горькой усмешкой человека, привыкшего к поражениям.
— Нет, Рима, я как раз там, где нужно. И представь себе — никаких сожалений!..
— Кеши говорит: ты должна думать о будущем… Надо двигаться вперед, хоть ползком, а двигаться!
Ратти рассмеялась пустым, невеселым смехом:
— Рима, милая, а где оно, это мое будущее? Что прежде было, что потом будет — я ведь на все это теперь только со стороны глядеть могу.
Отхлебнув из стоявшего перед ней стакана большой глоток воды, внезапно охрипшим голосом сказала:
— Нет у меня никакого «потом». Будущего нет. Понимаешь?
Рима отвернулась, пряча глаза. Немного погодя заметив, что Ратти занялась едой, как бы между прочим осведомилась:
— Мукуля видела?
— После его возвращения только раз.
— Он тебе пишет?
— Он-то пишет, я — нет. Иногда вдруг открытку пришлет: в воздухе повеяло весной! Или: здесь столько всякой выпивки, что каждый раз тебя вспоминаю. Год назад встретились с ним как-то на улице. Зашли кофе выпить, потом пообедали, потом чай пили, потом ужинали. Сидели, сидели, и, знаешь, мне стало казаться, что сидим мы так уже целую вечность…
Рима, затаив дыхание, тихо спросила:
— А дальше?
— Дальше — ничего. Я знала, что Мукуль на следующий день уезжает; он знал, что долго со мной не увидится, но никто никому так и не сказал ничего… И когда мы наконец поднялись, я почувствовала, что этот прожитый нами вместе день мертв. Безнадежно мертв…
Теперь уже Ратти говорила, как бы намеренно раздирая ногтями засохшие раны:
— Знаешь, даже если бы он остался, мы бы все равно не стали встречаться. Просто нужды бы не было. Мы и тогда понимали оба: вот сидим сейчас вместе, а смотрим-то не друг на друга, а куда-то мимо.
На лбу Ратти, словно трезубец Шивы[14], обозначились три морщинки.
— Когда человек, чтобы сберечь себя в целости, превращает свои дни в прах, в ничто…
В глазах Римы — будто смерч в пустыне — взметнулась вдруг целая буря:
— Ты говоришь про Мукуля?
Заметив во взгляде Римы беспокойство и страх, Ратти словно вернулась откуда-то издалека на грешную землю. Крепко сжала руку Римы в своей:
— Нет, при чем тут Мукуль! Это у меня, Рима, ничего не выходит. Что бы ни делала — конец один: все прахом идет и остается груда мертвой золы. И больше ничего.
Кеши поглядел на обеих подруг с живым любопытством.
— Тебе звонили, Ратти. Похоже, Виреш.
— А!..
Ратти — умытая, свежая — уселась поудобнее возле камина. Кеши продолжал глядеть на нее, слегка наморщив лоб.
— Наверно, спрашивал, когда вернусь, а?
Кеши молчал, ожидая, видимо, услышать еще что-нибудь. Ратти рассмеялась:
— Ты не сказал ему, надеюсь?
— А если бы и сказал — так что? — с невинной улыбкой поинтересовался Кеши.
— Да ничего. Просто он бы тогда явился встречать меня на вокзал.
Рима ядовито усмехнулась:
— Вот здорово-то! Представляешь, как удобно!
— Еще бы!
Ратти действительно представила себе стоящего на платформе Виреша и рассмеялась от всей души.
— Тот, кто устраивает все твои дела, как хороший менеджер, конечно, имеет право знать твою программу. Еще бы — такой друг! Только знаешь, Рима, иногда хочется сойти с поезда одной, чтобы тебя никто не видел, и самой немножко заняться своими делами. Это ведь тоже удобно, правда?
Кеши пристально глядел на Ратти, словно пытаясь отыскать что-то на дне глубокого колодца. Рима сказала с ласковой улыбкой:
— Ох и трудная ты женщина, Ратти! Ну признайся, разве нет?
В груди Ратти что-то оборвалось, будто обрушился внезапно подмытый водами реки берег.
— Другого обо мне пока еще никто не сказал. Значит, ты, может быть, и права…
Рима, поймав предостерегающий взгляд Кеши, поспешила сменить тему:
— Ты нас завтра куда-нибудь сведешь пообедать?
— Обязательно, Рима…
Рима снова обернулась к Ратти:
— Знаешь, мне здесь иногда так скучно бывает! — И — с явным намерением подразнить Кеши: — А ему все без разницы, и не видит ничего!..
Кеши засмеялся. Рима, обменявшись с ним многозначительным взглядом, продолжала с той же игривостью:
— У моего Кеши здесь столько поклонниц!
Кеши ласковым жестом чуть взъерошил кудрявые волосы Римы. Рима на мгновенье задержала его руку в своей:
— Только и слышишь: «Ах, Кеши! Ах, какие у него руки красивые!»
— Мадам, насколько мне известно, немало людей сходят с ума и от ваших прекрасных глаз!
Рима медленно поднялась с места, вытянулась во весь рост — в кокетливом, полупритворном опьянении. Глаза ее сияли, и казалось, даже в ее густых кудрях сверкали, подобно светлячкам в ночи, какие-то искорки.
— Малыш зовет… Извините, я на минуту.
Ратти набросила на плечи теплую шаль. Кеши пристально поглядел на нее:
— Ты замерзла?..
Ратти, не отвечая, долго смотрела ему в глаза, потом тихо сказала:
— Когда уходит Рима, кажется, что с ней вместе уходит из комнаты тепло…
На лбу Кеши выступила испарина, словно ему вдруг стало жарко:
— Иногда мне кажется странным, что вы с ней так подружились.
Ратти не сказала в ответ ни слова. Даже веки ее не дрогнули. Кеши в нерешительности постоял немного перед ней, потом повернулся, включил чайник и, открыв буфет, поставил на стол стаканы. Вид у него был такой, словно он искал ответ на какой-то важный, самому себе заданный вопрос.
Вошла Рима, держа на руках малыша, и то, что было налито в стаканах, сразу же показалось безвкусным и пресным. Есть в мире одно, что опьяняет крепче любого вина, — веселое, озорное детство!
— Ну, поцелуй свою Ратти, Кумуль!
Куму звонко расцеловал Ратти в обе щеки. Потом — папу. Потом с веселым смехом коснулся губами красного пятнышка на мамином лбу. И когда его, расшалившегося, болтающего руками и ногами, уносила, наконец, в детскую нянька, стаканы на столе провожали его веселым дребезжаньем.
Ратти отпила глоток и холодным, решительным тоном сказала:
— Я хочу в воскресенье уехать, Рима.
— Куда торопиться?
— Никуда. Просто отпуск кончается.
— Но ты же можешь его продлить! — В дрожащем голосе Римы звучала требовательная настойчивость.
Кеши искоса взглянул на Риму.
— Пусть Ратти сама решает, когда ей удобней ехать. Так будет лучше, а?..
В глазах Римы влажным блеском засверкали крохотные огоньки. Она быстро встала — будто вспомнила вдруг о чем-то — и, откинув бамбуковую штору, вышла из комнаты.
Ратти молчала. Незнакомая резкая складка появилась вдруг возле ее тонких губ — появилась и тут же пропала. Она глубоко вздохнула, всей грудью вбирая воздух, медленно и почти беззвучно. Потом обвела комнату ищущим, взглядом и протянула Кеши руку. Кеши на мгновенье задержал руку Ратти в своей:
— Если вдруг захочется, приезжай к нам на уик-энд, когда угодно, в любое время. Мы оба только рады будем, ты знаешь.
Ратти нахмурилась. Ей было неприятно, что Кеши с такой легкостью прочел ее мысли. Кеши спросил вдруг:
— Что ты здесь высматриваешь?
— Угол ищу. Такой угол, куда никто не заглядывает. Я бы туда одну Ратти спрятала, а другую с собой увезла!
Кеши строго, серьезно глядел Ратти прямо в глаза:
— У каждого человека, Ратти, бывает так, что в «одном» уживаются «двое», уверяю тебя. Однако…
Вне себя от возмущения, Ратти вскочила с места и устремилась к дверям; но с порога вернулась и, еле сдерживаясь, подошла к Кеши:
— Скажи, пожалуйста, с какой стати ты все время пытаешься анализировать меня? Ты… Ты только и делаешь, что пропускаешь меня через пишущую машинку, а потом тычешь мне в лицо отпечатанный экземпляр моей собственной персоны!.. Зачем это тебе?
— Ратти! — Срывающийся голос Римы.
Ратти только теперь заметила стоящую рядом Риму и почувствовала, как вся комната наполнилась вдруг ядовитой, противной горечью.
— И ты, Рима, тоже! Вы оба… Нищая старуха забилась в свою нору. Так вам ее непременно вытащить на солнце понадобилось?.. Ладно. Но зачем же красть ее грязные лохмотья и выставлять их напоказ?
— Ратти! Ох, боже мой…
От волнения Рима сама дрожала с головы до ног.
Ратти беспомощно покачала головой:
— Ну что я говорю?.. К чему? Вы ведь и так все понимаете…
Прикрыла ладонью веки и бесконечно усталым голосом сказала:
— Когда вы на меня так смотрите, мне кажется, что я присутствую при собственном вскрытии.
Рима взглянула на Кеши глазами, полными слез:
— Зачем ты ее так расстроил?
Кеши осторожно обнял Ратти за плечи, подвел к дивану, усадил и, коснувшись губами ее лба, сказал:
— Прости, пожалуйста, Ратти! Я должен был думать, что говорю…
И после паузы:
— А не хотят ли девушки немного погулять?..
— К тебе можно? Раттика, нам к тебе можно?
Рима стояла на пороге, держа на руках Куму. Малыш, ухватившись рукою за косяк, строил веселые гримасы. Свежая, сияющая улыбкой рожица то появлялась в проеме дверей, то снова исчезала.
— Можно, можно! Иди сюда, Куму, иди, маленький!..
Вырвавшись из рук Римы, мальчуган вприпрыжку подбежал к Ратти и крепко обнял ее. Усадив его на постель, Ратти оправила покрывало и ласково потрепала Куму по румяной щеке.
— Что сейчас у нас Куму получит? Ну-ка, скажи! — Глаза мальчика засверкали. Прижавшись к Ратти, он громко прошептал:
— Кишмиш! Кишмиш!
Рима и Ратти рассмеялись. Нянька принесла доверху наполненную изюмом чашку. Куму в восторге принялся уписывать изюм за обе щеки, смакуя каждую ягодку. Ратти погладила его по голове:
— Мальчик ты мой!..
Крепко обняла его — так, словно сжимала в объятиях не Куму, а свое собственное счастье, расцветающее в ее душе.
— Славный мой!.. Такой славный!..
Малыш быстро справился с изюмом и принялся скакать по постели, кувыркаясь и хохоча, дергая Ратти за волосы. Ратти в притворном гневе бросала на него сердитые взгляды, а сама то гладила его розовые щеки, то нежно целовала маленькие ноги в шерстяных носочках.
Рима, Кеши и малыш Куму…
Не по этому ли мосту Ратти суждено было перейти лежащую перед ней глубокую пропасть кромешной тьмы?
У поворота на Саммер-хилл мерцавшие за окном вагона звезды вдруг исчезли. Поезд нырнул в нескончаемо длинный туннель.
Ратти закрыла глаза. И ее звезда больше не светит. Ее звезда похожа теперь на глыбу каменного угля. Тот же цвет. То же воздействие.
…Шорох сосновых ветвей на ветру. Топот босых ног. Прыгающие и пляшущие под деревьями ватаги ребятишек.
На дощатых створках дверей, на косяках и порогах, на оконных рамах и железных кровлях, на камнях, на стволах деревьев — черточки углем. И мелом. Много-много черточек.
Была такая игра. Под ребячьими руками вырастали целые леса тонких линий.
Прижав к груди охапку золотистых подсолнухов, Ратти с торжествующим видом спускалась по лестнице, ведущей вниз по склону. Гордая. Ликующая.
— Эй, Ратти!..
Адджу звал ее откуда-то сверху, от самого поворота.
— Погоди, я с тобой!
Упершись ногой в железные перила, Ратти старательно приводила в порядок свой пышный букет. Сбежавший вниз Адджу поглядел на него с нескрываемой завистью:
— Ух ты! Откуда столько цветов набрала? Кому-то несешь, да?
Глаза Ратти засияли.
— Нашей мисс отдам!
Адджу осторожно притронулся к цветку:
— Ух ты! Целый ворох! Из вашего сада?
Ратти важно кивнула.
— Ага! У нас за домом — клумба.
— Ратти, а, Ратти! Знаешь чего?
— Чего?
— А Пикку говорит… Знаешь, что он говорит?
— Нет!
— Пикку говорит… Ладно, скажи сперва: ты мне со своей клумбы цветов дашь?
— Вот еще! Сначала скажи, что Пикку говорит.
— Он говорит… Говорит, что ты — скверная девчонка!
Ратти круто повернулась к Адджу. Ее темные волосы вспыхнули в лучах солнца червонным золотом, а в уголках глаз иссиня-черным блеском сверкнули злые, надменные огоньки.
— Да? Я всегда получаю красную звездочку, у меня и книжки, и тетрадки — самые чистые, я ни у кого ничего не прошу. Почему же это я скверная?!
Адджу, наклонившись к уху Ратти, шепнул:
— С тобой ведь кто-то сделал нехорошее, так? Кровь у тебя была, так?
Больше Ратти уже ничего не слыхала. Размахнувшись, она изо всех сил швырнула охапку подсолнухов прямо в ухмыляющуюся физиономию Адджу.
— Убью! Я тебя убью!..
Вцепившись Адджу в волосы, Ратти трепала их, словно созревший хлопок. Адджу заревел во все горло:
— Чего ты?.. Я, что ли, один говорю?.. Все ребята, все девчонки…
Теперь Ратти молча гвоздила Адджу своими крепкими кулачками. В глаз!.. В нос! Еще!.. Еще!.. И вот уже он валяется на земле.
— Погоди, я еще мисс Дэвид скажу! Тебя накажут, увидишь!.. Меня-то ты за что бьешь, Ратти? Диппи, дочка доктора, давно уже всем разболтала…
Этого Ратти вынести не могла. С громким плачем она ринулась домой.
Золотистые шары подсолнухов рассыпаны по земле — истоптанные, искалеченные…
Беседка… Уродливое, страшное лицо… И эта рука, одним ударом сбивающая с ног…
Вечером, за столом, она то и дело поглядывала на родителей. И ей казалось, что она смотрит в глаза Адджу и Диппи. Несколько раз она ловила на себе строгий, пристальный взгляд матери и чувствовала, как начинает щипать горло. Лицо отца было удрученным, подавленным, как будто его мучила какая-то тайна.
Рука Ратти дрогнула. Зажатая в руке ложка с силой стукнула по тарелке. Отец поднял голову, поглядел на Ратти, на ее ладонь, на ногти. Сердито повернулся к маме.
— Как ты ее с такими грязными ногтями в школу пускаешь? Еще хочешь, чтобы ее там не дразнили ребятишки!
Ратти оглядела свои руки, потом посмотрела на родителей и, крепко сжав кулаки, сунула их в стоявшее перед ней блюдо с рисом.
— Ратти!..
Из глаз отца заструились потоки пламени.
— Убери сейчас же руки!
Ратти и не думала слушаться — только глянула на мать. Мать посмотрела на отца и тоже закричала:
— Вынь руки, слышишь!
Ратти, бросив на родителей сухой, холодный взгляд, убрала руки с блюда и одним взмахом сбросила со стола стоящую рядом с ней посуду. Посыпались на пол чашки, тарелки, стаканы…
— Ратти!
Отец крепко схватил ее за ухо и рывком сдернул со стула. Мать, пронзив дочь яростным взглядом, принялась подбирать с полу осколки. В дверях показалась няня, но тут же по знаку отца исчезла.
Стиснутое железными пальцами отца ухо Ратти больно заныло.
— Ты наказана! Возьми себя обеими руками за уши и стань лицом к стене!
Ратти не двинулась с места, только смотрела перед собой с каким-то ледяным упрямством. Мать, не выдержав, вдруг кинулась к ней, и голова Ратти загудела от щипков и ударов:
— Вот тебе!.. Вот тебе!..
В конце концов разгневанный отец оттащил мать от дочери:
— Довольно, оставь ее!
Ратти стояла молча и упрямо смотрела перед собой. В глазах ее светилась такая боль, как будто бы мать превратилась на ее глазах в Диппи, а отец — в Адджу. Задыхавшаяся от гнева мать глядела на Ратти с недоумением и досадой. Подумать только: бей не бей — ей хоть бы что!
— Ты за что Адджу побила, когда ходила к мисс Дэвид? — резко спросил вдруг отец.
В ответ — все то же презрительное, враждебное молчание.
— Он что, у тебя цветов просил? Так почему не дала?..
Мать, поймав злобный взгляд Ратти, схватила ее за плечо:
— Почему ты его поколотила? Говори сейчас же! Правду говори!
Ратти резким движением сбросила с плеча руку матери:
— Я никогда не вру!
Рука матери беспомощно повисла в воздухе. Снова заговорил отец, и теперь уже его голос звучал мягче:
— Дочка, ты должна рассказать нам, за что ты так сильно избила этого мальчишку. Ты знаешь, что его отец пожаловался в школу?
Ратти несколько минут глядела на родителей и потом, словно придя к какому-то решению, с трудом выговорила:
— Они все меня скверной девчонкой обзывают!
Взгляд отца на мгновение задержался на лице дочери. Он подумал немного, а потом спросил:
— И поэтому ты со всеми дерешься и ссоришься? Но должна же быть какая-то причина?
— Скажи, скажи папе все, девочка! Он же обязан как-то ответить твоей мисс, — настаивала мама.
Когда Ратти подняла глаза, огонь в них уже потух и во взгляде читалось лишь холодное равнодушие. Она проговорила ровным, спокойным голосом, словно повторяя затверженный урок или читая какую-то надпись:
— Папа, дочка дяди доктора всем рассказала про беседку.
— Ратти!..
У матери был такой взгляд, словно за ней замкнулись только что двери тюрьмы. Она смотрела на Ратти не мигая, не в силах произнести ни слова.
Лицо отца мгновенно переменилось. Он проговорил тихим, успокаивающим голосом:
— Ну-ну… И все-таки, девочка, тебе нужно было прежде всего сказать об этом мне и маме.
Ратти, однако, не согласна была считать войну оконченной. Она постояла возле стола, а потом, резко взмахнув рукой, сшибла на пол все, что там еще оставалось. Голосом, охрипшим от тщетных попыток сдержать подступающие рыдания, сказала:
— Вы… Вы оба тоже поганые!.. Поганые вы!..
— Поди-ка сюда, дочка…
Ратти взглянула на родителей твердым, совсем взрослым взглядом и решительно мотнула головой:
— Нет!..
Уроки кончились. Ратти уже подходила к воротам школы, когда ее окликнула Шьямали:
— Ратти, пожалуйста, подожди минуточку! Я тебе кое-что сказать хочу!
На лице Ратти отразились недоумение и недовольство.
— Что тебе от меня нужно?
Шьямали полезла в ранец, достала оттуда тонкую шелковую косынку и подала Ратти.
— Вот, возьми! Это я тебе принесла.
Ратти взяла косынку, подержала ее в руках и протянула Шьямали.
— Нет, оставь себе, Шьямали!
— Не возьмешь? Что, не нравится?
— Да нет, хорошая. Ты ее какой-нибудь подружке подари.
В голосе Шьямали зазвучали просящие нотки:
— Я бы хотела стать твоей подружкой, Ратти!
Ратти покачала головой. Сказала сухо:
— У меня нет подруг.
И, заметив во взгляде Шьямали разочарование и обиду, отрезала категорически:
— Сказала ведь — не нужно мне! Спрячь свою косынку в ранец.
— Возьми, Ратти! Ну пожалуйста!
— Я сама тебе ничего не дарила, с чего это я буду от тебя подарки брать?
Глаза Шьямали наполнились слезами.
— Ну и не бери, пожалуйста! Не надо!..
Ей захотелось хорошенько отплатить Ратти за это.
— Правду, значит, девочки говорят… Поганая ты, вот что!
Ратти хорошим пинком далеко отшвырнула ранец Шьямали.
— Зачем же в подруги лезешь, если я поганая? Зачем тогда платок притащила?
Теперь уже Шьямали глядела на Ратти с подчеркнутым пренебрежением — того и гляди, в лицо плюнет.
— А я нарочно! Захотелось над тобой посмеяться — и все!
Ратти стояла молча, уставившись в лицо Шьямали дикими от ярости глазами. Та, не зная, что еще сказать, презрительно скривила губы:
— Тебя после этой жалобы из школы выгонят, увидишь!..
Ратти шагнула вперед. Плохо соображая, что делает, размахнулась и влепила Шьямали хлесткую пощечину. Еще… Еще… Потом спокойно подняла свой ранец и пошла к воротам. У самых ворот, услышав громкие всхлипывания Шьямали, повернула обратно.
Шьямали подбирала рассыпавшиеся по земле книжки и тетради. По ее щекам катились крупные слезы. Остановившись возле нее, Ратти с неожиданной мягкостью в голосе спросила:
— Скажи правду, Шьямали… Ты мне зачем платок принесла?
— Ты… Ты мне нравишься, вот почему, — сдавленным голосом ответила Шьямали. И тут же поспешно добавила: — Но теперь я с тобой никогда разговаривать не буду. Никогда!
Ратти расхохоталась.
— Ладно, ладно!.. И не разговаривай!.. Подумаешь — очень нужно!
Шьямали вдруг поглядела на Ратти со жгучей ненавистью:
— У-у, ты… Девочек бьешь, а с мальчишками конфеты ешь! Платье перед ними задираешь!
Смех Ратти оборвался внезапно — словно она на полном ходу налетела на какое-то препятствие. У нее заболело в груди. Задыхаясь, прошипела:
— А ну-ка, еще скажи! Ну-ка, повтори!..
Шьямали не испугалась угрозы:
— Скажу! Тысячу раз скажу! Ты — скверная девчонка! Дрянь! У тебя на повязке набедренной кровь видели!..
Ратти как будто и не слышала — только глядела не отрываясь. Ее руки медленно опустились на плечи Шьямали, сдавили их — крепче, сильней…
— Оставь, Ратти! Пусти меня, слышишь!
Руки Ратти чуть дрогнули, и Шьямали, от внезапного толчка отлетев в сторону, шлепнулась навзничь. Ратти даже не оглянулась — словно не слышала раздавшихся у нее за спиной захлебывающихся рыданий.
Дошла до самых ворот и только тут почувствовала, что слезы, копившиеся где-то там, внутри, проливаются сейчас из глаз крупным дождем.
Диппи… Адджу… Пикку… Шьямали… Все, ну прямо все!
Кое-как успокоилась. Утерла слезы и, чтобы подбодрить себя, сказала вслух:
— Ничего! Всех их по одному переловлю и отлуплю каждого!
С книжкой в руках Ратти уселась в стороне от столпившихся неподалеку одноклассниц.
В воздухе плыл веселый, нестройный гул. Звонкие голоса — мальчишечьи, девчоночьи… Раскаты неудержимого смеха…
Раз или два Ратти украдкой бросала в толпу ищущий взгляд, пытаясь найти — хоть где-нибудь — дружеский отклик, но неизменно натыкалась на ту же непроницаемую стену презрительной враждебности. Со вздохом опустила глаза, склонилась к раскрытой на коленях книге.
В общем гомоне, среди пронзительного, визгливого хохота вдруг вырвалось, ударило в уши одно имя — ее имя.
— Пусть ее сидит… Она ведь так и будет сидеть одна.
— Почему? Мы ей не нравимся?
— Конечно! Ей больше мальчики по душе.
Кто-то вмешался в разговор — словно, метко прицелясь, камень швырнул:
— Еще бы! Того, что ей надо, у девочек нет!
— Ш-ш, тише!
Ратти захлопнула книгу. Почувствовала в горле знакомый саднящий зуд и сразу поняла: опять начинается старая история!.. Подняла глаза, внимательным жестким взглядом окинула пеструю девчоночью толпу и, снова раскрыв книгу, принялась лихорадочно перелистывать страницы.
— За нашим сараем одна семья живет, так вот их старший парень…
Острый, как серп, язычок Тары, казалось, резал книгу в руках Ратти на мелкие кусочки.
— …Он однажды вечером Ратти видел — знаете где? Позади церкви!
Желавшая узнать все подробности Шьямали обняла Тару, с любопытством склонила голову ей на плечо. К ним тут же присоединились еще четыре девочки. Пять черных головок — словно пять лепестков черного лотоса. А над ними шестая — как капюшон древней кобры.
Книга выпала из рук Ратти. Она встала, чувствуя, как при одном взгляде на сгрудившуюся вокруг Тары кучку девчонок ей словно жарким огнем жжет подошвы. Быстрыми шагами подошла к Таре. Девчонки сразу замолчали, искоса бросая на Ратти насмешливые взгляды. Как будто нащупывая дорогу в кромешной тьме, Ратти сказала сдавленным, хриплым голосом:
— Я ведь про вас никогда ничего не говорила…
По лицу ее хлестнул чей-то безымянный взгляд.
— Ишь ведь, еще и совести хватает говорить такое! Да все другие девочки не такие бесстыжие, как ты!
У Ратти зачесались ладони. Неудержимо захотелось сгрести их всех за волосы и хорошенько стукнуть лбами о толстые стволы горных сосен.
Смеясь, подошли брат Тоши Трилоки и его приятель Паши.
Паши, осклабившись, окликнул Ратти:
— Эй, ты не голодная? Могу накормить! — И с нахальной усмешкой поправил шорты.
Ворота, запиравшие где-то там, внутри, какой-то шлюз, вдруг исчезли, сломались, и кровь хлынула по жилам Ратти бешеным потоком. Подскочив к Паши, она вцепилась ему в горло и одним броском швырнула на землю. Нанося удар за ударом, Ратти колотила его так, будто это был не мальчишка, а каменная глыба, которую непременно надо было разбить. В каждый удар она вкладывала всю свою ненависть. Все отвращение.
Голова и лицо Паши были разбиты в кровь, когда Трилоки, напрягая все силы, кое-как сумел оттащить Ратти от своего приятеля.
Ратти обвела детей налитыми кровью глазами и спокойно, резко отчеканивая каждое слово, сказала:
— Еще раз кто так скажет — задушу на месте.
Лицо Паши было забрызгано грязью и кровью. Кто-то уже пытался мокрой тряпкой стереть кровь. Паши открыл было глаза, но, увидев пред собой Ратти, в страхе зажмурился.
— Паши! — Голос Ратти звучал сурово, жестко, но в нем не было враждебности.
Из глаз Паши текли крупные слезы.
Ратти наклонилась к нему, дотронулась пальцем до его лба:
— Тебя сегодня нельзя было не отлупить, слышишь?
И снова, окинув взглядом пестреющую разноцветными пятнами толпу безмолвно стоящих вокруг мальчишек и девчонок, прибавила:
— Грозить никому не буду, а только запомните: если ко мне кто пристанет, я этого так не оставлю!.. Понятно?
Повернулась и пошла было прочь, но вдруг остановилась и несколько минут стояла неподвижно, словно предоставляя желающим возможность отомстить за Паши. Никто к ней не подошел.
Ратти медленным шагом начала спускаться по склону Джаку[15]. Теперь она была уверена, что сможет постоять за себя.
Перед тем как повернуть домой, Ратти поглядела на дом дяди Хана и заметила, что в воротах стоит Асад, его сын.
Ратти опрометью бросилась к нему.
— Ой, братец Асад! Вы сегодня еще не поднимались наверх? А я вас на Мале[16] искала.
— Ты откуда, Ратти? — В голосе Асада слышались одновременно нежная заботливость и легкое беспокойство.
Ратти засмеялась:
— Я с Джаку спустилась. А вы чего здесь стоите?
Асад открыл ворота и, обняв Ратти за плечи, ввел в дом.
— Асад-бхаи[17], а я сегодня Паши здорово побила! Знаете Паши? Он в том доме живет, где почта.
Асад легонько приложил палец к ее губам:
— Разговоры потом. А сейчас давай-ка поешь немного, хорошо?
Тетя уже успела выставить целое блюдо фруктов, соленых фисташков. Глаза Ратти засверкали.
— Ой, сколько!..
— Наверху-то ничего не ела?
— Нет, там не до того было. Сразу эта драка началась. Ох, как я сегодня Паши отделала, в кровь ему всю башку разбила!
Тетя поглядела на Асада, Асад — на Ратти.
— Как же ты одна могла его так побить? Он, наверно, первый начал?
— Нет, братец Асад, я первая ему залепила…
— А другие ребята что? Стояли и смотрели?
— Стояли и смотрели, Асад-бхаи. Зато теперь все знают: если кто меня заденет, я так сдачи дам, что не поздоровится!
Асад ласково похлопал ее по спине. Серьезно спросил:
— Хочешь выслушать один совет?
— М-м… Если только будет что слушать, Асад-бхаи.
Тетя весело рассмеялась.
— Видишь ли, Ратти… Паши, кажется, действительно здорово побит…
Ратти взглянула на него удивленно:
— А вы-то это откуда знаете, братец Асад?
— Твоя мама по пути из дома Паши заходила сюда. Так вот, когда тебя дома спрашивать будут, говори, что он первый начал, поняла?
Ратти решительно покачала головой:
— Не буду я врать. Мне ведь сегодня все равно пришлось бы кого-нибудь отлупить. Они… Они всегда дразнят меня…
Неожиданно голос Ратти прервался, и на веках заблестели жемчужины слез. Она изо всех сил крепилась, но потом не выдержала и с горьким плачем закрыла лицо руками.
Асад отнял ее руки от лица и, строго поглядев в переполненные слезами глаза, сердитым голосом приказал:
— Все! Перестань сейчас же!
— Знаете, они что говорят? «Ратти — плохая… Ей мальчишки нравятся… Ее за церковью видели…» А я ведь, братец Асад, ни про кого ничего плохого не говорю… Ни с кем не ссорюсь… Только вот это старое дело…
— Поди-ка сюда, Ратти. Вот так. А теперь послушай, что я тебе скажу: Ратти — хорошая девочка. Добрая и отважная. И пусть она это запомнит на всю жизнь.
Ратти, вся еще в слезах, весело рассмеялась, поглядела на тетю, потом на Асада и утерла глаза.
Асад погладил ее по выгоревшим на солнце волосам и серьезным тоном закончил:
— А теперь эта девочка пойдет домой. Когда мама спросит ее, она ей расскажет все как есть и…
В глазах Асада было что-то такое, чего Ратти в этот момент не могла понять.
— И больше ни с кем об этом разговаривать не будет… Никаких перекрестных допросов.
Ратти обернулась к тете:
— Асад-бхаи меня досыта советами накормил… А теперь можно мне конфетку?
И, поймав на себе пристальный взгляд Асада, плутовато улыбнулась:
— А я знаю, что вы сейчас хотите сказать, Асад-бхаи!.. Что конфеты только маленьким девочкам дают, а Ратти уже большая стала!
Асад протянул было руку, чтобы потрепать девочку по волосам, но рука его, чуть коснувшись волос Ратти, вдруг застыла в воздухе. Несколько секунд две пары глаз глядели друг на друга, не отрываясь, не мигая, пока наконец тетя, рассмеявшись, не выпроводила и Асада, и Ратти на веранду.
В эту ночь, едва только Ратти уснула, перед ее глазами в темноте разгорелось вдруг жаркое пламя. Жар этого огня согревал ее подушку: она чувствовала его веками, корнями волос, крохотной своей девичьей грудью…
Ратти — хорошая девочка. Добрая и отважная. И пусть она это запомнит на всю жизнь…
Ратти передвинула фишки на игральной доске и вдруг замерла, задумалась.
Заметив, что Асад пристально глядит на нее, недовольным тоном спросила:
— Что вы на меня так смотрите, братец Асад?
Асад усмехнулся:
— Ты раньше волосы не так носила.
Ратти даже не улыбнулась в ответ. Капризно сдвинула брови:
— А что, не нравится?
— Нравится. Только раньше было гораздо лучше.
Ратти молча сложила доску, убрала фишки и поднялась с места:
— Ты не будешь больше играть?
— Нет…
— Наверх идешь?.. К тете?..
— Мы ведь с вами не ссорились, Асад-бхаи… А что, вы хотите на меня тете пожаловаться?
Асад рассмеялся:
— Подумать только, ведь такая малышка была! А теперь смотри-ка: режет тебя по всем правилам!
Ратти не выдержала и прыснула со смеху:
— Вы, братец Асад, наверно, никогда не сможете забыть, что я прежде маленькой была!.. И еще меньше… И совсем крошкой.
— А что ты думаешь? Как ни приеду на каникулы, каждый раз с тобой какая-то перемена! То ты волосы заплетать начала, то на тебе вместо детского платьица — рубашка, как у взрослых… Того и гляди, еще раз приедешь — а ты уже с покрывалом на голове ходишь!
— А вы все такой же, правда?.. Я вас вот что спросить хочу: вам еще сколько лет учиться осталось?
Асад почувствовал на своих щеках мягкое тепло, исходившее от Ратти. Он помолчал немного, а потом сказал серьезно и многозначительно, словно открывая какой-то важный секрет:
— Только один год. Потом — служба… А потом, Ратти…
— Ну говорите, говорите, Асад-бхаи, я вас слушаю!
Асад вдруг запнулся и замолчал, словно неожиданно наткнулся на какое-то препятствие и должен был в присутствии Ратти преодолеть его, демонстрируя всю свою ловкость.
— Потом однажды, с разрешения твоих родителей… Однако нет, Ратти… Они-то наверняка будут недовольны, но…
Ратти метнула в сторону Асада озорной, веселый взгляд:
— Неужели это тоже нужно выпрашивать у мамы, как конфетку? И вы пойдете, Асад-бхаи?
Гордое личико Ратти стало в эту минуту в тысячу раз прекраснее — так по крайней мере показалось Асаду. Задумчиво покачав головой, он тихо сказал:
— Да, видно, тетя правду говорит: Ратти — не просто девочка, она еще…
Ратти сразу же насупилась:
— А что же еще?
— Она еще и ратти[18] крепкого металла — вот что она такое!..
Ратти кокетливо улыбнулась:
— Вы с тетей иногда очень хорошо говорите!
Асад подошел к ней совсем близко. Почтительно склонил голову:
— Что еще прикажет госпожа?
Ратти поглядела на Асада с загадочной, манящей усмешкой на губах, затем, чуть коснувшись его руки, сказала:
— Асад-бхаи, вы знаете, что иногда чувствует девочка, когда надевает новое платье?
Асад будто не слышал ее, только глядел ей в лицо не отрываясь. Потом наклонился к ней и крепко поцеловал.
Ратти тихо засмеялась и в радостном самозабвении закинула руки ему на плечи:
— Асад-бхаи! Это было… ну совсем как новое платье!
И вот уже Ратти приникла к окну медленно взбирающегося вверх вагончика. Калка[19] осталась позади.
Перед глазами проплывают маленькие станции, цепи гор, висящие над пропастью горбатые мосты… Ослепительно сияют в синем небе молочно-белые комочки облаков. Впереди, на зеленеющих склонах, алеют побеги дрока.
Сперва — Джатог. Потом — длинный туннель у Саммер-хилла. Потом, наконец, Симла…
Вокзал. Нескончаемо длинный подъем к дому. На повороте глянула на дом дяди Хана. Если постучаться, если открыть ворота…
Нет, сейчас нельзя — рано. Надо выждать хоть несколько часов. Она войдет в этот дом, увидит тетю, дядю Хана и… Асада. Асад-бхаи!.. А потом — чай в комнате дяди Хана. Он устраивает его там регулярно, каждый раз, когда она приезжает в Симлу.
Ратти просто не терпелось попасть туда.
Старательно вытерла мокрой губкой лицо и руки. Расчесала волосы. Тщательно заплела косу и, ласково усмехаясь, вплела в косу новую, цветастую ленту.
«Как ни приеду, каждый раз какие-то перемены… Ну а на этот раз…»
Мать, заметив, что Ратти улыбается сама себе, спросила:
— Ты чего смеешься? Вспомнила что-нибудь?..
Ратти, выглянув в окно, залилась беззаботным, счастливым смехом:
— Мамочка, пойми, мы же в Симле!..
…Дом дяди Хана. Ратти осторожно отворила ворота. Прошла на веранду. Из дому — ни шороха, ни звука. Постучала в стекло — никакого ответа. Постучала еще раз и вдруг замерла в изумлении: на дверях висел большой замок! Обойдя дом, Ратти вышла на задний двор. Громко позвала:
— Эй, Гафур-миян[20]!..
Через четверть часа только в растворившемся окошке показалось морщинистое лицо старика слуги:
— Салам, госпожа!..
— Салам, дедушка! Где же у вас люди все? Уехали куда-нибудь?
— Что ж и сказать-то тебе, госпожа?.. — Гафур-миян вдруг закашлялся. — Вам, стало быть, и весточки не было?..
— Да говори же ты скорей, дедушка!
Голос Гафур-мияна срывался почти на каждом слове:
— Двадцать и один день… больным пролежал… Потом уж… Прямо к звездам… Ушел…
Затаив дыхание, Ратти спросила тихо:
— Да ты о ком говоришь-то? Из глаз Гафура закапали слезы.
— Так ведь о ком же еще, владычица?.. Про сахиба молодого… Только и лет-то было ему, а уж возлюбил его аллах!
Ратти не произнесла ни звука. Тусклым взором обвела двор, поглядела на запертые двери, на мокрые глаза старого Гафура. Медленно проговорила:
— Затвори ворота, Гафур-миян.
И повернулась к старику спиной.
Прошло шесть месяцев, и настало время возвращаться в долину. Был уже назначен срок отъезда. Пока укладывали вещи да пересчитывали багаж, до этого срока остался всего один день.
Стоя на веранде, Ратти долго глядела на дом дяди Хана. Дом стоял одиноко и печально. Тетя никогда теперь не выходит посидеть возле дома у ворот. Дядя Хан ни с кем не говорит.
Ратти глянула на пышные золотистые облака, сгрудившиеся у вершин, и почувствовала вдруг, будто невесть откуда взявшийся ураган вдохнул ей в душу решимость и силу. Накинув на плечи шаль, быстро спустилась вниз.
— Схожу повидаюсь с тетей…
Мать удивленно взглянула на нее.
— Сейчас? Но ты, надеюсь, к ужину-то вернешься? Мы тогда подождем…
Ратти покачала головой:
— Нет, там и поужинаю.
Глаза матери широко раскрылись:
— Как это там? В такие дни оставаться там на ужин просто неудобно! Это ведь…
Ратти одним взглядом заставила ее замолчать.
— Все удобно, мама.
Постояла минутку, как бы раздумывая о чем-то, потом повернулась и решительным шагом вышла из дома.
И пока шла до поворота, поняла: в этот день кончилось ее детство. Умерло — еще раз.
Ратти долго стояла и ждала у ворот. Наконец ее заметил старый садовник:
— Заходи, заходи, доченька! Сахиб дома…
Взошла на веранду, украдкой заглянула в окна комнат. Все по-прежнему, все на своих местах… Робко, на цыпочках, подошла к дверям дядиной комнаты и остановилась на пороге — не идут дальше ноги, нет!..
Осторожно приподняла штору, взглянула. Дядя Хан неподвижно лежал на постели. В руках у него была газета, но глаза не отрываясь смотрели в потолок. Он, казалось, и не видел даже, есть ли кто еще в комнате, стоит ли кто-нибудь возле его постели…
Шепотом окликнула:
— Дядя!..
— Войди, дочка.
Ратти почувствовала, что не может заставить себя переступить порог этой обители горя — будто кто ноги связал.
Дядя Хан снова позвал ее тихим, ласковым голосом:
— Входи, входи, доченька… Сядь, милая, здесь.
— Дядя, почему вы не написали нам в Дели? Я бы знала тогда, что Асад-бхаи… Что Асада не будет сейчас в Симле…
Дядя Хан глядел на Ратти так, будто видел на ее месте своего сына. Протянув руку, взял за плечо, усадил на стул. Прерывающимся голосом сказал:
— Доченька, слишком часто вспоминать тех, кто покинул нас, бывает очень мучительно…
Ратти смотрела в лицо дяди Хана невидящим взглядом — не моргнув глазом, не шевельнув бровью. На лице старика проступили вдруг знакомые черты — черты Асада. С плачем она приникла к нему:
— Дядя, я ведь не вспоминаю Асада… Он… Он просто все время рядом стоит… Все время, каждую минуту… Как прежде…
Дядя Хан ласково погладил Ратти по голове, успокаивающим тоном сказал:
— Думать все время о тех, кому не суждено вернуться, звать их — значит беспокоить понапрасну их души, дочка…
Ратти проплакала весь вечер. Плакала и плакала… Слезы лились беспрестанно — словно где-то в горах прорвало на озере плотину.
На следующий день уезжали. Когда шли на станцию, мать и отец задержались на повороте:
— Надо бы Хана-сахиба повидать… Пойдем с нами, Ратти…
— Я уже там была вчера, мама.
И, не оглядываясь, стала спускаться вниз.
Джагат Дхар, отворив дверь, в недоумении отступил на шаг:
— Ратти!.. В такое время?!
Ратти сделала вид, что не замечает отчетливо прозвучавшего в голосе Джагата недовольства, и, стоя на пороге, как ни в чем не бывало весело защебетала:
— Ты дома? А я, знаешь, уселась читать — и не могу: все время перед глазами вот эта твоя комната мельтешит!.. Взяла и пошла к тебе…
Джагат Дхар бросил на дверь озабоченно-пугливый взгляд и нерешительно сказал:
— Но… ведь мы, по-моему, не договаривались, что ты придешь сегодня, Ратти?..
Ратти недовольно пожала плечами, потом рассмеялась:
— Что с тобой? Ты так выражаешься, будто я твое имущество воровать явилась! Ты что, действительно очень занят?
Джагат Дхар не слушал, что она говорит. Он сосредоточенно думал о чем-то своем.
— М-м… Ты хотела бы побыть здесь немного, так?
— А почему бы и нет? — Ратти начинала уже сердиться.
Джагат Дхар молча надел пальто и направился к выходу. Обернувшись в дверях, угрюмо сказал:
— Я собирался сегодня здесь с Митой встретиться… Ладно, пойду попытаюсь как-нибудь переиграть…
Ратти удивленно приподняла брови:
— Почему? Ты ее сюда приведи!
— А… А ты?..
— А я вам обоим кофе сварю.
Джагат Дхар хотел было что-то возразить, но ничего не сказал, повернулся и вышел.
Ратти поставила на плитку кофейник, достала чашки, вернулась в комнату. Огляделась… Разбросанные тут и там книжки, висящая на гвозде одежда, переброшенный через спинку стула пуловер Джагата… Комната казалась какой-то безликой: есть здесь сейчас Джагат — его жилье; вышел он — и осталась просто комната. Чья угодно…
Появление на пороге Джагата в сопровождении Миты, несомненно, украсило это серое жилище. Ратти встретила их очаровательной улыбкой.
— Уже?.. Как вы быстро!..
Мита спросила сухим, враждебным тоном:
— Ты когда пришла сюда, Ратти?
— Недавно… Да ты садись, садись!..
Мита испелелила Джагата горящим взглядом. Взгляд этот настоятельно требовал от него немедленного ответа.
— Почему ты не сказал мне, что здесь Ратти?
Джагат Дхар молчал.
— Ты должен был предупредить меня по крайней мере!..
Ратти с той же веселой улыбкой сказала:
— Я пришла как раз в то время, когда Джагат собирался к тебе…
Мита не произнесла в ответ ни слова. Лицо ее выражало гнев и оскорбленное тщеславие. Только когда она увидела, что Ратти несет из кухни поднос с чашками кофе, она наконец не выдержала и спросила:
— Ты что же, часто здесь бываешь?
Ратти ответила с самым непринужденным видом:
— Бываю иногда, Мита… А что?
Терпение Миты лопнуло.
— Я вижу, что явилась… — начала она решительным тоном, но Джагат счел теперь уместным вклиниться в разговор:
— Ты, Мита, проходи, садись.
Мита, однако, была полна решимости высказать все, что у нее накипело за эти минуты.
— Я вижу, что явилась совсем некстати, и не собираюсь портить вам обоим ваш чудный вечер! — выпалила она с вызовом в голосе.
Ратти бросила на Джагата веселый, озорной взгляд, а разъяренная Мита опрометью ринулась вон из комнаты.
Джагат с силой захлопнул дверь. Медленно подошел к Ратти. Ратти пристально взглянула ему в лицо, усмехнулась:
— Ну что ж, бывает… Зато она теперь почувствовала, как ты ей дорог!
Джагат пожал плечами:
— Подумаешь!.. Кончилось — и ладно.
Ратти поднялась с места.
— Ну, извини меня. Действительно нехорошо получилось, что я к тебе так, без предупреждения. Пойду, пожалуй…
— Нет-нет, Ратти!..
Джагат умоляюще заглянул ей в глаза:
— Останься, Раттика! Не уходи, пожалуйста!
В голосе Джагата звучали какие-то новые, незнакомые нотки. Ратти, быстро взглянув на него, спросила:
— Тебе жалко, что Мита ушла?
— Вот еще! Нет, Ратти, она далеко не уйдет. Когда надо будет, сразу вернется…
— Правда? Знаешь, Джагат, твоей Мите, видно, и впрямь есть на что пожаловаться!
— Ратти!..
Ратти заметила, что горящие глаза Джагата мечут искры. Шагнув к Ратти, он вдруг крепко обнял ее и прижал к себе:
— Что там Мита, бог с ней… Я… Я тебя люблю!.. Тебя, Ратти!..
Ратти спокойно высвободилась из его объятий.
— Довольно, Джагат. Мы с тобой старые друзья, друзьями и останемся. А любовь… Этим ты с Митой занимайся.
Джагат Дхар вскипел:
— А ты? С Рохитом?
— Да нет, успокойся! И ты, и Рохит, и Ранджан — все вы для меня только друзья.
И уже более мягким тоном:
— Ладно, не злись. Я попрошу у твоей Миты прощения за сегодняшний вечер.
Когда у здания Медицинского колледжа Ранджан наконец отстал от них, Рохит, раздраженно пожав плечами, сказал:
— Не понимаю, как ты этого идиота выносишь!..
Ратти промолчала. Рохит продолжал возмущаться:
— Разговаривать по-человечески не умеет, одеться прилично не может, а как прилипнет — ни в какую не отцепится!
— Ты бы и сказал все это самому Ранджану. Мы ведь, кажется, весь вечер вместе гуляли, — холодно перебила Ратти.
Обозленный Рохит резко повернулся к ней:
— Ну вот! Ты его всегда защищаешь! Почему, хотел бы я знать?
— Потому что говорить про человека плохо, да еще за его спиной, просто непорядочно!..
Но Рохит никак не мог угомониться. Ему, видимо, не терпелось выплеснуть накопившееся за вечер раздражение.
— Ты бы хоть послушала, что про него в общежитии говорят!..
— Что бы ни говорили, мне это знать ни к чему!
— Еще бы, зачем тебе знать! Краснеть-то за тебя мне приходится!
Ратти наконец рассердилась:
— Знаешь, Рохит, ты мне надоел! Хватит про Ранджана, слышишь?
— Что хочу, то и говорю. А тебе все-таки не мешало бы послушать, что про вас обоих болтают — и девчонки, и ребята!..
Лицо Ратти стало серьезным. Несколько минут она шла молча, сердито топча ногами дорожную пыль.
— Удивительно, как ты иногда не понимаешь самых простых вещей, — начал снова Рохит. — Поехать с Ранджаном на лодке кататься!.. Да еще и вернуться чуть не за полночь! Это же додуматься надо! И потом, помнишь, когда он и Оми тебя в ресторан повели?.. Так вот, да будет тебе известно, там в тот день был кое-кто из моих друзей, и они…
К Ратти уже вернулась ее обычная веселая шутливость:
— И они уж тебе все доложили: что мы заказывали, и кто сколько цыплят съел, и…
— Шуточками, Ратти, тут не отделаешься! Ты помнишь, в котором часу ты вернулась в тот день в общежитие?
— Представь себе, нет! Как-то не удосужилась взглянуть на часы! — И с любопытством осведомилась: — Скажи-ка лучше, ты сколько народу меня выслеживать поставил?
— Говори что хочешь, а я тебя просто предупредить хотел, как старый друг. И все.
В тусклом свете уличного фонаря глаза Ратти отыскали глаза Рохита и одним взглядом словно пригвоздили его к месту.
— Ну вот что… Я тебя долго слушала, вечер тебе не хотела портить. Теперь скажу… Запомни хорошенько: ты мне не опекун и никаких прав ни у тебя на меня, ни у меня на тебя нет! Просто нет, понял? Мы друг другу с тобой только что не противны, и все.
Ноздри Рохита раздулись от возмущения:
— Ладно. Если ты не в настрое сегодня, поговорим в другой раз. Мы с тобой еще разберемся.
Теперь уж голос Ратти звучал угрожающе:
— Разбираться ты, милый друг, со мной не будешь, и на эту тему мы с тобой больше вообще не говорим. Ясно тебе? Куда мне идти, с кем идти, когда идти, решать буду я сама, и никто другой.
Наступила неловкая пауза. Рохит долго не мог найти подходящего ответа, потом с принужденным смехом спросил:
— А ты, между прочим, знаешь, как твое поведение называется?..
Презрительный взлет бровей!
Легкий стук. Дверь распахнулась.
— Ты?!
Ратти торопливым жестом запахнула на груди халат.
— Проходи, Рохит, садись. Ты ведь, кажется, собирался сегодня утром домой уехать?
— Я должен был увидеть тебя перед отъездом, Ратти! Не мог не прийти сюда… Я ведь тебе говорил, мой отец покою мне не дает, все спрашивает… И вот я… Ты…
Рохит уселся, не сводя с Ратти горящих глаз. Ратти показалось, будто взгляд Рохита зовет ее куда-то, целует ее губы, глаза…
— Что я хочу тебе сказать — ты сама знаешь, Ратти!..
Ратти взглянула на него с холодной, леденящей надменностью:
— Я ничего не знаю, Рохит. Ровно ничего.
— Ты знаешь то же, что и я! Мои глаза тебе должны были сказать об этом!..
Нагнувшись к ней, Рохит дотронулся до ее руки. Сдавленным голосом произнес:
— Ну скажи, Ратти, скажи — «да»! Хоть раз… Я же люблю тебя… Хочу, чтоб ты моя была, понимаешь?..
Ратти смотрела на него пустым, невидящим взглядом. Она мучительно пыталась вызвать в памяти, почувствовать еще раз хоть одно прикосновение Рохита — пыталась и не могла. Внезапно на губах ее появилась прежняя — недобрая, колкая — улыбка. Рассмеявшись сухим, безжалостным смехом, сказала:
— Хотеть самому — этого еще не достаточно для того, чтобы добиться другого, милый мой!
— Нельзя быть такой гордой, Ратти!..
В глазах Рохита светилась застарелая немая боль. Желание, борющееся с отвращением к самому себе… И вдруг старая плотина рухнула: рванувшись к Ратти, он грубо обнял ее, стиснул так, что захрустели кости:
— Я хочу тебя!.. Хочу — и добьюсь, слышишь?
— Пусти! Пусти меня!
Ратти посмотрела на пылающее лицо Рохита и сказала — так же бесстрастно и сухо:
— Чтобы двоим людям вместе было хорошо, хотеть друг друга должны оба, Рохит.
Рохит шагнул к ней, заглянул в глаза… Словно вырывая из души, из сердца давно копившееся там желание и швыряя его в лицо Ратти, крикнул:
— Да кому ты нужна такая — холодная, бесчувственная? Никому!..
Ратти в испуге зажмурилась. После долгого молчания тихо спросила:
— Ты это мне сказал, чтобы ударить побольней?
— Нет! Тебе, наверно, приятно послушать будет, что про тебя Оми с Ранджаном говорят… Они тут как-то смеялись: нашу Ратти только одежда греет, а больше в ней тепла нет!..
При этих словах Ратти словно оцепенела. Машинально оглядела себя, будто желая убедиться, не превратилась ли она и на самом деле в холодный камень. И потом вдруг закричала что было сил:
— Уходи!.. Уходи сейчас же!
— Вспоминала обо мне когда-нибудь?
Ратти пристально поглядела на Рохита и рассмеялась:
— Как же! И не раз…
Рохит достал сигарету, закурил:
— Наша последняя встреча была, конечно, не очень приятной, но знаешь, я в душе, пожалуй, даже благодарен тебе. Если бы ты не сказала мне тогда… м-м… того, что сказала, я не находился бы сейчас на верху блаженства.
Губы Ратти непроизвольно сложились в ироническую улыбку. Рохит, заметив это, пришел в тихую ярость. Затянувшись сигаретой, он выпустил клуб дыма и с самодовольным видом продолжал:
— Но ты уж позволь мне сказать тебе это, Ратти: гордость никого из нас до добра не доводит. За нее потом приходится расплачиваться, и очень, очень серьезно…
Ратти взглянула в лицо Рохита прямым, открытым взглядом:
— Скажи-ка, говорили вот, что твоя Раджи уж так о тебе заботится, прямо не знает, чем тебе угодить! Это правда?
