© Трахимёнок С.А., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Сайт издательства www.veche.ru

– Комиссар, а комиссар, – бубнит Силин, поправляя накинутую на плечи шинель, – ты еще не загнулся? Не загнулся, я спрашиваю? Молчишь? Ну молчи, молчи…

Комвзвода-один Силин – крепкий, как березовый комель, прапорщик с плоским носом – мечтой боксеров и шевелюрой цвета прелой соломы – сидит за обшарпанным столом и, мучаясь от безделья, листает книгу без корок. Негреющее ноябрьское солнце, заглянувшее в грязное окно, нимбом сияет у него над головой, окрашивая волосы взводного в гнедой цвет и освещая убогую обстановку нашей «штаб-квартиры», где, кроме стола, четыре табурета с прорезями в сиденьях (служившие срочную помнят такие), вешалка с двумя десятками металлических крючков (мы позаимствовали ее в роте), пара двухъярусных коек, заправленных солдатскими одеялами, и обогреватель, но… о нем позже.

На нижнем ярусе одной из кроватей лежит, укрытый шинелью, замполит роты лейтенант Малых, он же – комиссар, он же – обладатель распространенного заболевания с обобщенным названием ОРЗ.

Это к нему обращался в очередной раз Силин и в очередной раз не получил ответа: лейтенанту не до него. У лейтенанта заложен нос, слезятся глаза, саднит в глотке. Его трясет не то от жара, не то от холода: «субчики» из сантехбатальона никак не подключат отопление, а самодельный обогреватель – «козел» – сооружение из нихромовой спирали и асбоцементной трубы, стоящее на двух силикатных кирпичах, не обеспечивает комнатной температуры. «Козел», включенный в сеть в нарушение всех правил пожарной безопасности, – единственный источник тепла. Он же – источник неприятностей, и, увы, не единственный. Согласно теории «полосатой жизни» и уверениям Силина, именно благодаря «козлу» началась очередная черная полоса нашей жизни в Моховом…

поет Силин, стараясь подделать свой баритон под голос Пугачевой, –

«Что ж, с этим нельзя не согласиться», – думает лейтенант и натягивает шинель до самого носа. Силин, «заботясь о покое начальства», умолкает, но тишины не наступает: тридцативосьмиградусная кровь продолжает стучать в виски, убеждая больного в непреложной истине: как все, как все, как все…

«Память человеческая чем-то похожа на зрение. Равнодушным взглядом кочевника скользит она по равнине ничем не примечательных дней и оживляется, натолкнувшись на то, что причиняло когда-то радость или боль, чаще боль: именно она оставляет самый глубокий след, именно она – тот шрам-ухаб, уродующий дорогу прожитых лет, на котором немилосердно тряхнет всякого, кто совершает путешествие в прошлое».

Сравнение это принадлежит перу моего друга молодого литератора Володи Сугробова. Им он начинал свою повесть «К торжественному маршу». Повесть писалась долго и тяжело, окончена была летом семьдесят девятого и тем же летом перестала существовать, оставив в памяти лишь эту ключевую фразу. Случилось это после разгромной рецензии на нее Кленова – моего с Сугробовым земляка, писателя и местной знаменитости. Кленов имел литпсевдоним Степняк, жил в Ленинграде и в Черноводск наезжал раз в два года. Я был знаком с ним и поэтому рискнул выступить посредником между молодым автором и мэтром. Кленова-Степняка я считал человеком мягким и доброжелательным, но, видимо, ошибался: рецензентом он оказался жестким, суждения его были резки и категоричны. С его слов повесть была «композиционно рыхла» и представляла собой «набор ни на чем не основанных фантастических и сюжетно не связанных друг с другом картинок из жизни армии», но самая главная ее погрешность была в том, что в ней «не просматривалась авторская позиция по отношению к описываемым явлениям».

Автор, узнав мнение профессионала, вспылил, изорвал рукопись в клочья и выбросил в мусорное ведро. Уничтожить ее более достойным образом, в традициях русских писателей, он не мог: камин в квартире отсутствовал, а печь была электрической.

С той поры наши с Сугробовым пути разошлись… Содержание повести я напрочь забыл, и только фраза о сходстве памяти со зрением врезалась в мозг, как песчинка в тело жемчужного моллюска, врезалась и постоянно беспокоит, напоминает о себе…

И каждый раз, совершая экскурс в прошлое, я убеждаюсь в точности сугробовских рассуждений… И наверное, поэтому, вспоминая события десятилетней давности, я прежде всего вижу комнату в недостроенном ДОСе[1], Силина, разглаживающего тяжелым кулаком книгу без корок, и лейтенанта-двухгодичника, лежащего в одежде на заправленной солдатским одеялом кровати.

Мне жаль лейтенанта: я знаю, как чувствует себя человек, которому на одном блюде подали службу и ОРЗ. Я знаю это, потому что лейтенант, укрытый шинелью, – я.

Два месяца назад меня призвали в армию из запаса. А две недели назад судьба забросила меня под Моховое, где начиналось строительство нескольких сооружений с таинственным и ничего не говорящим названием – Объект. В задачу нашей роты, а точнее, полуроты, входила отделка девяностоквартирного ДОСа для будущих строителей и эксплуатационников Объекта.

Восемьдесят человек личного состава разместили в клубе части, к которой мы были прикомандированы. Командование роты осталось, как говорил Силин, на «самообеспечении». Жить нам было негде, и тогда комроты капитан Шнурков, необычайно тощий человек, больше похожий на высохшую мумию, чем на офицера, приказал отделать комнату в сдающемся ДОСе и там поселиться. Так и сделали. Но «субчики» затянули с подключением тепла, и мы, чтобы выжить, соорудили «козел»…

не то ноет, не то поет Силин. – И-эх, – продолжает он, потягиваясь, – ш-щас бы «полевку» послушать, а? Как считаешь, комиссар?

– Отстань, – отвечаю я, – займись чем-нибудь, если делать нечего, на производство загляни…

– Как это нечего, – обижается Силин, – очень даже есть чего: расход на кухню дать – каптерщик белье в прачкомбинат повез, раньше четырех не вернется; порядок в подразделении проверить; территорию посмотреть… да и разделение у нас…

Точно, у нас разделение. Я не забыл об этом. Неделю назад, переходя на «осадное положение», я сам согласился на разделение обязанностей. Было это в день отъезда Шнуркова. Он уехал на следующий день после комсомольского собрания, которое прошло двадцать седьмого октября. День тот мне хорошо запомнился, но не собранием, а тем, что произошло потом.

После собрания мы дали роте отдохнуть, а сами, уединившись в «штаб-квартире», занялись своими делами: Шнурков набрасывал «строевку», намереваясь послать ее с оказией в часть, – посасывая «Приму», он прикидывал, сколько взысканий за совершенные проступки показать начальнику штаба, чтобы не быть в «передовых» по нарушениям дисциплины, но и в «отстающие» не попасть; я помогал сержанту Тумашевскому, секретарю ротной комсомольской организации, править постановление; Силин валялся на койке, продолжая изучать книгу без корок, – сосредоточенно сдвигал к переносице брови и морщил лоб, пытаясь глубже проникнуть в ее содержание.

Все были заняты делом, и только командир второго взвода прапорщик Гребешков – двадцатидвухлетний парень с куриной шеей и раскосыми глазами, за которые Силин звал его потомком Чингисхана, валял дурака: слонялся по комнате, как арестант, заложив руки за спину. Он первый заметил гостей и срывающимся голосом, похожим на крик молодого петушка, закричал:

– Товарищи офицеры!

Через секунду все в комнате стояли в строевых стойках, а Шнурков, в мгновение ока отыскавший шапку, представлялся высокому, чуть ли не двухметровому полковнику. Высокого полковника я видел на активе стройуправления в ОДО[2]. У него была фамилия, соответствующая его габаритам, – Громада. Вместе с Громадой в комнате появились: командир нашего УНРа[3] подполковник Кравчук, самый молодой из начальников этого ранга, о нем завистники говорили – «широко шагает – штаны порвет», прораб майор Толоконников – толстый мужик с выпученными, как при базедовой болезни, глазами и неизвестный нам полковник, чистенький, аккуратненький, с общевойсковыми эмблемами и ясными васильковыми глазами, в которых не было проблем, день и ночь терзающих офицеров-строителей.

«Представитель заказчика», – подумал я, а выражение почтительного подобострастия на лицах Кравчука и Толоконникова подтвердило мое предположение.

Шнурков еще не опустил руку от шапки, а все уже поняли – грозы не миновать.

– Где люди? – не дослушав ротного, спросил Громада.

Шнурков тоже понял, откуда ждать неприятностей, и раздельно произнес: «Готовятся к завтрашнему дню… комсомольское собрание… указание политотдела…»

Ротный не первый год служил в армии и знал, что ответить, но Громаду уже невозможно было остановить, как невозможно остановить спущенный курок. Полковник оглядел всех стоящих перед ним и, не найдя ничего предосудительного, стал шарить взглядом по комнате и, конечно, зацепился за обогреватель. «Что это?» – прорычал он. Вопрос носил неопределенный характер и не требовал ответа, это была риторическая фигура, принятая у великих ораторов и большого начальства, но Шнурков о риторике не слышал.

– Коз… обогреватель… ТЭН, – сказал он.

– Убрать, – приказал Громада и добавил, проявляя заботу о подчиненных, – а то сгорите все к чертовой матери…

– Есть, – ответил Шнурков и вдруг побелел, как перед дракой, – уберем, конечно, вы правы… лучше замерзнуть, чем сгореть…

В комнате запахло жареным. Кравчук выпучил глаза и стал похож на прораба, прораб же открыл рот, но не произнес ни звука, а офицер от заказчика, не по-военному улыбнувшись, вышел из комнаты, не желая присутствовать при экзекуции. За ним, нарушив субординацию, юркнул прораб. Кравчук, выходя последним, чуть задержался в дверях и так, чтобы не видел Громада, покрутил пальцем у виска. Жест адресовался Шнуркову и всем присутствующим был понятен.

– Идиот, – говорил этим жестом Кравчук, – мог бы сдержаться, и все было бы в порядке… Сам понимаешь, Громада привез представителя заказчика, а людей на производстве нет: он взъярился. Но ты-то его знаешь – пошумел бы, пошумел и уехал, и оставайся ты со своим «козлом» хоть до весны… Кому ты нужен, герой…

Несколько секунд Громада жестко смотрел на белое лицо Шнуркова, а потом медленно проговорил:

– Я… замкомандующего… день и ночь нахожусь на объектах, а вы… капитан… развели здесь гадюшник… распустили личный состав… работы срываете… десять суток ареста…

– Есть десять суток ареста, – ответил ротный, покрываясь красными пятнами, однако дух противоречия крепко сидел в нем, и он добавил: – С содержанием на гауптвахте…

Фраза эта имела для присутствующих скрытый смысл. Из горла Громады вырвался звук, похожий на клекот орла, он еще раз как-то частями осмотрел Шнуркова, словно примеривался, за сколько раз он может проглотить этого недоноска, затем повернулся и в четыре огромных шага вышел из комнаты, задев папахой притолоку.

Несколько минут все молчали. Первым заговорил Силин. «И-эх, жизнь наша бекова», – произнес он, взял со стола книгу и плюхнулся на кровать.

– А кто виноват, что мы живем в гадюшнике? – запетушился Шнурков, лицо его перестало быть пятнистым, а стало багровым, как обложка партбилета.

– Идите в роту, – приказал я Тумашевскому, – завтра допишем.

– Есть, – ответил сержант, сложил бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и ушел, тихо прикрыв дверь, настежь распахнутую Громадой.

За два месяца службы я видел, слышал и даже получал не один начальственный разнос и мог твердо сказать, что изысканностью и тактом они не отличались, но то, что устроил Громада Шнуркову, не лезло ни в какие ворота.

С уходом Тумашевского в «штаб-квартире» установилась тишина: молчал Силин, улегся на кровать и задымил своей «примой» Шнурков, сел за стол я, бесшумной тенью заметался по комнате Гребешков – все переваривали случившееся и примеривали на себя его возможные последствия.

Мне строптивость ротного ставила крест на поездке в Черноводск. С первого дня службы командование части в лице «большой тройки»: командира отряда – «бати», его заместителя по политчасти – «большого замполита» и начальника штаба, которого все звали коротко, по-военному, «энша», внедряли в мое сознание одну фундаментальную истину: воскресенье – день политработника. Из этого должна была вытекать другая истина – выходные замполиту положены в будние дни, но… логика командования имела свои законы, и получить выходной в рабочие дни было так же сложно, как и в воскресенье. То нужно срочно оформлять ленкомнату (чтобы она соответствовала последним указаниям политотдела), то готовить очередное мероприятие с личным составом, то «дыру» на производстве заткнуть, то загулявшего ротного подменить, то на дежурство по части заступить взамен «без вести пропавшего» кадрового офицера… да мало ли как можно использовать замполита-двухгодичника в обычный день, тем более, он всегда под рукой, живет в вагончике при части.

«На гражданке отдохнешь, – говорил мне “энша” – майор Балаян, ему, хихикая, вторили подпевалы: зам по тылу майор Машинович, имевший “в миру” прозвище “Молодой человек”, и командир четвертой роты, любимец “большой тройки” старший лейтенант Крон – офицер настолько правильный, что даже не имел прозвища. – Не на двадцать пять призвался, – продолжал Балаян, – да и какие у тебя могут быть дела вне части, все твои дела здесь». – При этом он не спеша расчесывал пластмассовой расческой свои усы и волосы, поглядывая в маленькое зеркальце, которое всегда носил с собой. В свои сорок пять «энша» был вполне доволен жизнью и положением второго человека в отряде. Первым, как ни странно, был «большой замполит» – капитан Шабанов. Командир части подполковник Трубин в «большой тройке» занимал место почетного члена: отслужив в армии тридцать пять лет, он много времени проводил в госпиталях, отпусках, в верхах, в части появлялся редко, поговаривали, что он вот-вот уйдет на пенсию, «вот-вот» длилось уже пять лет.

Шнурков, зная об этих разговорах, меня успокаивал:

– Не бери в голову, комиссар, уедем в командировку – там мы сами себе хозяева, домой смотаешься на те выходные, что не использовал.

Обещание ротного позволяло мне «стойко переносить тяготы и лишения воинской службы», предвкушая шестидневное пребывание дома: два выходных я все-таки вырвал и потратил на поездку в Н-ск, где в областной молодежной газете ждал меня неполученный перевод на тринадцать рублей, мой последний гонорар.

И вот все рушилось: ротный будет сидеть на «губе», а я замещать его здесь, хотя… у меня теплилась надежда, что весь этот спектакль был разыгран для представителя заказчика и не будет иметь печальных последствий.

Лицо Шнуркова наконец приобрело свой обычный цвет. Он докурил сигарету, встал с кровати.

– Не горюй, комиссар, – сказал он, хлопнув меня по плечу, – еще не было случая, чтобы командира роты отделочников в ноябре – декабре отправили в отпуск или посадили на гауптвахту… что одно и то же… Да только я туда поеду, меня с полдороги с матюками обратно вернут, да еще и дезертиром обзовут, потому что последние месяцы перед сдачей дома хуже всякой губы, сам в этом убедишься…

Шнурков не ошибся в своих рассуждениях. На гауптвахту он действительно не попал: на следующий день (небывалая оперативность для «большой тройки») пришла телефонограмма, предписывающая ротному немедленно прибыть в часть.

– Ничего, ничего, комиссар, – приговаривал Шнурков, собирая в чемодан свои вещи, – ты парень молодой, ноги у тебя быстрые… справишься, все на себя не бери – надорвешься, поделись с командирами взводов… На Силина положиться можно, хоть и ботало он. Ну, а с Гребешковым… сам знаешь…

На сборы, инструктаж, передачу ротной документации, хранившейся у Шнуркова в портфеле из кирзовой кожи – таком же сморщенном, как он сам, – ушло полчаса. После этого я проводил командира до дороги, ведущей на электричку, и простился с ним и с надеждой побывать дома до праздников.

Еще не выветрился запах от сигарет ротного, как ко мне строевым шагом подошел Гребешков и, вытянув шею, попросил разрешения обратиться, а затем начал путано говорить о необходимости срочно съездить в Н-ск, так как у него заболела жена, а теща, недолюбливающая зятя, считающая его тюфяком и недостойной партией для дочери, никогда не простит ему того, что он не навестил больную жену…

Таким образом, мне нужно было срочно спасать от распада одну из ячеек советского общества, хотя меня так и подмывало спросить взводного: «Где ты был раньше? Скажем, час назад, когда Шнурков еще был здесь?» Но я сдержался и, как настоящий политработник и знаток человеческих душ, «не заметил», что Гребешков хитрит. Мало того, я вспомнил суворовскую заповедь: сам погибай, а товарища выручай, и дал Гребешкову двое суток без учета дороги. Получив «добро», комвзвода-два тотчас исчез, а я пошел по подъездам дома в новом качестве – исполняющего обязанности командира роты.

– Где Гребешок? – спросил Силин, разыскав меня в одной из квартир. Он был без шинели и даже без шапки. – Хочу его в Моховое с бойцами отправить: опять три извещения на посылки пришли… заколебали перед праздником.

– Отпустил я его… жена приболела…

– Жена? – удивился Силин. – Насколько я знаю, жена от него ушла полгода назад… и правильно, между прочим, сделала. Кто с таким вахлаком жить будет… ни украсть, ни покараулить… А ты доверчивый мужик, комиссар, и за это еще наплачешься: восемьдесят гавриков на двоих в условиях командировки – эт-то много…

Комиссаром он назвал меня впервые. Раньше так, полушутя-полусерьезно, ко мне обращался только Шнурков. «Комиссар» в устах сорокалетнего Шнуркова звучало совсем иначе, чем у Силина, который был моим ровесником, – чуть заметный оттенок превосходства слышался в нем, но я не стал одергивать прапорщика, а он, видя, что я никак не отреагировал на «комиссара», как ребенок, освоивший новое слово, стал пользоваться им к месту и не к месту.

– Комиссар, – сказал он в очередной раз, когда мы вышли из столовой и пошли в роту, – обстановочка серьезная, праздники на носу, надо п-переходить на «осадное положение», а чтобы друг другу не мешать, надо обязанности поделить… Я буду за тряпки отвечать, а ты за производство и все остальное. К-к-как?

Я согласился. За старшину остался он, за ротного и замполита – я. На подъемы и вечерние поверки договорились ходить по очереди.

Опыт – великая вещь, и быстрыми ногами его не заменишь. То, что ротный делал за восемь часов, я не успевал за шестнадцать. Шнурков, словно предвидя это, рассказал перед отъездом анекдот о мастере, который пришел к клиенту ремонтировать телевизор. Мастер вскрыл у телевизора стенку, ткнул куда-то паяльником, и телевизор заработал.

– С вас десять пятьдесят, – сказал он.

– Как? – возмутился клиент. – За один тычок десять пятьдесят?

– Нет, конечно, – ответил мастер, – за тычок пятьдесят, а десять за то, что знаю, куда ткнуть.

Я не знал, куда нужно «ткнуть» в первую очередь, и дисциплина в роте стала падать. Личный состав почувствовал неопытную командирскую руку и, как говорят срочники, начал борзеть.

На второй день своего командирства я заметил, что в бригаде Тумашевского не видно Козлова, щуплого военного строителя весеннего призыва.

– Только что был здесь, – ответил на мой вопрос Тумашевский, – он с Володиным полы настилает во втором подъезде.

Я зашел в «штаб-квартиру» и поднял с кровати Силина. Тот почесал затылок, сказал: «Либо, либо…» – и ушел в засаду.

Через час меня разыскал боец из бригады Мамедова-второго:

– Тыбя старшина зовет, – сказал он.

– Вас, – поправил я его.

Он согласно кивнул и произнес, как бы извиняясь: Тыбя…

В комнате, понурив голову, стоял Козлов. Перед ним на табуретке сидел Силин, на столе красовалась бутылка водки.

– Вот, – не без гордости сказал прапорщик, показывая рукой не то на бутылку, не то на Козлова, – поймал на дороге из Мохового… у-у-у… алкаши…

– Погоди, – вмешался я, зная: если Силина не остановить, его черт-те куда занесет, – ты полагаешь, он сам в Моховое пошел…

– Да знаю, – ответил Силин. – Кто тебя за водкой послал, – сказал он, обращаясь к Козлову, – кто?

Козлов молчал. Старый бушлат, прослуживший в армии на несколько лет больше, чем его хозяин, пузырился на спине. С какого богатырского плеча достался он Козлову? И где это плечо сейчас? Наверное, уже на гражданке, а его бушлат, вместе со стройбатовскими традициями, до сих пор носит Козлов, торчащий из него, как черепаха из панциря.

– Ты что молчишь? Забыл, как семнадцатого в кочегарке прятался? – вышел из себя Силин. – А это началось с бутылки, с бутылки, ты знаешь…

– Знаю, – тихо говорит Козлов, и его прыщеватое лицо слегка розовеет.

– Дак почему сам в петлю лезешь? – уже спокойнее говорит Силин. – Кто? Володин?

Козлов переступает с ноги на ногу и продолжает молчать, но по тому, как он отворачивает голову и прячет глаза, ясно – Володин.

– Возвращайтесь в бригаду, – прерываю я этот бесполезный разговор, – и будьте потверже, вы же военнослужащий, защитник Родины… нельзя же в девятнадцать лет быть таким бесхребетным…

Мне хочется как-то поддержать Козлова, но других слов в моем командирском наборе нет, и я снова повторяю ему прописные истины о том, каким он должен быть, а затем говорю: «Идите».

– Есть, – вяло отвечает Козлов и некоторое время стоит, вспоминая, через какое плечо ему поворачиваться, наконец поворачивается через правое и уходит.

– Защитник, – говорит вслед ему Силин, – наберут молодежь в Красную Армию…

– Сходи к Тумашевскому и пригласи Володина, но осторожно, а то «спалишь» Козлова и володинские дружки ему «мозговок» наставят, – прошу я прапорщика, путая нормальную речь со стройбатовским сленгом.

– Обижаешь, комиссар, – отвечает старшина и идет искать Володина…

Володин – мосластый парень с лошадиной физиономией, имеющий в роте кличку «Костегром», стоит перед нами и криво на одну сторону улыбается, показывая коронку зуба из желтого металла и собственную неуязвимость. Володину – двадцать четыре. Со своим годом он не служил из-за судимости. На тыльной стороне его кисти синеет наколка – восходящее солнце и надпись «Сибирь», хотя к Сибири он никакого отношения не имеет: вырос в Орловской области, срок отбывал там же.

– Встань как следует, – рычит на него Силин. Чувствуется, что он решил повоспитывать Володина, отыграться за то, что тот дразнит его. Силин, когда волнуется, начинает заикаться. В обычной обстановке это не заметно, но Володин заметил, и на вечерних поверках, проводимых старшиной, слыша свою фамилию, отвечает, заикаясь, «й-й-й-а», а вслед за ним и друзья его Кошкин, Литвяков и Копач говорят «я» тем же способом. Силина это злит, и он начинает заикаться по-настоящему под злорадный смешок роты.

– Так, – продолжает Силин, – руки на место поставь, пяточки вместе, носки врозь – в «старики» метишь, а стоишь, как черпак без ручки…

Володин принимает подобие строевой стойки, продолжая, однако, криво улыбаться.

– Где был Козлов? – тихо, спокойно, почти ласково спрашивает Силин.

– А я знаю? – бурчит Володин.

– Где был Козлов? – говорит Силин, словно не слышал ответа подчиненного.

– Не знаю, я за ним не слежу… к собачьей работе не приучен…

– Выходит, я приучен, – почти ласково спрашивает Силин, – так?

Но Володина голыми руками не взять. Он делает вид, что не расслышал вопроса старшины.

– Так где был Козлов?

– Не знаю, только что рядом крутился, а потом пропал… ну я ему, салабону…

– Ты послал его за водкой? – прерывает володинские причитания прапорщик.

– Чуть чё, сразу я, – закрутил Володин, – он, чё ли, сказал?

– Если б он, – говорит Силин, прикрывая Козлова, – ты б уже рядом с «губой» был.

Здесь Силин перебрал, и Володин усмехается: знает, что гауптвахта далеко, да и кто его туда повезет – все заняты, а на другие взыскания ему наплевать, Чем можно наказать военного строителя, работающего в конце года по двенадцать часов в сутки и без выходных?

– Володин, – вмешиваюсь я, – и семнадцатое, и сегодняшняя водка твоих рук дело.

– Докажите.

– Не беспокойся, это не так трудно, как тебе кажется, докажем.

– Ага, это вы можете, – кривится Володин, намекая на мое юридическое образование.

– Станешь борзеть – будешь служить в другом месте, – говорит Силин.

– Чуть что, сразу «в другом месте», а я его не боюсь: я там уже был… там лучше, чем у вас…

– А тебя и не пугают, – строжится старшина, – разъясняют, чтобы потом слез не было… со мной не работали, не разъясняли, что молодежь обижать нельзя…

– Да нужны они мне… пусть живут, – тянет Володин, делая скучное лицо, показывая, что мы ему смертельно надоели…

Препирания в том же духе продолжаются, и ему понятно, что воспитательной беседы у нас не получилось.

– Идите на производство, Володин, – говорю я к неудовольствию Силина, который все еще не теряет надежды «поставить Володина на место», – и имейте в виду: этот разговор последний. – Хотя прекрасно знаю, что никакой он не последний и сколько еще будет таких разговоров.

Володин идет к дверям, а Силин, сердито посмотрев на меня, бросается вслед за ним. Я знаю, что в коридоре он прижмет Володина к стенке, поднесет к носу свой тяжелый кулак и скажет: «Я т-т-тебе не замполит, п-п-понял?»

– П-п-понял, – ответит Володин.

Веригин стоял у окна и ждал, когда из-за угла главного корпуса появится первый караул.

– Тух, тух, – глухо ухала колотушка большого барабана в оркестре, игравшем «Прощание славянки».

– Хрясь, хрясь, – раздавался одновременно с ней удар о мокрый асфальт плаца нескольких сотен сапог.

Развод караулов проходил вне видимости Веригина, но он ясно представлял себе идущих мимо дежурного по караулам сослуживцев, их четкие повороты головами после команды «равнение направо», их прижатые к бокам руки и знакомое всем, кто ходил в строю, ощущение такой же прижатой к бедру руки своего товарища.

Судя по времени, первый караул уже миновал дежурного и перешел на «вольно», вот он, а вслед за ним и другие караулы сворачивают с плаца, чтобы идти к спортивным площадкам, рядом с которыми их ждут крытые брезентом ЗИЛы. Вот оркестр прервал игру, это значит, что последний караул прошел мимо дежурного, а сам дежурный двинулся вслед за колонной, чтобы чуть позже дать команду «По машинам». Команда эта прозвучит минут через десять, и тогда вновь грянет «славянка», откроются зеленые ворота части и первым на улицу выедет уазик с синей мигалкой и сиреной, похожими на милицейские, за ним потянется вся колонна грузовиков с уезжающими на выполнение боевой задачи однополчанами Веригина. А сейчас из-за угла здания покажется первый караул…

– Рядового Веригина к командиру роты, – истошно кричит из глубины расположения дневальный свободной смены.

Веригин по-прежнему смотрит в окно, но первый караул почему-то задерживается.

– Оглох, что ли? – спрашивает его дневальный, стоящий у тумбочки, – к ротному тебя…

Веригин бросает последний взгляд на улицу, поворачивается и идет в канцелярию роты. Постояв какое-то время перед дверью, он открывает ее, делает шаг вперед и оказывается в крошечной комнате, где с трудом помещались стол, шкаф для одежды и несколько стульев.

В канцелярии находилось три человека, впрочем, если верить ротным острякам, не три, а два человека и один писарь. Писарь сидел за столом и с преувеличенным вниманием читал какую-то бумагу, делая вид, что визит Веригина его совершенно не волнует. Люди же, а ими были капитан и старший лейтенант, не сидели, а стояли. Старший лейтенант смотрел в окно, а капитан рассматривал вошедшего так, будто видел его впервые либо увидел в нем что-то новое. Капитана Веригин знал хорошо – это был его командир роты, неплохой в общем мужик, если, конечно, его не доводить до белого каления. Старлей был ему не знаком, но так и должно быть, поскольку тот не служил в полку, а был офицером другой части. Старлей продолжал смотреть с высоты третьего этажа на сквер, в котором молодые мамаши катали детские коляски, и появление Веригина, казалось, его не интересовало.

«Из дальнего гарнизона, – мелькнула в голове у Веригина мысль, как-то объясняющая поведение старшего лейтенанта, – изголодался по цивилизации…»

Веригин делает еще один шаг вперед, насколько ему позволяет пространство канцелярии, щелкает каблуками так, как это могут делать строевики, докладывает о прибытии.

Ротный не останавливает его, как обычно, выслушивает рапорт до конца. Веригин понимает, капитан дает ему возможность показать себя и произвести таким образом благоприятное впечатление на старшего лейтенанта. Но старшему лейтенанту не до строевой выучки Веригина: он весь там, за окном. Так, наверное, глядят на свободу люди, вырвавшиеся из тюрьмы на несколько часов.

– Вот, Дима, – между тем произносит ротный, дружеским тоном, не принятым в обычном обращении офицеров части с подчиненными, – поедешь со старшим лейтенантом… Ты не переживай особенно. Ну не получилась у тебя служба здесь, надо сделать так, чтобы она получилась в другом месте… Иногда полезно немного обжечься… Сам знаешь. Суворов говорил, что за одного битого двух небитых дают… Документы твои у сопровождающего, поедешь с ним, понятно?

– Так точно, – почти кричит Веригин и достигает цели. Старший лейтенант отрывается от окна и смотрит на него, правда без особого интереса.

Веригин же в свою очередь смотрит на старлея, и тот ему не нравится. Однако Дима не может понять почему, то ли из-за брезгливого высокомерия на лице, то ли от непривычных эмблем и черных петлиц на шинели.

«Соляра[5], – думает о старлее Веригин, – что такие понимают в службе и людях…»

– Вопросы к рядовому Веригину, – обращается к старлею командир роты, и даже писарь отрывает глаза от бумаги и с любопытством смотрит на старшего лейтенанта, надеясь узнать его реакцию. Но тот не опускается до вопросов к рядовому Веригину.

– Пять минут на сборы, – говорит он и снова поворачивается к окну.

Через четверть часа Веригин в сопровождении старшего лейтенанта вышел из расположения батальона. Возле спортплощадок уже никого не было: машины уехали, и даже оркестр успел уйти в свое расположение.

«Не проводил ребят в караул», – пожалел Веригин, и сердце его сжалось.

Когда они миновали КПП и вышли на улицу, старлей оглядел Веригина с ног до головы, словно оценивая, и, оценив, заявил:

– Пойдете впереди меня, и чтоб без шуток, шагом марш…

«Пижон», – мысленно обругал сопровождающего Веригин.

Сам он почти год служил в армии и прекрасно знал такую породу офицеров, чаще всего нестроевиков. Впрочем, кого еще могут послать за одним бойцом, как не офицера, не загруженного службой, то есть не имеющего в своем подчинении «любимого личного состава».

Под «конвоем» сопровождающего Веригин добрался до Ярославского вокзала. Здесь старший лейтенант долго смотрел расписание электричек, шевелил губами, записывал что-то в записную книжку, а потом приказал Веригину следовать в зал ожидания. Там они уселись на желтые пластмассовые кресла и Дима заметил, что взгляд сопровождающего и все его поведение стало не таким строгим и официальным, как раньше. Старлей даже предложил ему закурить. Но Веригин отказался, и не потому, что не курил, – баловался в последнее время и даже носил при себе пачку сигарет, для возможного установления контакта с себе подобными, а потому, что не было искренности в предложении сопровождающего, значит, это была подачка, а на подачки, уважающие себя военнослужащие бросаться не должны.

Видя, что Веригин не клюнул на предложение, старлей тоже не стал курить и попытался найти подход к нему по-другому.

– Слушай, – сказал он, – как тебя зовут?

– Никодим, – ответил Веригин, а про себя обозвал старлея идиотом, ведь контакт можно было установить еще в канцелярии или, на худой конец, по дороге на вокзал, а не тогда, когда офицеру что-то от него понадобилось…

– Никодим, – повторил вслух сопровождающий, – а ты не врешь?

– Я никогда не вру, – заметил Веригин.

– А почему тебя командир роты назвал Димой?

– Козе понятно, – ответил Веригин, – сокращенный вариант имени… Дима – значит Никодим, как Мила, к примеру, – Людмила, а Лина – Ангелина…

– Вот как, – удивился старлей, и сделал это настолько неискренне и неестественно, что Веригин еще раз убедился: вся внимательность сопровождающего имела под собой некий скрытый смысл, который вот-вот должен был проявиться. Так оно и вышло.

– Послушай, Дима, – начал старлей, – мне тут в одно место забежать надо…

– Святое дело, – ответил Веригин, не дав сопровождающему договорить, и неожиданно для себя понимающе ухмыльнулся.

Ухмылка испортила дело. Выражение лица старлея мгновенно изменилось, в глазах его мелькнул праведный командирский гнев, и он произнес сквозь зубы:

– Ладно… Переходим в зал для военнослужащих…

Пока шли к залу военнослужащих, Веригин несколько раз пожалел, что поступил столь бестактно. Но сделанного не воротишь, да и не извиняться же за какую-то ухмылку. Однако он все же попытался установить со старлеем если уж не добрые, то вполне нормальные, по армейским меркам, отношения.

– Поезд у нас когда? – спросил он дружелюбно, объединяя словом «нас» себя и сопровождающего.

– Разговорчики! – ответил старлей. Из чего Веригин понял, что контакта с сопровождающим у него не получится.

В зале для военнослужащих людей было немного: в углу сразу на десятке кресел расположился капитан-летчик с вещами, женой-блондинкой и дочкой, девчонкой лет трех-четырех; поодаль от них группировались несколько срочников, видимо отпускников, да два лейтенанта стояли у окошечка с надписью «дежурный помощник коменданта вокзала».