Рохит в притворном смущении пожал плечами. Шутливым тоном сказал:
— Ну к чему об этом?.. Мы ведь сегодня встретились, чтобы вспомнить добрые старые времена, когда твой покорный слуга был от тебя без ума…
Ратти снова рассмеялась:
— Ну спасибо! Но все-таки оставь добрые старые времена в покое и расскажи что-нибудь хорошее про твою Раджи!
— Раджи — это пьяное зелье, которое всегда со мной, Ратти!
Веки Ратти дрогнули. На лице Рохита она заметила вдруг ту же злую враждебность, что и в день их последней встречи. Сделав большой глоток, поставила чашку на стол и знаком приказала официанту подать счет. Потом, словно подводя итог какому-то давнишнему разговору, сказала:
— Это, конечно, хорошо. Только знаешь, Рохит, когда зелье всегда рядом и в любую минуту доступно, становится как-то скучно. Ты не находишь?
Взбешенный Рохит не нашелся что ответить. Увидев подошедшего официанта, полез было за бумажником, чтобы расплатиться, но Ратти жестом остановила его:
— Не надо! Доставь мне это удовольствие.
Рохит несколько минут глядел на нее в немом изумлении — как на какую-то глыбу льда. Потом, собравшись с духом, наклонился к ней и язвительным тоном спросил:
— Ну а ты когда собираешься Ранджану отставку дать? Уберется он на сей раз или нет?
В глазах Ратти сверкнули какие-то странные огоньки:
— Ох, Рохит, ты уж что-то совсем-совсем старое вспомнил.
Щелк… Щелк… Щелк…
Стук шаров на обтянутом зеленым сукном бильярдном столе. Прицеливающийся глаз Сумера. Шары гоняются друг за другом по зеленому полю, пересекают его вдоль и поперек, прыгают в лузы.
Щелк… Щелк… Щелк…
Каждый удар больно отдается в груди Ратти, сидящей неподалеку, опершись локтями о ручку кресла. Словно кто-то настойчиво ломится в давным-давно закрытые двери. И почему только эти двери до сих пор открыть не могут? Зачем их закрыли? Чего ради?
Наблюдая вполглаза за игрой, Ратти нащупала в кармане висящего рядом на стуле пиджака Сумера его бумажник. Достала, заглянула. Аккуратно сложенные банкноты… Фотографии. Вся семья. Одна семья.
Встав с места, Ратти подошла к Сумеру и, наклонившись, шепнула:
— Тебе будет очень трудно не доиграть эту партию?
Сумер только взглянул на Ратти и тут же поставил кий на стойку:
— Погуляем немного?..
— Почему бы и нет? Пошли.
— Как прикажете, госпожа!
Выйдя на улицу, Сумер направился было к машине, но Ратти остановила его:
— Давай лучше пройдемся!
— С удовольствием, Раттика…
Они свернули на дорогу, спускающуюся к площадке для поло. Ратти шла впереди — нервным, упругим шагом. Шла все быстрее и быстрее. Сумер, догнав ее, легонько взял за плечо:
— Зачем так спешить, Ратти?! Мы ведь никуда не торопимся?
Брови Ратти сдвинулись, сердитые морщины перекрестили лоб. Недовольным голосом переспросила:
— Что ты говоришь?
Сумер улыбнулся.
— Я говорю, что, если только мы не стремимся попасть куда-то в течение ближайших десяти минут, нам совершенно не нужно идти так быстро.
Ратти поглядела на Сумера с таким возмущением, как будто бы ей сейчас была дорога каждая секунда. Потом, словно опомнившись, кивнула:
— Да нет, спешить нам некуда…
Сумер рассмеялся:
— Я же ничего не говорю, просто спрашиваю тебя…
Ратти вдруг с бешенством перебила его:
— Спрашиваешь! У меня ты все спрашиваешь, дома — выпрашиваешь… Как нищий возле храма — сидишь и клянчишь! Весь такой жалкий, несчастный, беспомощный!..
— Ратти!
Сумер нахмурился, но уже через секунду морщины на его лбу разгладились. Помолчав немного, с достоинством сказал:
— Ты так говоришь, Раттика, будто хочешь все с корнем вырвать. Все, что у нас было и что есть.
— Ну, за свои корни не беспокойся, пожалуйста. Они у тебя глубоко сидят.
На лице Сумера легким облаком мелькнуло выражение смутного страха.
— Ты знаешь… Ты знаешь, как ты это сейчас сказала?.. С такой ненавистью, с таким отвращением!
— Может быть. От ненависти и стены рушатся.
При этих словах Ратти солидная респектабельность Сумера мгновенно разлетелась в прах. Кое-как овладев собой, он произнес жалким, дрожащим голосом:
— Ты же знаешь, как ты мне дорога. Дороже всего на свете!
Ратти рассмеялась — словно грязной метлой по лицу хлестнула, обидно, жестоко.
— Что уж ты так? На семью и на друзей один штемпель не ставят, милый!
— Ратти… Я прошу тебя, не доводи дело до того, чтобы…
В глазах Ратти мрачным огнем вспыхнули два маленьких погребальных костра:
— Так вот, пока у нас до того дело не дошло, я все-таки хочу тебя спросить: почему мне вернули подарок, который я послала твоему сыну в день рождения?
— Мне очень совестно, Ратти, просто невыразимо стыдно, но… Что я могу поделать с этой женщиной, как ей растолковать?!
— Ты всегда так хорошо говоришь о Вините — прямо слушать приятно. Так неужели вам непременно было нужно отсылать назад мой подарок?
— Ратти, я ночей не спал, я знал, что тебе будет тяжело… Пойми, она просто не может представить себе, что кто-то способен подарить ребенку такую ценную вещь — просто так, без всякой цели…
— Значит, ни с целью, ни без цели — нельзя.
Острая боль тронула губы Ратти, промелькнула и скрылась в глазах. Лицо ее потемнело.
— Видеть ошибку и не исправить ее только потому, что кто-то другой не способен понять ее! Ведь это значит просто-напросто расписаться в чужой глупости и собственном бессилии!
Лицо Сумера — всегда такое спокойное, солидное — сделалось вдруг детски беспомощным. Он сразу стал похож на своего сына.
— Я прошу тебя, не надо!.. Не говори ничего…
— А знаешь, Сумер, что вы сделали? Вы же нежность мою — самую простую, обыкновенную нежность к ребенку! — взяли и ногами растоптали, ни с того ни с сего!
И — после паузы, тихо:
— А я так старалась, упаковывала!.. Он-то хоть видел?
Сидя в аэропорту за чашкой кофе, Ратти мельком взглянула вниз.
Шумная суматоха огромного аэровокзала. Гул голосов. Объявления о прибытии и отправлении самолетов.
Уселась поудобнее в кресле, огляделась по сторонам.
Небольшой чемоданчик; два полушария — два холмистых острова, распирающие медно-красный, цвета ржавчины, вельвет. И направляющийся в ту же сторону синий костюм — длинный и здоровенный, как корабельная мачта.
Неслышно окликнула себя:
— Эй, Ратти!
И сама же — дальним эхом — отозвалась:
— Ратти…
Испуганно зажмурилась. Ей показалось, что в этот самый момент она легко выступила из своего тела, сбросила его, облеклась в новое, а прежнее накинула на вешалку, как старое платье.
Открыла глаза. Снова посмотрела в ту сторону. Хотелось отыскать тех двоих… Нет, никого не видно: ни синего, ни ржавого!..
И вдруг взгляд ее словно наткнулся на что-то: плотно упершиеся в пол ступни; расслабившаяся в кресле фигура… Заслонившийся газетой, полностью отключенный от внешнего мира человек. Не человек — целое событие! Явление…
Кто он? Кем он может быть? Пусть он станет ею — Ратти!
Она встала. Спустилась вниз. Пересекла непрерывно гудящий зал, села в противоположном углу на один из диванов. Взяла со столика газету. Взглянула, положила обратно. Снова взяла, закрыла газетой лицо.
И вот Ратти одна, наедине с собой, и перед ней — ее новый двойник.
За завесой плотно сомкнутых век заплясали, заколыхались, сплетаясь друг с другом в разнообразных комбинациях, те двое — синий и ржавый. Корабль, устремившийся вдаль по разделяющей два холмистых острова гладкой воде. Режущий водную гладь нос корабля. И — солнечные лучи… Золотистые лучи, падающие бог весть откуда на смежившиеся веки Ратти, на ее грудь и — глубже… В красноватый сумрак ущелья, где в душистой мгле мягко плещется вода, где цветут цветы… Алые цветочки…
Снова открыла глаза. Те же плотно прижатые к полу ступни. На незнакомом лице — пара давным-давно знакомых Ратти глаз.
Подняв голову, бросил на Ратти быстрый взгляд. Посмотрел так, что ей показалось, что ее сари вдруг затрепетало, заполоскалось на каком-то сильном ветру. Кивком указал на газету:
— Ну что, пригодилась?
Веки Ратти не дрогнули. Смотрела долго, пристально, точно желая одним взглядом — одним глотком! — втянуть, вобрать в себя весь его облик.
— Пригодилась!
Протянутая для приветствия рука:
— Дэвид Уайт…
— Ратти Раджсинх…
Дэвид Уайт оглядел Ратти так, словно рассматривал негатив давно и хорошо известного снимка.
— Хотите выпить? Чего-нибудь…
Острый взгляд Дэвида несколько секунд задержался на ее лице — как бы желая запомнить его получше. Дэвид Уайт встал, направился к стойке.
Глаза Ратти внимательно следили за ним. Если придется жить еще раз, она обязательно возьмет у Дэвида его походку. Чтобы пройти через этот мир вот так, как он сейчас идет через зал, — уверенно, спокойно.
Два стакана на столике. Два лица — друг против друга.
И в этот самый, казалось застывший на веки, миг:
— Внимание! Рейс номер…
Дэвид Уайт, досадливо поморщившись, поглядел на свой полупустой стакан и одним глотком прикончил его — одним торопливым глотком.
— Пассажиры, следующие рейсом… приглашаются… — продолжали реветь динамики.
Ратти осторожно поставила на столик стакан, который все еще держала в руке.
Рука Дэвида обвилась вокруг ее талии.
— А твой рейс?
— Через час…
Когда немного времени спустя Ратти посмотрела на Дэвида, стоявшего у дверей таможенной инспекции, ей захотелось — с мучительной болью, испытанной до этого, может быть, всего раз в жизни — немедленно исчезнуть, скрыться из этого зала. Торопливо протянула руку:
— И сказать не могу, как мне было сейчас хорошо…
В глазах Ратти тлела жаркая, как уголь, неутолимая жажда.
Дэвид коротко взглянул на нее, наклонился и, прижав Ратти к груди, крепко поцеловал.
На один бесконечно длинный миг в душе Ратти воскресла жизнь.
Вспышка молнии прорезала густую тьму…
Бхану Рао издали заметил знакомую фигуру в черном.
Меряя широкими шагами зал, подошел к Ратти, остановился возле ее стула. Ратти подняла голову.
— Бхану Рао!
Они пожали друг другу руки.
— Ты не поверишь, Бхану, а я ведь зашла сюда всего минуту назад, случайно — думала, вдруг найду тебя здесь, и вот видишь…
Бхану Рао тотчас же отыскал глазами свободный столик.
— Пойдем, сядем там.
Уселись.
— Сам поражаюсь своей зоркости, Ратти, я ведь тебя даже со спины угадал!
— Твоя интуиция, Бхану Рао, известна давно — и всем.
— Поверь, Ратти, я очень высоко ценю эту твою похвалу. — Бхану Рао был явно доволен собой.
В голосе Ратти пропали вдруг легкомысленно-шутливые нотки:
— И говорить ты стал теперь видишь как — солидно, веско! Что значит привычка видеть свое имя в газетах!
Лицо Бхану Рао сделалось серьезным. Он подозрительно нахмурился:
— М-м… Насколько я понимаю, это уже не комплимент, Ратти…
Ратти пристально посмотрела на него. По ее лицу было видно, что она хотела еще что-то сказать, но передумала и сказала совсем другое:
— А знаешь, Бхану, тебе это совсем не идет — вот так беспричинно хмуриться!
Бхану Рао усмехнулся:
— Но ведь это я скорее могу обвинить тебя в этом! Все время какое-то недовольство, все время что-то не так…
— Если не обидишься, могу сказать, в чем дело…
— Скажи, пожалуйста.
— Видишь ли, если ты всю жизнь привык уверенно ступать, попирая всех и вся, у тебя в душе невольно возникает иллюзия собственного могущества, и тогда — все легко. Но если это не так, всегда отыщется в прошлом какая-то старая боль, забытая горечь и нет-нет да и даст себя знать, поднимет над порогом времени свою голову…
На лице Бхану Рао обозначились резкие, сердитые морщины. Он попытался скрыть их под неискренней, хорошо отработанной улыбкой.
— Разве об этом нужно было мне напоминать, Ратти?
— Ты сам, Рао, позволил мне говорить — что ж теперь жаловаться!
Бхану Рао предпочел сменить тему разговора. Глядя Ратти прямо в глаза, спросил:
— Я однажды видел тебя в Бомбее. Ты можешь вспомнить, где это было?
— В Бомбее мы с тобой не встречались, но, где ты меня видел, я знаю. Ты выезжал из отеля, подошел к администратору, чтобы заплатить по счету, а я в этот момент у той же самой стойки брала ключ от своей комнаты.
Бхану Рао пожал руку Ратти, склонил голову с видом побежденного:
— Сдаюсь, Раттика!
— Ну, Бхану, ты что-то не то говоришь! Ты ведь у нас побеждать привык!
В глазах Бхану на секунду вспыхнули и сразу же потухли огоньки уязвленного самолюбия.
— Забудь про тот вечер, Раттика… Я сам как вспомню о нем, так начинаю злиться.
— Ты тут ни при чем. Вся эта тьма — от меня.
— Ратти!
Голос Бхану Рао дрогнул. На его лице застыло выражение напряженного раздумья. Ратти заметила это и попыталась, обвинив себя, как-то примирить Бхану Рао с самим Бхану Рао.
— Ничего не поделаешь — чтобы разбудить прошлое, нам требуются какие-то сильные стимулы… Шипенье черных кобр, например, или жар солнечных лучей — иначе ничего не выйдет!
Бхану Рао взглянул на нее так, будто отыскал давно потерянный талисман:
— Спасибо… Я готов согласиться с тобой просто потому, что мне хочется это сделать. Но я все-таки знаю, что если вдруг наступает тьма, то в этом повинен тот свет, который не смог ее разогнать.
Ратти на этот раз посмотрела на него с таким видом, будто перед ней сидел закоренелый грешник.
— Ах, Бхану, Бхану, я так хотела оправдать тебя за недостаточностью улик, а ты, оказывается, этого недостоин!
Бхану Рао, со смехом, попытался все-таки подать просроченную апелляцию:
— Раттика, я…
Лицо Ратти стало серьезным.
— Ты знаешь, Бхану, плохо то, что рядом с тобой никого нет… Ни одного лица за твоими плечами, сплошная безымянность какая-то…
В голосе Бхану Рао снова зазвучало эхо минувших лет:
— Я не понимаю, кого ты сейчас хочешь защитить, Ратти?
— А разве мы оба не нуждаемся в защите? Хотя бы друг перед другом? Разве я неправду говорю?
— Раттика, когда ты так говоришь, мне все кажется, что за твоей спиной кто-то стоит. Я словно вижу какое-то другое лицо…
— И правильно кажется… Быть может, это и есть мое лицо, мое, настоящее… Я иногда думаю, что я всю свою жизнь сижу у телефона и набираю номер за номером.
— Только, пожалуйста, не надо больше картин прошлого!
— Нет, Бхану, я совсем не об этом. Понимаешь, иногда вот так позвонишь — оказывается, номер не тот… Иногда — занято… Иногда — номер правильный, да нет никого, трубку некому взять. А иногда — и номер тот, и человек дома, но ничего не слышно, видимо, связь плохая.
Лицо Бхану Рао вдруг сделалось болезненно усталым. Он предостерегающе поднял руку:
— Довольно, Раттика, хватит! Я, знаешь, кажется, всю жизнь только и делаю, что звоню, и попадаю куда надо, а вот… Ты вот сейчас сказала, и я подумал, что все это зря. Без толку…
Ратти засмеялась:
— О, видишь, как ты себя жалеешь, Бхану Рао!
Бхану Рао быстро взглянул на нее и, покачав головой, сказал тихо:
— Нет… Ты только, пожалуйста, не выключай этого абонента, держи его все-таки на линии…
Ратти ласково погладила его протянутую руку.
— Что ж тут поделаешь, Бхану! Ты очень любишь беседовать сам с собой, и потому твой номер вечно занят.
Цепкий взгляд Ратти, словно луч радара, обшарив ресторан отеля, мгновенно обнаружил сидящего за столиком в дальнем углу Субраманьяма. Довольная своей наблюдательностью, Ратти направилась через зал прямо к нему. Субраманьям поднялся ей навстречу. На его хмуром лице, казалось, навеки застыло выражение угрюмого недовольства и какой-то неясной тревоги — след долгих, одиноко прожитых лет.
— Очень признателен вам за то, что все-таки нашли время повидаться со мной.
Ратти искренне рассмеялась.
— Если уж люди решили встретиться, их должно быть по крайней мере двое. Одного для встречи как-то мало, не так ли? Благодарить тут, право, некого, да и не за что.
Субраманьям чуть усмехнулся в ответ, но в глазах его по-прежнему светилось неясное беспокойство. Ратти решилась прийти к нему на помощь:
— Может быть, закажем что-нибудь?
— Да-да, конечно…
И вот на белом поле скатерти — два стакана имбирного лимонада, а по обе стороны стола, друг против друга, — две человеческие фигуры, одинокие, как растущий посреди голой степи кустарник.
Субраманьям, желая разбить неподвижное, полуденным зноем нависшее над столом молчание, заговорил первым:
— Вину очень много рассказывал мне о вас. Восхищался вами… Говорил, что вы такая… Такая…
На губах Ратти расцвела шаловливая улыбка:
— А теперь вы увидели сами, и — какое разочарование!
— Нет, что вы! Разумеется, нет. Вы знаете, мы ведь с Вину большие друзья, и…
— Знаю, мне Вину про вас тоже рассказывал.
Пальцы Субраманьяма нервно мяли сигарету. Ратти взглянула на его руки и по их беспокойным, торопливым движениям поняла, что он собирается с силами, чтобы заговорить о самом важном.
— Вину очень вас… Вы очень ему дороги.
— Когда я встречаюсь с Вину, у меня на душе бывает очень радостно и иногда, в то же самое время — очень-очень тоскливо.
Субраманьям оживился, будто отыскал наконец тропинку, по которой ему предстояло двигаться дальше.
— Я, пожалуй, понимаю, что вы хотите сказать. Мы с ним — ну, конечно, разница в возрасте между нами очень большая, но все-таки, когда бы мы ни встретились, всегда как друзья и говорим обо всем… Это одно из достоинств Вину — с ним можно говорить. Так вот…
Ратти попыталась на мгновение оторвать свой мысленный взор от Вину и внимательно, словно измеряя дистанцию между ним и собой, взглянула на сидящего перед ней Суббу[21]. Лицо ее сделалось серьезным:
— Мне всегда казалось, что от шуток Вину веет дымом погребального костра. Болтает, шутит, смеется, а ты все-таки чувствуешь в этой болтовне что-то тревожное, мрачное… Взглянешь на него — и видишь на лице такое смятение, будто он заехал на черной повозке[22] туда, откуда никому возврата нет… И значит, надо все бросать, бежать в первый попавшийся бар. А там уж, стоит ему только глоток сделать, начинается: мол, сама видишь, милая моя девушка, нам сейчас быть вместе никак нельзя, хоть я и очень тебя люблю. Вот погоди, помрем мы с тобой, станет нам посвободней, тогда и встретимся. Ты еще мне эту дрянь допить поможешь…
Голос Ратти пресекся. Субраманьям исподлобья взглянул на нее и по ее лицу понял, что мысль о смертном часе овладела Ратти целиком и увела ее куда-то очень далеко. Чтобы как-то вернуть ее, тихо спросил:
— Извините. Быть может, закажем что-нибудь поесть?
Ратти вздрогнула при звуке его голоса. В глазах Субраманьяма она, как в зеркале, увидела выражение своих глаз. Свою тревогу, свои сомнения, смертный страх…
— Я сама знаю, Субба, что не нужно об этом думать, а не могу… Путаюсь в этих мыслях, и тяжело мне очень. Больше всего, может быть, от сознания, что когда умру — умру вся, целиком. И — навсегда. Навечно.
Субраманьям решился наконец преодолеть свое смущение и заговорил о главном:
— Вы, вероятно, знаете… Несколько времени тому назад вам было сделано одно небольшое предложение — жить вместе. Могу ли я сейчас повторить его?
Уголок зеленой лужайки, видневшийся из окна, вдруг закачался, затрепетал перед глазами Ратти. Она посмотрела на Суббу. Глаза ее увлажнились. Дрогнувшим голосом сказала:
— Буду очень рада выслушать вас.
Субраманьям насторожился.
— Но ведь Вину еще раньше должен был поговорить с вами. От моего имени. Он что, не говорил?
Голос Ратти сразу сделался скучным и вялым.
— Говорил, Субба, говорил…
Субраманьям, затаив дыхание, ждал, что она скажет дальше, но Ратти молчала. Тогда он негромко спросил:
— А вам не хотелось бы узнать побольше о… о том, кто делает это предложение?
Ратти показалось, что она каждую морщинку на лице Суббы может читать так же легко и свободно, как линии собственной ладони. Решительно покачала головой:
— К чему, Субба? Я ведь не смогу отобрать себе то, что мне понравится в нем, или отложить в сторону то, что мне придется не по душе. Правда?
Субраманьям, однако, все с той же серьезностью продолжал настаивать:
— Не в этом дело. Понимаете, сегодня, едва только вы вошли сюда, я сразу же почувствовал, что я не тот человек, которого вы ждали. Не тот и даже быть им не могу.
Ратти бросила на него отчаянный, сердито-смущенный взгляд:
— Не надо так говорить! Зачем?
— Я говорю правду. Я прекрасно понимаю: все, что у меня есть, все, чем я обладаю, не стоит вашего внимания. Но…
Ратти рассмеялась — сухим, неискренним смехом:
— Но — что, Субба? Уж договаривайте, что хотели сказать. Ну скажите, прошу вас, — просто чтобы подбодрить бедную старую женщину!
— Только одно: куда бы ни ступила ваша нога, земля, которой вы коснетесь, станет для меня святыней.
Ратти, словно отодвинув с дороги какой-то мешавший ей барьер, решила кончить этот разговор раз и навсегда:
— Простите, Субба, но для меня расстояние между «хотеть» и «иметь» давно уже стало таким огромным, что преодолеть его просто не хватает ни сил, ни мужества.
— Этого не может быть! Несколько минут назад я смотрел, как вы входили в зал: вы ступали как принцесса, как дочь падишаха! Такая гордость, такая уверенность в себе…
Ратти снова рассмеялась, но смех ее звучал грустно, а голос дрожал:
— Полно, Субба! Неужели вы не знаете, что есть люди, которым приходится надевать на себя дорогие тряпки, чтобы скрыть свою нищету?.. Люди, которые давно уже лишились всего: и богатства, и родовых владений… Которые теперь, если их кто-нибудь обидит, даже пикнуть боятся…
На лице Ратти отразились вдруг все разочарования и тревоги прошедших лет. Усталым движением взяла со стола меню. Сказала тихо:
— Ладно. Давайте закажем что-нибудь поесть.
Поднося к губам стакан с водой, Субраманьям с предельной ясностью понял, что двум пустыням, которые оказались на время рядом, так, видно, и суждено остаться неподвижно-бесплодными под палящими лучами полуденного солнца. Навсегда!
Держа в руках поднос с чайником и чашками, Ратти отворила дверь и вошла в комнату. Искоса взглянув на Джаянатха, окликнула его с веселой усмешкой:
— Ты где витаешь? О чем задумался?
Гримаса самолюбивой досады — словно его застали за каким-то неподобающим его возрасту занятием — мелькнула на солидном, немолодом лице Джаянатха. Он смущенно пожал плечами:
— Да нет… Так, ни о чем.
— Разве? Пари держу: минуту назад ты созерцал нечто такое, чего в этой комнате не было и нету!
Джаянатх помолчал немного, очевидно размышляя, как ему лучше выпутаться из этого затруднительного положения, потом запинаясь проговорил:
— Я… м-м… Я просто глядел, как ты несешь чай, и все.
В темных глазах Ратти вспыхнул и погас какой-то огонек. Она слегка нахмурилась, покачала головой:
— Не хотелось бы, а приходится признать, что ты сейчас искренен со мной только наполовину.
Джаянатх, взяв с подноса чашку, обжег Ратти сердито-обиженным взглядом.
— Когда начинается такой допрос, просто не знаешь, что и отвечать.
— А ты правду говори. Я ведь все равно узнаю.
Джаянатх нерешительно оглянулся на дверь.
— Ну хорошо… Я сидел и наблюдал за тобой. Видел, как ты вышла из дому, как зашла к этим соседям из Калькутты, вскипятила у них на кухне чай и вернулась. Просто сидел и смотрел на тебя.
— Такое внимание может избаловать женщину.
В голосе Ратти звучала ирония, но Джаянатх предпочел ее не услышать. Обняв Ратти за талию, он привлек ее к себе. Ратти осторожно высвободилась.
— Не надо. Ты ведь мне еще не все сказал?
— Сейчас, когда ты вошла в комнату, я взглянул тебе в лицо, и мне показалось вдруг, что я вижу перед собой не тебя, а нашего ребенка — твоего и моего, понимаешь?
Ратти вздрогнула. Раздувая ноздри, глубоко вздохнула. Зажмурилась на мгновение — попыталась представить себе это дитя, дитя Джаянатха.
И пусть Джаянатх для нее уже прошлое, прожитое время, что из того?.. Свой дом. Свое жилье. Ласковое тепло домашнего очага… Ведь и ей, Ратти, все это тоже нужно. Необходимо.
Растроганная, обернулась к Джаянатху. Еле слышно молвила:
— Ну скажи мне что-нибудь… Помоги наконец сделать то, что я должна, обязана была сделать давным-давно.
— Ты все сделаешь, Ратти, я знаю это… Я ведь счастливчик, мне всегда везет.
Ратти показалось вдруг, что она стала совсем легкой — легкой, как ветер. Джаянатх между тем продолжал:
— Ведь сколько добра накопил. Все, кажется, у меня есть, а для кого, кому оставить, и сам не знаю! Нет, ты нужна мне, а моему делу нужны твои сыновья.
Ратти так и замерла на месте, будто окаменела. Темная пелена застлала ей глаза, отчаянная, жуткая слабость сковала все тело.
Кое-как овладев собой, взглянула на Джаянатха. Заметив, что его лицо уже приняло подобающее отцу семейства выражение солидного достоинства, звонко расхохоталась.
— Ох, какой же ты неисправимый консерватор!
Джаянатх удивленно поднял брови.
— Что ты говоришь?
Ратти убежденно кивнула головой.
— Говорю правду!
Перед ее глазами все еще плыл какой-то пепельно-серый туман. Едва шевеля губами, словно разговаривая с самой собой, прошептала:
— Какие там дети могут быть у такой бедолаги!
Джаянатх поднялся с места, подошел к Ратти. Оглядел ее с головы до ног — так, словно она была не одета, ласково положил ей руку на плечо, сказал с улыбкой:
— Все понятно: тебе просто хочется подразнить меня! — И, осторожно коснувшись ее груди, уверенным тоном закончил:
— А я вот вижу у этого источника по крайней мере пятерых здоровых ребят!
Насмешливый взгляд Ратти, обежав комнату, остановился на чисто выбритом, благоухающем лице Джаянатха:
— Ну что уж там — пятерых! Давай семерых сразу!.. Ладно, я сейчас схожу заварю свежего чая, а потом мы с тобой сядем рядышком и подсчитаем, кому из них сколько капитала достанется. Хорошо?
Ратти резко повернулась и направилась к выходу. Она чувствовала, как в груди ее что-то бурлит и клокочет — словно вода в речном омуте во время половодья. Казалось, где-то там, под самым сердцем, только что совершилось жестокое и бессмысленное убийство.
Замешкалась на пороге. Вернулась. Подошла к Джаянатху. Со жгучей — острее самой сильной жажды — тоской поглядела ему в глаза и срывающимся от волнения голосом спросила:
— А где же ты возьмешь мачеху для твоих семерых сыновей?
Джаянатх непонимающе уставился на нее. Вздохнув, пожал плечами:
— Ты все шутишь!.. Довольно, право, сколько можно!..
Взгляд Ратти сразу потускнел, а лицо затуманилось. Как бы убедившись в бесплодности дальнейших объяснений, она проговорила ровным, спокойным голосом:
— Тебе придется поискать другую мать своим будущим ребятишкам. Этой женщине искусство рожать детей — увы! — не дано.
— Ратти!
Ратти вышла из комнаты, открыла в кухне кран и подставила горящие щеки под тугую холодную струю.
Это была затяжная война. Всякий раз Ратти терпела поражение, но никогда не смирялась с ним. Всякий раз ей приходилось сражаться в одиночку, но она всегда смотрела вперед с гордо поднятой головой.
Нескончаемо длинный путь… За каждым поворотом — новый поворот.
И — никакого будущего.
Будущее глядело ей в лицо невидящими глазами времени — слепого случая, с которым Ратти так и не удалось сойтись лицом к лицу в решающей битве. Сколько раз металась она в цепких когтях судьбы!.. Сколько раз она вырывалась из этих когтей прочь — к свободе, к свету! Отбивалась как могла — руками и ногами. Не покоряясь, не мирясь, смотрела вперед с надеждой:
— Свершится же когда-нибудь то, чего я дожидаюсь! Ведь есть же где-нибудь он — тот, кто ждет меня!
Только — нет. Никого и ничего. Ратти больше никто не ждет, кроме самой Ратти.
Посмотрелась в зеркало. Все как прежде — та же древняя постройка. Запустив в баночку руку, густым слоем наложила на лицо крем. Осторожно разгладила пальцами лоб, подбородок, шею.
Снова оглядела себя в зеркале, как бы со стороны, — глыба льда! Снежный сугроб в тени. Солнце не касается его — вот снег и не тает… Беспокойная улыбка на тонких губах — и все, больше никаких признаков жизни.
Опустила глаза. Провела рукой по телу… Два холмика — две ледышки. Как странно, что до сих пор еще никто не замер от восхищения, взглянув на них, что их не видал никто — ни один человек. Доверху заполненная снегом темная пещера, где нет и не может быть никакой жизни…
Сильной струей пустила горячий душ, наклонила голову. На какое-то мгновение испытала вдруг острое, ни с чем не сравнимое наслаждение. Блаженство — такое ничтожно маленькое, незначительное и вместе с тем такое огромное, всепоглощающее. Достаточное для того, чтобы забыть — пусть ненадолго — все беды и невзгоды.
Насухо вытерлась махровым полотенцем и опять взглянула на себя в зеркало, стыдливо прикрывая рукой холмики, красивые, как на картинке. Закутавшись в просторный халат, вышла из ванной. Приготовила себе, не разбавляя, двойную порцию, отхлебнула глоток, устало прикрыла глаза.
Глотки — большие и маленькие — несли с собой тепло. Тепло извне. Сколько раз приходилось ей слышать, что в ее теле нет живого тепла. Нет огня. Сколько раз думала она о том, где же он скрыт, этот таинственный жар, этот неуемный пыл, способный растопить заледенелые тела и души?
Она знала: наступает такой момент, когда в сердце человека вспыхивает жгучее пламя, постепенно разгорается, набирает силу, охватывает все тело ласковым, мягким теплом — и вот уже простое, природой завещанное нам чувство, растекаясь как река, подхватывает нас и неудержимо влечет к тем счастливым берегам, которые существуют где-то и доступны всем…
Всем? Но вот она, окаменевшая, превратившаяся в скалу Ахалья[23], по-прежнему так и стоит поперек течения — не плавится от зноя, не ломается и не трескается, сколько ни бьет, сколько ни крушит ее бурная река. Какой была, такой и осталась.
Ратти допила свой стакан и, облокотившись на подушки, бессильно раскинула руки.
Да, много вынесла эта одинокая скала. От сильных ударов — камень о камень — взлетали порой вверх целые снопы искр; казалось, вот-вот затеплится ласковый огонек. Но искры, сверкнув, тут же исчезали в темных, мшистых расселинах, и оттуда поднимался только едкий, удушающий дым. И каждый удар, каждое новое столкновение оставляли на поверхности скалы новую метку, новую царапину…
Ратти встала. Наполнив стакан, поднесла его к глазам и долго разглядывала, словно уговаривая себя выпить.
Вздрогнула от неожиданности. Ей представилось вдруг, что стакан этот — у губ Махена. Стакан полный, а Махену в рот ни одна капля не попадает.
— Раттика, ты не хотела? Тебе неприятно было?..
Недовольный голос Махена и глаза Ратти — потускневшие, страшные… Беспомощно мечущиеся, словно запутавшиеся в чьих-то сетях птицы.
Опустошенная, иссохшая, как жаждущая воды пустыня, Ратти чуть приподнялась — дрогнули и напряглись худые, острые лопатки — и, склонившись к Махену, срывающимся голосом сказала:
— Хотела, Махен, но не могла, пойми…
Разбитый, совершенно уничтоженный Махен обеими руками отшвырнул простыню — с такой злобой, будто это была не простыня, а сама Ратти, — и молча отодвинулся к стене.
Горящий взгляд Раджана вонзился в грудь Ратти, словно раскаленный скальпель. Ловким, привычным жестом, со спокойной уверенностью, приобретенной за целый год их знакомства, Раджан привлек ее к себе. Ратти не сопротивлялась.
Раджан крепко поцеловал ее в губы. Еще, потом еще… Жесткие руки с властной бесцеремонностью принялись скользить по телу Ратти, как бы намереваясь подготовить ее к какому-то важному испытанию. Сдерживаясь изо всех сил, Ратти стояла неподвижно, пока не почувствовала наконец, что больше терпеть не может. Резко высвободилась…
Лицо Раджана запылало.
— Раттика!..
В его голосе слышалась угроза. Ратти молча смотрела ему в глаза пустым, ничего не выражающим взглядом.
Раджан попытался скрыть охватившее его раздражение. Он снова позвал ее — на этот раз мягко, вкрадчиво:
— Ну, иди ко мне, Раттика! Ну же, скорей!..
Страстная дрожь в голосе Раджана заставила Ратти встрепенуться — ей почудилось, будто она видит свой собственный труп. Она хотела подойти к Раджану, нужно было сделать всего только один шаг, но не могла двинуться с места.
Раджан подошел сам, крепко сжал ее руку.
— Идешь, Ратти?
— Нет.
В горле Ратти было сухо, как на спаленном засухой поле, а взгляд казался безжизненным и страшным, словно выжженная солнцем трава.
Раджан, наверное, впервые в жизни встретил такой решительный, безоговорочный отказ. С бессильной тоской видела Ратти, как на его лице яркой молнией полыхнула такая обжигающая страсть, какой сама она никогда не испытывала. И тут же с испугом заметила, что тело Раджана вдруг напряглось, будто перед прыжком.
— Ты должен простить меня, Раджан… Ты должен понять… На меня каждый раз что-то находит. Кажется, вдруг будто коснется меня что-то такое — черное, ядовитое, гадкое, и я совсем деревянная становлюсь, ничего не чувствую…
Раджан, не отвечая, глядел прямо перед собой обезумевшими от гнева глазами. Тяжкое, разрывающее душу молчание нависло в комнате.
Раджан наконец очнулся, пришел в себя и вдруг поглядел на Ратти с такой горькой обидой, с такой бессильной злобой и презрением, словно хотел растоптать ее — тут же, на месте. Все так же молча повернулся и направился к выходу. И вслед ему бесшумным криком вырвался умоляющий, испуганный взгляд Ратти. Резким, охрипшим голосом она позвала его:
— Раджан, постой!
Раджан оглянулся и посмотрел на нее — так, словно одним рывком оборвал соединявшую их нить, раз и навсегда. Не говоря ни слова, пошел к дверям.
Дрожа от унижения, Ратти ринулась за ним и встала у двери.
— Раджан, я хочу тебе что-то сказать! Ты… Ты можешь выслушать меня?
— Нет!
Взволнованный голос Ратти звучал мольбой о пощаде:
— Но как же, Раджан, мы с тобой друзья, а ты даже выслушать меня не хочешь?! Почему?
Для Раджана, однако, Ратти уже перестала быть той очаровательной волшебницей, какой она была для него целый год. Он смотрел на нее сейчас с таким же полным и откровенным равнодушием, с каким люди глядят на черепки разбитого горшка или на ком глины под ногами. Грубо оттолкнул протянутую Ратти руку:
— Потому что я не из тех, кто может годами сидеть возле тебя, любоваться тобой и целовать ручки. Понятно?
Пятном по свежей штукатурке расплылась на лице Раджана пренебрежительная улыбка:
— Я ведь и всегда сомневался: женщина ты или нет!
Шрипат пришел один. Уны с ним не было.
Ратти время от времени поглядывала на Шрипата с откровенным любопытством: явившись к ней сегодня, он как будто сбросил какую-то давно мешавшую ему оболочку. Он звонко, раскатисто хохотал и бросал на Ратти такие выразительные взгляды, что ей все время казалось, будто она голая.
Сгущались сумерки. Разливая по чашкам горячий чай, Ратти никак не могла отделаться от мысли, что ей приходится наблюдать своего гостя под совершенно новым, необычным углом зрения. Необычным было все: и упрямое любопытство Шрипата — что делает Ратти, как она живет, с кем встречается, и та настойчивость, с которой он рассуждал о естественной оригинальности Ратти и ее жестокой, неумолимой холодности. Приглядываясь к Шрипату, Ратти все больше и больше убеждалась, что перед ней не просто человек, а мужчина, и притом мужчина, отлично знающий, как нужно — к своему и всеобщему удовольствию — исполнять возложенные на него всевышним обязанности.
Принимая из ее рук чашку чая, Шрипат вдруг быстро и внимательно поглядел на Ратти — словно делал моментальный снимок — и спросил с улыбкой:
— Тебе не кажется странным, что сегодня здесь нет Уны? А?
Ратти заметила на губах Шрипата давно знакомую ей игривую ухмылку и рассмеялась:
— Странным? А что ж тут такого странного, Шрипат? Если два человека связаны друг с другом, разве так необходимо, чтобы они всегда были вместе?
Шрипат разразился хохотом, как бы намеренно подчеркивая какой-то скрытый смысл, содержавшийся в ее словах. Ратти сразу поняла всю многозначительность этого смеха и продолжала с серьезным видом:
— Я думаю, это тебе должно казаться странным.
Шрипат замолчал на минуту, явно недовольный собой. Он снова поглядел на Ратти, как бы заключая ее в некий магический круг — круг своей воли. Выразительно кивнул головой:
— Вот! Сразу видно — опытная женщина говорит!
Ратти даже бровью не повела. Поглядев на Шрипата открытым, ласковым взглядом, она сказала просто и спокойно:
— Знаешь, Шрипат, ты ведь больше человек дела, чем слова, и в таких словесных перепалках тебе меня, пожалуй, не одолеть.
Шрипат снова расхохотался, всем своим видом показывая, что Ратти сама поощряет его к дальнейшим дерзаниям.
От этого резкого, вызывающего хохота на Ратти повеяло вдруг — она почуяла это какой-то крохотной, но вечно бодрствующей частичкой своего сознания — духом грубой, необузданной силы.
Шрипат поднялся с места, подошел к Ратти. Поцеловал — поочередно — обе ее руки.
Ратти глядела на него и думала, что Шрипат привык, очевидно, двигаться по прямой дороге, лежащей в стороне от вражды и дружбы. Жить в своем особом, мало кому доступном мире, где нет для человека никаких преград — ни внешних, ни внутренних. Где существуют и ценятся только мужская гордость и еще эта вот сила… Ей захотелось, вырвавшись за ограду из колючей проволоки, которой она так заботливо окружила себя, надышаться дурманящим, манящим запахом этой силы, вобрать его в себя — весь, без остатка.
Несколько мгновений в ее душе шла упорная борьба — борьба с самой собой. В конце концов ей удалось справиться с той Ратти, что скрывалась где-то там, внутри, запугать ее, заставить наконец замолчать. Шрипат показался ей вдруг какой-то редкостно дорогой вещью, которая была ей необходима и которую стоит только поднять с земли, чтобы…
Прощаясь, Шрипат поцеловал Ратти, и она ответила ему.
Проводив Шрипата, Ратти некоторое время стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Потом торжествующе усмехнулась. Даже в ее жалкой хижине другие люди могли, оказывается, найти что-то себе на потребу. Найти и взять…
Когда Шрипат, провожая ее вечером на машине, свернул, не говоря ни слова, к своему дому, Ратти испытала чувство радостного изумления. Дом Шрипата… Ей показалось, что до сих пор она жила где-то в глуши, далеко от людей, и вот только теперь Шрипат везет ее, спасая от тоскливого одиночества, навстречу шумному блеску большого города.
С жадным любопытством всматривалась она в очертания видневшегося за воротами дома. Как и во всех домах, где люди живут зимой и летом, здесь были прочные, массивные двери. Много дверей… Двери походили на лица, скрытые за ними комнаты — на человеческие тела, и все это огромное строение представлялось ей толпой, состоящей из многих воедино слившихся тел, совершенно одинаковых на первый взгляд и в то же время совершенно различных.
Шрипат, открыв парадный вход, обнял ее за плечи:
— Идем, Ратти!
Голос его дрожал от нетерпения.
Ратти прошла в гостиную, села, обвела комнату внимательным, ищущим взглядом, словно пытаясь уловить неслышную музыку, единственную и неповторимую мелодию этой комнаты. Ковры на полу; мягкие диваны, подушки… Много фотографий на стенах — вся личная жизнь Шрипата в разные периоды; смеющиеся рожицы детишек; большой портрет Уны…
Шрипат, приподняв тяжелую портьеру, скрылся в соседней комнате. Ратти показалось, что с портрета Уны на нее глядит безмолвным взглядом душа этого дома. Она пыталась представить себе, как Шрипат каждый вечер, в сумерках, возвращается домой… Проходит в комнату Уны… О чем-то разговаривает с ней…
Шрипат сказал из-за портьеры:
— Ратти! Если чего-нибудь хочется, возьми в холодильнике, слышишь?
Ратти встала, подошла к холодильнику, осторожно приоткрыла дверцу. Самый обыкновенный холодильник — такой же, как у нее дома, но стоит только заглянуть внутрь! Несбыточная мечта одинокой женщины!.. Аккуратно разложенные по полочкам фрукты, свежее масло, сыр, яйца — налаженное хозяйство, ничего не скажешь! Закрывая так же осторожно дверцу, тихо усмехнулась про себя:
— Это все территория Уны, милая моя Ратти!
И внезапно насторожилась: в доме — тишина, нигде ни звука не слышно. В чем дело? Заглянула в соседнюю комнату.
— Шрипат, а разве Уны нет дома?
Шрипат подошел к ней, улыбнулся всепонимающей улыбкой давно женатого человека:
— Ты действительно страдаешь из-за того, что не можешь сегодня встретиться с Уной?
— А как же? Все супруги моих друзей на меня зуб имеют — злобствуют за то, что я иногда в их владениях поохотиться люблю. Не могу же я Уну твою такого счастья лишить!
Гулкий хохот Шрипата разнесся по всему дому. Ратти почудилось, будто этот оглушительный смех, ударившись о висящий в гостиной портрет Уны, отскочил от него, словно мяч, прямо ей в грудь.
Резко оборвав смех, Шрипат сел, закурил сигарету. Глубоко затянулся, выпустил клуб дыма. Подняв голову, посмотрел на Ратти. В течение одной, невероятно долгой минуты с пылающим, как в лихорадке, лицом он глядел на нее не отрываясь.
— Иди ко мне, Ратти! Ну, пойди сюда…
Ратти взглянула на Шрипата и почувствовала, что перед этой парой горящих глаз она в большом долгу.
Шрипат сбросил пиджак. Галстук. Рубашку. Ратти только смотрела на него. Ей показалось вдруг, будто все это происходит сейчас не с ней, а с кем-то посторонним, где-то рядом…
— Ратти!
Две кровати — одна подле другой. Простертые к ней жадные руки Шрипата.
— Иди же скорей!..
Ратти — все так же, не двигаясь, — внимательно разглядывала Шрипата. Она словно узнавала его теперь с какой-то новой, доселе неведомой ей стороны. Медленно подошла к кровати, накинула на плечи Шрипата простыню.
— Очень тебе благодарна, Шрипат, только эта комната для вас двоих, а не для нас с тобой.
Шрипат резким жестом привлек ее к себе:
— Ратти!
Перехватив упрямо тянувшиеся к ней руки Шрипата, Ратти отвела их в сторону. С острой, пронзительной тоской тихо спросила:
— Ты понимаешь, что ты сейчас сам все растоптал, Шрипат?
Шрипат, уже совсем не владея собой, снова попытался обнять ее.
Ратти холодно высвободилась из его объятий, встала. Помолчав немного, сказала каким-то деревянно-безжизненным голосом:
— По-твоему, значит, мы должны любить друг друга именно в комнате Уны и на ее постели… Хорошо ты это придумал!
Дотронулась до руки Шрипата.
— Тот Шрипат, которого я хотела узнать, который был мне нужен, мог находиться где угодно, только не здесь. Не в этой комнате.
Вырвавшийся из груди Шрипата прерывистый вздох обжег Ратти шею. Его взгляд — недоумевающий, рассерженный, как у поверженного на землю жертвенного быка, — крутым кипятком ошпарил ей лицо, грудь, плечи.
— Так зачем же ты сама в тот вечер все время подзадоривала меня? Ты!.. Ты!.. Бессердечная, жестокая женщина!
Лицо Ратти осталось спокойным — ни тени раздражения, ни облачка гнева.
— Нам с тобой, Шрипат, нечего друг у друга красть и скрывать друг от друга тоже нечего. Я просто говорила, что думала.
Но сдержаться до конца Ратти все-таки не смогла. Голос ее зазвучал пронзительной, как от глубокой раны, болью, будто она хотела вернуть теперь Шрипату всю свою любовь и нежность:
— Знаешь, Шрипат, если бы ты не привел меня в эту комнату, мы бы сейчас уже, наверно, ну, согрешили, что ли, с тобой… Я бы по крайней мере не устояла, честное слово! Но ведь это — твой дом, Шрипат! Твой дом, пойми!..
Яростная ненависть и жгучее презрение смотрели на нее из глазниц Шрипата. Эти глаза, казалось, были готовы растерзать Ратти. Они внушали страх, заставляли съеживаться в ожидании удара.
Отодвинув портьеру, Ратти вернулась в гостиную. Села. Тусклым, опустошенным взглядом обвела комнату. Усталым жестом проигравшего сложила на коленях руки.
…Нет, видно, тебе счастья, Ратти. Нет и не будет. Ты — тот скрытый пласт навеки застывшей, сгустившейся тьмы, куда никогда не проникнет ни один луч света. Если бы было иначе, разве мог бы Шрипат превратить твою любовь в мертвый пепел?
В гостиной появился Шрипат. Тщательно одетый и причесанный, он казался другим. Не прежним и даже не новым — совсем другим человеком. В глазах его еще тлели огоньки непотухшего гнева, но лицо было непроницаемым и неподвижным, как у каменного истукана.
— Уна приезжает поездом девять сорок. Если хочешь, могу по дороге завезти тебя.
— Спасибо, Шрипат, как-нибудь сама доберусь. Так вот, значит, отчего вся эта спешка — Уна возвращается!
Лицо Шрипата стало еще более жестким. Каким-то пресным тоном он процедил сквозь зубы:
— Ты говоришь так, будто тебя собирались изнасиловать здесь.
Ратти почувствовала, что невидимая рука швырнула ее на живую изгородь из кактусов и ей теперь приходится продираться сквозь тысячи острых колючек. Дрогнувшим голосом сказала:
— Твой выбор выражений оставляет желать лучшего, Шрипат!
Шрипат, на лету подхватив брошенный в него камень, швырнул его обратно:
— Вот-вот. Именно это я хотел сказать тебе.
Ратти встала.
— Будет, по-моему, гораздо лучше, Шрипат, если мы с тобой постараемся забыть про этот день и будем просто помнить друг друга по-хорошему. И пожалуйста, не надо столько горечи и злобы, у меня на душе и без этого скопился большой запас людского яда!..
Зазвонил телефон.
— Ратти?
— Слушаю.
Подчеркнуто вежливый голос в трубке:
— Это говорит Дивакар.
— Дивакар! Как это ты про меня вспомнил?
— Видишь ли, я так часто передавал тебе поручения и приветы от Римы и Кеши, что на этот раз решился позвонить просто сам от себя. Между прочим, я сегодня звоню тебе уже третий раз.
— Ох!..
Взгляд Ратти сделался задумчивым. На лице отразилась какая-то мимолетная внутренняя борьба. Она слегка нахмурилась. Доверительно понизив голос, словно Дивакар стоял рядом с ней, проговорила:
— Сказать тебе откровенно, Дивакар, телефон сегодня действительно три раза звонил, но я просто не могла себя заставить снять трубку. Почему-то очень не хотелось, чтобы чей-нибудь голос нарушал мое уединение.
На другом конце провода — долгая пауза. Молчание, которое нависает в телефонной трубке всякий раз, когда что-то где-то ломается или нарушается связь.
Ратти с безучастным видом ждала, что будет. Длинный жужжащий гудок — связь прервана. Подождав одну, показавшуюся ей непомерно долгой минуту, Ратти сама набрала номер.
— Алло!.. Это я, Дивакар.
— Так и знал, Раттика, что ты позвонишь!
— Если ты был в этом так уверен, ты, должно быть, и впрямь про меня все знаешь!
— М-м… На это претендовать не могу, но кое-что мне действительно известно.
— Не сомневаюсь! Рима и Кеши, наверно, изложили тебе мою биографию во всех подробностях: год рождения, и какие я рубашки ношу, и сколько за раз…
— Э-э, постой, постой… К чему этот тон? Ты ведь сейчас и не говоришь даже, а прямо как серпом режешь!
В голосе Дивакара слышались упрек и легкая обида. Ратти засмеялась:
— Да нет, я просто болтаю, чтобы что-то сказать.
— Неправда. Чтобы кольнуть, и побольнее.
Ратти захотелось немножко пожалеть себя.
— Что ж, может быть, ты и прав. У человека, которого все время язвят и колют, поневоле возникает иногда желание ужалить другого, даже ранить…
Дивакар помолчал немного.
— Раттика, прости, но это какой-то совсем уж болезненный разговор. И я вижу, такие разговоры у тебя просто в привычку вошли. Я хочу сказать… Ты-то ведь не больная, ты — здоровая, так зачем же…
— Ну, сегодня я тебе на это ничего не скажу, Дивакар. Хотя признаюсь: это действительно привычка, и очень старая. Тут ты прав.
Дивакар весело рассмеялся:
— Знаешь, Ратти, ты, кажется, сочинила про себя целую книгу и помнишь любую строчку на любой странице! Тебе и читать не нужно — все наизусть процитировать сможешь.
Ратти его шутка совсем не понравилась. Сказала сухо:
— Что ж, почему бы человеку и не почитать про себя самого, если он одинок и вокруг него на много-много миль безлюдная пустыня? И вообще, что происходит с человеком, когда он один, может понять только тот, кто это одиночество на себе испытал. Со стороны этого не увидеть, Дивакар!
Дивакар долго молчал, а потом вдруг разразился безудержным хохотом. Он хохотал так, будто выпил по крайней мере три двойных порции подряд.
— Ох, Раттика, да ты себя прямо-таки колючей проволокой окружила! Сидишь за этой оградой и только покрикиваешь на тех, кто снаружи: «Эй, поосторожней, куда лезешь!.. Не видишь, что ли, — колючки!..»
Ратти не могла не рассмеяться в ответ:
— Браво, Дивакар! Знаешь, что ты сделал? Ты отыскал номер внутреннего телефона Ратти — телефона ее души!
Дивакар почему-то больше не смеялся. Затаив дыхание, спросил после паузы:
— И… И что же ты об этом думаешь, Ратти?
— Я? Я очень удивлена и немножко боюсь тебя!
В голосе Дивакара послышалось горячее, страстное волнение:
— Нам нужно увидеться, Ратти, сегодня вечером, непременно!
Ратти словно почуяла какую-то опасность:
— Нет, Дивакар, только не сегодня! Ты извини меня, но просто никак не могу…
Но Дивакар будто и не слышал ее:
— Обязательно сегодня, Раттика! Я должен увидеть тебя!
Ратти показалось, что этот бегущий по проводам голос, проникая каким-то образом в ее комнату — точно просачиваясь через телефонный аппарат, — завораживает ее, сковывает по рукам и ногам.
Чуть слышно произнесла имя Дивакара. Имя это прозвучало в ее ушах как призыв проснуться, пробудиться наконец от долгого сна:
— Эй, вставай, Ратти!.. Вставай скорей! Время пришло!..
Погруженный в какие-то свои размышления Дивакар вел машину по гладкому шоссе. Город давно уже скрылся вдали. На заднем сиденье Ратти то и дело беспокойно вздрагивала, вглядываясь в неясно мелькавший в сгустившихся за окном сумерках пейзаж — подавленная его мертвым безмолвием. Ощущение пройденного расстояния, многих миль, оставшихся далеко позади, пришло к ней внезапно — когда машина сделала на повороте крутой вираж, и породило в ее душе неясную тревогу.
Не отрывая взгляда от дороги, Дивакар протянул руку и накрыл своей ладонью пальцы Ратти. Почувствовал легкую, как колебание воздуха, нервную дрожь.
— Знаешь, Ратти, я ведь с самого утра только об одном и думал! Придешь ты или нет?
Ратти посмотрела на него открытым — без тени стыда и смущения — взглядом.
— А мне и думать было нечего, Дивакар. Я просто знала, что приду.
Дивакар тревожно оглянулся, словно ему нужно было не услышать, а увидеть ее слова.
— Ты не понимаешь, Раттика. Стоит мне только встретить тебя, поговорить с тобой, даже подумать о тебе, у меня на душе становится как-то неспокойно. Какое-то странное чувство…
Ратти покачала головой.
— Ну, уж на это, скорее, я должна сетовать. Ты знаешь, когда мы с тобой говорили по телефону, я… была просто поражена!.. Даже дух захватило… Откуда тебе известно все это? Одно из двух: или ты каким-то образом подслушал, как я разговариваю во сне, или ты все прочитал про меня в какой-то книге. Понимаю, не очень это хорошо, конечно, а все-таки хочу спросить тебя: что тебе обо мне рассказали Рима и Кеши?
— Очень немного. Я узнал от них, пожалуй, только одно — что ты существуешь на свете. Больше ничего.
— Я один раз заметила, как на меня Кеши глядит, точно до самого дна моей души добраться хочет. Я тогда разревелась даже! А теперь у меня такое впечатление, будто ты усадил меня перед объективом фотокамеры и щелкаешь — кадр за кадром… Это прямо какая-то фантастика, Дивакар!
— Нет, Ратти, нет. Просто-напросто однажды вечером, болтая с Римой, я узнал, что они поселили меня в той же самой комнате, где прежде жила ты. Сам не знаю почему, как это получилось, но с этой минуты я начал думать о тебе. Искать тебя. Я понимал, конечно, что тебя уже давно нет в этой комнате. Вместо тебя теперь там живу я. И все-таки, стоило мне закрыть глаза, я сразу чувствовал, что ты только что там была… В одну дверь вошла, а в другую вышла. Несколько раз я даже видел твою тень на оконном стекле…
Ратти насторожилась, словно заметила вдруг загоревшийся на перекрестке красный сигнал. Стараясь изо всех сил, чтобы голос ее звучал равнодушно, спокойно, спросила Дивакара:
— Получается, значит, что я для тебя не живая женщина, а какой-то призрак, привидение ночное, так?
Дивакар резко остановил машину. Осторожно, как бы опасаясь чьих-то посторонних глаз, обнял Ратти за плечи. Низким, сдавленным голосом произнес:
— Ты — моя мечта, Ратти. Я, может быть, еще не знаю тебя, но хочу знать и узнаю во что бы то ни стало.
Не услышав от Ратти в ответ ни звука, продолжал:
— Все время, пока я жил у Римы и Кеши, я пытался представить себе: что видела ты в этой комнате? О чем думала, лежа на этой постели?..
Напряженное выражение исчезло с лица Ратти. На душе у нее стало вдруг легко и спокойно.
— Ни о чем я не думала, Дивакар. О чем тут было думать? Когда я приехала в их дом, я почувствовала очень скоро, что в темноте, которая давно уже давила меня, извне и изнутри, словно вдруг какие-то огоньки затеплились. Рима, Кеши, малыш… Поглядела я на них, потом на себя, потом снова на них… Там в эти морозные, снежные дни я как будто вновь обрела когда-то утраченное мною время. Оглянулась назад. Весь свой путь, точно цепь, звено за звеном перебрала. И поняла в конце концов, что цепь эту я сама себе изготовила, своими руками. Сама эти оковы на себя надела. Вот и весь итог моей жизни.
— Раттика!..
Голос Дивакара дрожал, прорастал, словно спелое зерно, ростками волнения и боли.
— И ты даже сейчас от этих цепей не освободилась?.. Даже в этот момент?..
Ратти задумчиво пожала плечами:
— Сама не могу понять, Дивакар. Я ведь только терять умею, приобретать еще не научилась…
— Раттика, я прошу тебя, очень прошу, позволь мне быть рядом, позволь мне войти в твой мир… Я никогда не потребую от тебя ничего, кроме того, что ты сама захочешь дать мне, клянусь тебе!..
Голос Дивакара звучал теперь страстно, а слова вырывались неудержимо несущейся по крутому откосу лавиной. Кончиками пальцев Ратти дотронулась до его губ и почувствовала на своей руке горячий, взволнованный поцелуй.
— Ты… Ты такая, Раттика!.. Я просто выразить не могу.
Зубы Ратти сверкнули веселой улыбкой.
— Спасибо, Дивакар. Тебя послушаешь — еще больше ценить себя начинаешь! Только не поздновато ли, а?.. Запоздалый комплимент — как дождь в конце сезона: шуму много, а воды мало!
Дивакар обиженно нахмурился:
— Хорошо. Я не скажу тебе то, что хотел сказать. Я тебе это на деле докажу.
Склонившись к Ратти, Дивакар пристально поглядел ей в глаза. Взгляд этих глаз напомнил ему предзакатное солнце, когда остывает палящий зной, но остается ласковое, согревающее душу тепло.
Ратти провела за туалетным столиком три часа…
Вернувшись домой, она чувствовала себя так, будто ей подарили по крайней мере десять лет — десять лет молодости! Посмотрела в зеркало — да, так оно и есть, совсем не та картина! Помолодевшее, радостное лицо… Сияющие, красиво подведенные глаза…
Взглянула снова — и увидела себя как бы под другим углом. Сразу бросились в глаза легкие, не заметные на первый взгляд, но проявляющиеся, казалось, с каждой минутой все резче и резче морщинки, складочки. На лбу, около рта…
Прикрыв глаза рукой, Ратти горько расплакалась. Неужели и этот стук в ее дверь раздался слишком поздно?!
Плача, взглянула в зеркало еще раз и испытала вдруг к себе какое-то почтительное уважение: а ведь ты молодец, Ратти!.. Человек, которому пришлось пройти через столько бед и невзгод, через мрачную тьму и жестокую, палящую сушь, давным-давно должен был уже превратиться в пепел, в горсть мертвой пыли. Так нет же, кое-что все-таки осталось!
Решительно вытерла глаза.
…Ты сражалась за себя с гордо поднятой головой, Раттика! Ты не позволила отравить свою душу горьким ядом злобы, ты не стала врагом себе самой… И если даже не было рядом с тобой верного друга, ты все равно не разучилась отличать вражду от дружбы и дружбу от вражды. Ты — хорошая девочка. Добрая и отважная… Асад! Его милое, доброе лицо и сейчас перед глазами как живое. Через столько лет!
Пригладила щеткой волосы. Повернулась к зеркалу, чтобы — в последний раз! — хорошенько поглядеть на себя, но в этот момент зазвонил телефон.
— Алло!..
— Несколько раз звонил тебе. Ты где была, Раттика?
— Раз уж ты спросил, скажу откровенно, Дивакар. Была я все эти три часа в плену у своего возраста!..
— Опять ты начинаешь колоться? Зачем?..
— Я уж и голову вымыла, и ногти накрасила, и лицо в порядок привела, и все-таки…
Голос Ратти неожиданно прервался.
— И все-таки при одной мысли о том, что я должна встретиться с тобой, мне становится страшно!..
— Это еще что такое? Что ты болтаешь?
— Боюсь, что мы упустили наш момент, Дивакар. Я сегодня как посмотрела на себя повнимательнее, так и разревелась: ну почему, почему я уже такая старая?..
— Ратти!..
Сердитый окрик Дивакара заставил Ратти замолчать. Он продолжал с ласковым укором:
— Знаешь, ведь каждый день становится прошлым по прошествии ровно двадцати четырех часов. Так что же, нам только и остается, стало быть, сидеть с календарем в руках, вычеркивать еще одно число и плакать оттого, что мы стали на день старше? «Старая!.. Старая!..» И тебе не стыдно это говорить, девочка? А?.. Ты меня слышишь?
В голосе Ратти, словно вино в наполненном доверху кувшине, плескалось теперь веселое, хмельное озорство:
— Ты, оказывается, мастер утешать бедных женщин, Дивакар! Я тебя просто расцелую за это!..
— Ай, какой же я счастливый человек, Ратти! Немножко совестно даже: за такой пустяк — и такая награда!
— Эх, сказала бы я тебе и еще кое-что, да не могу: нельзя солидной, взрослой женщине вести такие разговоры! Солидные женщины, Дивакар, про такие вещи даже самим себе вслух не говорят, только на ушко шепчут! А потом сидят и ревут в одиночку…
— Стоп, Раттика! Дай мне один час сроку, я приеду и уж все у тебя выпытаю. Только, пожалуйста, продержись это время, не раскисай, слышишь? Оставайся такой, как сейчас, — прекрасной и радостной, как алый рубин, камень веселья. Договорились?
— Я не рубин, Дивакар! Я — темный сапфир.
Когда через час Дивакар вошел в ее комнату, Ратти встретила его ледяным молчанием. Она даже не шелохнулась — так и продолжала стоять спиной к окну, будто к полу приклеилась. Они стояли друг против друга, точно борцы, замершие перед решительной схваткой в противоположных концах арены.
В комнате было душно. Даже воздух был неподвижен, Как скованная льдом река. Ратти, застывшая возле окна, казалась неодушевленным предметом, чем-то вроде мебели. Спокойная решимость светилась в ее глазах, словно она, чтобы оградить себя от всех и всяческих нападений, вырыла вокруг своей цитадели глубокие рвы, убрала все подъемные мосты, крепкими засовами заперла тяжелые ворота. Она долго смотрела на Дивакара дерзким, вызывающим взглядом, а потом холодно-безразличным тоном сказала:
— Извини меня, я что-то устала… Мне не хочется сегодня выходить из дому.
Дивакар почувствовал себя так, будто в мастерской художника ему показали вместо картины изнанку холста — пустую, бесцветную, мертвую…
— Тебе неприятен мой приход, Ратти?
Ратти покачала головой. Голосом, звенящим от смертной тоски одиночества, молвила:
— При чем тут это?.. Просто-напросто я опять стала воевать сама с собой.
— Но ведь всего час назад тебе было так хорошо, так весело!..
— Было. Было да сплыло… Сейчас мне кажется, будто я не Ратти, а какое-то заброшенное, никому не нужное поле. Выморочная земля… Знаешь, бывают такие — тянется вдоль дороги на целые мили, а хозяина нет!..
Резким жестом, словно испугавшись кого-то, скрестила руки на груди. Опустила голову:
— Я устала, Дивакар. Оставь меня, я хочу отдохнуть…
Дивакар медленно подошел к Ратти. Бережно, чуть дотрагиваясь ладонями, взял за плечи, поцеловал в губы, как бы стремясь оживить ее, спящую мертвым сном. Долгим, внимательным взглядом заглянул ей в глаза; в расширенных зрачках — ни огонька, ни влажного отблеска: сухая беспросветная тьма.
Обнял, подвел к дивану, уложил. Усевшись рядом на пол, осторожно погладил Ратти по волосам — раз, другой… Почти не слышно, будто даже не касаясь, а только желая коснуться, дотронулся губами до смежившихся век. Пальцы Дивакара легко скользнули по гладкой коже, пробуждая это окоченевшее, неподвижное тело, вливая в него силу, бодрость, желание.
— Ратти!.. Раттика!.. Ратти!..
Веки Ратти приподнялись. Глухим, безжизненным голосом, точно стараясь стереть все следы прежней привязанности, заговорила:
— Я уж, было, совсем приготовилась — вещи сложила, ждала тебя… И на душе было так хорошо — радостно, спокойно. Вдруг привиделась мне какая-то совсем незнакомая комната, точно из воздуха перед глазами встала… Гляжу — в этой комнате ты стоишь… Рядом с тобой — чье-то сари… А потом вижу: через открытое окно влетает в эту комнату коршун. Стервятник… Влетел, да как набросится!.. Скажи, Дивакар, я все-таки хочу знать — перед тем, как ты явился сюда, у тебя дома в той комнате действительно что-то случилось? Да?.. Значит, я и есть тот злой стервятник, который угрожает твоему семейству?
Дивакар почувствовал себя в затруднении. Этот бесстрастный, холодный тон!.. Ему очень хотелось категорически опровергнуть слова Ратти, сказать ей, что все это — неправда, нелепость, бред, но в памяти встала происшедшая всего несколько часов назад ссора, и Дивакар, беспомощно вздохнув, с видом побежденного развел руками. Наклонился к лежащей Ратти, положил голову ей на колени:
— Не надо думать про тот дом, Раттика!.. Пусть там делают, что хотят. И не стоит нам с тобой сдерживать себя — времени у нас не так уж много осталось! — Пристально поглядев ей в глаза, продолжал: — Понимаешь, Раттика, любая правда — она ведь всегда неполная правда. Не вся правда… То, что ты, сидя здесь, увидела каким-то внутренним взором в моем доме — верно. Но верно и то, что, когда я бываю с тобой, в душе моей пробуждается давно уснувшее счастье… Счастье, Раттика!.. Такое, какого не было прежде… Никогда не было! Раттика, я хочу все время быть с тобой рядом. Хочу засыпать и просыпаться возле тебя, понимаешь?.. А ты?
Ратти резко встала, точно очнулась вдруг. Точно услышала внезапно чей-то призывный клич. Мягко, будто разглаживая ломкий, податливый шелк, провела губами по лбу Дивакара, кивнула головой:
— И я, Дивакар… Я тоже.
Дивакар, не шевелясь, смотрел на Ратти с радостью и надеждой. Взгляды их встретились. На лицах обоих появилось такое выражение, словно им предстояло теперь что-то доказать друг другу. Раз и навсегда.
Ратти первая пришла в себя. Веки ее на мгновение опустились. Она повернулась и решительной, твердой походкой прошла в соседнюю комнату.
Когда она вернулась, в руке у нее был чемодан, а глаза светились диковинным, будоражащим душу блеском…
Дивакар и Ратти сидели перед горящим камином в уединенном коттедже на окраине Корбетт-парка. Сидели не шевелясь, словно грабители, схваченные и закованные в кандалы за совершенное ими тяжкое преступление — кражу времени.
Глядя на потрескивающие в камине дрова, Ратти пыталась навести какой-то порядок в комнатах своей памяти — выметала из дальних углов ненужные мыслишки, смахивала пыль с заключенных в рамки воспоминаний картин прошлого, листала календарь давно минувших событий и дат… Прислушиваясь к неясному гулу надвигающейся на нее бури, дрожащим от волнения голосом позвала:
— Дивакар!..
Дивакар ласково погладил ее по волосам, наклонился, поцеловал в губы. Выбрав из кучи дров сухое полено, подбросил его в огонь. Ратти прозрачным взглядом следила за его руками. Взметнулся и исчез, рассыпавшись в безбрежном поле огня, столб искр.
Дивакар испытующе взглянул на Ратти, точно хотел ее глазами измерить силу бушевавших в его душе вихрей. В руке Ратти застыл наполовину опорожненный стакан, и к этому стакану был прикован теперь ее затуманившийся взгляд. С загадочной усмешкой на губах молвила вдруг:
— Ты все никак не можешь допить свой джин, я вижу…
Дивакар рассмеялся. Игриво-насмешливым тоном спросил:
— А что? Хочешь состязаться со мной — кто кого перепьет?
Смех его больно уколол Ратти. Поставив стакан на пол, она повернулась к Дивакару, закинула руки ему на плечи:
— Мне сегодня почему-то хочется тянуть каждый глоток как можно дольше. Чтобы до утра хватило!..
Шаловливая улыбка исчезла с лица Дивакара. Несколько секунд он не сводил с Ратти горящих глаз. Потом притянул ее к себе, обеими руками взял за талию.
— Я тебя понял… Понял, Ратти!..
Ратти не шевельнулась. Не шелохнулась даже. Трудно было уловить выражение ее глаз: наивная дерзость — непрожитого-недожитого! — детства сменялась в них с накопившейся за годы одиночества настороженной сдержанностью, невеселым цинизмом много пережившей женщины. Вздохнув, приникла к Дивакару. Руки ее лежали на его плечах твердо, уверенно, но грудь волновалась, точно вода в наполненных до краев чашах.
Дивакар встал, увлекая за собой Ратти. Полуобняв, подвел к постели, уложил, поправил под головой подушку. Крепко поцеловал в обе щеки.
— Тебе нравится здесь, Ратти?..
— Хорошо, Дивакар… Хорошо, как никогда. Здесь так спокойно, так тихо…
Дивакар с ласковой улыбкой заглянул ей в глаза, осторожно, едва касаясь, погладил грудь:
— Самое покойное прибежище — это ты, Ратти!
Ратти несколько мгновений неотрывно смотрела на него, словно стремясь еще больше распалить сжигающее его пламя. Окинула взглядом слегка окрашенные слабым светом камина стены комнаты. Прижавшись к Дивакару, сказала тихо:
— Странно как-то: мы с тобой вдвоем, в этом коттедже, посреди леса. И никого вокруг!.. Если я вдруг услышу шум шагов, это будут только твои шаги — твои, и больше ничьи… Даже страшно… Мне вот сейчас кажется, что я вообще одна, что и тебя здесь тоже нет… Вернее — нет, помимо меня… Ты — это я, а я — это ты, понимаешь?..
Дивакар крепко поцеловал ее. Заглянул в глаза, усмехнулся:
— Я всегда знал, что у моей вещей Ратти есть третий глаз, которым она взирает на прошлое и будущее.
— Третий глаз, Дивакар, появляется рано или поздно у всех, кто не в ладах с жизнью. Кто привык терпеть и ждать… Кто получает удар за ударом и все-таки, превозмогая боль, каждый раз поднимается на ноги. Каждый раз!
Дивакар прилег на постель рядом с Ратти, вытянулся во весь рост, уткнулся лицом, словно желая спрятаться от кого-то, в ее плечо. Ратти осторожно погладила кончиками пальцев крепкую шею Дивакара.
— Дивакар!
Низкий голос Ратти прервался. Дивакар поднял голову, посмотрел на Ратти, покачал головой — они точно переговаривались друг с другом по некоему тайному, им двоим только известному коду. Руки Дивакара медленно скользили по телу Ратти. Казалось, он, затаив дыхание, плыл по какому-то пруду, стараясь изо всех сил держаться на поверхности, не погружаться вглубь раньше времени. Одна рука задержалась вдруг на мгновенье, как будто бы пальцы Дивакара нащупали в темной воде пруда бутон лотоса и попытались его сорвать.
Ратти лежала молча, не шевелясь. Дивакар заметил в ее глазах тревожные огоньки, отвернулся, зажмурился… В его ушах, нарастая с каждой минутой, звучал какой-то торжественный гул, подобный шуму морского прибоя, и он, радуясь этому, благословляя в душе этот божественный прилив, крепко сжал Ратти в своих объятиях. Совсем уже не владея собой, расстегнул пуговицы на ее груди. Руки его дарили Ратти блаженство. И получали его полной мерой. Развязал дрожащими пальцами стягивающий талию пояс, стал покрывать поцелуями чуть влажную, как сырая земля, кожу.
Ратти резко отстранила Дивакара, словно на берег вытащила, спасая от захлестнувшей его океанской волны. Пристально поглядела на него — каким-то новым, радостным взглядом, поцеловала в губы. Теперь уже ее пальцы гладили, ласкали, нежили шероховатую бархатистость его груди…
— Ратти!.. Раттика!..
…Залитая тусклым светом догорающего камина комната эта превратилась в святилище, где на жертвенном алтаре возлежали — друг подле друга — бог и богиня. Божества, которым предстояло еще добыть из скрытых в их собственных телах источников драгоценные капли амриты[24], вновь низвести на землю прекрасную дочь Бхагиратхи…[25]
Руки Дивакара мягко коснулись Ратти.
— О чем задумалась?..
— Я? Ни о чем. — Ратти накрыла руку Дивакара своей ладонью. — Просто жду, когда ты найдешь дорогу ко мне.
Дивакар звонко расхохотался:
— Какая непосредственность!..
Прильнул губами к ее губам — долгим, горячим поцелуем. Раздувающимися ноздрями вдохнул запах ее волос, погладил плечи. И вдруг одним быстрым движением откинул в сторону окутывавшее Ратти покрывало, обнимая ее всю, целиком… Испуганно вздрогнув, Ратти сжалась в комок, отчаянным жестом выставила перед собой ладони, точно желая остановить надвигающуюся на нее грозную лавину, смирить разбушевавшийся морской прилив.
Дивакар поглядел на нее внимательно, ласково. Провел рукой по горячему, наморщенному лбу, погладил по волосам.
— Тише, успокойся, не надо так… Ты хоть на миг расслабься, не мучь себя. Дай нам спокойно полюбить друг друга. Никто не заставляет нас делать это, но… Мы же оба с тобой хотим этого, Раттика!..
Ратти почувствовала, как из души ее уходит страх, а тело наполняется какой-то новой силой, точно весеннее поле, прорастающее зелеными побегами молодого проса. Взволнованная, возбужденная, приникла к Дивакару, едва касаясь губами, стала целовать. Гибкие пальцы Ратти, складываясь в чашечку цветка, ощупывали его мускулы, гладили плечи, грудь, как бы желая обнаружить скрытый источник наполнявшей их обоих страсти…
Дивакар стал жадно целовать слегка увлажненную грудь Ратти, полную, как ручей весной, нежную, как только что пробившийся росток, источник неизъяснимого счастья. Отстранился на мгновенье, склонил голову…
Поцелуи Дивакара давали Ратти ощущение полного, безграничного счастья. Такого счастья она не испытывала с детских лет, с тех пор, когда она с подругами беспечно резвилась на берегу пруда, прежде чем броситься в воду.
Ратти, дрожа от нежности и счастья, отбросила последнюю преграду. Огненный цветок мог теперь беспрепятственно приплыть с потоком жертвенного масла в ожидающий его, окрашенный алой киноварью сосуд…[26]
И — вот оно! Мягкий плеск… Жар священного огня. Согревающий… Возбуждающий…
Ратти рассмеялась про себя, весело, беззаботно… Наконец-то!.. И падали гроздья цветов. Осыпались один за другим лепестки розы.
— Ты… Я… Ты… Я… Мы оба!
…В тихой речной заводи забилась невесть как попавшая туда рыба. Чей-то пронзительный крик!..
Дивакар получил, наконец, освобождение.
На стройных ногах Ратти сверкали жемчужины.
И Ратти вдруг увидела, как в непроглядной тьме, сгустившейся вокруг нее за долгие годы, засверкала алмазным блеском яркая звезда.
Оба они одновременно очнулись от мгновенно овладевшей ими сладкой дремоты. Дивакар обнял Ратти, легонько погладил ее по голове, тихо шепнул:
— Скажи, Раттика, я хочу знать…
Наклонившись к нему и положив голову ему на грудь, Ратти сказала:
— Как никогда прежде!.. Ты снял с меня мое заклятье, Дивакар!
Ратти провела пальцем по его губам, как будто желая прочесть, что там написано. Потом руками Дивакара прикрыла себе глаза.
Дивакар поцеловал ее.
— Ратти, ты — это чудесная заповедная страна, «Страна сапфиров». Проникнуть в эту страну нелегко: на ее границе путника подстерегает губительное пламя. Далее он попадает в благоуханный волшебный лес, где, однако, может промокнуть с головы до ног. В том лесу много высоких деревьев. В прозрачной тени деревьев скрыты целые россыпи драгоценных камней, и если…
Ратти, звонко расхохотавшись, больно ущипнула его:
— Смотри! Я тебя изобью сейчас! Я тебе что — женщина или глобус?
— Ах так!..
Ратти открыла глаза. Подле нее беспробудным сном спал Дивакар. Осторожно приподнялась, встала. Посмотрела на Дивакара. В его плотно закрытых глазах — молчание веков. Древнее, немое молчание, как будто бы родившееся из ее собственного чрева и воплотившееся в этом телесном облике.
Прислушалась. В синеющем за окнами мраке созревающей ночи звучала протяжная синяя мелодия[27]; мерный ритм вырывающихся из усталой груди тяжких вздохов. Ратти вдруг всю затрясло мелкой дрожью. Ей стало холодно, захотелось снова лечь в теплую постель. К Дивакару…
Подошла к камину. Распростерлась на ковре, подставив тело золотистому, ласковому теплу, которым дышали еще слабо мерцавшие в темноте угли. Расслабляющая, сонная усталость мгновенно охватила ее, заструилась перед глазами нескончаемым потоком. Счастье… Счастье… Яркий, налитый живительным соком цвет манго, распустившийся на нежном зеленом стебле…
Агника, огненная богиня![28] Пламя твое несет нам чистую и глубокую радость. Тобою зажженный костер разгорелся, наконец, в сиротливой пустыне Ратти, осветил и согрел ее… Заклинаю тебя: один только миг!.. Подари мне еще одно такое мгновение, чтобы я могла вновь пробудить в царстве своей души прекрасную Дивью[29], покровительницу земной любви!
Молитвенно сложив руки, Ратти взывала так к пробегавшим по тлеющим углям язычкам пламени, а глаза ее, озаренные новым, внутренним светом, уже искали Дивакара.
Оглядела себя с ног до головы. Удивленно — даже с каким-то почтением — провела рукой по телу: нет ведь, ничего не сломано! Цела осталась… Почувствовала непонятное смущение, как если бы она вдруг должна была теперь подвергнуться чьему-то внимательному придирчивому осмотру. Вздрогнув, позвала шепотом:
— Дивакар!..
Дивакар спал крепко, но этот шепот по каким-то неведомым, таинственным каналам сна мгновенно достиг его слуха. Он открыл глаза, увидел распростертую перед огнем Ратти, быстро встал.
Подошел к камину. Положил на угли несколько поленьев, сунул в середину горящий скомканный лист бумаги. Потянуло дымом, послышался легкий шуршащий треск — сухие дрова разгорелись в один миг.
Ратти взглянула на стоящего возле камина Дивакара — отблески пламени играли на его обнаженной груди — и почувствовала, как иной костер разгорается с грозным шумом в ее сердце.
— Ты когда встала, Раттика?
— Только что.
Еще раз поглядела на Дивакара и тут же отвела взгляд, словно перед ее глазами замелькали, засияли тысячи крохотных светлячков. Протянув руку, привлекла к себе Дивакара:
— Ты, Дивакар. Только ты…
Дивакар, опустившись на колени, осторожно коснулся волос Ратти. Погладил лоб… Подбородок… Дотронулся до нижней губы… Потом привлек к себе Ратти, сжал ее в объятиях, и на какое-то — долгое, как жизнь, — мгновение оба они так и застыли друг подле друга. Безмолвные, неподвижные…
Затаив дыхание, Ратти ждала — как ждет спасительного дождя иссохшая под летним солнцем земля.
Ратти уснула первая. Дивакар долго не мог заснуть, потом наконец задремал и сразу же увидел рядом с собой Ратти. Он хотел обнять ее, но… Задрожав от страха, мгновенно проснулся, открыл глаза: Ратти возле него не было!
Дивакар вскочил с постели. Ратти, стоя посреди комнаты, жадно пила воду из термоса.
— Раттика!
Дивакар протянул к ней руки.
Ратти сделала три шага вперед. Прошла три шага — словно прошла три столетия. Прилегла на кровать, положила голову на грудь Дивакара.
— Счастье стоять возле твоей постели… Счастье — слышать, как ты зовешь меня… Счастье — быть здесь и знать, что ты нужна.
Дивакар задумчиво гладил волосы Ратти. Потом вдруг с комической серьезностью произнес важным, начальственным топом:
— Ты, вот что, девушка, не вздумай-ка мою Ратти ревновать и завидовать ей! Поняла?
Ратти рассмеялась:
— Ты говоришь так, будто я — сама по себе, а твоя Ратти — сама по себе!..
Лицо Дивакара сделалось по-настоящему серьезным.
— А знаешь, Раттика, так ведь оно и получается. Ты уже не прежняя Ратти, которая осталась где-то там позади. Моя Ратти — та, что сейчас рядом со мной. Я знаю, что это только часть настоящей Ратти. Маленький кусочек… Но мне и не надо большего. Этого кусочка я добивался, его я и получил, наконец!
— Говори, говори… Тебя приятно слушать!
— Ты — как шелк, Раттика! Мягкий, прозрачный шелк…
Ратти шутливо дернула его за ухо.
— А ты знаешь, как этот шелк обрабатывали, как его колотили, прежде чем он таким стал?..
— Знаю! Ты меня просто поражаешь, Раттика! Хочется заглянуть тебе в душу и постараться понять, откуда у людей берется такая выдержка, такая сила! Но увы! Пока я мог только бросить взгляд туда. И боюсь, еще не скоро представится случай.
— Ну вот, это что за похоронный тон? У нас с тобой еще целый день и целая ночь впереди!
Обняв Ратти дрожащими от волнения руками, Дивакар стал целовать ее лицо, плечи, грудь.
— Раттика… Давно уже я любил тебя, но не мог и подумать, что когда-нибудь мы будем вместе!
Когда Ратти, одетая уже по-дорожному вошла в комнату, в каждом ее движении сквозила спокойная уверенность, а лицо сияло тихой радостью вновь обретенного самоутверждения.
Растроганным взором взглянула на Дивакара, все еще лежавшего в постели. Несколько секунд стояла неподвижно, не сводя с него глаз, потом подошла, склонилась в изножье и, откинув одеяло, запечатлела на ступнях Дивакара долгий, благодарный поцелуй.
Дивакар не сказал ни слова, не шевельнулся даже. На его лице серым облаком застыло непонятное, угрюмо-отчужденное выражение. Ратти присела возле постели, с легкой усмешкой молвила:
— А я сегодня выиграла в «кто раньше встанет»! Смотри-ка: я уже и оделась, и умылась, и вещи уложила, и погулять успела!
Дивакар по-прежнему молчал. И взгляд его оставался таким же, каким был — печальным, задумчивым, отрешенным, точно он не Ратти видел перед собой, а рассматривал вдали что-то совсем постороннее. Ратти решила немного подразнить его. Весело улыбнувшись, воскликнула:
— Ой, какой сердитый! Поглядишь — прямо страх берет!..
Дивакар, не отвечая, швырнул в камин недокуренную сигарету. Холодно поглядел на Ратти, которая, казалось, беззаботно порхала где-то в небесах на крыльях радости. Ратти уже научилась распознавать каждое, даже самое неприметное, движение его глаз. Протянув руку, коснулась его плеча — как бы желая заполнить, засыпать образовавшуюся между ними трещину.
— А вот в этой игре — «кто кого скорей рассердит», сегодня, пожалуй, ты победишь, Дивакар!
В голосе ее было что-то такое, что сразу вывело Дивакара из его угрюмой задумчивости. Он долго смотрел на умытое, сияющее лицо Ратти, потом сказал очень тихо:
— Знаю, что ты меня сейчас казнишь! За то, что я сказал тогда ночью и теперь хотел бы назад взять — да не могу! А ты вот забыть не можешь…
Ратти принужденно — с болью в душе — рассмеялась. Пожала плечами:
— Никогда не надо навязывать мне чужие мысли, Дивакар. С чего я стану казнить кого бы то ни было?
— «Кого бы то ни было»… Вот это ты точно сказала!.. Это наименование — как раз для меня!
Но тут лицо его смягчилось, и он сказал робким, просящим голосом:
— Я понимаю, ты обиделась, Раттика. Обиделась и рассердилась… Ну, хорошо, я прошу тебя, очень прошу: давай останемся здесь! Хоть на денек!
Ратти одним взглядом разбила все его надежды.
— Нет. Нам нужно вернуться — значит, мы возвращаемся. И сегодня же.
Голос Дивакара дрожал от волнения:
— Раттика, умоляю тебя!
Ратти встала. Обвела стены комнаты настороженно-недоверчивым взглядом, точно видела перед собой не эти знакомые стены, а зловещие черные воды лесного озера. Зажмурилась на мгновенье и сразу же открыла глаза, как будто за этот миг, за какие-то тысячные доли секунды, успела обшарить все это озеро, процедить его мутные илистые воды, извлечь оттуда Дивакара и спрятать его где-то у себя на груди.
Подняла голову и сказала решительно, словно не к Дивакару обращалась, а откликалась на чей-то издалека донесшийся призыв.
— Мы едем сегодня, Дивакар.
И медленно отчеканивая каждое слово, как бы переводя с какого-то чужого языка, добавила:
— Твой отдых закончился, когда пришла телеграмма от Прити.
— Ради бога, Ратти!
— Нет, Дивакар. У нас обоих одинаковые права друг на друга. Я на тебя претендовать не могу. Тут не о чем говорить.
— Пойми, Раттика: обижая меня, ты обижаешь себя саму. А обижая себя, ты невольно оскорбляешь и нас обоих. То, что связывает теперь нас с тобой, что для нас обоих…
Дивакар вдруг запнулся. Ратти, внимательно поглядев на него, покачала головой.
— А ты, однако, молодец, Дивакар!.. Приписываешь в нужном месте к длинному ряду нулей любую, цифру, и — пожалуйста — то, что было прежде ничем, превращается в громадное число!..
— Поверь мне, Раттика, я никогда еще не ощущал так остро собственного бессилия. Ты можешь теперь, если тебе угодно, считать любую соломинку в моем глазу, называть меня любыми именами, я ничего не могу сказать. У тебя есть на это право!
Ратти снова поглядела на Дивакара, и вдруг глаза ее увлажнились, а по щекам полились крупные слезы. Дивакар обнял ее за плечи.
— Ратти, что минуло, того не воротишь. То, что, постепенно отступая назад, становится прошлым, никогда уже не вернется к нам. Мы можем разделить друг с другом лишь несколько мгновений нашей жизни, и потому…
Ратти, положив голову на грудь Дивакара, горько плакала. Плакала так, будто жертвенный нож в руках безликого времени навис над ней теперь в последний раз. Вздохнув, утерла глаза, точно на груди Дивакара прочитала высеченный там — как в древности на каменной скале — указ высшей власти, определяющий ее будущее. Обвила руками шею Дивакара, с печалью и обидой в голосе сказала:
— Не понимаю, что я такого сделала, за что мне наказание такое?.. Почему сейчас, когда нам нужно расстаться, мы готовы перерезать друг другу горло?
— Наше прошлое разделило нас, Раттика, но разве мы из-за этого можем с презрением выбросить чудесный подарок, который нам с тобой достался так неожиданно и так легко?
В узком ущелье, глубоко врезающемся в ровное, скалистое плато, исчезла сверкающая жемчужина Ратти.
Ратти, стоя на скале, смотрела вниз. Маленький жемчужный шарик вдруг выскользнул из ее рук и покатился по склону.
…Найдется. Где-нибудь да найдется… Она разыщет ее непременно!
Ратти начала спускаться по пустынной, вымощенной крупными черными глыбами дороге.
Скорей, Ратти! Иди быстрей, Ратти! Торопись — не то в этом каменном хаосе твоя жемчужина превратится в простую гальку…
Прижавшись к еле заметному — только-только ногу поставить — выступу скалы на отвесном, увенчанном двумя острыми вершинами склоне, Ратти принялась обшаривать глазами валяющийся у ее ног мелкий щебень.
Здесь… Наверно, здесь лежит… Она должна была скатиться сюда… А теперь там поглядим… Да, она, конечно, там…
Чьи-то сильные руки вдруг обняли ее сзади.
— Эй, пусти! Пусти, слышишь? Не мешай мне искать!
— Погляди-ка сюда, девушка! То, что ты ищешь, я уже давно нашел.
— Ты! Как ты сюда попал, Дивакар?
— Я о том же хочу тебя спросить… Странно, правда, что мы с тобой встречаемся в этой недоступной теснине!.. Как ты-то здесь очутилась?
Ратти презрительно нахмурила брови.
— Скажешь тоже — очутилась!.. Нет, Дивакар, я шла сюда. Добиралась шаг за шагом. Здесь кончается мой маршрут, потому я и прибыла сюда. Понятно?
— Да ты только посмотри, Раттика, на этих голых скалах — ни кустика, ни деревца! Камни и камни… Что ты тут будешь делать? И ты говоришь — это твой маршрут? Быть не может!
Ратти рассмеялась.
— Как это не мой маршрут? А то чей же еще? Мой и есть, Дивакар!
И тут вдруг Ратти сделалась на много лет моложе — совсем девочкой стала.
Плутовато взглянув на Дивакара, спросила:
— Неужто мы с тобой вдвоем здесь хоть одно деревце не вырастим?
— Раттика, да тут только скалы кругом — земли и нет совсем. Саженцу негде корни даже пустить…
— Э, да ты, значит, совсем ничего не знаешь. Я и есть земля, Дивакар!..
У Ратти под самой грудью — грядки свежей, слегка увлажненной земли. Любовно ощупала их рукой.
— Вот где будет расти наше дерево!
Ратти звонко расхохоталась. И тут же откуда-то сверху, из глубины бурливо-вихрящейся тьмы плотным дождем посыпались на землю золотистые подсолнухи.
Вдруг зазвонил телефон — настойчиво, упорно… Ратти, вздрогнув, открыла глаза. Несколько секунд кое-как терпела, потом не выдержала, сняла трубку.
— Раттика!
Ратти долго молчала, потом вежливым голосом осведомилась:
— Скажи, пожалуйста, Дивакар, ты всегда будишь людей по ночам, если тебе вдруг вздумается? Здесь, между прочим, проживает одинокая, работающая женщина.
— Хорошо, Раттика, потом об этом… Ты и впрямь, никак, спишь еще?
— Ну что ты! Совсем проснулась. Все сны уже забыла.
— Слушай, Раттика, я говорил с Прити. Рассказал ей все.
В трубке послышался неясный звук, словно в горле Ратти застряло какое-то слово.
— Ну, и что же сказала твоя Прити?
— Да все в порядке! С ней оказалось так легко — я и не думал даже!
Рука Ратти задрожала. Изо всех сил стараясь, чтобы голос ее звучал сдержанно, спокойно, сказала:
— Такие решения нелегко достаются, Дивакар!
— Конечно, Раттика, но иногда настает момент, когда принять их просто необходимо…
— О, боже мой…
В голосе Ратти послышались вдруг вялые, равнодушные нотки.
— А к чему ты мне все это рассказываешь среди ночи? Разве твоя Прити не лежит рядом с тобой в данный момент?
— Раттика, ты сейчас, видно, очень расстроена, признайся! Ты знаешь, я даже ка расстоянии чувствую, что ты меня растоптать готова!
Ратти долго сосредоточенно молчала, словно пытаясь демаркационной линией определить зону перемирия между собой и Дивакаром. Потом коротко сказала:
— У меня с твоей Прити — пакт. Мирный договор.
— Какой пакт, какой договор, Раттика? Мы с ней — и то не воюем! А уж если и ссоримся иногда, то ты тут ни при чем.
— Я ни при чем, потому что никогда не стою у вас на дороге. И не буду. Послушай, Дивакар, Прити прожила в твоем доме много лет! И если ты теперь собираешься выпроводить ее… Нет, ты как хочешь — я сдаюсь. Капитулирую. Где была, там и останусь, вот и все.
— Раттика, я прошу тебя, ты только, пожалуйста, не усложняй все и для всех, для нас троих. Я знаю, это, конечно, очень важно, но все-таки не настолько, чтобы…
— Вот именно, Дивакар! Я это и говорю: очень важно, но не настолько, чтобы разрушить то, что двое людей строили вместе годами!
— Раттика… Замолчи, замолчи, пожалуйста!
— Нет, Дивакар, тут и ухватиться не за что. Мы с тобой просто в совершенно разных позициях: ты под мостом плаваешь — от берега до берега, а я… Мне, наверно, придется перейти через этот мост.
— Раттика, ты же знаешь, случилось нечто такое, что не касается ни Прити, ни нашей с ней жизни. Как же можно разрушить, растоптать, выбросить это? Чудовищно!.. Духовное самоубийство какое-то! Мы — ты и я — идем по одной дороге… У нас есть наши воспоминания, наш общий чудесный подарок.
— То же самое ты можешь услышать и от Прити, Дивакар! Она может слово в слово повторить тебе все, что ты сейчас говоришь мне.
— Нет, Ратти, я чувствую, у тебя какой-то приступ самоуничижения! Я просто не могу слушать себя. Как бы там ни было, я сделаю то, что считаю нужным, учти это!
Ратти, как будто не слыша Дивакара, продолжала говорить, словно сама с собой:
— Судьбою связанного не разорву и людей разлучать не буду — запомни это. Но тело мое и душа отныне будут жить с одной только вечной мольбой — мольбой о тебе, Дивакар!
— Раттика!.. Я сейчас приеду к тебе…
— Приезжай, Дивакар. Вопреки всему — может быть, на горе нам обоим — я все-таки люблю тебя. Больше себя люблю. Ты приезжай, я буду ждать.
Ратти подошла к окну, откинула штору. Наполнила свой стакан, бросила в него кубик льда и, отхлебнув глоток, уселась возле окна — ждать Дивакара.
В оконных стеклах мелькали рваные клочки голубого неба.
И только небо — ясное, бездонное.
В небесах не построишь себе даже маленькой хижины…
В небесах не расцветают наши земные цветы…
Они там просто не растут. Не растут — и все…
Не растут…
Не растут…
Совсем не растут!..
Тетка Гхегха распахнула дверь, чтобы выбросить мусор, увидела сидящего на веранде Мирву и завопила:
— А, чтоб тебя! Завел свой граммофон! Ни свет ни заря — горло дерешь! Не спишь ты, что ли, вовсе?
Настоящего имени этой женщины никто не знал, а между собою все звали ее Гхегха, что означает Луженая Глотка.
Опасаясь, как бы тетка Гхегха не вытряхнула мусор ему на голову, Мирва отскочил в сторону, но едва только она исчезла за дверью, как он опять пристроился на край веранды и, болтая ногами, снова затянул песню из какого-то старого кинофильма.
На голос Мирвы откуда-то прибежала лохматая собачонка и, виляя хвостом, уселась перед ним.
В переулке еще было тихо. Первым здесь просыпался Мирва и, протирая глаза, усаживался на веранде у тетки Гхегхи. Полное имя мальчугана было Михирлал, однако никто не называл его иначе как Мирва. Вслед за Мирвой появлялась лохматая собачонка, затем младшая сестренка Мирвы — Матаки, а уж после подходили и остальные ребятишки из их квартала: сын лотошника Мева, дочка шофера Нирмала, сын управляющего Мунна, к имени которого в знак уважения к отцу обычно добавлялось почтительное «бабу». Ребятишки всегда собирались на веранде Гхегхи и не оставили этой привычки даже тогда, когда Гулаки стала торговать там овощами. А прежде местом их сбора обычно служила веранда доктора.
Рано утром Гулаки покупала на рынке овощи и, взвалив мешок на свой горб, плелась сюда. Свой товар: огурцы, лимоны, тыквы и разную зелень — она раскладывала прямо на полу под навесом.
Мирва и Матаки были детьми учителя Джанаки. Отец их умер от какой-то болезни, потому, наверно, они и родились такими хилыми и слабыми. Никто, кроме косматой собачонки, не дружил с ними, никто, кроме Гулаки, не позволял им подходить близко к порогу своего дома или лавки.
Увидев приближающуюся Гулаки, Мирва перестал петь и звонко прокричал:
— Здравствуй, Гулаки!
А Матаки, придерживая одной рукой штанишки, сползающие с ее вздутого живота, протянула:
— Да-а-ай один огурчик, э, Гулаки!
Гулаки была, видимо, чем-то расстроена. Она прикрикнула на девочку и принялась раскладывать товар. Лохматая собачонка подошла было к ней, но Гулаки замахнулась на нее палкой, и собачонка с визгом отбежала. Разложив товар, Гулаки села, втянув голову в плечи, и от этого ее горб стал еще больше.
Девочка помолчала минутку и опять принялась клянчить:
— Один огурчик! Да-ай, Гулаки! Только один…
Гулаки снова прикрикнула на нее, Матаки замолчала и отошла в сторону, не сводя жадных глаз со свежевымытых огурцов. Потом, не выдержав соблазна, Матаки все-таки потянулась за огурцом, но Гулаки щелкнула ее по ручонке и визгливо закричала:
— Убери руки! Ишь прокаженная! Словно с голодной стороны явилась! Присосалась тут как пиявка! Убирайся отсюда!
Девочка испуганно отступила назад, но затем желание съесть огурец пересилило страх и осторожность. Она протянула руку и мигом схватила огурец. Гулаки даже побагровела от ярости и ударила девочку по руке бамбуковой палкой. Огурец упал наземь, а Матаки, приплясывая от боли, громко разревелась.
— Убирайся вон, реви у себя дома! Как вороны, слетаются со всего переулка! — надрывалась Гулаки.
— Сдала я тебе веранду на свою голову. Даже помолиться спокойно не дают! — раздался за дверью голос Гхегхи.
Лохматая собачонка вскочила и, зарычав, принялась громко лаять.
— Раз, два! Раз, два! Левой! — послышались звонкие детские голоса.
Из-за угла строем вышли трое ребятишек. Впереди, держа, как знамя, зеленую ветку, маршировал Мунна-бабу, за ним шагали Мева и Нирмала. У веранды они остановились. Гулаки насторожилась — противник получил подкрепление.
Матаки, всхлипывая, жаловалась:
— Меня… Гулаки… ударила! Ой! И толкнула меня в канаву… Ой, больно!
Все трое окружили ее и стали рассматривать и трогать багровую полосу на руке. Затем, отстранив всех, Мунна-бабу встал под своим «знаменем» по стойке «смирно» и строго спросил:
— Кто ее ударил?
— Я ударила, — сказала горбунья, с трудом поднимаясь на ноги. — Ну и что будешь делать? Меня побьешь?
— А почему бы и нет? — заносчиво заявил Мунна-бабу.
Гулаки не успела ответить, как ребятишки разом обступили ее со всех сторон. Матаки, высунув язык, сделала ей рожу, а Мева, стоя позади, выкрикнул:
— Горбунья, горбунья, покажи свой горб! — И, высыпав ей на голову целую пригоршню пыли, поспешно отбежал.
Гулаки побагровела и со стоном процедила что-то сквозь стиснутые зубы. Вид у нее был испуганный. Набрав полные горсти пыли, ребятишки с криками надвигались на нее.
— Эй, Мунна-бабу! — раздался голос Гхегхи. — Уходи-ка ты отсюда! Не то я покажу тебе дорогу домой, совсем, кажется, забыл…
— А я и сам хотел уйти! — важно отвечал Мунна. — Эй, Мирва, труби отбой!
Мирва, приложив руки рупором ко рту, протрубил:
— Тру-ту, тру-ту, тру-ту-ту!..
Колонна двинулась дальше. Командир громко выкрикивал:
— В нашем квартале — наша власть! В Гулакиной лавке — не покупать!
Когда колонна скрылась за углом, Гулаки вытерла слезы, смахнула с овощей пыль и стала сбрызгивать их водою.
Хотя Гулаки было всего лишь двадцать шесть лет, лицо ее покрывали морщины, а ходила она согнувшись в три погибели, словно древняя старуха. Когда ребятишки впервые увидели ее, они даже немного испугались. Откуда взялась такая? Как попала сюда? И где была раньше? Они не знали, что и думать. Правда, Нирмала слышала, как вечером мать говорила отцу:
— И эта еще свалилась на нашу голову! Как муж прогнал, так она к нам явилась! За наследством! А отец ее чьи денежки промотал?.. Наши! Ты гляди — с ней поосторожней… ключ-то ты ей еще не отдал?
— Да ладно тебе! Если отец ее и истратил наши деньги, то не лишать же ее последнего угла. Ключ я отдал. Ты изредка посылай ей чего-нибудь.
— Разоряй, разоряй семью! Посылай ей… Слышишь, тетушка? — обратилась она к соседке.
— А что делать, дочка? Вы ведь дружили с ее отцом, — заворковала в ответ тетка Гхегхи. — Бедняжка! Без отца-то совсем одна осталась. В семейной жизни ей тоже не повезло. Такому зверю досталась, что за пять лет горб нажила!
— Появись только этот подлец — я его проучу! — сердито заговорил отец Нирмалы. — Разве ее вина, что ребенок родился мертвым? А он, подлец, с лестницы ее спустил. На всю жизнь калекой сделал! Теперь-то как ей жить?
— Пусть лавку держит. Веранда у меня свободна. За полторы рупии в месяц сдам. Торгуй себе на здоровье хоть до полуночи. Разве мне жалко? Все равно веранда пустует. Да я и за рупию согласна…
На следующее же утро об этом знал весь переулок, и ребятишки затаили зло на Гулаки. Конечно, веранда была и перед домом доктора, но без навеса и с земляным полом. А веранда тетки Гхегхи выложена каменными плитами, с железной крышей и на деревянных столбах. Здесь можно было собираться даже в дождь — рисуй клеточки и играй в классики или в чижик.
Когда Гулаки прибила к столбам длинные бамбуковые палки, отгораживая место для своей лавки, дети восприняли это как вторжение врага в их исконные владения. Они издали присматривались к горбунье. Лазутчиком у них была Нирмала. Подслушав разговор старших, Нирмала сообщила, что Гулаки — дочь вора и сама воровка. Ее отец растратил чужие деньги и скрылся, а она явилась сюда, чтобы прихватить остальное.
— Если украдет, то дня не проживет, — заметил Мунна. — Бог никому не прощает.
— В доме свекра тоже, кажется, руки погрела, — сказала Нирмала.
— А, так вот почему у нее горб! — воскликнул Мева. — Она деньги там прячет!
— Правда? — недоверчиво спросила Нирмала.
— А как же! Горб-то небольшой. Вот бы узнать, есть там деньги или нету!
Только было Мева, подстрекаемый Мунной, решил порасспросить Гулаки, что у нее в горбу, как у веранды появилась Сатти-мыловарка.
— Ты правильно сделала! — говорила она горбунье. — Занимайся, милая, своей лавкой. А к нему возвращаться тебе незачем. Пусть этот сукин сын другую жену берет, хоть целый десяток. Это ему не пройдет даром. А если он сюда заявится, кликни меня. Я ему вот этим ножом глаза выколю…
Ребятишки испугались и примолкли.
— А если тебе деньги понадобятся когда, ты уж не стесняйся, сестра, приходи ко мне, — добавила Сатти уходя.
Несколько дней ребятишки ходили в страхе, но потом решили, что горбунья позвала к себе Сатти нарочно, чтобы припугнуть их, и озлобились еще больше. Но как досадить ненавистной горбунье? Наконец они придумали. Была у них игра, которую они называли «играть в старушку». Ребята только чуть-чуть переиначили ее. Матаки пообещали угостить лимонным соком, который она очень любила, и нарядили ее горбуньей. Матаки шла, согнувшись почти до земли, а ребятишки, окружив ее, тормошили:
— Горбунья, горбунья, что потеряла?
— Иголку потеряла, — отвечала Матаки.
— Найдешь иголку, что будешь делать?
— Сошью себе одежку.
— Сошьешь одежку, что будешь делать?
— Принесу дрова.
— Принесешь дрова, что будешь делать?
— Кашу сварю.
— Кашу сваришь, что будешь делать?
— Есть буду кашу.
— Вот тебе твоя каша!
И, прежде чем Матаки-горбунья могла что-нибудь ответить, ребятишки пинали ее ногами. Матаки падала, обдирала локти и коленки. Прикусив губу, она с трудом сдерживала слезы, а ребятишки восторженно вопили:
— Бей горбунью! Бей ее!
Гулаки, на глазах которой все это происходило, молча отворачивалась.
Однажды, осмелев, ребятишки привели Матаки-горбунью прямо к лавке Гулаки. И не успела девочка ответить на первый вопрос, они толкнули ее так сильно, что она упала, ударившись лицом о каменный пол. Из носа, из рассеченных бровей и губ хлынула кровь. Матаки закричала так громко, что ребята совсем перетрусили.
— Матаки померла! — испуганно крикнул кто-то из них.