Сопровождающий плюхнулся в одно из кресел, то же самое проделал и Веригин. Помолчали, однако Дима чувствовал, что старлею не сидится, ему мешает внутренняя напряженность, какая бывает у человека усиленно ищущего выход из трудной ситуации. Здесь не нужно быть ясновидцем, чтобы понять – старлей хочет провести время в Москве с пользой для себя, но боится оставить его одного: сбежит, не отмоешься. Конечно, Веригин может сбежать и просто так, но в этом случае старлей, что называется, не при чем, мало ли что может случиться в армии – солдата на цепь не посадишь, тогда, как в первом случае вся вина ляжет на старлея: начальники любят выявлять «причины и условия, способствующие совершению дисциплинарных проступков». Старлей это хорошо знает.

Так они просидели около пяти минут, пока сопровождающий не сказал Веригину:

– Будь здесь, – и направился в сторону кабинета дежпома коменданта вокзала.

Веригин видел, как старлей подошел к окошку, о чем-то поговорил с дежпомом и куда-то направился, воровато оглянувшись.

Это оглядывание не понравилось Веригину. Так в детстве на улице смотрели по сторонам старшие мальчишки, прежде чем дать затрещину младшим.

Спустя минуту оттуда, куда скрылся старший, появился рядовой с воздушно-десантными эмблемами и бляхой патруля на кителе.

– Идем, – сказал десантник Веригину, – тебя командир зовет.

Веригин поднялся с сиденья, взял вещмешок и двинулся вслед за патрульным. Они прошли мимо окошка дежпома, завернули за угол и оказались в полутемном коридоре возле обшарпаной двери. Десантник повернулся к Веригину и вдруг резко ткнул его кулаком снизу в печень.

Острая боль согнула Веригина пополам.

– Это воспитательная работа, – беззлобно сказал десантник, – в армии служат, а не бегают от службы и старших по званию, усвоил?

Затем десантник открыл дверь и втолкнул Веригина в комнату без окон. Дверь закрылась, в скважине повернулся ключ, а затем зажегся свет.

Веригин слышал, что на вокзалах при комендатурах есть помещения, в которых можно на час-другой закрыть до приезда машины из городской комендатуры военных, задержанных за нарушение порядка или формы одежды. Видимо, он оказался именно в такой комнате, «задержке» как ее называли срочники.

Когда боль ослабла, он разогнулся и сел на лавку, прибитую к стене, сделал несколько глубоких выдохов и стал ждать, когда боль окончательно отпустит его.

Минут через пять-семь боль действительно утихла, но легче ему не стало: место боли физической заняла боль душевная, вызванная обидой на старлея, который все это организовал, и десантника, который, как машина, включенная бездушным человеком, сработал так же равнодушно и безотказно.

Воображение тут же подсказало Веригину доводы, которые выложил сопровождающий перед дежпомом и начальником патруля, чтобы убедить их «закрыть его в задержке». Разумеется, старлей назвал его либо дезертиром, либо самовольщиком, а самому ему необходимо было «съездить в штаб за документами».

Чтобы не расплакаться от обиды и бессилия, он попытался представить себя разведчиком, заброшенным во вражеский тыл. Однако роль эта была ему не совсем понятна, и тогда он вдруг произнес на низких тонах:

– К торжественному маршу… побатальонно… на одного линейного дистанции…

Как ни странно – это помогло, через какое-то время он успокоился, поднялся с лавки и, подражая десантнику, сделал несколько крюков снизу по воображаемой печени сопровождающего. После чего он вновь уселся на лавку, поставил локти на колени, а подбородок опустил на сомкнутые ладони.

Как-то само собой у него закрылись глаза, и он перенесся из «задержки» в другую комнату.

Восемьдесят человек, что прибыли с нами из части на отделку ДОСа, составляли половину роты. Вторая половина работала по основному месту дислокации в пятнадцати километрах от Н-ска. Но чистых отделочников там было немного – одна бригада. Остальные шестьдесят человек состояли на штатных унээровских должностях сварщиков, электриков, слесарей, столяров, кладовщиков, водителей, нормировщиков и являли собой отрядную интеллигенцию – «белую кость стройбата». Таким образом, с нами под Моховым была активная, рабочая часть подразделения.

– Восемьдесят активных штыков, – говорил Шнурков.

«Штыки» делились на пять отделений-бригад: одна плотников и четыре отделочников.

По национальностям: сорок два азербайджанца, девятнадцать русских, двенадцать грузин и семь человек других национальностей.

По образованию: десять классов – двенадцать человек, девять – двадцать один, восемь – тридцать четыре. Остальные не закончили и восьмилетки, так значилось в списке, который оставил мне ротный, однако ручаться за достоверность этих сведений было нельзя: против фамилии Гуссейнова-второго запись – шесть классов, а он вообще в школе не учился, по-русски не говорит, а писать не умеет даже по-азербайджански.

«Армия – школа интернационального воспитания». Такой плакат был перед входом в штаб отряда, и Шабанов всегда тыкал в него пальцем, требуя формировать подразделения из военных строителей разных национальностей.

Шнурков, больше болевший за план, чем за воспитание, имел в этом деле свой подход и создавал бригады по специальностям. И так получалось, что бригады плотников, составленные из призывников, умеющих держать топор, были русскими, а в отделочники попадали кавказцы.

Бригадир у Шнуркова был той же национальности, что и костяк бригады, и это было правильно, иначе «бугор» просто не смог бы объясняться с подчиненными.

Взвалив на себя обязанности ротного, я вдруг увидел, что совершенно не знаю людей. Впрочем, иначе не могло быть: кого узнают командиры прежде всего? Бригадиров, актив (если таковой есть) и, конечно, нарушителей дисциплины – «борзоту». И тех, и других, и третьих набиралось десятка два. Все остальные были для меня на одно лицо и звались личным составом.

Я понимал, человек запоминается поступками, и со временем все должно было стать на свои места. Но у меня не было времени ждать, пока все утрясется само, и я заучивал списки бригад, лично проводил вечерние поверки. Однако здесь была своя сложность: в роте служило девять Мамедовых, шесть Алиевых, пять Гуссейновых, три Ганиевых. Запомнить четыре десятка бойцов по одинаковым фамилиям, а иногда и именам за столь короткий срок было невозможно, и я пошел на хитрость: проставил в списке личного состава номера против каждой повторяющейся фамилии. Так, Мамедов-первый был у меня бригадиром второй бригады, Мамедов-второй – третьей, и так далее. Я знал, что бригадир-пять Гуссейнов-первый конфликтует с Ганиевым-вторым, неформальным лидером азербайджанского землячества. Мамедов-четвертый – страшный сачок и неумеха. Алиев-пятый – вопреки заповедям Магомета – неравнодушен к спиртному, за что его не любят земляки, а Ганиев-третий украдкой набивает папиросы желтоватым порошком, и служба после этого кажется ему лишенной тягот и неудобств.

По работе лучше всех дела обстояли у Тумашевского: бригада укладывалась в график плотницких работ и не сдерживала отделочников. Хуже было с бригадами обоих Мамедовых и Юсупова. Работали они через пень-колоду, план, разумеется, не выполняли, но при появлении начальства любого ранга развивали бурную деятельность: мчались бегом по лестницам, кричали друг на друга, яростно шкурили «деревяшку», переставляли из угла в угол козлы и другой инвентарь. Называлось это «умением вовремя прогнуться» и делалось вовсе не из уважения к начальству, а из боязни перевода на работы вне дома: в доме, даже если он не отапливается, все же теплее, чем на улице.

И уж совсем плохо шли дела у пятой бригады. Она рыла траншеи под фундаменты будущего объекта. Бригаду на всех планерках крыли мастера, но выработка от этого не росла. Впрочем, особо это никого не волновало: фундаменты были сдаточными в будущем году.

Когда я впервые в качестве и.о. комроты появился на фундаментах, то увидел, что в траншее работает один человек – бригадир Гуссейнов-первый. Он был одного призыва со своими подчиненными, но Шнурков рискнул назначить его «бугром». Гуссейнов-первый в прошлом году поступал в Бакинский политехнический, но, с его же слов, не прошел по конкурсу кошельков. Он хорошо говорил по-русски, и, по мнению комроты, лучше него никто не смог бы выполнить роль проводника шнурковской политики среди земляков.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – в бригаде буза, а всякая буза имеет своего лидера, и я знал, что таким является Ганиев-второй, полная противоположность Гуссейнову.

При моем появлении двое из числа «слабонервных» прыгнули в траншею и стали помогать бригадиру, бестолково тыча лопатами в желтую глину… Остальные так и остались у костра, в котором (без всякого сомнения) догорал один из многочисленных заборов Объекта. Они только более энергично стали прыгать вокруг огня, яростнее тереть уши и носы.

Ганиев-второй в этом спектакле не участвовал. Он стоял в стороне и насмешливо поглядывал на меня. Взгляд этот говорил, что хозяин тут он, а не бригадир и даже не я.

Внешне Ганиев-второй больше походил на горца: орлиный нос, жесткий взгляд. Горским был у него и характер. По-русски он говорил плохо, со страшным акцентом. В общении с бойцами других национальностей использовал десяток общеизвестных слов и ругательств. Однако, несмотря на чудовищную бедность его лексикона, по несогласованным оборотам русской речи, произносимым с гортанной интонацией, по свирепому выражению лица и непременному мату можно было совершенно точно понять, о чем говорит и чего хочет Ганиев-второй.

– Как дела? – спросил я у греющихся, поймав себя на мысли, что делаю это с той же ласковой интонацией, что и Силин, когда спрашивал у Володина: «Где был Козлов?» Но, видимо, до старшины мне еще далеко, и в голос просочились нотки сдерживаемой ярости, потому что стоящие у костра, посматривая на Ганиева-второго, начали наперебой объяснять:

– Наш штукатур… маляр… бумага есть, а работай траншея… так нэ нада…

– Понял, – сказал им я, – будем решать с прорабом, а пока нужно работать там, где вас поставили. Ясно?

– Ясна, – ответил нестройный хор голосов, и в их глазах загорелся огонек надежды, но браться за кирки и лопаты они не спешили. Я еще поговорил о необходимости работать там, где тебя поставили, а не там, где ты хотел бы, и закончил:

– Я тоже предпочел бы служить на Кавказе, в Баку, например, но мне сказали: «Сибирь» – и я здесь.

Последняя фраза вызвала смех и ухмылки, наверное, они не могли представить меня в Баку.

Когда я уходил, кто-то из греющихся подлез близко к огню и обжегся. Этот кто-то стал длинно ругаться на родном языке, проклиная, как я догадался, мороз, Сибирь и меня…

На третий день после отъезда Шнуркова «субчики» дали тепло, и мы на радостях чуть было не выбросили «козла», но внутренний голос остановил нас, и хвала ему: через день тепло отключили в связи с авариями на теплотрассе.

Этого дня мне хватило, чтобы разнежиться и после отключения тепла заболеть. Знакомое саднение в глотке послужило сигналом, и я пошел в санчасть.

Усатый капитан с кобрами на петлицах заглянул мне в рот, как сорока в кость, тыльной стороной ладони коснулся лба – измерив столь древним способом температуру, выписал амидопирин, нафтизин и порекомендовал отлежаться.

– Ну что? – спросил меня Силин, когда я вернулся от доктора. Он боялся, что меня направят в госпиталь.

– ОРЗ, – ответил я.

– ОРЗ, – обрадовался прапорщик, – ОРЗ – это не страшно… хотя ОРЗ сейчас самая распространенная болезнь, болезнь века, можно сказать, – «очень резко завязал» расшифровывается…

Радость Силина мне не понравилась, и я решил его подразнить.

– У меня освобождение (это соответствовало действительности), еду сейчас в Моховое: там живут друзья моих родителей… отваляюсь у них денька три, молока горячего попью…

– Т-товарищ лейтенант, – начинает заикаться Силин, – а к-как же р-р-рота?

– Поработаешь с ротой один. Суворовское правило помнишь: сам погибай…

Силин меняется в лице, но, взглянув на меня внимательней, успокаивается: догадывается о розыгрыше. И все остается по-прежнему. В четные дни мой рабочий день с развода до ужина. В нечетные того больше – с подъема до вечерней поверки. Но я, как говорит большая половина нашей роты, «балной» и позволяю себе посибаритствовать часик в общежитии утром, после развода, и в обед, когда Силин кормит роту.

Чувствую я себя скверно: температура, больная глотка и заложенный нос раздражают. Нервы мои похожи на балалаечные струны, и легкого щипка достаточно, чтобы они взыграли. Я постоянно нахожусь на грани срыва, но еще ни разу не сорвался, видимо, организм подключил то, что называется скрытыми резервами.

С каждым днем я все больше влезаю в производственные дела и все больше превращаюсь в хозяйственника.

Бегут бригадиры: «нэт раствор», «нэт краска», «нэт ынструмэнт», «торка давай»… Первое время это «давай» шокировало меня, как и «ты», и я старался тут же поправить подчиненного, а потом свыкся с этим, убедив себя в том, что «ты» – это не от желания уесть или оскорбить, а от незнания других форм обращения.

Итак – «нэт краска». Найдем. Используя служебное положение, проникаю на склад – но там «краска» тоже «нэт». Однако позволить бригаде сидеть без дела я не могу. «Все наши беды, – говорил Шнурков, – от незагруженности личного состава». И я «загружаю» личный состав, вспоминая его методы: проверяю готовность поверхностей к покраске и, конечно, нахожу, что они подготовлены недостаточно. После этого я требую прошпатлевать их еще раз, просушить и ошкурить. Бригадиры не соглашаются со мной, но, после недолгих препирательств, вновь берутся готовить поверхность к покраске, и, таким образом, проблема решается. Так или почти так решаются другие «нэт». «Нэт» терок и полутерок? Сделай сам: в роте целая бригада плотников. «Нэт» раствора – поднови старый. Где взять цемент? Ну ты даешь… Какой год служишь? Земляк – кладовщик, полведра отсыплет…

За неделю без ротного я освоил множество строительных премудростей: стал отличать цоколь от откоса, шпатель от терки; понял, чем отличается масляная шпатлевка от клеевой; мог по прогибам пола угадать, как проставлены лаги; узнал, как готовится клейстер для наклейки обоев и какая температура должна быть у стен, чтобы обои после наклеивания не отставали и не пузырились. Я был способным учеником: все, что мне удавалось «выведать» в одной бригаде, я, изменив слегка, выдавал в качестве рекомендаций в другой, убеждаясь, что в таком виде они там не были известны. Мало-помалу я приобретал славу компетентного в строительных делах человека. В роте даже прошел слух, что я до института «работал отделочником». Все это отчасти радовало меня, но я-то понимал, что сижу не в своих санях и этому вот-вот должен прийти конец.

День ото дня становилось все напряженнее: прибыла бригада вольнонаемных отделочников. Лучше стало с материалами, и, само собой, напрашивалась замена меня человеком, который знает свое дело по-настоящему, а не ловко имитирует такое знание. И таким человеком будет, конечно, Шнурков: его помаринуют в части и пришлют сюда, кому же еще командовать ротой во время сдачи ДОСа. А мне нужно: продержаться до его приезда; лучше узнать людей; сколотить актив и, главное, не допустить «чрезвычайных происшествий», и особенно в праздники, потому что они расценивались командованием как большой прокол в работе, а я не мог позволить себе иметь проколы.

О ЧП – по-стройбатовски «ЧеПухах» (ударение на втором слоге) я был наслышан, да что там наслышан, уже на первом месяце службы я сам попал в переплет, который ротный назвал боевым крещением. Было это в части. Шнурков уже убыл под Моховое, а я остался со штатниками и бригадой отделочников. Бригада состояла из азербайджанцев весеннего призыва, «оборзеть» не успела, и хлопот с ней было не много.

Однажды после развода я отправил отделочников на производство, а сам заглянул в санчасть, взять данные на больных, и к месту работы доехал на попутном самосвале раньше бригады.

Вскоре явились и они. Увидев меня, подчиненные подтянулись, подошли ко мне строевым шагом, а бригадир доложил, что личный состав готов приступить к работе. Прослужи я на месяц больше, я бы заметил излишнюю дисциплинированность моих военных строителей. Но тогда я не обратил на это внимания, а точнее, отнес ее к своему растущему авторитету. Вместе с другими мои отделочники скрылись в норках-дверях трехэтажного строения. Необычная тишина стояла в здании и вокруг него: не было обычных криков, смеха, переругиваний.

Тут у строения появилась толпа «чужих» бойцов. Их было человек тридцать. Судя по подгонке ВСО[6] и крепким фигурам, люди эти не первый год служили в армии. Не обращая на меня внимания, они одновременно, как при штурме, пошли в дом по трапам.

Прошла минута, и с крыши раздался звонкий, режущий уши крик, похожий на призыв муэдзина к молитве. В следующее мгновенье дом загудел, как закипевший самовар, и из дверных проемов и окон на улицу высыпали все, кто находился внутри. Защелкали наматываемые на руки ремни, затрещали оконные рамы, гортанные крики вперемежку с матом огласили площадку перед домом.

Пытаясь остановить побоище, я, как и положено по уставу, дал команду «отставить», но никто и ухом не повел, и я не нашел ничего лучшего, как броситься разнимать дерущихся. Это получалось у меня до крайности неловко и неумело. Я хватал противников за шиворот, отрывал друг от друга, расталкивал в разные стороны, встречая бешеное сопротивление, угрозы и крики, среди которых «деймин мана» и «убэры руки» были самыми мягкими.

Опыта в таких делах у меня не было, но шестое чувство подсказывало – драка не успела зайти далеко, ее можно остановить. Но как? Выход нашел боец четвертой роты Астаев. Он влез на кучу деревянных поддонов и заорал: «Смотры суда, смотры суда!» В правой руке у него был топор. Проорав еще раз «смотры суда», он прыгнул в толпу. «Домой, домой», – кричал он с каким-то диким повизгиванием, от которого кровь стыла в жилах, – «домой», и блестящее лезвие выписывало над его головой страшные восьмерки. Ошарашенные противники бросились в разные стороны, но это был не конец. Драка перешла в другую стадию, не менее опасную: в ход пошли кирпичи, благо на стройке они были и под руками, и под ногами.

Я оказался между двух огней. Инстинкт самосохранения подсказал мне верную позицию – спиной к «своим»: с «гостями» надо было держать ухо востро. Пролетающая половинка чиркнула по тулье моей фуражки и сбила ее наземь. В полсекунды вспомнился мне экзамен по судебной медицине, желтоватый череп с трещиной в теменной части и заключение «…твердым тупым предметом…». Но в следующие полсекунды я забыл экзамен: уклонялся от второго кирпича. Еще одна половинка перелетела через меня и попала в кого-то сзади, кто-то застонал, кто-то выругался… Это был последний «снаряд», драка закончилась, «гости» отходили так же организованно, как и пришли.

Спустя четверть часа на месте происшествия было все отрядное начальство, а через час – представители политотдела и унээровские режимники. Начальство расспрашивало меня и солдат, что-то записывало, ходило в соседний отряд сверять полученные сведения и разобралось в причинах конфликта.

Оказывается, моя бригада, которая так организованно пришла на объект, по дороге встретила лезгина из соседней части. Пройти мимо него спокойно они почему-то не смогли. Они назвали его «урюком». Тот завизжал, но в драку не полез: побежал к землякам за помощью.

Позже, когда страсти чуть утихли, я получил разнос от Шабанова.

– Замполит не должен разнимать дерущихся, как босяк-миротворец, – сказал мне капитан, – замполит должен воспитывать личный состав в интернациональном плане. Драки – показатель слабой воспитательной работы (ох уж эти показатели). Для того чтобы таких происшествий не было, нужно через актив воздействовать на личный состав. Это истина, и ее надо усвоить…

Итак, нужно воздействовать через актив, а чтобы воздействовать – нужно этот актив иметь, а чтобы иметь – нужно личный состав знать, а чтобы знать – нужно его изучать, чем я, собственно говоря, и занимаюсь теперь. Это я усвоил, как и то, что у происшествий может быть много причин, больших и маленьких. Одному не нравится курносый нос, другому – наоборот, и даже это может привести к большому конфликту, если стороны или одна из сторон пьяны.

С пьянством мы боролись особенно активно, но победить это зло, которое, как хвост за крысой, тащилось за бойцами с «гражданки», не могли.

Шнурков и Силин имели особый нюх на спиртное, и спрятать от них бутылку в роте или на производстве было почти невозможно. «Почти» составляло десятую часть изымаемого, но этой части хватало, чтобы заварить кашу, расхлебывать которую приходилось не одному десятку людей.

Подтверждение этой истины я получил семнадцатого октября. В тот день рота мылась в бане, и Силин вернулся поздно, когда мы уже укладывались спать. С собой он принес бутылку яблочного.

– Вот, – сказал он, – в роте нашел.

– Юра, – заволновался ротный, – а больше ты ничего не нашел?

– Нет, – ответил Силин. Он устал и хотел спать.

– Юра, ты шесть лет в стройбате и должен знать, что к бане одну бутылку не берут… это кто-то поддать решил после баньки, а ты бутылку нашел и успокоился.

– Да нет там больше ничего, – вяло отбивался Силин, – у меня нюх, я бы услышал…

Они спорили минут пять, пока в дверях не появился наш дневальный Казарян. Казарян снял зачем-то шапку и без предисловий сказал: «К нам второй рота пришел…»

За полминуты мы оделись и помчались в часть…

В окнах клуба горел свет, и рев, приглушенный кирпичными стенами, исходил оттуда. Вдоль клубной стены бегал раздетый до пояса Кошкин и, матерясь, бил бляхой по окнам, нагнетая обстановку и призывая земляков на помощь. На крыльце нашего временного расположения стоял дежурный по части и, раскинув руки, как Христос на кресте, не пускал в клуб очередную группу бойцов «второй рота».

Оттеснив дежурного, мы прорвались в помещение. Картина, представшая перед нами, была ужасна. В середине расположения в сплошном клубке сплелась и оглашенно ревела толпа человек на сто, не меньше. Из этого рева, как брызги из водоворота, вырывались отдельные крики и ругательства на двух языках: драка шла между русскими и азербайджанцами. Остальные сидели на верхних ярусах коек и наблюдали – они держали нейтралитет.

Дежурный по роте Мамедов-третий в драке не участвовал. Он стоял на тумбочке и, уклоняясь от летящих в него ножек от табуреток, кроватных прутьев, приговаривал: «Эй… кончай, гуртар… эй, нэ нада…»

Сулейманова, второго дневального, не было видно: вихрь национальной солидарности закрутил его, заставив забыть об обязанностях по службе.

– Отставить, назад, прекратить, – заорали мы в три глотки, мельком заметив, что куда-то пропал Гребешков.

На наши команды никто не отозвался: драка зашла слишком далеко, и остановить ее могла сила, равная той, что участвовала в побоище, либо что-то страшное, мгновенно отрезвляющее. Раздайся сейчас, неважно на каком языке, крик «убили», и его поймут все, без перевода. И тогда ревущая куча рассыплется на сотню отдельных индивидов, обеспокоенных только тем, как быстрее покинуть это место.

Неприятный холодок страха вперемежку с чувством восторга, какие испытывают мальчишки перед тем, как очертя голову броситься в реку с обрыва, ощутил я, прежде чем потерял способность вообще что-либо ощущать. В последний момент мне вспомнилось предупреждение Шабанова о том, что «политработнику не пристало разнимать дерущихся, как босяку…». Потом наступил провал, и я ничего не помнил. Правда, временами я приходил в себя, но словно раздваивался. В эти мгновения мне казалось, что я сижу на втором ярусе коек и вместе с нейтралами с интересом смотрю, как обезумевший лейтенант растаскивает дерущихся, сам мало от них отличаясь… В одно из таких мгновений я увидел, что враждующие стороны раздвинулись, а я оказался между ними, не зная, к кому же на этот раз повернуться спиной: «свои» были и справа, и слева… В руках я держал палку, черенок от лопаты. Как она оказалась у меня, я не помнил, видимо, вырвал у кого-то, но расстаться с ней уже не захотел…

Окончательно я пришел в себя, когда Силин выдернул из моих рук черенок и стал закрывать им, как засовом, дверь клуба, но тут снаружи кто-то отчаянно забарабанил в дверь. Силин открыл. Там были Казарян и Гребешков. Казарян прошмыгнул мимо Силина к месту службы – к тумбочке, точнее, к месту, на котором она еще полчаса назад стояла. А Гребешков начал торопливо рассказывать, как помогал дежурному по части наводить порядок на крыльце.

Время разбрасывания камней прошло, пришло время собирать их. Страсти выплеснулись: «нейтралы» сползли со второго яруса вниз, участники драки разбежались, разошлись, расползлись по своим койкам, кроме тех, кто ходить не мог. Таких оказалось семеро. С оханием, аханием и ругательствами они под охраной Силина и с помощью десятка «нейтралов» отправились в санчасть.

Где-то пропал Шнурков, но я не стал его искать, нужно было закреплять успех, не давая враждующим сторонам опомниться.

– Строиться, рота, – рявкнул я как можно грознее.

Через четверть часа кое-как удалось выстроить в две изогнутые шеренги тех, кто двадцать минут назад готов был разорвать друг друга.

– Начинайте, – сказал я дежурному.

Тот раскрыл чудом уцелевшую книгу вечерних поверок.

– Младший сержант Алиев, – начал он, и тут по шеренгам прошел шум, я оглянулся. Из-за сдвинутых в угол кроватей, пошатываясь, выходил Шнурков. Он был без шапки и морщился, словно от зубной боли, однако каких-либо повреждений и крови на лице не было. Дежурный растерянно смотрел на меня, будто спрашивая: давать ли команду «смирно»?

Шнурков понял его, махнул рукой, мол, продолжайте, а сам уселся на один из уцелевших табуретов и стал слушать доносившееся с разных сторон «я». За моей спиной к ротному прошмыгнул Казарян с шапкой в руках.

После проверки мы уложили личный состав, дождались из санчасти потерпевших, перекинулись несколькими словами с активом, уточняя причины конфликта, выставили усиленный наряд, дополнив прежний двумя «нейтралами», и двинулись на поиски Козлова, которого на момент поверки в роте не оказалось.

На плацу нас встретил дежурный по части. Он с плохо скрываемым злорадством сообщил, что информировал о случившемся УНР и политотдел. Дежурный мстил за неприятные минуты, которые ему пришлось пережить на крыльце клуба.

Ни в ротах, ни в ДОСе, ни в известных нам сторожках, будках и кладовках, именуемых «бендюгами», Козлова не оказалось.

– Надо в котельной посмотреть, – сказал Силин. Шнурков утвердительно мотнул головой. С того времени, как ротный выбрался из-под кровати, он не произнес ни слова.

Три огромные бесформенные тени метались по стенам котельной – это огонь из топок отражал фигуры двух вольнонаемных кочегаров, игравших в карты на грязном засаленном столе, и Козлова, который неумело бросал совковой лопатой уголь в топку, отрабатывая ночлег.

– И здесь на тебе катаются, – сказал Силин. Он отвел Козлова в роту, а вернувшись, смеялся: – Детский сад. Он, видите ли, испугался. Как с такими в атаку ходить… наберут голышей в Красную армию…

Прапорщик сел на койку и собирался развить мысль о голышах дальше, но вмешался ротный.

– Ложись спать, – засипел он, – завтра нас рано поднимут…

И тут все догадались, почему молчал Шнурков. Ввязавшись в драку, он получил тумбочкой по голове. Тумбочка оказалась прочнее головы ротного и не развалилась… Ротный же получил большую шишку и… потерял голос.

– Голос в пятки ушел, – смеялся потом Силин.

– Не ушел, а вбили в пятки, – сипел Шнурков, нисколько не обижаясь, – скверное ощущение, признаться, будто голова ушла в грудь…

– Во, во, – ржал Силин, – и смотрела на мир сквозь решетку ребер…

– И какими-то толчками стала возвращаться на место, – не обращая внимания на подколы подчиненного, продолжал Шнурков.

Доспать до подъема нам, конечно, не дали: ночью приехало начальство и начались разбирательства. Больше всех досталось мне, так как я, в отличие от ротного, мог говорить.

Что делать, начальство устраивает разборки, чтобы «накрутить хвост», показать, что «мы ни хрена не делаем», а если бы делали, то ничего бы подобного не случилось. Вон у старшего лейтенанта Крона, говорило начальство, порядок в подразделении, драк нет, все по струночке ходят, а контингент у него тот же, что и у вас…

Через три дня голос вернулся к ротному, и я спросил, кто ударил его.

– Это моя тайна, комиссар, – ответил он, – ты человек в армии временный, юрист к тому же, тебе виновника подавай и наказание, а мне с ними работать… я знаю, кто меня ударил… и он это знает, и поэтому будет у меня самым дисциплинированным бойцом в роте, а ради того, чтобы иметь в роте на одного хорошего бойца больше, не то можно вытерпеть. Я тебе так скажу, комиссар, народ сейчас пошел злой, собака на собаке, шпана на шпане, но не такой крепкий, как раньше… лет пятнадцать назад. Когда на тебя еще и мундир не строчили, я уже с такими ухорезами работал, не приведи господи… они командирам выйти поговорить предлагали. Вот и представь: откажешься – авторитет потеряешь, выйдешь – в глаз получишь, тоже радости мало…

Ротный тяжело вздохнул: воспоминания всколыхнули в нем неприятные ассоциации – и продолжил:

– Таким, как ты, хорошо, ты вон какой здоровила, все девяносто, а я сейчас-то шиисят пять кэгэ, а в то время того меньше был, но спуску никому не давал, понимал: либо пан, либо пропал. Но я командир, я обязан заставить подчиниться себе – на том армия стоит. Ты – другое дело, ты комиссар, комиссаров любят, на них не бросаются, на «вшивость» не проверяют, выйти поговорить не предлагают. Так? Я правильно говорю?

– Наверное.

– Что значит, наверное. Тебе что, предлагали?

– Нет.

– Ну, то-то, – сказал Шнурков, почему-то рассердившись, – а то – наверное…

Я соврал ротному – «проверку на вшивость», в отряде ее называли более пристойно, почти по-научному – «анализом на заячью кровь», я тоже прошел.

Случилось это месяц назад, когда я еще был в отряде. В части работать легче. Личный состав там, по стройбатовским меркам, более цивилизованный – штатники, люди при должностях, не какие-то там отделочники. Они хорошо усвоили форму принятых в армии взаимоотношений: не бузили в открытую, «ели начальство глазами» – говорили «есть», но ничего из этого «есть» не делали.

Штатники получают твердый оклад. На их лицевой счет ежемесячно откладывается, за вычетом питания и «вещевки», рублей тридцать-сорок. Отделочники таких заработков не имеют, живут в долг, а перед увольнением в запас берут аккордный наряд, чтобы с долгами рассчитаться и денег на дорогу подзаработать. Правда, на таких «аккордах» день и ночь работают не сами «дембеля», а первогодки, но это уже другая сторона дела, она мало интересует командование: была бы выработка, был бы план. В общем, забот с личным составом в части поменьше, стационар – не командировка.

Я быстро входил в курс дел, потому что, в отличие от моих двухгодичных коллег, служил срочную. Я видел то, чего они, получившие лейтенантские погоны после вузовских сборов, не могли разглядеть. Видел и пытался пресечь все, что не подпадало под уставные рамки. Ротная «отрицаловка» чувствовала, что я могу влезть туда, куда другие не заглядывают, и оказывала мне сопротивление, чаще тайное, иногда – явное.

Один из моих штатников был отрядным электриком и, по совместительству, ротным придурком. Такой сорт людей часто встречается в коллективах, сведенных вместе вопреки желанию его членов. Называются они по-разному: юмористы, хохмачи, клоуны, придурки, последнее более точно. Придуривание – призвание и средство защиты одновременно. Придурку легче живется. Что с него взять? Ничего: что с придурка возьмешь? Все ставят на нем крест, а он существует себе помаленьку и дураками считает всех, кроме себя.

Именно таким был Белокопытов – двадцатидвухлетний переросток с большим ртом и лицом глухонемого. Слух у него был прекрасный, но он для хохмы «косил» под глухого: команды выполнял с третьего раза, причем на второй раз прикладывал ладонь за ухо и, кривляясь, говорил: «Ась?» Он мог сунуть руку в тарелку соседа, и тот рядом с ним больше не садился. Мог, изображая припадочного, упасть с верхнего яруса на нижний, укусить сослуживца и не мог показать на карте город, в котором родился. При этом отсутствие умственных способностей компенсировалось у него громадной физической силой, и в роте Белокопытова побаивались все, независимо от срока службы.

Отрядный врач – старший лейтенант медслужбы Ким – дважды возил его в госпиталь к психиатрам. Однако те ничего, кроме психопатии, не находили.

– А психопатия, – пояснял Ким, – не болезнь, а черта характера и, следовательно, не основание для комиссования из армии: кто из нас не психопат в наш насыщенный стрессами век.

Итак, в конце сентября на одной из вечерних поверок, которые дежурные по роте проводили в моем присутствии, Белокопытов гримасничал больше обычного, показывал соседям язык, толкал их, замахивался. На мои замечания не обращал внимания и даже кивал в мою сторону головой, мол, разбазарился замполит-салага.

После поверки я пригласил его в канцелярию роты. Он явился без ремня, оставив за дверью в коридоре трех человек из числа любителей спектаклей. Я понял это и, сдерживаясь, сказал, чтобы он вышел и привел себя в порядок. Белокопытов пожал плечами, «чё прискребся», и вышел. Вернулся он вообще до пупа расстегнутый и под хохот «зрителей». Сделав ко мне огромный шаг-прыжок, он громко, чтобы слышали в коридоре, доложил:

– Таш начальник, ваше приказание выполнено.

– Приведите себя в порядок, – сказал я ему снова, чувствуя, что попал в сквернейшую ситуацию: сейчас он опять выйдет и вернется, доложив, что «приказание выполнил», и так может продолжаться до бесконечности.

Однако у Белокопытова не хватило терпения «заводить» меня медленно.

– Щас я тебя задавлю, – прохрипел он, сделал сумасшедшие глаза и ухмыльнулся так, что его огромный рот раздвинулся от уха до уха, – щас. – И он, растопырив пальцы, двинулся ко мне: «Утю-тю…»

И тут я сорвался. Белокопытов поначалу ничего не понял. Он постоял немного на четвереньках, посмотрел в пол, словно ища в его щелях что-то мелкое, затем вскочил и, взревев медведем, бросился на меня вторично.