Вдруг они увидели, что Гулаки встала со своего места, и бросились врассыпную. Гулаки подняла Матаки и стала вытирать кровь краем своего сари. Но ребятишкам показалось, что горбунья бьет Матаки. Тогда они, не сговариваясь, разом бросились на нее и принялись колотить. На крик Гулаки сбежались соседи. Волосы горбуньи растрепались, по губам текла кровь, накидка валялась на земле, а овощи рассыпались по всей веранде. Тетка Гхегха подняла Гулаки с пола, помогла привести в порядок одежду.
— Подумать только — от горшка два вершка, а злости на десятерых хватит, — сердито приговаривала она. — Нельзя им спускать такое, нельзя! И почему они на тебя так взъелись?
Все принялись расспрашивать, что произошло… В ответ Гулаки только рукой махнула. Она молча собрала разбросанные овощи, вытерла кровь с лица и села на свое обычное место.
Ребята, казалось, сами испугались того, что натворили. Их строго наказали, и несколько дней они вели себя смирно. Но вот сегодня Мева снова обсыпал Гулаки пылью. Она вспыхнула от возмущения и обиды, но сдержалась и ничего не сказала.
— Ну и дети! Просто шайтаны! — выходя на веранду, проговорила Гхегха.
— К чему винить детей, тетушка? — сказала Гулаки, тяжело вздохнув. — Видать, такая уж судьба моя!
Пять дней подряд лил дождь. Ребят, словно заключенных, не выпускали из дома. Гулаки тоже не показывалась. На шестой день дождь наконец прекратился, и дети с самого утра собрались на веранде доктора. Мева принес дешевые сласти, а Нирмала набрала нимкаури — мелких плодов дерева ним. Разложив все это в кучки, она открыла свою «лавку» и, подражая Гулаки, стала выкрикивать тонким голоском:
— Огурчики, тыквы, лимоны! Самые лучшие, самые дешевые!
Через несколько минут вокруг нее собрались ребятишки со всего переулка. Вдруг с веранды тетки Гхегхи донеслось пение. Обернувшись, дети увидели там Мирву и Матаки: они сидели рядом с горбуньей. Матаки с хрустом ела огурец, а Мирва, обняв косматую собачонку, распевал во все горло.
Мева тут же сбегал и навел справки.
— Гулаки дала брату и сестре по нескольку пайс, и теперь они подружились с ней, — доложил он.
Все возмущенно загалдели, а Мунна-бабу строго приказал:
— Нирмала! Не давай Мирве и Матаки нимкаури, раз они водятся с горбуньей!
— Конечно, не дам! — сверкнув глазами, воскликнула Нирмала и надула губы. — Мама говорит, чтоб мы не играли с ними — они заразные.
— Х-хы… тьфу! — Мунна с гримасой отвращения плюнул в сторону предателей.
Гулаки все это видела, и ей было приятно, что она сумела-таки досадить недругам.
— Вы вместе пойте — еще по пол-аны дам, — сказала она Мирве. — Только погромче!
Вдруг дверь с треском распахнулась, и тетка Гхегха выплеснула им на голову полный кувшин воды.
— А ну-ка убирайтесь отсюда, паршивцы! — крикнула она на ребят. — От горшка два вершка, а туда же, песни озорные поют! И ни до кого им дела нет. А тебе, Гулаки, я вот что скажу: веранду я сдала под лавку, а не для того, чтоб всякие паршивцы тут горло драли. Тьфу! Убирайтесь отсюда, кому говорю!
Гулаки стряхнула воду с одежды и сказала:
— Дети ведь, тетя. Поют. Что же здесь плохого?
— А-а! Дети!.. Ты, что ли, их выкормила? Пять месяцев не платила, да еще со всего города всякую заразу собираешь! Убирайся отсюда вместе со своим товаром! Чтоб завтра духу твоего тут не было! Ну и дети пошли! Чтоб им провалиться! И не подохнут ведь, окаянные!
Гулаки онемела. Она действительно задолжала за пять месяцев. Торговля шла плохо — у нее почти ничего не покупали, и все-таки ей даже в голову не приходило, что тетка Гхегха может ее за это выгнать. И так уж недели три она жила впроголодь, а одежда ее была сплошь в заплатах. Она решила было упасть к ногам тетки Гхегхи, чтоб упросить ее, но та захлопнула дверь так же внезапно, как и отворила ее. С наступлением сезона дождей у Гулаки ужасно болела спина, а ноги совсем отказывались ходить. На рынке она давно брала в долг. Что же теперь будет? Гулаки горько расплакалась, уткнувшись лицом в колени. Раздался легкий шорох; подняв лицо, Гулаки увидела, как Матаки, улучив момент, схватила самый большой огурец и с хрустом уплетает его. С минуту Гулаки тупо рассматривала ее вздувшийся живот. Что ж это такое? Ведь огурец стоит целых десять пайс! Придя в ярость, она отвесила девочке крепкий подзатыльник.
— Воровка! Собака! Чтоб тебя черви съели!
Матаки уронила огурец в канаву, попыталась поймать его, но, не сумев, проворно убежала. Она не закричала, потому что рот ее был набит. Тогда Гулаки набросилась на Мирву, испуганно взиравшего на эту сцену.
— Убирайся отсюда! Ублюдок! — приговаривала она, осыпая его ударами.
Мирва взвыл от боли:
— А говорила, денежку дашь…
— Дам я тебе денежку, подожди ж ты!
Мирва, плача, бросился с веранды.
Нирмала и остальные замерли, наблюдая за происходящим. Подбежав к своим, Мирва стал жаловаться на горбунью, но Мунна-бабу важно молчал. Наконец, повернувшись к Меве, он скомандовал:
— А ну-ка, Мева, растолкуй ему!
Сначала Мева заколебался, но потом ехидно протянул:
— Мирва, ты заразный! Ты к нам близко не подходи. И есть вместе с тобой мы не будем. Ты садись вон там, подальше!
— Да разве я заразный, Мунна-бабу?
— Заразный! Если хочешь нимкаури, то садись вон там, мы тебе отсюда кидать будем! Понял?
Мирва обиженно кивнул головой и уселся поодаль. Мева бросил ему нимкаури, и Мирва принялся счищать кожуру со спелых плодов.
— Эй, Мунна! — снова послышался голос тетки Гхегхи, теперь уже сверху. — Убирайся-ка отсюда вместе со своей оравой! А то придется искупать и вас!
Ребятишки задрали головы. На плоской крыше, подогнув сари выше колен, тетка Гхегха шлепала по воде босыми ногами. Водосточный желоб забило всяким мусором, и на крыше скопилась вода. Прямо под тем местом, где стояла Гхегха, был разложен товар Гулаки. Дети сидели поодаль, поэтому слова Гхегхи относились не к ним, а были сказаны только затем, чтобы их услышала Гулаки. Гулаки со стоном поднялась. Горб мешал ей поднять голову и посмотреть, что делается на крыше.
— Зачем вы открываете желоб здесь? — проговорила она, обращаясь к тетке Гхегхе. — Лучше откройте вон там!
— Откройте там!.. Где хочу, там и открываю!
— Ведь я тут товар разложила.
— Э-хе! — протянула Гхегха. — Товар разложила! Подумаешь, принцесса! Вместо того чтобы платить, она еще и поучать меня берется! Товар разложила… А мне какое дело!
— Посмотрим, как ты откроешь! — неожиданно выкрикнула Гулаки. Никто не слышал, чтобы она прежде повышала голос. — Я не уплатила за пять месяцев, а кто вытащил всю мебель из моего дома и продал Басанту? Ты! Кто приказал изрубить дверь? Ты! Я бедная. Отца у меня нету. Грабьте меня, грабьте!
— Она еще воровкой называет!.. Ах ты недоносок! — Тетка Гхегха от злости даже задохнулась.
Ребятишки стояли, не проронив ни слова. Никогда раньше они не видели горбунью такою, да никогда и не думали, что она может быть такою.
— Да! Да! Да! Ты, шофер, его жена — это вы, вы разорили меня! Грабьте! Только придет и мой черед! Все мы под богом ходим!
— Вот! Вот тебе! — И тетка Гхегха, словно помешанная, палкой стала пропихивать мусор в трубу.
Грязный поток воды с шумом устремился на лавку Гулаки. Сначала смыло мелочь: редьки и огурцы, потом в канаву покатились тыквы. Глазами, полными ужаса, Гулаки смотрела на картину своего разорения, а затем, привалившись к столбу, зарыдала, закричала истошным голосом:
— Ох, мама! И зачем я на свет появилась? Зачем ты не убила меня сразу?
Волосы у нее растрепались; сотрясаясь от рыданий, она била себя в грудь, а вода, скопившаяся на крыше за последние десять дней, с шумом низвергалась на улицу.
Ребятишки молча наблюдали. Все, что происходило до сих пор, они понимали. Но то, что случилось сейчас, не укладывалось в их головах. Никто не шелохнулся и не издал ни звука. Только Матаки хотела было поймать большой огурец, который плыл по канаве, но Мунна прикрикнул на нее, и она испуганно отдернула руку. Ребятишки стояли, сбившись в плотную кучу, объятые каким-то смешанным чувством страха и жалости. Лишь Мирва сидел поодаль, низко опустив голову. Начал накрапывать мелкий дождик, и они по одному молча разошлись по домам.
На другой день веранда была пуста. Оторвав бамбуковые палки, разгораживавшие веранду, тетка Гхегха воткнула их в большие глиняные горшки, врытые в землю, и приладила к ним побеги плюща. Ребятишки собрались днем, но пойти на веранду тетки Гхегхи не осмелились, словно в ее доме был покойник. А потом хлынул такой ливень, что не стало видно даже той стороны улицы.
Не прекратился дождь и к вечеру. Гром грохотал так грозно, что Мунна со страху перебрался к матери. Когда вспыхивала молния, комната на миг озарялась мертвенно-бледным светом.
Напористый стук дождя по крыше постепенно становился тише. Сквозь него слышалось посвистывание ветра в щелях да шум деревьев под окном. На минуту все затихало, и вдруг снова раздавался оглушительный треск. Мать тоже проснулась, но не поднимается. Мунна лежит с открытыми глазами и напряженно смотрит в темноту.
— У кого это дом обвалился? — доносится вдруг голос тетки Гхегхи.
— У Гулаки! — кричит кто-то издали.
— Ой, батюшки! Уж не придавило ли ее?
— Да нет, она сейчас ночует у матери Мевы!
Мунна лежит не двигаясь, и над ним летают эти вопросы — ответы ночного разговора. Он вздрагивает, прижимается к матери и, засыпая, ясно слышит, как где-то совсем рядом надрывно плачет горбунья… Может, она у них во дворе плачет? Ее голос то удаляется, то приближается; кажется, она ходит из двора во двор, но никто не слышит ее, кроме Мунны.
Внимание ребенка неустойчиво. Событие, даже яркое, не может занимать его несколько дней подряд. Когда Гулаки жила рядом, она была в центре всех ребячьих интересов, однако стоило ей перебраться в соседний переулок — к Сатти-мыловарке, как ребятишки тотчас же забыли о ней и занялись другими делами.
Наступил холодный сезон, поэтому они собирались теперь не утром, как обычно, а после обеда, когда становилось немного теплее. Собравшись, они сразу же делились на две группы и нестройными колоннами маршировали по переулку, громко выкрикивая:
— Голосуйте за нашего кандидата. Голосуйте за тетку Гхегху!
На прошлой неделе проходили муниципальные выборы, и теперь дети ежедневно играли в выборы. Подражая взрослым, они делились на две партии, но ни у одной из них почему-то не находилось лучшего кандидата, чем тетка Гхегха, поэтому все до хрипоты призывали голосовать за нее.
Гхегха долго крепилась, но наконец и ее терпению пришел конец. Выскочив на веранду, она разразилась такой «предвыборной речью», что «избиратели» не на шутку перепугались. И они, конечно, разбежались бы, если б не почтальон, показавшийся из-за угла. Его появление настолько удивило Гхегху, что она осеклась на полуслове. Почтальон разыскивал Гулаки — на ее имя пришла открытка. Гхегха бросилась к нему, выхватила из его рук открытку и прочитала. От изумления глаза у нее полезли на лоб, и, наспех объяснив почтальону, где теперь живет Гулаки, она с несвойственным ей проворством бросилась к матери Нирмалы. Они долго о чем-то совещались наедине. Когда наконец Гхегха появилась на веранде, лицо у нее было озабоченное.
— Иди позови Гулаки! — крикнула она Меве.
Скоро Мева возвратился, однако вместо Гулаки с ним пришла Сатти-мыловарка. Как всегда, на поясе у нее болтался нож с черной ручкой, которым она резала мыло.
Зло прищурившись, Сатти посмотрела на Гхегху в упор.
— Зачем звала Гулаки? — заговорила она хрипло. — Гулаки задолжала тебе десять рупий, а товару ты у нее загубила на целых пятнадцать! Что тебе еще надо?
— Что ты, что ты? Господь с тобою! Какие тут долги, соседка? Проходи в комнату, садись! — Голос тетки звучал необычно мягко. Как только Сатти вошла в дом, Гхегха плотно прикрыла за нею дверь.
Таинственность всего происходящего заинтриговала ребят, поэтому они тотчас же пробрались к зарешеченному окну, которое было у Гхегхи на кухне. Прижавшись носами к решетке и загородившись ладонями, они замерли, словно за окном шел захватывающий кинобоевик.
— Позвал, говоришь? Ну и что? Позвал! — сердито кричала Сатти. — Зачем ей туда ехать? Чего она там не видала? Надумал наконец!.. У его милахи, вишь, ребенок народился! Гулаки понадобилась! Дерьмо за ним выносить, пеленки стирать, кормить! А они тем временем миловаться будут!
— Нельзя так, соседка, нельзя, — убеждала мать Нирмалы. — Жена всегда должна быть с мужем! Если уж весточку муж прислал, то ехать непременно надо, непременно. Одно слово — муж.
— Значит, все-таки ехать, чтобы ее еще раз выгнали из дому? — вспыхнула Сатти.
— Ну что ты, сестра? — вкрадчиво ворковала Гхегха. — Зачем же так? Все под господом ходим. С мужем-то и горбунья — не хуже красавицы. Знаешь, как в легенде? Муж-то, он как бог. От него ведь не уйдешь, не уедешь!
— Ты дурочку-то из себя не строй! Я же знаю, чего вы хотите! Дом ее по дешевке к рукам прибрать! Я все понимаю!
Мать Нирмалы побледнела. Но тетка Гхегха и глазом не моргнула.
— Ты язык тут не распускай! — заговорила она угрожающе. — Уж кто-кто, а мы-то тебя как облупленную знаем! Мужики недаром, видать…
— А ну-ка помолчи, ведьма! — хрипло выкрикнула Сатти, и рука ее легла на рукоятку ножа.
— Ай! Ай, батюшки! — Гхегха испуганно попятилась. — Ты что же это, убивать, кровь невинную проливать собралась?!
Смерив ее презрительным взглядом, Сатти повернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
На следующий день ребята решили отправиться к колодцу дядюшки Хори ловить шмелей. В это время года шмели безвредны. Поймав шмеля, дети вырывают у него жало, привязывают на нитку и, пустив пленника, гоняются за ним всей гурьбою. Когда Мева, Нирмала и Мунна-бабу прибежали в переулок, на веранде Гхегхи сидел какой-то незнакомый человек. У незнакомца были большие оттопыренные уши, лихо подкрученные усы и густо смазанные маслом волосы.
Гость был в старенькой рубахе и дхоти, на ногах обшарпанные сандалии.
Матаки тотчас же подошла к нему с протянутой рукой и стала по привычке клянчить:
— Одну ану, сахиб, одну ану!
Потом, взглянув на Мунну, девочка радостно сообщила, прихлопывая в такт ладошками:
— А к нашей Гулаки муж приехал! Гулакин муж приехал, э, Мунна, э, Мунна! — И тут же, повернувшись к незнакомцу, опять затянула свое: — Одну ану, сахиб, одну а-а-ну!
Ребятишки с любопытством разглядывали чужака. В это время мать Нирмалы принесла гостю стакан чаю. Заметив в руках у дочери шмеля, мать стала бранить Нирмалу и в конце концов заставила ее отпустить пленника.
— Это наша Нирмала, — представила она дочь незнакомцу. — А этот дядя, Нирмала, муж Гулаки. Сложи ручки, как я тебя учила, поприветствуй его! — И затем, обращаясь к незнакомцу, продолжала: — Какое это имеет значение, что Гулаки не нашей касты? Гулаки или Нирмала — разницы между ними для нас нету. Ведь отец Нирмалы и отец Гулаки были добрые друзья. Только дом от него остался, — закончила мать Нирмалы и вздохнула.
— Ну так как же, они согласны? — входя, заговорила Гхегха прямо с порога. — Сто рупий, так и быть, накину. В общем, триста! Идет? И все бумаги на меня!
— Пятьсот! — едва приоткрыв рот, проскрипел незнакомец и снова плотно сжал губы.
— Вах! Вах! Да за пятьсот и не такую развалюху купить можно.
Вдруг незнакомец резко встал. К веранде приближались две женщины: впереди Сатти-мыловарка, за нею, низко опустив голову, Гулаки. Поравнявшись с верандой, Сатти остановилась. Дети со страхом отступили подальше. Гулаки подняла голову, взглянула на пришельца и тут же в замешательстве накинула конец сари почти до самых глаз. Сатти метнула на нее гневный взгляд.
— Вот он, кровопийца, — загремела Сатти. — Ты что закрываешься, Гулаки?! Иди, дай ему по гладкой роже!
Гхегха поспешно отступила за порог, на мать Нирмалы от страха будто столбняк напал, а незнакомец суетливо попятился назад.
— Что ж ты стоишь, Гулаки? Сам приехал… проститься!
Гулаки сделала шаг. Все замерли. Женщина, тяжело ступая, поднялась по ступеням. На лице у ее мужа выступила испарина. Войдя на веранду, Гулаки в нерешительности остановилась, робко посмотрела на Сатти, замерла на секунду и, зарыдав, бросилась к ногам мужа.
— Ой, зачем же ты меня покинул? Без тебя мне и свет белый не мил! Умру — глаза закрыть некому!..
Скривившись, как от боли, Сатти смерила презрительным взглядом горбатую фигуру Гулаки и в сердцах сплюнула.
— Эх, ты! — с горечью проговорила она и, резко повернувшись, ушла.
Мать Нирмалы и Гхегха подбежали к Гулаки и стали утешать ее:
— Не плачь, доченька! Не плачь! Сита-матушка и в лесу с мужем счастливо жила. Вставай, дочка. Смени сари, причешись. Нехорошо перед мужем непричесанной-то! Ну пойдем же…
Утирая слезы, Гулаки прошла в дом. Ребята тоже было двинулись за нею, но Гхегха сердито шикнула на них:
— А ну убирайтесь отсюда, паршивцы!
Весь следующий день отец Нирмалы, Гулаки и ее муж провели в муниципалитете. Отец вернулся домой только вечером, когда Нирмала уже засыпала.
— Бумаги-то выправил? — спросила жена.
— Выправил, — негромко ответил тот и, подойдя к жене, шепотом добавил: — Почти задаром дом достался… Завтра провожаем!
— Рано радоваться. Сначала с теткой Гхегхой рассчитайся, — ворчливо проговорила жена. — Ух, и вредная же старуха! Все копит-копит, а кому?
Утром устраивали богослужение по случаю покупки дома. Посмотреть шанкху[30], гонг, пальмовые листья и сласти, приготовленные для церемонии, явились все ребята. Не было только Мунны. Отец и мать Нирмалы сидели торжественные. Гулаки была в желтом свадебном сари, конец которого скрывал ей лицо. Она готовила бетель, а ребятишки молча наблюдали за всем происходящим. Наконец Мева осмелился и, подойдя поближе, спросил тихонько:
— Гулаки, а Гулаки, ты с дядей уедешь, да?
— Тише! — смущенно прошептала Гулаки. Застенчивая улыбка, которая могла бы так украсить молодую девушку, совсем обезобразила ее морщинистое лицо: черные потрескавшиеся губы скривились, уголки глаз задрожали, и, неуклюжим движением накинув на голову свалившийся конец сари, Гулаки выпрямилась, словно стараясь скрыть свой горб. Мева уселся рядом. Горбунья, украдкой посмотрев по сторонам, зашептала:
— Ну как? Тебе понравился дядя?
Мева замялся и ничего не ответил.
— Что бы ни было, он все-таки свой человек! — словно убеждая самое себя, проговорила Гулаки. — Разве чужой поможет, если попадешь в беду? Женщине всегда нужна опора…
Затем, помолчав, добавила:
— Мева, голубчик, только вот Сатти рассердилась. Даже сестра родная не сделает того, что она сделала для меня. Тетка Гхегха да и мать Нирмалы — они ведь друзья до черного дня. Я же знаю. А Сатти жалко. Ну да разве могу я оставить мужа?
В это время чей-то малыш подполз к Меве и уселся с ним рядом. Гулаки с минуту рассматривала его, потом произнесла грустно:
— Я виновата перед мужем, потому и лишилась ребенка. Но теперь бог простит меня.
Гулаки помолчала.
— А если простит, то и другого ребенка подарит, — вздохнув, продолжала она. — Да хранит господь супруга моего. Ведь я сама во всем виновата… А будет ребенок — и второй жене в доме нечего делать.
Заметив, что муж ее в дверях о чем-то разговаривает с Гхегхой, Гулаки быстро накинула на голову конец сари и, застыдившись, повернулась к ним спиной.
— Господи! Как похудел-то! — заговорила она. — Кто без меня позаботится о нем? Вторая жена-то, видать, больше о себе думает… Ступай, Мева, угости, голубчик, дядю бетелем! — Ее лицо опять обезобразила та же застенчивая улыбка. — Да смотри не говори от кого!
Взяв бетель, Мева подошел к мужчине, но тот, занятый разговором, не обратил на него внимания.
— Я забираю ее, — негромко говорил он Гхегхе, — но я прошу вас втолковать ей: она будет жить у нас как прислуга. И только. Пусть попридержит язык и не вздумает ссориться с женой! Не то рука у меня тяжелая. Один раз с лестницы спустил, а в другой раз могу и дух вышибить.
— Конечно, сынок! Конечно! Ведь ты муж! — подобострастно поддакивала Гхегха. — А, спасибо, родной. — Она взяла принесенный Мевой бетель и отправила себе в рот.
После полудня мать Нирмалы послала Меву за тонгой[31]. От шума и духоты у нее разболелась голова, поэтому Гулаки пришлось укладывать вещи одной. В углу комнаты жалась Матаки. Мирва и лохматая собачонка сидели под окном. Когда мать Нирмалы спросила Гхегху, как лучше проводить Гулаки, тетка, поморщившись, словно от зубной боли, процедила:
— Не велика родня… Налей водички на дорогу. Да соседям по одной-две аны раздай.
И она снова занялась приготовлением ужина.
Едва к дому подъехала тонга, лохматая собачонка, словно сбесившись, с лаем стала носиться вокруг. Она будто чувствовала, что Гулаки уезжает навсегда. Мева таскал из дому большие узлы, Матаки и Мирва молча стояли около повозки. С низко опущенной головой вышла наконец Гулаки. Губы у нее были плотно сжаты, лицо — точно каменная маска. Впереди с полной плошкой воды в руках шла Нирмала. Не дожидаясь окончания обряда, муж Гулаки уселся на повозку.
— Ну, поехали, да побыстрей! — сказал он вознице грубо. Гулаки шагнула к тонге, потом, словно забыв что-то, остановилась и, порывшись в сумочке, вынула две монеты по пол-аны.
— Возьми, Мирва. А это тебе, Матаки.
Матаки, которая раньше всегда сама протягивала руку, на этот раз почему-то заупрямилась: она спрятала руки за спину и стояла, прижавшись спиной к двери.
— Нет, не надо, — сказала она, покачав головой.
— Бери, бери, дочка! — ласково настаивала Гулаки. Брат и сестра взяли монетки.
— Прощай, Гулаки! — сказал Мирва. — Эй, дядь, и ты прощай!
— Так ты едешь? Сколько еще ждать прикажешь? — снова раздался грубый окрик.
— Подожди, сынок! Разве так провожают зятя? — послышался вдруг чей-то голос. Все удивленно оглянулись. В их сторону шла мать Мунны.
— Я ждала Мунну, чтобы сначала покормить его, а потом уж пойти проститься. Да вижу, повозка подкатила — значит, ехать собрались. Эй, мать Нирмалы! Разве так провожают родственников? Нирмала, принеси-ка красного порошку, доченька, да немного рису! А ты, дорогой, слезай пока с повозки!
Мать Нирмалы нахмурилась.
— Провожаем, как можем, — хмуро сказала она. — Капиталы-то не ахти какие…
— Нет, сестра! Богослужение ты устроила, и за то тебе спасибо, да ведь Гулаки всему кварталу дочерью приходится. Проводить ее — это и моя обязанность. Если уж ни отца ни матери у нее нет, то ведь люди-то живые кругом. Подойди сюда, доченька! — И когда Гулаки подошла, мать Мунны нанесла ей на лоб тику[32]. Потом женщина передала Гулаки кое-что из одежды и специально припасенный для этого случая кокосовый орех. Напоследок мать Мунны по-матерински обняла горбунью. От неожиданности Гулаки растерялась. В первый раз за все это время ей показалось, будто она покидает родительский кров, навсегда оставляет мать свою, маленьких братишек и сестренок… И, не справившись с жестким комком, подступившим к горлу, она разрыдалась.
— Ну-ну, не надо, успокойся!.. А вот и Мунна наш явился, — сказала женщина.
С сумкой в руках из школы возвращался Мунна. Увидев мать, которая утешала горбунью, Мунна замер от удивления.
— Иди-ка сюда, сынок. Уезжает ведь Гулаки. Иди простись с нею. Ну иди же! — настойчиво повторила она.
Мунна удивленно моргал. Кланяться горбунье? Зачем? Но так сказала мать, а она уж знает, что делает! Эти мысли роем пронеслись в голове Мунны, и он несмело шагнул к Гулаки. Гулаки бросилась к нему, обняла мальчугана и опять разрыдалась.
— Ой, братец мой! Уезжаю ведь я! С кем же тебе воевать-то теперь? Дорогой мой, скучно мне будет без вас!
Мунна почувствовал, будто в груди у него скопилось столько слез, что и сам он вот-вот расплачется. Но в это время муж окликнул Гулаки еще раз, и она, со стоном опершись на плечо матери Мунны, опустилась на сиденье. Повозка, погромыхивая, тронулась. Не успела мать Мунны отвернуться, как тетка Гхегха, не сдержавшись, съязвила:
— Провожальную бы надо спеть, сестра! Ведь Гулаки нынче как новобрачная! К свекру в дом поехала!
Мать Мунны ничего не ответила ей.
— Ступай скорей домой, сынок, — сказала она, оборачиваясь к сыну. — Обед давно готов.
Вдруг из-за спин провожающих раздалось негромкое пение. Это пел Мирва, долгое время молча сидевший на тумбе. Он пел песню, которой родные провожают невесту в дом мужа:
Мунна стоял как вкопанный. Матаки робко подошла к нему.
— Мунна-бабу! А Гулаки дала мне пол-аны, хочешь, я тебе их отдам?
— Не надо! — с трудом, словно у него в горле что-то застряло, проговорил Мунна и, часто заморгав, отвернулся. Он провожал взглядом удалявшуюся тонгу.
Утирая слезы концом сари, Гулаки то и дело оглядывалась назад. Потом, подпрыгнув на выбоине, повозка повернула за угол и скрылась из виду.
Бежавшая за тонгой лохматая собачонка у поворота задержалась и, постояв немного, трусцой побежала назад.
Сидя на корточках, мать Пхульпатии занималась своим привычным делом: аккуратно макая кисточку в глиняный сосуд с краской, искусно сделанный в виде слона с поднятым кверху хоботом, она раскрашивала каждое перышко в гордо распущенном хвосте павлина, что был изображен на белой стене ее глинобитной мазанки. Вдруг позади что-то щелкнуло. Женщина оглянулась и застыла от изумления: за ее спиной, прильнув глазом к черному ящичку, в напряженной позе замер какой-то незнакомый молодой человек. Одетый по-городскому, незнакомец был очень похож на инспектора из полицейского участка. В ящичке опять что-то щелкнуло, и тогда ее охватил страх.
— Хузур![33] — почти шепотом выдохнула она.
— Я за вами, уважаемая! — бодро сказал молодой человек.
От его слов женщине стало плохо. Ее затрясло, в горле пересохло. Она беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на песок. Наконец, у нее вырвался отчаянный вопль:
— Пхульпатия!.. Дочка-а-а!..
Тотчас же на место происшествия сбежались деревенские ребятишки, а на задний двор, где Пхульпатия толкла рис, примчался парнишка лет восьми.
— Тетя Пхульпатия! — еле переводя дух, выпалил он. — А там инспектор бабушку забирать собрался!
— Какой инспектор? За что?..
— Не знаю. Сама пойди разберись… Слышишь, бабушка зовет.
Из-за мазанки неслось отчаянное:
— Пхульпатия-я!.. Дочка-а-а!..
Пхульпатия бросилась на зов матери, даже руки забыла помыть. Перед мазанкой прямо на земле сидела растерянная мать, а рядом стоял инспектор.
— Заканчивайте работу, матушка, поговорим в другом месте…
Вот оно — началось! У них с матерью нет ни гхура[34] земли — ни собственной, ни взятой в аренду, а из департамента ирригации им недавно прислали грозное предписание: «В течение пятнадцати дней погасить задолженность по расходу воды. В случае неуплаты в указанный срок будет произведена конфискация имущества…» Ну, теперь ясно, зачем пожаловал инспектор…
— Господин инспектор, — стараясь казаться спокойной, заговорила Пхульпатия. — Я прошу вас оставить маму в покое. Если надо, арестуйте меня…
На шум к мазанке уже сбежалось почти все мужское население деревни.
Как всегда, первым оказался Тофиклал Шах по прозвищу Ехидина. Такой кличкой его наградили за то, что любил он позлорадствовать над людским горем. Тофиклал церемонно поклонился незнакомцу и, довольный собой, отошел в сторонку, ожидая удобного случая, чтобы вступить в разговор. Случилось ли в доме несчастье, подрались ли соседи, или взялся кто-то проучить свою жену — первым на месте происшествия неизменно оказывался Тофиклал и при этом всегда ехидно ухмылялся. Казалось, он испытывал наслаждение, если видел человека в беде. Чтобы доставить себе такое удовольствие, он готов был хоть на край света идти. Добрые вести никакой радости ему не приносили, и туда, где слышались песни и смех, Тофиклал не ходил. А уж узнав про инспектора, который нагрянул к старухе, он и вовсе возрадовался, — для этого у него были свои причины. Уж как он обхаживал старуху на свадьбе своей племянницы, как заискивал перед нею:
— Ты, сестра, только узор на стене нарисуй, а расписать-то Пхульпатия как-нибудь заглянет на досуге.
Старуха тогда даже бровью не повела, будто и не слышала. Когда же он стал особенно настойчиво донимать ее, старуха проворчала недовольно:
— Поясница болит.
— Ты бы съездил в город за доктором, дядя Тофик, — весело добавила Пхульпатия, словно издеваясь над ним. — Видишь — лечить человека надо.
Теперь настал его черед, теперь уж он посмеется от души и над Пхульпатией, и над ее полоумной матерью. И, не сдержав распиравшей его радости, Ехидина весело гоготнул:
— Пора старухе в тюрьму, пора. Там ей и доктор будет, и леченье бесплатное.
— А ты что лезешь, куда тебя не просят? — бросив на него сердитый взгляд, оборвала Пхульпатия. — Эх ты! Ехидиной был, Ехидиной и остался! А ну, топай отсюда!
— Да как у тебя язык повернулся сказать такое старшему?! — вмешался Таха-миян, глава деревенского панчаята[35], который на правах официального лица тоже присутствовал здесь.
— А пусть он не встревает! — не дослушав старика, отрезала Пхульпатия. — Его это не касается! А то ишь ты — порадовался чужому горю!
Стайка ребятишек зазвенела веселым смехом.
Недоуменно наблюдавший за перепалкой незнакомый молодой человек, кого принимали за инспектора, приблизился, наконец, к разъяренной Пхульпатии и, улыбаясь, проговорил:
— Послушайте, девушка, да не инспектор я и арестовывать никого не собираюсь. Я из Патны, из Академии искусств и ремесел…
Услышав это, присутствующие расхохотались.
— Из Академии?! Вот это да! На всю деревню страху нагнал!..
Слухи пенной волной уже катились по деревне:
— Слыхали? Людям счастье само в руки валится! Говорят, будто из Патны приехал молодой бабу — обходительный такой, одет по-городскому. Как увидал он картины, что рисует мать Пхульпатии, — залюбовался. «Это, — говорит, — высокие образцы народного искусства. Такие, — говорит, — и в Америке, и в России показать не стыдно».
— Кого-кого, говоришь, пошлют в Америку? Пхульпатию, что ли?
— Большие, говорит, деньги получать будут!
— Толкует все про Америку да про Россию, бабу-то этот, а сам на англичанина ничуть не похож. Англичанин — тот холеный был — посмотреть любо-дорого! А этот такой же чумазый да поджарый как и мы.
— Пхульпатия сначала сердилась, а сейчас улыбается. Рисунки городскому гостю показывает.
— А рис-то гость наш будет есть? Из какой хоть касты он, узнали?
— Считай, что улыбнулась судьба старухе!
— Ну ты и скажешь, брат! Горя-то она и раньше почти не видала. Кисточкой махать — не землю пахать. Всю жизнь только тем и занималась, что расписывала стены всякими узорами да ликами богов — всем ведь хочется, чтобы на праздник-то мазанка нарядной была.
— Теперь, может, и Пхульпатию пристроит, наконец. За деньгами-то на приданое дело не станет — хоть лопатой греби!
— Тоже умники нашлись! — нарезая ножом табак, рассуждает Анупалал. — Нет еще ни коня, ни воза, а они уже: «Америка, Россия»! Сначала б посмотрели, что это за человек. Забыли, как у Марчу Махто выманили пятьдесят рупий? А все вроде было чин-чином: лотерейный билет по всей форме. По округе тогда слух прошел, будто Марчу Махто может сразу десять лакхов[36] выиграть. Словом, еще немного — и миллионер! А что на поверку оказалось? Прохиндей этот стянул где-то казенную печать, нашлепал бумажек. «Предъявишь, — говорит, — такую бумажку и получай свой лакх»… Марчу Махто с горя чуть не рехнулся.
Слушатели смеются.
— Зато в списках избирателей он числится как «миллионер»! — подхватывает Рампхаль. Всяких историй у него на памяти великое множество, и рассказчик он тоже знатный. — Бывает же такое: в деревне — два Марчу, и оба — Махто. Парень, что составлял списки избирателей, говорит: «Как различать их, ума не приложу». А чаукидар и подскажи тогда: «Одному-то Марчу Махто в деревне кличку дали «миллионер». Тот так и записал в списке — «Марчу Махто — миллионер».
Нагешвара Даса никто во всей деревне всерьез не принимает: все считают его старым пустобрехом, но слушают его байки с удовольствием. Нагешвар Дас откашливается и, выдержав паузу, начинает:
— Лотерейный билет — это ведь было только начало, — и, убедившись, что его слушают, ведет рассказ дальше. — Узнал Джокхан Чаудхри про лотерейный билет, что купил Марчу, и тоже решил руки погреть. Явился он к Марчу и говорит: «Давай полтысячи — найду тебе в жены молодую вдовушку. Век благодарить будешь». У нашего Марчу от таких слов даже дух перехватило, головой кивает, согласен, дескать, а Джокхан: «Нет, — говорит, — ты мне расписку дай». Поставил Марчу отпечаток пальца на бумаге, а Джокхан по той расписке чуть было обоих волов у него…
— А может, это шпион какой? — высказывает догадку изможденный крестьянин средних лет. — Если бы не шпион, зачем бы ему тут таскаться с фотоаппаратом? «Я, — говорит, — настенную роспись фотографирую». Будто в городе мало этого добра. В каждой лавчонке висит на стене цветной календарь, а на календаре боги нарисованы. А тут вдруг является горожанин в деревню — деревенские росписи да узоры снимать. Можно такому поверить? Ты сам посуди, брат…
Весь день по деревне только и разговоров, что о Пхульпатии да о ее матери. А тем временем молодой человек, сидя в их доме, мирно беседует с хозяйкой и ее дочерью.
— На будущей неделе пришлю письмо, — говорит он, уже собираясь к вечернему поезду.
— Ты, сынок, обо многом нам рассказал, а вот как тебя зовут, наверно, забыл сказать, — с улыбкой замечает старуха.
Молодой человек смеется.
— Зовут меня, матушка, Санатан Прасад.
— Давеча я, может, чего и лишнего наговорила, — опустив глаза в землю, смущенно улыбается Пхульпатия. — Вы уж не держите на меня зла, пожалуйста.
— Обязательно буду держать, — с напускной серьезностью говорит Санатан, кидая на нее лукавый взгляд. — Вы же сами говорили, чтоб я арестовал вас. Помните?
Пхульпатия заливается густым румянцем и, прикрыв лицо краем сари, выбегает во двор.
Лет восемнадцать назад — Пхульпатия тогда только на свет появилась, — отец ее тяжбу из-за земли вел. Все правду искал. А где ж ее найти, правду-то? Землю у него отсудили, а какая жизнь безземельному? Помаялся он, помаялся, потом зачах и помер. С тех самых пор и мыкают они горе — жена, раньше времени превратившаяся в старуху, и единственная ее дочь. Ходят они по людям — толкут рис, носят воду, убирают дома. Тем и живут. За трудолюбие уважают их в деревне. Хотя и золотые руки у старухи, ремесло ее никому не нужно стало. Теперь, если у кого свадьба или какое другое торжество, ее уже не зовут. Даже в деревне теперь мазанки почти не расписывают. Вместо этого украшают стены семейными фотографиями да дешевыми лубочными картинками с изображениями богов и богинь. Но вчера почтальон принес старухе денежный перевод — двести пятьдесят рупий. Из самой Патны. Вот уж, действительно, как в пословице: «Если захочет всевышний наградить, то сделает это, даже проломив крышу». А тут и проламывать нечего: крыша у старухиной мазанки — соломенная.
Узнав про перевод, жители вынуждены были признать: не такое уж оно ненужное, старухино ремесло. И по деревне тотчас же разносится: человек, что приезжал из Патны, в самом деле интересуется настенной живописью.
Недели через полторы Санатан приехал в деревню снова. Все эти дни в деревне только и толков было, что о старухе да о денежном переводе. Во дворе у нее целыми днями толпились соседки, а староста и глава панчаята, прежде не замечавшие ее, теперь, проходя мимо, подобострастно отвешивали поклоны и неизменно желали ей доброго здоровья.
И вдруг односельчан ошеломила новость: «Уехала старуха!»
— Да не в Патну, нет, прямо в Дели. Санатан увез. В Дели, говорят, тоже будет расписывать стены, распишет стену — получит тысячу!
— Да разве заработок такой бывает?
— Это не заработок, а премия. Ну, вроде подарка за хорошую работу.
— А Пхульпатия разве не уехала с нею?
— Да нет, тут она. К ней женщина какая-то приехала. Родственница, говорит. Тоже мастерица. Дней десять поживет, может, двенадцать.
— Ну, теперь смотри: вслед за мастерицами повалят к нам мастера — подбирать где что плохо лежит…
Через несколько дней явился в деревню лавочник Бадри Бхагат. Он принес газету, а в газете — фотография: какой-то важный сахиб вручает старухе премию. Вот тебе и старуха, мать Пхульпатии!
Бадри Бхагат держит лавку у вокзала и, как каждый лавочник, отлично знает цены на муку и горох, а, кроме того, интересуется всем, что происходит в мире, и помнит важнейшие события за последние десять лет. А все потому, что газеты читает.
— Будет она возвращаться из Дели — надо устроить ей торжественную встречу, — предлагает лавочник. — Из травы да соломы сделаем триумфальную арку, обмажем глиной, а уж распишет ее сама Пхульпатия… Ах, это ты, сестрица Пхуло? — расплывается он в улыбке, завидев Пхульпатию. — Премию-то, смотри, используй с толком. А потом, глядишь, и сама в лауреаты выбьешься… Прославила деревню твоя матушка на всю Индию, да что там Индию — считай, на весь мир. В газете так и написано: «Госпожа Панна Дэви — односельчане зовут ее просто Пания — никогда не забывает подписать свои произведения, хотя буквы выводит медленно и с трудом. Кроме имени, она указывает также название своей деревни и округа». Вот теперь и скажите вы мне, прославила она деревню или нет?
— Верно, верно говоришь! — зашумели вокруг, а кто-то выкрикнул:
— Слава нашей Панна Дэви!
— Слава!.. Слава!.. Слава!..
Приехавшая к Пхульпатии гостья, сидя в кругу женщин, жеманно поджимает губы и говорит не на майтхили, как все деревенские, а на качахри могалахи[37], точно в суде или на заседании панчаята. Внимая ее речам, женщины прикрывают лицо концом сари и втихомолку хихикают.
— Да разве Пхульпатии сравняться с матерью! И половины не умеет того, что мать!
— Почему ж это вдруг половины? — удивляется гостья.
Гостья Пхульпатии — учительница, ведет курсы настенной живописи в деревенской школе для девочек. Она постоянно жует бетель и, вызывая удивление местных женщин, свободно вступает в разговор с чужими мужчинами.
— Искусство настенной росписи Пхульпатия с детства освоила, — продолжает гостья. — Теперь она самостоятельно умеет работать — и краску приготовить, и колер подобрать, и картину написать. А это, как вы сами понимаете, дело непростое. Тут одним уменьем не возьмешь, тут талант нужен. Ведь талант…
— Вы бы, сестрица, взяли Пхульпатию на время к себе да подучили ее грамоте еще немного, — прерывает ее Бадри Бхагат.
— Да разве это от меня зависит? — разводит гостья руками. — С моей помощью она окончила начальную школу. Хотела я тогда, чтобы она продолжала образование. Но тут заупрямилась ее мать: «Получилась, — говорит, — немного, и хватит». Что я могла сделать? Впрочем, и ее понять можно: дочь — единственная ее помощница…
— Да и замуж бы ей пора. Жениха нужно хорошего подыскать, из приличной семьи, — замечает Бхагат. — За приданым теперь дело не станет…
Гостья отправляет в рот бетель, предложенный Бадри Бхагатом, и продолжает:
— Это непросто — жениха хорошего подыскать, Бадри-бабу. Все в руках всевышнего. А теперь — дело ясное — будет гораздо проще. Недаром ведь в песне поется: «С деньгами все сердца открыты».
— А вы знаете, Джокхан и тут собрался было руки погреть, — прерывает гостью Нагешвар Дас. — «Если, — говорит, — мать Пхульпатии даст мне расписку на пять тысяч рупий, сыщу для ее дочки хорошего жениха». Но тут уж его номер не прошел.
Из столицы возвратилась, наконец, мать Пхульпатии. Тотчас же по деревне разнесся слух, что подарков она привезла столько, что на три повозки еле погрузили.
На станции ей была устроена торжественная встреча: вся деревня пришла приветствовать ставшую знаменитой односельчанку. У входа на вокзал возвели триумфальную арку, которую Пхульпатия расписала затейливым узором. Прибывший вместе с виновницей торжества Санатан, выйдя из вагона, первым делом обратил внимание на красных рыб, украшавших свод арки.
— Где это вы видели, чтоб рыбы были красного цвета? — насмешливо взглянув на художницу, спросил Санатан.
— А вы не видели? — искренне удивляется Пхульпатия. — Вы только пройдите к нашей речушке на рассвете в месяце джетх или ашарх[38] — вся рыба там красная… Вы в своей Патне и на речку, видать, никогда не ходите.
— Там и речки-то нет.
Тем временем односельчане окружили Нароттама — дядю Пхульпатии, который ездил с сестрою в Дели.
— Ну, расскажите еще, что там видели. Все-таки столица.
— Дайте человеку хоть немного отдышаться! — заявляет гостья. Решительно взяв мужа под руку, она ведет его к дому.
— Ты знаешь, что Санатан предлагает? — шепотом спрашивает она по дороге.
— Знаю, — также шепотом отвечает муж. — Он предлагает сестре перебраться в Патну. Пятьсот рупий жалованья и особняк в Лохия-нагаре…[39] Что у нее здесь? Развалюха да сарай, что сохранились еще со времен Адама.
— Сам-то Санатан из какой касты?
— А какое это имеет значение? Главное — кто он и какие у него доходы. Так вот, Санатан — сын крупного коммерсанта. Отец умер, оставил большое наследство. В Патне у него — собственный дом, машина. Ежегодно одних только картин скупает тысяч на десять — двенадцать. Среди писателей, артистов и в кругах богемы у него большие связи. К тому же должность — секретарь Академии искусств и ремесел.
— Сестрица, кажется, согласна…
— Даже если бы она и не соглашалась, наша святая обязанность — убедить ее в необходимости такого шага…
Мать Пхульпатии простодушна и доверчива — ни хитрить, ни лукавить не умеет. Тотчас же согласилась.
А Пхульпатия заупрямилась: не поеду, и все тут. Как только прослышала про переезд — бросилась ничком на земляной пол да так и застыла, лежит, не шелохнется. Не помогли ни уговоры матери, ни красноречие дяди.
— Ну что ж, может, мне попробовать? — изрекает тетка и решительно проходит в дом.
— Пхульпатия, доченька, — ласково окликает она племянницу.
Пхульпатия поднимает голову.
— Ты тоже пришла уговаривать меня, тетя? И ты хочешь, чтоб мы переехали в Патну? Так вот и тебе я повторю: не хочу я переезжать в город, не хочу. Здесь жили мой дед и мой отец, здесь буду жить и я. А когда придет время умирать… — и она разрыдалась.
— Всегда была упрямая, с пеленок такая.
Санатан сторонится всех, сумрачный ходит. Две ночи уже не спит, все планы строит — как создать Big-scale folk-art industry[40]. И Пхульпатия с матерью помогли б заложить основу. Надо завтра поговорить с Пхульпатией.
Утром Пхульпатия расписывает красками гордо распустившего хвост павлина, контуры которого вывела на стене мазанки ее мать.
— Это павлин танцует или пава? — вполголоса спрашивает Санатан, неслышно подходя к ней сзади.
— Разве у павы такой хвост бывает?
— А вы сами видели, как танцует павлин?
— По весне каждый может видеть, как он танцует… Вы хотите что-то сказать мне?
— Я просил, чтобы вы подумали о моем предложении еще раз…
— А что изменится, если я еще раз подумаю? Я уже много раз думала о нем… И вот что я решила, Санатан-бабу. Если мать хочет, пусть едет. А меня лучше не просите.
— Но вы же сами говорили, что готовы следовать за матерью…
— Оставим это. А то невольно с языка что-нибудь может сорваться.
— Это я уже слышал — в самый первый день, как прибыл сюда…
— Вы что же, считаете, что с людьми можно поступать так же, как с картинами?
— Не понимаю.
— А тут и понимать нечего. Вы вот картины покупаете, так и нас с матерью хотите купить?
— Откуда вы взяли? Напротив, я хочу, чтоб у вас с матерью были…
— Вы умный человек, Санатан-бабу… Почему ж вы не хотите понять простых вещей?
Санатан на минуту задумывается. Потом тихо говорит, заметно волнуясь:
— Скажите… Ответьте всего лишь на один мой вопрос, — тихо произносит он, наконец. — Кто он… Кто тот счастливец, ради которого вы…
— Кто он? — переспрашивает Пхульпатия и указывает на танцующего павлина, что изображен на стене: — Вот он, видите?.. Я не хочу покидать его, понимаете?
— Понимаю! — с глубоким вздохом произносит он. — Ну, ладно, пусть будет по-вашему.
Санатан молча наблюдает за девушкой. Упрямо наклонив голову и крепко сжав губы, Пхульпатия быстрыми движениями кисти расписывает танцующего павлина. И Санатану вдруг чудится, что павлин взмахивает крыльями и издает торжествующий призывный крик. И в душе юноши начинает звучать мелодия песни, которую распевали когда-то девушки в его родной деревне, взлетая к небу на качелях.
А по деревне уже катится слух: мать Пхульпатии уезжать не собирается, не может она покинуть родную деревню. Санатан намеревается открывать здесь какой-то центр. Будут приезжать сюда на три месяца девушки из Патны, Дели, Калькутты и других городов — учиться настенной росписи. А Пхульпатии и ее матери назначили жалованье — тысячу рупий в месяц. Да, да, девушки будут обучаться бесплатно. И в газетах об этом напечатано. Бадри Бхагат каждому встречному об этом рассказывает. «На этот раз, — говорит, — и деревню, наконец, полностью назвали. Вот читай: «Здание нового центра народного искусства в деревне Моханпур округ Мадхубани будет возводиться по проекту известного архитектора господина Хусейна».
В ответ слушатели радостно восклицают:
— Ну, слава всевышнему, вспомнили, наконец, и о нашей деревне!
© Nafis Afridi, 1975.
На дерево у мечети легли сумерки. Мулла Карам Илахи поднялся на минарет. Перегнувшись через парапет, он окликнул портного Баббана Шейха, лавчонка которого приютилась возле мечети, и спросил, который час. Еще через мгновение он поспешно выпрямился, приложил ладони к ушам и пронзительным голосом начал призывать к молитве:
— О великий аллах!..
Тетка устремила на минарет слезящийся взор и сердито заворчала:
— Ишь, завопил! Чего это он так рано нынче? У нас еще вон сколько дела осталось!
Джумия отложила в сторону резец. Тетка склонилась к очагу. Держа в правой руке лист жести, она яростно размахивала им, чтобы раздуть огонь. Из ее глаз струились слезы. У дядюшки, когда он видел это, обычно вырывался тягостный вздох. Как нелегко ей, бедняжке! К этой всегда сердитой и сварливой женщине он и сейчас испытывал чувство нежности, которое, к своему удивлению, ощутил в первое же утро после свадьбы. Замечая, что жена быстро слепнет, дядюшка всякий раз думал о том, как бессмысленно растрачено все, чем была дорога ему эта женщина. Придет день, когда она совсем лишится зрения и не сможет обходиться без посторонней помощи.
Хаким[41] Бахауддин Барни, выписывая для нее рецепт, строжайше предупреждал, что солнечный свет и дым очень опасны для ее глаз. «Если она не будет беречь себя, то хорошего ждать нечего!»
Однако получается так, будто яркий свет и дым поклялись не оставлять в покое эти слезящиеся глаза. Беречься ей никак не удавалось. Дел по дому немало. Кто ими будет заниматься? Если бы не помогала Джумия, то тетка давно бы слегла и не вставала. На дочерей надеяться не приходилось, они уже давно привыкли жить вольными птицами.
После ареста дяди изготовлением ламп пришлось заняться Джумии. Тетка два раза в день готовила еду, латала ветхую одежду и одеяла. Освободившись от своих дел, она садилась помочь Джумии — вставляла в круглые остовы жестяных ламп заранее нарезанные стекла. Джумия теперь видит, что весь дом держался на дяде. Ему приходилось трудиться без устали, и только поэтому домочадцы имели кусок хлеба. Он не разгибал спины ни днем, ни ночью. Можно подумать, что и родился-то он здесь, среди этих громоздящихся кучами обрезков стекла. Работа для него — все. За работой он забывает и дом, и детей. Она, Джумия, мало чем могла помочь ему. Ее доля в делах совсем невелика, не больше щепотки соли в еде. Когда она думает о пяти дочерях дядюшки, в душе у нее поднимается негодование. Если бы они хоть чуточку понимали, как трудно, сейчас семье, то дела не были бы так плохи. Вот взяться бы всем дружно и сделать лишних сотни две ламп! На эти деньги можно было бы нанять адвоката для дяди.
С тех пор как Джумия поселилась в этом доме, она стала помогать дяде и кое-чему научилась у него. Конечно, такой проворности, такой точности, какой обладали его умелые руки, у нее не было. За несколько дней напряженной работы она сумела сделать сотню-другую ламп. Составленные вместе в несколько рядов один поверх другого, они вздымались вверх, словно небольшой прозрачный дворец. Вокруг валялись нарезанные стеклянные пластинки, негодные обрезки стекла, заготовки жестяных остовов, ножницы для резки жести, тиски, в которых гнули остовы, алмазный резец. Все беспорядочно разбросано. Сейчас это дело перестало давать доход. Перед светом электрических лампочек померкли самые яркие керосиновые лампы и фонари. Кто теперь ценит умение Рамазани, известного жестянщика, чьи лампы славились по всей округе? Нынче электричество дошло до каждой деревни. На свадьбах для освещения стали использовать движки с генератором.
Джумия вдруг почувствовала, как заколотилось у нее сердце. Ведь сегодня в восемь вечера должен прийти приказчик сетха[42] Хаджи забрать готовый товар. Пересчитав лампы, которые носильщик будет складывать в корзину, приказчик опять, как всегда, напомнит: «Ну что, не надумала еще? Ладно, время пока терпит. Только потом не говорите, что почтенный Хаджи ничем не помог старому Рамазани!»
А тетка опять будет испытующе глядеть на Джумию, и в глазах у нее, сменяя друг друга, будут отражаться разные чувства: униженное смирение, безнадежное отчаяние и бессильный гнев беспомощной старости. Тетка считает, что все зависит только от нее, от Джумии. Да это и в самом деле так. Если она согласится, то можно сказать, что в этом доме сразу же наступит долгожданный праздник. Все будут радоваться и веселиться. Всего одна-единственная жертва, и семья избавится от бед, которые преследуют ее как проклятие. Однако Джумия не хочет, чтобы ее лишили единственной возможности устроить свою судьбу. Не хочет, чтобы ее, будто полено, швырнули в пылающую печку. Ведь она вправе распоряжаться и собой, и своей жизнью. Сладостные мечты о будущем наполняют ее восторгом и радостью. Ее душа трепещет и поет, словно целая стая певчих птиц. Но бывают минуты, когда она чувствует, что ее жизнь не принадлежит ей. Она всегда должна приносить себя в жертву. В книге судьбы, которую пишут небесные ангелы, на ее долю досталось, наверно, всего два слова: страдай и терпи.
Внезапно ей вспомнилось, что приказчик сетха Хаджи придет сюда последний раз. Сегодня она должна сказать прямо: да или нет. Ее охватила дрожь. Что будет, если она ответит отказом? Они лишатся оптового покупателя, который берет у них лампы. Кому теперь нужен их товар, когда на него совсем нет спроса? Их лампы брали всего двое: сетх Хаджи и Курбан Али Бохра. Курбан Али уже три месяца как перестал ими торговать. А сетх Хаджи берет лампы только из жалости к тетке и сваливает их у себя на складе. Вести дела в убыток сетх Хаджи никогда не будет. Просто у него есть виды на Джумию. Он хочет получить ее любой ценой, чего бы это ему ни стоило. А Джумию больше всего гложет страх. Если она ответит отказом, то все немногое, что связывает ее с этим домом, в один миг рассыплется, будто кусок хрупкого мела, если на него посильнее надавить.
Лишь крохотный лучик надежды вселяет в нее бодрость и помогает на какое-то время отогнать страх. Портной Баббан Шейх… Едва она вспоминает о нем, как ее охватывает трепет. У нее появляется уверенность в себе. Она думает о том, что не все двери будут для нее закрыты, если придется уйти из этого дома. Она тайком проскользнет в одну, которая непременно откроется перед ней. И тогда она постарается, чтобы одинокий Баббан Шейх чувствовал себя по-настоящему счастливым. В его доме она может жить с достоинством, пользоваться всеми правами и ничего не опасаться… Но тут опять с мучительной болью возвращается прежняя мысль. Что будет с дядей? Как они все смогут обойтись без нее?
Вот так же и раньше мулла звал к вечернему намазу. Дядюшка заканчивал работу и, потягиваясь, поднимался с места. Из переулка, откинув дерюжную занавеску, заглядывал в дом Бахш Илахи. Дядюшка торопливо снимал с гвоздя шапочку, натягивал ее на голову и спешил в мечеть. Джумия провожала его взглядом, пока он не скрывался за занавеской.
Сейчас она смотрит на эту занавеску. На ней сплошь одни дыры да заплаты. Даже в курятниках и голубятнях есть настоящие двери. А у людей до сих пор на дверных проемах висят вот такие занавески из мешковины или дерюги. Один вид их сразу говорит, как несладко живется обитателям такого дома. Дядюшка всю жизнь трудился, но так ничего и не накопил. Пять дочерей — все на выданье, надо было готовить приданое. Он не разгибал спины над лампами, чтобы у других в доме было светло, а зарабатывал едва-едва на кусок хлеба.
Сетх Хаджи может все изменить. Даже дядюшку из тюрьмы вызволить может. Почему Джумия постоянно молчит? Почему не хочет согласиться? Тетка безжалостно бьет ее, грозится выгнать из дому, а она все молчит, будто ее рот заперт на замок.
Нынешнее утро тоже началось скандалом и побоями. Джумия отмалчивалась, как всегда. Наконец тетка принялась чистить посуду, а Джумия, тихонько всхлипывая, перебирала обрезки стекла. Тетка все еще не могла успокоиться. Она ворчала, произносила какие-то ругательства и язвительные словечки. Глаза Джумии снова и снова застилали слезы.
А теперь уже кончился и вечерний намаз. У Джумии опять гулко заколотилось сердце. Ведь приказчик сетха Хаджи придет раньше последнего намаза! Что ей делать? Подняться на крышу, перебраться в соседский дом и спрятаться там? Или откинуть занавеску на входной двери и позвать извозчика Наби, чтобы поехать прямо в дом сетха Хаджи?
Тетка подсела к печке и начала ее разжигать. Потом с ворчаньем поднялась, стирая пот с лица. Постоянное молчание Джумии выводит тетку из себя. Внезапно подскочив к племяннице, тетка хватает ее за косу. У Джумии вырывается сдавленный крик, из глаз текут слезы. Ее охватывает чувство безнадежного отчаяния, и от этого слезы льются еще обильнее.
— Знаю, на портного Баббана глаза пялишь, бесстыжая! Запомни, я тебе житья не дам! Если не будет по-моему, не будет и по-твоему! — с ненавистью сказала тетка.
Вернувшись к печке, она поставила на огонь фасоль и чайник с несколько раз прокипяченным чаем.
Джумия обессиленно прислонилась к стене и продолжала всхлипывать. Тетка снова рассердилась:
— Что ты ревешь, будто отца хоронишь? Это мне, несчастной, плакать-то надо. За какие такие грехи я страдаю? И чего это мне вздумалось пожалеть да приютить такую паршивку?
Она наливает себе чаю в чашку с отбитой ручкой и начинает пить.
Не успела она допить чашку, как вдруг ее тело дернулось, перекосилось, будто сведенное судорогой. Она торопливо схватила кувшин с водой и скрылась за заплатанной занавеской, которая прикрывала дверь, ведущую на задворки. Бегать туда ей приходится каждый час. Дядюшка водил ее к лекарю. Тот начал ее лечить. Но лечение быстро надоедает тому, у кого много недугов. Так было и с теткой. Если бы она полечилась еще немного, то, возможно, она бы и не избавилась от болезни, но ей было бы легче. Однако тетка скоро махнула рукой на лечение. У нее не было желания слушать наставления лекарей.
Жить с теткой и ее дочерьми было для Джумии не легче, чем продираться сквозь колючий кустарник в дремучем лесу. К ней относились как к надоедливому сорняку, который всем мешает, и поэтому каждый считает себя вправе рвать, дергать и топтать его. А сейчас Джумию даже собираются продать, словно какую-то вещь.
Едва тетка вернулась с похорон своей сестры, как сразу же велела Джумии готовиться к отъезду. Из поезда на своей станции они вышли в четыре часа утра, как раз в день праздника ид[43]. Пока ехали в тонге до дому, тетка учила ее уму-разуму. Говорила, что Джумия погубит себя, если вздумает подражать ее дочерям. Они, проклятые, совсем от рук отбились. Никакой управы на них нет. Делать, лентяйки, ничего не хотят, только и знают, что где-то шатаются. Не для того она Джумию к себе в семью взяла, чтобы и она такой же мерзавкой стала. «Будешь со мной стряпать, посуду чистить. А кроме того, дядюшке станешь помогать. Он тебя своему делу научит». Джумия внимательно слушала и в знак согласия кивала головой. Откровенность тетки она истолковала как знак расположения к себе. Тогда в теткиных словах нельзя было заподозрить никакого корыстного умысла.
Заплатанная дерюжная занавеска на двери откинулась, и Джумия с узлом под мышкой и сундучком в руке вступила в крохотную каморку, заваленную обрезками стекла. Тетка быстро сняла верхнюю одежду и паранджу, бросила их на протянутую поперек комнаты веревку, служившую общей вешалкой, и нетерпеливо вырвала из рук Джумии сундучок. Открыв его, она вынула деньги и украшения и куда-то их припрятала. Растерянная Джумия не в силах была вымолвить ни слова. Тетка, нахмурившись, сердито сказала:
— Видишь, что осталось от твоего приданого! Совсем ничего. Проклятый зять все промотал, что сестрица к свадьбе тебе справила. А ведь теперь нам придется замуж тебя выдавать! Все расходы на нас падут!
Дядюшка только что принес с базара небогатое праздничное угощение. Он подошел к Джумии, погладил ее по голове. Затем обратился к тетке:
— Ты смотри у меня! Чтобы все было в сохранности, как есть! Упаси бог тронуть хоть грош из ее имущества!
— Ишь указчик какой нашелся! — рассердилась тетка. — Что я, не родная ей разве? Сама знаю, что для нее хорошо, что плохо! А ты не в свои дела не суйся!
Дядюшка не стал вступать в перебранку. Он молча взял ведро, кувшин и пошел к колодцу мыться. Двоюродные сестры Джумии сразу же принялись примерять ее украшения перед зеркалом. Она сидела на кровати и с удивлением смотрела на них. Вот какие, оказывается, у нее сестры! Мало того, что ни одной из них и в голову не пришло сказать ей хоть слово утешения. Они и не замечают ее вовсе, даже разговаривать не хотят. Тетка подозвала старшую дочь, Зубейду, и долго ей что-то нашептывала. Потом Джумия увидела, как ее сережки Зубейда завернула в тряпку, оделась и шмыгнула за дверь в переулок. Через несколько дней все выяснилось. Тетка объяснила ей, что велела продать сережки и вырученными деньгами уплатила проценты по какому-то долгу. Долг же так и остался.
Джумия ехала сюда с радостью и надеждой. Но очень скоро поняла, что ее ожидания не сбудутся. Она увидела, что безответный дядюшка, обремененный бесчисленными долгами, день-деньской трудится как вол. В доме верховодит злая, раздражительная тетка. Дочери — жадные и своевольные. Скоро она убедилась, что своеволие трех старших сестер давно переросло в легкомыслие. Рашидан, к примеру, могла по три дня не приходить домой, и никто не знал, где она пропадает. Из-за Салмы известный борец Шеру так отделал одного парня, живущего в их переулке, что тот начал кашлять кровью.
На Джумию сразу взвалили множество дел. У нее не оставалось ни минуты свободной. Она стряпала, мыла и чистила посуду, а еще училась у дядюшки делать лампы. Ей некогда было думать о своей жизни, о том, что про нее говорят. В бесконечных делах, в постоянном напряжении она уже успела забыть о неблаговидных поступках отца и о неожиданной смерти матери. И если бы Баббан Шейх вдруг не загляделся на нее, и если бы сама Джумия не почувствовала какое-то смутное влечение к нему, она давно бы уже сломалась душой.
Джумия сидела во дворе, прижавшись к стене, и всхлипывала. Потом встала и прошла в комнату. Там уже сгустились сумерки. Тетка помешивала фасоль, которая кипела в горшке, затем сняла пену и яростно сбросила ее на пол. Схватив кочергу, она разгребла пылающие угли в печке и стала ловко пришлепывать плоские куски теста к раскаленному своду. На мгновение она распрямилась, сорвала с себя накидку, подошла к двери и швырнула ее на веревку, натянутую во дворе. Потом отерла рукавом струившийся по лицу пот и снова принялась печь лепешки. Вдруг она схватилась за живот и опрометью выбежала во двор. Оттуда послышался ее голос:
— Эй, Джумия! Пригляди-ка там за стряпней! Ой, худо мне, худо! О аллах!
Джумия не слышала. Она лежала на кровати, пряча в подушку заплаканное лицо. Ее тело сотрясали рыдания. Ей снова вспомнилось то утро, когда к ним вломились полицейские и увели дядюшку. Как страшно было ей тогда! Долгов у дядюшки накопилось множество, и Чираг Бахш подал на него в суд. Их должны были выселить из этой каморки на улицу. Дядюшка совсем пал духом. Весь день он лежал на кровати и сокрушенно вздыхал. Тетка не переставая пилила его. Часов в восемь вечера он по ее настоянию позвал носильщика и, забрав сделанные за два последних дня лампы, отправился к сетху Хаджи. Он долго не возвращался, и все уже стали беспокоиться. Вернулся дядюшка около двенадцати часов ночи и наигранно веселым голосом сказал тетке:
— Теперь бояться нечего! Из дома нас не выгонят!
С этими словами он пошатнулся и как подкошенный свалился на кровать. Джумия успела заметить страх и растерянность в его бегающем взоре.
Рано утром нагрянула полиция — и все раскрылось. Вместо Чираг Бахша с полицейскими явился сетх Хаджи. Оказалось, что дядюшка стащил в его лавке пачку сотенных. Сетх Хаджи сказал тогда тетке:
— Видишь, Миро, как твой муж отплатил мне за мою доброту! Чего ж он раньше со мной не поговорил? Я постарался бы чем-нибудь помочь.
Тетка стояла, будто пораженная громом, и ничего не могла сообразить. Потом ее опять скрутило судорогой, но на этот раз она словно бы и не заметила этого. Дочери плакали, зажав рот концом покрывала. Тогда вперед выступила Джумия. Она умоляюще протянула руки:
— Не уводите дядюшку! Не губите нас, несчастных!
— Поздно! — сказал сетх Хаджи. — Теперь пусть суд решает, как с ним быть.
— Откуда нам денег взять, чтобы в суде с вами тягаться? — проговорила она.
Тем временем полицейские вывели дядюшку в переулок. Сетх Хаджи, поглаживая крашенную хной рыжую бороду, подошел к Джумии и прошептал ей в ухо:
— Если согласишься — все добром обойдется. Я ему зла не желаю. А ты не сомневайся — не просто так в доме жить будешь. Законной женой сделаю.
Джумия ответила резко, словно ударила молотком по стеклу:
— У вас и так три жены! Неужто мало?
Сетх Хаджи грубо рассмеялся:
— Может, и мало!.. Ну ладно, смотри сама! Одно твое слово — и Рамазани сразу вернется домой!
И он, постукивая тростью, вышел в переулок.
— Проклятущая девка! Ведьма подлая! Ты, видно, не успокоишься, пока нас совсем не погубишь! — кричала вернувшаяся со двора тетка. — Я тебе что велела? Присмотреть за стряпней! А ты что делала? Дружку своему, наверно, глазки строила!
Джумия быстро вскочила с кровати:
— Я не слышала, тетушка, что вы говорили!
— Если бы ты делала, что тебе говорят, то мой хозяин давно бы из тюрьмы вернулся! А ты, гордячка, только о себе думаешь, до других тебе дела нет. Ох, загубишь ты нас, совсем загубишь, неблагодарная тварь!
Тетка села на пол, подлила в подгоревшую фасоль воды и принялась размешивать.
Джумия робко взглянула на нее, затем перевела взгляд на небо. Сверху нависали тучи, и от этого вечер был еще мрачнее. Она сняла с гвоздя фонарь, зажгла его и опять повесила на место. В тусклом свете фонаря тетушка показалась ей вдруг слабой и беззащитной. Внезапное чувство жалости возникло в душе у Джумии. Что будет с тетушкой? На что будет жить вся семья? Однако уже в следующее мгновение жалость сменилась суровой неприязнью. До каких пор она будет терзать себя из-за них?.. Перед ней опять встало лицо Баббана Шейха. Его глаза, которые она видела совсем близко. Как много хотели они сказать ей!.. От тетки ничего не укрылось. Теперь она постоянно начеку. Видеться не позволяет. А сердце разве можно смирить? Оно рвется отсюда прочь. По ночам, когда все засыпали, она приставляла к стене лестницу и вылезала на крышу. По задворкам к задней стене дома пробирался Баббан Шейх. Но такие встречи были очень редки. Как-то ночью тетка увидела их. И с тех пор стала держать ее еще в большей строгости.
— Эй, мать Зубейды! — послышался голос из переулка. Джумия вздрогнула. Это был приказчик сетха Хаджи.
Тетка встала, накинула на голову шаль, приспустила ее на лицо. Затем вынесла во двор колченогий табурет и позвала:
— Входите, почтенный мунши[44]!
Мунши Мехрбан вошел и сел на табурет. Джумия ушла в дом.
— Вы сегодня без носильщика, господин мунши? — с беспокойством спросила тетка.
— Вот это я и пришел сказать. Господин сетх закрывает свою торговлю скобяным товаром. Никакой прибыли от нее нету. Если другие давно отказались, то зачем нам убытки нести?
Мунши подошел к сточной канаве, сплюнул и отер губы концом накидки, переброшенной через плечо.
У Джумии, стоявшей за дверью, все поплыло перед глазами. Что же теперь будет? Сами они не сумеют продавать свой товар. Значит — умирать с голоду? Ее вдруг охватило острое чувство ненависти к сетху Хаджи. Будь он сейчас здесь, она вцепилась бы в его крашеную бороду. Конечно же, такое решение он принял не случайно. Это хитрая уловка против нее, Джумии. Последнее средство, которым сетх Хаджи хочет сломить ее сопротивление.
— У-у, проклятый! — гневно проговорила она. — Пусть не думает, что я так легко сдамся!
На побледневшем лице тетки, будто стремительно несущиеся облака, сменялись попеременно выражения испуга и униженной мольбы. Она заговорила самым подобострастным и заискивающим тоном, на какой была способна:
— Ведь мы живем только милостями почтенного сетха! Хозяин мой в тюрьме. Как же быть-то, уважаемый мунши? Не пропадать же нам ни за что ни про что!
Мунши засмеялся:
— Во всем твоя гордячка виновата! Пока не поздно, уломай ее! Сетх и твоего Рамазани сумеет из тюрьмы выручить.
— Как же я ее уломаю, почтенный мунши? Она слушать ничего не хочет! Я и со своими дочерьми справиться не в силах, не то что с Джумией!
Голос у тетки задрожал. Прижав ко рту конец шали, она старалась сдержать рыдания. Мунши опять засмеялся:
— Все в твоих руках! Не сумеешь уладить дело, сама на себя пенять будешь.
Джумия решительно шагнула через порог. Платок съехал у нее с головы, грудь судорожно вздымалась.
— Хватит разговоров, господин мунши! Идите и скажите ему, что Джумия согласна!
— Что ты говоришь, Джумия? — не сумела скрыть своего удивления тетка.
— Говорю, что слышишь! Говорю то, чего ты от меня добивалась! Уйду я отсюда! И живите себе с миром!
Джумия резко повернулась и ушла в дом. Упав на кровать, она хотела выплакаться, но слез не было. Внутри все будто застыло и каменной глыбой давило грудь.
Мунши Мехрбан с довольным видом поднялся с места:
— Поздравляю тебя, мать Зубейды! Теперь все будет в порядке.
Он вышел за дверь и быстро зашагал по переулку.
Тетка молча смотрела на колышущуюся дверную занавеску. Ей трудно было поверить, что Джумия так неожиданно согласилась. Тетка вошла в комнату. Джумия лежала, уткнувшись лицом в подушку. Плечи ее вздрагивали. На мгновение тетка заколебалась. Потом подошла к племяннице, погладила ее по голове.
Джумия обернулась, села на кровати. При виде расстроенной тетки она смутилась, ее взгляд вдруг смягчился. Казалось, ласковое прикосновение теткиной руки растопило ледяную глыбу, давившую грудь. К горлу подступили рыдания.
— Ты… ты в самом деле выйдешь за сетха Хаджи? — недоверчиво спросила тетка.
— И сейчас еще не веришь?
В глазах у Джумии стояли слезы. Крепко сжатые губы побелели. Прильнув к тетке, она громко разрыдалась.
© Madhukar Singh, 1978.
Все три женщины не стали есть и швырнули лепешки на землю.
— Что это с вами? — встревожилась жена Джанаки. — Хлеб-то разве можно бросать? Не гневите бога!
Рассерженные женщины вышли из шалаша, громко крича:
— За две рупии наняли, да еще и не кормят как положено!
— Подавитесь вы своей жратвой!
— Лучше к Рагхунатху пойдем! И накормит досыта, и по три рупии заплатит.
— Пропадите вы пропадом со своим полем!
Они ушли, и больше половины поля осталось незасаженным. Жена Джанаки в отчаянии ударила себя кулаком в грудь, опустилась на межу и залилась слезами. Сам Джанаки стоял поодаль, не в силах произнести ни слова. С большим трудом удалось ему взять в аренду этот участок. Для этого пришлось заложить ожерелье жены. Еще с тех пор, когда был жив отец, Джанаки мечтал о том, чтобы иметь хотя бы полбигха[45] земли. Ведь безземельного батрака в деревне никто и за человека не считает. После долгих уговоров хозяин Бипат согласился сдать ему в аренду полтора бигха. Но за это Джанаки пришлось целый месяц батрачить на него. Начальник канала предупредил, что даст воду для их деревни только на два дня. Тот, кто хочет высаживать рис, пусть поторопится. В следующий раз воду пустят только через пятнадцать дней. Джанаки целую ночь не спал: надо было проследить, как идет вода на поле. Утром он ходил по деревне, слезно упрашивая поденщиц: «Если вы не поможете мне, мое поле останется незасаженным. Детишки с голоду помрут. Сжальтесь надо мной!» Кое-как уговорил трех поденщиц. Только вот кормить их Джанаки было нечем. Хорошо, жена догадалась. Самим-то, говорит, можно и попоститься, а поденщиц голодными не оставишь. Испекла для них по две лепешки, хоть и пришлось утром младшего сынишку отшлепать, чтобы есть не просил. Детей вечером чем-нибудь авось накормим. А самим-то можно дня два и вовсе не есть. Радостью сыты будем, если с посадкой риса вовремя управимся. Зато через каких-то три месяца все беды останутся позади: рису соберем никак не меньше двадцати — двадцати пяти манов[46]. Половина останется себе. Если еще потом побатрачить у кого-нибудь, то удастся прожить и целый год.
Джанаки растерянно стоял на месте. Жена навзрыд плакала. Значит, в этом году поле останется пустым. Жене одной рассадить рис не под силу. Пройдет два-три дня, и земля станет сухой. На небо надежда плохая. Кто знает, будет дождь или нет? Теперь и на собратьев-односельчан положиться нельзя. А хозяева, случись что, против бедных все заодно. Даже свой брат-батрак и тот норовит обмануть, на сторону хозяев переметнуться. И бьют его, и унижают, а он все терпит и под хозяйскую дудку пляшет. Жена рыдает, будто сына схоронила. А у Джанаки нет слез, чтобы плакать. Когда в деревне раздаются голоса, что батракам следует платить больше, хозяева приходят в ярость. Начинают ругаться, угрожать. «Сколько наши отцы платили, столько и мы будем платить. Будьте рады и этому, ублюдки подлые! А будете артачиться, пеняйте на себя! У нас на такой случай ружья есть. Приставим дуло к затылку — и двигай на поле! Хочешь не хочешь, а работать придется. Податься вам некуда. В деревне мы хозяева. И своевольничать никому не позволим!»
Бессильный гнев душил Джанаки. Завидев Рагхунатха Синха, он судорожно глотнул подкатывавшийся к горлу комок:
— Салям, хозяин!
— Чего это твоя жена плачет? Иль беда какая случилась?
— Да, хозяин, беда.
— Какая же, Джанакирам?
— Не засадить мне свое поле, хозяин.
— Это почему?
— Поденщицы отказались работать.
— У тебя ведь жена есть и дочь.
— Полтора бигха им никак не засадить, пока вода стоит.
Рагхунатх Синх громко рассмеялся. Джанаки даже вздрогнул.
— Вести хозяйство не каждому по плечу, Джанаки!
— Как же нам жить-то, хозяин?
— На бога надейся! Знаешь, как говорят:
Джанаки едва удержал вертевшиеся на языке дерзкие слова и ответил заискивающе:
— Заветная думка у каждого бывает, хозяин. Вот вы к святым местам, наверно, съездить хотите. А я всегда об одном думал: иметь свою землицу! Хоть небольшое поле, а свое! Чтобы детишки ни голода, ни беды не знали. Ведь нас, батраков, за людей даже не считают. Как честно ни работай, никто слова доброго не скажет. Одну ругань слышим. Тычки да зуботычины со всех сторон сыплются. И помощи ждать не от кого. Это разве жизнь?
— Что же ты собираешься делать?
— К вашим стопам припадаю, хозяин. Прикажите своим поденщицам и мое поле засадить. Жара такая стоит, что воду из земли мигом высушит.
Рагхунатх Синх снова рассмеялся и пошел прочь, бормоча стихи из «Рамаяны»:
Джанаки в ярости схватил несколько комьев земли, готовый запустить их вслед богатею. Но комья в судорожно сжатых пальцах тут же превратились в пыль. Никто не внемлет мольбам бедняка. А у бедняка не хватает смелости поднять бунт. Что может сделать Джанаки? Он даже не догадался спросить у Рагхунатха, за какие такие добродетели всевышний благоволит богатым и почему батраки вроде Джанаки, иногда из-под палки, а чаще по своей доброй воле, помогают богатым еще больше богатеть.
Он громко окликнул:
— Хозяин! Эй, хозяин! Послушайте!
— Чего тебе?
— Хозяин, велите им, пусть поработают у меня!
Рагхунатх снова громко рассмеялся:
— Плату за работу назначаем мы, и только мы! А захотим — и больше можем заплатить. Завтра все поденщицы в деревне будут на меня работать!
— Я уже залил поле. А пока ваши поля засадят, у меня вся земля высохнет.
— Коли задумал свое хозяйство вести, то должен и деньги иметь. Понял?
— Верно, хозяин.
— Тогда чего ты ко мне пристаешь? Выкинь дурь из своей башки! Никогда у тебя своего хозяйства не будет!
— Это не дурь, хозяин! Ради пропитания взял я на себя такую обузу!
У Джанаки в глазах стояли слезы.
Но что пользы плакать? Разжалобить слезами можно, когда люди желают друг другу добра. А если человек прямо в лицо говорит оскорбления и насмехается, то слезы попавшего в беду для него лишь признак слабости и глупости. Потому и издевается Рагхунатх Синх над Джанаки. Он привык к тому, что бедняки не смеют сетовать на свою судьбу, а тем более противиться порядкам, которые существуют испокон веков. В мире всегда были голодные и бедные. Стоит ли удивляться, что за малую толику денег они в любой момент могут переметнуться на сторону богачей.
Рагхунатх Синх раньше не имел никакой охоты вести хозяйство. Лет пятнадцать назад, когда вышли законы о ликвидации крупных поместий, он решил, что держаться за землю теперь ни к чему. Поселился в городе, поступил на службу. Постепенно продвигался вверх и стал секретарем у окружного судьи. Доход на этой должности был неплохой. Приходилось, конечно, делиться и с самим начальником, и с его посыльным, но и после этого на долю Рагхунатха Синха оставалось по сотне рупий в день. Построил в городе дом. Определил младшего брата в колледж. Однако тот ученьем себя не утруждал и скоро стал верховодить в компании молодых бездельников. Затевал драки, поножовщину. Немало денег Рагхунатха ушло на то, чтобы улаживать дела с полицией. И все же Рагхунатх втайне радовался, что в семье есть хоть один настоящий удалец. Из его удальства следовало извлечь всю возможную пользу, и Рагхунатх подал брату мысль заняться бизнесом. Очень скоро брат настолько преуспел в контрабандных операциях, что через год-два ворочал уже сотнями тысяч. Потом это доходное дело стало небезопасным. По совету Рагхунатха брат переложил дела на своих служащих, однако праздное безделье тяготило его. Он занялся общественной деятельностью и обнаружил, что она тоже может давать немалые доходы. Скоро он стал членом комитетов, ведавших распределением цемента, сахара, маргарина, удобрений и прочих дефицитных товаров. Известность его росла, и сейчас он занял пост заместителя мэра города. Более блестящей карьеры для брата Рагхунатх даже представить себе не мог. Высокое положение брата заставляло людей считаться и с ним, Рагхунатхом. Дела его в городе шли хорошо.
Как-то раз братья сидели в ресторане и пили пиво. Младший брат вдруг заговорил: «Сейчас конфискации земли опасаться нечего. Лет пятьдесят, а может, и сто отбирать ее не будут. Должность твоя не такая уж и доходная, да и почета мало. А в деревне у нас земли много. Поехать бы тебе туда и заняться хозяйством. Видишь, как цены на зерно растут?»
Совет брата пришелся Рагхунатху по душе. Службу, правда, он не оставил, но главным делом стало теперь для него одно: получать как можно больше доходов от принадлежащей ему земли. Каждую субботу он отправлялся в деревню и возвращался Оттуда к вечеру в понедельник лишь для того, чтобы в этот день было отмечено его присутствие на службе. Жизнь в городе теперь совсем не интересовала Рагхунатха. Простой чиновник налогового департамента сейчас значил в его глазах больше, чем окружной судья. По примеру своего отца, сгонявшего с земли неимущих бедняков, Рагхунатх Синх завладел земельными участками, которые раньше принадлежали таким, как Джанаки. Жалости и сострадания Рагхунатх не имел. К его дверям приходят плакаться многие. Этот Джанаки захлюпал носом из-за пустяка. Если даже поденщицы откажутся работать не только на Джанаки, но и на богатых хозяев, от этого ничего не изменится. Дороговизна все равно будет расти. Неужто и впрямь цены на зерно могут упасть только потому, что Джанаки сам будет его выращивать? Смешно! И все-таки тем, кто целиком зависит от богатых, нельзя позволять вести собственное хозяйство. В деревне все женщины-батрачки зарабатывают кусок хлеба только его, Рагхунатха, милостью. Без его позволения здесь ни один листик не шелохнется.
Когда надежда разжалобить Рагхунатха рухнула, Джанаки пришла другая мысль. Надо позвать на помощь соседок. Если понадобится, его жена тоже поможет им. Повеселев, он направился к жене:
— Сходи-ка к соседкам. Попроси их помочь.
Вытирая слезы, жена поднялась и направилась к соседям. Ей тоже думалось, что еще не все потеряно: «В деревне раньше всегда соседи помогали друг другу. Да только времена с тех пор переменились. Теперь люди стали до денег жадными. Каждый только о своей выгоде печется. Без денег, как ни проси, никто и помочь не захочет».
Из трех соседок только одна, жена Диндаяла, согласилась было помочь, но опасалась гнева Рагхунатха. От него уже приходил посыльный, да она отговорилась тем, что надо корму запасти для буйволицы. Если Рагхунатх увидит ее на поле у Джанаки — быть беде. Тотчас призовет мужа и скажет: «Ты что? Или надоело по-хорошему в деревне жить? Кто должен первым рис посадить? Я или батрак Джанаки? Настоящий хозяин всегда хозяином будет. А бедняк так и останется бедняком». Верно говорит жена Диндаяла. Что на это ответишь? Другие две соседки, жена Лалмохана и жена Экбала, те сразу наотрез отказались. Ослушаться приказа Рагхунатха они никак не могли. А когда жена Джанаки пообещала, кроме платы, накормить их вдоволь, они подняли ее на смех. «Знаем, как ты накормишь! Как тех трех поденщиц, которые у тебя работать согласились? Разве после этого пойдет кто к Джанаки? В деревне больше всех Рагхунатх платит, к тому же и кормит вдоволь. А у кого за душой и ломаного гроша нету, тому нечего людей на помощь звать!»
Так и не согласились помочь соседки. Будто колдовство какое-то напустил на них Рагхунатх.
— Ну как, вышло что-нибудь? — спросил Джанаки жену, когда она вернулась домой.
— Никто помочь не хочет. Все нам враги.
— Что же теперь будет-то?
Жена разрыдалась, не зная, что сказать.
Рано утром жена Джанаки пошла на поле. Воды на нем было уже совсем мало. До обеда ей удалось высадить рассаду на небольшом клочке участка. Да только вряд ли рассада пойдет в рост — земля высыхала на глазах. Люди Рагхунатха Синха уже отвели воду на его поля.
Всю ночь из хижины Джанаки доносился громкий плач его жены и детей. На следующее утро не видно было, чтобы там зажигали очаг.
© Achala Sharma, 1977.
Сколько уже лет этот примус шумит на кухне и коптит керосиновым дымом грязно-желтые стены, Рича не помнит… Молоко вдруг закипело и полилось через край. Рича быстро сняла кастрюльку с огня, но синие языки пламени успели погаснуть. Примус зашипел и зачадил. Погасив его, она вышла во дворик. Брат по-прежнему шагал взад и вперед со сжатыми кулаками, словно лев, которого обманом загнали в клетку. Он ушел из дому рано утром, очень торопился, а вернулся всего полчаса назад, в полном расстройстве. Рича сразу позвала его ужинать, а он даже слова не сказал в ответ.
— Чай будешь пить?
На этот раз ее голос был довольно резким.
— Нет.
— А ужинать?
— Тоже нет. Сколько раз можно спрашивать?
— В конце концов, объяснишь ты, в чем дело? Или так и будешь злиться?
— А куда мать ушла?
— К тетке.
— Что за нужда каждый день ходить к тетке?
Не в силах больше сдерживать себя, брат почти кричал:
— Мерзавцы они все, родственнички наши! Помнишь, как эта самая тетка улещивала мать, когда они со своей лавкой прогорать стали? «Сестрица, уговори Винода, пусть помогает дяде в лавке, чем зря бездельничать да по улицам слоняться!..» Я помогал… А сейчас? Я вот попросил дядю поручиться за меня в лавке Диначанда. Что он, разорился бы через это поручительство? Я, само собой, имел бы небольшой куш на поставке железа… Да разве дядя может спокойно смотреть, как ко мне деньги идут?
— Он ведь, кажется, ходил к Диначанду…
— Да, ходил. И как ты думаешь, что дядя ему сказал? Какое, говорит, может быть поручительство? А вдруг он завтра же улизнет с твоим товаром? С какой стати, говорит, мне за него отвечать? В нынешние времена за родных детей поручиться нельзя. Какая, мол, он мне родня? Покойного шурина сын…
— И что же?
— Дали мне от ворот поворот, вот что. Поняла?
Рича ничего не поняла, да и не особенно старалась понять. Она все еще не могла прийти в себя после того оскорбления, которое нанесла ей сегодня утром директриса женского колледжа мисс Мансукхани. Директриса в присутствии своего личного секретаря так грубо отчитала Ричу, будто она пришла не работу искать, а просила милостыню или собирала пожертвования. Рича давно знала, что в октябре миссис Гулати уйдет на три месяца в отпуск по беременности. Потому Рича заранее пошла к директрисе с просьбой, чтобы ее взяли на освобождающееся место.
— Конечно, конечно, мисс Прабху. Ведь вы были одной из лучших студенток нашего колледжа… Мне очень жаль, что вы до сих пор не нашли постоянной работы. Я попытаюсь помочь вам. У меня хорошие связи. Не беспокойтесь…
Рича готова была на все. Если глубокой ночью мисс Мансукхани захочется пить, Рича тотчас встанет и принесет ей воды. Если мисс Мансукхани нужно будет пойти в туалет, Рича безропотно поднимется и включит в коридоре свет. Если директрисе начнут досаждать комары, Рича сядет рядом и будет натирать ее кремом. А когда мисс Мансукхани заснет сладким сном, то Рича, будто верный пес, будет ее охранять, чтобы никто не смел посягнуть на честь высохшей сорокалетней девицы…
Больше того, Рича готова терпеть даже гнусные колкости миссис Шривастав из ее похожего на плевательницу рта. Узнав о возможном назначении Ричи, миссис Шривастав во всеуслышание заявила: «Наша директриса хоть и девица, а губа у нее не дура. Бедняге секретарю придется подать в отставку. Его карта бита». Услышав это, Рича чуть не сгорела от стыда. А ведь в свое время миссис Шривастав была ее преподавательницей. Как она могла сказать такую гадость? Рича едва верила своим ушам. Впервые она увидела сейчас, какими вульгарными могут быть эти наставницы молодежи, преподающие столь возвышенный предмет, как литература. И вот после всего этого сегодня ей пришлось вынести еще одно испытание.
Утром она обратилась к мисс Мансукхани:
— Мадам, с завтрашнего дня миссис Гулати уходит в отпуск. Как вы решили относительно меня?
Директриса улыбнулась стоявшему рядом личному секретарю Сундарешану, а Риче ответила грубо:
— Мисс Прабху, я вам неоднократно повторяла, что это не в моей компетенции. Кого пришлет департамент, тот и будет у меня работать. Я не занимаюсь раздачей милостыни и не хочу постоянно видеть голодных просителей с протянутой рукой. Извольте помнить, с кем вы разговариваете!
— Но, мадам… Мои домашние обстоятельства вам…
Рича не договорила. Ее душили слезы.
— А кто может похвалиться своими прекрасными домашними обстоятельствами? Есть немало девушек гораздо беднее вас. Нельзя же предоставлять работу только нуждающимся! А теперь прошу вас, уходите и больше не надоедайте мне!
Рича не могла произнести ни слова, будто лишилась дара речи. Она даже представить себе не могла, что директриса так резко отчитает ее. Выйдя из кабинета, она невольно оперлась на стул в коридоре и некоторое время стояла неподвижно. Глаза отказывались смотреть, уши — слушать, а голова — соображать. Неожиданно открывшееся лицемерие мисс Мансукхани потрясло ее до глубины души. Машинально добрела она до дома. На двери, как обычно, висел замок. Мать еще не вернулась из школы. Рича отперла дверь, большим усилием заставила себя дойти до кровати. Нужно было хоть немного полежать, спокойно разобраться в этой непостижимой загадке человеческого двуличия… Рича вдруг с огромным чувством благодарности подумала о матери. Как трудно пришлось бы им всем после смерти отца, если бы мать сразу после получения степени бакалавра не поступила на службу в начальную школу.
— Я ненадолго уйду!
Рича вздрогнула, посмотрела вслед только что вышедшему Виноду. Створка наружной двери еще раскачивалась с легким скрипом. Рича вдруг почувствовала облегчение: с каждым вдохом и выдохом она, казалось, избавляется от тяжести, давно теснившей грудь. Она перевела взгляд на дверь, ведущую в кухню. Горевшая там слабая лампочка освещала скудным желтоватым светом закопченные стены, подчеркивая их убогий вид. Всякий раз, когда Рича смотрит на эту свисавшую с потолка лампочку, ее невольно охватывает чувство жалости: там, внутри, насильно закупоренное в стекло, теплится чье-то живое дыхание. Ей хочется разбить стеклянную оболочку, дать свободу этому несчастному существу. Как хорошо облегчать муки страдающих! Вот если бы можно было избавить мать от приступов астмы, которые мучают ее каждый дождливый сезон! Или по крайней мере дать отдых ее измученному телу. Ведь она всю свою жизнь провела в трудах и заботах. Даже при жизни отца все домашнее хозяйство велось на те деньги, что зарабатывала мать.
Рича прошлась по комнате. Остановилась перед вращающимся креслом, стоявшим в углу. Слегка коснулась его пальцами. Когда она смотрит на это кресло, ей представляется, будто отец где-то рядом. Перед креслом большой стол, заставленный бутылками с лекарствами, коробками с ампулами. Тут же прибор, которым измеряют кровяное давление. В шкафчике над столом — тоже медицинские принадлежности, бинты, пакеты с ватой. Для больных отцом был специально куплен старинный стул. Снаружи на двери висела деревянная дощечка с надписью:
«Доктор Р. Ч. Прабху. Дипломированный терапевт и хирург. Приемные часы с 9 до 11 утра и с 5 до 8 вечера».
На веранде стояла скамья, чтобы пациенты могли спокойно посидеть в ожидании своей очереди. Однако чаще всего на этой скамье можно было видеть самого отца. Он обычно лежал здесь и все ждал, не заглянет ли кто на прием. Вывеска, укрепленная на двери, казалось, зазывала прохожих, приглашая их войти. Похоже, что отец с детских лет лелеял мечту стать врачом и открыть собственный кабинет. И хотя кабинет он открыл, мечта его полностью не сбылась. Больные обращались к нему редко, да и то большинство были такие, которые надеялись, что сосед-доктор по знакомству отпустит лекарство в долг. Вначале отец, чтобы приобрести известность и клиентуру, очень щедро давал в долг. Но вскоре на углу переулка открылась государственная амбулатория. Люди перестали обращаться к частным докторам, и отец совсем лишился пациентов. Остались длинные унылые вечера. Они тянулись один за другим нескончаемо, и на лице у отца появлялось все больше морщин. Мука напрасного и бессмысленного ожидания наложила глубокие тени под глазами. Видя в газетах сообщения об эпидемии инфлюэнцы, он думал: теперь у меня непременно будут пациенты, человек по десять каждый день. Начинался сезон малярии, и он радостно говорил: хорошо, теперь им без меня не обойтись, не пойдут же все больные умирать в больницу! Если он слышал, что кто-то страдает от тяжелой болезни, то с вечера предупреждал домашних: вполне возможно, что нынче ночью меня могут срочно вызвать к больному. Когда где-нибудь по соседству рождался ребенок, отец утешал себя надеждой, что о нем вспомнят, если с ребенком вдруг что-нибудь случится. Ведь не понесут же младенца в неурочный час в амбулаторию!
Иногда отца охватывало такое отчаяние, что он по нескольку дней не выходил из комнаты, ни с кем не разговаривал и ничего не ел. Некоторое утешение ему доставлял живший неподалеку старик. Он приходил довольно часто, усаживался на стул и часами рассказывал о своих болезнях. Любое лекарство, которое давал отец, старик брал в руки с благоговейным трепетом. Когда стало известно, что старик умер, отец так расстроился, что даже не пошел отдать последний долг покойному. Он горестно повторял: «Увы, увы! Сегодня скончался мой единственный пациент!»
Иногда отца вдруг окрыляла надежда, и он с радостной улыбкой говорил:
— Когда моя милая Рича вырастет, то станет известным доктором. Возьмет в свои руки мою клинику и прославится на весь город. Пациенты будут идти к ней толпами! Как, дочка, будешь доктором?
— Нет, не хочу.
— Почему?
— Ты вот целыми днями сидишь и ждешь, чтобы кто-нибудь заболел. А мне это не нравится!
— Но ведь если люди не будут болеть, нам придется голодать.
— Ну и пусть! А доктором я не стану! Ни за что не стану!
Рича знала, что ее упрямство огорчает отца. Мать потихоньку уговаривала:
— Ну не упрямься, дочка! Скажи ему, что станешь доктором! Неужто трудно сказать?
— Нет, не скажу! — еще больше упрямилась Рича.
Тогда отец с надеждой обращался к Виноду:
— А ты, сынок? Будешь доктором, правда?
— Нет, я буду играть в чижик!
Отец начинал сердито ворчать:
— Видно, я сам виноват, что не сумел вам добрую мысль внушить. Значит, я сам еще недоучка!
И он углублялся в свои толстые медицинские книги, просиживая над ними дни и ночи. Он не выпускал их из рук до последних дней жизни. Мать никогда ни в чем не перечила отцу. Рано утром она уходила в школу. Вернувшись, занималась хозяйством. Если, случалось, какой-нибудь пациент вдруг навещал доктора Р. Ч. Прабху, отец с торжественным видом вручал матери заработанный гонорар. Но чаще только мухи нарушали уединение доктора.
Потом отец заболел. Рича в это время уже училась в колледже. Она избрала для себя литературу. Медицину она изучать не будет — об этом она решительно заявила после одиннадцатого класса, хотя и окончила школу по первому разряду. Когда отец умер, Рича подумала: хорошо, что он не болел долго перед смертью. Иначе мечта видеть дочь доктором еще сильнее пылала бы в его слабеющем теле, и ей больно было бы видеть устремленный на нее умоляющий взгляд. Но теперь ей казалось, что, наверное, надо было послушаться отца.
Хотя Рича стала магистром, вот уже два года она безуспешно пытается найти работу. Приходится всюду заискивать, упрашивать, унижаться. Она научилась окольными путями узнавать, кто из преподавательниц и когда собирается уходить в отпуск по беременности. Она выспрашивала, не посылают ли какую-нибудь преподавательницу на стажировку… В ее блокноте появлялись записи: такая-то после свадьбы проведет медовый месяц в поездке, такая-то хочет избавиться от нежелательного подарка, которым ее наградил возлюбленный. Она знала, кто собирается удалить себе аппендикс, кто, когда и по какой причине берет отпуск. В этом блокноте есть записи и о приятных свиданиях, которые когда-то назначал ей Шайлеш. Здесь же сочиненные ею стихотворные строчки — и восхищение красотами природы, и восторги по поводу цвета губной помады. Упоминается здесь о нежных взорах и страстных вздохах. Приводятся ласковые слова, которые шепчут друг другу наедине. Короче говоря, здесь много такого, что не предназначено для постороннего взгляда. И все же Рича никогда не напоминала Шайлешу, что в такой-то день и в таком-то месте он ей обещал то-то и то-то. Даже после того, как увидела, что Шайлеш к ней охладел. Разве теперь от этого что-нибудь изменится?
Рича хорошо помнит, при каких обстоятельствах Шайлеш вдруг как-то сразу отстранился от нее. А ведь раньше он с такой глубокой симпатией относился к ней, понимал все ее трудности. Младшая сестра Шайлеша провалилась на школьном экзамене. Шайлеш предложил Риче два-три месяца позаниматься с ней. Не желая отказывать, Рича все же не могла сразу согласиться на его просьбу, потому что как раз в эти дни…
— Ты почему молчишь, Рича? Не можешь?
— Нет, не в этом дело. Просто как раз сейчас…
Он грубо прервал ее:
— Как раз сейчас в каком-то колледже кто-то уходит в отпуск по беременности… Не так ли?.. Ты, наверно, постоянно мечтаешь, чтоб кто-нибудь умер и тебя взяли на его место?
Рича ничего не ответила. Неужели о ней можно так подумать? Может быть, и вправду ее стремления так низменны? И она в действительности стала бездушной эгоисткой? Однако это не ее вина. Как и многим другим, ей не суждено освободиться от духа рабской покорности, свойственного среднему классу. Хорошо говорить об этом Шайлешу. Ему никогда не приходилось быть на месте Ричи. Но он сказал — и был таков. Сразу порвал все, что связывало их за время четырехлетнего знакомства.
Несколько дней Рича ждала, что Шайлеш вернется. Он мог войти в любую минуту. Улыбаясь, он скажет ей: «Извини меня, Рича! Я понимаю, что тебе нелегко. У нас все будет по-прежнему». Однако Рича скоро поняла, что прежнего не вернуть. Каждое мгновение не похоже на прежние. Оно несет нечто новое и неизведанное. Напрасно искать в нем тени прошлого…
Мать до сих пор не вернулась. Винод тоже ушел неизвестно куда. Лишь тусклый свет лампочки да сама Рича сопротивлялись наступившему мраку. Да, мраку, который заполз в душу и матери, и Виноду, и Риче. И нет никакого средства изгнать его. А смириться и жить с этим мраком в душе слишком мучительно. Вот отец решил смириться, но это ему не помогло. А Рича однажды предприняла попытку как-то изменить свою судьбу: она добилась приема у большого начальника. Он сказал ей:
— Ждите, терпеливо ждите. Что-нибудь будет. Обязательно будет. Надо только подождать. Я пока ничем помочь не могу. В каждом колледже избыток преподавателей. Сейчас учащихся мало, а преподавателей слишком много.
И опять для нее началось ожидание. Неопределенное ожидание. Долгое, томительное ожидание…
Рича взяла газету. Она была двухдневной давности. Бог знает сколько людей в мире ведут борьбу с мраком. Одним везет, других он безвозвратно поглощает. Мировая политика ее не интересует. Вот мать — другое дело: читает газеты очень внимательно. Вчера утром она сказала:
— Я думаю, жизнь у нас в стране наладится только тогда, когда уменьшится население. Правда, Рича?
— Ну что ты, мама! Разве сестра может с тобой согласиться? Ей будет прямой ущерб, если все начнут соглашаться на операцию. Кто после этого будет брать отпуск по беременности? Работы ей тогда вовсе не видать!..
Как ни горько слышать Риче насмешку брата, все же в ней звучит суровая правда жизни. Но как трудно смириться с этой правдой!
— Замолчи сейчас же! — кричит она. — Если бы ты был хоть на что-нибудь способен, мне не пришлось бы так мучиться!
В глубине души она чувствует, что рассердилась не на Винода, а на себя. На свое никчемное «я», превратившееся в некое подобие грязной тряпки, о которую вытирают ноги при входе в дом.
Рича вынула из сумочки блокнот. Блокнот в красной обложке, подаренный Шайлешем в день рождения…
«Первое января… Храни его, Рича. Через год где-нибудь в укромном уединении, у высоких гор, покрытых снегом, мы будем читать… что говорили друг другу в прошедшем году… Какие мечты она лелеяла!.. Месяц фальгун… Было розовое прекрасное утро… И ты попросил у меня… Что?.. Всего один поцелуй!.. Мое лицо, вероятно, порозовело от смущения…»
«Апрель… Мы сидели под тенистым деревом, и я сказала: «От твоих волос исходит такой удивительный аромат. Каким шампунем ты их моешь?» И ты ответил: «Это твой аромат. Его впитали мои волосы».
«Июнь… В каникулы университет выглядит таким пустым и унылым. Словно грустное солнце в час заката, когда оно вот-вот утонет в ночной мгле… И ты задумчиво проговорил: «Ночь приходит потому, что солнце спать ложится». Какой поэт сказал эти слова? Неужели это так?..»
Нет, Рича, ты не должна все это повторять! Все, что было, ты отсекла и выбросила из своей жизни.
Следующие страницы остались пустыми. Но Рича знает, что могло быть написано на них… Нет, нет! Ей не нужно думать об этом!
«Октябрь… У госпожи Рахбар из колледжа «Деваприя видьяпитх» нарыв в горле. Она ложится на операцию, уходит на два месяца в отпуск. Возможно, она поедет к мужу в Канаду…»
Эта запись привлекает внимание Ричи. На всех других страницах нет ничего стоящего. Так, всякие пустяки… Завтра же с утра она пойдет к директору колледжа. Что бы там ни было, а эту возможность упускать никак нельзя…
Рича кладет блокнот на стол. Садится на вертящееся кресло отца, закрывает глаза. Она слышит шаги матери и Винода. Кажется, они оба подошли к двери. Но Рича не встанет, нет. Она так и будет сидеть в этом кресле. Будет ждать. Будет ждать наступления утра. Восхода солнца. «Ведь утро наступает потому, что просыпается солнце!» Кто это сказал?
© Ramakant, 1977.
Наша мама то и дело повторяет:
— Такая уж судьба моя горькая!
И мы понимаем почему. Мама, наверно, велела отцу сходить на базар за овощами или еще за чем-нибудь. А он, наверно, ответил:
— Хорошо-хорошо. Подай сумку и деньги.
Она, наверно, положила перед ним и то, и другое, а он не сдвинулся с места. Она, наверно, опять сказала:
— Иди же, вот сумка и деньги лежат.
А он, наверно:
— Да-да, иду! Вот только газету дочитаю.
— Ты посмотри, у меня печка зря топится! Потом дочитаешь!
Мама, наверно, уже рассердилась. А он, наверно, в ответ:
— Тогда пеки лепешки, вот и будет не зря.
Когда же лепешки были готовы, то отец, наверно, очень удивился и сказал:
— Ого, уже и лепешек напекла! А приправы никакой разве нет? Ну ладно, и так съедим!
А сам, наверно, как прилип к своей газете, так и оторваться не может.
— Мы-то съедим, а Маллу и Гуллу? Им с утра в школу надо. И так детишки не видят ни масла, ни молока. Разве их двумя лепешками накормишь? Поели бы овощей — глядишь, до двух часов были бы сыты.
— Чего же ты их на базар не пошлешь?
— Да как же я пошлю? Если бы рядом базар был! А на улице и рикши, и повозки, и машины снуют. И мальчишек-хулиганов немало. Ни за что ни про что задирать начнут. Если уж сам не хотел идти, мог бы сразу сказать. Видно, при живом-то муже мне по всякой надобности самой надо туда-сюда бегать! О господи! Такая уж судьба…
— Ладно, ладно! Хватит! — ворчит отец. Он аккуратно складывает газету и встает. Потом берет деньги, сумку и уходит на базар.
Так бывает чуть ли не каждый день. Когда отец приходит с работы, он почти всегда приносит какую-нибудь книжку. Книжки эти старые, растрепанные. Он покупает их у старьевщика. У некоторых нет переплета, вырваны листы, у других рассыпаются все страницы. Отец садится на кровать в углу комнаты и старается привести книгу в порядок. Потом ложится и принимаемся читать. Вот тогда-то мама и начинает посылать его на базар…
А однажды все было не так, как всегда.
В тот год зима началась очень рано. В прежние годы у нас дома всегда успевали постирать и перестегать заново ветхие ватные одеяла. А на этот раз не успели. Пришли холода, и мы остались со старыми одеялами. Одеяла были грязные, вата в них слежалась и сбилась комками, и они ничуть не грели.
Курточка мне стала совсем мала. И свитер сильно обтрепался. Я надевал вниз старую рубашку, на нее свитер, а поверх него еще рубашку.
В тот день было очень холодно. Когда я принес отцу чай, он увидел, что у меня зуб на зуб не попадает. Тогда он спросил:
— Ты чего свою куртку не носишь?