Встречный правой был излишне закрепощенным, но достаточно жестким. Белокопытов взвыл, ногой отворил дверь канцелярии и выскочил в коридор. По пути в умывальник он пнул двух, не успевших увернуться, любителей спектаклей, умылся и ушел из роты. Ночевал в «бендюге» – деревянной будке, где хранились его инструменты.

Утром он явился и без кривляний попросил забыть вчерашнее. Я не возражал, хотя знал, что, отправляясь ко мне, он объявил в роте, что идет ко мне разбираться.

«Анализ» дорого мне обошелся. Я провел бессонную ночь и на подъем пришел с болью в желудке и дичайшими головными спазмами. Казалось, что кто-то всадил мне в череп топор и давил на топорище.

– Все болезни от нервов, – сказал мне Ким, когда я обратился к нему за помощью, – все… и гастрит, и гипертония… Нервы надо беречь, они – основа здоровья…

Сам Ким свои нервы берег: все, что происходило в отряде и санчасти, было ему до лампочки. Но начальство ценило его, потому что хлебнуло горя с его предшественником, бравшим взятки за освобождения от службы и допившимся до белой горячки.

Старший лейтенант дал мне раунатин, затем подумал и прибавил настойку полыни. «Для аппетита», – сказал.

Это была смежная комната в доме на двух хозяев с земляным полом, сырыми углами, с дырочками от мышиных норок в местах, где пол соединялся со стенами, с большой электрической лампой в бумажном абажуре. Маленький мальчик в этой комнате стоял у колен бабушки, сидящей на диване, обтянутом по второму разу тканью абстрактной расцветки.

Где-то за некапитальной перегородкой, со стороны соседей, слышался голос матери: она всегда уходила из дому, когда отец приводил «товарищев по работе» отметить очередной «калым».

Комната с диваном называлась залом, другая комната квартиры, в которой стоял большой стол и бабушкина кровать, в зависимости от сиюминутного назначения – была кухней, столовой, прихожей. Там – дым коромыслом: гости и отец нещадно курят папиросы, бросая окурки в старую черную пепельницу с ручкой в форме собаки с длинными ушами, пьют водку из граненых стаканов, закусывая квашеной капустой, хлебом и мороженым соленым салом.

– Дима, – раздается из кухни голос отца, – иди сюда…

Дима – мальчик послушный, он отходит от бабушкиных колен и идет к гостям в другую комнату. Там его появление встречают бурно, начинают тискать, шлепать по плечам и спине, говорить одно и то же:

– О, какой большой…

Потом ему дают со стола или из чьего-то кармана конфету и отправляют обратно.

Дима возвращается в зал, садится на диван. Он знает, что скоро разговоры на кухне станут громче, начнутся споры, стучание кулаком по столу, и тогда уже бабушка сама скажет ему идти на кухню и передать отцу, чтобы он больше не пил.

Второй его приход встречается менее шумно, но его снова начинают тискать, а он, сопя, пробивается к отцу и тихо шепчет ему на ухо:

– Не пей больше…

Потный, красный от водки и спора отец не слышит его. Тогда мальчик говорит громче, реакции по-прежнему никакой… После этого Дима кричит так, чтобы отец услышал его… Шум за столом стихает, гости ждут ответа отца, чтобы в зависимости от него смеяться или не смеяться над просьбой малыша.

Отец грозно хмурит брови, медленно поднимается с табуретки, рывком поднимает Диму с пола и ставит на освободившееся место.

– Никогда не говори так, никогда, – произносит он, грозя сыну пальцем.

Все пьяно хохочут, а отец снимает его с табуретки и, шлепнув пониже спины, подталкивает к дверям зала. Вслед мальчику раздается еще один взрыв смеха. Слезы обиды наворачиваются у него на глаза, когда он подходит к бабушке, та гладит его по голове и говорит:

– Непчем, непчем, ну…

А на кухне продолжаются споры о политике, часто слышатся фамилии Брежнев, Хрущев. Кто такие Брежнев и Хрущев, мальчик еще не знает и относится к ним так, как относятся его сверстники к фамилиям школьных учителей, у которых им когда-то придется учиться.

Так продолжается до тех пор, пока друг отца дядя Вася не принимается петь. Сначала он поет один, затем к песне подключается нестройный хор мужских голосов. Дима знает многие из этих песен наизусть, хотя не учил их специально, как учат дети под патронажем родителей стихи или песенку о маленькой елочке. Слова тех песен сами западали в душу и память мальчика, потому что сильно волновали его.

Но особенно трогала мальчика песня, в которой говорилось о том, как на фронте встречаются несколько старых друзей.

И новые слезы, уже не слезы обиды на взрослых, наполняли его глаза, это были слезы другого чувства, и тогда он прощал невнимание к нему отца, смех гостей. Ему казалось, что через все, о чем пелось в этой песне, прошли и дядя Вася, и отец, и все поющие. Это его отец командовал какой-то ротой, это он замерзал на снегу. Мальчишка не понимал, что отец слишком молод, чтобы воевать в то время, но вряд ли кто-либо мог разубедить его в этом.

На следующий день отец приходит домой трезвый, но мать устраивает ему скандал за вчерашнее. Она говорит, что у нее нет сил все это выносить, что отец должен подумать о ребенке, который растет как трава – сам по себе; что мальчишки во дворе смеются над ним, потому что его отец приходит домой пьяный, что отец не занимается воспитанием сына, а должен этим заниматься, потому что это – мальчишка, а не дочь, которой бы всецело занималась она – мать, а так… у ребенка нет игрушек, и он вынужден играть основами от катушек с нитками…

Отец хлопает дверью и уходит. Возвращается он поздно вечером пьяный в стельку и с блаженной улыбкой на лице. Двери квартиры отец открывает ногой, но не потому что ему так хотется. Иначе он не мог сделать – руки были заняты, ими он прижимал к груди немыслимое, по представлению Димы, количество игрушек из пластмассы, папье-маше и плюша. Сзади отца стояли два второклассника, Колька и Славка – верховоды малышни их улицы. Один из них держал в руках длинноухого зайца, другой – бабочку на колесиках с длинной палкой.

Колька и Славка были детьми разных родителей, но у тех, кто этого не знал, создавалось впечатление, что они братья: у обоих было плутоватое выражение лица, оба были до безобразия драчливы, оба имели на голове вихор, что подтверждало мнение – все вихрастые прирожденные задиры и заводилы.

Славка, он держал зайца, которого, видимо, потерял по дороге отец, молча поставил игрушку на пол у порога. Колька же не хотел так сразу расставаться с игрушкой. Он забежал вперед отца и стал показывать присутствующим, как бабочка хлопает крыльями, если ее покатать по полу.

– Она упала на землю, – пояснял он, катая бабочку взад и вперед по полу и получая неописуемое удовольствие, – и не сломалась, она не сломалась даже, когда дядя наступил на нее…

Дима растерянно смотрел то на мать, то на отца, но больше на мать, потому что не мог понять, чем же на этот раз она недовольна – отец принес игрушки, которые, по ее словами, так нужны ребенку.

У матери было правило не ругаться с отцом, когда он пьян, но на этот раз она не сдержалась… Бабушка в воспитательных целях одела Диму и вытолкнула на улицу, несмотря на то что был поздний вечер.

На улице, возле осевшей и начинающей чернеть под мартовским солнцем снежной бабы бесновались сверстники Димы и мальчишки постарше, под предводительством Кольки и Славки. В поселке не было принято «загонять» детей домой с наступлением темноты.

Увидев Диму, верховоды чуть ли не одновременно сказали:

– Ша…

И начали разыгрывать в лицах приход Веригина-старшего домой. Колька, несколько минут назад демонстрировавший работу бабочки, стал изображать отца. Он качался, мычал что-то, прижимал к груди воображаемые игрушки, ронял их, поднимал и снова ронял. Славка «играл» Диму, который стоял перед «отцом», кланялся, как китайский болванчик и повторял одну фразу:

– Папочка, спасибочки, папочка, спасибочки…

Нравы поселковых мальчишек не отличались деликатностью, но с таким проявлением несправедливости Дима столкнулся впервые. Он бросился на обидчиков. Однако обидчики ждали этого, они ловко сбили его на снег и принялись колотить руками и ногами. Диме быстро разбили нос, поставили синяк под глазом. Но это были пустяковые последствия ребячьей драки, физический результат. А вот последствия моральные были большими: сверстники Димы были отнюдь не на его стороне. Иначе не могло и быть, ведь колотили его не за то, что отец принес ему игрушки, а за то, что он «лез драться»…

Когда Дима вернулся – домой с улицы, скандал, чуть было затихший, вспыхнул с новой силой. Мать опять связала разбитый нос с пьянством отца и потребовала, чтобы он завтра же разобрался со шпаной.

Мать еще что-то кричала, отец говорил ей, что ребятишки сами разберутся. Бабушка мыла внуку лицо и шептала, заговаривая кровь… В тот вечер Дима услышал странное слово – развод.

Два дня Дима не выходил на улицу: рухнул мир, в котором он жил. Не было ему поддержки и внимания ни дома, ни на улице, куда мальчишки обычно убегают от домашних неурядиц. Отец допоздна задерживался на работе, мать нервничала и обсуждала с бабушкой возможность уехать в Новосибирск, устроиться там на работу, снять квартиру…

Но наступил третий день, и все изменилось, потому что на третий, после случившегося, день приехал брат отца дядя Гоша. Он служил на Дальнем Востоке, ехал в отпуск на Урал и заглянул по пути к родственнику.

Вечером третьего дня все проблемы семьи Веригиных отодвинулись на третий план. И причиной этого был дядя Гоша. Впервые за последние месяцы за столом в зале, а не на кухне, собрались все Веригины.

Дима сидел на коленях у дяди Гоши… Разговоры велись степенные, отец говорил без надрыва, хотя и выпил с дядей Гошей, не пытался перекричать собеседника, о политике вообще не говорил и даже песен не пел.

На следующий день дядя Гоша поехал в Новосибирск и взял с собой Диму. До электрички они шли в сопровождении сверстников Димы, высказывавших удивление, «почему Дима не выходит на улицу играть» и бесцеремонно рассматривавших дядю Гошу, который, несмотря на март был не в шапке, а в фуражке с черным бархатным околышем, в парадной шинели мышиного цвета, черных ботинках, до того начищенных, что в них отражалось весеннее солнце.

Поездка и сам Новосибирск произвели на мальчика разное впечатление. Ему было тоскливо на огромном железнодорожном вокзале, где над всеми людьми висело чувство временности… Он не мог понять, почему крыша цирка сделана наклонной. Удивил Диму и клоун, который все время плакал, но слезы лились у него не так, как у людей, а выбрасывались, как выбрасывается вода из спринцовок, из которых мальчишки обливают друг друга летом.

Но больше всего поразило Диму то, что дядю Гошу знают все военные. Увидев дядю Гошу, они приветствовали его, а он отвечал им, прикладывая открытую ладонь к козырьку фуражки.

– Дядя Гоша, – восторгался этому Дима, – вы только приехали в Новосибирск, а уже все вас знают…

И дяде Гоше пришлось объяснять Диме, почему военные знают друг друга. Из того объяснения мальчик понял, что люди в форме есть особое братство, и если бы они не знали друг друга и не приветствовали при встрече, то ничего бы не могли сделать.

– А что должны делать военные? – спросил тогда он.

– Защищать людей, – ответил ему капитан Веригин.

Наверное, с тех пор в подсознание Веригина-младшего запало: военные существуют для того, чтобы защищать людей… И подтверждало это то, что приезд дяди Гоши примирил отца и мать, помирил Диму и его поселковых сверстников. И может именно тогда начала зреть у него мысль стать военным, когда вырастет.

Шли дни, разделенные на четные и нечетные.

По вечерам я обычно вспоминал все, что сделал за день, и оценивал свои поступки. Если день проходил удачно, в маленьком госстраховском календарике ставил плюс, если нет – минус. За неделю моего командирства в календарике не появилось ни одного плюса – я проигрывал начисто.

В конце недели поймал наконец прораба и попросил поставить бригаду Гусейнова на отделку.

– Неразумно использовать отделочников на рытье траншеи, – сказал я ему.

Задерганный текучкой, выбиванием материалов и начальством, ежедневно бывающим на объекте, майор долго смотрел на меня своими выпученными глазами и прохрипел:

– Лейтенант, в рот те компот… Какие отделочники?! А… те, ну ты даешь. Ну да, у них всех бумаги, они все мастера. А ты знаешь, что эти мастера месяц назад под побелку масляную шпатлевку засобачили, а? А ты знаешь, что ее потом тонной извести не забелишь? Только стену вырубить, и все… специалисты… мне такие на отделке не нужны. И ты, лейтенант, не имей моды за мной с ходатайствами ходить. Ты делом занимайся, людей гоняй, чтоб не спали, из графика не выбивайся, а кого куда поставить, я буду решать. Понял?

За командирскими хлопотами я пропустил свое единственное командировочное развлечение – баню. В Моховом при комхозовской бане была отличная сауна-люкс с баснословной по тем временам ценой – три шестьдесят за час, и поэтому люкс не пользовался популярностью у местных жителей и его можно было запросто заказать по телефону из части.

Первый раз я заказал люкс на восемь вечера и вышел на дорогу за полчаса в надежде поймать попутку: в рабочее время доехать до поселка не составляло труда – водители государственного транспорта охотно брали голосующих на дороге военных, и путь до Мохового занимал от силы десять минут. Вечером же все оказалось иначе. По асфальтовому шоссе шуршащими снарядами проносились «Волги», «Нивы», «Жигули», «Запорожцы», и их водителям дела не было до одинокой фигуры в шинели и со спортивной сумкой под мышкой. Паскудное чувство собственной ущербности испытываешь, когда мимо твоей руки проносится очередной обладатель «счастья на колесах».

Понадеявшись на попутный транспорт, я опоздал на полчаса. Потом, наученный горьким опытом, стал выходить на час раньше, не теряя, однако, надежды, что меня все-таки подберет какой-нибудь добропорядочный частник. Но этого не случалось.

В поселке не видели разницы между сауной и русской баней и сами предлагали купить веник. Обитые сосновыми рейками стены люкса пахли смолой, вовремя срезанный веник отдавал березой, температуру в парилке можно было довести до ста десяти, и после интенсивной работы веником наступал момент, когда казалось, что сейчас ты вспыхнешь малиновым огнем и навсегда останешься на полке… Тут надо было останавливаться, выходить в состоянии, близком к обмороку, в мойку и падать в ванну с холодной водой, а затем отдыхать на обтянутой клеенкой кушетке в предбаннике, где, в отличие от подобных люксов, был свежий воздух, потому что умная голова неизвестного жестянщика догадалась сделать мощную вентиляцию.

В поселке жили друзья моих родителей. После бани я ночевал у них, а утром успевал на попутке в часть к разводу. «Жаль, что я пропустил баню… может, потому и простуда свалила меня», – думал я, разглядывая Силина, который по-прежнему мусолил книгу без корок, время от времени прерывая чтение отрывками песен из эстрадного репертуара:

Книгу эту из Мохового привез ему я. Это была не Библия, не Коран и не Талмуд, хотя называлась она так же коротко, как и эти источники мудрости человеческого общества, – диамат. Я обнаружил ее на книжной полке в доме знакомых, когда отдыхал после очередной помывки. «Вот что мне нужно, – подумалось мне, – чтобы Силин не приставал с идиотскими вопросами».

Диамат поверг прапорщика в изумление: оказалось, что в нем «отражены все его мысли и теории». Но, подсунув Силину учебник, я отнюдь не избавился от вопросов. Наоборот, они посыпались на меня с новой силой уже в научной обертке философских терминов. Однако я теперь не отвечал ему с той добросовестностью, что месяц назад, потому что заметил – ответы его мало интересуют. Он спрашивал и слушал ответ, любуясь собой. Он, как рыбак из анекдота, не любил рыбу, но обожал процесс ее ловли. В нем крепко сидела несвойственная людям, физически крепким, страсть к демагогии.

Он мог долго рассуждать о своем согласии с тем, что все развивается по спирали (как будто без его согласия все было бы иначе), но затем подводил под это абстрактное правило конкретную ситуацию. Говорил, например, что раз в год он оступается и растягивает голеностоп, а так как по законам философии каждый разрыв происходит на более высоком уровне, он вынужден раз от раза лечиться все дольше…

Он и ко мне прилепил действие этого закона, безапелляционно заявив, что раз в десять лет я буду призываться в армию. Первый раз в шестьдесят девятом. Второй – сейчас, в семьдесят девятом, а третий – через десять лет, в восемьдесят девятом. «Как? – спрашивал он, и на его лице появлялось выражение восхищения собственной ученостью. – Десять лет – роковой круг, ничего не поделаешь…»

Своими вопросами и рассуждениями, после которых так и хотелось послать его к психиатрам, Силин мне надоел. И я понял, наконец, за что его так любит Шабанов и почему на итоговые занятия по марксистско-ленинской подготовке поручает ему готовить доклады и сообщения: проверяющим нравится его многословие.

Покровительство Шабанова выделяло Силина среди других прапорщиков и позволяло совершать поступки, за которые другие бы давно поплатились. Однако этой осенью Силин зарвался: разоткровенничался с проверяющим из политотдела. Проверяющий что-то не так отразил в справке, и Шабанов, рассвирепев, сослал Силина в командировку не со своим взводом.

Но опала мало тронула взводного. У него свой взгляд на трудности, он никогда не отчаивается и не унывает. Единственное, чего он не любит, это намеки на его физический недостаток – заикание. Ко всему остальному он относится стоически.

– Ерунда, – говорит он, – сейчас хреново, зато потом будет хорошо. – Или: «Чем хуже сейчас, тем лучше – завтра…»

У него на этот счет своя теория разработана. Называется она громко – теория полосатой жизни. Согласно ей жизнь состоит из черных и белых полос… Многие из ныне здравствующих и почивших уже отмечали эту закономерность, сравнивая жизнь то с тельняшкой, то со стиральной доской, то с зеброй. Но Силин пошел дальше, он не просто отметил такое чередование, а создал «учение», в соответствии с которым после неудачной, черной, полосы всегда наступает светлая…

Однако создателю теории никогда не увидеть своего имени в каталогах и энциклопедиях, так как практическая ценность «учения» сводилась к нулю невозможностью определить продолжительность полос во времени: они были то длинны, как марафонская дистанция, то коротки, как удар боксера. И даже Силин понимал это.

И все же, несмотря на страсть к дурацким рассуждениям и теориям, начетничеству, Силин – человек, с которым можно работать. Он служил срочную в погранвойсках и дослужился до старшины заставы. Уволившись в запас, учился в самолетостроительном техникуме, но что-то не заладилось у него на гражданке, и он написал рапорт в военкомат. Взводный он неплохой, но в душе он – старшина и с тряпками, нарядами, бельем и обмундированием возится с большим удовольствием, чем с бойцами на производстве…

заводит свою волынку Силин и вдруг, словно вспомнив о невыключенном утюге, срывается с места и мчится на улицу. Это называется у него «слетать за бугор»: квартира у нас без удобств, а голубое сантехническое устройство до подключения воды используется не по назначению – в него сливают изъятое спиртное.

– Комиссар, – прерывает мои воспоминания старшина, – Гребешок возвращается, я его с «бугра» видел, с электрички топает.

Озноб все еще беспокоит меня, но я чувствую – болезнь пошла на убыль. Я уже отвык от мысли, что Гребешков вернется. И вот он возвращается, а я не знаю, что с ним делать. Лучше бы он сразу ехал в часть, покаялся или представил справку, что в доме, где он жил, заклинило двери, и он не смог явиться в часть, либо случился такой-то локальный катаклизм, следствием которого и была его задержка.

– Шо буэм робыть, – неизвестно кого передразнивая, спрашивает Силин и плотоядно улыбается.

Я не знаю, что «робыть» с Гребешковым, и отвечаю шуткой:

– Дай ему месяц неувольнения и не трогай меня, мне через полчаса на производство…

– Е-е-сть, – радостно, как садист, увидевший жертву, говорит Силин, заикаясь от прилива одному ему понятных чувств.

В коридоре слышатся робкие шаги, и в комнату нашкодившим щенком входит Гребешков.

Увидев, что все командование роты на месте, он опускает на пол сумку, в которой находится что-то твердое и, щелкнув каблуками, орет:

– Товарищ лейтенант…

– Тихо, – говорит ему Силин, – видишь, лейтенанту плохо…

– Заболел? – переходит на уважительный шепот Гребешков.

– Так точно, – отвечает Силин, – болезнь века оэр… тьфу… нервное истощение по причине большого объема работы… Ты ко мне обращайся, я сейчас за него. Почему задержались, товарищ прапорщик?

– Понимаешь, Юра…

– Я вам не Юра, а исполняющий обязанности командира роты, усек?

– Усек, – скисает Гребешков.

– Ну, ну, – торопит его «исполняющий обязанности», – я слушаю.

– Ну приехал я в Н-ск, а там жена…

– При смерти лежит, – перебивает «исполняющий».

– Ну зачем ты так, Юра, – говорит Гребешков, – не при смерти, а при болезни…

– Все ясно, – прерывает его Силин, которому, во-первых, действительно все ясно, и, во-вторых, не терпится покуражиться: наказать Гребешкова «правами командира роты», – все ясно, месяц неувольнения вам, прапорщик Гребешков.

У Гребешкова чувство юмора отсутствует напрочь. Он щелкает каблуками, вытягивается в струнку и громче прежнего орет: «Есть месяц неувольнения». А потом вновь начинает оправдываться. С его слов, он четыре дня был у постели больной жены, а два дня искал для нас «Спидолу», чтобы мы в праздники не скучали.

Гребешков бросается к оставленной на полу сумке, вынимает из нее и с грохотом ставит на стол огромную, как чемодан, «Спидолу» первых выпусков.

– Подлизаться хочешь? – грозно спрашивает Силин. – П-п-подлизаться?

Но тут его притворно-грозное лицо принимает притворно-ласковое выражение.

– Слушай, Гребешок, – говорит он, – а не продать ли нам твою бандуру за литр спирта технарям? А? Комиссара спасать надо, комиссар загибается…

– Ты чо, Юра, – отвечает ошарашенный Гребешков, – ты чо? Она же сто семьдесят два рубля стоила.

– Эх ты, жадюга, – говорит Силин, – забыл суворовское правило… для комиссара пожалел… да комиссаров раньше грудью закрывали, понимаешь ты, потомок Чингизхана, г-г-грудью, а ты «га-а-а-армозу» пожалел… жмот… не ожидал от тебя, Гребешок, не ожидал…

– Да не жмот я, Юра, не жмот, – чуть не плачет Гребешков – он уже жалеет, что привез приемник, – я не потому… вещь дорогая… давай хоть за два литра продадим…

Гребешков вот-вот расплачется, и я прекращаю балаган:

– Хватит придуриваться, старшина в роту – готовить подразделение к празднику. Командир второго взвода Гребешков – со мной на производство.

– А чо это к празднику за три дня готовиться, – сопротивляется Силин.

– К большому празднику за неделю готовятся, – жестко отвечаю я, с радостью чувствуя кураж и желание отстоять свое распоряжение, – значит, болезнь проходит.

Надев шинель, я выхожу на улицу. Гребешков меньшим братом семенит за мной. Он рад, что я избавил его от насмешек Силина и необходимости продавать технарям приемник. То и дело забегая вперед, он слово в слово повторяет историю о том, как неделю сидел у постели больной жены и искал «Спидолу», чтобы нам в праздники не было скучно.

Мне хочется одернуть его, сказать: «Какая скука: праздник на носу, дел море, дохнуть некогда…» Но я молчу, ибо что Гребешкову мои заботы.

В первом подъезде мое появление с командиром второго взвода вызывает улыбки: от личного состава трудно что-либо спрятать.

– Что это вас не видно было, товарищ прапорщик? – говорит Кошкин, вбивая клин в промежуток между косяком и стеной.

– Приболел малость, – отвечает Гребешков, краснея…

– Святое дело, – усмехается ехида Кошкин, – я на гражданке по утрам тоже часто болел, а здесь, спасибо командирам, реже.

Гребешков понимает подкол, краснеет еще больше и начинает метаться по коридору будущей квартиры. Надо его уводить, иначе Кошкин еще что-нибудь придумает и лишит прапорщика последних крох командирского авторитета. Но просто так уходить нельзя – это будет похоже на бегство. Я трогаю косяк, говорю Кошкину: «Вбей еще один клин», – и иду к выходу, чувствуя, как Гребешков торопится вслед за мной, тыкаясь носом в разрез шинели на спине.

В «задержке» Веригин пробыл до глубокого вечера. К тому времени он уже насиделся на лавке, находился по диагонали помещения и даже провел «бой с тенью». Тенью, разумеется, был старлей, который раз за разом получал короткую серию боковых ударов в голову, а затем сильный крюк снизу в печень.

Наконец за дверью комнаты раздались шаги, в скважине повернулся ключ и другой десантник кивнул ему головой:

– Выходи…

У окошка дежпома его ждал сопровождающий. Он повел себя как строгий и заботливый командир, пекущийся о подчиненном больше, чем о себе. Старлей осмотрел его с ног до головы и коротко произнес:

– Просьбы?

– Добраться до туалета, – так же коротко ответил Веригин.

Старлей сделал сочувственное лицо, вот, дескать, сволочи, не могли сводить человека, и повел Веригина в туалет.

На перрон они вышли, когда было уже достаточно темно. Электричка, на которой им надо было ехать, уже была готова отправиться. Они вошли в последний вагон. Людей в вагоне было немного, но поначалу им пришлось стоять, так как все сиденья были заняты.

Через несколько остановок рядом с ними освободилось одно место и сопровождающий потребовал, чтобы его занял Веригин. Дима не стал кочевряжиться, уселся и, помня старый принцип караульщиков, – минута сна – мешок здоровья, попытался уснуть. Но рядом освободилось еще одно место, на которое пристроился старлей. Он стал разговаривать с попутчиками, сидящими напротив, все время обращаясь к Веригину за подтверждением своих суждений. Веригину это мешало, но он все же отвечал на вопросы и, таким образом, давал понять окружающим, что он и старлей – люди одного братства. Делать это было необходимо, потому что разговорчивость старлея объяснялась просто – он боялся едущих в электричке пассажиров. Весна тысяча девятьсот девяносто второго года – не лучшее время для людей в офицерских шинелях. Пропаганда последних лет сделала свое дело, и старлей не чувствовал былого «единства армии и народа».

Сам же народ, в лице сорокалетнего мужика в болоньевой куртке и старой меховой шапке, с пристрастием допрашивал старлея:

– Вот ты, лейтенант, будешь в меня стрелять?

– Почему я должен в вас стрелять, – уходил от прямого ответа старлей.

– Ну, а вдруг тебе прикажут.

– Ну кто может приказать стрелять в мирных людей, – говорит сопровождающий и обращается к Веригину за очередным подтверждением.

– Э, не скажи-и, – произносит мужик и обводит взглядом вагон, в котором в одном конце какая-то полубандитская группа играла в карты, впрочем, к их игре лучше подошло бы слово «резалась», поскольку действие это сопровождалось возгласами, криками, матами; на крайних сиденьях во всю длину расположились два бомжа, вокруг которых было достаточно большое пустое пространство, никто не хотел сидеть рядом с ними, чтобы не вдыхать запахи свалки; несколько человек, среди которых выделялась женщина с красным испитым лицом, разливали в стакан остатки какой-то мутной жидкости. Молодой парень целовался с такой же молодой девицей в тамбуре, видимо, полагая, что их не видно сквозь стеклянные двери, а может быть и ничего не полагая, а просто плюя на все правила приличия. Разумеется, чистенький, надменный и холеный старлей не мог чувствовать себя своим в такой обстановке, а Веригин в своей солдатской шинели был ближе ко всей этой полунищей, полукриминальной массе.

Однако ночь сделала свое дело, Веригин уснул, прислонившись к оконному стеклу и проспал до конца поездки, до тех пор, пока старлей не стал будить его. Дима прошел хорошую школу караулов и умел просыпаться. Он открыл глаза, сообразил, где находится, нашарил вещмешок, поднялся с сиденья и пошел вслед за сопровождающим к выходу.

На платформе, куда они вышли из электрички, никого не было. Старлей, оставшись с Веригиным один на один, изрядно трусил, и Веригин, компенсируя свое недавнее унижение на вокзале, не удержался и посмотрел на сопровождающего взглядом, не сулящим ему ничего хорошего.

– Нам по этой дороге, – заискивающе сказал старлей, и Веригину расхотелось напрягать[7] его. Он поправил на плече вещмешок и двинулся по асфальтовой дороге, вдоль которой торчали столбы, с темневшими негорящими фонарями.

По дороге они шли долго, во всяком случае, так показалось Веригину, и за это время старлей ни разу не подошел к нему близко, держал дистанцию. Так они добрались до поселка, на окраине которого в темноте виднелись освещенные прожекторами несколько пятиэтажных зданий. Это была войсковая часть. О том, что это именно она, свидетельствовал еще один признак: здания были окружены забором, а забор имел железные ворота с огромными пятиконечными звездами. Рядом с воротами находился домик КПП.

Это была цель их путешествия. Веригин догадался об этом еще и по поведению старлея. Тот, наконец, обогнал его и стал стучать в запертую дверь КПП.

Дверь долго не открывали и Веригин мысленно обозвал всех, кто нес службу за нею, представителями военизированного колхоза. Не добившись результата, старлей дал Веригину команду продолжать стучать, а сам направился к окну. Но тут за дверью раздались шаги и звук отодвигаемого засова.

Веригин мгновенно сообразил, что сейчас может произойти, и позвал старлея. Старлей, чертыхаясь, пошел обратно, и вовремя, потому что дверь открыл заспанный солдат с черными погонами и эмблемами связи на петлицах. Увидев перед собой рядового, он счел, что тот темперамент, с которым стучали в дверь не соотносится со званием краснопогонника, и открыл было рот, чтобы сказать Веригину все, что он о нем думает, но тут же закрыл его, поскольку за спиной Веригина появился старлей, на лице которого было зверское выражение, не сулившее службе КПП ничего хорошего.

«Ага, – подумал Веригин, – здесь все же существует субординация, и это вселяет надежду…»

Он посторонился, давая старлею пройти, и двинулся вслед за сопровождающим, понимая, что в части они опять поменялись местами и впереди теперь будет старлей.

В комнате дежурного по части сидел капитан-танкист. Старлей доложил ему, что прибыл, вытащил из дипломата пакет, в котором, как догадался Веригин, были его документы, и бросил на стол.

– Все, – сказал старлей капитану, – я привез его, теперь ваши проблемы… Доложишь энша[8], что я на службе буду после обеда…

Потом старлей вышел из дежурки. Причем он даже не взглянул в последний раз на Веригина, прошел мимо, так же, как несколько минут назад прошел мимо него на КПП. Но Веригина это не обидело. Впрочем, о чем говорить и о чем сожалеть. Хорошо еще, что не пожаловался капитану на «недостойное» поведение рядового Веригина по дороге и не порекомендовал закрыть его до утра в какую-нибудь «кандейку»[9] или на гауптвахту, с него могло статься.

Когда старлей ушел, капитан кивнул Диме на стул и принялся звонить куда-то по телефону. Закончив разговор, он спросил Веригина о его гражданской специальности. Дима не успел таковой обзавестись и честно сказал капитану об этом, не стал врать, чтобы подороже себя продать. Капитан, выслушав его ответ, потерял к нему интерес и занялся разборкой каких-то бумаг.

В дежурке было тихо и тепло. Веригина стало клонить ко сну. Он клюнул носом. Капитан, увидев это, снял трубку телефона и грозно рявкнул:

– Третья… я долго буду ждать или вас потренировать надо?

Накачка капитана возымела действие. Уже через несколько минут в дежурку влетел рядовой с повязкой дневального на рукаве.

– Пристроишь в роте, – сказал ему капитан, – доложишь командиру. Документы до утра побудут у меня.

– Понял, – не по-военному заявил дневальный и, обращаясь к Веригину, сказал: – Пойдем.

– Погоди, – вдруг произнес капитан, как будто что-то вспомнив, – дай свой мешок.

Веригин поставил мешок на стол и хотел развязать его, но дежурный остановил его жестом. Затем он потряс мешок, прощупал его, «на предмет наличия бутылок» и отпустил Диму с миром.

– А если водка в грелке? – сказал дневальный, когда они вышли из дежурки. – А?

– Тогда ее не нащупаешь, – подыграл дневальному Веригин.

– Правильно, ты откуда?

– Из Новосибирска.

– Есть у нас твои земляки, – сказал дневальный.

Они зашли в расположение роты, где сопело и похрапывало добрых сто носов, дневальный ткнул пальцем в свободную койку, сказал:

– Поспишь пока без простыни, – и ушел туда, где горела сигнальная лампочка, стояла тумбочка, на которой сидел второй дневальный и клевал носом.

Вообще-то, комвзвода-два – неплохой парень, но, как говорит Шнурков, в роте должности хорошего парня нет, a есть должность командира взвода, а комвзвода он плохой, хуже некуда.

Срочную службу Гребешков служил в нашей части и, говорят, был примерным военным строителем: работал хорошо, не хулиганил, не ходил в самоволки, не пил водку. Мой друг и коллега замполит второй роты Горбиков назвал бы его со своей ученой колокольни хорошим функционером. И надо же было кому-то из командиров уговорить этого функционера пойти в школу прапорщиков. Впрочем, картина здесь ясная: в часть пришла разнарядка – «подобрать из числа дисциплинированных» – и его подобрали. Благо, тем, кто попадал в школу со срочной, давали возможность не дослуживать три месяца. На них, видимо, и клюнул будущий комвзвода-два, плохо представляя себе будущую свою жизнь. Из школы он прибыл с отличной характеристикой примерного курсанта, но… учеба в нашей жизни одно, а реальная армия и жизнь – другое. У Гребешкова нет внутреннего мужского стержня, он мягок, как каракатица, а мягкий командир в армии – абсурд. К тому же он побаивается подчиненных, а те это чувствуют и, если бы не положение командира, давно бы свернули ему шею. Изолированные мужские коллективы не любят слабых, говорит тот же Горбиков.

В общем, ждет Гребешкова до конца контракта незавидная, а может быть, завидная судьба человека, занимающего чье-то место, получающего чью-то зарплату и ничегошеньки не делающего. И уволить его не уволят – нет основания: он не расхититель, не пьяница, не дебошир, а за то, что он ничего не делает, не увольняют. Да и как бы выглядели показатели стройуправления, если бы оно представляло к увольнению командиров еще и за то, что они ничего не делают и не могут делать.

Опять показатели, все в них упирается. Не ради дела живем – ради показателей: ради них служим, на них равняемся, по ним судим, оцениваем. И стоит эта система оценок прочно, как старая кирпичная кладка на яичном белке, стоит и не собирается уступать какому-то делу ни сантиметра.

Мы вышли из первого подъезда и направились к ободранной и еще не крашенной двери второго. Поднимаясь по лестнице, я вдруг пожалел, что Гребешков вернулся: еще за ним придется присматривать, чтобы его, как Козлова, кто-нибудь не обидел. Но во втором подъезде на Гребешкова обращали внимания меньше, не пытались дразнить, и я подумал, что дела не так уж плохи и ему можно будет найти применение – в Моховое сходить за посылками, например, Силина разгрузить.

«И то польза», – успокаивал я себя, и хвостом тащившийся за мной Гребешков перестал меня раздражать.

На следующий день на вечерней поверке рядовой Литвяков сказал «я» голосом Кошкина.

– Где Литвяков? – спросил я у бригадира.

– Кто его знает, – ответил тот, – его уже с обеда нет. Но, я думаю, появится… к утру…

К утру Литвяков не появился, и я доложил в часть о случившемся. Там это никого не удивило: каждый отряд ежедневно докладывал в УНР о десятках «оставленцев». «Ищите», – только мне и сказали.

В строительных частях Сибво много лет живет легенда о том, как войска и милиция где-то под Красноярском искали вооруженного преступника: район блокировали, поиск начали, но пока до бандита добрались, в лесных избушках не одного военного строителя задержали. Жили они в лесу не тужили, а об их отсутствии в частях никто не знал, потому что друзья вовремя «я» на поверках говорили и порцию в столовой съедали, чтобы на глаза командирам не попадалась.

Может быть, и Литвяков пристроился где-нибудь в избушке? Нет, сомнительно: на улице холод собачий, да и характер у него не тот, чтобы по избушкам прятаться. Он либо домой на Алтай рванул, либо, что более вероятно, нашел женщину. Итак, «шерше ля фам», а искать надо или в Выселках, или в Н-ске, или в Моховом.

Перед обедом я с дежурным по роте осмотрел тумбочку и кровать Литвякова. В тумбочке ничего не оказалось, а под матрасом мы нашли три письма и записную книжку. Письма были от подруг, сведений о пребывании Литвякова они не дали, а только подтвердили мое предположение – нужно искать женщину.

– Литвяков первый бабник в бригаде, – сказал мне по дороге к ДОСу Тумашевский. Он чувствовал себя виноватым и замаливал свой грех:

– На его масляные глаза все бабы клюют.

В «штаб-квартире» я стал тщательно изучать книжку Литвякова. Это была обычная записная книжка солдата, у которой на корочке нарисованы каска и автомат, а под ними расположена надпись, больше характерная для колонии, чем для армии:

Первые страницы занимали выписанные каллиграфическим почерком афоризмы, вроде: солдат – цветок в пыли; служба в армии – два года над пропастью; уход с поста – семь шагов к горизонту…

Ниже афоризмов шли стихи, чисто стройбатовские, в записных книжках бойцов строевых частей не встречающиеся:

Потом чуть ли не всю книжку занимала матерная переделка ершовского «Конька-горбунка», где сквозь цензуру к читателю могло пройти единственное:

Далее мое сердце порадовалось посвящению, в котором угадывались я и Силин:

На предпоследней странице красовалась виньетка с надписью: «Люби меня, не забывай и не гуляй с другими!», а под ней переводная картинка – целующиеся голуби.

И только на последней странице были адреса и какие-то зашифрованные пометки. Одна из них гласила: «М. Кротенко Маша».

Если предположить, что «М.» – Моховое… Эту версию следовало проверить. Не зря же государство пять лет учило меня строить и проверять версии. Правда, то же государство использует меня не по назначению, но это уже другая сторона дела.

Оставив роту на Силина, я поехал в поселок: мне помнилось, что в нашем институтском потоке был кто-то из Мохового.

По дороге опять открыл книжку Литвякова. Эх, какой интересный материал для моего друга Сугробова. Сюда бы его, а меня на его место, подальше отсюда. Но у нас все не так, как надо: специалиста по разведению оленей направляют в Гагры, а виноградарей на Чукотку…

В коридоре райотдела милиции я нос к носу столкнулся с лейтенантом, у которого на петлицах были эмблемы следователя.

– О, – сказала лейтенант приятным тоненьким голосом, – впервые вижу тебя в форме. Где ты сейчас?

– Долго рассказывать, – ответил я, – мне помощь нужна…

– Прошу в мой кабинет, – сказала лейтенант гордо и широко открыла двери каморки, чуть большей, чем была у папы Карло под лестницей.

Пять лет мы регулярно виделись в коридорах и аудиториях юрфака, а познакомились только теперь. Лейтенанта звали Лена. Для приличия мы поговорили об альма-матер, вспомнили декана, преподавателей, курьезные случаи на экзаменах и перешли к делу.

Я попросил Лену установить по адресному всех Кротенко Маш в возрасте от шестнадцати до пятидесяти. На мое счастье, таких оказалось только две: одна была замужем и работала в фотоателье, другая значилась строителем, в графе семейное положение у нее стоял прочерк, и это вселяло надежду.

Лена отпросилась у начальника, надела шинель, водрузила на голову шапку, именно водрузила, потому что надеть ее обычным образом было невозможно, мешала пышная копна каштановых волос – ею она и запомнилась мне с институтских времен, и мы пошли по второму адресу.

На наш звонок открыла пожилая женщина в выцветшем халате. Она сказала, что Мария квартирует у нее, но сейчас перебралась ночевать к подруге Любке, живущей в шестнадцатиквартирном доме в конце улицы.

– Любка с мужем уехали в отпуск, а Мария сторожит от воров квартиру, – тараторила женщина, с любопытством рассматривая Лену.

Еще не зная, как найти квартиру Любки, мы пошли к указанному дому. На наше счастье, во дворе его было много малышни. Самые маленькие, похожие на колобков, лепили снежную бабу «до неба», постарше, разделившись на две «армии», играли «в войну», стреляя друг в друга из всех видов деревянного оружия.

– Та-та-та… бух… кх, кх, – слышалось со всех сторон. Решение созрело на ходу.

– Бойцы, – сказал я тем, кто держал в руках оружие, – где тут у вас дядя солдат живет? Кто покажет – тому эмблемка.

Самый бойкий из мальчишек сунул деревянный пистолет за ремень, подскочил ко мне и, выпятив живот, сказал: «Я».

Уже на лестнице он поинтересовался, есть ли у меня патрон (он имел в виду гильзу), узнав, что патрона нет, потерял ко мне всяческий интерес, ткнул пальцем в дверь однокомнатной квартиры и убежал обратно во двор, не вспомнив про эмблемку…

Я позвонил. В квартире никто не отозвался, но, как мне показалось, за дверью кто-то дышал. Я кивнул Лене, та поняла меня.

– Откройте, – сказала она своим приятным голосом, на который не мог не клюнуть бабник Литвяков, – за телеграмму распишитесь…

Загремела цепочка, щелкнул замок, и перед нами предстал военный строитель рядовой Литвяков в форме, но без ремня и в домашних тапочках.

– Товарищ лейтенант, – выдохнул он, и его масляные глаза заметались по сторонам.

– Так точно, – жестко сказал я, – собирайтесь.

Я не дал Литвякову опомниться: знал, дай ему такую возможность – начнет канючить, просить разрешения дождаться с работы хозяйки, самому приехать в часть и так далее. Не знаю, какие мысли были у него в голове, но всю дорогу до райотдела он молчал, и только когда я простился с Леной, приободрился: понял, что я не в тюрьму его повезу.

Ширококабинный ЗИЛ принял нас и довез до части. Здесь Литвяков окончательно пришел в себя и начал меня уговаривать: догадался, что его ждет.

Не заходя в роту, я привел его в «штаб-квартиру».

– Товарищ прапорщик, – сказал я валяющемуся на кровати Силину голосом, которым председатели нарсудов зачитывают приговоры, – вам придется съездить в отряд с самовольщиком Литвяковым: я не хочу искать его в Моховом в праздники…

Силин нехотя поднялся и стал одеваться. Не будь в комнате Литвякова, он бы, конечно, поспорил со мной, сказал бы: «Зачем его отправлять, или пусть его лучше Гребешков отвезет, все равно от него тут толку мало…»

– Если припозднитесь, можете не возвращаться, а переночевать дома, – добавил я и передал конверт, в котором был план проведения праздничных мероприятий, – пусть Шабанов утвердит.

Силин наконец собрался. Перед уходом он сказал Литвякову: «Без глупостей по дороге… я те не замполит», – и ушел, хлопнув дверью.

Спустя минуту они прошли под окнами, и до меня донеслись приглушенные стеклами слова Литвякова: «Я Копачу балду в узел завяжу: кроме него, никто не знал, где я должен быть…»

К вечеру Силин не вернулся, и я пошел на поверку вместо него. После отбоя возле тумбочки дневального провел стоячее совещание с бригадирами и активом.

– Как будем проводить праздники? – спросил я их. Посыпалась масса предложений. Спорили долго, пока я не взял власть в свои руки и не оставил два из них: провести викторину на знание истории и уставов армии и соревнования по поднятию тяжестей. В конце концов, все согласились, не догадываясь, что таким образом я «подбил» их предложения под свой план.

– А побэдител что? – спросил меня Мамедов-второй. Об этом я не подумал, но мгновенно нашелся:

– Командование выделило средства для поощрения победителей. Еще вопросы?

Вопросов не было. Я отпустил актив отдыхать и пошел к себе. В комнате было тихо. Желтоватая луна заглядывала к нам сквозь грязное стекло: все было как прежде, но я почему-то впервые почувствовал удовлетворение сделанным за сегодняшний день и, вытащив из записной книжки календарик, поставил в нем жирный плюс.

Военный следователь капитан Бугай был человеком щуплым и невысоким. Глядя на него, казалось, что кто-то, раздававший людям фамилии, жестоко пошутил над ним, выдав ему ярлык, который не соответствовал содержанию.

– Фамилия, имя, отчество, – начал он разговор с Веригиным, демонстративно положив перед собой чистый бланк протокола допроса свидетеля.

– Веригин Никодим Антонович, – несколько растерявшись от такого официального начала, произнес Дима.

– Веригин, – тоном недоверия проговорил капитан, будто видел Диму насквозь и знал, что названная фамилия не является настоящей.

На гражданке Дима никогда не встречался со следователями, да и в армии тоже. Но он много читал о следователях, об их такте, уме, проницательности. Однако все это развеялось после первых фраз Бугая, поскольку манера поведения его, да и манера говорить сами по себе намекали на то, что сидящие перед следователем – ничто, и что бы они ни говорили, все это – лажа, и следователь говорит с ними только потому, что необходимо соблюсти некую формальность.

– Так вы утверждаете, что Ващанов избил Гуляева? Так написано в вашем рапорте.

– Да.

– Не да, а утверждаю, – тоном учителя начальных классов заметил следователь. – Вы видели, как Ващанов избивал Гуляева?

– Нет.

– Почему же вы это утверждаете?

– Я знаю, что они ссорились… Потом Ващанов ушел куда-то и вернулся пьяным.

– Почему вы считаете, что Ващанов был пьяным? Вы ведь не видели, как он употреблял спиртное.

– От него пахло водкой, и он был возбужден.

– Этого мало, чтобы обвинить человека в пьянстве.

«Что за дебил, – подумал Веригин, – я не обвиняю Ващанова в пьянстве».

– Мало, – повторил следователь, видя, что Веригин не отреагировал на его убийственную логику.

– Я думаю, достаточно.

– Он думает, – передразнил следователь, – он думает, он выдумывает… Все, что вы говорите, – предположение. Так?

– Наверное, если говорить о том, что я непосредственно не видел.

– А что же вы непосредственно видели?

– Я видел окровавленного Гуляева.

– Так уже и окровавленного. У Гуляева были разбиты губы.

– Раз вы все это знаете лучше меня, – сказал Веригин, – зачем меня сюда пригласили?

– Вас пригласили, – произнес следователь с упором на «вас», чтобы подчеркнуть официальность беседы, да и некоторую дистанцию между собой и Веригиным, – чтобы разобраться с происшествием, отделить факты от фантазий, курсантских фантазий. – Итак, что вы видели?

– Я видел Гуляева, у которого лицо было в крови.

– Хорошо, лицо у него было в крови, но почему вы решили, что Гуляева избил Ващанов? Ведь Гуляев мог упасть с лестницы и разбить себе лицо, у него в лаборатории могло что-нибудь взорваться. Могло?

– Могло. Но вряд ли это случилось в тот день.

– А что же случилось в тот день?

– В тот день я слышал, как Ващанов ругал Гуляева, слышал крики.

– Крики о помощи?

– Нет, крики избиваемого Гуляева.

– Ну, кто вам сказал, что избиваемого?

– Но это и так понятно…

– Кому понятно?

– Козе понятно, – не выдержал Веригин.

– Козе говоришь, – произнес следователь, – ну, ну… Грамотные все пошли… Подожди в коридоре…

Дима вышел в коридор и сел на скамью, длинную скамью, стоящую ву стены.

«Наверное так выглядят скамьи подсудимых, – подумал он, – ведь по делу могут проходить сразу несколько обвиняемых, и все они должны уместиться на одной скамье…»

Через некоторое время вышел Бугай, он закрыл дверь кабинета на ключ и пошел в сторону приемной.

«К начальству, на инструктаж», – точно определил Веригин – и оказался прав, потому что спустя четверть часа следователь вернулся окрыленный ценными указаниями и пригласил Диму в кабинет.

– Продолжим, – сказал он.

– Продолжим, – согласился Веригин и добавил: – Я хочу написать свои показания собственноручно… Закон предоставляет мне такое право.

– Собственноручно, говоришь, – следователь внимательно посмотрел на Веригина, – ну что ж, пиши.

Бугай дал ему чистый лист бумаги, из чего Веригин еще раз понял, что все, что происходит, – игра, поскольку показания писались или должны были писаться не в протоколе, а на чистом листе бумаги.

Веригин заполнял лист долго, хотя и написал немного. Следователь, получив лист из его рук, внимательно прочел, сказал:

– Ну, ну…

И отправил Веригина обратно в училище…

В училище Веригин поступил в 1991 году. Последний коммунистический набор, говорили о первом курсе того, года, последние советские курсанты.

Июль девятьсот девяносто первого, жара, скученность – пять человек на одно место. Правда, отбор начался еще до экзаменов, потому что жизнь абитуре в лагере сделали настолько жесткой и тяжелой, что те, кто пришел в училище, чтобы красоваться в военной форме, поняли – это слишком большая плата за возможность носить фуражку с кокардой и брюки с кантом.

Дима выдержал все: и скверную кормежку в столовой, и насмешки старшекурсников, гонявших их по утрам и все время напоминавших о том, что жизнь в училище еще ничего, а вот потом…

– Пять лет – один просвет, и двадцать лет беспросветной жизни, – капал им на мозги носатый четверокурсник Валек, выполнявший обязанности замкомвзвода.

Но Веригин интуитивно понимал, что это тоже элемент некоей игры. Училище не хотело брать случайных людей и устраивало отбор типично военными способами.

Последний экзамен он сдал семнадцатого августа. Восемнадцатого было воскресенье – день отдыха, а девятнадцатого радио сообщило о введении в Москве чрезвычайного положения. Военные – народ законопослушный и привыкли выполнять приказы, но приказы исходящие из единого центра. Если же таких центров будет два или больше, у военных может поехать крыша. Полигон, на котором жила бывшая абитура, а теперь первый курс примолк. Не спешили разъяснить обстановку строевые командиры, и только замполит роты лейтенант Мурханов знал все и обо всем и мог объяснить все и вся. Он тут же поведал, что начальник училища уже получил указание сформировать из курсантов последнего курса батальон и направить его в Москву…

Прошло два дня и все изменилось, изменился и замполит. Уже двадцать первого он провел очередную политинформацию, на которой проанализировал ситуацию, рассказал о том, что начальник училища, получив указание о сформировании батальона для использования его в столице, не выполнил его и тем самым спас училище от расформирования.

– А почему училище должно быть расформировано? – спросил замполита Веригин, – ведь училище готовит кадры для государства и расформировывается оно тогда, когда в кадрах нет потребности, а не тогда, когда его начальник не смог сориентироваться в политической обстановке.

– Ну вы демагог, Веригин, – только и сказал на это замполит.

Мурханов был выпускником военно-политического училища и отличался от выпускников училищ командных. Он не обладал громким командирским голосом, выправкой, командирской категоричностью, зато умел, как никто другой, держать нос по ветру, что было не менее ценно и создавало для него лучшие возможности для выживания и карьеры в армии образца начала девяностых годов двадцатого столетия.

Вскоре переворот забылся и начались курсантские будни: учеба, служба, такая же, как и у других курсов, за тем исключением, что первокурсников больше других посылали на хозяйственные работы, и не всегда в училище.

– Все это в порядке вещей, – говорили старшекурсники, – сначала тебя гоняют, потом ты будешь других гонять, сейчас ты на других пашешь, потом…

Идеалист Веригин в штыки воспринимал эту философию, но особо не возникал – вел себя как все.

В первый свой караул он попал в ноябре. Курсанты обычно заступали на службу в военные учреждения гарнизона. Первый свой караул он нес в здании прокуратуры гарнизона. За сутки пребывания там он узнал, что днем в прокуратуре находятся ее работники, а ночами в нарушение всех уставных правил – два лаборанта криминалистической лаборатории. Впрочем, лаборант по штату должен быть один, а два лаборанта находились в прокуратуре потому, что один из них – Ващанов готовился увольняться в запас и натаскивал» себе смену, только что призвавшегося Гуляева. Передача «участка» немного затягивалась, потому что Гуляев обещал сделать Ващанову дембельский альбом, «какого не было ни у кого…»

Второй раз в караул Веригин заступил через неделю. Был выходной день, сотрудников в здании не было. Стояла тишина, и только со второго этажа слышались приглушенные голоса лаборантов. Потом Ващанов вышел из здания и вернулся через час, как показалось Веригину, который был в это время на посту, пьяным.

Ващанов поднялся наверх и… Не надо было быть следователем, чтобы понять: что один собрат по оружию «учит службе» другого. Дело обычное, но в тот раз произошло то, чего, видимо, не ожидал ни Ващанов, ни караул. Гуляев дико закричал и бросился вниз под защиту часового. Веригин действовал строго по инструкции. Он вызвал на пост начкара. Тот отвел Гуляева в караульное помещение, заставил вымыться под краном и отправил его из здания прокуратуры в часть, где он был приписан, а само происшествие отразил в караульной ведомости.

По возвращении из караула и Веригину, и начкару пришлось давать объяснения командиру роты и замполиту. Правда должность последнего уже так не называлась, он был помощником командира роты по воспитательной работе.

И первый, и второй действия Веригина и начкара одобрили. Иначе не могло и быть: неделю назад замполит проводил с ними занятия, на которых говорил о том, что в армии США пышным цветом расцветает казарменное хулиганство, и что эта зараза добралась и до Российской армии, но у нас командование объявило ей решительную борьбу, и она, в скором времени, будет окончательно искоренена…

– Одним из факторов такого искоренения, – говорил бывший замполит, – есть «выявление всех случаев казарменного хулиганства и своевременное реагирование на него командования. Хулиганство нельзя скрывать, ибо скрывающий свою хворь – обречен».

Наверное, исходя из его последних слов будущие офицеры не стали прятать факт хулиганства и поступили так, как и должны были поступить…

Прошло три дня, и все опять изменилось, и тот же замполит заговорил с Веригиным и бывшим начкаром так, как говорят взрослые с неразумными детьми… Начкар – он же комод[10] Веригина, до училища уже отслужил срочную и кое в чем разбирался. Фамилия его была Щеглов, а поскольку он был родом из Черниговской области, имел кличку Щеглов-из-хохлов. Щеглов «мгновенно врубился» и согласился с тем, что «во время несения службы ничего не произошло». Ну, прибежал к нему в караул солдат, ну, отправил он его в роту, чтобы не болтался в служебном помещении в выходной день, но предполагать, что произошло у этого солдата с другим он не может, не присутствовал…

С Веригиным было сложнее: он называл вещи собственными именами.

На пятый день его и Щеглова пригласили в прокуратуру, именно пригласили, так сказал им замполит, а не вызвали. Командир роты выписал им увольнительные, и они поехали на автобусе тем же маршрутом, что ехали в караул на машине… Щеглов попал к одному из помощников прокурора гарнизона, Веригин – к следователю Бугаю…

В училище Диму ждал Щеглов, он приехал на полчаса раньше.

– Ну что? – спросил он.

– Подтвердил факт избиения, – ответил Веригин.

– А ты видел этот факт? – спросил комод.

– Нет, – ответил Веригин, – но ты же не дурак, чтобы отрицать, что Ващанов исколотил Гуляева.

– Не дурак, – сказал бывший начкар.

– Ну вот…

– А-а, – махнул рукой комод, – ты хоть знаешь, что Гуляев написал объяснение, что «употреблял спиртное и что-то там, в лаборатории разбил, а, разбив, испугался, что придется отвечать, заорал и побежал к часовому…» Тебе показывали его объяснительную?

– Нет.

– Конечно, зачем тебе ее показывать, ты же ничего видеть и слышать не хочешь.

– Но его на что-то купили.

– Возможно, но тебе какое до этого дело.

– Ну да, купили, – продолжал Веригин, не слушая Щеглова, – ему наверное, сказали, что Ващанова вот-вот уволят, а его все же возьмут лаборантом несмотря ни на что… Я не пойму только, зачем это им?

– Хм, – усмехнулся бывший начкар, – ты многое не сможешь понять, если не хочешь этого понимать… Прокуратура организация военная, она сама дрючит всех за неуставку, понял? А тут такое случилось в собственных стенах…

– И они стараются не выносить сор из избы, а наши командиры ей помогают?

– Да, но здесь есть еще что-то.

– Что именно?

– Кто-то решил прокуратуру этим случаем подставить и раздувает этот пожар… Ну, а ты оказался между молотом и наковальней со своей честностью и твердолобостью… Зря ты стал бодаться… Вот повесят на тебя ярлык правдолюбца – век не отмоешься.

– А что, правдолюбцем быть плохо?

– Не знаю, – сказал бывший начкар, – попробуй, расскажешь…

– А что же делать?

– Не вмешиваться в эти дрязги, они нас с тобой не касаются, это большие паны дерутся, а чубы будут трещать у холопов, если они, конечно, не сообразят, что их позиция нужна одной из воюющих сторон. Да, впрочем, ты ничего не сможешь доказать.

– Почему?

– Потому что ты в армии.

– Ну и что?

– А в армии иногда, в интересах службы, приходится называть черное – белым, а белое – черным. Это парадокс армии, но без него она не сможет выполнять свою задачу. Военнослужащий должен выполнять задачу, которая для гражданских может показаться абсурдной. Понял?

– Понял, и в чем-то даже согласен. Единственное, чего я не могу принять, так это то, что меня можно кормить дерьмом, и я его съем из корпоративных соображений, но требовать, чтобы я говорил, что мне вкусно…

– Да кому ты нужен, – сказал комод, – кто тебя будет спрашивать об этом, съел и достаточно… Ты слишком себя любишь.

– И все же я остаюсь при своем мнении.

– Как знаешь…

На следующий день у него состоялся такой же разговор с замполитом. Но начкар недаром назвал его упертым и твердолобым.

– Я пришел в училище, в армию, чтобы защищать других, а в этой армии не могут защитить человека от казарменного хулигана…

Замполит после этих слов прервал беседу и сказал Веригину, что тот свободен…

Возможно, на этом конфликт был бы исчерпан, но на следующий день его направили в санчасть, где с ним беседовал нервный, с клочковатой бородой врач, судя по идиотским вопросам, которые он задавал, – психиатр…

После разговора с психиатром Веригин понял: его поведение для всех является отклонением от нормы, а если так, то он не согласен с нормой и…

Веригин написал рапорт с просьбой отчислить его из училища.

Как ни странно, рапорт был подписан почти мгновенно. Никто не поговорил с ним, не поинтересовался мотивами: рушилась огромная страна, разваливалась армия, и каждая ее клеточка в этот момент думала о том, как выжить ей. Хотя давно известно, что клеточки выживают только тогда, когда думают и работают на весь организм, будь то организм человека или государства.

Равнодушно отнеслись к поступку Димы и его однокурсники. И только курсанты третьего и четвертого курсов прямо называли его дураком, но не за то, что он написал рапорт, а за то, что написал его слишком рано.

– Идиот, – говорили они Веригину, – рапорт надо писать, прокантовавшись в училище минимум два года, а так в армию загремишь и будешь в войсках за танками бегать…

Следующий день принес мне еще две радости: вернулся Силин и я нашел ключ к Ганиеву-второму, чего я вообще-то не ожидал.

День начался плохо: куда-то пропал Володин. Потом он появился взвинченный и дерганный. Я зачастил в подъезд, где работали плотники. Володин почувствовал контроль, но ничего не сказал, зато его шестерка Кошкин при моем появлении пел себе под нос: «Собака лаила, меня кусаила, за что кусаила, сама не знаила…»

В одиннадцать пошел на траншею. Там все было по-прежнему: работал один Гуссейнов, а бригада собралась вокруг Ганиева-второго. Тот сидел на корточках и выставлял на еще не сожженном поддоне кирпичи: два на ребро, один – плашмя на них. Ганиев намеревался показать свою силу, и показ этот был приурочен к моему приходу.

Стоящие вокруг Ганиева делали вид, что увлечены приготовлениями своего земляка и не замечают меня. Раздвинув их, я присел перед поддоном напротив Ганиева и резко ударил кулаком по кирпичу. Я давно не занимался подобными штуками, но сомнений у меня не было: во-первых, красный кирпич не такой прочный, как, скажем, силикатный; во-вторых, я знал секрет расколки – нужно не бояться боли и фокусировать удар в нижней части кирпича, а не на его поверхности; в-третьих, я был страшно зол и мог переломить без всяких восточных премудростей два таких кирпича.

– А теперь, – сказал я, отбросив половинки в разные стороны, – одно из двух: либо вы работаете, либо отдельных из вас я отправлю в часть. – И, чтобы это было наглядней, добавил: – Как Литвякова.

Бригада стала разбирать инструменты, однако Ганиев-второй так и остался у поддона.

Перед обедом я опять заглянул в пятую. К моему приходу все были в траншее, а Ганиев-второй сидел на корточках возле знакомой конструкции. Это было вызовом: я подошел к поддону и с коротким выдохом ударил. Дикая боль пронзила кисть, казалось, кости руки лопнули одновременно. Еле сдерживаясь, чтобы не въехать Ганиеву в ухо, я перевернул кирпич: мое предположение подтвердилось – это был спекшийся, пережженый кирпич, который и трактором не раздавишь.

– Такие не ломаются, – сказал я Ганиеву, медленно сказал, чтобы хватило сил и говорить, и не заорать от боли. Так же медленно и спокойно, будто ничего не случилось, посмотрел, как идет работа в траншее, произнес: «Наверстывать надо» – и пошел прочь.

Скрывшись с глаз пятой бригады, я посмотрел руку. Черная гематома начинала разливаться на ребре правой ладони. Подержав кисть в снегу, я пошел в ДОС.

После обеда я, не сдержавшись, пригласил к себе Ганиева. В стане земляков это вызвало настоящий переполох, потому что Силин сказал, чтобы он собирался «с вещами».

Ганиев-второй явился без обычной ухмылки: ему было не до шуток.

– Нэ нада в часть, нэ нада в часть, – начал он с порога, и я понял, что он – мой, но я не остановился на этом. Я показал ему почерневшую кисть и сказал:

– Это твоя последняя шутка в Моховом. Ясно?

– Ясна, ясна, – ответил он на «чистейшем» русском языке и закивал, как японский болванчик.

Вечером под сап и храп Силина и Гребешкова я прокрутил в обратном порядке весь день и нашел, что я заслужил еще один плюс. Но того, что называется удовлетворением от сделанного, не было, мешало неясное предчувствие беды, которая вот-вот должна была произойти согласно силинской теории полосатой жизни.

Засыпая, я вспомнил Шнуркова.

– За пятнадцать лет службы, – говорил он, – я не видел ни одного благородного сна. Нормальным людям снятся кони и лужайки, пляжи и женщины, я же и во сне продолжаю работать с личным составом…

«Наверное, и мне будет сниться личный состав», – подумал я, прежде чем перестал слышать Силина и Гребешкова.

Однако мне приснился Хвостик. Он стоял на плацу и проводил развод. Внутренний голос шепнул: Хвостик – новый командир части, его назначили вместо Трубина. После развода новый командир собрал в учебном классе всех офицеров и потребовал заменить саперные эмблемы на танковые.

– Сор-р-ок секунд вам на это, – прорычал Хвостик, – время пошло…

В класс влетел посыльный с мешком танковых эмблем, и мы, торопясь, как новобранцы, стали перекалывать друг другу знаки различия.

– Закончили, – проскрипел Хвостик, – переходим к изучению матчасти танка. – И он ткнул указкой в плакат, на котором был изображен предмет, больше похожий на черепаху, чем на танк.

«Зачем нам это?» – подумал я.

Хвостик прочитал мои мысли и голосом Астаева завизжал:

– Малых, смотры суда… оце цепляется за оце, оце тягне оце… Ясно?

– Так точно, – заорал я и проснулся.

Было темно, лежащие на столе часы Силина показывали фосфорными цифрами пять сорок. Надо бежать на подъем, и бежать быстро…

По дороге в роту опять вспомнил сон и Хвостика.

Хвостик был черноводским военкомом и, в отличие от Громады, внешне своей легкомысленной фамилии не соответствовал: был он тучен, как колос в урожайный год, портупею затягивал на последнее отверстие, говорил медленно то ли от одышки, то ли от желания показать всем, что каждое слово его имеет вес, то есть весит столько, сколько он сам, а ворочать шестипудовыми словами не так-то легко.

В Черноводске Хвостик появился три года назад. Переход из армии в военкомат был воспринят им как крах военной карьеры и безусловное понижение. Однако вскоре он пересмотрел свои взгляды и утешился: понял, что был похож на котенка, не знающего вкуса молока и упиравшегося всеми лапками, когда его тащили к блюдцу. Откушав молочка, он уже ни о чем не жалел – лакал взахлеб и к блюдечку никого не подпускал.

Войсковых частей и подразделений в Черноводске не было, и Хвостик был единственным воинским начальником. Он так и называл себя – «военный министр» района.

С большим начальством «министр» ладил, среднего и малого не признавал. У своего начальства был на хорошем счету, постоянно занимая первые места по различным показателям среди военкоматов своего уровня. Он умел держать нос по ветру и снабжал проверяющих рыбкой из местных озер, мороженым и свежим мяском, соленьями и вареньями и даже черной икрой. Черноводск в списке приморских городов не значился, но, как во всяком райцентре, в нем существовал потребсоюз, председатель которого был военнообязанным. Он и препровождал получаемую икру «военному министру».

Как настоящий военный, «министр» никогда не говорил – «мы», а всегда – «я». С этого все и началось.

Однажды на призывной комиссии, где с представителями роно, милиции, комсомола и врачами было не менее десяти человек, я сказал ему, что говорить «я» в таком коллегиальном органе по меньшей мере бестактно.

– Ух и гарный же ты хлопец, – сказал он мне тогда и посмотрел на меня так, будто видел меня впервые.

Однако после этого «я» стал говорить реже, с оглядкой. Меня же стал приглашать в кабинет «побалакать о молодежных проблемах». Он задавал мне вопросы, с каким-то чрезмерным вниманием выслушивал меня, наклонив голову набок, словно хотел поймать ответы одним ухом, и говорил: «Ух и гарный ты хлопец, Серега, и шо я тоби раней не бачив… Тоби непременно надо послужить в армии: там такие нужны… у мэнэ и разнарядка уже есть…»

Я понял, куда он клонит, и рассмеялся: еще до приезда его в Черноводск врачи признали меня негодным к службе в мирное время; во-вторых – я уже отслужил срочную, и по неписаному правилу таких снова в армию старались не призывать; и, наконец, в-третьих – я уже знал двух кандидатов на призыв. Один работал в райкоме партии инструктором, второй – в молочном совхозе парторгом. Оба они были молоды, не служили в армии, и сам бог велел им отдать долг Родине.

Все это я тут же изложил подполковнику Хвостику, добавив, что он должен лучше знать запасников, тем более таких гарных, тогда и казусов не возникнет. Так фамильярно с ним никто не говорил, и он подрастерялся, покачал головой и захихикал. Это было непривычно, и я вновь рассмеялся. А вскоре мы поменялись ролями, смеяться стал он, мне же оставалось только хихикать.

В мае я уже был на мандатной комиссии в облвоенкомате. Седой полковник, сидевший посредине т-образного стола в окружении шести других старших офицеров, спросил:

– Как вы относитесь к службе в армии?

– Разумеется, положительно, – ответил я, – но я уже служил срочную и…

Легкое «у-у-у» раздалось за столом, но полковник прервал его одним взглядом.

– Служба в армии не препятствие для призыва офицера, – сказал он, – хотите служить?

– Нет, – ответил я, – у меня другие планы.

За столом оживились и стали рассматривать меня с интересом, видимо, здесь не было принято отказываться так прямо. И опять полковник прекратил оживление.

– Есть слово «надо», – произнес он жестко и назидательно, – вы как офицер должны это помнить. Армия нуждается в опытных кадрах… вы здоровы… вас хорошо характеризуют… вы нам подходите…

Он хотел сказать еще что-то, мне даже показалось, что сейчас он произнесет знакомую фразу: «Ох и гарный же ты хлопец, Серега». Но он повторил: «Есть слово “надо”…»

Слово это имело для меня особое значение и особую надо мной власть. Я сам не раз и не два поднимал им комсу на прорывы – от юбилейных вахт до субботников по заготовке веточного корма, и мне стало стыдно за «другие планы». «Надо» подействовало на меня, как звук боевой трубы на списанного строевого коня, и я ответил «да».