— Она мне мала стала. Теперь ее Маллу носит. Купите мне новую куртку.
— А что, ту совсем носить нельзя?
Тогда я взял у Маллу куртку и надел ее. Руки чуть не до локтей торчали из рукавов, а если застегнуть пуговицы на груди, то и дышать нельзя было.
Отец увидел и говорит:
— Вот ты какой большой стал!
Уголки губ у него дернулись, и он даже вроде как засмеялся. Я никогда не видел, чтобы отец смеялся. А тут у него и глаза, похоже, смеялись. Но только одну минутку. Потом он сразу грустный стал, как всегда. И глаза опять такие, будто у него что-то постоянно болит.
В тот день он и газету не читал, и за книжки свои не брался. Газету положил в шкафчик над кроватью, где у него книги лежат. А потом сел, подпер голову руками и долго сидел так, думал. Когда мама ему велела за овощами сходить, он ни слова не сказал. Взял сумку и сразу пошел на базар.
Потом он несколько дней газету не покупал и книг от старьевщика не приносил.
Мы узнали обо всем, что случилось, только через несколько недель. Было это так. Мы вернулись из школы и увидели, что отец сидит у окна и читает. Посмотрел он на нас, а потом опять за книжку взялся. Да только видно было, что ему не читается. Для нас всегда днем оставляли лепешки. А в этот день лепешек не было. И на базар вечером мама отца не посылала. На ужин мама дала нам по две лепешки с солью и водой, а сама вдруг заплакала. Плачет и говорит:
— Ваш отец уже два месяца не работает.
Дальше нам все было понятно.
Отец каждый день ходил искать работу. Из дому он уходил рано, раньше, чем мы шли в школу, а возвращался поздно вечером. Вид у него был усталый и расстроенный. Он садился на кровать, подпирал голову руками и подолгу сидел так. Мы с братом в другом конце комнаты учили уроки. Мы старались не показывать виду, что нам что-то известно. Мать ставила перед отцом табурет и приносила что-нибудь поесть. Мы видели, что каждый раз еды у нее на подносе было все меньше и меньше. Нам делалось страшно: вдруг наступит такой день, когда мама принесет отцу поднос, а на нем ничего не будет? Отец съедал одну лепешку и говорил:
— Не хочется мне больше.
Тогда и мы стали говорить так же. Поедим немножко, а потом воды напьемся и говорим:
— Есть больше не хочется.
Сначала мы, конечно, притворялись, а потом и вправду привыкли. Нам и в самом деле есть не очень хотелось.
Мама стала какая-то словно напутанная. Это было совсем на нее не похоже и как-то непонятно. Ни к чему она теперь не придиралась, ничего не требовала. Даже отца не ругала за его привычку все время читать. Правда, читать-то отец почти совсем перестал. Он все больше лежал, а если брал книжку, то очень скоро ее захлопывал, тушил лампу и ложился спать. Наверное, мама еще сильнее пугалась оттого, что видела, как переменились у отца привычки.
Как-то раз вместе с отцом пришел человек. Мы его знали. У него на углу нашей улицы была лавочка, и он торговал всяким подержанным товаром.
Мама собирала со всего дома вещи и складывала на середину комнаты. Под конец она принесла свою швейную машинку. Смотрим, мама такая расстроенная и бледная, что вот-вот упадет. Торговец хотел помочь ей, протянул руку к машинке. Только мы напрасно за маму боялись. Она осторожно поставила машинку на пол, вытерла руки концом сари и начала торговаться. Торговалась она за каждую вещь и не хотела уступать ни пайсы.
В тот день мама опять послала отца на базар. И никто из нас вечером не говорил, что есть не хочется.
Правда, это недолго было.
Мама как-то сказала отцу:
— Может, я поищу какую-нибудь работу?
— Ты? — удивился отец. — Какую же работу ты будешь искать?
— Откуда мне знать? Потому я и спрашиваю.
— Выкинь это из головы — вот что я тебе скажу! Еще неделю-другую перебьемся, а там наши дела наладятся.
Неделя, а за ней другая прошли быстро. Дела у нас все не налаживались. О работе мама с отцом больше не заговаривала. Только вдруг как-то раз за ней зашли соседские женщины — и она отправилась с ними. А вернувшись, принесла с собой огромный узел и сразу же уселась кроить и шить. К вечеру смотрим — у нее уже готово несколько блузок и нижних юбок. Швейной машинки в доме теперь не было, и мама шила на руках.
Когда отец вернулся, он очень удивился. Хотел что-то сказать, но промолчал.
Готовые вещи мама вместе с другой женщиной отнесла лавочнику. Она стала ходить за работой каждые два-три дня. Да только работу ей не всегда давали. Бывало, что и с пустыми руками домой возвращалась.
Отец читать совсем перестал. А один раз пришел с незнакомым человеком. Усадил его на табурет и принялся доставать книги из своего шкафчика. Оказалось, человек этот скупает и продает старые книжки. Повертел он в руках отцовские книги, в одну кучу сложил которые совсем рваные, в другую — которые поновее. Потом долго считал что-то про себя и наконец сказал:
— За все даю двадцать рупий.
Мама молча смотрела на них. Она как будто все время чего-то опасалась. А когда услышала про двадцать рупий, сразу подошла к отцу и говорит:
— Не надо, не продавай! Зачем тебе расставаться с книгами?
Торговцу это не понравилось. С мамой он больше не разговаривал, а стал ждать, что отец скажет. Тот отвечает торговцу:
— Ты не слушай, что она говорит. Двадцать рупий — это, конечно, совсем мало…
Мама не дала ему договорить и закричала:
— Нет-нет! Я не позволю тебе продать свои книги даже за сотню рупий!
— А зачем они мне? — возразил ей отец. — Я прочитал их. Эти продам и куплю другие.
Отец все-таки продал книги. Сторговались они на двадцати пяти рупиях. Когда торговец связал книги в пачки и ушел, отец протянул деньги маме.
— Вот, возьми! И напрасно ты так расстраиваешься. Ничего не поделаешь, если времена тяжелые настали.
— Ты же говорил, что хочешь купить другие книги. Заклинаю тебя, истрать эти деньги на книги!..
В тот день мама долго плакала.
На следующей неделе отец все-таки нашел работу. До этого он приходил вечерами усталый, садился на кровать, долго сидел и ни с кем не разговаривал. А тут вернулся домой веселый. Сразу же вымыл руки, попросил есть и радостно объявил, что с завтрашнего дня пойдет на работу.
Мама очень обрадовалась.
— Ну, значит, у нас нынче праздник!
Отец сказал:
— Жалованье будет на десять рупий меньше, но я согласился. Это все-таки лучше, чем без работы сидеть.
Пока отец не работал, Маллу совсем перестал задираться. А тут вдруг ни с того ни с сего ущипнул меня. Я в ответ кулаком его двинул. Он сразу к маме жаловаться побежал. Мама хоть и пожурила нас обоих, но совсем не рассердилась. Глаза у нее даже улыбались. Она взяла Маллу к себе на колени, а меня ласково потрепала по плечу и усадила рядом с собой. Мы давным-давно не видели отца и мать такими веселыми.
С первой получки отец купил нам новую одежду и парусиновые башмаки. По вечерам он опять стал приносить старые книжки. Мама опять посылала его на базар и опять проклинала свою судьбу, когда ей не удавалось оторвать отца от книги или газеты.
Нам опять все было понятно.
А однажды он не принес ни книги, ни газеты.
В то утро я отобрал у Маллу мячик и положил в свою сумку. Брат целый день не давал мне покоя — все требовал свой мячик обратно. А как увидел отца, даже про мячик забыл.
Отец опять, как раньше, сел на кровать и подпер голову руками. Мама заварила чаю и поставила чашку на табурет перед отцом. Он даже не взглянул на чай. Мама едва на ногах стояла, ее трясло всю. Она тихо сказала:
— Пей чай, а то остынет…
— Сейчас выпью, — ответил отец.
— Что у тебя нынче стряслось? Почему молчишь? С работы уволили?
Она говорила так, будто обо всем уже догадывалась.
— Нет, не уволили.
— Что же ты так сидишь? Заболел?
— Нет.
— Так что же?
— Думаю, работать мне дальше или нет.
— Как так?
Отец опять надолго замолчал.
— Что же ты молчишь? Если не уволили, то о чем же думать-то?
Похоже было, что мама немножко успокоилась.
— Тут заварилось дело гораздо паршивее, чем увольнение, — проговорил отец.
У мамы — она размахивала веером перед печкой, чтобы раздуть огонь, — рука вдруг остановилась. Отец повторил еще раз совсем тихо, будто сам с собой разговаривал:
— Да, гораздо паршивее, чем увольнение… Поняла?
— А раньше ты об этом разве не знал?
— Знал. Всем известно было, что нас на место уволенных взяли. А нынче все те, кого уволили за участие в забастовке, шествие устроили. Человек тридцать пришло. И жены, и детишки ихние. Потом полицейские нагрянули, затолкали всех в грузовики и увезли…
— А другие что думают?
— Про других не знаю. А сам так полагаю, что от работы этой надо отказаться.
Мама ничего не сказала.
Отец еще помолчал. Потом спросил:
— Ты как мне посоветуешь? Отказаться?
— Хочешь, чтобы за тебя я решила? Думаешь, упрекать тебя буду, если откажешься?
Огонь в печке совсем погас. А у мамы, похоже, сил в руках не было, чтобы даже веером махать. Мне вдруг пришло в голову, что в нашей печке никогда больше огонь не разгорится.
Отец повалился на кровать. И тут вдруг заметил нас:
— Вы что здесь делаете?.. Идите во двор! Играйте там!
А мы стоим, как будто ничего не слышали.
И тут вдруг отец строго прикрикнул на нас:
— Я кому сказал? Марш отсюда!.. Что вам не играется? Убирайтесь с глаз моих долой!..
Мы испугались, побежали во двор и притаились в уголке.
Почему отец на нас так рассердился и накричал, нам совсем непонятно было…
И снова ночь. Все в доме настороженно прислушиваются. Вот раздается пронзительное отрывистое визжание. Тишина в доме вздрагивает. Всего лишь на один миг. И снова все спокойно, как прежде.
Над небольшим пространством на крыше только парусиновый навес. Но все называли это место комнатой Нитина. Когда Нитин отсутствовал — а чаще всего так и было, — Мунни брала щенка на руки и несла туда. Два месяца назад его привез Нанхе в корзинке на руле своего велосипеда. Тогда щенок был совсем крохотный и легкий, похожий на комочек белой шерсти. Только возле глаз были коричневые волоски да на лбу красовалась черная точка, будто кто нарисовал ее нарочно.
Имя ему дали Люси. Отец смеялся: «Мунни, ты с ума сошла! Разве собак так называют?» Но можно ли переубедить Мунни? Уж если вобьет что-нибудь себе в голову…
Где и как раздобыл щенка Нанхе — неизвестно. Об этом никто и не спрашивал. Да и вообще вряд ли кто сейчас помнит, когда последний раз спрашивали у Нанхе, где пропадает он целыми днями и что делает.
Раньше отец, случалось, ворчал. Тогда Нанхе уходил из дома. Уходил, никому ничего не говоря. Наступала ночь, а его кровать на крыше оставалась пустой. Мать то и дело вставала, беспокойно вслушивалась, не открывается ли дверь, не идет ли он. А Люси… Люси как будто все понимала. Она ложилась на лестнице возле входной двери и ждала. Когда Мунни звала ее, Люси только чуть-чуть поводила хвостом, но на зов не шла.
Поздно ночью, когда Нанхе возвращался, Люси начинала прыгать вокруг, кидаясь на него передними лапами. И все знали: Нанхе вернулся. Отец вздыхал и ворочался на кровати. Нитин, не вставая с постели, зажигал сигарету. Из кухни доносился шум воды из крана — Нанхе садился ужинать.
Тогда Люси спокойно засыпала на своем куске мешковины.
Нет, вначале она никак не хотела ложиться на отведенное место. Она порывалась забраться в постель к Мунни. Но Мунни во всем любит порядок. Целый день они неразлучны, носятся по всему дому. Трудно даже сказать, кто за кем ходит как тень: Люси за ней или она за Люси. Однако ночью Люси строго-настрого запрещено лезть на кровать к Мунни. «Люси, смотри, вон твоя постель! — говорит Мунни, указывая на мешок. — А моя здесь. Каждый спит на своей». Удивительно, как это Люси не понимает такого простого и резонного довода. Набегавшись за целый день, Мунни быстро засыпает, а Люси еще долго стоит возле, положив передние лапы на ее кровать, и чуть слышно скулит.
В один из таких дней туда на цыпочках подошел Нитин, подозвал Люси к себе. «Что, Люси, не нравится тебе мешок? А?» Люси не сводила с него глаз. Что это, слезы? Нет, это нечто другое, выражающее понимание своего места в жизни, это некая влажная субстанция, различаемая либо на ощупь, либо по запаху, — субстанция, которой обладают все живые существа, кроме человека, и познать которую человеку не дано.
Нитин разыскал в чулане какое-то старое сиденье от мягкого стула, вычистил, положил на мешковину и уложил на него Люси. Но она тотчас вскочила. Лежать на сиденье ей не хотелось.
Да, так ее не приучишь. Нитин осмотрелся. Кругом тихо. Только откуда-то издалека доносятся звуки песнопений. Голоса усталые, сонные. Сливаясь в неразборчивое бормотание, эти звуки плывут над крышами, словно дым от влажного угля. Время от времени слышно фисгармонию. Убедившись, что никто его не видит, Нитин сбрасывает сандалии, прижимает Люси к груди и ложится на ее место. Долго гладит ее по голове. Она любит, когда ее гладят. Лежит смирно. Закрывает глаза. И подрагивает ее шерсть при каждом вдохе и выдохе.
Нитин встает, берет в руки сандалии. Подходит к своей кровати и внезапно останавливается: не видел ли его кто-нибудь? Нет, кажется, никто не видел. А Люси спит. И ему как-то удивительно сознавать, что сейчас он совсем свободен. Осталось одно — спать. Не думал он, что Люси заснет так быстро.
А теперь?.. Он закуривает еще одну сигарету.
Нанхе неразговорчив. Все время молчит. В прохладной июльской ночи светлячком мерцает огонек сигареты Нитина. Интересно, удавалось ли кому-нибудь заглянуть в душу Нитину? Кто знает, о чем он разговаривает с Люси, когда остается с ней один?
Ветер проносится над крышей. Треплет простыни на спящих. Нанхе плотнее закутывается в простыню, подбирает края под себя и вытягивается на кровати во весь рост. На противоположном конце кровати он видит свои ступни, торчащие кверху, словно кто-то поставил на торцы два кирпича. Ступни вырисовываются из-под простыни и выглядят очень странно, будто они вовсе не его, а чужие. Он задерживает дыхание и смотрит на свое распростертое тело, прикрытое белой простыней.
Слышится чье-то приглушенное всхлипывание. Кажется, это Мунни. Увидела, наверно, что-нибудь во сне.
Нет, не Мунни… На своей кровати рывком приподнимается отец. Он долго лежал, глядел в темноту, незаметно задремал и вдруг проснулся. А когда нарушается первый сон, то чувствуешь себя так, словно нечаянно оступился на лестнице. Будто что-то вдруг обрывается в груди, и рука сразу тянется к тумбочке у изголовья. На тумбочке, на радиоприемнике, под кроватью — всюду в строгом порядке стоят пузырьки с лекарствами: это перед сном, это после сна, это перед едой и так далее. Пузырьки похожи на шахматные фигуры. Не одно, так другое лекарство непременно пойдет на пользу. Если не сегодня, то завтра. Не завтра, то в какой-нибудь из будущих дней…
Будущие дни… Отец ощупью включает настольную лампу. В комнате нет никого. Только у окна какой-то шорох. А, это ветер шевелит занавеску, и она задевает за кувшин с водой. Шорох этот перетирает тишину, которая накапливается в промежутках между хриплыми дыханиями. Сейчас он один, его никто не видит. Он осторожно подходит к шкафу. Нагибается к нижнему ящику. Вот он, его дневник. Старая, пожелтевшая конторская книга. Он купил ее десять лет назад, когда вышел в отставку. Пальцы перелистывают страницу за страницей. Когда он вышел в отставку, Нанхе был уже бакалавром (в этом дневнике велся учет всем событиям). Посчастливилось бы ему сразу найти службу, то за эти годы… Да, если здраво взглянуть, то Нанхе на других не похож… Взгляд останавливается на двух раскрытых страницах. Здесь все даты. Дни рождения Нитина, Нанхе и Мунни. День, когда он вышел в отставку. День, когда куплен дом. Служба Нитина. В каком году и по какому разряду Нанхе получил степень бакалавра. (Между страницами дневника и сейчас лежит вырезка из газеты, где напечатаны результаты экзаменов и карандашом подчеркнуто имя Нанхе.)
На глаза попадается еще одно число… Шестнадцатое июля… Люси, которую два месяца назад привез Нанхе в корзинке своего велосипеда, сегодня вечером заболела. У нее рвота. Судороги. По всему видно, что до утра она вряд ли доживет.
Только всего и записано. Он кладет в рот снотворные таблетки, запивает водой. Откуда им знать, что, перед тем как заснешь, в голове надоедливой мухой жужжит одна и та же мысль? Откуда им знать про нестерпимую боль? Он чувствует легкий толчок, словно кто-то шепчет ему на ухо: «Не доживет…»
А как удается выжить человеку?
Отец поднимает руку, чтобы отогнать надоедливую муху… Поднятая рука застывает в воздухе… Трясущаяся старческая рука… Доносящийся сверху, с крыши, стон как будто издает не Люси, а…
И глаза закрываются в ожидании нового стона…
Июльская ночь. Соседская крыша, за ней другая, третья… Над крышами, над городом — ветер. Сонные звуки песнопений. Аккорды фисгармонии между ними. Чей-то приглушенный мелодичный голос… Нитин усилием стряхивает с себя дремоту. Этот голос не похож на остальные. В нем чувствуется напряжение и робость. Он едва слышен, когда фисгармония играет громче. Но если прислушаться внимательно, то оказывается, что голос не пропадает совсем, а трепещет, словно бабочка, прижатая камешком. Он летит до самого края города, где возвышается древняя стена, где скользят тени парящих в небе ястребов, и колышет травинки, касаясь их поочередно одну за другой. Тридцать пять травинок… Тридцать пять лет… Это вся его жизнь, которая прошла на краю города под сенью стены, возведенной могольским падишахом. Здесь же, на этом самом месте, возле той же стены, живет и Мунни, и когда она засыпает, Люси все ходит вокруг ее кровати, словно охраняет ее сон…
Мунни чувствует, как возле ее груди стучит сердце Люси: тук-тук-тук. И Мунни охватывает странное волнение. Язык Люси, похожий на красный лист бетеля, вывалился из пасти на сторону, и с него стекают капельки слюны — то на рубашку Мунни, то на голый пол.
Над крышей проносится ветер. Он подхватывает и уносит с собой все вздохи: и Нитина, и матери. А его, Нанхе?
Нанхе снова плотнее закутывается простыней. Ступни все так же торчат в изножье кровати. Неприятно видеть себя завернутым в белую простыню… Задержать дыхание… Вот так в один прекрасный день…
И тогда раздается визг. Он начинается с душераздирающего вскрика, жгучая боль нарастает, вскрик захлебывается, превращается в стон, сменяется судорожным всхлипыванием, и наконец всхлипывание переходит в вопль отчаяния… (Какое пространное описание короткого визга!)
Матери не спится. Она встает, подходит к дочери. Мунни лежит, прижав Люси к груди, и смотрит в небо широко раскрытыми глазами. Мунни старается не шевелиться. При каждом ее движении Люси судорожно корчится, у нее вырывается сдавленный стон. Кто знает, что у нее болит? Отчего все ее тело терзает невыносимая боль? («И что это такое — невыносимая боль?» — думает Мунни.)
— Послушай, Мунни! Ну зачем так убиваться? Разве ей легче будет оттого, что ты держишь ее на руках?
Мать говорит, Мунни слушает… Снова визг. Он уже не кажется таким страшным. Гораздо страшнее эта зыбкая, дрожащая, какая-то испуганная тишина между двумя взвизгиваниями.
В глазах у Мунни застыл немой вопрос. Что же будет с Люси? Неужели?.. (Мунни испытующе всматривается в лицо матери, она уже сама знает, что скажет мать. Это слово знают все, но для Мунни оно еще не наполнилось смыслом.)
Что же с ней будет?
Сколько раз этот вопрос возникал у матери! До сих пор она старалась уклониться от него. Так обходят стороной грязную лужу, чтобы не запачкать сари. Сегодня же Мунни смотрит на нее так, что мать поспешно идет обратно к своей кровати.
А если здраво рассудить, дело-то совсем пустяковое. В детстве долго не горюют. Конечно, первое горе всегда тяжелое.
Детское горе… Перед глазами полное звезд летнее небо… Это еще пустяк, Мунни! Разберешься, сама увидишь, что и в самом деле это пустяк. Вот станешь взрослее… Сколько времени миновало с той поры, когда она рассталась с отчим домом!.. Отдали ее совсем незнакомому человеку. Теперь он отец ее детей. (Он спит внизу… Теперь она уже не спускается в его комнату по ночам… Отец ее детей… Разумом она сознает это, но в глубине души даже сейчас как-то не может полностью в это поверить.) Говорят, что постепенно человек привыкает ко всему: к чужому городу, к чужому дому. Возможно, так оно и есть… А вот она долго после замужества пряталась в ванной. Он барабанил в дверь, а она, не помня себя от страха, открывала кран и часами не выходила из-под струи воды, пока не ощущала, что вот-вот совсем окоченеет. Тогда она носила под сердцем Нитина… Даже теперь, спустя много лет, при виде Нитина у нее нередко по телу пробегает озноб, словно от струи холодной воды из крана…
Но только ли поэтому?.. А то, что он внезапно вскакивает среди ночи? Или ложится на мешок рядом с Люси и что-то бормочет?.. Разве можно не замечать этого? Ей кажется, что они в чем-то очень виноваты перед Нитином. Об их вине сам Нитин даже не догадывается. (Когда-то раньше были разговоры, чтобы женить Нитина… Теперь об этом и не вспоминают.) Сейчас трудно даже представить, что Нитин когда-то был младенцем, лежал у ее груди. И это воспоминание вызывает в ее теле трепетный холодок. (Неловкость, может быть? Нет. А если даже и неловкость, то разве какая-нибудь мать признается в этом?)
Мать пытается вспомнить его лицо в детстве, но вопреки всем стараниям вспомнить никак не может. Перед глазами встает его нынешний облик, как будто Нитин всегда был таким, как сейчас.
Мать словно тень ходит взад и вперед по крыше. С улицы, от лампочки на фонарном столбе, на крышу падает небольшой круг света. Взгляд Мунни прикован к этому светлому кругу, словно он имеет прямое отношение к страданиям Люси. Он будто плавает на воде, подбрасываемый прибоем, и приходит в движение всякий раз, когда раздается визг Люси. Вот его швырнуло на берег, а вот еще визг, и его снова захлестнула волна…
Тень матери… Нанхе разжал кулаки и облегченно вздохнул. Похоже было, будто кулаки сжимали его собственное горло, и теперь он вдруг почувствовал, что может дышать. Простыня сбилась, и он увидел свои торчащие голые ступни. Тень матери маячит где-то возле ног, и он невольно содрогнулся: вдруг мать протянет руку и задержит его… В силах ли он отстоять себя, чтобы иметь право заявить: я сам по себе, я не завишу от матери, и пусть наступит конец их отношениям, в которых многолетняя неприязнь странно переплетается с давней привязанностью… И ни одно из этих чувств никак не одержит верх.
Неужто Люси так и не замолчит? Нанхе беспокойно ворочается с боку на бок. Однажды (в какую ночь это было, в какой месяц — ему сейчас не вспомнить из-за страдальческого визга Люси) Нанхе попытался сделаться самостоятельным. Лет ему было совсем немного. Главное было — поверить, что он может прожить и сам. Собрал узелок: двое штанов, рубашки, одеяло, несколько книжек, зубная щетка. Себя, прежнего, он оставил под белой простыней, на этой самой кровати, где лежит сейчас. Потихоньку спустился по лестнице. Миновал переулок, затем другой, вышел на большую улицу, откуда уже не видно было стены могольского падишаха. Как легко было это сделать!.. Легко покинуть дом и уйти не оглядываясь… Войти в широкий мир, оказаться на воле!.. Да, видишь (говорит Нанхе сам себе), как легко совершилось самое важное в моей жизни событие. На свободу, через темные улицы, между двумя рядами домов…
Нет… Этого события не было. Оно могло произойти, если бы не ты… Помнишь, Нанхе?.. Когда ты… Отец в испуге открыл глаза. Вязкая пелена, которая начала затуманивать сознание после снотворного, сразу рассеялась. На один миг ему вдруг странным образом почудилось, будто визг, снова донесшийся сверху, исходил не от Люси, а шел из него самого, из самой глубины его души…
«До утра вряд ли доживет…» Какое-то неприятное, тягостное ощущение словно пронзило насквозь его тело… Но он вспоминает, что эти слова он сам, своей рукой записал в дневник. Мысль, которая немного успокаивает его. Но слова эти таят в себе одно страшное напоминание… Незнакомая комната и они… И запах его собственного тела… Три года тому назад… Сейчас он уже забыл число и месяц. Правда, у него все записано. Мельчайшие подробности тех дней… Он записывал уже потом. Расспрашивал Нанхе и Нитина. Сам-то он совсем не помнил, как, при каких обстоятельствах и кто отвез его в больницу. Когда он очнулся, они сидели рядом с ним в незнакомой комнате, а за окном виднелась железнодорожная насыпь… Да, железнодорожная насыпь. Это он хорошо помнит… И время, застывшее, словно превратившееся в кусок льда… Дни и ночи… (Сколько времени потом ему было тяжело ощущать, как медленно-медленно надвигается вечерняя темнота.) Ускользает сознание, будто тает капля за каплей… И сам он бессильно распростерт на кровати…
Страдания? Боязнь смерти?.. Нет, дело, вероятно, не в этом. «Ты был без памяти. (Так говорит жена.) Нанхе и Нитин снесли тебя вниз по лестнице на руках».
Люди любят рассуждать о болезнях. А о его болезни никто в тот вечер не заговаривал. Тогда, после трех суток беспамятства, он впервые увидел через окно больничной палаты железнодорожную насыпь, заросли кустарника. Было полное безветрие. В комнате только они втроем. И потом…
Что же было потом? Сколько раз он собирался заполнить в своем дневнике пустое место, нарочно оставленное для записи событий, которые были потом. Это представлялось ему очень важным. Казалось, начни только писать, как сразу станет ясной причина, почему вся жизнь у него шла так, а не иначе и довела до больничной палаты… Однако всякий раз попытки были неудачными, потому что мысли упорно возвращались к одному: «Нанхе и Нитин снесли меня вниз по лестнице на руках, а я ничего не чувствовал».
«В таких случаях выживают не многие… Ваш отец оказался счастливчиком, поскольку… (доктор явно не находил нужных слов)… поскольку вернулся обратно к живым!» — смущенно закончил он.
Отец открывает глаза. Через окно струится неясный лунный свет. На узком горлышке кувшина поблескивает опрокинутый стакан, видны склянки с лекарствами, золотистая рама приветственного адреса, который преподнесли ему сослуживцы при уходе в отставку… Лунный свет покрывает все одинаково серой пыльной пеленой…
…Он вернулся. Откуда же? Из каких далей?.. Он прикоснулся к тому влекущему и таинственному, что зовется избавлением от всех уз…
«Я вернулся. Покидая дом, в котором прожил многие годы, я не чувствовал ни малейшего сожаления, никакой боли. И это показалось самым страшным в ту ночь. Ни облегчения, ни освобождения! Ничего!» И тогда узелок в руке потерял для Нанхе весь свой смысл. Он даже подумал о том, как смешно выглядит в таком виде на темной улице. (Это было точно так же, как если бы покушающийся на самоубийство в последнюю минуту увидел в зеркале свое отражение — и рассмеялся.)
На обратном пути ему в голову пришла совсем уж нелепая мысль. Вспомнилось, как давно, еще в детстве, ему очень хотелось поехать в Рим. Видимо, потому, что в каком-то атласе он видел картинку с изображением развалин Колизея…
Угол навеса на крыше, освещенный луной… Весь дом погружен в тишину. По стене скользит тень Нитина, затем останавливается.
— Мунни! — шепчет Нитин. — Мунни, это я!
Ответа нет. Потом хриплое дыхание Люси резко обрывается… Куда же с последним вздохом уходит то, что люди называют страданием? То, что само по себе, когда не сопровождается стонами, представляет нечто неосязаемое и неуловимое?
Осталось ли оно здесь, в доме?.. Нитин старается отогнать от себя эту мысль… Все в доме спят тяжелым сном… А я?.. Я был первым ребенком в этой семье. И обречен жить здесь до конца…
Нитин чувствует слабость в ногах, опускается на колени… Когда-нибудь Нанхе уйдет снова — и на этот раз не вернется… А Мунни?.. У Нитина возникает неодолимое желание схватить Мунни за руку, оторвать от трупа Люси, спасти сестренку от нудного, мучительного существования, на которое все они обречены, укрыть в каком-нибудь счастливом уголке… И Нитин судорожно перебирает в памяти… Ищет снова и снова… Осталось ли у них в жизни что-нибудь такое, что давало бы надежду найти успокоение в счастливом уголке?
Рука Мунни безвольно откинута. Полураскрытая потная ладонь еще словно чувствует горячечный жар тела Люси. Неподвижный взгляд Мунни по-прежнему устремлен на кружок света, который оторвался от фонаря и упал на крышу. Взгляд полон боли, тревоги и страха перед полураскрытой тайной.
Над крышей пролетает ветер. Треплет простыни. Возле навеса в лунном свете шевелится неясная тень…
— Мунни!.. Это я!..
© Shani, 1977.
Едва подойдя к толпе, я сообразил, что поступил опрометчиво. Да, очень опрометчиво. Однако поворачивать назад было уже поздно. Не оставалось ничего другого, как самому стать зрителем. Так я и сделал:
— Что случилось? Что случилось?
Били мальчишку лет десяти — двенадцати. На него сыпались тумаки, пощечины и подзатыльники. Стоявшая вокруг небольшая толпа наблюдала за этим зрелищем. Точнее сказать — я это увидел, когда подошел ближе, — зрителями были люди на балконах и у дверей своих домов. А из тех, кто стоял вокруг, одни били мальчишку, а другие осыпали проклятиями.
— Послушай, Трипатхи, что случилось? — схватил я за руку своего приятеля, который готовился нанести новый удар.
Мое вмешательство насторожило толпу. Она сдвинулась плотнее.
— Воришку поймали! — сказал кто-то. — Надо проучить мерзавца!
Раньше я никогда не видел Трипатхи в такой ярости. Лицо у него налилось кровью, ноздри раздувались, растрепанные волосы свисали на лоб, и даже верхняя пуговица на рубашке отскочила.
— Этот негодяй весь дом обшарил! — прохрипел Трипатхи и еще раз ударил мальчишку кулаком. Удар был таким сильным, что мальчишка плашмя рухнул на землю и заверещал как поросенок.
Не поднимаясь, он жалобно взглянул на меня и закричал:
— Я ничего не крал, сахиб!
Его лицо было перепачкано пылью, из разбитой нижней губы сочилась кровь.
— Клянусь аллахом! — продолжал он, всхлипывая. — Я ни к чему не притронулся! Клянусь аллахом, я ничего не взял!
— Ах ты подонок! — закричал Трипатхи. Он схватил мальчишку за руку, рывком поднял его на ноги и размахнулся для нового удара. Я опять удержал его и попытался успокоить:
— Подожди! Не бей его! Расскажи-ка лучше, что случилось!
— Что случилось? — переспросил кто-то из толпы. — Сами видите: схватили вора с поличным! Хорошо еще, что так получилось, а то бы…
— Добавьте ему еще, господин Трипатхи! — крикнул другой. — Этот поганец уже всем здесь насолил! Каждый день то украдет что-нибудь, то нашкодит!..
Я счел за лучшее не обращать внимания на достойного джентльмена, давшего такой добрый совет. И грозно обратился к мальчишке:
— Эй ты, сознавайся! Украл что-нибудь?
Мальчишка заплакал еще громче, а потом принялся оправдываться. С той минуты, как я подошел, он стал обращаться только ко мне, полагая, видимо, что среди враждебной толпы можно рассчитывать лишь на мое сочувствие. В свое оправдание он твердил, что он не вор и ничего не крал.
— Пусть этот негодяй скажет, — обратился ко мне Трипатхи, — если он не вор, то зачем забрался в пустой дом и что делал там? Зачем ему понадобилось перелезать через заднюю стену?
— Я хотел помыться, — жалобно сказал мальчишка.
— Помыться? И для этого лез через стену в чужой дом?
В толпе засмеялись.
— Видели, какой ловкач? — сказал кто-то.
— Вот, взгляните! — Трипатхи вытянул вперед руку с кольцом на пальце. — Я едва не лишился этого кольца. Стоило мне задержаться на каких-нибудь пять минут, и этот негодяй удрал бы с моим кольцом!
Как выяснилось из рассказа Трипатхи, один из его друзей и сослуживцев, живший по соседству, перед отъездом со всей семьей в отпуск поручил ему присмотреть за домом, оставил ключи и даже попросил, если будет возможность, ночевать в пустом доме, поскольку в нашем районе было уже немало случаев ограблений. Трипатхи согласился и сегодня впервые ночевал там. Утром он вернулся домой, начал бриться и вдруг обнаружил, что оставил в доме у соседа свое золотое кольцо. Спал он по-летнему посреди двора и по всегдашней привычке, сняв перед сном кольцо, положил его на табурет возле кровати. Когда вернулся за кольцом, то в первый момент даже похолодел: кольца на табурете не было! Потом оказалось, что оно лежит на земле. И тут он заметил этого мальчишку, который притаился возле ванной комнаты.
Теперь и я, схватив мальчишку за руку, грозным голосом произнес:
— Ну что, в полицию тебя сдать? Или еще раз-другой по уху дать? Запомни: если опять на чем-нибудь попадешься, то пощады не жди! Переломаем тебе все кости… А ну катись отсюда, да побыстрее!
Мальчишка сразу же шмыгнул в толпу, а я вдруг почувствовал, как пылающие мстительным негодованием взоры переместились теперь на меня. Кто-то растопырил руки, стараясь задержать мальчишку, но тот ловко, как рыба, ускользнул и через минуту исчез.
— Ну, знаете, это уже чересчур! — раздался злой голос из толпы. — Кругом столько воров развелось, а мы их по головке гладим!
Я увидел, что говорит Барман, профсоюзный деятель Союза государственных служащих. Он был в майке и полосатых пижамных штанах. Барман возбужденно продолжал:
— Я этого парня хорошо знаю! Он у меня недавно доски с крыши утащил. Я не стал шума поднимать. Ладно, думаю… Ребенок еще. Из бедной семьи…
— Ребенок? Нет, это закоренелый преступник! — возразил господин Бхатт, служащий департамента рыбного хозяйства.
— Верно, мистер Бхатт! Какой же это ребенок, если он даже вас в дураках оставить сумел? — поддел кто-то.
В толпе послышались смешки.
— Смеяться тут нечего, — стараясь сохранить достоинство, ответил Бхатт. — Он еще молокосос, а посмотрите, что вытворяет. Я сам два раза видел, как он у меня в саду лампочки вывинчивал.
— А мы хотели вот что сказать, — на бенгальский манер коверкая хинди, заговорил выступивший вперед господин Чаудхри. — На прошлый воскресенье мы все, полный семья, ходил в кино, утром который сеанс был. Пришел домой, жена смотрел: сари нет. Сутра висел, а теперь нет. Кувшин еще железный был. Негодяй мальшик и тот кувшин уворовал…
Среди обитателей нашего квартала преобладают состоятельные чиновники, хотя и не очень высокого ранга. Это даже не квартал, а, скорее, небольшая улица, по обе стороны которой стоит десятка три жилых домов, на одну семью каждый. Было утро, около половины десятого. Покрытое облаками печальное небо низко нависло над землей. Высаженные вдоль улицы эвкалипты стояли недвижно, их узкие листочки, казалось, замерли. Так сумрачно и тихо обычно бывает ранним утром, но сейчас нашему брату чиновнику пора было отправляться на службу. Однако каждый из тех, кто в этот час стоял на улице, хотел во всеуслышание излить давно копившееся раздражение. Все были убеждены, что в участившихся за последнее время случаях воровства замешан не кто иной, как этот самый мальчишка.
— Надо что-то предпринять, — заявил Барман. — А не то он совсем обнаглеет.
— В полицию следует сообщить, — предложил кто-то. — Испробует на своей шкуре, что значит дубинка, сразу образумится.
— Это не поможет, — раздался голос из толпы. — Он уже раза три в полицию попадал, а толку никакого. Да и что может сделать полиция-то? Поругают — да отпустят. Он ведь несовершеннолетний.
— На него только одним средством воздействовать можно. Вот мистер Трипатхи хорошо показал, как этих подонков учить следует.
— Я знаю, как поступить, — громко заговорил господин Бхатт из рыбного департамента.
Все обернулись к нему. Бхатт, одутловатый и нескладный, сам очень напоминал рыбу калонч. Ходил он вразвалку, словно утка. В глазах у него светилась холодная расчетливость опытного взяточника. Он продолжал:
— Надо срубить сук, на котором угнездился стервятник. Разве мы не в состоянии добиться, чтобы власти снесли хибару, где живет этот парень? Я со своей стороны уже говорил с кем надо и в жилищной корпорации, и в департаменте общественных работ. Если теперь мы напишем совместное заявление, то эту хибару снесут в два счета.
Мнения по поводу этого предложения разделились. Начались пререкания. Не достигнув согласия, люди стали расходиться по домам. Всем надо было отправляться на службу.
— Пойдем! — позвал я Трипатхи и положил руку ему на плечо. Меня неприятно задела внезапно мелькнувшая мысль, что Трипатхи как будто избегает говорить со мной. Вероятно, ему не понравилось мое вмешательство.
— Куда?
— Ко мне. Позвоним хотя бы в полицию!
Я произнес это самым дружеским тоном, на какой был способен.
— Ты хорошо сделал, что удержал меня!
Прежде чем Трипатхи произнес эти слова, времени прошло немало. Мы молча пришли ко мне, сели в гостиной. Нам подали чай. Потом мы так же молча закурили. Телефон был рядом, но ни один из нас не заговорил о том, чтобы звонить в полицию.
— Я никогда не видел тебя в такой ярости, — сказал я.
— Да, во мне все кипело. Я бы, наверно, так и бил его, если бы ты не вмешался.
— Били его зверски. Я подумал: если парня ненароком забьют до смерти, то беды не оберешься. Ты здесь человек новый. Здешней публики не знаешь. Сколько там было зевак, и как они науськивали тебя на этого мальчонку! А как ты думаешь, стали бы они тебя защищать, если бы, не дай бог, что случилось?..
— Я понимаю, — растерянно сказал Трипатхи. — Да только у меня свой резон был. Ты сам, дружище, подумай! Если он в таком возрасте ворует, то какой законченный негодяй вырастет из него потом! Он, видишь ли, помыться захотел! Да если ему надо было мыться, пусть бы у себя дома мылся! Зачем он полез через стену в пустой дом?
— Ну что ж, позвоним в полицию?
— Сейчас позвоним. Только, по правде говоря, полиция ничего не сможет сделать. Самое большее — дадут пару раз по морде, а потом отпустят… Хорошенькая ситуация!.. Под действие закона он не подпадает, потому что несовершеннолетний. Мы тоже ничего сделать с ним не можем: он еще ребенок, к тому же из бедной семьи… А где та хибара, в которой он живет?
— В переулке, за нашим домом. Мать парнишки работает у господина Сиддики, члена Законодательной ассамблеи. Она вдова. Кроме этого мальчишки, у нее еще двое малолетних детей. Муж ее служил посыльным в Законодательной ассамблее. А потом внезапно умер. Куда было деваться несчастной женщине с малыми детьми? Вот господин Сиддики и сжалился над ней — взял к себе в прислуги. Вероятно, с его разрешения она и лачугу здесь построила, возле его дома.
— Тогда давай позовем эту женщину и скажем, чтобы она приструнила сына! — предложил Трипатхи.
Стараясь скрыть свое замешательство, он достал новую сигарету и закурил. Я отвел взгляд. Разлинованное оконной решеткой небо было по-прежнему пасмурным, но листья на деревьях начинали шелестеть от легкого дуновения ветра.
В комнату вошла маленькая дочурка Трипатхи. Ее послала мать спросить, собирается ли он сегодня идти на службу.
— Хорошо, дочка! Хорошо! — рассмеялся он. — Мне еще рано. Ты иди домой, не жди меня.
Едва девочка ушла, как вбежали сразу несколько детей и наперебой закричали, что пришла женщина, мать Сабира, и просит разрешения войти.
— Кто такой Сабир? — спросил Трипатхи.
— А тот мальчишка, которого на воровстве поймали!
На лице Трипатхи отразилось беспокойство. Он отвернулся, делая вид, что стряхивает с сигареты пепел.
Мать Сабира отодвинула дверную занавеску и остановилась на пороге, не входя в комнату. У этой немолодой мусульманки, одетой в грязную длинную рубаху и шаровары, был какой-то измученный, тусклый вид — так выглядит старая алюминиевая посуда. Ее смуглая кожа была морщинистой, увядшей и напоминала поверхность полуобгоревшего полена, покрытого пеплом. А глаза походили на подсыхающие после дождя грязные лужицы.
Я почему-то подумал, что она затеет скандал, начнет осыпать Трипатхи проклятиями, но она стояла с робким и покорным видом, будто в ожидании приговора.
Трипатхи откашлялся и заговорил, придавая голосу подобающую строгость:
— Ну что? Видишь, до чего твой парень докатился?
Она опустила голову.
Я решил вмешаться:
— Тебе известно, за что его избили?
— Он говорит, что хотел помыться.
— Помыться? — вспылил Трипатхи. — Значит, он врет, а ты повторяешь? Я же собственными руками схватил его в чужом доме. Он хотел утащить кольцо. Я избил бы твоего парня до полусмерти, если бы меня не остановил мой друг… Так что же, заявить в полицию? Пусть она займется твоим ненаглядным сыночком!
— Да, сахиб, заявите, — смиренно сказала женщина. — Он, негодник, совсем от рук отбился. И добром прошу, и бью — ничем его не проймешь. Что делать — ума не приложу! Иной раз так меня разозлит, так разозлит! На месте бы, кажется, убила! Я уже бога молю, чтобы прибрал его к себе! Парню — все нипочем! Нет на него погибели!.. Мне же за ним никак углядеть не возможно. День и ночь только одна забота — себя да детишек накормить. Всю жизнь свою на них положила…
Голос женщины прервался от рыданий.
— А чем он у тебя занимается? — спросил я просто для того, чтобы нарушить затянувшееся молчание.
— Я его в мастерскую определила. Сари вышивать. С девяти утра до семи вечера. Хорошо, что своевольничать ему теперь некогда. А не то бог знает каких бы бед натворил!
— Сколько ему платят?
— Две рупии в день.
— Послушай, друг! — воскликнул я, обращаясь к Трипатхи. — Я вспомнил, что этот парнишка как-то раз приносил сюда сари и показывал свои вышивки. Я был в восторге. У него настоящий талант к этому делу. Вышивает он замечательно. Даже поверить трудно, что это его работа.
Женщина вздохнула:
— Да, сахиб. Умением-то бог его не обидел. Да только наставить его на путь истинный некому…
— Ничего, все образуется! — заявил Трипатхи. — Пусть только ведет себя пристойно. Я найду ему хорошее место. Не две рупии будет получать, а десять. Это мне совсем не трудно.
Возвратившись вечером из бассейна, мы с Трипатхи расположились на лужайке перед домом. После того события прошло около недели. Было тепло, как все последние дни, и не пасмурно. Вместо серых, похожих на дым облаков над головой было чистое небо. Дул приятный ветерок. На фоне прозрачной синевы четко вырисовывались листья эвкалиптов и высокие ветки цветущих деревьев вдоль ограды. Даже трава на лужайке была ярче и зеленее.
— Какой теплый вечер! — сказал Трипатхи. — Но скоро ветер станет холоднее.
— Да, когда подует из Красной долины. Оттуда всегда холодом тянет.
Мы пили кофе со льдом. Освеженные купанием, чуть-чуть уставшие, мы наслаждались покоем. Закроешь глаза — и чувствуешь, будто ветерок подхватывает тебя и несет по воздуху, как пух с дерева семал.
— Какая на сегодня программа? — помолчав, спросил я.
— Что у нас сегодня? Суббота? Значит, идем к Бхатту.
С тех пор как Трипатхи переселился сюда, у нас образовалась небольшая мужская компания, и субботние вечера мы проводим вместе. Разумеется, господина Бхатта из рыбного департамента мы за своего не считаем. Просто ради любопытства напросились к нему в гости на сегодняшний вечер. Вообще-то он человек прижимистый и спесивый. В нашем квартале его прозвали мини-аристократом, потому что каждый вечер, облачившись в халат, он важно выходит на прогулку с собакой. Рассказывают, что у него в холодильнике стоит несколько бутылок спиртного, однако содержимого в них только чуть повыше донышка. И уровень этот никогда не убывает.
— По правде говоря, мне совсем не хочется идти к этому типу… Хапуга. Взятки берет без зазрения совести. В казенный карман руку запускает. К тому же перед всеми нос задирает… А если рот раскроет, только о своей рыбе и говорит.
Трипатхи снисходительно рассмеялся.
— Помнишь, как негодовал он в тот день, когда Сабира поймали? — продолжал я. — Можно было подумать, что он рассердился больше, чем ты.
— Да, помню, — ответил Трипатхи. — Кстати, я тебе не говорил, что после того случая парень меня просто за глотку берет?
— Как так?
— Да так. Я в тот день его матери что-то такое пообещал сгоряча, не подумав. Этот поганец и пристал ко мне. Хорошее место, видите ли, надо. А мне что, своих забот мало?.. Боюсь, дело дойдет до того, что в один прекрасный день меня в полицию потянут, чтобы я его на поруки взял. Я тоже не говорил никому о последствиях того события. Даже Трипатхи. Только домашним моим известно было, что мать Сабира уже несколько раз приходила ко мне. Первый раз пришла едва ли не на следующий день. Пришла и стала жаловаться, что здешние господа хотят снести ее лачугу, что уже подали заявление начальству. Заклинала меня аллахом, просила помочь. А что от меня зависит? Разве я могу пойти против закона? И вообще, вступившись тогда за мальчишку, я приобрел среди соседей дурную репутацию. Бхатт и другие злословят, будто бы я не дал проучить парня как следует только потому, что он мусульманин, как и я. Единоверцы, мол, что бы там ни говорили.
— А меня его мать донимает! — с удрученным видом пожаловался я. — Вот и сегодня утром здесь была. Говорит, что к ней приходил чиновник с полицейским. И будто бы пригрозил, что если она к вечеру не уберется прочь, то все ее пожитки вышвырнут и лачугу снесут.
Трипатхи с удивлением смотрел на меня.
— А что, и в самом деле было послано заявление от жителей квартала? — спросил я.
— Да, уже давно. Бхатт ходил по домам, собирал подписи. Разве он у тебя не был?
— Нет.
Я почувствовал себя уязвленным. Даже не уязвленным, а жестоко оскорбленным. Почему, черт возьми, Бхатт не счел нужным прийти ко мне? Разве я отказался бы подписать заявление?
Мне вспомнилось, как плакала утром эта женщина. «Сахиб, кому еще мне жаловаться? Господин Сиддики в отъезде. Кроме вас, никто и слушать меня не захочет. Здесь все на нас глядят так, будто стрелой из лука бьют. Совсем люди сердца лишились. Мы же с вами свои люди, одной веры! Если вы не сжалитесь, то кто же?..»
Я раздраженно прервал ее излияния: «Вот что, уважаемая! Хватит болтать глупости! Вера верой, а с ворами иметь дело я не желаю!»
Сейчас, сидя в гостиной и потягивая виски, я уже почти совсем успокоился. А когда на лужайке речь зашла о Бхатте, у меня вдруг появилось неодолимое желание буквально разорвать его на куски. Никогда раньше я не думал, что могу так сильно его ненавидеть.
— Я Бхатта не защищаю, — заметив мое настроение, сказал Трипатхи. — Твой гнев мне понятен. Только вопрос совсем в другом. Почему ты считаешь виновным Бхатта, а не кого-нибудь другого? Почему ты не осуждаешь порядки, при которых одним доступно все, а другим, как этому мальчишке Сабиру, — ничего? Разве Бхатт один такой? Таких людей, как он, не счесть. Да и мы с тобой разве не принадлежим к той же братии? Сказать по совести, дружище, нас с тобой не то волнует, что Бхатт наживается за счет казны, а то, почему мы не имеем таких же возможностей!
Внезапно с ближайшего перекрестка донесся усиленный громкоговорителем зычный голос:
— Дилавар Хан — самый надежный кандидат! Голосуйте за Дилавара Хана! Его эмблема — лук со стрелой! Лук со стрелой! Лук со стрелой!
Это было такси с установленным на нем громкоговорителем. Следом двигалась толпа. Избирательная кампания была в разгаре.
— Дилавар Хан обеспечит вам счастливую жизнь и процветание!
На лужайке перед домом дышалось легко, над головой было ясное небо, свежим ароматом благоухали кусты у изгороди, но шум приближающегося шествия начал действовать на мои и без того взвинченные нервы.
— Пойдем-ка в гостиную, посидим там! — предложил я.
Так мы и перебрались в гостиную. Здесь неприятный разговор прекратился сам собою. Потом мы заговорили о выборах. Я достал из холодильника бутылку виски, кубики льда, наполнил стаканы.
— Давай, брат, за наши успехи!
Учась когда-то в колледже, я симпатизировал коммунистам, а Трипатхи, как он сам мне сказал, очень деятельно работал в социалистической партии. До поступления на государственную службу он был редактором партийной газеты и произносил зажигательные речи на митингах. Его карьера многообещающего общественного деятеля оборвалась как-то неожиданно. Говорили, будто бы тогдашний главный министр штата решил приручить его и сумел подобрать для него ошейник, предложив доходную должность. Сейчас мы оба — чиновники на государственной службе. Положение ко многому обязывает, и мы не можем вести себя как вздумается, однако никто не вправе запретить нам думать. Даже и сейчас в наших спорах нередко высказываются самые радикальные бунтарские мысли. Мы, например, очень озабочены тем, что прогрессивные силы в стране все больше утрачивают свое влияние…
Тишину внезапно прервал голос торговца с улицы:
— Хлеб! Свежий хлеб!
Значит, уже девять часов. Я встал, подошел к окну. Ставни хлопали под порывами резкого холодного ветра, он дул из Красной долины. Со стороны нового рынка явственно доносились голоса ораторов, там шел предвыборный митинг. На фоне темного неба четким силуэтом вырисовывался растущий у дома эвкалипт. Вершина его раскачивалась, словно опахало, листья глухо шелестели. Я прикрыл окно, задвинул щеколды на ставнях…
Подойдя к проигрывателю, я включил его, сам не знаю зачем. То ли послушать что-нибудь, то ли просто не находя что сказать.
— Выпьем еще? — предложил я.
Трипатхи согласно кивнул головой. Едва я успел взять его стакан, как хлопнула входная калитка. Залаял на веранде пес.
— Кто это там? — спросил Трипатхи.
Я прислушался, но ничего не услышал и стал наливать виски.
— Кто самый надежный друг бедных? Дилавар Хан! Дилавар Хан!
Такси с громкоговорителем снова проезжало мимо дома.
— Кто позаботится о несчастных? Дилавар Хан! Дилавар Хан! Отдавайте свои голоса Дилавару Хану!
Спустя минуту голос стал удаляться.
В этот момент меня позвали.
В коридоре стояла жена.
— Мать Сабира пришла. Тебя хочет видеть.
— Так поздно?
— Плачет, бедняжка. Горько так, что не приведи господь! Я ее расспрашиваю, а она ничего не говорит. Одно только твердит, что сахиба хочет видеть.
Я почувствовал, что, несмотря на выпитое виски, кровь отхлынула у меня от лица. В голове вихрем пронеслась мысль о Сабире, о его матери, о их лачуге, которую хотят снести. Меня охватил гнев на самого себя. Какого черта ввязался я в эту историю? Почему утром не заявил напрямик, что сделать ничего не могу? Зачем сказал ей, что все устроится? Что устроится?
— Я знаю, зачем она пришла, — раздраженно ответил я жене. — Вот навязалась на мою голову! Посуди сама, чем я могу помочь ей? Все делается официально, согласно закону, а я…
— Что ей сказать?
— Да что хочешь! Только чтобы она убралась отсюда!
Я вернулся в гостиную, разлил виски по стаканам, положил в стаканы побольше льда, чтобы не разбавлять содовой.