В коридоре военкомата я познакомился с будущими коллегами, среди которых был и Павел Горбиков – юный очкарик с лицом интеллектуала. Два года назад он окончил университет и, судя по хлипкому сложению, не был похож на здорового, умудренного опытом человека, коим должен быть политработник. Но он, так же, как и все, положительно характеризовался и был комсоргом в каком-то НИИ Академгородка.

– Знаю, знаю, – сказал мне Хвостик в Черноводске, – но ты не огорчайся: пройти мандатную – не значит призваться. Сам видел, сколько там кандидатов… А эти, – он кивнул головой в сторону центра города, – открутились, говорят, в тылу нужны. Лучше первого вроде никто не может обзвонить руководителей, а без второго – коровы доиться не будут…

– Халла алла, – прервал мои воспоминания один из Алиевых, пробегая мимо меня к туалету. Значило это, что я опоздал на подъем…

Свет в клубе горел наполовину, но было достаточно светло, чтобы видеть: возле своих коек копошатся бойцы весеннего призыва. Те, кто отслужил год и более, были в кроватях, которые размещались в глубине расположения, подальше от командирских глаз. Клуб – не солдатское общежитие, выставить койки обычным порядком невозможно – пол наклонный, и поэтому кровати стояли торец к торцу по обе стороны прохода. Разумеется, в клубе не было умывальника, сушилки, кладовки, зато была сцена, которая для нас не несла никакой полезной нагрузки и подходила казарме, как корове седло.

Итак, те, кто прослужил более года, подниматься не торопились: по интонациям команд дежурного, робким и неуверенным, они чувствовали, что на подъеме нет ни меня, ни старшины.

Дежурным по роте был Гуссейнов-второй. Он стоял не посредине расположения и не у тумбочки, а ближе к кроватям азербайджанцев и время от времени повторял: «Подъем, рота!» У ног его валялся чей-то сапог, видимо, кто-то из ротных «стариков» пытался заткнуть им рот сверх меры раскомандовавшемуся дежурному.

– Подъем, рота, – вновь закричал Гуссейнов, глядя на меня. В этой команде звучали уже другие нотки. Несколько голов поднялось над кроватями, и их хозяева стали медленно сползать вниз. Надо было вмешиваться. Позволить, чтобы при мне подъем проходил таким образом, я не мог. Голосом человека, два года певшего в Москве строевые песни, я рявкнул: «Рота, подъем… не слышу бригадиров…»

Движение между койками оживилось, но не настолько, как мне хотелось. Выждав полминуты, я продолжил: «В две шеренги… становись…» Да, это тебе не Москва: в строй успели человек тридцать, в основном молодежь. «Разойдись, – командую я и снова: – В две шеренги…»

На этот раз получилось. Молодежь молча, остальные с плохо скрываемым раздражением заняли свои места в строю.

– Нельзя так подниматься в канун праздника, – говорю я, – разойдись…

Пока рота умывается, заправляет постели, наводит порядок в расположении, я успеваю заскочить в офицерскую боковушку столовой и позавтракать. Потом провожу утренний осмотр и даю команду Тумашевскому вести роту на завтрак.

– И ряз, и ряз, – командует Тумашевский. Рота останавливается перед столовой.

– Справа по одному, – говорит Тумашевский, но команда звучит вдогонку: и справа, и слева, и по одному, и по двое-трое рота заходит в столовую. Последним за дверью скрывается Тумашевский, а я ловлю себя на мысли, что известный мне литератор Сугробов, с его склонностью к сравнениям, назвал бы роту гидрой с восемьюдесятью головами, где каждая голова – тайна за тремя замками.

После завтрака – перекур и построение в рабочей одежде на развод. К этому времени подходят Силин и Гребешков. Гребешков, как командир взвода, становится со мной впереди построенной в колонну по три роты. Силин занимает старшинское место сзади.

Развод проводит начальник штаба. В части он недавно: переведен с Севера, из строевых. На нем утепленные сапоги с пряжками и шапка северного варианта с длинными клапанами. Из-под кустистых бровей на выстроенные роты глядят суровые глаза офицера строевой части. Его многое шокирует: ему, как и мне, есть с чем сравнить.

– Казарян, – слышится сзади голос Силина, – где хлястик на бушлате? Деладзе – голова открутится… Кошкин, итит твою на карандаш, не наговорился до развода… Мамедов – «антенну» убери…

Лучше б он этого не говорил. «Энша» недовольно смотрит в нашу сторону: в роте – девять Мамедовых, по меньшей мере пятеро из них отнесли замечание старшины к себе, и десяток рук взметнулось вверх, чтобы заправить торчащие завязки шапок, которые Силин назвал «антенной».

После прохождения маршем перед трибуной, над которой возвышается северная шапка «энша», идем на работу стройной колонной, но затем колонна начинает терять четкие очертания… Некоторые ехидно поглядывают на меня, зная, что я не переношу расхлябанности в строю. Но я «не замечаю непорядка»: не хочу озлоблять роту перед праздником. А рота распадается на бригады, которые так и хочется назвать бандами, и разбредается по местам работы.

Выждав десять минут, я иду по квартирам, на траншею загляну позже: там сегодня должен быть порядок – Гуссейнов в наряде, а вместо него командует неформальный лидер азербайджанского землячества Ганиев-второй. Он не даст бригаде «сачковать» и сделает все, чтобы я видел: под его руководством бригада работает лучше.

Тут у меня возникает мысль послать на траншею Гребешкова: пусть натаскивается, становится командиром здесь, если уж его не сделали командиром в школе прапорщиков…

Силин и Гребешков сидят в «штаб-квартире» за столом друг против друга и держат руки в карманах.

– Ай, ай, – говорю я, – в рабочее время…

Лицо Силина остается непроницаемым, а Гребешков краснеет и вытаскивает руки на стол, в них карты.

– Да мы так, – оправдывается он, – в туземного дурака, чтобы время убить, туземный дурак не азартная игра…

– Дурак – он и в Африке дурак, – философски и ни к кому не обращаясь, говорит Силин.

– Время убивать будете на траншее, – злюсь я, тщетно пытаясь найти кипятильник, чтобы подогреть воду для бритья, – собирайтесь.

Гребешков обреченно вздыхает, смотрит на Силина, но поддержки не находит, вздыхает еще раз, долго копается, надевая шинель и ожидая, что его, как всегда, пожалеют, отменят приказание, не пошлют «на съедение». Не дождавшись этого, Гребешков медленно, будто отправляясь на эшафот, уходит.

– Юра, – говорю я Силину, – не ожидал от тебя. Вместо того, чтобы растить из него командира…

– Черт его вырастит, – огрызается Силин, но тут же начинает оправдываться: – Я ему говорил, говорил – иди на работу…

Пока я кипячу воду в стакане, Силин продолжает перемывать косточки Гребешкову, как обычно вспоминая молодежь и Красную Армию…

Я еще не закончил бриться, как в комнату радостный влетел Гребешков.

– Все, сходил, – сказал он, – Ганиев говорит, что я там не нужен.

– Во дает, – нарочито строго говорит Силин, – да ты что, Гребешок? И давно ты у Ганиева в подчинении? Так. Ну, докатился…

– Ну, зачем ты так, Юра, – говорит Гребешков, и голос его начинает дрожать.

Злость на Гребешкова начинает перемешиваться с жалостью. Я мысленно поминаю лихим словом того идиота, который завербовал его в прапорщики, пока меня не посещает новая идея.

– Прапорщик Гребешков, – говорю я так, будто собираюсь отдать ему приказ взять Измаил, – поедете в Моховое и где-нибудь в кафе или магазине купите два торта и конфет… в пределах полутора червонцев. Торты только песочные или вафельные: иначе их до восьмого не сохранить…

– А зачем до восьмого? – спрашивает Гребешков. – Завтра и съедим.

– Чудило с Нижнего Тагила, – говорит Силин. Он уже все понял, – это бойцам.

– Возьмите сумку и деньги.

– Да деньги не потеряй, Кутузов, – продолжает заглаживать карточный грех Силин.

Гребешков уходит, а старшина спрашивает: «Откуда деньги?»

– Бригадиры собрали.

– Вот так прямо червонцем и пятеркой собрали?

– Вот так прямо.

– Ну, ну, – качает головой Силин, но в долю ко мне входить не торопится.

Время до обеда пролетело быстро. Во второй половине дня я дал команду бригадирам к шести вернуться в роту. Само собой разумеется, в пять на производстве уже никого не было, кроме пятой бригады. Она появилась в расположении ровно в шесть ноль-ноль, когда там вовсю шло приготовление к празднику. Личный состав переодевался, мылся, подшивался и стригся.

Во «второй рота» я выпросил телевизор. Там приобрели цветной, а старый, черно-белый, забрал к себе в каптерку старшина. Узнав об этом, я договорился с командиром роты взять его на два дня. Тот согласился, и все были довольны, кроме старшины. Он дулся, морщился, словно хлебнул настойки полыни, а потом попросил написать расписку, которую тут же начал диктовать. Текст расписки был длинный, витиеватый и безграмотный, заканчивался он словами: «…если же с ним (телевизором) случится что-нибудь либо он придет в негодность, я – имярек, обязуюсь выплатить старшине такому-то полную его стоимость».

Старшина блефовал. Он думал, что я испугаюсь таких обязательств и откажусь от телевизора… Он не знал, что его контрагентом по сделке выступает юрист, понимающий, что данное обязательство не имеет юридической силы.

Телевизор был водворен на стол в клубе. Наряду строго наказано прикрывать его грудью в случае возникновения межнациональных конфликтов и показано, как им пользоваться.

– Наколол ты меня, комиссар, – сказал Силин, увидев телевизор. Оказалось, что он договорился со старшиной «второй рота» взять телевизор на праздники в «штаб-квартиру», причем без всяких расписок.

– Чтобы не скучно было, – заключил он.

– А скучно не будет, – сказал я, разозлившись, – я вас всех развеселю.

Силин такой грубости не ожидал и только покачал головой, дескать, во вкус входишь, комиссар, но вслух ничего не сказал.

Вечер прошел в предчувствии праздника, отдыха и возможного несчастья. Я провел поверку и разрешил в нарушение распорядка дня смотреть телевизор до конца программы, но лежа в кроватях.

Седьмого на подъем пошел Силин. Я мог покемарить лишних пару часов, однако не спалось: мешало все то же предчувствие беды, и я пошел в роту.

По распоряжению командира отряда, к которому мы были прикомандированы, торжественные построения проводились в ротах, там же зачитывались поздравления с праздником.

Настроение у личного состава было хорошее, но многие выглядели невыспавшимися, наверняка до упора смотрели телевизор, а потом разговаривали, покуривая в кулак: сомнительно, чтобы кто-то выходил ночью в мороз в курилку.

Во время построения Силин и Гребешков проверили наличие в строю наиболее «борзых» представителей нашего интернационала и дали мне знать, что все в порядке. После этого они стали усаживать роту на табуретки в проходе, а я побежал в штаб за обещанным мне ветераном.

Ветерана звали Александром Сергеевичем. Он был высок, сух, горбонос. Редкие седые волосы его были аккуратно зачесаны назад. Одет он был в черный костюм и белую рубашку без галстука, застегнутую на все пуговицы, на лацкане пиджака красовались три ряда орденских планок. Но самое примечательное в нем было полное отсутствие позы, менторства и попыток заигрывания с аудиторией.

Бывший сапер просто, без обычных штампов и патетики рассказал о войне. За все время он ни разу не употребил слово «воевал», а говорил: строил, наводил, восстанавливал, то есть работал. Работал, когда ночью зимой полз впереди разведгруппы, обеспечивая ей безопасный проход в минном поле; работал, когда искал материал для переправы в безлесной местности; когда вязал и подносил к будущей переправе деревянные плотики; когда наводил переправу под артобстрелом и когда собирал разбитые плотики в реке, чтобы эту переправу восстановить.

После встречи мы повели роту в кино. Потом был праздничный обед, отличавшийся от обычного десятком яблок на столах. После обеда я разрешил поспать два часа. Силин, однако, был против.

– Что ты делаешь, комиссар, – говорил он свистящим шепотом, – они сейчас выспятся, а ночью их в самоход потянет.

– Не потянет, – ответил я ему уверенно – не потому, что был действительно в этом уверен, а для того, чтобы хоть как-то оправдать собственное решение.

По подъему были еще один фильм и очередное построение, на котором не оказалось Кошкина. Тумашевский, уже заступивший дежурным по роте, послал на поиски Копача, и тот вскоре появился с Кошкиным. Силин распустил роту и стал «воспитывать» нарушителя дисциплины, принюхиваясь, не пахнет ли от него спиртным. Спиртным не пахло, но Кошкин был пьян. Какой дряни хлебнул наш «штык», было непонятно, но уже через минуту лицо и руки его стали покрываться пятнами красного цвета.

– В санчасть, – сказал я Тумашевскому, – опять твои…

После промывания желудка в санчасти Тумашевский привел Кошкина в роту без пятен, но с синяком под глазом. Копач разобрал постель и уложил пострадавшего спать.

– Шли бы вы отдыхать, товарищ лейтенант, – сказал мне Силин перед вечерней поверкой. Кругом были люди, и он не решился назвать меня комиссаром. – Отдохните, завтра навоюетесь по самую маковку…

– Успею, – бодро ответил я, – успею…

После поверки Силин пригрозил, что ночью проверит наличие людей и, если кто-то будет отсутствовать, поднимет всю роту на поиски. Не думаю, что ему удалось бы это сделать, но шум недовольства по шеренгам прошел – значит, слова его достигли цели: его услышали и поняли.

Я давно заметил, что грубые выпады Силина достают до печенок быстрее, чем мои беседы.

Пока рота укладывается, Силин ходит вдоль коек и щелкает себя по сапогу вырванным из метлы прутиком. Ему не нравится, что я целый день крутился в роте, остался на поверке, но он не дурак, не бросается выяснять отношения – понимает, что ссора на глазах у подчиненных нам обоим дорого обойдется… Я знаю – мы поссоримся позже: рано или поздно это должно произойти – уж слишком долго мы живем бок о бок и не имеем возможности друг от друга отдохнуть.

Силин инструктирует дежурного по роте, и мы уходим. По территории части идем молча, минуем КПП. Холодно, под ногами поскрипывает снег, отъевшаяся на солдатской кухне собака пробегает мимо, мы то и дело спотыкаемся о вмерзшие в землю кирпичи и арматуру – верные признаки ведущегося неподалеку строительства.

– Не надо было тебе, комиссар, оставаться на поверку, – говорит наконец Силин, – личный состав – он все видит… он подумает, что замполит старшине не доверяет, а это конец всему… Если старшина в роте не авторитет – нет порядка. Старшина в армии – фигура, он на три метра под землю видит…

«Эх, старшина, – думаю я, – точно так же говорят о своем значении другие: человеку свойственно считать именно себя тем столпом, на котором стоит мир…»

Но вслух говорю:

– Ты прав, Юра, перебор получился, на поверку можно было не оставаться.

Силин был убежден, что я буду отстаивать свою правоту. Больше ему сказать нечего: я выпустил из него пар…

Опять молчим, а спустя минуту Силин вновь забрасывает удочку, хочет проверить, не разыгрываю ли его я.

– Я что-то плохо себя чувствую, – говорит он, – хочу завтра отлежаться.

– Ну что ж, отлежись, только Гребешкова не втягивай.

– Какой разговор, – отвечает он и в знак примирения рассказывает анекдот, хватая меня за рукав шинели.

«Идет старшина вдоль строя и говорит: “Вам, товарищ боец, надо подстричься”, – и, чуть задержавшись, говорит: “И вам”. Останавливается у следующего и говорит: “Вам – подворотничок подшить заново – несвеж”, – и опять: “И вам”. Ротный его спрашивает: “Что это ты все время “и вам” говоришь?” А старшина ротному: “Я отдаю приказание и вижу – бойцу оно не по нраву, и он мысленно отвечает: “Хрен тебе, старшина”, – а я: “И вам”».

Силин натянуто хохочет и последний раз спотыкается о кирпич перед дверью ДОСа.

Ровно в шесть дневальный у тумбочки вяло рявкнул:

– Подъем.

Веригин по привычке чуть было не сорвался с кровати, но, вспомнив, что он на новом месте, сдержался, посмотрел, что делают остальные. На новом месте нельзя иначе. Старая поговорка о том, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, была как нельзя к месту. Все новое несет в себе элемент опасности, и не потому, что новое – опасно. Просто в старом ты уже знаешь, что хорошо и что плохо, что может принести опасность, а чего можно не опасаться. Новое все опасно, здесь все может принести тебе неприятность. Поэтому на новом месте человек ведет себя более осторожно. И прежде всего он старается определить истинные правила, устав того монастыря, в который его занесла судьба.

«Смотри и мекай балдой», – вспомнилось ему выражение его бывшего теперь сослуживца Сеньки-причесона, и он продолжал смотреть и увидел, что большинство его настоящих сослуживцев не торопились выполнять команду, да что там не торопились, вообще ее не выполняли. Впрочем, это никого не трогало, даже дневального. Он как петух прокукарекал, а там хоть не рассветай… Все это наводило на размышления. Там, где служил Веригин раньше, такого не было, и он еще раз презрительно подумал, что попал к «соляре», а что с «соляры» возьмешь – ни украсть, ни покараулить.

Заправив кровать, Веригин пошел в умывальник, умылся, побрился станком и вернулся в спальное помещение роты. Когда он подходил к своей тумбочке, то краем глаза заметил, что дневальный, который привел его в роту, разговаривает с каким-то белобрысым парнем. Парень был по пояс одет, не совсем еще проснулся, но внимательно слушал дневального и с любопытством смотрел на Веригина.

Дима сделал вид, что не обращает на это внимания, извлек из вещмешка коробку из-под сахара-рафинада, чтобы сложить туда зубную щетку, пасту и мыло.

– Привет, – раздалось у него за спиной.

– Привет, – ответил он как можно ровнее.

– Из Новосибирска?

– Да, – ответил Веригин, чувствуя, что вопрос задан не агрессивно и можно говорить теплее.

– Из какого района?

– Из пригорода.

– А я из Багана, знаешь? Багана-мама.

– Знаю, – ответил Веригин, – это где-то на юге области.

– Точно, значит, земляк.

– Конечно, хотя в Европе, все земляки, если из-за Урала призывались.

Говоря все это, Дима сложил туалетные принадлежности в коробку и поместил в тумбочку на свободную полку. Затем он взялся за вещмешок и попытался прикрепить его к сетке кровати нижнего яруса.

– Не надо, – сказал ему белобрысый земляк, – у нас так не делают. Мешок надо будет сдать в каптерку, а пока сунь его под тумбочку…

Веригин так и сделал, а затем, поскольку делать стало нечего, а стоять неподвижно было невмоготу, огляделся кругом.

– Что жалом водишь? – спросил земляк. – Рота не нравится?

– Рота как рота, – ответил Веригин осторожно.

– И то верно… Тебя как зовут?

– Дима.

– А меня – Слава… Ты прикомандированный?

– Нет, – поспешно ответил Веригин, – я у вас служить буду.

– Отлично, – сказал Слава, – оставайся у нас, а то у меня здесь ни одного близкого земляка, может, к нам во взвод попадешь?

– Как начальство…

– Ты, если у нас служить будешь, обязательно спори свои погоны и пришей такие же, как у всех, то есть черные… У нас краснопогонников не любят… Потому что считают их всех комендантскими.

– А что, только комендантские такие погоны носят? – спросил Веригин.

– Да, – уверенно ответил Слава, – только они… Они знают, что к ним отношение плевое и на дембель едут кодлой или перешивают погоны на черные, но это мало помогает, если уж кого хотят прищучить, то и так прищучат.

«Это уже серьезно», – подумал Дима и вслух произнес:

– А где взять черные?

– Не паникуй, – сказал Слава. – Для чего на свете есть земляки? У меня есть пара старых.

– А может, здесь киоск есть? Я новые куплю.

– Чудак-человек, зачем тебе новые? Старые лучше, не так в глаза бросаются, да и за старика можешь при случае сойти… Ты сколько прослужил?

– Год, – сказал Веригин и добавил, чтобы было солиднее, – с училищем.

– Так ты из училища?

– Нет, но раньше был в училище.

– Ты об этом тоже много не распространяйся, у нас деды не любят таких.

– Я сам почти дед, – пошутил Веригин, – ты куришь?

– Да, – ответил Слава.

– Пойдем в курилку, угощу тебя «Кэмэлом», – сказал Веригин.

– Пойдем, – ответил земляк, – но «Кэмэлом» ты тоже не особенно хвастайся, будь проще и люди к тебе потянутся…

– Чтобы начистить пятак.

– Точно, – осклабился Слава.

Они зашли в умывальник, который, как догадался Веригин, был и курилкой. Веригин достал пачку сигарет, сунул одну из них в рот, а пачку протянул Славе:

– Бери, я редко курю.

Слава достал из кармана бриджей зажигалку, сделанную из патрона АКаЭМа, дал прикурить Веригину и прикурил сам. Затянувшись по нескольку раз, они продолжили разговор. Больше говорил Слава, а Веригин слушал и хвалил себя за предусмотрительность. Он действительно не курил, но перед отъездом купил пачку заграничных сигарет, разорился, и вот они пригодились… Впрочем… сигареты или папиросы в армии весьма нужная вещь: для того, чтобы выкурить ее, нужен перекур, а это законное ничегонеделание. А еще человека курящего редко пошлют куда-нибудь, дадут возможность докурить, и у курящих есть еще одно преимущество, пока куришь – ты при деле и можешь чувствовать себя уверенно и спокойно встретиться глазами с командирами, вечно ищущими кого бы «напрячь».

Веригин не затягивался, но, несмотря на это голова закружилась, слюна во рту стала густой и липкой. У него даже стал заплетаться язык. Хотя ему почти не приходилось говорить, за него это делал земляк.

– Часть у нас кадрированная… Знаешь что это такое?

Кивок, в знак утверждения.

– Нас, возможно, скоро расформируют… Но ты сам понимаешь, на наш срок службы хватит… Раньше тут было лучше: порядка больше, а значит, и легче… А потом стали говорить о расформировании и переводе на наше место какой-то части из Германии, вот тогда бардак и начался… Потом, правда, приехал новый командир полка, хвост всем накрутил, сказал, что никто нас расформировывать не будет, да кто ему поверит – он не министр обороны… То, что отпустишь, уже не поймаешь, порядка нет… Правда, ротные стали на службе появляться… Иногда даже свирепствуют, но все как-то несерьезно, формально, что ли… Но ты не воображай, что тебе борзеть сразу позволят… Как раз наоборот, тебя постараются в назидание всем другим вздрючить, пока ты связями не оброс…

– Я увернусь, – ответил Веригин.

– Можешь, – согласился Слава. – От командиров да, от дедов – нет.

– Значит, у вас деды заправляют?

– А у вас нет? – ехидно спросил Слава.

– У нас нет, – спокойно ответил Веригин, – там, где я служил, роты были одного призыва.

– Это еще хуже, – сказал земляк, – так хоть тебя сначала дрючат, а потом ты, а у вас весь срок по струнке – тоска.

– Отчасти так, – согласился Веригин, – но не потому что думал так, а для того, чтобы иметь в роте хотя бы одного единомышленника.

Веригинское согласие привело к нужному результату… Земляк повеселел и сказал:

– Да ты особо не волнуйся, беспредела у нас нет, просто против дедов никто не идет… Во-первых, так заведено, а во-вторых…

– А, во-вторых, каждый ждет не дождется, когда он сам станет дедом, так?

– Точно, – ответил земляк… – А вообще тут не служба, а работа. Большой хозвзвод. Есть, правда, два взвода сопровождения воинских грузов – те службу тянут, а остальные пашут, как на гражданке… Сам увидишь, обмундированы кто во что… Тут зимой к нам генерал из Москвы приезжал… Построили полк, идет он с командиром вдоль строя, личный состав оборванный, офицеры мрачные, а один литер[11] румяный такой стоит, веселый, в глазах оптимизм. Подходит генерал к нему, тот каблуками щелкает и, как положено, представляется… командующий танковым корпусом лейтенант Иванов… Генерал хмыкнул, а когда отошел от лейтенанта, говорит командиру части: «Лейтенанта надо врачам показать». «Почему?» – спрашивает командир полка. «А он сказал мне, что корпусом танковым командует». «Да, так оно и есть, – говорит командир части, – раньше-то он у нас танковым взводом командовал, но два танка отправили в утиль, а у последнего он двигатель пропил, ходовую потерял – одним корпусом теперь и командует…»

– Это анекдот, – сказал Веригин, – его можно сейчас рассказывать про всю Российскую армию…

– Точно, – сказал земляк, – ну, я пошел, если что, ты меня можешь найти в оружейной мастерской, она за вещевым складом, длинное старое здание… Лады?

– Хорошо, – ответил ему Веригин, как можно ровнее, но душа его радовалась: «Земляк – это то, что нужно, для выживания в армии».

Слава быстро умылся и убежал, а Веригин пополоскал рот водой, но это мало помогло, ощущение, что после курения ему отшибло все рецепторы во рту, осталось. Он пошел в роту, намереваясь взять в тумбочке зубную щетку, чтобы еще раз почистить зубы, но передумал, потому что, открыв тумбочку увидел пару старых черных погон и петлицы с эмблемами связи. «Молодец, Слава». Сунув погоны в карман, чтобы не пропали, Веригин пошел к дневальному поинтересоваться, поставили его на довольствие или нет…

– На какое довольствие? – не понял вопроса дневальный.

– Котловое, – пояснил Дима.

– Котловое-половое, – съерничал дневальный, – конечно, не поставили, но ты не ссы, пойдешь на завтрак с ротой, и я тебе пайку найду… Славка мой друг, понял?

– Понял, – ответил Веригин.

Все складывалось удачно. Он сходил на завтрак, вернулся в роту, в которой почти никого не было, и решил было перешить погоны, как прибежал дневальный и сказал, что командир роты зовет его в канцелярию.

Веригин не спеша подошел к зеркалу, оглядел себя с ног до головы, заправился и повторяя сквозь зубы:

– К торжественному маршу… побатальонно… на одного линейного дистанции… – двинулся в сторону канцелярии третьей роты.

На следующий день я появляюсь в роте за пятнадцать минут до подъема. Красноглазый и опухший после бессонной ночи, Тумашевский докладывает: «Происшествий не случилось, личный состав на местах… весь…»

– Как с курением?

– Нормально, пришлось кое-кого повоспитывать, но они против ничего не имеют… тут, как на работе, заработал – получил…

Я понимаю, что значит «повоспитывать», но опять представляю, что может сделать один незагашенный окурок с восемью десятками жизней, и действия Тумашевского не кажутся мне чрезмерными.

Пока дневальные будят бригадиров, а те, ругаясь, поднимаются, вспоминаю споры Силина и Шнуркова. В стройбате командиры редко спорят о существующих порядках: те, кто не сломался в первые годы службы, не написал рапорт об увольнении, не спился, окружают себя оболочкой невосприимчивости или начинают считать, что все, что имеет место в стройбате, – характерно для жизни вообще, так стоит ли чему-то удивляться и биться головой об стену. Правда, иногда глаза стройбатовских старожилов открываются. Чаще всего это бывает при столкновении с иной жизнью либо с приходом в стройбат новых людей со свежим взглядом на военно-строительные проблемы.

Видимо, таким человеком в замкнутом пространстве нашей «штаб-квартиры» оказался я, и Шнурков с Силиным стали выяснять – откуда и что берется.

– Все беды от контингента, – говорил Силин, словно был не самолетостроителем, а социологом, как Горбиков, – кого призывают к нам: нестроевиков, судимых, переростков, больных, дебилов…

– Ну ты загнул, – отвечал ему Шнурков, – где ты таких видел?

– А Белокопытов?

– Нашел дебила, – передразнил его Шнурков, – он не дебил и даже не дурак, он умнее нас с тобой… Но дело не в этом. Дело в том, что командиры реальной власти не имеют. Армия – как ни крути – дело подневольное. Она собирает в одном месте множество разных людей. Чтобы их сколотить, сделать боеспособными, нужна командирская жесткость: козой таких, как Володин, Ганиев и Белокопытов, не напугаешь, не заставишь их, как требует устав, точно и в срок исполнять приказания и приказы… Лишили командиров власти, а свято место пусто не бывает: подразделения – мужской организм, и в них если не командир власть, то тот, у кого кулак больше… Они становятся реальной властью.

– Ага, – радостно закричал Силин, – а говоришь, при чем здесь контингент…

Несмотря на то, что я «спровоцировал» эти споры, сам я в них не участвовал. Мои попытки объяснить стройбатовские беды более крупными проблемами, лежащими вне армии, воспринимались собратьями по оружию чуть ли не со смехом. По их мнению, несерьезно было объяснять армейские беды гражданскими причинами.

Ровно в семь ноль-ноль раздается команда «подъем», и рота начинает напоминать растревоженный муравейник. Приходится вмешиваться, строить всех, отчитывать, но не слишком строго, а затем объявить, что к девяти часам нужно «проснуться», навести порядок.

Пока в роте идет уборка, я иду в штаб, чтобы позвонить к себе в часть. С отрядом связаться не удалось: связь была «военная», и я сумел только дозвониться до политотдела и переговорить с дежурным. Слышимость была отвратительная, но он понял, что «у меня без происшествий», а я смог услышать от него, что в части у нас ЧП – в самовольной отлучке погиб военный строитель рядовой Уваров, вторая рота. «У Горбикова», – мысленно отметил я и пошел в боковушку, где завтракали Гребешков и Силин.

– ЧП во второй роте, – сказал я, – боец погиб в самоволке…

– Слава те Господи, – произнес в ответ Силин. – Я знал, что что-то должно случиться в праздники, а как же – ни один праздник еще благополучно не прошел… Хорошо, что не у нас…

– Да, – поддакнул Гребешков, – хорошо, что не у нас…

Втроем мы посочувствовали командованию второй роты и разошлись: я и Гребешков в клуб, Силин – в «штаб-квартиру» отлеживаться.

В девять я и Гребешков начали крутить ротные мероприятия. Мне пришлось тряхнуть стариной и показать технически правильное выполнение рывка полуторапудовой гири. Потом начались соревнования. Выступали все желающие. Конечно, было бы проще выбрать представителей бригад и провести соревнование между ними. Но цель соревнований была не в определении самого сильного бойца в роте. Цель была занять личный состав как можно дольше, так, чтобы у личного состава, как говорил Шнурков, «дурные мысли даже рядом с головой не стояли».

Итак, на первом этапе соревнований каждая бригада провела прикидку, выбрав самого сильного. На этом этапе было много смеха, бестолковщины, и приходилось быть начеку, потому что за гирю, поддавшись стадному энтузиазму, брались те, кто раньше ее в глаза не видел.

Второй этап был более интересным и менее опасным. Вскоре определились кандидаты на победу. Сначала это был Ганиев-второй, затем его на два рывка обошел Деладзе, но все знали, что есть еще Тумашевский. И вот он взялся за гирю…

Рвет бригадир плотников коряво, по-медвежьи неуклюже, неэкономно бросая гирю с плеча, вместо того чтобы аккуратно скатывать и не тратить лишней энергии.

– Четыре, пять, – считают все хором, и с каждой цифрой мощное, как выдох великана, «ух» раздается в расположении.

– Девятнадцать… у-ух… двадцать… у-ух… двадцать один… ух…

Так считали до тридцати, а затем перешли на обратный счет:

– Семь… ух… шесть… ух… пять… у-ух…

Столько оставалось Тумашевскому до побития рекорда Деладзе.

– Три… ух… два… ух…

Бригадир плотников уже выдохся: он больше привык к топору, чем к спортивным снарядам. Паузы между рывками увеличивались. Кисть плохо держала гирю.

– Один… ух…

Тумашевский сумел все-таки вырвать гирю еще один раз, и его бросились качать плотники. Вся бригада как один приняла в этом участие, и даже Кошкин с синяком под глазом, поставленным твердой рукой бригадира, мелькнул в толпе «качающих».

Я дал победителю кулек конфет и торт, все это мгновенно было уничтожено плотниками, а я до самого обеда выслушивал обиженных обладателей второго и третьего мест и их болельщиков. Они, стуча себя в грудь, клялись мамой и говорили: «Так нэ нада… за второй место тоже торт нада, за третий – тоже конфета…»

Потом был фильм, обед, сон, и я, уставший и полуоглохший от команд и криков, послал Гребешкова в общежитие за вторым тортом и конфетами, которые хранились у нас на «холодной» кухне.

Гребешков принес то и другое и стал проситься отдохнуть.

– Черт с тобой, – сказал я ему, – иди.

А плотники между тем уже устанавливали в проходе стол: им хотелось выиграть еще один приз.

На этот раз я долго не мог усадить роту, мешали Мамедов и Ганиев вторые. Они что-то озлобленно у меня требовали, и я наконец понял. Отделочникам не справиться с вопросами на русском языке. Вот почему были недовольны Мамедов и Ганиев, вот почему радостно потирали руки плотники, предчувствуя быструю и легкую победу.

Когда рота уселась и немного успокоилась, я изложил условия викторины и добавил, что «в силу еще слабого знания русского языка правильные ответы военных строителей нерусских национальностей будут оцениваться не в одно очко, а в два».

Взрыв негодования вызвало это новшество, тумашевцы затопали ногами, засвистели. «Несправедливо, – орал Кошкин, вскочив на табурет, – пусть учат русский, кто им не дает… У-у-у-у»

Викторину с перевесом в одно очко выиграла бригада Юсупова. Дикий рев раздался под сводами клуба, когда я объявил результат. Рев этот был настолько силен, что звякнули стекла в рамах, вспорхнули вороны, сидящие на трибунах плаца, и в дверь клуба тут же влетел дежурный по части. Однако увидев, что мы сближаем нации мирным путем, ушел, покачивая головой, мол, маются дурью некоторые…

Мало-помалу все успокоилось. Река восторга и возмущения вошла в свои берега. Пришло время награждать победителей, но, пока шла викторина, неизвестный супостат выгреб из кулька все конфеты. Хорошо, хоть торт остался цел, а то бы не миновать новых распрей.

Включили телевизор. Возле него на табуретках собралось человек десять-двенадцать, остальные разбрелись по расположению, ушли в курилку, в другие роты к землякам, стали подшивать воротнички, завалились не раздеваясь на койки; откуда-то появились нарды, и группа азербайджанцев сгрудилась вокруг Сулейманова и Мамедова-четвертого.

В дальнем углу раздался звон гитары, и голос Володина трагически произнес вступление:

Последовал гитарный перебор, и дуэт Володин – Кошкин грянул:

В противоположном от гитаристов углу мрачный Ганиев-второй сидел на табуретке и бил ладонью в сиденье другой, напевая что-то на родном языке. Песня напоминала индийские мелодии времен «Господина 420».

Мелькнула мысль (и она соответствовала действительности): я здесь человек лишний. Все, чего я добился – видимость подчинения и порядка, – форма, в которой куда-то пропало содержание.

Ради чего, собственно, я «держимордой» торчу в роте? Почему управлять людьми можно так или почти так? И почему люди подчиняются только власти: государственной, командирской, а если таковая вдруг отсутствует, то власти себе подобных, в данном случае кулаку сослуживца. Где же тот внутренний побудитель, заставляющий делать все не за страх, а за совесть? Где? Я много читал о нем, но за свои двадцать восемь практически не встречался с ним ни разу…

Послонявшись по расположению, я ушел в общежитие, где совершенно легально резались в туземного дурака Силин и Гребешков.

– Что случилось, комиссар? – спросил Силин, отстучав Гребешкова по ушам за очередной проигрыш. У игроков блестели глаза, а у ножки стола стояла пустая бутылка водки, когда-то «экспроприированной» Силиным у Козлова.

– Ничего, – ответил я, – на душе паскудно…

– На душе, говоришь, – заржал Силин, – а души нет, это научно доказанный факт… Есть селезенка, желудок, мочевой пузырь, а души нет…

Силину для полного комфорта требовалось поговорить о высоких материях. Гребешков как собеседник его, разумеется, не устраивал, но я не был настроен ублажать его пьяные прихоти.

– Отстань, – сказал я ему довольно резко, – дай лучше закурить…

– Вы же не курите, – почтительно сказал Гребешков.

– Закуришь тут, – съехидничал Силин, – когда знамя полка супостаты пропили…

Старшина пьяно ухмыльнулся и потянулся к тумбочке, но его опередил Гребешков. Он ловко с каким-то коленцем подскочил ко мне с сигаретой и зажигалкой.

– Ну прогнулся, прогнулся, – захохотал Силин пьяно, и я понял: Гребешкову он плеснул граммов пятьдесят, а все остальное выдул сам. – И все же душа – понятие эфемерное, – произнес старшина куражливо, пытаясь снова втянуть меня в полемику о душе.

– Не засиживайтесь, завтра рабочий день, – сказал я, словно не слыша Силина, и пошел к выходу.

– Да знаем мы, – ответил Гребешков и вытащил из кармана вырезку газеты с кроссвордом, – рыба из пяти букв…

– Балык, – ответил Силин, икнув на последнем слоге.

– Правильно, – сказал Гребешков.

На улице было морозно и тихо. Равнодушные ко всему, ярко светили звезды. Я выкурил сигарету и, отплевываясь, направился в штаб позвонить в политотдел.

У дежурного я попытался узнать подробности происшествия в нашем отряде, но ничего нового не узнал… Уваров… вторая рота… Я знал многих бойцов других рот, но эта фамилия не вызывала у меня никаких ассоциаций, сколько я ни напрягал память. Зато мне ясно представился Горбиков, с которым судьба свела нас еще на мандатной.

Пашка Горбиков – потомственный интеллигент, или, как модно сейчас говорить, интеллигент во втором поколении, призванный на службу из запаса в разгар работы над диссертацией, растерялся: два года службы плюс год позже – достаточно, чтобы конкуренты защитились по твоей теме. Это беспокоило его больше всего, но были и другие причины для беспокойства. Столкнувшись впервые с реальной, а не книжной армией, он долго не мог прийти в себя и, как все ученые, стал искать скрытый смысл и логику в поступках больших и малых командиров и очень удивлялся, когда таковой не находил.

В редкие свободные минуты, где-нибудь под крышей строящегося здания или навесом, он жаловался на жизнь, ругал командирскую тупость, вспоминал лабораторию и коллег-интеллектуалов, с которыми было легко и интересно. Он испытывал те же чувства, что и я, когда десять лет назад призвался в армию впервые.

– Знаешь, – сказал я ему однажды, – в этом есть какой-то парадокс. Давай спорить, что через два года ты вернешься в свою лабораторию и тебе страшно не понравятся твои коллеги-интеллектуалы, как раз за те качества, которые тебе сейчас так нравятся.

Он поспорил со мной не задумываясь, так как не верил, что такое с ним когда-нибудь случится…

Перед тем как войти в расположение роты, я долго стоял на крыльце. Я не хотел входить в клуб: меня «не хватило» на праздники. Раздражение, злость, граничащая с ненавистью, на личный состав – разболтанный, плохо управляемый, кричащий на разных языках – бушевали во мне, как вода в кипящем чайнике, грозя обварить каждого, кто подойдет слишком близко. Однако я пересилил себя, открыл двери и шагнул в помещение.

Кое-как я провел поверку, проинструктировал наряд и пошел в общежитие. Сослуживцы мои крепко спали. Дух водочного перегара стоял в комнате. Я открыл форточку и лег в кровать, забыв проанализировать свои поступки за день. Заснул я с тягостным чувством вины, и даже то, что завтра я смогу поспать на полтора часа больше, не радовало меня.

Утром я сквозь сон слышал, как собирался на подъем Силин, как заворочался и с кем-то заговорил Гребешков и как кто-то подошел к моей кровати и сказал голосом Шнуркова:

– Просыпайся, комиссар… разоспались, мать вашу так…

Я открыл глаза и повернулся. Передо мной стоял ротный, запах мороза и «Примы» исходил от него. Но я не обрадовался его раннему приезду. То, что он прибыл ни свет ни заря да еще и ругался, не сулило ничего хорошего.

Шнурков был редким исключением среди командиров нашего отряда, а может быть, и не только нашего: он не ругался матом. Конечно, какой командир может обойтись без ругательств, не обходился без них и Шнурков, но его ругательства были скорее смешны, чем страшны и обидны. Когда он выходил из себя, то вспоминал «епонского городового», говорил: «собака тебя забодай» или «твою дивизию». И уж если кто-нибудь из подчиненных (в армии никогда не ругают начальство, – разумеется, в открытую) совершал сверхподлый проступок, называл провинившегося подонком. Причем слово это звучало у него с ярко выраженными двумя «д», видимо, Шнурков, как истинный строитель, полагал, что происходит оно от слова поддон.

– Случилось что-нибудь? – спросил я.

– Угу, – ответил ротный, – собирайся, поедешь в часть в распоряжение командования. Как уж оно тебя хочет использовать – не знаю… возможно, займешься похоронами…

– Похоронами? Но почему я?

– А почему я, – вышел из себя Шнурков, – ты комиссар, тебе сам бог положил такими делами заниматься… Ты что, не знаешь, что у нас Уваров замерз…

Все стало на свои места. Для политотдела нет разницы, в какой роте ЧП. Я жалел Горбикова, а сочувствовать надо было мне.

На умывание, бритье и обратную передачу ротной документации времени ушло немного. Уже через час я шел к разъезду Санкино, чтобы уехать в Н-ск, а оттуда в часть.

– Алло, алло, девушка, скажите, пожалуйста, это номер 222–32–12? – произносит официальным тоном солдат, сидящий за столом в комнате бодрствующей смены. Напротив него расположился начальник малого караула – младший сержант Сазанов. Он недоволен болтовней караульного по телефону, но пока сдерживается.

– Это говорят из ателье по пошиву мужского верхнего платья.

– …

Пауза, во время которой караульный корчит рожи, изображая мимику женщины, отвечающей по телефону.

– Что мне нужно? Дело в том, что ваш муж заказывал у нас пиджак.

– Странно, вы говорите, что у вас нет мужа. Как же так, вот и квитанция у нас, а в ней ваш номер телефона и адрес. Москворецкий район…

– Вы живете не в Москворецком… Да, действительно здесь какая-то ошибка… Но вы не волнуйтесь, вы-то тут при чем. Мало ли мошенников сейчас по Москве заказывают у нас пиджаки, а потом не расплачиваются… Еще раз не волнуйтесь, женщина с таким приятным во всех отношениях голосом не должна волноваться из-за какого то мошенника.

– Хватит болтать, – не выдерживает Сазанов, – ты уже десять минут занимаешь телефон, а если дежурный по караулам позвонит или, того хуже, комендант…

Караульный отмахивается от Сазанова, но потом, понимая, что нарушает воинскую субординацию, показывает ему один палец, что означает, – еще одна минута.

– Извините, пожалуйста, мне, право, неловко, что я так разволновал вас… Мы с вами говорим уже десять минут, а я даже не знаю, как вас зовут, меня, к примеру, Анатолий Павлович, но для вас я просто Толя, потому что я никогда в жизни не встречал женщину с таким приятным, истинно женским голосом.

– …

– Людмила, какое прекрасное древнее имя… Очень жаль, что я не Руслан… Люда, не возражаете, если я вам когда-нибудь еще раз позвоню, вы уж мне поверьте, мне весьма приятно с вами говорить, такое со мной не часто бывает… Еще раз прошу простить, что побеспокоил вас, до звонка…

Караульный кладет трубку на рычаг и обращается к младшему сержанту:

– Вечно ты, командир, мешаешь… Ты же видишь, какие титанические усилия нужны, чтобы женщину заинтересовать и она трубку не бросила…

– Ты что, – перебивает его начкар, – солить их собрался?

– Ну зачем же солить, – караульный достает записную книжку, пишет в ней «Люда» и номер телефона, – не солить, конечно, а принять участие в конкурсе на лучшую невесту для Семена Бадина.

Сазанов искренне смеется. Смех этот слышен в комнате отдыхающей смены, где на топчане, похожем на медицинскую кушетку, лежит Веригин. Веригин не спит: трудно уснуть первый раз, если ты заступаешь на пост с десяти до двенадцати вечером и сон тебе положен с восьми до десяти… Поэтому он просто валяется на топчане, слушает болтовню Бадина по телефону и попытки начкара пресечь ее.

– Бадин, – говорит младший сержант, – ты меня со своими бабами заколебал совсем… Висишь и висишь на телефоне, а если кто позвонит… Я тебя в таком разе прикрывать не буду, скажу, что в это время выходил в туалет, а за меня оставался караульный бодрствующий смены Бадин. Он и разговаривал по телефону.

– Ну, а тебя взгреют за отсутствие контроля над подчиненными, за то, что в туалет в карауле ходил полчаса.

– Меня взгреют, а вот тебя ротный совсем уроет, он знает о твоей коллекции.

– Какое дело ротному до моей коллекции?

– До коллекции никакое, а вот способ, который ты применяешь для ее комплектования ему не нравится: ему скоро майора получать, а он у нас в роте засиделся.

Перепалка продолжается в том же духе и понятна только посвященным. Телефоны в караулах городские, но звонить по ним без служебной надобности строжайше запрещено. Об этом говорится на каждом инструктаже перед заступлением. Но соблазн велик, и телефоном частенько пользуются, хотя это рискованно. Начальство, «налетев» на занятый телефон, всегда фиксирует этот факт и устраивает разбирательство с начальниками малых караулов. Но у тех всегда есть оправдания – разговоры по телефону трудно проверить. Обычно начальники караулов говорят, что их постоянно донимает какой-то чокнутый «звонит и звонит»… На том разборки и заканчиваются. Что с чокнутого возьмешь? Он человек, посторонний, устава не знает, инструктажей не проходит, с него взятки гладки… Так оправдываются начальники. Но иногда посторонние действительно звонят. Номера телефонов частенько передаются друг другу особами женского пола… Как попадают они в руки этих особ, разговор длинный. Предположим, что однажды одна из них ошиблась номером и вместо обычного «аллё» услышала странный для гражданского уха ответ:

– Двадцать один – двенадцать – шестой слушает вас…

Ну как тут ей не поинтересоваться, какого черта этот шестой торчит рядом с телефоном круглые сутки… Да и шестой вовсе не отбрасывает от себя трубку, услышав женский голос… Иногда так завязываются случайные знакомства. Они завязываются и по-другому, когда такие, как Бадин, набирают любой номер телефона и начинают нести всякую чушь, на которую они мастера… Несколько звонков, и можно назначить встречу. Правда таких виртуозов, как Бадин, немного. Если не сказать большего он – единственный в своем роде… Бадин не только знакомится по телефону, но и ведет счет таким знакомствам, рассказывает о них всем.

Кличку Сенька-причесон Бадин получил в первые дни службы, потому что, несмотря на преследования больших и маленьких командиров, умудрился сохранить свою прическу. Конечно, в первые месяцы службы она была не такой, как сейчас, гораздо короче и скромнее, но все же это была прическа не под нуль. Прическе Бадин уделяет все свое свободное время. Он ежедневно подбривает пробор, бриолинит волосы, подолгу расчесывает их, разглядывая себя в зеркале, причем все это делает с таким подобострастием, что наблюдать за ним без смеха невозможно.

– Командир, – произносит Бадин, – еще один звонок.

– Ну уж хрен, – отвечает начкар, – ты сегодня весь свой лимит использовал.

– Чё-то короткий у тебя лимит, – ворчит Бадин.

– Какой есть, – неласково произносит начкар.

Под эти препирательства Веригин поднимается с топчана, включает в отдыхающей свет. Часы показывают без пятнадцати минут десять, самое время собираться на пост в малом карауле.

На платформе разъезда пусто: будний день, волна едущих в Н-ск на работу схлынула, а пик другой, не рабочей волны еще не наступил.

Подошла электричка. Я пробежался по вагонам, выбрал тот, который теплее, и уселся у окна. Пассажиров было немного: десятка полтора женщин, разбившись на тройки и пары, вели разговоры в разных концах вагона да два молодых парня в синих болоньевых куртках и ондатровых шапках играли в карты на одном из сидений противоположного от меня ряда.

За окном мелькали посадки. Покрытые инеем тополя были похожи на белые кораллы. Тонкое снежное одеяло прикрыло уже прелые листья и порыжевшую траву, и картинки за окном были веселей тех, что я видел три недели назад, когда ехал в Моховое.

Посидев немного, я подумал, что у меня два часа свободного времени и надо посвятить их чему-нибудь приятному, чтобы на это время забыть все, от чего уехал, как и то, к чему еду.

Я достал из портфеля несколько листов – это была рукопись сугробовского рассказа «Вита», перегнул их пополам и начал читать.

«Проводница вагона, нерасчесанная блондинка с заспанным лицом, взглянув на билет, проворчала: “В нашем… до следующей?”»

Поезд, в который сел Глыбин, относился к скорым. Пассажиры его в большинстве своем ехали до Москвы или, в крайнем случае, до Омска, поэтому намерение Глыбина доехать до следующей станции было воспринято хозяйкой вагона как личное оскорбление. И она, сладко зевнув, ушла в служебку, предоставив возможность случайному в этом составе пассажиру устраиваться самому.

В последнем купе Глыбин нашел свободное место. Соседями его оказались пожилой мужчина, читающий газету на верхней полке, и молодая женщина лет двадцати пяти в длинном бордовом халате, с копной черных волос, небрежно заколотых на затылке несколькими шпильками, с острым носиком и усталыми глазами. Женщина сидела на нижней полке напротив на только что заправленной постели. По всему было видно: в поезд она села недавно. У колен женщины, то и дело оглядываясь на Глыбина, крутилась девочка лет четырех-пяти, уменьшенная копия матери. В живых глазах ее, похожих на две коричневые виноградинки, сквозило любопытство. Оно переполняло девочку и вскоре выплеснулось вопросом.

– Ты куда едешь? – спросила она.

– Нельзя так, – строго сказала ей мать и погрозила пальцем, а затем обратилась к Глыбину, – извините нас, пожалуйста.

– Ну что вы, – ответил Глыбин, – дети века… у меня такая же дома осталась, может, чуть постарше. Вашей пять?

– Да, – сказала женщина.

– Пять с половиной, – поправила ее девочка и повторила вопрос, изменив форму обращения. – Куда едешь, дядя?

– В командировку.

– В командировку не ездят, в командировке живут, – назидательно сказала девочка, – мой папа живет в командировке.

Женщина вопросительно посмотрела на девочку, так смотрят, когда хотят сказать: «Мы же договаривались…» Но девочка «не заметила» взгляда и стала рассказывать о поездке к отцу, который «живет в командировке вот уже два года».

– Что-то длинная командировка, – сказал Глыбин, чтобы не выглядеть букой и как-то поддержать разговор.

– Министерская, – ответила девочка.

Мать опять взглянула на нее, и девочка, умолкнув, вскарабкалась на постель, удобно устроилась так, чтобы крохотные туфельки не касались белья, и продолжила рассказ.

– Мы с мамой живем в Свердловске, а папа в Сибири, а раньше он с нами жил в Свердловске, а теперь в Сибири… Начальники не отпускают его домой, да же, мама? И мы ездим к нему сами… Я уже два раза была у него…

– Вита, – укоризненно произнесла женщина, – мы же договорились, да и дяде неинтересно.

– Ну что вы, – сказал Глыбин, – пусть говорит.

– Видишь, мама, дяде интересно, дядя в командировке никогда не был, – говорит беззаботно Вита. – Мы с мамой к нему больше не поедем, – продолжает она, мотая головой из стороны в сторону так, что ее маленькие ушки-пельмешки касаются плеч, – через год он сам к нам приедет… будет с нами жить.

Мать снова смотрит на нее, и она, словно вспомнив что-то, сбрасывает на пол туфельки, вскакивает на ноги и начинает с упоением прыгать по постели, пока женщина не делает ей замечание. Тогда Вита вновь усаживается напротив Глыбина.

– Ты сильный? – спрашивает она и, не дожидаясь ответа, говорит: – А мой папа сильный. Он меня одной рукой поднять может. Он меня в общежитии до потолка подбрасывал и на шее катал… Он меня может одним пальцем поднять, одним мизинчиком…

Вита замолкает ненадолго, давая Глыбину прочувствовать глубже свое ничтожество перед ее папой, и продолжает:

– А я скоро стану балериной… не скоро, а когда получим новую квартиру и мама меня в студию запишет, – затем она вздыхает и произносит с сожалением: – А новую квартиру когда еще получим, когда мой папа вернется… А мой папа в лесу работает. Я не видела, как он работает. Когда мы к нему приезжаем, он с нами в общежитии живет и не работает… целых три дня…

Женщина вновь настораживается, и Глыбин, который давно уже понял, что разговор с ребенком чем-то неприятен матери, прерывает его.

– Пойду покурю, – говорит он, ни к кому не обращаясь.

Побыв в тамбуре минут десять, некурящий Глыбин перебрался в коридор и встал у окна.

Давно замечено, что вагонные окна имеют притягательную силу. Никто толком еще не объяснил причин этого феномена. Люди стоят возле окон часами днем, когда за стеклом один за другим меняются пейзажи, и ночью, когда за окнами вообще ничего не разглядеть…»

«Ай да Сугробов, ай да сукин сын», – подумал я, прочитав этот абзац. Прав был Кленов, заметив, что Володя – человек не без способностей. Я перевернул страницу, но узнать, что было дальше, не успел: в вагон, широко раздвинув двери, ввалились двое – крепкий краснорожий парень лет тридцати в папахе и цигейковой дохе нараспашку и семенящий рядом мужик, одетый в осеннее пальто и кроличью шапку. Мужик был значительно старше своего напарника, а может быть, так только казалось потому, что выглядел он гораздо потасканнее.

Пара шлепнулась на сиденье в противоположном ряду. Здоровяк сдвинул папаху на затылок и хозяйским взглядом оглядел вагон. Его мощная шея, торчащая из ворота рубашки, была обвита татуировкой в виде змеи. Маленькая змеиная головка располагалась прямо над кадыком и смотрела на всех злыми глазами-точками. Обладатель столь оригинальной наколки был в средней степени опьянения, когда хочется либо обнять весь мир, либо поколотить его. Здоровяк предпочитал второе: энергия так и распирала его, и он весь напоминал развернутую до предела гармонь в руках разудалого гармониста.

Примолкли и насторожились женщины, срочно ушли покурить в тамбур парни, а пара стала рассматривать пассажиров. Здоровяк останавливал взгляд на какой-нибудь пассажирке, туда же, как ведомый за ведущим, смотрел потасканный. Женщина отводила глаза, а пара хохотала, выражая восторг междометиями вперемежку с матом. Отсмеявшись, здоровяк делал вид, что утирает слезы, то же самое делал его спутник, и они выбирали новую жертву.

Я знал, чем это все закончится, сунул рукопись в портфель и стал подтягивать ноги под сиденье, мысленно ругая себя за то, что поехал электричкой. «Мог ведь поймать попутку, а теперь…» А теперь, если будет драка, а она будет, то мне крепко влетит в части: двух ЧП сразу Шабанов мне не простит – он уже второй год перехаживает капитаном.

Отсмеявшись в очередной раз, здоровяк посмотрел на меня. Я не стал отводить глаз. Он согнал с лица улыбку, нахмурился и выпятил вперед челюсть.

– Витос… Витек, – засуетился потасканный, – кто на тебя?

Витек не отвечал. Он грозно сопел и неотрывно, как при игре в гляделки, смотрел на меня глазами, которые медленно наливались кровью: Витек пугал меня, используя один из приемов уличных хулиганов.

Забытая со времен юношества холодная пустота стала разливаться под ложечкой. Меня начало трясти. Вот сейчас я должен буду сорваться, вот сейчас… Однако судьбе не было угодно свалить на третью роту два больших происшествия одновременно.

Из-за двери, ведущей в тамбур, протиснулся человек в сапогах, рваном ватнике и заношенной солдатской шапке. Принадлежность его к клану бродяг не вызывала сомнений. Он тут же попал в поле зрения пары.

– Двести девятый, – закричал потасканный, переключая внимание Витька на более безопасный объект, – иди сюда!

Бродяга, мельком взглянув на кричащего, ускорил шаг. Потасканного это возмутило.

– Стой! Танкист, – заорал он и бросился за мужчиной в ватнике. За ним медленно двинулся Витек. Перед дверью он задержался и еще раз посмотрел на меня, словно пытаясь запомнить на всю жизнь.

Через минуту электричка остановилась, и по припорошенной снегом платформе пробежал бродяга, а за ним «пара драповых», которые чуть было не стали моими «крестниками», впереди потасканный, а сзади, как резерв и ударная сила, Витек.

Дальше все вернулось на круги своя: разговорились женщины, вернулись из тамбура парни, сделал вид, что кемарю у окна, я.

А электричка неслась к большому городу, раскинувшемуся на берегах сибирской реки так широко, с таким истинно сибирским размахом, что по самому городу поезд шел еще пятьдесят минут.

На жэдэвокзале-главном я пересел на автобус и через час с небольшим был за городом. Там я поймал попутный грузовичок и поехал тем же путем, которым два с лишним месяца назад вез меня и Горбикова командир нашего УНРа.

Веригин постучал в дверь канцелярии роты. Дождался, когда из-за дверей раздастся командирское «Ну», и вошел. Вошел и остолбенел. Да, в Российской армии не только ворота одинаковы во всех частях, но и канцелярии рот похожи друг на друга, как две капли воды. Так же, как в канцелярии его бывшей роты за столом сидит ефрейтор и делает вид, что он страшно чем-то занят, а возле стола стоит капитан, правда, у него нет лоска, присущего столичным офицерам, да еще общевойсковикам. Капитан тоже «соляра», поскольку эмблемы у него шоферские.

– Рядовой Веригин по вашему приказанию прибыл, – с достоинством доложил Дима.

Писарь-ефрейтор с любопытством взглянул на него, видимо, такая манера поведения не была принята здесь.

Ротный не предложил ему сесть, не стал спрашивать, как его фамилия, где служил, а только сказал:

– Я ознакомился с вашими документами… Будете служить у меня… Но предупреждаю, я борзых не люблю… А ты (видимо, ротный счел достаточным дважды обратиться к Веригину на «вы») мне кажешься дважды борзым… Во-первых, потому, что тебя отчислили из военного училища…

– Я сам оттуда ушел…

– Отчислили из училища, – будто не слыша Веригина, продолжал капитан, – а, во-вторых, тебя отправили из части, где ты должен был дослужить срок службы… Такое редко встречается, и это говорит само за себя. Так?

– Так точно, – ответил Веригин, сожалея, что чуть раньше сорвался и опустился до объяснения. Ведь он не первый месяц в армии и должен понимать, что попытки оправдаться, сказать, что все это стечение обстоятельств, ни к чему не приведут, поскольку его поступок уже оценен другими командирами.

– Вот это другое дело, – сказал капитан, – а вообще-то ты должен соображать, что лимит залетов ты исчерпал… третий раз залетать у тебя права нет… Это тебе понятно?

– Так точно.

– Правильно, – сказал капитан, а писарь подобострастно хихикнул, – хотя вряд ли тебе это понятно. Но у нас для тех, кто не понимает, есть арифметика Пупкина. Знаешь, что такое арифметика Пупкина?

– Так точно.

– А вот тут ты врешь. Ни хрена ты не знаешь, где уж вам в Москве знать, что такое арифметика Пупкина, – сказал капитан и подмигнул писарю. Тот же понял это как сигнал и заржал так, как не должен был бы смеяться нормальный человек, услышавший не вполне умную шутку…

– Кем работал на гражданке?

– Не успел поработать, – ответил Веригин.

– Раз не успел и не имеешь гражданской специальности, пойдешь в первый взвод. Он и второй взвод охраняют воинские грузы, точнее, охраняли… Но грузов сейчас немного, и они, по большей части, в гарнизонные караулы заступают… Устав я тебя спрашивать не буду, раз в училище был, должен знать… Хотя в училище тоже всякие попадают…

В ответ на эти слова писарь тоже хотел было хихикнуть, но, взглянув на ротного, не стал этого делать.

– В общем, в первый взвод… Взводный у вас сейчас, хм, в отпуске…

Писарь при этих словах опустил глаза, видимо, это не соответствовало действительности.

– Но у вас хороший замкомвзвода – старший сержант Антипин… он пока взводного заменяет… С обеда ты уже стоишь на довольствии. Да не вздумай в столовую ходить без роты… И вещи свои в каптерку сдай… Гражданку с собой не привез?

– Никак нет.

– Смотри у меня, я проверю, хотя тебя уже проверял дежурный по части. Ну, все, ступай… Да перешей погоны, у нас таких никто не носит, и петлицы с эмблемами смени, хотя эмблемы можешь оставить прежние… Все же в караулы ходить будешь.

«Странно, – подумал Веригин выходя из канцелярии, его, “самовольщика” по документам, ставят в караул. Что стало с армией? Не то, что в прежней части, там за такие проступки мгновенно отлучали от службы…»

В расположении роты не было никого, кроме наряда. Веригин достал из коробки иголку и нитки и сел перешивать погоны и петлицы. Провозился он с этим до самого обеда, но сделал работу хорошо, чему порадовался. Выбросив старые погоны в урну в умывальнике, он пошел к месту построения роты, так как дневальный дал команду «строиться».

В отличие от утреннего построения, возле тумбочки дневального собралось несколько человек. Неизвестно откуда появившийся младший сержант дал команду «Равняйсь», затем «Смирно» и побежал в канцелярию докладывать командиру роты.

«Смотри-ка, – подумал Веригин, – все как у людей. Сейчас выйдет командир роты и…»

Ротный действительно вышел, но ничего говорить не стал. Он только нашел глазами Веригина, оценил его новые погоны, сказал:

– У нас не забалуешь, – и дал разрешение вести роту на обед.

После обеда Веригин пошел искать оружейку, где должен был работать его земляк Слава.

Оружейную мастерскую он нашел без труда по Славиному описанию. Слава стоял у больших тисков и что-то обрабатывал напильником. Увидев Веригина, он удивился и спросил:

– А как ты сюда попал?

– Через дверь, – ответил Дима, – не ты ли меня утром сюда приглашал?

– Я утром не знал, что Сундук вернулся, а он не любит, чтобы в оружейке посторонние появлялись.

– А я теперь не посторонний, – сказал Дима, – я теперь полноправный военнослужащий вашей части, забыл, как ее номер. И ты мог бы в этом убедиться, посмотрев на мои погоны и петлицы.

– Ох, етит твою, – выругался Слава, – я-то смотрю, что-то в тебе изменилось, а что, не пойму, а ты, оказывается, погоны перешил, молодец.

– Рад стараться, – ответил Веригин, – а еще я приписку прошел, с ротным познакомился.

– Ну и как?

– Все нормально, ротные, брат, они везде одинаковые: стой там, иди сюда, я разберусь как следует и накажу кого попало; я вам водку пьянствовать и безобразия нарушать не позволю…

– Это ты точно подметил насчет ротного, но спешу тебя огорчить, приписку ты еще не прошел, приписка тебе еще предстоит…

– Слушай, – перебил земляка Веригин, – а что там за ефрейтор в канцелярии сидел, писарь, что ли?

– Писарь, а как ты догадался? Он что-нибудь писал при тебе?

– Нет, но писари, брат, они тоже все друг на друга похожи, есть в них что-то холуйское.

– Точно, – сказал земляк, – этот еще тот подонок… Его Кузя зовут, он молодой, но уже развернулся во всю ширь, деды его не трогают, а на своих одногодках он сам катается… Дак что тебе еще сказал ротный?

– Сказал, что страсть как не любит нарушителей воинской дисциплины.

– А вот это хреново.

– Да брось ты, все ротные их не любят.

– Да я не о ротном. Я о том, что он назвал тебя нарушителем в присутствии Кузи, тот непременно заложит тебя дедам, а те тебя допросят с пристрастием…

– Дедам-то это зачем?

– Я же тебе говорил, что в армии есть три силы, говорил?

– Нет.

– Значит, не успел. Так вот, в армии правит либо уставщина (командиры), либо дедовщина (старики), либо землячество, но с тех пор, как перестали призывать кавказцев и азиатов, землячество почти исчезло… Так вот у нас мазу держит вторая сила… Поэтому я и говорю тебе, что приписку ты еще не прошел. Тебе придется рассказать о себе дедам. И то, что ротный тебя в присутствии Кузи назвал нарушителем дисциплины, – хреново. Деды считают своим долгом с такими бороться… Потому что каждый сверчок должен знать свой шесток…

– Ну да, – съязвил Дима, – что положено Юпитеру, то не дозволено быку…

– Точно, – ответил земляк, хотя по выражению его лица было ясно: он знает, что такое бык, но не знает, кто такой Юпитер.

– Ладно с дедами, – сказал Веригин, – ты мне лучше расскажи, что такое арифметика Пупкина…

– Ротный тебе и про это говорил? Ну, плохи твои дела…

В это время дверь комнаты отворилась и на пороге появился высокий прапорщик с усами и в огромной фуражке, какие обычно носят молодые лейтенанты-пижоны…

– Гвоздилин, – грозно произнес прапорщик, – почему посторонние в оружейной мастерской.

– Тащ прапорщик, разрешите объяснить, – несколько стушевался Слава, – земляк вот перевелся в нашу часть, мы с ним… это…

– В одной школе учились, – пришел на выручку Славе Веригин.

– Ну да, – сказал ехидно прапорщик, – он тебе списывать давал. Гвоздилин, это оружейная мастерская, и здесь нельзя принимать никого, даже земляков… Хотите поговорить, идите на улицу.

– Строгий у тебя начальник, – сказал Веригин, когда они вышли из мастерской.

– Ерунда, – ответил Слава, фамилия которого, как оказалось, была Гвоздилин, – в армии начальник не может пройти мимо подчиненного просто так, чтобы не накрутить ему хвост… Если есть за что накрутить – хорошо, нет – нужно найти причину. На то и щука в реке, чтобы карась не дремал… А если по правде, он ко мне прикалывается только тогда, когда надо во вторую смену поработать… Я чую носом, что сегодня он меня об этом попросит…

– Так тебя вечером в роте не будет?

– Скорее всего нет, но ты не тушуйся, если с тобой деды говорить будут, не ерепенься, но и не роняй себя, а вообще это не смертельно, все через это проходят… Кстати, я тебе подарок приготовил, – и Слава протянул Веригину зажигалку, сделанную из патрона автомата Калашникова.

– Спасибо, – сказал Веригин.

– Не за что, – ответил Гвоздилин.

– И ты проходил приписку? – спросил Веригин.

– Я – нет, я же здесь с первого дня служу…

– Ну ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, ты мне лучше скажи, что такое арифметика Пупкина?

– Знаешь, сколько суток ареста может дать командир роты?

– До трех.

– Точно, три, так вот, арифметика Пупкина это – три плюс три, плюс три и так до бесконечности…

– Оригинально, – удивился простоте данной армейской формулы Веригин.

– А то, – ответил на это земляк Слава Гвоздилин.

Встретил нас тогда толстый капитан, под командой которого группа военных строителей штабелевала кирпич рядом со штабом отряда – одноэтажным щитосборным бараком.

Капитан оказался замполитом части, а вовсе не прорабом, как нам вначале показалось. Под презрительные взгляды черноголовых строителей и их насмешливые реплики, произносимые нам в спины на ломаном русском, он повел нас в штаб и представил командиру и «энша».

А на следующий день мы начали проходить «курс молодого замполита» – так назвал Шабанов «комплекс мероприятий, призванных сделать из гражданских людей людей военных».

Замполит усадил нас в своем кабинете, пожаловал из своих запасов две общие тетради и начал говорить. После введения в нашу будущую специальность он сразу перешел к стройбатовским бедам, разделив их на «объективные и субъективные».

Объективные относились к стройбату вообще, субъективные – только к нашему отряду.