— Что там такое? — спросил Трипатхи.
— Да знаешь…
Я замолчал. Голос мне не повиновался. И что я мог сказать?
Поднеся стакан ко рту, я напряженно прислушивался к тому, что происходит во дворе. До меня донесся голос жены:
— Приходи утром, мать Сабира! Сахиб уже лег спать!
© Shrikant, 1977.
Утром, как обычно, он вышел из дому в семь пятьдесят пять, держа под мышкой книгу учета расходов, книгу поступления товаров и бланки счетов. Он перешел на другую сторону Стейшн-роуд и свернул в узкий переулок. Потом вышел на Мил-роуд. Пройдя по ней немного, снова перешел на другую сторону улицы. Вот и лавка. Его собственная лавка. Он открыл дверь, вынес из лавки большую доску для объявлений и повесил на стене. Сверху на доске крупными буквами написано: «Рам Прасад. Продажа товаров по твердым государственным ценам. Лавка № 16». Ниже доска разделена на три колонки с надписями: «Наименование товаров. Количество товара в продаже. Дата». В первой колонке значилось: сахарный песок, пшеница, рис, мука. В двух следующих было указано количество товаров и вчерашнее число. Он раскрыл приходную книгу, взял кусок мела и подошел к доске. Стерев старые записи, начал писать заново. Там, где был указан сахарный песок, написал: сто пять килограммов семьсот граммов. На месте даты — 1.5.77. Графы напротив слов: пшеница, рис и мука — перечеркнул большими косыми крестами. Положил книгу на прилавок и принялся подметать в лавке. Затем поправил свисающие с потолка большие весы. Аккуратно расставил гири и разновесы от десяти килограммов до ста граммов. Принес из глубины лавки сундучок, поставил его на прилавок. Зажег благовонную палочку, с поклоном сложил ладони перед изображением богини богатства Лакшми и поставил дымящуюся палочку перед изваянием бога Шивы.
Торговлей он занимается давно. Эта лавка, где продается продовольствие по твердым государственным ценам, перешла к нему после смерти отца и была для него единственным средством существования. При жизни отца он никак не хотел учиться делу и прямо-таки ненавидел эту лавку. Много раз уговаривал он отца отказаться от нее и открыть какую-нибудь другую торговлю. Зачем совать голову в петлю, если можно заработать на жизнь честным путем? Да только судьба иной раз так зло насмехается над человеком! Пока он думал, как жить, отец неожиданно скончался. И отцовские дела, и все заботы сразу свалились на его плечи. Хорошо еще, что незадолго до смерти отец оформил на его имя лицензию. Отец говорил тогда, что для этого пришлось истратить пятьсот рупий. Тогда он не придал значения словам отца, и пятьсот рупий показались пустяком. А вот сейчас он стал очень хорошо понимать все. До тонкостей изучил, как вести дело. Как отпускать товар покупателям и как задабривать инспекторов. Как быть на хорошем счету у властей и как добиваться расположения клерков в учреждениях. Но и это еще не все. Теперь он знал, как важно в его деле заручиться поддержкой даже самого последнего посыльного в департаменте снабжения. Знать все это было необходимо. Не будешь знать — прогоришь. А у него дома мать, давно прикованная к постели. Сестра Пушпа, которая день ото дня становится все старше. Братья Аджай и Раджив, почти совсем взрослые парни. Каждый свой шаг он должен обдумывать и рассчитывать. А не будешь действовать с умом — даже на кусок хлеба не заработаешь. Теперь и от лавки отказаться нельзя, ведь ни в каком другом деле опыта у него нет. Надолго ли хватит сбережений, когда столько расходов по дому и на лечение матери?.. Даже друг его, самый близкий и верный, считает, что он жулик и наживается спекуляцией. А разве это правда? Пусть скажут, много ли он нажил! Дом у него старый, дедовских времен. И живет он так же, как семья испокон веку жила. А кто в это верит? Все только и говорят, будто он здорово загребает на черном рынке и живет в свое удовольствие. Когда он думает обо всем этом, на душе становится тошно.
Вдруг он видит, что у двери в лавку останавливается и слезает с велосипеда посыльный из департамента снабжения. Его приход всегда сулит хорошие вести. Он спешит навстречу посыльному, приветствует его, сложив ладони на груди, и нетерпеливо спрашивает:
— Ну как?
— Есть разрешение на сахар.
— Сколько?
— Пятнадцать мешков.
— Норма как и прежде — четыреста граммов на карточку?
— Да.
Посыльный вручает распоряжение. Рам Прасад внимательно читает. Ему предписывается в течение трех дней получить пятнадцать мешков сахара и продать их по карточкам.
Он ставит свою подпись в книге у посыльного и, хотя торговля сегодня еще не началась, протягивает руку к сундучку. Ничего не поделаешь. Подношений ждут все — от посыльного до инспектора. Без этого не обойтись, иначе с лавкой придется расстаться. Ему вспоминается отец.
Раньше Рам Прасад никак не мог усидеть в лавке. Всеми делами занимался отец. Лишь изредка он помогал отцу подсчитать выручку. Как-то раз ему пришлось пойти вместе с отцом сдавать деньги в банк. По дороге отец убеждал его как следует изучить дело, потому что сам он чувствует себя все хуже. Правду люди говорят, что перед смертью человек становится провидцем. В тот день отец привел его не только в банк, но и в департамент снабжения. Показал, к кому обращаться, как оформлять документы. В тот же самый день отец даже успел сводить его на склад государственной продовольственной корпорации. А вернувшись домой, отец отправился туда, откуда не возвращаются. Все началось внезапной болью в животе, и через несколько часов отца не стало. Но если отца от страданий избавила смерть, то для сына они только начинались. Ему хорошо запомнилось, как после десятого дня поминовения и совершения обрядов он в первый раз открыл лавку и тотчас почувствовал на своих плечах тяжелый груз ответственности. Нести этот груз было так же необходимо, как необходимо жить. Ему никогда не забыть, как в этот первый день в лавку явился инспектор в сопровождении посыльного. Инспектор сразу заговорил об отце и очень похвально отозвался о нем. Человек был каких мало. Ни в одной другой лавке дела не шли так блестяще. Опытный, умелый был торговец. И к инспектору относился всегда с полным уважением… Теперь-то он знает, почему инспектор так расхваливал покойного. Не достоинства отца, а его деньги были тому причиной. После соболезнований инспектор потребовал приходную и расходную книги, копии счетов. Он выложил все это перед инспектором. Инспектор тотчас все подписал и направился к выходу, чтобы сплюнуть жвачку. В это время подошел посыльный и сказал:
— Господин инспектор пришел за деньгами.
— За какими деньгами?
— Которые полагаются за сахар.
Эти слова неприятно удивили его. В тот день он напрямик заявил и посыльному, и самому инспектору, что никаких взяток давать не намерен. Однако теперь он понимает: чтобы жить, человеку везде и всюду приходится чем-нибудь поступаться. В тот день инспектор ушел багровый от злости. А спустя два дня явился снова и приказал взвесить начатый мешок сахара. Обнаружилась недостача в один килограмм. Инспектор нашел и другие упущения. Приходная книга велась неправильно, записи на доске у входа трудно было прочитать. От слов инспектора его бросило в дрожь. Он сразу же вообразил, что его тотчас отведут в тюрьму, а лавку отберут. Однако ничего страшного не случилось. Сейчас он, как и все другие лавочники, знает, что еще на складе из каждого мешка исчезает до пяти килограммов сахара. На это просто не обращают внимания. Но тогда он здорово перепугался и готов был на коленях умолять инспектора. А тот напустил на себя грозный вид и не хотел слушать никаких объяснений. В конце концов за две сотни рупий ему удалось замять дело. И все же инспектор подал рапорт в департамент. Пришлось и там кое-кому сунуть в руку. С тех пор он научился ублажать всех чиновников подряд, начиная с начальника департамента.
Его воспоминания прерывает чей-то голос:
— Сахар есть?
Он поднимает голову и видит перед собой покупателя. Берет у него карточку, рассеянно вертит ее в руках. Уже не раз бывало, что его обманывали и брали сахар дважды. Проверив карточку, он говорит:
— Сахар завтра будет.
— Как завтра? Я и за прошлый месяц еще не выкупил.
— Сколько раз я буду втолковывать вашему брату, что отчитываюсь за каждый месяц?.. Если уж тебе позарез надо, могу кило отпустить. За остальным завтра придешь…
— Давайте! — говорит покупатель.
Он выписывает счет и отвешивает сахар. После ухода покупателя на его лице появляется торжествующая улыбка. А почему бы ему не радоваться? Он научился тихо-мирно выпроваживать покупателей. И получается совсем неплохо. Верно говорят: без обмана немного наторгуешь.
Его внимание привлекают громко тикающие ходики на стене. Взглянув на них, он достает из сундучка полученное распоряжение, подсчитывает стоимость пятнадцати мешков сахара, из полученной суммы вычитает два с половиной процента своих комиссионных. Аккуратно сложив бумагу, кладет ее во внутренний карман. Пишет на доске: «Ушел вносить деньги за сахар» — и закрывает лавку.
Повесив на дверь замок, он идет домой. Уже с веранды он слышит стоны матери. Она совсем плоха, кашляет кровью. Надеяться больше не на что. Он несколько раз возил мать в Агру и Патну, но все напрасно. Денег на лечение ушло столько, что не счесть. Доктор советует везти мать в Калькутту. А что будет с лавкой, если он уедет? И где взять денег? Лучше пусть бы мать поскорее избавилась от страданий и переложила на него свои мирские заботы.
Он медленно идет в домашнюю молельню, тщательно прикрывает створки двери и достает деньги из железного ларца. Сидя на полу, он раскладывает отдельно банкноты нового и старого образца. Для людей между ними нет никакой разницы, а вот у банковских кассиров свои порядки, и он должен им подчиняться. Связав банкноты одинакового достоинства в отдельные пачки, он складывает их в сумку и тщательно закрывает ее. Потом заполняет банковский приходный ордер, кладет бланк в карман, берет сумку и выходит из дому. Дойдя до конца переулка, он останавливается. Останавливается не случайно, а потому, что нести деньги ему всегда очень страшно. Стоять на углу приходится недолго. Он видит знакомого рикшу из своего квартала.
— Султан! Эй, Султан! — окликает он.
Султан подъезжает и спрашивает:
— Куда поедете, бабу?
— В суд!
Он быстро вскакивает в коляску. Направляясь в банк, он часто прибегает к этой уловке. Зачем рикше знать, что он едет с деньгами? Времена теперь такие, что он постоянно опасается, как бы разом не лишиться всех своих капиталов. Рикша везет его через площадь Навада, пересекает Рамна-роуд, затем въезжает во двор суда. Он слезает с коляски, дает Султану одну рупию, а затем идет направо, к банку.
У окошечка, где выдают пенсию, огромная толпа. Слева в отдельной очереди стоят за пенсией вдовы. Среди них он видит жену Бирджу, которая живет недалеко от его дома. Бедняга Бирджу погиб на войне. Его жене правительство платит пенсию. Он идет к кассе, становится в конец длинной очереди. Время движется мучительно медленно. Наконец он оказывается перед окошечком, просовывает в него свою сумку и развязывает ее. Выложив пачки банкнотов, протягивает клерку ордер. Едва он успевает вытащить руки из окошка, как слышит знакомый голос клерка:
— Опять мне с этой мелочью возиться! Приноси деньги крупнее!
— Помилуйте, бабу! Чем мне люди платят, то и приношу.
— Ступай, ступай! Некогда мне по одной рупии пересчитывать!
С этими словами клерк двигает пачки денег обратно в окошко. Рам Прасад снова подвигает их туда и кладет сверху пять рупий. Он хорошо помнит, что и в прошлый раз клерк отказался принимать мелкие купюры. Тогда он ответил очень резко: «Откуда мне взять крупные? Я сам их не печатаю. Какая вам разница?» Он пошел жаловаться на клерка управляющему. Тот молча выслушал его, а клерк брать деньги все равно не захотел. Он начал с ним препираться, но так ничего и не добился. Сдать деньги он сумел только через два дня. Да еще прождал столько же, пока ему оформляли документы. Пришлось уступить этим разбойникам. Никто из торговцев, державших такие же лавки, не вступился за него. Ясное дело: новичок. Постепенно сам соображать научится. И в самом деле, он уже многому научился. Узнал, где и как надо действовать.
Ну вот, можно и отойти от окошка. Подождав еще немного, он получает квитанцию о сдаче денег. Слышен бой часов на здании суда. Два часа. Он вдруг чувствует, что проголодался. Обычно он ест между двенадцатью и часом. Идет в буфет при банке. Закусив, бесцельно бродит по двору. Наконец около трех часов он получает накладную и пешком направляется домой.
На следующий день он открывает лавку в восемь утра. Неторопливо подметает пол. Дождавшись десяти часов, запирает лавку и пишет на доске: «Ушел получать сахар». Он идет домой, обедает. Теперь можно ехать на склад. Выйдя из дома, долго стоит на углу переулка в ожидании рикши. Но ни одного рикши не видно. Тогда он идет на площадь Навада: там всегда много рикш. Он садится в первую же коляску и велит ехать на склад.
Старый изможденный рикша с усилием жмет на педали. Проехав немного, он слезает с седла и, согнувшись, начинает толкать коляску руками. А что еще остается делать бедняге? В городе хороших мостовых не много, к тому же здесь довольно крутой подъем. Немощный рикша вдруг вызывает в нем раздражение, но он сдерживается и сидит молча. Кругом слишком много такого, что раздражает и сердит…
Рикша с трудом одолевает подъем. Вместо десяти минут пришлось потерять полчаса. Перед небольшим храмом он останавливает рикшу и идет поклониться богине. Оттуда направляется прямо к продовольственному складу. Возле склада нет обычной толпы. Он видит только посыльного, который курит сигарету. Подойдя к нему, спрашивает:
— А что, бабу Рамчандры нет?
— Еще не приезжал.
— А когда будет?
— Я не знаю их расписания.
— Разве он теперь не целый день здесь?
— Нет, теперь его милость весь день туда-сюда разъезжает, вроде как автобус на маршруте.
Заглушая в себе досаду, он, чтобы скоротать время, начинает прохаживаться вдоль ограды. Время течет медленно. Постепенно собираются извозчики и носильщики. Наконец на рикше подъезжает бабу Рамчандра, с ним и заведующий складом. Заискивающе улыбаясь, он склоняется перед ними в поклоне. Посыльный открывает контору. Он подает свою накладную бабу Рамчандре. Бабу мельком заглядывает в бумагу и говорит:
— Я смотрю, Рам Прасад, ты неплохо зарабатываешь! Распорядись-ка, чтобы мне чаю подали. Да смотри, чтобы специальный был, по особому заказу!
Рам Прасад достает деньги и посылает за чаем. Он слышать спокойно не может про этот чай по особому заказу. Кладовщики на свои деньги пьют обычный чай, а за счет клиентов заказывают чай «специальный», как они его называют. Вскоре посыльный приносит чай. Отхлебывая из чашки, бабу Рамчандра начинает оформлять накладную. Он расписывается в получении товара. Затем, не ожидая напоминания, подает пять рупий. В самом начале он не хотел давать кладовщику эти пять рупий, а потом понял: самому же будет хуже. Это значит, что товар ему отпустят в последнюю очередь, а тем временем он может получить нагоняй за то, что не успел забрать его в установленный трехдневный срок. Да и покупатели могут учинить скандал. Оправдывайся тогда!
Поэтому сейчас он выкладывает деньги без лишних разговоров. Иначе не обойтись. Посыльный подходит к нему и спрашивает:
— Какой товар возьмете? Первый сорт? Или другой какой?
Он всегда предпочитает брать первосортный товар, хотя его тоже без взятки не получишь. Сахарный песок первого сорта — крупный, белый. На свободном рынке он продается по самой высокой цене. В мешке с таким сахаром недостает обычно не больше килограмма. Песок второго сорта — немного мельче. Каждый такой мешок худеет на складе на два килограмма. На базаре он стоит дешевле. Сахар третьего сорта — совсем плохой, мелкий и темный. Мешки с таким сахаром всегда рваные, и в каждом недостает килограммов по пять. На свободном рынке он идет гораздо дешевле.
Рам Прасад берет сахар первого сорта. Его можно сбыть выгоднее. Посыльный просит сорок пять рупий, по три рупии за мешок. Он беспрекословно вручает требуемую сумму. Потом подзывает извозчика, и тот грузит мешки на арбу, запряженную волами. Когда все уложено, он садится сверху на мешки. Извозчики — тоже народ дошлый. Если сам за товаром не присмотришь, то потом непременно окажешься в убытке. Проделать дырку в мешке с сахарным песком для них плевое дело. Сначала ему было непривычно и стыдно ехать вместе с извозчиком на арбе. Теперь привык.
Волы еле-еле переставляют ноги. Но вот и лавка. Он спрыгивает с арбы, отпирает дверь. Извозчик переносит мешки с сахаром и укладывает их штабелем. Расплатившись с извозчиком, он вписывает в приходную книгу полученные пятнадцать центнеров сахарного песку и приплюсовывает их к прежнему остатку. Затем берет мел и исправляет запись на доске у входа. Некоторое время он сидит в лавке. Потом запирает ее и идет домой.
Наутро он встает до рассвета, быстро собирается и спешит в лавку. Возле двери его уже поджидает Рам Лал. У Рам Лала своя бакалейная лавчонка.
— Получил сахар? — спрашивает Рам Лал.
— Получил.
— Сколько просишь?
— Четыреста двадцать пять.
— На базаре по четыреста идет.
— Спрос растет. Сезон свадеб начался.
— Уступил бы хоть немного.
— Ну так и быть, десятку сброшу.
— Ладно. Беру.
— Присылай работника.
Он открывает лавку. Минут через десять приходит работник от Рам Лала. Дверь лавки запирается изнутри. Сахар из одного мешка они пересыпают в два других, и работник уносит их. Он берет бланки счетов и начинает заполнять их, вписывая первые пришедшие в голову имена. Потом переписывает все в книгу ежедневных расходов. Исправляет на доске вчерашнюю запись. Удостоверившись, что все сделано, открывает лавку. Поправляет весы, зажигает курительную палочку. Начинают появляться покупатели. Он отпускает им сахар. Большинство его клиентов — бедняки, которые сами сахар не едят, а перепродают на рынке. Немало и таких покупателей, которые получают карточек больше, чем членов в их семье. Отпуская им товар, он думает, что хорошо было бы притянуть их к ответу за обман. Но тут же спохватывается, вспоминая, что и сам не безгрешен…
Вот уже и полдень. Он закрывает лавку и уходит.
В четыре часа торговля начинается снова. Приходят покупатели. Вдруг на пороге появляется инспектор департамента снабжения. Рам Прасад поспешно встает, почтительно приветствует инспектора. Угощает его бетелем, посылает за чаем. Потом вручает инспектору семьдесят пять рупий и раскрывает перед ним приходную и расходную книги. Тот не глядя расписывается в них и уходит.
Рам Прасад уныло смотрит ему вслед. Вот она — жизнь! Кое-что заработал — и тут же нужно отдать. А что делать? Не подмаслишь инспектора — добра не жди. Ведь вот за то, что денег пожалел, владелец такой же лавки — номер пять — и лавки лишился, и в тюрьму угодил.
Пробило восемь. Он прикрывает створки двери и достает книгу, в которой ведет записи только для себя. Сколько денег ушло в этот раз на взятки? Какие еще расходы пришлось понести? Сколько он выручил за незаконно проданный мешок сахара? Он складывает, вычитает и видит, что вся его прибыль измеряется совсем ничтожной суммой. Он мог бы иметь приличный доход и без мошенничества, не будь расходов на взятки. Но без этого не обойтись. Все так делают. Перед ним одно за другим встают знакомые лица: чиновники-вымогатели, инспектор-взяточник, торговцы Рам Лал и Рам Аватар, которые бессовестно обманывают и обвешивают покупателей, аптекарь Гупта, торгующий сомнительными лекарствами. Его душой овладевает мучительное, беспокойное чувство. Как он старался избежать всего этого, не хотел уступать и смиряться! Но не тут-то было. Его засасывает все глубже и глубже. Знают ли люди о том, что он чувствует? Вряд ли! Обычно они полагают, что лавочнику живется счастливо и беззаботно…
© Harishankar Parsai, 1977.
Он умер утром, в воскресенье, в выходной день. Был сезон дождей, но в этот день дождя не было. Умер утром, а к обеду мы уже совершили погребальный обряд. Хорошо, что он умер не вечером. Тогда ночью нам не удалось бы поспать, а женщинам всю ночь пришлось бы голосить по покойнику. Так что он не причинил лишних беспокойств. И умер сразу. От сердечного приступа. Никого не обременяя особыми заботами. А перед смертью, в субботу, принес жалованье. Словно предвидел расходы на похороны.
Он и умер так же, как жил.
Сейчас вечер. Я сижу на веранде и думаю о нем. В его доме время от времени вдруг раздается многоголосое рыдание. Приходит кто-то выразить сочувствие — и поднимается плач. Будто выплачивают долг частями.
Мне в голову лезут разрозненные воспоминания.
Отсюда, с веранды, видны ступеньки перед входом в его дом. Мне приходилось наблюдать, как он поднимался или спускался по ним. Ногу ставил осторожно, словно опасался сделать больно ступеням. Двигался медленно. Шел к себе домой будто вор. Казалось, он извиняется перед ступенями: «Простите, что мне приходится топтать вас ногами. Но я вынужден это делать, иначе не попаду домой».
Места перед входом мало. Там всегда стоят велосипеды. Он никогда не осмеливался передвинуть чей-то велосипед и освободить себе дорогу. Проходил между ними с величайшей осторожностью, извиваясь всем телом, чтобы случайно не задеть.
Когда он видел меня на веранде, то всегда приветствовал. Робко приподнимал одну руку и едва слышно говорил «намасте»[47]. Вернее, лишь по движению губ можно было понять, что это — «намасте». Потому что, когда он ставил ногу на первую ступеньку и опускал руку, я мог расслышать только конец этого слова — «…сте». Он не имел привычки бодро вскидывать сложенные ладони и громко кричать «намасте». Он не хотел, чтобы я вздрагивал от неожиданности. Не хотел, чтобы я торопливо поднимал руки в ответном приветствии. Он старался не причинять мне беспокойства. В его приветствии слышалась мольба о прощении. «Намасте! — I am sorry»[48]. Когда мне случалось первому приветствовать его и я громко говорил «намасте!», он растерянно останавливался. Через мгновение приходил в себя. Делал все тот же робкий жест рукой. Шепотом произносил «…сте» и следовал дальше.
Иногда он заходил ко мне. В разговорах всегда со всем соглашался. Своего мнения у него ни о чем не было: ни хорошего, ни плохого. Когда кто-нибудь говорил: «Такой-то человек жаден до денег», он тихо поддакивал: «Да, все до денег жадны». Если кто-то утверждал: «Такой-то — большой негодяй!», то он, будто в оправдание, замечал: «Да, все негодяи!»
Вспомнилась мне и та история с мухами. Он сидел у меня. Невыносимо донимали мухи. Целым роем носились вокруг нас. Я усердно отгонял их газетой. «Ужас, сколько их расплодилось!» — сказал я. Он согласился: «Да. Что поделаешь — сезон дождей». Я вдруг увидел: на носу у него сидят две мухи, а он и не думает их сгонять. Так он сидел долго. Потом осторожно поднял руку к носу, и мухи улетели. Он как будто просил у них прощенья: «Извините, я не хочу вас беспокоить, но вы слишком щекочете мне нос. Пожалуйста, пересядьте на другое место… Потом можете снова сесть. Мой нос к вашим услугам…»
Еще вспомнилось. Как-то раз вечером у нас в доме погас свет. Стало темно. Я зажег свечу. Он пришел и сел. Я сказал: «Свет погас». «Да, — согласился он. — Темно». Я сказал: «Мне нынче нездоровится. Зайдите к господину Варме, позвоните от него по телефону. Тогда быстрее свет починят». Он ответил: «Починят и так. Чего беспокоиться? У всех света нет». И не сдвинулся с места. Я еще раз попросил его позвонить. Он опять ответил так же: «У всех света нет».
Я никак не мог понять, почему он твердит, что света у всех нет. Может, он радовался, что не одному ему плохо? Какое удовлетворение он в этом находил? Или это было какое-то сверхтерпение?
Нечто подобное случилось и в другой раз. Прошли сильные дожди. Перед домом — грязи по колено. Пока пройдешь — весь перепачкаешься. Он говорил: «Как много грязи… Из дома трудно выйти». Я предложил: «Давайте наберем кирпичей, вымостим дорожку!» Он ответил: «Зачем? Ведь все терпят…»
Странный он был человек. Никаких стремлений. Никакого недовольства. Никаких возражений.
Однажды он пришел и сказал:
— Меня укусила соседская собака.
— Неужели? — спросил я.
Он продолжал:
— Я шел мимо, а она вдруг набросилась. Хотела за ногу схватить. Однако все обошлось. Только дхоти порвала. Вот, взгляните…
— На эту собаку многие жалуются, — сказал я. — Сообщите в полицию.
— А что толку сообщать? — миролюбиво возразил он. — Собаки все кусаются.
Так он простил собаку.
— Она же порвала вам дхоти! — настаивал я. — Вам следует потребовать с хозяина возмещения убытков.
Он так же миролюбиво сказал:
— Ну что вы! Всех ведь собаки кусают…
Однажды его дочь долго не возвращалась домой. Когда наступил вечер, мать встревожилась. Он сидел у меня. Она пришла и сказала ему:
— Иди ищи ее. Уже темно, на улицах опасно.
Он ответил:
— Не только ей, всем опасно!
И не сдвинулся с места.
Вскоре дочь возвратилась. Я думал, что он будет ее ругать. Увидев, как она поднимается по ступенькам, он сказал:
— Дочка, ты ведешь себя легкомысленно.
Потом, видимо, решил, что обошелся слишком строго, и добавил:
— Все девушки ведут себя легкомысленно.
Еще вспоминаю.
Приближались выборы. Мы с соседями обсуждали шансы партий и кандидатов.
Один сказал:
— На этот раз победит Джаната-парти.
— Нет, я полагаю, что победу одержит Конгресс, — возразил другой.
Тогда я спросил у него:
— А вы как думаете?
Он ответил:
— Видите ли, если соперников двое, то один обязательно победит.
Первый стал настаивать:
— А вы какой партии отдаете предпочтение?
Он ответил:
— Для меня обе одинаковы.
Я спросил:
— Кому же вы отдадите свой голос?
Он ответил:
— А я не пойду голосовать.
— Почему же? — спросил я.
— Зачем мне идти, когда и так все голосуют?
Один из соседей спросил:
— Значит, вам все равно, какое будет правительство?
— Да, для меня они все одинаковы.
Такую же позицию он занял и тогда, когда служащие начали выражать недовольство по поводу новых правил выдачи надбавок на дороговизну.
Я спросил его:
— Говорят, правительство хочет задержать выплату очередной надбавки. У вас собираются что-нибудь предпринять в знак протеста?
Он отвечал:
— Наше дело маленькое: нам дают, мы берем. Распорядится правительство уплатить, тогда получим.
Спустя несколько дней служащие объявили забастовку.
Я обратился к нему:
— Завтра у вас забастовка. Вы тоже не выйдете на работу?
— Я выйду, — отвечал он.
— Значит, не будете бастовать?
— Если все бастуют, а я не буду, то ничего плохого не случится.
Наутро он умер.
Перед самой смертью он на мгновение пришел в сознание. Открыл глаза. Огляделся. Сказал:
— Ничего. Все умирают.
И тотчас умер.
Сейчас я вспоминаю о нем. Что за человек он был? Никогда никому не возражал. Все принимал безропотно. Даже смерть. Жил тихо и смирно. Ходил осторожно, чтобы и муравья ненароком не раздавить. Гадкий какой-то человек. Возле такого даже зажженный факел потухнет.
Подошел сосед, сел рядом. Заговорил о покойном.
— Такие люди редко встречаются, — сказал сосед. — Хороший человек. По-моему, он был святой. Как вы думаете?
Я промолчал.
Сосед продолжал:
— В самом деле святой. Никому зла не делал.
— Если зла не делал, значит, хороший? — возразил я.
— Он за всю жизнь никого не обидел!
— Если не обидел, значит, непременно хороший человек?
— Тогда какой же?
— Трудно сказать.
— А все же?
Я не отвечал. Ничего подходящего в голову не приходило.
Сосед продолжал настаивать:
— Что же он такое, по-вашему?
Вдруг что-то скользкое поползло по моей ноге.
Я с омерзением отдернул ногу.
Вижу — дождевой червь.
Сосед заметил мой жест, спросил:
— Что такое?
— Ничего. Просто дождевой червь, — ответил я.
Вечером, когда все, как обычно, собрались на площади под деревом, женщины завели разговор о приближающемся празднике полнолуния. Обсуждали, как одеться, какие возложить дары, кто о чем будет молиться и всякое другое. Подошла и Рамми со своей младшей сестрой Дханни. Старый Динеш, которого все звали просто дядюшкой, еще раз затянулся трубкой и, передавая ее соседу, сказал:
— Ты что-то нынче припозднилась, Рамми! Все вокруг сестрицы хлопочешь?
— А зачем мне вокруг нее хлопотать, дядюшка? Я с детьми занималась, вот только что спать их уложила.
Рамми обратилась к сидевшей тут же супруге старого Динеша:
— Тетушка, я завтра хочу сводить и Дханни поклониться матери-заступнице. Пусть поставит ей светильник да помолится.
— А кто это — мать-заступница? — полюбопытствовала Дханни.
— Как? — удивилась тетушка. — Ведь ты же вчера приехала! Неужто Рамми не рассказала тебе про нашу мать-заступницу? — Не прекращая своего занятия — она очищала от шелухи сухие дынные семечки, — тетушка продолжала: — Я так тебе, дочка, скажу, что на нашу долю большое счастье выпало. Ведь мы живем в городе, которому покровительствует мать-заступница. Великого благочестия была женщина! У меня и поныне, как вспомню тот день, слезы на глазах выступают.
Тетушка на мгновение оторвалась от дела и, сложив ладони, благоговейным наклоном головы почтила память матери-заступницы, обитающей теперь в райских чертогах. Здешние жители хорошо знали эту историю, однако все тотчас умолкли и приготовились внимательно слушать. Женщины верили, что, чем чаще рассказывать и слушать о матери-заступнице, тем больше приобретут они угодных богу добродетелей.
Тетушка опустила поднятые ко лбу руки и, продолжая шелушить семечки, начала рассказывать:
— Лет десять тому назад это было. Прогневалась на одного богатого сетха владычица оспы — богиня Шитала и напустила хворь на его сына. Денег родители не жалели, призвали к сыну и лекарей, и докторов самых знаменитых. Да только Шиталу так просто не одолеть. Лекарствами ее не прогонишь. Отступились от мальчонки все врачеватели, а Шитала как забрала его в свои руки, так и не выпускает: губить хоть и не губит, а жить тоже не дает. Мать, бедная, денно и нощно возле сыночка сидит, не ест, не спит, высохла, как шип колючий. На счастье, подошел как-то к их двери нищий аскет. Взглянул он на несчастную мать и сразу все понял. Только был он не простой нищий. Его сама богиня Шитала послала. Вот и говорит он матери: «Сын твой, дочка, вот-вот умрет, но спасти его еще можно. Тебе одной это под силу. Сумеешь семь суток обойтись без еды, без питья — будет твой сын здоровехонек». У матери и раньше бог знает в чем душа держалась, а тут семь суток без еды, без питья! Стали ее люди уговаривать: дескать, мало ли чего нищий скажет. А она как решилась на это дело, так и слушать никого не захотела. И вышло все как нищий сказал: ровно через семь дней мальчонка на ноги встал. Да только мать-то его к тому самому сроку сама угасла.
Голос у тетушки задрожал и прервался. Сидевшая рядом Пхуло кончиком сари вытерла глаза. У Дханни, которая еще только в мечтах видела своих будущих детей, заныло сердце. Тетушка снова подхватила прерванную нить рассказа:
— Людей тогда собралось видимо-невидимо. На такую праведницу всем хотелось взглянуть. Похороны ей сделали богатые, такие не у всякого махараджи бывают. Сетх для своей жены…
— А про шафран-то рассказать забыла! — перебила Пхуло. При этом она взглянула на Дханни так, будто хотела доказать, что не только тетушка, но и она, Пхуло, до мельчайших подробностей знает эту историю.
— Верно, верно! Так вот, дочка, только покойницу вынесли, как вдруг с ясного неба дождь шафрановый полился. И такое диво дивное было, что только одну покойницу и окропило шафрановой-то водицей, а на толпу ни капельки не упало!.. А потом по приказу сетха в его саду на том самом месте, где погребальный костер был, соорудили гробницу. И с тех пор в каждое полнолуние туда со всего города женщины собираются. Зажигают светильники в честь матери-заступницы, за детей своих молятся.
Рамми наклонилась к тетушке и зашептала ей на ухо:
— Ведь я нарочно Дханни пригласила. Пусть завтра светильник поставит нашей святой матери. Скоро четыре года, как она замуж-то вышла, а детей все нет. Еще год-два, а там, пожалуй, муж другую жену в дом приведет.
— Надо, непременно надо помолиться, — ответила тетушка. — Сжалится над ней мать-заступница и испросит у всевышнего милости. Глядишь, и года не пройдет, как будет у нее сынок, точь-в-точь Кришна-младенец. Благоволение нашей матери-заступницы…
Дханни стыдливо потупилась. Слова тетушки давали ей новую надежду. Хорошо, что она приехала сюда!
— Тетушка! — заговорил молодой парень Гопал, известный шутник и балагур. — А не сумеешь ли ты вместе со своей матерью-заступницей образумить Гуляби? Не наставишь ли ее на путь истинный? Если это удастся, я готов поверить во все чудеса, о которых ты твердишь!
— Я и слышать об этой ведьме не хочу! Это не мать, а изверг окаянный! Ведь молитва перед гробницей святой матери любое сердце может смягчить, даже из камня слезы исторгнет. А у этой Гуляби гордыни столько, что мать-заступницу она и в грош не ставит. Пожалеет когда-нибудь, да поздно будет! Покарай ее, господи! Ведь накличет она беду на весь город!
— За что ты ругаешь ее, мать? — мягко спросил дядюшка. — Ей, бедняжке, и так несладко живется.
— Скажешь тоже — бедняжка! — передразнила раздосадованная тетушка. — Я знаю, ты для нее готов в лепешку расшибиться! А по мне, если и вправду плохо живется, так приди, расскажи! Разве люди не помогли бы? А эта гордячка только нос задирает! Я так скажу: пеняй, баба, на себя, если тебя знать никто не хочет. Виданное ли дело — мужа метлой отколотить да из дому выгнать!
— Так ему, бездельнику, и надо! Она работала с утра до ночи, а он на ее деньги пьянствовал, — снова вступился за Гуляби дядюшка. — Ведь у нее двое детей, их кормить-поить да растить надобно.
Тетушка забыла о гробнице матери-заступницы и в сердцах заговорила:
— Детей растить? Дожидайся, когда у такой бессердечной твари дети вырастут! Ведь она как запрет их утром, так они и сидят до вечера, будто в душегубке, пока мать не вернется.
Рамми, которая жила по соседству с хижиной Гуляби, сказала:
— Знаешь, тетушка, нынче Дханни говорила с Гуляби и просила отдать ей мальчонку на воспитание.
— Да разве она отдаст? Скорее уморит их в своей дыре и…
Тетушка не успела закончить, потому что стоявшая поодаль неясная в темноте фигура вдруг выступила вперед.
— Уморю, говоришь?.. Ну и ладно! Своих детей уморю, а не твоих! С какой стати ты о моих детях тужишь? Не суйся в чужие дела! И про детей моих говорить не смей! Ишь, святая какая нашлась!
Громкий голос Гуляби привлек внимание и женщин, и мужчин. Дядюшка Динеш примирительно сказал:
— Полно сердиться, Гуляби! Мы же добра тебе хотим. Вот ты запираешь детишек на целый день. А вдруг, не ровен час, задохнутся они там в духоте да в жаре?
— Задохнутся? Тогда я бога благодарить буду, на все свои гроши даров для подношения накуплю. Да только ничто их не берет. Век мне с ними, негодниками, мучиться.
— А про наш город худая слава пойдет. Детей, дескать, здесь губят. Нас-то зачем в грех вводить?
— Вот оно что! Вы боитесь, что дурная слава на вас падет! До других вам и дела нет. Раньше я уходила, детей не запирала. Так мальчишка мой как-то раз выполз за дверь и угодил в сточную канаву. Где вы тогда были, благодетели? Никто и не подумал из канавы его вытащить. Так весь день в вонючей грязи и просидел. Из какой такой глины сотворил его всевышний, никому не ведомо, да только постреленок даже не чихнул, не то чтобы простудиться. А по мне — уж лучше бы умер. На мне грехов было бы меньше!
Закончив свою гневную речь, Гуляби направилась к колонке.
— Ну, тетушка, что скажешь? — поддразнил Гопал.
— Кому охота с ведьмой связываться? — недовольно отозвалась тетушка. С плохо скрываемой досадой она завязала в узелок свои семечки и пошла домой. Начали подниматься с места и другие. Скоро все разошлись.
Когда утром, в семь часов, послышался гудок, Гуляби захлопнула дверь своей хижины и навесила замок. Из соседней хижины доносились приглушенные голоса Рамми и Дханни. Решив, что разговор идет о ней, Гуляби закричала:
— Болтайте, ведьмы! Чешите языками сколько влезет! Мне наплевать на ваши сплетни!
Рамми, не вставая с места, отозвалась:
— Опомнись, Гуляби! Зачем нам тебя, горемыку, с утра поминать, грех на душу брать?
Прежде чем Гуляби успела ответить, раздался пронзительный плач: в запертой хижине проснулся ее двухлетний сынишка. Гуляби в ярости распахнула дверь и отвесила крепкий подзатыльник дочери:
— Ах ты негодница! В девять лет младенца не можешь унять? Ну-ка, живо! Возьми его на руки!
Она хлопнула дверью, заперла ее и торопливо побежала. Ведь гудок уже прогудел. Она знала, что бегом еще можно успеть. А если опоздаешь, подрядчик возьмет вместо нее другую работницу. Их там много. Сидят около стройки и ждут — может, сегодня повезет. Тогда нынче заработка у нее не будет. Не будет ни муки, ни чечевицы в доме. Гуляби побежала еще быстрее. Только бы не опоздать!.. Сейчас она забыла обо всем на свете: и то, что Рамми назвала ее горемыкой, и то, что оставила детей в запертой хижине.
Она вернулась вечером. Отперла дверь. Мева спала, растянувшись на голом полу, а двухгодовалый заморыш, перепачканный с головы до ног, ползал и тихонько хныкал. Плакать у него уже, видимо, не было сил. Гуляби со всего размаху шлепнула спящую дочь.
— Спишь, негодница? Вставай, разожги печку!
Затем она взяла сына на руки и направилась к водопроводной колонке, не переставая сыпать ругательствами. Под деревом в одиночестве сидел дядюшка Динеш. Увидев Гуляби, он окликнул ее:
— Кого это ты так клянешь, Гуляби? Хоть бы поговорила когда-нибудь по-хорошему, улыбнулась бы!
— Мне некого завлекать разговорами да улыбками. А у вас у всех другого дела нет, только и знаете людей уму-разуму учить. Ишь, святые какие нашлись! Я-то проклинаю того пьяницу, что навязал мне на шею свое отродье!
— Так ведь я добра тебе желаю, Гуляби! Посидела бы с людьми, потолковала. У самой на душе стало бы легче. А то ведь ты перекусать всех готова.
— Вот-вот, конечно! Я, значит, вроде бешеной собаки? Чего же ты ко мне лезешь? Будешь зря болтать, я и тебя как следует отбрею. Подумаешь, какой праведник! Других, видите ли, жалеет!
Раздраженно ворча, Гуляби двинулась дальше, к колонке. Она вымыла ребенка, выстирала белье и пошла обратно к хижине. На этот раз дядюшка Динеш не стал окликать ее.
Гуляби поставила на огонь миску с чечевицей, взяла сынишку на руки и присела отдохнуть. Мева уже куда-то улизнула, соскучившись сидеть целый день взаперти. Когда чечевица сварилась, Гуляби позвала дочь. Та быстро прибежала. На запястьях у нее мать вдруг увидела браслеты из зеленого стекла.
— Откуда это у тебя?
Мева потупилась.
— Я тебя спрашиваю, откуда эти браслеты?
Мева молчала.
— Ты что, не слышишь? Может, оглохла?
Мать влепила ей пощечину:
— Украла, наверно? Нынче ведь все ушли к гробнице молиться, в домах пусто. Говори, у кого стащила? Ах ты воровка!
Вместе с ругательствами на девочку опять посыпались затрещины.
Вопли Мевы слышны были во всем переулке. Первыми прибежали Рамми и Дханни, только что вернувшиеся от гробницы.
— Оставь! Оставь ее! — закричала Рамми, оттаскивая девочку от матери. — Ты что, убить ее хочешь?
— Шкуру спущу с мерзавки! — кричала Гуляби. — Не лезь не в свое дело, Рамми! Не то и тебе попадет! Я ей покажу, как воровать! Чтобы моя дочь воровкой… — Голос ее прервался.
Тем временем перед хижиной собралась толпа. Переведя дух, Гуляби снова рванулась к дочери. Дядюшка Динеш преградил ей путь. Гуляби завизжала:
— Отойди прочь, дядюшка! Не смей за нее заступаться! Я ей всыплю как следует, чтобы неповадно было чужое брать. Нынче вы ее защищаете, а завтра сами будете воровкой называть!
Кто-то из толпы сказал:
— Да она вовсе не украла, браслеты Рамесур ей дал. Напрасно девчонку бьешь!
— Рамесур дал? А зачем? Мы что, нищие, чтобы нам подачки давать? Если в доме хозяина нет, так, по-вашему, нам милостыней жить? Пропадите вы все пропадом, благодетели! Плюю я на вас!
Убедившись, что дядюшка больше не позволит бить Меву, толпа стала расходиться. Никому не было охоты препираться с Гуляби и выслушивать ее ругань.
Пошли к себе и Рамми с сестрой. Сегодня Дханни зажгла светильник у гробницы матери-заступницы, помолилась там, к теперь у нее снова появилась надежда.
— Сестрица! — обратилась она к Рамми. — Зачем вы связываетесь с этой грубиянкой? Ведь она и слушать ничего не хочет. Знай себе ругается!
— Ну и что из того? Разве мало люди ссорятся? Дело обычное. Утром у колонки чего только не наслушаешься! Честят друг друга почем зря, в волосы вцепиться готовы. А вечером, глядишь, рядом сидят, беседуют как ни в чем не бывало. Где люди — там и перебранки. Так-то, сестричка.
Гуляби подмела с земляного пола осколки браслетов, расстелила циновку, уложила мальчика и уснула рядом, забыв об ужине. Она проснулась, когда дядюшка привел Меву, но сделала вид, что спит. Одна мысль билась у нее в голове: «Моя дочь — воровка… Воровка!..»
Последние два вечера все разговоры на площади под деревом вертелись вокруг одной новости: в городке только что открылся государственный Центр охраны младенчества. Дядюшка говорил:
— Спасибо надо сказать нашему правительству. Школы открывают, чтобы детишек учить. А вот теперь этот самый Центр для младенцев. Великое облегчение матерям будет! Всего пять рупий в месяц. Да еще и лечение бесплатно!
— Верно, дядюшка! Я сама видела: кроватки малюсенькие стоят, игрушек всяких видимо-невидимо, нянечки ходят. Младенцев из бутылочек молоком поят, спать в кроватки укладывают. Уж так их там лелеют, так лелеют.
«Вот родится у меня ребенок, — думала Дханни, — непременно переберусь сюда жить. У нас в деревне такого никогда не будет». В мечтах она уже видела, как ее сынишку укладывают в кроватку и поят молоком из бутылочки.
— Дядюшка! — вдруг оживился Гопал. — Скажи Гуляби, пусть она отдаст туда своего малыша!
— Ишь, какой бойкий нашелся! Ступай и скажи сам! Тоже мне — доброхот! Попробуй-ка сунься к Гуляби! Забыл небось, как она взвилась на дыбы, когда девчонку хотели записать в школу?
— Вы оба будто совсем рехнулись! Зачем это ей дочь в школу отдавать? Кто же тогда с малышом-то сидеть станет?
— Да, с ней не поговоришь! Того и гляди, глаза выцарапает!
— Ты, тетушка, потише, а то она вдруг выскочит неведомо откуда и начнет всех подряд честить. О Гуляби только заговори — она тут как тут. Это уж точно!
Однако на этот раз Гуляби не появилась.
В следующий вечер разговор под деревом шел опять о том же. Когда Гуляби, разыскивая дочь, проходила мимо, дядюшка окликнул ее:
— Эй, Гуляби! Слышала новость? Правительство для детей открыло Центр. Сходи-ка, запиши сына.
— С чего это вдруг какое-то там правительство станет обо мне заботиться? Все это для богачей придумывают, потому как им деньги девать некуда. А у моих детей и кормильца-то нет. Откуда мне взять пять рупий каждый месяц?
— Деньги мы соберем. Тебе надо только записать сынишку.
— Нет, на милостыню Гуляби жить не будет. Плюю я на ваши деньги!
Гуляби ушла, ведя дочь за руку.
— Ну что, съел? — язвительно проговорила тетушка. — Никак тебе спокойно не сидится. Беспременно надо на ругань нарваться.
— А что, Рамми не пришла? — спросил дядюшка, чтобы переменить разговор. — Да, она же Дханни провожать поехала.
Поговорив еще немного о том о сем, люди разошлись.
Наутро Гуляби увидела на стене своей хижины объявление Центра охраны младенчества и тотчас сорвала его. После этого она стала срывать такие объявления везде, где только видела. Люди смотрели и смеялись.
Под палящим полуденным солнцем Гуляби безостановочно подхватывала и передавала дальше, вверх по лесам, тяжелые тазы с цементным раствором. Женщины, которые утрамбовывали крышу, пели сельскую песню. То и дело появлялся подрядчик и подгонял рабочих. Гуляби ничего не замечала вокруг, занятая своими думами. Громкий голос подрядчика заставил ее оглянуться. Она не слышала всего, что он говорил, уловила только несколько слов:
— …Не пойдет так! От первого дождя крыша протечет. Надо как следует…
Она взглянула на небо. На нем не было ни облачка. Вдруг она замерла — перед глазами встала залатанная, ветхая крыша ее лачуги. Не дай бог, она обрушится…
— Эй, шевелись! — сердито крикнула стоявшая рядом с ней работница, протягивая таз с раствором. Гуляби опомнилась.
— Придержи-ка язык! — огрызнулась она. — Я тебе не служанка. Нечего мной командовать!
Перед уходом домой Гуляби выпросила у подрядчика немного цемента и извести. Вечером, когда все улеглись спать, она принялась за работу. Услышав шум, Гопал, поставивший свою кровать на улице, подал голос:
— Эй, Гуляби! Ты что там делаешь в полночь-то?
— Могилу тебе рою, языкастому! И что только за люди живут здесь? Ни есть, ни спать спокойно не могут, мерзавцы! Каждый так и норовит нос сунуть в чужие дела! Чтоб всем вам подавиться за обедом!
— Ну-ну, ведьма! Заткнись! — проворчал Гопал и заснул.
Работала Гуляби всю ночь до утра.
На следующий день вечером Рамми пришла к дереву, где собрался народ, и объявила, что Гуляби куда-то пропала. После работы она поела, покормила детей, а потом опять заперла их и ушла. На вопрос Рамми, куда она идет, Гуляби отрезала: «Со своим муженьком иду миловаться! И ты со мной хочешь?» Вот уже больше часа прошло, а Гуляби все нет и нет. Детишки до сих пор взаперти сидят.
Любопытствующие и осуждающие голоса слились в нестройный гул. «Куда она пошла? Зачем? Так и уморить детей недолго!» Говорили и спрашивали все, и все терялись в догадках. Скоро Гуляби вернулась домой. Как ни велико было желание узнать, где она была, спросить у нее никто не решился.
С тех пор отлучаться Гуляби стала каждый день, и всеобщее, любопытство дошло до предела. Все изнемогали от неведения. Эта тайна мешала людям жить. Дядюшка как-то высказал предположение:
— В служанки, наверно, нанялась. Посуду чистить, прибирать. Куда еще ей ходить-то, бедняжке?
— Заладил одно: бедняжка да бедняжка! — накинулась на него тетушка. — Злодейка бессердечная, вот она кто! Зачем ей в служанки наниматься? Разве на стройке мало платят? Или, может, есть ей нечего? Нет, тут дело нечисто. Ведь она детей губит ради денег этих! А к чему ей деньги-то?
— Хватит сплетничать, тетушка! — заговорил подошедший Гопал. — Пусть делает как хочет. Тебе-то что за печаль? Давай я в кино тебя свожу!
Но тетушке сейчас было не до шуток. Гуляби не шла у нее из головы. Она потихоньку подозвала Рамми:
— Ты ведь рядом с этой ведьмой живешь. Сделай милость, последи-ка ты за ней! Куда это она ходит? Вот уж, почитай, дней двенадцать прошло, а никто и знать ничего не знает.
— Мне и самой любопытно, тетушка, да узнать пока ничего не сумела. Как-то раз совсем было решилась следом за ней прокрасться, да оробела. Ведь эта подлая и отколотить не побоится!
Прошло еще две недели, но никто так и не узнал, куда ходит Гуляби. Раздражение против нее нарастало. У одних из-за того, что тайна оставалась нераскрытой, у других — от жалости к сидящим взаперти детям. Но никому не хотелось спрашивать у самой Гуляби.
Однажды вечером на площадь под деревом прибежала Рамми и во всеуслышание объявила радостную новость:
— Знаешь, тетушка, и впрямь молитва перед матерью-заступницей всегда до бога доходит! Ведь Дханни-то наша затяжелела! Письмо из деревни пришло!
Тетушка благоговейно прикоснулась ко лбу сложенными ладонями, вознося хвалу матери-заступнице. Гопал, как всегда, не удержался от шутки:
— Тетушка, к твоим словам все в городе прислушиваются. Ну уговори Гуляби, чтобы она пошла молиться к гробнице со светильником! Завтра как раз полнолуние. Заставь ее, а я за это перед всеми тебе в ноги поклонюсь!
— Как же я заставлю, если она идти не хочет? — рассердилась тетушка.
— Идти не хочет? — засмеялся Гопал. — Прикажи только, я на своей спине ее отнесу!
Никто и не заметил, что Гуляби давно стоит и прислушивается к разговору. Тут она не выдержала и взорвалась:
— Чтоб тебе языком своим подавиться, болтун проклятый! Откуда ты взялся, герой, чтобы Гуляби на спине носить? Посмей только, тронь меня! Погляжу, какой ты молодец!.. А ваше дело, — обратилась она к женщинам, — детей рожать, нянчить их да у гробницы за них молиться! Ну и молитесь сколько влезет, а меня не троньте! Ведь я изверг, злодейка! Вот сдохнут мои несчастные заморыши, так я в тот же день светильник у гробницы поставлю. Будьте вы все прокляты, ведьмы! И не смейте жалеть Гуляби!
С этими словами она скрылась в темноте.
На следующий день, когда во всех домах женщины собирались идти к гробнице, Гуляби сидела у себя в лачуге и замешивала для детей сатту[49]. Когда сатту было готово, она подвинула миску к Меве. Девочка спросила:
— А тебе?
— Я не хочу. Ешь!
— Ты и вчера ничего не ела!
— Говорю тебе — ешь! Хватит болтать!
— А почему ты так мало сатту делаешь? Тебе ведь совсем ничего не остается!
Гуляби шлепнула дочь:
— Будешь ты есть? А то смотри, прибью!
Когда дети поели, Гуляби достала из потайного места деньги, бережно завязала их в край сари. Повернувшись к выходу, она вдруг увидела у порога Рамми. Не говоря ни слова, Гуляби заперла дверь и ушла.
Едва женщины собрались у гробницы, Рамми начала рассказывать:
— Послушайте только, что я видела! Гуляби, перед тем как уйти из дому, завязала в конец сари целую пригоршню денег! Вот попомните мое слово — она больше не вернется!
— Деньги взяла с собой?
— Да-да! Я своими глазами видела! Я думаю, она давно с кем-нибудь снюхалась!
— Да кто на нее польстится, на этот колючий кактус?
— Мужская душа — потемки, — усмехнулась Рамми. — От них чего угодно можно ждать.
Женщины уже вернулись с молитвы, а хижина Гуляби была еще заперта. Вскоре все, переменив праздничные одежды, собрались на обычном месте под деревом и начали горячо обсуждать новость. Догадки высказывались самые невероятные.
— Может, просто задержалась? — спросил дядюшка Динеш.
— Нет, — возразила Рамми. — Раньше в это время она всегда уже была дома.
— Теперь она больше не вернется! Опозорила всех нас, ведьма проклятая!