К концу второго дня Павел уехал домой, а я стал обживать вагончик, куда поселил меня Шнурков. Вагончик напоминал большую бочку, поставленную на колеса, и назывался БАМовским. Внутри он выглядел вполне пристойно, кругом был пластик, имелась печь, но в системе отопления чего-то недоставало, и печь не топилась. Поэтому с наступлением холодов я перебрался жить в канцелярию роты, точнее, в комнатушку, которую соорудил Шнурков, отстраивая казарму. Вход в нее был из канцелярии, и служила она местом отдыха ответственных, остававшихся в роте на ночь.

Казарма, как и штаб, была щитосборной. Для вида и пожарной безопасности ее обложили снаружи силикатным кирпичом. Внутренние же перегородки были из сухой штукатурки. Днем и ночью я отчетливо слышал из своего убежища рычащие команды больших и малых командиров, истошные крики дежурного по роте, дневальных, разноязыкую речь личного состава. И надо ли говорить, что житье в «штаб-квартире» под Моховым по сравнению с ротой было для меня сущим раем.

На третий день после развода Шабанов вновь усадил нас в своем кабинете, чтобы продолжить занятия, но тут появился Кравчук.

– Чем занимаетесь? – спросил он.

– Провожу занятия с замполитами рот, – доложил Шабанов.

Командир УНРа скривился и назидательно сказал: «Занятия нужно проводить на объектах…»

– Мы так и планировали, – сказал Шабанов и покосился на раскрытые тетради.

– Я вижу, – усмехнулся Кравчук и вышел из кабинета.

– Так, – произнес Шабанов и, чтобы выкрутиться из создавшегося положения, добавил: – Пятнадцать минут на итоги и выводы – и на объекты.

В «итогах и выводах» замполит упомянул об образцовой роте старшего лейтенанта Крона и сказал, что нам надо на нее равняться. «В ней всегда порядок и командование в работе опирается на общественность».

Образцовые роты имелись во многих отрядах, но рота Крона была самая образцовая. О ней даже писали в окружной газете, а ее командир выступал на всех активах, где говорил о созданном им «совете бригадиров», о продолжении традиций Макаренко и так далее… В конце своих выступлений он всегда приводил цитату о том, что «труд является тем социальным клеем, который склеивает коллектив и которого не купишь ни в одном магазине».

Почему тот же труд не склеивал другие коллективы, было неясно, но, может быть, я не понимал этого потому, что еще мало прослужил в стройбате.

Злые языки завистников говорили, что Крон отбирает себе лучшую молодежь очередного призыва: надо же начальству иметь командира и подразделение, на которые нужно равняться. Однако проверки не находили вокруг роты «особых условий», в действиях ротного – злоупотреблений, а только отмечали «положительную работу».

В образцовой роте должен быть образцовым и командир. И тридцатилетний Крон – сильный, уверенный в себе, чуть ироничный, с голубыми глазами одного из персонажей «Морской болезни» Куприна – был таким. Он редко появлялся на объектах: все время проводил в роте либо в штабе у «энша». На лице его не было затравленности и озабоченности командиров необразцовых рот, китель его не имел налета цемента, а сапоги всегда блестели, как блестят бока у «ЗИЛов» в правительственных кортежах.

Разумеется, четвертую роту любило командование отряда и не любило командование других рот. Но и первые, и вторые сходились на том, что в четвертой есть порядок, что ЧП там меньше, и они не такие громкие, как в других подразделениях, и это давало полное право называть роту образцовой.

Итак, теоретическая часть «курса молодого замполита» закончилась на третий день, когда приехал Кравчук и сказал Шабанову, чтобы он «не занимался ерундой, а отправил замполитов на стройку».

Шабанов тут же выполнил приказание, пояснив нам, что это тоже входит в «курс» и является его практической частью.

Практическая часть включала в себя и строевую службу.

Уже на следующей неделе я, как человек, служивший в армии, заступил в наряд дежурным по части. Горбикова оставили на потом, но людей не хватало, и спустя три дня он уже проводил на плацу развод суточного наряда, поблескивая стеклами своих очков.

В первое дежурство я, стараясь быстрее освоиться, мотался по отряду, заглядывал в бендюги, гараж, столовую, КПП, заходил в роты.

В расположение четвертой входить было приятно: там четко подавалась команда и из-за кроватей, заправляясь на ходу, мгновенно появлялся дежурный. В других ротах на меня не обращали внимания – ходит тут кто-то с повязкой, ну и хрен с ним, служба у него такая…

Был теплый вечер бабьего лета. Все свободные от работы и службы собрались вокруг курилок, и в ротах, кроме наряда, никого не было. Зайдя в очередной раз в четвертую, я увидел, что дневального у тумбочки нет: он плелся с пустым ведром из сушилки, увидев меня, остолбенел…

Тут кто-то пнул дверь умывальника изнутри, и голос, который называют командирским, рявкнул дневальному: «Рожай быстрее!»

Опередив дневального, я подошел к открытым дверям и заглянул внутрь. На полу умывальника, лицом вниз лежал одетый в ВСО парень. Струйка крови, толщиной со спичку, текла из его рта на цементный пол. Четыре «бугра», находившиеся в умывальнике, увидев меня, остолбенели так же, как и дневальный. Первым в себя пришел крепыш, стоящий у дверей.

– Упал, – сказал он чисто, почти без акцента, – а этот дятел нэ шевелится… человеку плохо… – И он, не дожидаясь, когда дневальный пролезет между мной и дверным косяком, сунул руку под кран и брызнул на лежащего водой. Парень открыл глаза, чуть приподнял голову, увидел среди четырех пар «кирзы» пару хромовых и поднялся.

– Ожил, – сказал один из «бугров» радостно, будто встретил земляка после долгой разлуки, – ажил, ажил…

– Зачем упал? – спросил тот, что брызгал водой, вперив в парня темный тяжелый взгляд. – Зачем…

– Идти сможешь? – перебил я его. Парень кивнул и зажал рот ладонью. Не желая выглядеть конвоиром, я пошел первым, он двинулся за мной.

– Зачем упал? – услышал я еще раз голос крепыша и понял, что это инструктаж парню, как вести себя и что говорить дежурному после посещения санчасти.

Санчасть размещалась в торце штабного барака, но до нее мы не дошли. У штаба парень рванулся в сторону и побежал прочь, петляя и пригибаясь, будто по нему могли стрелять.

Я вернулся в четвертую. «Бугров» не было, а дежурный по роте стал говорить: «Солдат нэ наш… мытца зашел… морда разбита… умывальник упал… и тут ты…»

Я понимал: меня надули, и очень ловко. Концов теперь не найти: даже присутствие на поверке в четвертой ничего не даст – за «того парня» крикнут «я», или окажется, что он работает во вторую смену, или его срочно вызвали на РММ, или он находится в госпитале, или, что самое надежное и трудно проверяемое, в самовольной отлучке – таких в отряде добрый десяток, и поэтому на одного больше, на одного меньше…

Утром я доложил о происшествии «энша». Тот послал посыльного за Кроном, но ротный-четыре уже сам мелькнул в окнах кабинета, и не один, а с двумя бойцами.

Крон вошел к начальнику штаба и, не замечая меня, бросил на стол два листка с объяснениями и коротко доложил, что вчера вечером вне расположения роты подрались два его бойца – рядовые Муртаев и Тарасенко. Тарасенко зашел в роту помыться и в умывальнике отключился, его хотели привести в чувство, но дежурный по части помешал. Он вообразил невесть что, и Тарасенко от него убежал…

– Они уже помирились, – продолжал Крон и, открыв дверь в коридор, скомандовал, – марш сюда… оба…

В кабинет, опустив головы, вошли Тарасенко и Муртаев. У первого были разбиты губы, второй имел свежий синяк под правым глазом.

– Ну, кр-р-рестнички, – раскатисто произнес Крон, – обнялись в знак примирения…

Тарасенко и Муртаев качнулись друг к другу, но осуществить сей стройбатовский ритуал примирения не дал «энша».

– Марш с моих глаз, – сказал он бойцам, а когда они ушли, буркнул Крону: – Ты еще целоваться их заставь…

Но ротный-четыре не слушал его: он снизошел до меня и учительским тоном произнес: «И вся любовь… и чему вас только в институтах учат?»

После этого случая высокомерный Крон как-то поинтересовался, нет ли у меня желания послужить в его роте, а не в шнурковском бардаке. Я удивился этому, а он пояснил:

– У тебя есть кураж… мы с тобой сработаемся, ты парень в кулаке…

– С кулаком…

– В кулаке, – сказал он, пропустив «подкол» мимо ушей. Я отказался, но не потому, что обиделся за «шнурковский бардак» и кулаки. У меня хорошая зрительная память, и в то дежурство после «побега» Тарасенко я случайно видел Муртаева – он был без синяка. Вдобавок я знаю, как лежит на полу человек, потерявший сознание, и человек, которого нокаутировали неожиданным ударом. Во втором случае он не падает, а «складывается». Именно так лежал в умывальнике Тарасенко. И Крон зря ерничал насчет института. В юридическом институте тоже кое-чему учат.

– Рядовой Веригин, на пост шагом марш… Принять пост…

Процедура приемки поста несложна: заглянул в тумбочку, отдернул шторку доски с образцами пропусков, дабы проверить, не исчезли ли они, дернуть четыре раза за грушу извещателя – проверка связи с караульным помещением…

– Рядовой Шабров пост сдал.

– Рядовой Веригин пост принял.

Шабров с начкаром уходят в караульное помещение, а Веригин остается на посту. Если ничего не случится, в двенадцать ночи его сменят. С момента принятия поста он – часовой, которому запрещается: есть, спать, курить, говорить, отправлять естественные надобности… Сменившись с поста, он снова станет караульным, которому все это не запрещается…

Веригин вспоминает прочитанную недавно книгу, в которой автор, мало понимавший в тонкостях караульной службы, писал: «Где-то вдалеке разводящий вел часовых на посты». Написать такое мог человек, никогда не заступавший в караул. Часового нельзя вести на смену, на смену или на пост ведут караульных.

Веригин потянулся, хрустнул костями и подумал, что это его последний наряд, в который он заступил караульным. На следующий раз он заступит в другой, большой, как его называли – офицерский, разводящим одного из секторов. Командир роты сказал, что парень с такой подготовкой не должен стоять на постах… Ну что же, разводящим так разводящим. Правда, в большом карауле свои порядки и свои строгости. Там тоже есть городской телефон, но к нему не подойдешь. А жаль, телефон ему очень нужен. Последнее время он не может дозвониться подруге Агнессы.

С Агнессой Веригин познакомился по телефону. Та звонила своей подруге, у которой номер телефона отличался от номера телефона караула всего на одну цифру. Черт дернул его тогда поговорить с ней дольше обычного. В следующий караул он набрал номер телефона подруги и попросил ее пригласить Агнессу к определенному часу… После разговора у него появилась потребность звонить ей, слышать ее голос… Потом она хотела прийти к нему на КПП в выходной день. Но… «капэ» не то место, куда можно приходить приличной девушке, и они встретились в городе. У Веригина это было первое увольнение в части, куда он прибыл после отчисления из училища. Они ходили по улицам Москвы, разговаривали, рассказывали друг другу о себе. Агнесса работала в каком-то НИИ, а поскольку НИИ находился на грани развала, то его сотрудники больше находились в отпусках без содержания, чем работали…

Веригин рассказывал о жизни до армии, о Сибири. Агнесса, как и большинство москвичей, ничего не знала о том, что не находилось в пределах кольцевой московской дороги. Она совершенно искренне предполагала, что в сибирских городах по улицам ходят медведи.

– Медведи и как их, ну, на корову похожие? – говорила она.

– Лоси, что ли? – спрашивал Веригин.

– Лоси, – отвечала Агнесса, улыбалась при этом улыбкой ребенка, которому можно простить незнание: что с ребенка возьмешь.

Так как дома телефона у Агнессы не было, то звонила она из НИИ, от подруг, из автомата… Правда последнее время она куда-то пропала.

Если гора не идет к Магомету, то Магомет… И Веригин стал звонить по старому номеру, но подруга говорила, что Агнесса к ней не заходит, не появляется, и где она, ей неизвестно.

– Ты уже не Катьке ли Бомбе звонишь, – поинтересовался однажды у Веригина Сенька-причесон.

– При чем тут Катька? – удивился Веригин. – Катька это твой передаточный пункт.

– Катька не только передаточный пункт, – ответил Сенька, – Катька главная у «дочерей караулов».

– Ну ты загнул…

– Нисколько, – сказал Сенька и открыл свою записную книжку, – называй номер, по которому звонишь, и я найду его у себя…

– Нет, – ответил Веригин.

– Давай, – настаивал Сенька, – и ты убедишься, что Катька разводящая у девиц, которые хотят познакомиться с солдатами…

– Мы познакомились случайно…

– На улице? – ехидно произнес Сенька. – Или по телефону?

– По телефону.

Тогда все понятно… Она звонила подруге и ошиблась номером, а номер подруги действительно похож на номер телефона караула… Это может быть в том случае, если это телефоны одной АТС, то есть находятся они рядышком… Так что Катька, или как ее зовут, Катька-бомба, – натуральная дочь караула, точная такая же как дочери войсковых частей, КПП и так далее. Но дочери караулов сейчас пошли не те, что раньше. Теперь они не довольствуются дружбой с солдатами… Теперь они ловят среди них тех, кого можно подоить… А поскольку ты для них никакого интереса не представляешь: денег у тебя нет, родителей-бизнесменов тоже, сам ты из медвежьего угла, – то и общаться с тобой для них нет интереса. Понял?

– Ну ты загнул, если ты собираешь коллекцию, то считаешь, что и другие тоже этим занимаются?

– Я не собираю коллекцию, коллекции собирают те, кто потом ими гордится или на них зарабатывает. Я просто ищу ту единственную, которая бы своим положением могла обеспечить мне: а) московскую прописку; б) безбедное существование; в) крышу, чтобы я мог сам чем-нибудь заняться и мне не свернули бы в столице шею.

– Это не так, – уже слабее сопротивлялся Веригин, – она работает…

– В НИИ… – перебил его Сенька, – они сейчас все работают в НИИ, потому что ни одно НИИ не работает и так можно объяснить вечное болтание по улицам, кафе и прочим злачным местам.

– Да нет, это случайное совпадение, она девушка строгих правил…

– То-то она от тебя сейчас скрывается.

– Мало ли почему может скрываться девушка.

– Конечно не мало, но в данном случае это типичное поведение дочери караула. Ты ее устраивал, пока на горизонте не было более подходящей кандидатуры.

Любящий человек слеп. Чтобы окончательно развеять домыслы Сеньки, надо было поговорить с Агнессой. Он позвонил подруге и попросил устроить ему встречу. Договорились встретиться в следующее воскресенье. Долго не мудрствуя, Дима выбрал местом встречи Красную площадь. Но судьба вновь подложила ему свинью. Один из сослуживцев ночью присел на посту отдохнуть на тумбочку… Нарушение это засек дежурный по караулам. Ротный устроил головомойку начкару и бывшему караульному, но этим не ограничился. Дабы пресечь подобные поступки со стороны других бойцов роты, и в какой-то мере обратить гнев сослуживцев на нарушителя, он запретил увольнения в следующее воскресенье.

Без увольнительной записки невозможно было получить парадку в каптерке, да и выйти за пределы части. Но зимой поверх полушерстяного обмундирования надевалась шинель и сразу не было понятно, что ты не в парадной форме. Правда, наметанный глаз патруля мгновенно вычисляет даже на расстоянии срочника без парадки, а это всегда проверка документов и увольнительной. Однако Дима решил рискнуть.

Он надел шинель и с толпой уволенных из других рот вышел на улицу. Увольняемые двинулись к КПП, а он сделал вид, что пошел в магазин, находящийся в пределах части, затем свернул в сторону, у спортивных площадок перелез через забор и направился к метро.

Станции метро – любимые места охоты военных патрулей за самовольщиками. Дима решил не соваться туда, если где-то у входа будут маячить ребята с бляхами или повязками. Ему повезло, когда он вошел в метро, то проскочил мимо патруля, который разбирался с каким-то рядовым с голубыми погонами. Ему так же повезло, когда он выходил из метро. По закону подлости вероятность везений с каждым разом уменьшалась.

Прождав Агнессу около часа, Дима решил вернуться наземным транспортом. Он спросил у стоящих на остановке людей, как добраться до Добрынинской площади. На его счастье автобус шел туда без пересадок, и он доехал без приключений до своей остановки и до части. В лапы патруля он попал уже перемахнув через забор и оказавшись на территории полка. С одной стороны ему повезло, влипнув комендантскому патрулю, он рисковал попасть на гарнизонную гауптвахту, о которой много слышал и которой побаивался, с другой стороны – лучше не попадать к своим, поскольку тут же был вызван дежурный офицер роты и начались разборки. На следующий день ротный сказал, что ошибся в нем, что доверить такому человеку сектор в большом карауле он не может. Да и вообще стоит подумать, сможет ли служить такой солдат в полку, который в мирное время выполняет боевую задачу.

Поскольку проступок Веригина был зафиксирован в выходной и задержали его уже в части, больших последствий он не имел, но все же командир батальона объявил ему пять суток ареста.

Доехал я быстро. В штабе отряда в комнате дежурного по части сидел посыльный. Он слушал музыку по радио, покачивая головой направо-налево в такт мелодии. Он сказал, что Шабанов у себя. Я бросил портфель на топчан возле посыльного и направился к замполиту представляться.

Стукнув в дверь разок-другой, я вошел и увидел Шабанова и Кравчука.

«Поросенок, – мысленно обругал я посыльного, – не сказал, что в штабе начальник УНРа. Теперь он и замполит навалятся на меня вдвоем… Иначе и быть не может: такое ЧП в роте…»

– Почему здесь? – спросил Кравчук, увидев меня.

– Разрешите объяснить, – вмешался Шабанов, – мы поменяли его со Шнурковым: надо же кому-то похоронами заниматься.

– Ах да, – сказал Кравчук, – конечно, конечно…

– Идите, Малых, – распорядился замполит, – я с вами позже поговорю.

Вот те раз. Я считал, что попал в ощип, что отцы командиры обсуждают из ряда вон выходящее происшествие, а они о нем и не думают. О чем же более важном они говорят? Ну да, конечно, о чем же еще могут говорить строители в предпоследний месяц года.

В коридоре я столкнулся с дежурным по части прапорщиком Родиным – командиром третьего взвода нашей роты.

– Лейтенант, – сказал он, – а тебя замполит с утра ждет.

– Подождет, – ответил я неласково, взял портфель и направился в роту.

По дороге мне встретился Горбиков: в шинели, яловых сапогах, шапке, клапана которой были подняты и завязаны бантиком. За стеклами очков глаза замполита-два казались величиной с десертные ложки. В сентябре он разбил свои импортные и неделю ходил на службу в окулярах времен Грибоедова, пока тесть-профессор не раздобыл ему оправу западногерманского производства, в которую пришлось вставить отечественные линзы. Та неделя не прошла для Павла даром: к нему приклеилась кличка Линза, и, видимо, надолго, на весь славный путь офицера-двухгодичника. Впрочем, кличка – это не смертельно. Почти все в отряде имеют их: Шнуркова зовут за глаза Шнуром, Силина – Заей, Гребешкова – Дятлом. Наверное, есть кличка и у меня, но я ее еще не знаю…

– Рад тебя видеть, – сказал Горбиков и развел руками, мол, рад то рад, но ничем помочь не могу…

– Как это случилось, – спросил я.

– Тривиально, – ответил он. – Твой Уваров и еще один штатник из четвертой роты – Мосин повезли седьмого в Выселки рулон рубероида на продажу… В деревне их угостили самогоном… Свадьба там была… вышел какой-то душевный мужик и плеснул им самогона из чайника…

– Почему из чайника?

– А черт его знает, так говорят. Мосин парень здоровый, а твоего бойца развезло. Но все бы ничего, если бы по дороге обратно Мосин с местными не задрался… Пока он ремнем махал, Уваров куда-то пропал… Его только вечером в старом коровнике нашли. Врачи смерть от переохлаждения констатировали. Мосин, как узнал об этом, – убежать хотел: «совета бригадиров» испугался, но его поймали. Он сейчас на гауптической вахте сидит…

– Павел, – сказал я ему, – ты уж мне на слово поверь, без всяких там доказательств: я в армии не первый раз – нет такого слова гауптическая вахта…

– Как нет? – удивился Горбиков. – Если существует аббревиатура, то должно существовать и полное словосочетание…

И он начал развивать эту мысль дальше со свойственным ему многословием. Он вообще не мог делать выводы, не придя к ним по длинной цепи силлогизмов: ему казалось, что все слушатели чувствуют логику рассуждений и таким образом становятся его сторонниками. Еще во время «курса молодого замполита» Шабанов пришел к нему в ленкомнату и увидел два плаката, которые Павел приготовил к политзанятиям. Один из них изображал диаграммы роста благосостояния советского народа по пятилеткам, на другом была нарисована фигура, напоминающая египетскую пирамиду. Параллельно основанию пирамида была расчерчена полосами, на которых в три строки было написано – «общественные отношения». В вершине пирамиды Павел заштриховал маленький треугольничек и, поскольку на таком маленьком и заштрихованном пространстве нельзя было ничего написать, рядом с треугольничком в воздухе висел прямоугольник, похожий на фанерную табличку, какие торчат в клумбах возле официальных учреждений и запрещают ходить по газонам. Однако на табличке не было запретов, а была короткая надпись – «человек».

– Что это? – спросил Шабанов, пройдя мимо диаграмм и указывая на треугольничек. – Человек? Как это понимать?

– Тривиально, – ответил ему замполит-два, видя в Шабанове если не единомышленника, то, во всяком случае, лицо, пытающееся в чем-то разобраться. – На плакате изображен схематически весь пласт присущих нашему обществу социальных отношений, а верхушка пирамиды – человек. Человек – понятие многоаспектное и здесь взято в одном значении, социальном, но и в этом случае человек есть вершина всей пирамиды, главная цель, на которую, если можно выразиться по-бытовому, работают все остальные общественные отношения…

– Убрать, – сказал Шабанов, не дослушав Павла, – вам понятно?

– Не совсем, – искренне ответил Горбиков. Услышав не уставной ответ и сообразив, что перед ним стоит офицер-двухгодичник, Шабанов махнул рукой и ушел…

– …поэтому я считаю, – говорил Горбиков, ухватив меня за петлицу шинели…

Как считает Павел, я в тот раз не узнал: на крыльцо штаба выскочил посыльный и дурниной заорал: «Лейтенанта Малых – к капитану Шабанову…»

Я чертыхнулся и пошел обратно.

Шабанов сидел за столом и делал вид, что страшно огорчен и рассержен: он хмурил брови, поджимал губы, барабанил пальцами по столу.

– Что будем делать? – спросил замполит.

– Не знаю, – ответил я, – в моей практике это впервые.

– В практике, – передразнил он. – Когда вы станете, наконец, военными людьми?.. Ну ладно, в твоей – впервые, в моей – нет. Садись и записывай. Будешь заниматься похоронами, точнее, подготовкой к похоронам: родственники звонили, просили не хоронить его здесь, а подготовить к отправке на родину. За ним приедут, а до их приезда нужно решить все вопросы, связанные с транспортировкой. Те, кто приедут, не должны болтаться здесь, чтобы решать все это: это сделаем мы.

– То есть – я.

– То есть – ты, – сказал Шабанов. – Я дал команду, и в ротах в добровольном порядке собрали по рублю. Таким образом, у нас есть похоронный фонд в четыреста шестнадцать рублей. Ты их получишь, а потом перед фино отчитаешься. Если останутся – отдашь родственникам, но без гусарства – под расписку: деньги счет любят. Понятно?

– Понятно.

– Ну вот, пожалуй, и все… От обязанностей по роте я тебя освобождаю… от обязанностей, но не от ответственности за все, что делается там…

Тут Шабанов забыл, что должен играть роль огорченного происшествием человека, глянул на часы и скороговоркой закончил:

– Завтра на большой грузовой машине поедете с доктором в город. Дел там немного: документы оформите, гроб получите в коммунжилстрое, Уварова заберете в институте. Однако придется покрутиться: послезавтра суббота – заинтересованные организации отдыхают. Ясно?

– Так точно, – ответил я и хотел спросить, почему организации «заинтересованные», но не успел: большой замполит схватил шинель, шапку и выбежал из кабинета. Несколькими секундами позже хлопнула дверь санитарной машины, заурчал мотор, и я догадался, что Шабанова на территории части нет и уже ничто не сможет помешать мне добраться до роты…

– Смирно, – подал команду дневальный, увидев меня в дверях казармы, а я мельком заметил, что в дальнем углу как ветром сдуло с коек двух «ветеранов», а из ленкомнаты выскочил дежурный и помчался на выход, громыхая сапогами.

– Товарищ лейтенант, – доложил он, – за ваше отсутствие в роте происшествий не случилось…

– Случилось, Макаров, случилось, – ответил я ему и попросил пригласить ко мне Антоненко.

Минут через десять в канцелярию неторопливо, как и подобает человеку, у которого «до увольнения в запас меньше дней, чем пальцев на руках и ногах», вошел каптерщик Антоненко.

– Соберите вещи Уварова, – сказал я, – и посмотрите, есть ли у него «парадка».

О парадном обмундировании я спросил не случайно. Казалось, зачем спрашивать, у каждого военного строителя должен быть полный комплект: рабочее – ВСО, повседневное – х/б и парадное. Но в сентябре неизвестные супостаты пропилили крышу казармы над каптеркой и крючком через дыру в потолке вытащили десяток парадок: восемьдесят рублей стоит комплект этого обмундирования на черном военностроительном рынке. Покупали его те, кто увольнялся в запас и не мог достать парадку другим способом. Опытные старшины рот, зная это, тщательно проверяли увольняемых. Они даже сверяли номера на мундирах со своими записями. При сверках все сходилось, и уволенные в запас выходили за КПП в скромной, изношенной за два года одежде. А потом их видели в Н-ске в новенькой форме, со звездой на галстуке, уступающей по своему блеску только маршальской, золотыми аксельбантами на погонах и пучком шнурков на сапогах с высокими венскими каблуками.

– Все готово, – ответил Антоненко, – не первый год служим, портфель с вещами в каптерке, парадку я ему нашел.

– Это его парадка?

– Нет.

– Тогда посмотрите повнимательней, какой у нее размер? А то в морге ее не наденут… Понятно? – сказал я, чувствуя, что повторяю те интонации, коими пользовался в разговоре со мной большой замполит.

– Понятно, – ответил Антоненко, – не первый год служим, размер его.

– Ну хорошо, упакуй все в какой-нибудь узел, завтра я его заберу…

Дав указания каптерщику, я поспешил в штаб, где получил деньги и стал звонить в город. Но телефон в штабе был таким же военным, как и тот, что под Моховым, и я никуда не дозвонился. Ни минуты не раздумывая, почти автоматически я выбрался за КПП и на попутке доехал до Выселок. Там разыскал сельсовет и попытался попасть к председателю. Однако предсовета был занят, и я воспользовался телефоном приемной. В поисках нужного номера мне активно помогала машинистка – рыжая девица с пышной, мелкозавитой «химкой».

Несмотря на то, что мою помощницу постоянно отвлекали другие женщины, неизвестно откуда появлявшиеся в приемной, мы в конце концов дозвонились до вокзала, затем до багажного отделения и выяснили, что к транспортировке железная дорога принимает гробы в металлических контейнерах, которые должны находиться в деревянном ящике, а пространство между стенками ящика и контейнера должно быть заполнено либо известью, либо торфом, либо опилками.

В часть я вернулся, когда уже было темно, поужинал, нашел в роте сварщика Матвеева и послал его за Финком. Отрядный умелец Финк – худющий военный строитель с лицом артиста Жакова – работал столяром и использовался командованием отряда для особых поручений: изготовления стендов, плакатов, ремонта штабной, а также личной мебели старших офицеров.

Через четверть часа Матвеев и Финк были в канцелярии. Уравновешенный и медлительный Финк сел с одного торца стола, румяный, улыбчивый и шустрый, как «электрический веник», Матвеев – с другого. Я, как председатель третейского суда, устроился посредине, и мы стали обсуждать, как лучше соорудить контейнер и ящик.

Решено было плясать от размеров гроба, но какой гроб заказал Шабанов, никто не знал.

– Он в строю рядом с Макаровым стоял, – вспомнил Матвеев, – надо Макарова измерить, накинуть сантиметров двадцать и с небольшим запасом варить контейнер. – Сказав это, он сорвался с места, сбегал в роту, замерил там складным метром ничего не понимающего Макарова и вернулся к нам.

– Метр шестьдесят семь… накинем сантиметров тридцать, и будет хорошо, – произнес Матвеев деловым тоном, будто речь шла о длине арматурных прутьев, которые ему приходилось каждый день резать и варить одновременно.

Невозмутимый Финк возразил: «То двадцать, то тридцать… так нельзя: ящик неразумно делать заранее. Пусть сварщики варят контейнер, а я по нему сделаю ящик с ручками, чтобы родственникам было удобнее его носить. Если делать ящик заранее, то получится, что он либо мал, либо велик».

Рассуждения эти задели Матвеева.

– То мал, то велик, – передразнил он Финка, – у нас один специалист – это ты, а остальные ни украсть, ни покараулить…

«Силину подражает, – понял я, – но Финк прав».

Выбрав момент, я помирил «железо и дерево», и мы стали думать, где взять материал: Шабанов поручил все это сделать мне, как цыган цыганенку – купи то и это, но без денег, за деньги и дурак купит.

Сошлись на том, что доски на ящик и опилки умыкнем на строительстве клуба, а где взять железо?

– Есть железо, – затараторил Матвеев, – за РММ несколько листов лежит… тоньше, пожалуй, нигде не найти. Если его выписывать, то не отдадут, а так оно никому не нужно. В обед там никого не будет, мы зацепим машиной и притащим…

На том и остановились.

Когда «дерево и железо» ушли, я заперся в своей комнатенке, где стояли две кровати, шкаф, тумбочка, служившая столом, и начал мысленно проигрывать начало завтрашнего дня.

«С утра к доктору, предупредить его, а то “унырнет” в госпиталь, и там его с собакой не разыскать, а без него будет тяжело: в морг ехать надо. Потом нужно поймать Молодого человека, то есть Машиновича, его тоже ловить надо с раннего утра, а то без машины останешься. Дальше взять узел с вещами. Тут проще, даже если Антоненко на месте не окажется, я замок вырву и узел возьму. Можно забрать его сейчас, но комната не кладовая – всякое может случиться… Главное – из части вырваться, а там все будет зависеть от меня, от моей разворотливости. А я – ох какой разворотливый и никогда не проваливал порученных мне мероприятий. Недаром меня за это любило комсомольское начальство».

«А всегда ли?» – остановил мое хвастовство внутренний голос.

– Нет, – ответил я ему, – однажды я здорово проиграл, и проигрыш этот занозой торчит у меня в душе, хотя торчать не должен: со слов Силина, душа – понятие эфемерное, а значит, занозу в душу загнать нельзя.

Трудно в чужой роте слоняться без дела туда-сюда, и Веригин, оставив Гвоздилина, направился в магазин и купил пачку самых дешевых сигарет. Теперь он в любой момент мог бросить сигарету в рот и «находиться при деле».

До отбоя он накурился до одури, так что перед сном пришлось дважды чистить зубы. Самое странное, что к нему не подошел никто из его сержантов. Хотя… Не подошел и не подошел, не больно-то хотелось вас видеть и слышать…

Как и положено по распорядку, в половине десятого вечера дневальный дал команду строиться на вечернюю поверку. Людей собралось чуть меньше, чем было утром при построении на завтрак. Дежурный по роте скороговоркой прочитал список личного состава. Веригина в списке еще не было.

«Полнейший бардак, ведь писарь должен был внести его в списки личного состава роты еще утром».

Веригин огляделся: писаря в строю тоже не было.

Поверка окончилась, Дима сходил в умывальник, вымыл ноги и вернулся к своей койке. Только тут он вспомнил, что у него по-прежнему на кровати нет простыни. Правда, была наволочка на подушке для того, чтобы не портить однообразия заправленных коек, и полотенце, которое висело на спинке его кровати.

Дима хотел было обратиться к дежурному по роте, но не сделал этого, решил потерпеть еще одну ночь, а уж завтра искать своих командиров и начальников и окончательно обустраиваться.

Он улегся в кровать, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Сколько прошло времени он не знал, но когда его разбудил дневальный, рота уже спала.

– Зайди в каптерку, тебя замки хотят видеть, – сказал ему второй дневальный по роте. Первый же, оставив тумбочку, натирал пол.

«Порядочки», – подумал Веригин.

Там, где он служил до этого, тумбочка дневального была святым местом, она прививала любовь к другим тумбочкам на будущих постах. Служба у тумбочки в роте была учебой перед службой в карауле. И никто, даже самый борзой сержант, не рисковал отправить дневального, стоящего у тумбочки, натирать пол или смотаться куда-нибудь за щеткой или мастикой: все понимали, так у бойцов может развиться рефлекс неуважения к постам, караульной службе и всем атрибутам, с ней связанным.

Веригин надел бриджи, намотал портянки, сунул ноги в сапоги. Он решил вести себя так, чтобы ни у кого из замков не было повода прицепиться к нему.

– К торжественному маршу покараульно… – произнес он вполголоса и направился к каптерке.

За дверью каптерки раздавались голоса, характерные для людей, тяпнувших по третьей: говорят все, а не слушает никто…

Неприятное предчувствие охватило его, но делать было нечего. Он постучал в дверь, затем открыл ее и, войдя, представился…

Шум смолк. Его разглядывали. В каптерке, маленькой кладовочке, где по стенам были стеллажи с парадками, внизу стояли сапоги с бирками, размещалось добрых десять человек, причем все они были одеты до пояса в военное, а верх был гражданским. Из присутствующих ни один не повторял одежду другого. На них, как на манекенах в магазине, были разные спортивные майки, тренировочные костюмы, а один из них, видимо качок, был гол по пояс. Он стоял в стороне от всех, скрестив руки на груди. Как показалось Веригину, качок был единственным трезвым человеком среди присутствующих.

Посреди кладовки размещался стол, сделанный из куска ДСП, на нем – то, что называется закуской, стаканы, а в центре опорожненная на треть банка прозрачной жидкости, видимо, спирта. Что еще могут пить в «соляре».