— А дети-то как же? Кто о них позаботится?
— Пусть провалятся хоть сквозь землю! Если матери их не жалко, то нам-то что за печаль?
Гопал попытался сострить:
— Рядом с гробницей матери-заступницы надо еще одну гробницу поставить — в честь Гуляби. Завтра же распоряжусь, чтобы начали строить, денег не пожалею. К одной гробнице будете светильники ставить, а у другой — десять раз сандалией по мягкому месту получать!
В этот момент раздался возглас дядюшки Динеша:
— Смотрите-ка!
Взгляды обратились в ту сторону, куда он показывал. В ярком свете луны все увидели, что два человека несут безжизненное тело Гуляби. Через минуту их окружила толпа.
Посыпался град вопросов: «Что случилось? Где она была?.. Без памяти?.. Что с ней такое?» Тетушка и Рамми протиснулись поближе, подняли бесчувственную Гуляби и перенесли в хижину Рамми. Следом вошел дядюшка. Остальные столпились перед дверью.
— Водой надо сбрызнуть да ветерком обдуть, — распорядилась тетушка.
Рамми тотчас принесла воды, а тетушка взяла опахало, чтобы обмахивать лицо Гуляби.
— Боже милостивый! — воскликнула тетушка, откинув свободный конец сари с тела Гуляби. — Да у нее живот-то прямо к спине присох! Похоже, будто целую неделю ничего не ела. Ну-ка, Рамми, приготовь для нее сатту!.. Полюбуйтесь-ка! — продолжала тетушка, переводя взгляд на изможденное лицо Гуляби. — Да ее и не узнать! Надо же так перемениться! Совсем старуха! А ведь и месяца не прошло, когда я ее последний раз вблизи видела. Давай-ка разденем ее, а то, видишь, какая духота.
Когда на Гуляби расстегнули кофточку, на пол упал бумажный пакетик.
— Ну-ка, что там такое? — спросил дядюшка.
Тетушка подала ему пакетик. Развернув его перед тусклым светильником, дядюшка увидел два маленьких браслета из зеленого стекла и квитанцию Центра охраны младенчества об уплате пяти рупий.
© Bhisham Sahni, 1980.
С замирающим от счастья сердцем Мира шла по улицам Рима. На перекинутом через плечо ремешке у нее висела изящная дамская сумочка тисненой кожи. Изредка Мира останавливалась и, осторожно сняв ремень с плеча, любовалась покупкой. Ах, как хороша! Нет, не зря купила! В последний день заграничного путешествия ей чертовски повезло: наконец-то она нашла то, что давно искала. Даже в Париже не было, а здесь — пожалуйста! Светлая изящная сумочка с замком в виде броши подойдет к любому наряду — и к брюкам, и к сари. В любом положении смотрится — перекинешь ли ее через плечо или, укоротив ремешок, держишь в руках. Не сумочка — загляденье! Сумочка так ей нравится, что, выходя из гостиницы, она не удержалась и взяла ее с собой. И подумать только — продолжай она сидеть в номере и ждать Бальдэва, не было б у нее этой вещи. А послушай она владельца отеля — глотала б сейчас пыль на каких-нибудь развалинах. Словно какой-то внутренний голос прошептал ей тогда: «Вставай, Мира, иди в торговые ряды». — И, повинуясь ему, она вышла из номера и храбро отправилась одна по оживленным улицам Вечного города.
Впереди открылась широкая, залитая ярким солнечным светом площадь. У старого фонтана важно расхаживали голуби. В этот субботний день улицы были запружены людьми. Мира замедлила шаг и, поколебавшись, уселась на низкий парапет. Мельком взглянула на фонтан — тоже нашли чем любоваться: старье какое-то! — и равнодушно отвернулась. Тут на каждом шагу исторические памятники, фонтаны и бог знает что еще. И все ходят, смотрят, восторгаются, а чем, спрашивается, восторгаться-то? Мира любовно погладила мягкую кожу сумочки. Задержись она еще на полчаса, и не видать бы ей этой сумочки как своих ушей…
Попав в Европу, иной индиец сразу же набрасывается на всякие заморские диковинки, подобно тому как изнывающий от жажды путник припадает к источнику животворящей влаги. В Лондоне Мира купила шерстяные вещи, в Париже — косметику и белье, в Берлине — транзисторный приемник. Словом, приобрела почти все, что значилось в списке намеченных покупок, не хватало только дамской сумочки. И тут, в Риме, она наконец нашла то, что искала.
Если ты приехал из Европы, ты должен привезти уж нечто такое, чем можно было б поразить своих родственников, соседей и знакомых! Иначе зачем вообще тратить деньги на поездку?..
В прошлый раз дядя привез ей в подарок магнитофон. Совершенно новую модель. Ни у кого из ее знакомых такого не оказалось. Вимла тогда чуть не лопнула от зависти. А теперь Мира сама разъезжает по Европе и коллекционирует счета за гостиницы, авиабилеты, не выбрасывает даже автобусные и трамвайные билеты — все хранит и заботливо складывает в шкатулку. А как же иначе? В Индии любая заграничная безделушка ценится. Вот, скажем, стоит только ей показать подругам обыкновенный автобусный билет — из самого Парижа! — как у всех глаза загорятся. Магнитофон, конечно, у Вимлы есть — из Англии, но разве его можно сравнить с тем, который привез ее дядя из ФРГ!
А эта сумочка! Мира снова ласково погладила ее, словно живое существо. Конечно, при виде ее Вимла, как обычно, кисло поморщится, но потом любопытство возьмет свое, и она будто между прочим поинтересуется, где приобрела. А Мира ей: «Где приобрела? Ни за что не догадаешься!.. В Италии! В Риме! Вот, смотри — чек из римского магазина!» И небрежным жестом протянет ей глянцевитую бумажку с замысловатой фамилией владельца лавки.
Вспомнив про лавочника, Мира невольно улыбнулась. Итальянские торговцы — непревзойденные мастера своего дела, они расточают покупательницам улыбки и комплименты, восхищаются их грацией и вкусом. И как хорошо, что, отправляясь по магазинам, она надела яркое шелковое сари. Женщина в джинсах здесь явление настолько привычное, что никто не обращает на нее ни малейшего внимания. Зато стоит только появиться на улице женщине в сари, как все встречные замедляют шаг и провожают ее восхищенными взглядами. Женщина в сари для них обладает какой-то особой притягательной силой. А дня два назад один итальянец, завидев Миру, остановился, подошел к ней и на ломаном английском сначала выразил свое восхищение ее черными очами, потом принялся расхваливать ее удивительное одеяние, которое как нельзя лучше подчеркивает ее дивную грацию… В заключение он взял ее руку и поцеловал. Мира залилась густым румянцем, а сердце заколотилось тревожно и часто.
В Европе всюду так: стоит только появиться женщине в сари — всякий встречный готов тут же расточать ей комплименты, поэтому здесь, выходя на прогулку, надо обязательно надевать только сари. Ведь случись такое в Индии: подходит к женщине незнакомый человек и целует ей руку, — что началось бы, подумать страшно! На оскорбителя тотчас же накинулись бы разъяренные прохожие. Да она и сама отчитала бы наглеца… Что и говорить: тут совсем не то, что там! Там — даже вспоминать не хочется: одно слово — мужланы. Однажды, когда они с мужем были в кинотеатре, какой-то человек нечаянно коснулся рукой ее спины: свет в зале уже погас, и опоздавший, отыскивая свое место, двигался по темному проходу с вытянутыми вперед руками. Муж бросился на оскорбителя с кулаками, вызвал полицию — сеанс был прерван, начался невообразимый гвалт. Прибывший полицейский отпустил оскорбителю увесистый подзатыльник и под одобрительный вой толпы тут же выставил его за дверь.
Зато тут… Тут каждый рассыпается перед тобой в комплиментах. Ну, взять хотя бы лавочника, у которого она купила сумку. «Позвольте вам заметить, мадам, сумочка точно для вас создана. Даме с такими глазами нужна именно эта сумочка. У вас очень тонкий вкус, мадам. Стройным, красивым женщинам, как вы, мадам, следует носить только такие сумочки!»
От этих слов лавочника ее лицо залил густой румянец, а сердце забилось. Будто в смущении Мира опустила глаза. Это был испытанный прием. Она знала, что, стоит ей после этого поднять их и взглянуть на собеседника, тот обомлеет от восторга.
«Как только я заглянул в ваши глаза, мадам, я тотчас же понял: здесь вы найдете то, что так безуспешно ищете… Я без ума от вас, мадам. — Глаза лавочника плотоядно блеснули. — Ради такой красивой женщины, как вы, мадам, я готов на все, а сердце мое, кажется, вот-вот разорвется от счастья».
Мира звонко расхохоталась, а лавочник, театрально простирая к ней руки, продолжал:
«Половину очарования в этом мире составляет женская красота, мадам, и девять десятых ее приходится на долю индийских женщин».
Мира снова рассмеялась. Сердце радостно билось. Она вскинула сумочку на плечо, кокетливо погляделась в зеркало, что стояло в углу, поправила складки на сари и, довольная своим видом, направилась к кассе. Оплатив покупку, она еще раз улыбнулась лавочнику и вышла из магазина.
Вокруг фонтана бродили туристы. Двое — по виду американцы — без конца фотографировали фонтан. Двое других, что остановились в двух шагах от Миры, оживленно обсуждали львиную морду, из которой струилась вода.
— Третий век, — говорил один. — Этот фонтан — самый старый в Риме.
Мира мельком взглянула на достопримечательность и равнодушно отвернулась. И что за интерес разглядывать это старье? Поначалу они с Бальдэвом тоже как сумасшедшие носились вместе с толпами туристов, однако она быстренько разобралась: неинтересно, и ходить нечего. Когда в Париже Бальдэв вслед за другими потащился в Лувр, где одни только картины, Мира у входа решительно заявила мужу: «Ты ступай, а я тут подожду… Я приехала сюда совсем не затем, чтоб ноги бить. Картин я и в других местах насмотрелась!»
Сегодня, когда хозяин отеля принес ей в номер план Рима и, расстелив на столе, стал любезно объяснять, где расположены достопримечательности итальянской столицы — собор святого Петра, развалины Колизея и прочее, — Мира учтиво улыбнулась ему и сказала, что в Индии развалин ничуть не меньше и, чтобы осматривать их, ей совсем не надо было ехать в Италию. А в Италию она приехала, чтобы сделать кое-какие покупки, и он окажет ей большую любезность, если объяснит, как пройти в ближайшие магазины, а со всем остальным она справится сама.
Там, в Индии, обстановка их коттеджа больше напоминала коллекцию заграничных вещей. Все заграничное стало страстью Миры еще до замужества, когда она жила в отцовском доме. Отец придерживался правила — покупать все только импортное; либо импортное, либо ничего — вот такой он был человек. Отец ее состоял на государственной службе. В последнее время он стал очень важной персоной. У него была целая коллекция заграничных зажигалок — шесть штук, одна лучше другой. Все у них в доме было заграничное — от личной машины отца до последней запонки в рукавах его рубашки. А галстуков у отца было штук сорок или пятьдесят, и все до единого заграничные! Отец даже на утреннюю прогулку выходил в безукоризненно отглаженном костюме и обязательно при галстуке.
Выдавая дочь за молодого, подающего надежды дипломата, отец подарил новобрачным дорогой столовый сервиз на двенадцать персон — настоящий саксонский фарфор! От зависти Вимла даже в лице переменилась. А теперь вот… Теперь Мира сама ездит по Европе и приобретает заграничные вещи.
Легким движением она нажала на замок — сумочка бесшумно распахнулась. Мира невольно залюбовалась нежно-голубым шелком подкладки. Осторожно просунула руку внутрь и, вытащив мягкий ком тонкой бумаги, что обычно набивают в саквояжи и портфели, чтобы вещь не теряла формы, небрежно бросила в урну у фонтана.
Глаза ее мельком скользнули по этикетке — и она замерла, точно разбитая параличом. Не может быть!
Сумочка была сделана в Индии!..
Кровь бросилась ей в лицо. Ее бесстыдно обманули. Пока она слушала комплименты этого торгаша, он всучил ей индийскую сумочку! Вот подлец!
Мира взглянула на часы. Без четверти час. Ровно в час вся торговля прекращается — сегодня суббота. А если она не успеет и лавка закроется? Вот раззява! Надо было еще там, в лавке, заглянуть в сумочку. Развесила уши, а этот проходимец тут же и обвел ее вокруг пальца! За индийскую вещь содрал с нее две тысячи лир! Приехать в Рим, чтобы купить индийскую сумочку! Показаться с ней на улицах Дели?! Вот подонок! Вот прохвост! И ведь говорил ей Бальдэв, чтоб с итальяшками держала ухо востро — в два счета надуют.
Мира вскочила и, стуча каблучками по асфальту, почти бегом направилась к магазинчику. Нет, врешь, ты у меня возьмешь ее назад, а не то я в посольство пожалуюсь! Ты у меня не убежишь — найду на краю света!
Лавочник уже спускал жалюзи на витринах, когда за спиной у него послышался торопливый перестук каблуков. Повернув голову, он увидел Миру, и на его лице тотчас же появилась сладчайшая улыбка, какой он обычно встречал покупательниц.
— Сегодня солнце для меня взошло дважды! — воскликнул он, протягивая к ней руки. — Я знал, мадам, что вы придете еще раз. В магазине, где торгует Марио, всегда рады услужить молодой красивой жен…
— Почему вы не сказали мне, что эта сумочка сделана в Индии? — обрывая его, почти выкрикнула она.
Марио удивленно уставился на нее, ничего не понимая.
— Это очень красивая сумочка, мадам, — вкрадчиво заговорил он. — Может быть, мадам желает приобрести еще одну? Сегодня я уже продал их пятнадцать штук.
— Извините, но мне не нужна такая. Я хочу возвратить покупку.
— О мадам! — воскликнул лавочник. — Возвратить такую красивую сумочку!.. Может, она с дефектом? Я тотчас же заменю.
— Вы обманули меня…
— Если вы возвращаетесь в мой магазин, я готов обманывать вас хоть десять раз, — прижимая руки к груди и сверкая белозубой улыбкой, говорил лавочник. — Марио всегда был неравнодушен к красивым женщинам…
Мира рассердилась не на шутку.
— Почему вы не сказали, что сумочка сделана в Индии? — наступала она. — Вот ваша сумочка, и попрошу вернуть мне деньги.
— Мадам, — с укоризной протянул лавочник, — как можно?.. Если вы требуете, я верну деньги, но сумочка пусть останется у вас. Это мой скромный подарок вам.
— Нет, нет, сумочка мне не нужна.
— Но почему, мадам? Только сегодня до обеда я продал пятнадцать таких сумочек. Покупателям нравится индийская натуральная кожа.
— Возможно, но не мне.
— О мадам! Вам действительно не нравится эта прекрасная сумочка? — уже без улыбки спросил Марио.
Мира заколебалась, потом твердо сказала:
— Прекрасная она или нет, это не имеет никакого значения… Я не возьму ее.
Ничего не понимая, Марио не сводил с нее глаз.
Мира еще раз критически осмотрела сумочку. Как знать — может, и правду говорит, что только за полдня продал пятнадцать таких же? Сумочка и впрямь недурна — и цвет хорош, и форма…
— Вы могли бы оказать мне… одну услугу? — поколебавшись, уже спокойнее заговорила она.
— О мадам!..
— Вот, видите, внутри этикетка. Могли бы вы заменить ее на другую… ну, скажем, «Made in Italy»?[50]
Марио окинул покупательницу внимательным взглядом: роскошное сари, ярко-красное пятнышко синдура над разлетом тонких бровей…
— Наклейте вместо этой этикетки другую.
Марио понимающе улыбнулся и молча прошел за прилавок. Продолжая улыбаться, он оторвал от подкладки этикетку «Made in India»[51] и, ловко срезав с дамской шляпки ярлычок «Made in Italy», осторожно вклеил его на то же место.
— Если вас не затруднит… нельзя ли мне получить еще несколько таких же этикеток — «Made in Italy…» — проговорила Мира. — Не беспокойтесь, я за все уплачу.
Немного погодя Мира с сумочкой через плечо выходила из магазина.
«А не заметь я вовремя, так и осталась бы сумочка со старой этикеткой», — сказала она себе и вслух сердито добавила:
— Подумать только! В Индии тоже стали делать такие вещи. Совсем как заграничные…
© R. P. Varma, 1979.
— Здравствуй, Мукул Сав!
— Здравствуй, здравствуй, Кедар! Ну, как дела, братец? Совсем деревню забыл. Хоть бы иногда заезжал!
Мукул Сав опускает на межу кувшин с водой.
— Да нет, Мукул Сав. Не забыл. Работаю в городе, ты ведь знаешь. А отпуск получить не так-то просто. Ну если правду сказать, то привык я теперь в городе жить. И представить себе не могу, что бы я стал делать в деревне. Вот получил отпуск, целых три месяца, приехал посмотреть…
Мукул Сав, внимательно разглядывая своего друга детства, вспоминал минувшие дни. Да, изменился Кедар за последние четыре года… и к лучшему. Тогда он был совсем другим. Вся деревня знала его как отъявленного лодыря и лентяя. Когда кто-нибудь упрекал его, он беспечно отвечал:
— А, иди ты… Стану я работать, пока отец жив!
И продолжал слоняться без дела. Носил он обычно рваную майку, а бедра обматывал старым полотенцем. Мать у него давно умерла, и рос он без присмотра. Пару раз отец пытался заставить его работать в поле и даже палкой отлупил. Но все было бесполезно. Целыми днями Кедар бродил по деревне с такими же бездельниками, как он сам. Если кто-то пытался его образумить, он лишь брезгливо морщил нос. Часами болтал с женщинами, занимавшимися домашним хозяйством. Но сам он никогда ничего не делал, никогда не был чем-то занят. Даже вся работа по дому лежала на отце. Отец и содержал этого бездельника. У них был клочок земли — всего полбигха. А какой уж урожай с полбигха! Кедар же и слышать не хотел ни о какой работе!
Но вот однажды муж тетки Кедара по отцовской линии взял парня с собой в Калькутту и устроил его работать на фабрику. Там Кедар и прижился. Отца хоронить и то не приехал — непутевый малый. Сообщил только — не отпускают, мол.
И вот сейчас перед ним стоит тот самый Кедар. Да нет, совсем другой. А разодет как! Такие дела!
— Ну ладно, Кедар, ты иди в деревню, я тоже скоро приду, — сказал Мукул Сав, сплевывая бетель.
Кедар направился к раскинувшейся невдалеке деревне. Шел и размышлял о Мукуле. «Ну надо же, до сих пор носит все ту же набедренную повязку. Видно, отказывает себе во всем, чтобы отложить заработанные гроши. Прежде он всегда старался сэкономить — выпрашивал у кого-нибудь бетель, хотя такая же порция была припрятана у него самого где-нибудь в складках дхоти[52]. Интересно, он и теперь просит? Наверно. Как и раньше, все тело его покрыто грязными полосами. Небось моется раз в год. Не привык чаще-то».
Кедар продолжает шагать по дороге. В правой руке у него железный сундучок, в левой — узел с постелью. Он то прибавляет шаг, то едва плетется. С интересом поглядывает по сторонам. Всюду, насколько хватает глаз, на полях желтеют цветы горчицы. Дует легкий ветерок… По краю поля, пронзительно чирикая, прыгают воробьи…
Ветер развевает длинные волосы Кедара.
А вот и два молоденьких деревца ним. Живы и стоят совсем рядышком. Их тоненькие ветви трепещут под дуновением ветра, переплетаясь друг с другом.
Кедар думает: «Хоть бы кто-нибудь встретил: в ладоши хлопнул или песню запел». Он ведь в гости приехал. Всего на три месяца. Только деревню посмотреть, жить-то он здесь не останется.
Он доходит до колодца, около которого стоят несколько женщин. Среди них он узнает Сундари — жену старшего брата.
— Здравствуй, Сундари, сестрица, — приветствует он ее.
— Никак Кедар?! Вот это здорово! Что же это ты, и деревню, и нас совсем забыл?!
— Что делать, сестрица! — оправдывается Кедар. — В городе на фабрике ведь работаю. Отпуск-то сразу не получишь.
— Да что же это такое?! Человеку и отпуска не дают!.. Теперь он и землю родную забыть должен?
— Да нет, сестрица. Зачем так говорить? Правду сказать, меня сюда и не тянуло вовсе.
— А сейчас что же? Зачем пожаловал? Здесь ведь не так чисто, как в городе. Смотри ты как изменился! Совсем городским стал!
Остальные женщины, отпуская шуточки и смеясь, рассматривают Кедара.
Смущенный Кедар торопится уйти. Но еще долго в ушах у него звучит приглушенный смех женщин.
«Нет, в деревне я не останусь, — думает Кедар. — Через три месяца отпуск кончится. Вот встречусь со своими земляками, поживу здесь…»
За этими размышлениями Кедар не заметил, как до шел до своего маленького поля. Остановился на краю. Все поле поросло колючками. Это была та самая земля, которую пахали его прадед, дед и отец. А сейчас Кедар стоит и смотрит на нее критическим взглядом. Для него теперь существует только фабрика, да шинок, куда он заходит вечером выпить. Два-три стаканчика снимают усталость после трудового дня на фабрике. Раз в месяц он ходит в кино, платит за билет три с половиной рупии. Больше всего ему нравятся фильмы на бходжпури[53]. А как же иначе? Ведь это же его родной язык!
«На что мне теперь это поле? Я уже привык жить в городе», — думает Кедар, плетясь по дороге. А вот и его дом родной! Когда он подмел пол и навел чистоту, в его глинобитном домике стало уютно.
Вечером Кедар встретился со своими односельчанами. Он им рассказывал, как живет в городе. И все время немножко важничал. Он сказал, что его ни капельки не тянет в деревню. Здесь скучно и тоскливо по сравнению с городом! А там будто каждый день — праздник дивали[54]. Кругом огни, все сверкает и переливается. А здесь что? Здесь и на праздник дивали уныло!
Несколько человек, наслушавшись его рассказов, тоже стали мечтать о том, чтобы уехать в город и устроиться работать на фабрику.
Наступила ночь, и Кедар вернулся домой. Поужинав, лег спать, но сон не шел к нему. Перед его глазами все время стояла заросшая сорняками земля его предков, всего полбигха. И вдруг будто что-то кольнуло его в сердце — ведь это же его родная земля! И в таком запустении! «Ну, раз уж я приехал в деревню, — решил он, — очищу поле от сорняков».
На следующий день, едва забрезжил рассвет, Кедар уже был в поле. Работал он споро, и к полудню все было очищено от сорняков и колючек. На третий день он попросил мотыгу у соседа Бхуали Махто и перекопал все поле. Вечером перед возвращением домой он стоял на меже с мотыгой в руках, вытирал струившийся по лицу пот и смотрел на поле. Ему вдруг показалось, что поле волнуется и благодарит его… Очищенное от колючек и сорняков, оно теперь радовало глаз. А Кедар думал: «Ну что ж, поработал — и хорошо! Жить в деревне я все равно не останусь. Через три месяца обязательно вернусь в город».
На четвертый день Кедар полил поле. В нос ему ударил запах орошенной земли. И уже на следующий день Кедар засеял землю. Он работал машинально, еще не отдавая себе отчета в том, что через несколько дней поле зазеленеет свежими всходами. Его уже неудержимо тянуло в город. «Ну потрудился, так что? — думал он. — Отдал долг родной земле. Все равно мне не жить в деревне».
Между тем в положенное время он поливал поле. И постепенно колос стал наливаться. Кедар будто бы утолял жажду земли, и она оживала, давая буйные всходы.
Сегодня Кедар с утра грустит. Подошел к концу его отпуск. Завтра ему нужно возвращаться в Калькутту. А он все не может оторвать взгляда от своего маленького поля, от колышущихся под ветром высоких стеблей.
Кедар вспоминает толпу рабочих на фабрике, винную лавчонку, кинотеатр и своего мастера, сразу превращавшегося в большого начальника, когда дело касалось отпуска. Он строго следил за тем, чтобы рабочие и поденщики не задерживались даже на один день. И всегда ругался. «Пойду поговорю с Бхуали Махто. Попрошу его присматривать за полем. За труд пусть возьмет половину урожая. Поле-то еще сколько раз поливать нужно… А когда урожай созреет… Да, ему еще много придется трудиться — жать, молотить, веять…» Вечером Кедар пошел к Бхуали Махто.
— Вот что, дружище, — сказал он. — Я возвращаюсь в город. Что смог, то сделал. Не присмотришь ли за моим полем?.. Урожай поделим пополам… Будет время, приеду заберу свою половину.
— Все сделаю, друг, не беспокойся. Надеюсь, ты веришь мне?
— Что за разговор, Махто? Почему ты сомневаешься?
— Не обижайся, брат. Я потому спросил, что ты теперь городским стал. А откуда нам знать, какие порядки у горожан? Ты ведь, наверно, слышал о законе об аренде, который правительство приняло?
— Да что ты, брат! Не то говоришь, не то! Ты, Махто, сам должен понимать, что этот закон ничего не меняет. Главное, чтобы мы честными оставались, чтобы верили друг другу.
Махто даже прослезился от этих слов.
А Кедар продолжал:
— Что для нас сделали правительство и Джаната-парти? Прошло уже столько времени… А что изменилось? Может быть, ты стал жить лучше? Построил себе кирпичный дом? Нам много сулили, а мы по-прежнему в нищете живем! Ты выполнил свой долг — проголосовал. А теперь надейся только на свои рабочие руки. Что хотят, то и делают.
— Все правильно, все верно говоришь, — сказал Махто.
— Конечно, верно! Теперь мне пора возвращаться в Калькутту. Уж ты присмотри за полем, да и за домом тоже.
— Раз ты считаешь, что тебе нужно возвращаться работать на фабрику, поезжай. Я помогу тебе. За всем присмотрю.
На следующий день рано утром Кедар вышел из дома. Оглянулся, и ему показалось, что дом стоит грустным и печальным. Он еще раз оглянулся и долго смотрел на дом. Потом медленно двинулся. В левой руке узел, в правой — железный сундучок. Он шагал все быстрее и быстрее… Вдруг кто-то окликнул его.
— Кедар!
Кедар обернулся. У колодца стояла невестка Сундари.
— Торопишься?
— Да, Сундари. Пора. Нужно к поезду успеть.
— Разлюбил ты деревню — вот что я скажу тебе. А город-то, который тебе так полюбился, деревня кормит. Не должен бы ты, Кедар, так относиться к нам. Тебе ведь только кажется, что ты сам городским стал, а на самом деле это город опутал тебя по рукам и ногам. Если все уйдут из деревни, как люди жить-то будут? — Невестка старалась вразумить Кедара.
Кедар смутился. У него не нашлось доводов для ответа.
— Ну ладно, Кедар! Иди с миром. Не принимай близко к сердцу, что я тут наговорила. Душа болит, вот и говорю. Но помни: ты — сын земли. Здесь, в деревне, тебе и жить, и работать надо.
Кедар посмотрел в добрые, ласковые глаза Сундари. Он уже хотел сказать ей, что никуда не поедет, что останется в деревне, будет обрабатывать поле, исполнять свой долг — служить земле. Но, поразмыслив, не сказал ничего. Его отпуск кончился. Он должен вернуться в город. Кедар молча отвернулся и пошел.
Сундари смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду.
А Кедар торопился на станцию. Вдруг он внезапно остановился. Вот оно лежит перед ним, его поле — всего в полбигха земли. Он стоял на меже и не мог заставить себя двинуться с места. Колосья клонились к земле, и ему казалось, будто кто-то поглаживает ему ноги. «Все это пустое, — думал он. — Мне нужно идти». Он попробовал сделать шаг, но ноги точно приросли к земле. Он собрался с силами и быстро пошел. И тогда колосья снова коснулись его ног. Кедара даже в дрожь бросило.
Одетое в зеленый наряд поле волновалось, шелестели колосья. Они как будто тихо позванивали, точно браслеты юной невесты. Откуда-то доносился тонкий, ласковый голосок пичужки:
— Пи-ить, пи-ить!
И вдруг Кедару показалось, что две нежные руки обняли его ноги. Сердце гулко забилось, на глазах выступили слезы. Он хотел уже было идти дальше, как вдруг на межу возле него опустилась стайка воробьев. Они прыгали у самых ног, словно преграждая путь.
Кедару послышалось, будто кто-то зовет его: «Кедар, вернись. Все это принадлежит тебе: и поле, и зреющий на нем урожай. Здесь твои корни. Здесь обитают души твоих предков. Эта земля — их последнее пристанище. Только здесь твое будущее. Познай эту землю, прислушайся к зову земли, подумай о будущем. Слышишь, как зовут тебя колосья. Они говорят: «Ты любимый сын этой земли. Познай ее. Ее судьба в твоих руках. Полей ее своим потом и кровью».
Кедар вдруг понял, что он должен полить эту землю своим потом.
И повернул назад.
За какой литературой следует признать право называться современной? Существует ли связь между постижением современности и прогрессивным содержанием литературы? Каковы истоки движения прогрессивных писателей, с одной стороны, и различных модернистских течений, с другой, в индийской литературе? Эти и многие другие вопросы были поставлены участниками дискуссии, которая проходила в 1977 г. на страницах органа КПИ — газеты «Джан-юг», выходящей в Дели на языке хинди.
Что же заставило газету индийских коммунистов столько времени и места уделить вопросу, который представляет, казалось бы, чисто академический интерес?
Причиной, побудившей редколлегию открыть дискуссию, было не только стремление определить тенденции развития литературы, что крайне важно и своевременно, поскольку развитие индийской литературы проходит в весьма сложных и противоречивых условиях, но и прежде всего дать отпор непрекращающимся нападкам на прогрессивную индийскую литературу вообще и на движение прогрессивных писателей в частности.
В полемических статьях и заметках, приуроченных к знаменательной дате — 40-летию создания Ассоциации прогрессивных писателей Индии (АППИ, 1936 г.), всячески принижалось значение деятельности АППИ и даже представлялось как сугубо негативное для судеб индийской литературы, что бросало тень и на правопреемника АППИ — Национальную федерацию прогрессивных писателей Индии, созданную в середине 70-х годов.
В развернувшуюся полемику оказались втянутыми представители всех литератур Индии, в том числе и литературы, которая создается на языке хинди.
Среди языков Индии хинди занимает особое положение: по Конституции, принятой в 1950 г., он является официальным языком страны. Область распространения хинди — это обширные территории густонаселенной долины Ганга, предгорья Гималаев и выжженные солнцем пустыни Раджастхана.
Отдельные произведения, написанные на хинди, стали появляться еще со средины XVIII в., но непрерывная литературная традиция на этом языке начинается лишь с последней четверти прошлого столетия, то есть насчитывает немногим более ста лет.
К началу XX в. литература хинди была далека от общественной жизни и ее проблем. И хотя романы тех лет — главным образом фантастические и авантюрно-приключенческие — не имели большой художественной ценности, благодаря увлекательному сюжету они приобрели огромную популярность.
Зарождение жанра новеллы в литературе хинди относится к первому десятилетию XX в. Однако этому жанру еще предстояло утвердиться в литературе. Не отличающиеся оригинальностью либо окрашенные романтическими настроениями, к тому же написанные витиевато-изысканным стилем, рассказы хинди тех лет не имели успеха у читателя.
Первые годы XX в., ознаменованные подъемом национально-освободительного движения, выдвигали перед литературой новые задачи. Основной тенденцией развития литературы того времени становилось зарождение и утверждение реалистического метода отражения действительности. Традиция развлекательной, авантюрно-приключенческой литературы продолжалась вплоть до выхода в свет первого социального романа Премчанда, «Севасадан» («Приют», 1918).
Творчество Премчанда составило целую эпоху в литературе хинди. Оно знаменовало решительный разрыв с традицией приключенческо-плутовского романа, поворот литературы к изображению жизни современного общества, ибо искусство слова Премчанд рассматривал как «зеркало жизненной правды». «Долг литератора, — заявлял он, — состоит в том, чтобы поддерживать и защищать угнетенных, страдающих, обездоленных…» Творчество Премчанда утвердило в литературе хинди реализм как основной метод изображения действительности. Провозгласив принципы реалистического искусства, Премчанд последовательно претворял их в жизнь, и его произведения: романы, повести, рассказы — это как бы отдельные фрагменты гигантского полотна, с суровой достоверностью изображающего жизнь Индии.
В «эпоху» Премчанда в литературе хинди появилось немало выдающихся писателей, которые в течение долгого времени определяли ее характер. Среди них следует назвать Пандэя Бечана Шарму Угру (1901—1967), Джайшанкара Прасада (1891—1937), Вишвамбхарнатха Шарму Каушика (1891—1946), Яшпала (1905—1976), Джайнендру Кумара (род. в 1905 г.), Упендранатха Ашка (род. в 1905 г.) и других.
С начала 30-х годов среди прогрессивных писателей Индии все более крепло стремление к организационному объединению. В 1936 г. была создана Ассоциация прогрессивных писателей Индии (АППИ) — организация, которая объединила в своих рядах всех, кто боролся за национальное освобождение родины, прогресс и социальную справедливость.
Десятилетие, последовавшее вслед за этим, было насыщено событиями, имевшими большое значение для судеб всего Индостанского субконтинента: нарастание национально-освободительной борьбы индийского народа, завоевание независимости и, наконец, первые шаги Индии как независимого государства. АППИ внесла свой вклад в национально-освободительную борьбу индийского народа. Именно в этот период деятельность АППИ была особенно активной и целеустремленной, ибо всех участников движения прогрессивных писателей, каких бы взглядов они ни придерживались, объединяло единство цели, а целью этой в те годы было освобождение страны от колониализма.
Однако расстановка сил в АППИ в целом кардинально изменилась, когда эта цель была достигнута и на повестку дня поставлен вопрос о выборе пути. Среди членов АППИ начали возникать разногласия. Разобщаемая внутренними противоречиями, организация дала первые трещины, со временем они становились больше — движение, прежде представлявшее собой единый мощный поток, стало стремительно растекаться на отдельные ручьи и ручейки. К 1954 г. АППИ фактически прекратила свое существование.
Отвечая тем, кто хотел бы свести на нет достижения демократической литературы, перечеркнуть историческую роль АППИ, Генеральный секретарь Национальной федерации прогрессивных писателей Индии Бхишам Сахни подчеркивает: «Вклад прогрессивных писателей в индийскую литературу имеет непреходящее значение». А касаясь того влияния, которое оказала деятельность АППИ на индийскую литературу, он отмечает, что «и после достижения независимости индийская литература в основной массе развивается в том самом направлении, которое было намечено Ассоциацией прогрессивных писателей Индии».
После того как Индия обрела независимость, литература хинди стала в подлинном смысле полем сражения: в ней развернулась полемика по вопросу о назначении литературы. АППИ и те принципы, которые она отстаивала, подвергались непрерывным атакам со стороны представителей нового течения — «прайогвад» («экспериментализм»), этого своеобразного рецидива пресловутой теории «искусства для искусства», возникшего на специфически индийской почве 40—50-х годов.
Из писателей нового поколения, принадлежащих к эксперименталистам, наиболее крупной величиной в ту пору, несомненно, был Дхармавир Бхарати (род. в 1926 г.).
В своих статьях и теоретических работах Дхармавир Бхарати отстаивает принципы «независимости художника» и стремится воплотить их в своих художественных произведениях, однако, как это не раз случалось в истории литературы, его творчество объективно оказывается богаче и шире излагаемых им постулатов. Рассказ «Торговка Гулаки», включенный в данный сборник, на первый взгляд полон мрачного пессимизма. Изгнанная мужем из дома, живущая в нищете и беспрестанно унижаемая, Гулаки, с ее наивной верой в возможность счастья, соглашается снова вернуться к своему повелителю, не подозревая вовсе, что ей уготована участь бесплатной прислуги в новой семье. В мрачных тонах изображена среда, в которой живет Гулаки, но и там есть люди, которые несут другим тепло и способны постоять за попранную справедливость. А главное — в рассказе показаны дети, еще чистые душой, искренние в своих чувствах и поступках. Все, что происходит с Гулаки, вызывает у них недоумение и молчаливый протест. Можно полагать, что этот небольшой жизненный опыт окажет влияние на их духовное и нравственное развитие, заронив в их сердца стремление к «разумному, доброму, вечному».
Правдивое изображение жизни, яркое мастерство писателя и прозвучавшая симпатия к простым людям принесли новелле Дхармавира Бхарати широкую известность и популярность — «Торговка Гулаки» считается одним из лучших образцов новеллистики хинди, созданных за годы независимости, и неизменно включается в антологии малого жанра на этом языке.
В 50-е годы, в основном благодаря усилиям писателей демократического направления, вошедших в литературу на рубеже завоевания независимости либо уже в условиях суверенной Индии, жизнь деревни стала главной темой литературы хинди. «Поворот к деревне» является свидетельством идейного роста литературы, выражающегося в осознании и художественном воспроизведении новых или вновь выдвигаемых на передний план явлений жизни. «Анчалик упаньяс» («провинциальный роман») представлен многочисленными произведениями, посвященными изображению жизни социальной окраины — индийской деревни со всеми присущими ей контрастами и этнографическим колоритом.
Свое название литературные произведения этого направления получили не из-за жанрового или идейного своеобразия — их специфику, зафиксированную в слове «анчалик» («провинциальный»), составляет ярко выраженный местный колорит, который проявляется прежде всего в языке: в отличие от санскритизованного хинди, характерного для современной прозы, язык «провинциальных» произведений насыщен элементами территориальных диалектов. Обогащая выразительные возможности хинди, «провинциальные» произведения объективно способствовали сближению книжно-литературного языка с народно-разговорной речью.
Наиболее значительными произведениями «провинциальной литературы», созданной на хинди, стали романы и рассказы Пханишварнатха Рену, Маркандэя, Шивпрасада Синха. Самой крупной фигурой среди них, несомненно, был Пханишварнатх Рену (1921—1977) — человек, вписавший новую главу в литературу хинди.
На литературном небосводе Индии он засиял внезапно и ярко, когда вышел в свет его роман «Грязное покрывало» (1954). Много в его произведениях светлого, лучезарного. Много и темного, беспросветного. Однако какими бы трагичными ни были описываемые им ситуации, его творчество — будь то роман или короткий рассказ — пронизано светлым оптимизмом: автора никогда не покидает вера в человека, в его нравственные устои и созидательные силы. Самое прекрасное в Индии, утверждает Рену, — это ее народ, талантливый, трудолюбивый, исполненный внутреннего достоинства, терпения и выдержки. Рассказ «Танцующий павлин» — трогательное повествование о нелегкой судьбе деревенской девушки Пхульпатии и ее матери-вдовы, которым вдруг улыбнулось счастье. Правительство независимой Индии уделяет особое внимание развитию деревни — и не только повышению культуры земледелия, но и возрождению некогда процветавших здесь ремесел, и обе женщины — Пхульпатия и ее мать, — владеющие искусством настенной живописи, получают заслуженное признание. Принимается даже решение открыть в их деревне специальную школу, где обе они — мать и дочь — будут обучать девушек искусству настенной росписи: древнее ремесло не должно умереть — возрожденное, оно по-прежнему будет служить людям, обеспечивая им заработок и даря радость творчества.
Нелегка жизнь в деревне, тяжел крестьянский труд, тем более для тех, у кого нет земли. Им остается только одно — наниматься в батраки. Но и батрак мечтает когда-нибудь выбиться в люди, обзавестись собственной землей. Арендовав клочок земли, батрак очень скоро убеждается, как призрачны его надежды — в одиночку ему не управиться даже с посадкой.
Однако, как бы ни был тяжел крестьянский труд, земля постоянно владеет мечтами землепашца, манит и зовет его, и, не в силах противостоять ее могучему зову, он в итоге возвращается в деревню. Именно это случилось с героем рассказа Рамешвара Прасада Вармы «Зов земли». Несколько лет проработав на фабрике и дождавшись очередного отпуска, Кедар приезжает в родную деревню, где после смерти родителей у него остался клочок земли. Его намерения просты — побывать в родных краях, повидать односельчан и снова вернуться в город: он уже чувствует себя городским жителем. Вид родного дома, с которым связаны самые светлые дни жизни, и зеленеющее поле, обработанное его руками, так всколыхнули душу Кедара, что он круто меняет свою судьбу: приехав попрощаться с родными местами, он остается в деревне, чтобы все свои силы отдать земле.
Поиск новых художественных приемов и изобразительных средств, начатый представителями «экспериментализма», проявился по преимуществу в поэтическом творчестве. Однако постепенно «эксперимент» распространился и на прозу: вслед за «новой поэзией» в литературе хинди конца 50-х годов рождается «новая проза». Сохраняя верность принципам реалистической литературы, представители «новой прозы» в своих творческих поисках многое заимствуют из опыта мировой литературы. Они стремятся полнее и глубже раскрыть психологию героя, отметить и воспроизвести тончайшие нюансы в его настроении и поступках, нередко окрашивая повествование в мрачные тона обреченности и пессимизма. Темы и сюжеты, прежде находившиеся под строжайшим социальным табу, находят отражение в их творчестве, однако в своем стремлении показать «все как есть» представители «новой прозы» нередко приходят к примитивному натурализму.
Писательницей, в творчестве которой с наибольшей силой и рельефностью проявилось все то, что столь характерно для «новой прозы», является ныне Кришна Собти. Один из современных критиков пишет о Кришне Собти: «И в самой личности писательницы, и в том, что ею написано, бросаются в глаза два основных качества — любознательность и сострадание. Первое заставляет ее бесконечно углубляться в духовный мир своих героев, второе позволяет ей правдиво и искренне изображать самые сокровенные их чувства».
Повесть Кришны Собти «Подсолнухи во тьме» (1974), представленная в данном сборнике, затрагивает уже ставшую традиционной для современной индийской литературы тему — положение женщины в обществе. Однако автор раскрывает ее в необычном, нехарактерном для литературы предыдущих лет аспекте. Героиня повести, Ратти Раджсинх, борется не за свой социальный статус, а за право распоряжаться своей судьбой, за сохранение таких моральных ценностей, как человеческое достоинство, любовь, верность. Эту борьбу свою она ведет последовательно и бескомпромиссно. Принятая автором точка зрения на извечную проблему индийского социального быта и отражает в какой-то мере те изменения, которые имеют место в общественной жизни Индии за последние несколько лет.
Однако нельзя не отметить и такого присущего повести свойства, как ограниченность сектора художественного обзора и обобщения. Героиня, по сути дела, вырвана из широкого социального контекста, изолирована от всех социальных связей, что существенно обедняет произведение и смещает реальные пропорции.
И еще одна повесть, представленная в сборнике, — «Потерянный человек» Камалешвара (род. в 1932 г.). Герои ее «маленькие люди», никогда не совершившие и не проявившие ничего героического, кроме, может быть, героизма повседневной изнурительной борьбы за право выжить, выстоять, не быть раздавленным. Это повесть о тех, кто в погоне за призрачным счастьем перебрался в большой город, надеясь, что, может быть, здесь судьба ему улыбнется. Лишившись постоянного заработка, мелкий клерк Шьямлал прилагает отчаянные усилия, чтобы семья могла свести концы с концами. Под ударами лишений и невзгод, выпавших на их долю, постепенно рушится семья — одна за другой обрываются нити, связывавшие ее членов. В море гибнет сын — единственная их надежда и опора. Перебирается в общежитие дочь. Затем судьба раскидывает в разные концы города самого Шьямлала и его жену. Семья перестает существовать, и членам ее приходится лишь недоуменно разводить руками, задаваясь одним и тем же вопросом: что это за сила, которая разметала их по городу? А силу эту в том мире, где они живут, олицетворяет рупия, тот строй, где она является верховным божеством, рвет привычные связи между людьми, калечит судьбы, создает проблему отчуждения. И потерянный человек — это не только пропавший без вести сын Шьямлала, но прежде всего — сам Шьямлал, потерпевший полный жизненный крах. Типичное явление для современной Индии с ее многомиллионными миграционными потоками, устремляющимися из деревни в город.
Трудно жить в городе не только безработным, но и тем, кто работает, кто имеет собственное дело. Трудно отцу семейства, который, потеряв работу, долго ищет другую, а найдя, с ужасом узнает, что невольно стал штрейкбрехером (рассказ Рамаканта «Непонятно почему»). Трудно девушке с дипломом бакалавра искусств, долго и безуспешно пытающейся найти применение своим знаниям, перебивающейся случайными заработками, — для нее жизнь становится бесконечным ожиданием везения, удачи, которая в корне изменила бы ее безрадостное существование (рассказ Ачалы Шармы «Ожидание, ожидание…»).
Трудно и лавочнику, если он воспитан в духе честности и старается вести дело добросовестно и без обмана: сводить концы с концами становится невозможно, и, мучаясь угрызениями совести, он вынужден следовать бесчеловечным законам мира хищников и стяжателей (рассказ Шриканта «Из чего слагается жизнь»).
Современный капиталистический город с его системой средств массовой информации и стремительным темпом жизни, точно гигантские жернова, перемалывает человеческие судьбы, нивелирует людей, лишает их индивидуальности, делая безликими, как персонаж рассказа Харишанкара Парсаи «Кем он был?», или бездушными, как чиновник в рассказе «Свои люди» Шани. Превращая людей в однородную «человеческую массу», капиталистический город одновременно разъединяет их, противопоставляет друг другу и, формируя коллектив одиночек, порождает отчуждение, которое, точно ржавчина, разъедает человеческую жизнь, что с большой силой показано в рассказах «Гробница матери-заступницы» Манну Бхандари и «Смерть собаки» Нирмала Вармы.
В конце 40-х — начале 50-х годов, в эту переломную для индийского общества эпоху, в истории литературы более известную как «эпоха красного знамени и факела», когда многие прогрессивные писатели жили в нетерпеливом ожидании быстрых и радикальных перемен, голос Бхишама Сахни (род. в 1915 г.), тихий, спокойный, медлительно-раздумчивый, не был слышен за шумом жарких словесных баталий о дальнейших путях развития Индии, хотя читатель давно уже приметил его неторопливо написанные, полные сострадания к простым людям новеллы, в которых четко прослеживалась гражданская позиция писателя-патриота. Новелла Бхишама Сахни по духу близка чеховскому рассказу. Проникновенный гуманизм, глубокое внимание к жизни простого человека, умение за примелькавшимися, будничными явлениями увидеть глубокие жизненные конфликты, живой выразительный язык отличают прозу Сахни.
Новелла «Римская покупка» — сатирический рассказ, повествующий о тех представителях индийской элиты, которые на культуру своего народа смотрят с чувством брезгливого презрения, уверенные в том, что подлинные ценности — будь то материальные или духовные — могут создаваться только на Западе.
Таким образом, в современной литературе хинди существуют различные течения, направления, школы, и рождение нового в ней отнюдь не означает отказ от старого: наиболее жизненным всегда оказывается то новое, которое вбирает в себя традиции прошлого, и «современным» является вовсе не то, что наиболее доступно. Такая «доступная» массовая литература, наводняя книжный рынок, теснит литературу демократическую, и прогрессивная общественность Индии бьет по этому поводу тревогу. Тревога эта звучала и в выступлениях участников упоминавшейся дискуссии. Оснований для такой тревоги больше чем достаточно, если к тому же учесть, что в хиндиязычном ареале, как это ни парадоксально может показаться, массовая литература имеет более глубокие корни, чем литература демократическая, поскольку утверждение жанра романа связано с именами Даокинандана Кхатри (1861—1913) и Кишорилала Госвами (1865—1932) — писателей, из-под пера которых на рубеже XIX и XX вв. вышли многочисленные романы (фантастические, плутовские и детективно-приключенческие), имевшие в свое время огромный успех у читателей; проложив путь для социальных романов Премчанда, их произведения вместе с тем заложили основу и для той литературы, которая впоследствии получила название «массовой».
Ныне лицо современной индийской литературы определяют те, кто продолжает и развивает реалистические традиции Премчанда: в жанре романа — Пханишварнатх Рену, Нагарджун, Шивпрасад Синх, Бхишам Сахни, в жанре новеллы — Рамакант, Камалешвар, Маркандэй, Харишанкар Парсаи и другие прогрессивные прозаики.
Нельзя не согласиться с известным критиком Кхагендрой Тхакуром, который, выступая в ходе дискуссии 1977 года, сказал: «Современной в подлинном смысле этого слова может называться лишь та литература, которая неразрывно связана с жизнью общества… Понятия «прогрессивность» и «современность» неотделимы друг от друга: то, что не является прогрессивным, не может называться современным. Именно сознание ответственности перед историей, народом и прогрессом делает писателя современным и прогрессивным. Вместе с этим сознанием ответственности писатель воспринимает позитивный и реалистический взгляд на жизнь и искусство. Только реализм дает силу художественного выражения прогрессивным и революционным устремлениям народа».
Рассказы и повести, включенные в предлагаемый сборник — своеобразную антологию литературы хинди последних лет, дают возможность ближе узнать жизнь дружественного индийского народа, лучше понять те проблемы, что стоят перед ним, продолжить знакомство с творчеством наиболее видных прозаиков Индии, объединенных одним общим стремлением — служить своему народу в его борьбе за светлое будущее своей страны, за построение новой Индии.
Бабу —
Сладкие грезы.
Всего доброго.
Чапраси — рассыльный.
Тилак-нагар — один из новых районов Дели.
По индийским поверьям, пыль со стоп родителей в духовного наставника обостряет зрение и просветляет разум.
Кумбхакарна — один из самых страшных демонов индийской мифологии.
Бири — местные сигареты, изготовляемые из цельного листа табака.
Район нового Дели.
Кхальса-колледж — высшее учебное заведение, основанное сикхской общиной.
Киртан — благодарственная молитва, гимн в честь божества.
Тандур — печь для выпечки лепешек.
Скэндэл-пойнт — центральная площадь в Симле.
Трезубец Шивы — жезл с тремя зубцами, указывающий на принадлежность его владельца к почитателям культа Шивы.
Джаку (Джекко) — гора (высотой около 3000 м), возвышающаяся над центром Симлы.
Центр Симлы расположен на широкой гряде (Ридж), вдоль которой проходят главная улица города — Мал.
Бхаи — брат; обращение к брату и мужчине вообще.
Ратти — индийская мера веса, равная весу 8 зерен риса или ячменя.
Калка — железнодорожная станция, от которой проложен по горам путь, соединяющий Симлу с долиной.
Миян — уважаемый, почтенный; обращение к мужчине у мусульман.
Субба — уменьшительная форма мужского имени Субраманьям.
Черная повозка — погребальные носилки, катафалк.
В древнеиндийской эпической поэме «Рамаяна» рассказывается, как царь богов Индра соблазнил прекрасную Ахалью, жену мудреца Гаутамы. Разгневанный Гаутама превратил Ахалью в каменную скалу. Прежний облик вернулся к Ахалье только через десять тысяч лет, когда ее коснулась нога божественного воителя Рамы.
Амрита — напиток бессмертия в древнеиндийской мифологии.
Согласно мифу, излагаемому в древнеиндийском эпосе, река Ганга, протекавшая прежде на небесах, была низведена на землю в результате подвижничества Бхагиратхи, царя Аойдхьи, и поэтому называется «дочерью Бхагиратхи».
Согласно канонам древнеиндийского ритуала при жертвоприношении богам (в том числе Агни — богу огня) растопленное масло выливается в специальные, вкопанные в землю сосуды или в заранее подготовленные жертвенные ямы.
В индийской эстетике звуковые образы четко соотносятся со зрительными, цветовыми. Поэтому каждый музыкальный лад («рага») имеет свой цвет.
Агника — в древнеиндийской мифологии богиня жертвенного пламени, супруга бога Агни.
Дивья —
Шанкха — раковина морского моллюска; используется как предмет культа.
Тонга — двуколка.
Тика — знак, наносимый на лбу красной краской. Ставится во время праздников, встреч и проводов.
Хузур — господин, обращение к человеку, занимающему высокое положение в обществе.
Гхур — земельная мера, равная ¼ кв. м.
Панчаят — орган местного самоуправления.
Лакх — сто тысяч.
Местное название урду;
Джетх, ашарх — название месяцев индийского календаря: джетх соответствует периоду с середины мая до середины июня; ашарх — с середины июня до середины июля.
Лохия-нагар — один из кварталов Патны.
Широкомасштабная индустрия народного искусства
Хаким — лекарь, врачующий по правилам традиционной арабской медицины.
Сетх — торговец, купец, ростовщик.
Ид — один из главных мусульманских праздников.
Мунши — писец (часто употребляется как обращение к грамотному человеку).
Бигх — мера земельной площади, равная ¼ гектара.
Ман — мера веса, равная примерно 36 кг.
Намасте — здравствуйте.
I am sorry — извините
Сатту — употребляемое бедняками в пищу сырое тесто из гороховой, чечевичной или ячменной муки.
«Сделано в Италии»
«Сделано в Индии»
Дхоти — набедренная повязка.
Бходжпури — бихарский диалект хинди.
Дивали — праздник огней; отмечается в Индии в конце октября.