На почетном месте посредине этого сборища сидел парень, которого все признавали за лидера. Парень медленно, как и подобает хозяину положения, повернулся к вошедшему, оглядел его с ног до головы и произнес:

– Не понял?

– Рядовой Веригин, – еще раз представился Дима.

– Да он не знает устава, – сказал парень, – его там, в Москве, ничему не научили.

Он снова демонстративно оглядел Диму с ног до головы и произнес:

– Ну…

– Чтобы ответить по уставу, – сказал Дима, – нужно видеть звание того, к кому обращаешься…

Парень в ответ на это оглядел присутствующих и развел руками, мол, ничего не могу поделать, он ко всему прочему еще и «разговорчивый».

– Итак, – подвел некоторый итог парень, – наш новый собрат по оружию не знает устава, много болтает, нарушает дисциплину…

– Ходит в самоволки, – подсказал кто-то.

– Да, – солидно повторил парень, – ходит в самоволки… Ходил в самоходы?

– Ходил… – ответил Дима.

– А еще он борзой, – трагическим голосом сказал парень, – другой бы на его месте сказать такое дедушке постыдился бы, а этот нет, ходил говорит…

Парень опять повернулся к Веригину.

– Ладно, москвич, зачем нам звание, зови меня просто дедушка. Понял?

– Так точно, – ответил Веригин.

– Уже хорошо, – отреагировал на это парень. – Ты еще фазан, и тебе рано ерепениться… А будешь борзеть, мы тебе свою арифметику Пупкина сделаем… Запомни это, к тебе будет особый счет… Ты думаешь, погоны спорол и все, спрятался, ни хрена… Здесь к красноте особое отношение… Здесь многие были в комендатуре…

– Я не служил в комендатуре…

– Один хрен, – сказал парень, почему-то все больше заводясь.

– Я все понял таш …жант, – произнес Дима, – разрешите идти?

Но парень не клюнул на внешнюю покладистость Димы. Он поднялся с табурета, сунул руку за занавеску и вытащил оттуда пару сапог.

– Отдраишь и доложишь, – произнес он.

«Все, – подумал Веригин, – выкрутиться из этой ситуации и стариков не задеть, и себя не уронить уже нет возможности».

– Чего стоишь, – сказал парень, – ты меня понял?

И он высоко поднял сапоги.

– Понял, – четко произнес Веригин, заливаясь краской и делая шаг к парню.

А дальше произошло что-то неожиданное, и прежде всего для самого Веригина. Замок уж очень высоко поднял сапоги и создал тем самым благоприятные условия…

Веригин сделал еще шаг и вдруг коротко, как это делал десантник на вокзале, ударил парня кулаком в печень. Никто из присутствующих этого не ожидал. Не ожидал этого и парень. Он секунду очумело смотрел на Веригина, затем выронил сапоги и начал сгибаться. Дальше то, что делал Веригин, казалось, от него не зависело. Он пнул стол так, что столешница перевернулась, зазвенели разбивающиеся стаканы и содержимое банки выплеснулось на пол. Веригин вытащил из кармана подаренную земляком зажигалку и крутанул колесико.

– Стоять всем на месте, – сказал он дрожащим то ли от злости, то ли от страха голосом, – иначе всех спалю…

Никто из присутствующих не проронил ни слова, а Веригин двинулся боком к дверям, чтобы выбраться из каптерки. Однако его расчет на то, что никто не рискнет сбить его с ног или ударить, чтобы не поджечь спирт, не оправдался…

Движение качка он уловил слишком поздно. Что-то похожее на бревно ударило его по голове, и он ткнулся лицом в пол. Тут же оцепенение замков прошло, его кто-то сильно пнул ногой и вся кодла с остервенением стала бить его ногами, пока он не потерял сознания. Однако, теряя его, он услышал крик, который для него мог быть спасительным, если бы раздался раньше…

– Бля, горим, – кричал кто-то из замков…

Утром я поднялся с ротой, побыл на подъеме, побежал в штаб и через посыльного вызвал водителя большой грузовой машины. Только через полчаса в штабе появился Вольнов – военный строитель второго года службы из числа так называемых блатных водил, знающих и признающих одного бога – майора Машиновича.

– После завтрака никуда не уезжайте, – сказал я ему, – машина поступает в мое распоряжение.

– Как начальство, – ответил он и пожал плечами.

– На сегодня я ваше начальство, – как можно тверже сказал я, – завтракайте и будьте наготове.

– Есть, – ответил Вольнов и криво усмехнулся.

Понимая, что день будет тяжелым, я сам плотно позавтракал и побежал в санчасть. Ким принимал больных. Я предупредил его и помчался в гараж окольным путем: на плацу шел развод, и я не хотел попадаться на глаза начальству. Разумеется, большой машины в гараже не было.

Машиновича я поймал у вещевого склада.

– Лейтенант Малых, – представился я ему, – хотелось бы знать, где находится выделенная мне грузовая машина?

– Так-так, – проскрипел Машинович, – лейтенанты майорами командуют, так, так… Живые о живых думать должны, молодой человек, личный состав без продуктов не оставишь…

– За продуктами можно послать другую машину, – сказал я, переходя на язык скрытых угроз, – в части только один автомобиль может взять в кабину двух пассажиров, и я вынужден доложить командованию, что у меня и доктора нет возможности выехать в город…

Машинович догнал меня у крыльца штаба.

– Молодо-ой челове-ек, – произнес он врастяжку, – не надо горячиться, давайте говорить мирно, зачем рвать друг другу нервы. Вам нужна машина? Машина будет. Через полчаса машина будет ждать вас у ка-пэ-пэ. Вас устроят полчаса?

Все еще удивляясь сговорчивости самого хитрого офицера части, я зашел за Кимом и через полчаса с ним и узлом был возле КПП – деревянной будки, стоящей в отдалении от казарм, штаба и строящегося клуба. Служба на КПП считалась кайфовой: часть не была огорожена забором, и все уважающие себя военные строители через пропускной пункт не ходили.

В указанном месте действительно стоял автомобиль, но не тот, который нам нужен: хитрюга Машинович подсунул нам ГАЗ-51 с фанерной будкой. О том, что в машине можно возить людей, уверяла надпись «Люди», исполненная белой краской на зеленой поверхности будки. «Люди и звери» – именовался этот автомобиль отрядными остряками.

Да-а, ловко надул меня Машинович. Если я буду жаловаться, он пожмет плечами и скажет, что машину предоставил, в нее можно посадить целую бригаду «молодых людей» и возить их хоть до морковкина разговения. Конечно, он упустит такую деталь, что ездить зимой в фанерной будке без риска получить воспаление легких нельзя, но это уже дело второе.

В бессильной злобе я пнул колесо «газона» и выругал «молодого человека» по-азербайджански, рассмешив водителя «людской» машины Мишаню – курносого, худого очкарика, еще не избалованного высоким положением и возможностями начтыловского водилы.

– За Колькой поедем? – спросил он.

– Да, – ответили мы.

– ВАИ не пропустит, – сказал Мишаня, понимая, что в будке никто не поедет.

– Прорвемся, – ответил я, – вперед…

Сидеть в кабине газпятьдесятпервого втроем ужасно неудобно, однако вполне терпимо, если представить, что один из нас должен ехать в будке.

Полтора десятка километров до поста ВАИ и поселка проехали быстро. Нам повезло: на въезде в поселок никого не было. Проехали еще километров пять, Мишаня забеспокоился и притормозил: несмотря на очки, он первым заметил ВАИ на железнодорожном переезде и вопросительно взглянул на нас. Ким со своим непроницаемым лицом и приклеенной к нему улыбкой продолжал сидеть, будто наши проблемы его не касались.

– Подвинься, – сказал я ему и сполз с сиденья на пол так, чтобы меня не было видно в кабине. Проехали еще немного, и Мишаня остановился.

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, – почему-то шепотом заговорил он, – ваишник машины останавливает.

– Где мы стоим? – спросил я. – Рядом с насыпью?

– Ага, – кивнул водитель, проглотив комок в горле.

– Ваишник смотрит сюда?

– Ага.

– Как только он отвернется, открой дверцу, я выскочу и уйду через насыпь, а ты езжай через переезд, там скроешься с глаз и меня подберешь…

Не успел я договорить, а сообразительный Мишаня уже дернул дверную ручку вниз. Опасность и желание преодолеть очередное препятствие на пути к цели пружиной вытолкнули меня из машины. Затекшие ноги подогнулись, но я устоял и в несколько прыжков миновал железнодорожную насыпь, чуть споткнувшись на втором рельсе. Оглянувшись назад, я увидел испуганные лица Мишани и Кима. «Не ожидали, – подумал я самодовольно, – вот так собак стригут…»

Но через мгновенье я понял, чем был вызван испуг Кима и Мишани: мимо меня со свистом и грохотом пронеслась «тээмка» – маневровый тепловоз, под который я чуть было не попал. Смерч из поднятых тепловозом снежинок обдал меня, идиотская мысль пронеслась в мозгу: «Все равно в морг ехали…» Но секундой позже мне стало страшно, и я побежал подальше от насыпи по неглубокому снегу к тому месту, где меня должны были подобрать попутчики, краем глаза заметив, что машинист «тээмки», высунувшись в окно, грозит мне кулаком.

В условленном месте мы сошлись одновременно. У Мишани тряслись руки, а вечно улыбающийся Ким перестал улыбаться.

– Ну, – сказал я ему грозно, – чья теперь очередь ехать внизу?

Ким молча опустился на корточки, а я уселся на сиденье. Ни тени сомнения в правильности этого поступка у меня не возникло: Ким был в полтора раза меньше меня, и внизу ему было удобнее, чем мне.

В загсе нашего района было время регистрации новорожденных, но я прорвался сквозь очередь счастливых отцов в кабинет. Высокая женщина в строгом деловом костюме объяснила мне, что я попал не по адресу: свидетельства о смерти выдают централизованно в похбюро.

В похбюро мы поехали не сразу: истекало время получения гроба в коммунжилстрое. Гроб получили без проволочек: столяры ждали нас с нетерпением – давали о себе знать бурно проведенные праздники и нужда в средствах для восстановления пошатнувшегося здоровья.

В бюро прибыли в два часа дня. «Ничего, – сказал Ким, – гроб получили, сейчас получим свидетельство о смерти и в морг, времени должно хватить». Но он ошибся.

В централизованном бюро к окошечку, где выписывала свидетельства женщина в униформе, стояла большая очередь. Оглядевшись и прикинув производительность труда женщины за окошком, мы скисли: слишком много собрал людей в этой централизованной очереди миллионный город.

Делать было нечего. Мы вышли во двор, покурили кимовских сигарет, огляделись. Табличка на дверях конторы извещала о том, что закрывается она в шесть ноль-ноль и в субботу и воскресенье не работает. Если мы не успеем до шести ноль-ноль выписать свидетельство, то получим Уварова только в понедельник: в морге без свидетельства о смерти его не выдадут. «Пролетаем, как фанера над Парижем», – сказали бы мои бойцы, оценив сложившуюся ситуацию.

– Что будем делать? – сказал я Киму.

– Неудобно, конечно, но надо объяснить товарищам, что мы на особом положении, – ответил он.

– Кто будет объяснять товарищам? – спросил я, понимая, куда он клонит.

– Ты, – ответил Ким, – ты – политработник…

– Ну да, язык длинный, можно марки наклеивать…

Я пошел внутрь конторы, остановил там женщину в темном платье, рукава и ворот которого были отделаны черным гипюром, и рассказал ей о положении, в которое мы попали.

Женщина посочувствовала нам, но помочь отказалась. «Перед лицом горя все равны, и военные, и невоенные, – сказала она, – может быть, вам директор поможет, но она сейчас занята…»

Кабинет директора размещался на втором этаже. Я поднялся наверх. В малюсенькой, два на два, приемной сидела крохотная, под стать приемной, секретарша и печатала одним пальцем на старой «Башкирии». Тук… тук… стучала машинка с методичностью капель, вытекающих из плохо закрытого водопроводного крана.

– Директор занята, – сказала она и для надежности вытянула вперед руку, преграждая путь в кабинет.

Я спустился вниз, посмотрел, как продвигается очередь, поболтался с Кимом по двору, покурил и вновь поднялся наверх. Но директор еще не освободилась, не освободилась она и через час, и еще через полчаса.

Глотая дым очередной кимовской сигареты, я обратил внимание, что в бюро входят люди, не отмеченные скорбной печатью родственников умерших. В открытую дверь было видно, что они поднимались наверх с какими-то свертками и возвращались без них.

Темнело, шел последний час работы бюро, все рушилось, и я решился. Медленно поднявшись по лестнице и усыпив таким образом бдительность секретарши, я в два шага пробежал мимо нее в дверь кабинета директора. Наверное, я сделал это быстрее звука, так как взвизга секретарши не слышал, но почувствовал, как она пыталась ухватить меня за хлястик шинели.

В кабинете, уперев руки в бока, стояла крупная женщина в черном платье с кружевами. Она смотрела на плоды многочасового труда, разложенные на большом двухтумбовом столе. На полированной поверхности лежали ровные кучки, состоящие из конфет, яблок, шоколадных плиток, металлических банок и говяжьих языков в целлофановых обертках.

– Вот, – сказала женщина, нимало не смутившись, – деликатесы до праздника заказывали, а получили только сегодня… приходится самой делить, чтобы обид ни у кого не было… Вы от Федор Степановича?

Голодная щука не хватает наживку с такой быстротой, с какой я ухватился за последнюю фразу…

– У-у-у, – ответил я так, чтобы звук этот походил на «угу».

А дальше все пошло как по маслу. Директриса через секретаршу, в глазах которой сверкали молнии негодования, пригласила мою советчицу и дала команду оформить нас без очереди.

А потом я, сгорая от стыда под взглядами людей, стоящих к первому окошку, ждал у второго свои документы, утешая себя мыслью, что никого из той скорбной очереди не задержал, так как свидетельство о смерти выписывала мне другая женщина.

Сунув в карман шинели госзнаковскую бумажку, я выскочил на улицу и посмотрел на часы: ровно шесть – рабочий день закончился, но была надежда, что в морге кто-нибудь задержался…

– Летим, – заорал я Киму, и мы бегом бросились к машине.

В морг попали в половине седьмого. В кабинет заведующего мы влетели, когда хозяин надевал пальто. Здесь была сфера действий Кима, и я пропустил его вперед.

– Ничем не могу помочь, – сказал заведующий, выслушав Кима и дохнув на нас приятным запахом дорогого коньяка, – рабочий день закончился, и я тут больше не хозяин.

– А кто хозяин? – спросил я после секундного замешательства.

– Ну, – любезно улыбаясь, ответил зав, – если персонал пойдет вам навстречу…

Мы вышли из кабинета и столкнулись с «персоналом», который шел нам навстречу. Небритый мужчина и краснолицая женщина в грязном клеенчатом фартуке не дали нам рта раскрыть.

– Все сделаем сами, – сказала женщина.

– Но за выдачу в нерабочее время – десятка, – вмешался мужчина.

– А за помывку двойная такса, – добавила женщина.

– А сколько одинарная? – спросил я.

– Червонец, – проинформировал мужчина.

Я дал им деньги, и мы пошли в секционную.

Три года назад я сдавал здесь экзамен по судебной медицине. Однако сдавал не в морге, а в соседнем учебном корпусе, и от посещения института в памяти остались вой собак в подвальном виварии, да коридорные разговоры будущих эскулапов о том, как прекрасно они провели вчерашний вечер и что впечатления от него были бы еще прекрасней, если бы не мучила абстиненция.

Пробел в изучении судебной медицины я в тот же год восполнил посещениями морга в Черноводске. Трупов я не боялся: знал – плохо мне не будет и в обморок я не упаду. Но то, что я увидел, ошарашило меня. В огромной секционной не было свободного места: на столах, кушетках, на полу лежали, полулежали и даже сидели сине-лиловые куклы скоропостижников, удавленников, замерзших, зарезанных, сбитых машинами, умерших в больницах. Липкий, тошнотворный запах разлагающейся человеческой плоти ударил в нос, полез за шиворот, в уши, в складки одежды.

– Накопилось за праздники, – деловито пояснил Ким, – обычно здесь свободнее. – Ким заканчивал здешний мед и знал, сколько трупов бывает здесь обычно.

Пока Ким искал Уварова, а мужчина и женщина, демонстрируя готовность услужить, суетились со шлангами и вехотками, я принес узел с одеждой. Делать в секционной было нечего, и мы вышли покурить в «предбанник» морга. Там стоял стол, возле него ждал Мишаня. Он был бледен и смотрел на нас полными ужаса глазами. Втроем мы сняли гроб, поставили его на стол, закурили.

Гнетущее впечатление от пребывания в секционной усугублялось странной аналогией, на которую я обратил внимание.

– Что там у него на руке, – спросил я Кима, хотя сам знал, что у него на руке…

– Бирка из подкладной клеенки, – равнодушно ответил Ким, – на ней пишутся фамилия, инициалы и дата смерти…

«Нет, не догадался Ким, не догадался: слишком часто видел он эти бирки. А ведь точно такие же привязывают на запястье новорожденным в роддомах, и значится на них фамилия матери и время рождения. И таким образом клочок подкладной клеенки играет важную роль – он встречает и провожает человека в этой жизни, фиксирует его приход и уход».

Мы не выкурили и по половине сигареты, как услышали скрип каталки. Персонал вытолкнул ее в предбанник, сказал: «Закатите обратно» – и исчез.

– Будем перекладывать, – сказал Ким, – Мишаня, помоги…

Но Мишаня не отозвался. «Итит твою», – выругался Ким и бросился мимо меня в угол предбанника, где, закатив глаза, сползал на пол Мишаня. Мы вынесли его на улицу, усадили на подножку автомобиля, потрясли, а Ким для верности хлопнул по щеке. Водитель открыл глаза.

– Отдыхай, – сказали мы хором, в который уже раз за сегодняшний день, и вернулись обратно.

Вдвоем мы переложили Уварова, затолкали гроб в будку и пошли к Мишане.

– Ехать сможешь? – спросил Ким, присев на корточки и заглядывая в глаза водителю снизу вверх. – Или еще посидишь?

Мишаня замотал головой и полез в кабину.

– Не гони здорово, – сказал я ему, – теперь нам торопиться некуда.

– Точно, – съязвил Ким, – на ужин и то опоздали, не говоря уже об обеде.

На проспекте, где зеленели неоновые буквы «КАФЕ», я попросил Мишаню остановиться.

– Перекусим? – спросил я.

– Нет, – шепотом ответил Мишаня, и слезы навернулись у него на глаза.

– Как хочешь, – сказал ему Ким и подтолкнул меня к дверце.

Было около восьми, кафе готовилось к закрытию: людей было немного, закусок на раздаче тоже. Мы взяли по бутерброду с колбасой, по сто сметаны и кофе. По-волчьи проглотив все это, вышли на улицу, прихватив пачку печенья и бутылку лимонада для водителя.

– Покурим? – предложил Ким.

– Нет, – ответил я: у меня от неумеренного курения слюна превратилась в густую, пахнущую пепельницей жидкость.

Ким закурил. Мы стояли на тротуаре, огибая нас с двух сторон, в кафе шла большая группа мужчин.

– Серега, – заорал один из них, – ты чё эт, змей, в форму вырядился… на сборах, что ли?

Это был мой бывший комсомольский собрат Витковский. Полгода назад он перешел работать в облсовпроф, «на заслуженный отдых в профсоюз», шутили мы. О моем призыве в армию Витковский не знал.

– Пойдем с нами, – предложил Витковский, – перекусим и во Дворец спорта, там сегодня мероприятие со спортсменами.

– Нет, – ответил я, – у меня свое мероприятие.

– Какие у тебя могут быть мероприятия, – бесцеремонно сказал Витковский, на профсоюзе он остался таким же, как и на комсомоле, – выдумываешь все: рабочий день давно кончился… Знаю я вас, вояк… все туману напускаете, на жизнь жалуетесь, а сами получаете шахтерскую зарплату и ни хрена не делаете… Пойдем?

– Не могу, в часть надо…

– К сроку, что ли? – не так решительно спросил он.

– К сроку.

– Ну ладно… ты не зазнавайся, не забывай нас, грешных. Не забудешь?

– Не забуду, – ответил я. Витковский скрылся за дверью кафе, а мы забрались в кабину и не прячась поехали до самых Выселок, там высадили Кима и затряслись дальше. Свет фар вырывал из темноты мохнатые ели, колдобины проселка, дорожные знаки. Теперь нам был не страшен никакой черт, никакое ВАИ. Можно было расслабиться, отдохнуть, но не отдыхалось: Витковский вынырнул, как черт из омута, и заставил заныть едва подзажившую рану. Я был в обиде на комсомол: всех моих конкурентов на призыв отстояли их организации, моя же «система» отнеслась ко мне равнодушно.

– Товарищ прапорщик, рядовой Веригин для отбытия ареста прибыл.

Прапорщик Помогайло сидит за столом в «приемной» гауптвахты. Ему лет тридцать. Он толстый и, как кажется Веригину, до жути безобразный. В полку говорят, что он служил срочную в дисциплинарном батальоне, там же остался на сверхсрочную, а уж потом переведен в полк, чтобы стать начальником гауптвахты. Кличка прапорщика Топчан, впрочем, все, кто служил срочную, могут вам рассказать о том, что во время их службы у них в частях начальниками губы были прапорщики, которых звали топчанами, и все они были страшны и безобразны и срочную службу служили в дисбатах.

– Товарищ прапорщик… – повторяет Веригин.

– Не слышу, – рычит прапорщик.

Веригину все понятно. Он выходит за дверь, вновь открывает ее, делает шаг вперед и повторяет доклад, чтобы в очередной раз услышать: «Не слышу…»

Веригину опять приходится отправляться за дверь, и все повторяется. Но на этот раз прапорщик услышал его, и процедура устройства на гауптвахту вступает в новую стадию.

– За что арестован?

– Самовольная отлучка.

– Не слышу, – говорит прапорщик.

– Самовольная отлучка, – повторяет Веригин, не повышая голоса, поскольку знает, что прапорщик не слышит его не потому, что он говорит тихо. Даже если бы он закричал так, что у Топчана фуражка слетела с головы, прапорщик его все равно не услышал бы. Или наоборот, сказал:

«Какого хрена орешь, не умеешь докладывать, неуважительно к старшим относишься…»

– Не слышу.

– За самовольную отлучку.

– Во, шас нормально, – говорит прапорщик, – ну ничего, мы за пять суток выучим тебя и докладывать так, чтобы тебя было слышно, и в самоволки отучим ходить… У нас хоть и не гарнизонная губа, но есть такое, чего там нет… Начкар!

В приемную влетает начальник, караула.

– Принимай, – говорит прапорщик, – и без вольностей, все должно быть по уставу.

Прапорщик кивает головой в сторону стола, где лежит записка об аресте и уходит.

Начкар внимательно осматривает Веригина, стоящего перед ним по стойке смирно в старом бушлате, выданном ему старшиной, с ремнем, на котором вместо латунной бляхи, железная, в старых сапогах на пару размеров больше, чем это требовалось Веригину. На губе, как в карантине, чем быстрее ты сможешь снять и одеть сапоги, тем скорее выйдешь оттуда.

– Острые, колющие предметы, спички, сигареты на стол, – командует начкар.

– У меня ничего нет, – говорит Веригин.

– Разговоры, – так же как прапорщик рычит начкар и дает следующую команду.

– Для осмотра раздеться, двадцать секунд, время пошло…

Веригин раздевается, но не очень быстро, поскольку знает: успей он за двадцать секунд, начкар все равно скажет, что он не уложился. Ведь он даже на часы не смотрит.

– Не уложился, – говорит начкар, – будем тренироваться.

Проделав эту процедуру десять раз, начкар начинает пояснять, что он вовсе не садист и не злоупотребляет служебным положением, а все делает по уставу. Веригин может обжаловать любое его действие, если оно будет выходить за рамки устава. Затем он снова командует раздеться. Веригин раздевается, все более осознавая великий смысл абсурда армейских отношений, когда с тобой обращаются по форме правильно, а по существу такое обращение является издевательством.

– У нас здесь хотя и не гарнизонная губа, – продолжает воспитание начкар, – но тоже все по уставу: и хозработы, и изучение уставов, и физическая подготовка.

Веригин сдерживается, хотя знает, что, если его раскачивать дальше, то на определенной стадии «воспитательного» процесса может сорваться. Все будет как в далеком детстве, когда его били Славка и Колька, а его сверстники не сочувствовали, ведь там он «лез драться», а здесь «оскорблял караул, старших по званию» и т. д.

Но вот и осмотр закончен.

– Просьбы? – задает вопрос начкар.

– Я не пойду в общую камеру.

– Основания? – спрашивает начкар.

– У меня конфликт с одним из арестованных.

– Это не причина, чтобы не идти в общую камеру.

– Я не пойду в общую камеру, – повторяет Веригин.

– В чем дело? – спрашивает прапорщик Помогайло, заглядывая в приемную, видимо, он услышал, что арестованный стал говорить больше начкара.

– Не хочет идти в общую камеру, – докладывает начкар.

Конфликт разрешается для Веригина неожиданно.

– Поместить в одиночку, – говорит прапорщик…

– Но у нас нет одиночки, – начинает начкар.

– А четвертая? – говорит прапорщик и закрывает дверь.

– Выводной, – рычит начкар, – арестованного в четвертую…

Веригина ведут в четвертую. Это действительно одиночка.

«Ха, – думает Веригин, – они сделали мне хуже. Как бы не так: для арестованного один хрен, что общая камера, что одиночка. Что в общей на нем можно ездить, что в одиночке, но в одиночке его нельзя воспитывать через коллектив». А это, как считает Веригин, самое скверное в воспитании гауптвахтой. Если у караула нет возможности заставить арестованного выполнять что-либо, они пытаются связать его действия с благополучием других арестованных. Отказывается арестованный отжиматься, ползать по полу, читать вслух уставы, заставляют делать то же самое всю камеру или устраивают камере иную «веселую жизнь», обязательно связав ее с поведением строптивца. Никто не может противостоять такому коллективу, и дело даже не в побоях, которые, всегда следствие воспитания через коллектив. Дело в другом: сидящий в каждом срочнике коллективист не позволяет ему не выполнять то, чего от него требует караул, каким бы издевательским это требование ни было. Именно этого опасался Веригин и именно этого он избежал, попав в одиночку. Так, во всяком случае, он считал.

Когда прошли первые минуты пребывания в одиночке, Веригин вдруг понял, что на гауптвахте действительно нет одиночных камер, а то, куда он попал, в других местах называется карцером.

В камере был бетонный сырой пол и ни намека на табуретку или нары. Впрочем, Веригин это знал. В общих камерах нары были, но они на день пристегивались к стенкам и опускались только на ночь для сна.

Правда, в камере имелось одно преимущество. В ней был унитаз, чего не было в других камерах, где оправка превращалась в очередной тренинг.

Веригин стал ходить по камере и шепотом читать стихи:

Уже через несколько часов он был готов, если бы ему предложили, перейти в общую камеру… Стихи не шли на ум. Ноги ныли, сесть было негде, поскольку унитаз был вделан в цементный пол. Тут он вспомнил позы зэков, собиравшихся у пивного ларька в поселке. Они курили, странно сидя на корточках… Он попробовал сесть так, стало немного легче…

А за железной дверью шла жизнь губы… Ходил выводной, кто-то принес ужин, началась его выдача. Затем все смолкло. Потом в общих камерах стали проводить импровизированные проверки.

– Иванов, – слышалось оттуда.

– Здесь, – отвечал не по уставу Иванов.

– А куда ты, на хрен, денешься…

И так дальше. Проведя проверку во всех камерах прокричали:

– Отбой.

Все стихло.

И тут Веригин понял, что на арестованного, чтобы вывести его из себя, можно воздействовать двумя способами: активными и пассивными. Он слышал ранее, что на губе могли забыть покормить кого-то… Видимо, его не только забыли покормить, но и забудут дать воды, а еще забудут дать деревянный щит, чтобы он мог спать хотя бы те шесть часов, что дают спать губарям… Теперь он понимал, что и хозработы, и уставы, и строевая подготовка не для него… Его просто нет на гауптвахте… Его забыли, и это было, наверное, то, о чем говорил Топчан. Забыть могут только на такой, полковой губе…

Была глубокая ночь, когда к дверям его камеры подошел начкар:

– Просьбы? – спросил он.

– Никак нет, – заорал Веригин, в котором проснулся дух сопротивления.

– Так и должно быть, – равнодушно отреагировал на это начкар, и шаги его стали удаляться по коридору.

Веригину случалось спать стоя. Многие, кто тянул службу в караулах по принципу «через день на ремень», могут это делать. Однако опыт спанья стоя не был пригоден в одиночке с сырым полом. И Веригин попытался приспособиться. Он взялся рукой за проходящую через камеру трубу, сел на корточки и пытался заснуть. Конечно, поспать ему не удалось, но иногда он проваливался в какое-то жуткое, без сновидений, забытье.

Утром ему дали кружку воды. Он ждал, что его покормят, но этого не случилось.

Тогда он стал ждать смены караула, но со сменой ничего не изменилось. Его по-прежнему «не было на гауптвахте…»

Без пищи и возможности нормально поспать или полежать Веригин продержался три дня и понял: еще через день он может сойти с ума, тем более что на четвертые сутки на охрану должен был заступить начкар, который принимал его.

Веригин стал стучать в дверь и, когда выводной подошел к волчку, попросил, чтобы он пригласил начальника гауптвахты. Начальник появился почти мгновенно.

– В чем дело? – спросил он через двери.

– Я не могу говорить об этом при выводном, – ответил Веригин.

– Не можешь – не говори, – сказал прапорщик и двинулся было к выходу, но Веригин произнес:

– Дело касается старшего лейтенант Абрамова.

Прапорщик остановился и посмотрел на выводного. Если бы его не было, он мог плюнуть на просьбу Веригина, но был свидетель, и Помогайло, отослав выводного в дальний угол коридора, открыл дверь.

– Что ты хотел сказать старшему лейтенанту Абрамову?

– Это я скажу ему самому.

– Это ты скажешь мне, иначе я ничего ему не передам, мало ли сачков, которые, чтобы избавиться от наказания, будут придумывать…

– Ко мне, когда я был в самоволке, подходил один грузин…

– И что?

– Он мне кое-что предлагал.

– Врешь.

– Он дал телефон, если я надумаю…

– Давай номер.

– Нет, номер я дам только Абрамову…

Веригин рассчитал правильно, даже попытка вызвать врача для него могла закончиться безрезультатно, но в данном случае Помогайло не мог проигнорировать просьбу арестованного.

Прапорщик вернулся через пятнадцать минут. Он велел дать Веригину попить и привести его в свой кабинет, где его ждал оперативный уполномоченный особого отдела старший лейтенант Абрамов.

– Вы хотели меня видеть? – спросил Абрамов, поднимаясь со стула и подходя к радиодинамику.

– Да, – ответил Веригин.

– Для чего? – спросил Абрамов и повернул регулятор громкости до предела…

– Я хотел вам сказать, – тихо произнес Веригин, – что я отказываюсь выполнять наши договоренности, если вы не выполняете свои.

Абрамов подошел к телефону и стал куда-то звонить, потом он сказал:

– Сейчас сюда придет врач, скажешь ему, что у тебя странно бьется сердце, несколько раз нормально, а потом ускоренно… А также у тебя болит за грудиной… Вот здесь, не перепутай…

Спустя четверть часа пришел доктор. Он измерил давление, послушал пульс, выслушал жалобы Веригина и резюмировал коротко:

– Необходима госпитализация….

Покидая стены гауптвахты, Веригин с внутренним злорадством видел растерянные лица начальника караула и Топчана. Это принесло ему некое моральное удовлетворение.

– Отдыхайте, – сказал ему старший лейтенант Абрамов перед дверьми санчасти, – я зайду посмотреть и поговорить, когда вам станет лучше…

В детстве Веригин много читал. Он вспомнил принца и нищего и подумал, что, наверное, так же прекрасно чувствовал себя принц после злоключений на лондонском дне и возвращения во дворец. Он лежал на чистой кровати в санчасти, забыв, что где-то есть гауптвахты, дисциплинарные батальоны, тюрьмы.

Для мавра, жителя пустыни Сахара, рай – это место, где много воды. Для Веригина раем казалась санчасть. И все было бы хорошо, если бы почему-то не болела дико голова и не саднили почему-то обожженные руки. Но бог с ними, с руками, эту боль можно было терпеть, а вот голова… Она буквально раскалывалась от боли, и складывалось ощущение, что его ударили по голове бревном. Точно, бревном…

Если бы пять лет назад мне сказали, что я буду работать в райкоме комсомола, я бы рассмеялся и ответил, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». К работе райкома у меня неприязнь с детства. В пионерском возрасте я был активным мальчишкой, не видевшим двойного дна у лозунгов и призывов того времени и твердо верившим всему, что говорилось, а тем более писалось.

В шестом классе меня вдруг пригласили в райком комсомола. Там у секретаря по учащейся молодежи собралось восемь-девять ребят моего возраста из разных школ Черноводска: райком внедрял новую форму работы – городской пионерский штаб.

Выступление по этому поводу секретаря райкома Любы Шмелевой мне запомнилось:

– Пионерские организации, – говорила Люба, небрежно поправив лисий хвост своей прически, – воспитывают пионеров и школьников убежденными бойцами за дело партии, прививают им любовь к труду и знаниям, а новая форма работы должна позволить более эффективно решать перечисленные задачи…

Красиво и правильно говорила Люба. Ее звенящий голос проникал в самую душу, и пошли она меня на смерть, я бы пошел не задумываясь.

На этом же заседании Люба прочитала письмо из Эстонии. Пожилой человек просил помощи. В двадцатые годы он с маленькой сестрой Хильдой был вывезен из Поволжья в Сибирь вместе с детьми, родители которых погибли от голода. Его взяли на воспитание одни люди, сестру – другие, и он потерял ее след, но запало ему в память, что приемные родители сестры были родом из Черноводска. Архивы ничего не дали, и он обратился за помощью к пионерам…

Поиск поручили мне, и я добросовестно две недели месил черноводскую грязь, беседуя со стариками и старушками, проживавшими в городе в двадцатые годы, отбиваясь от собак и стараясь не попадаться на глаза ребятишкам постарше, которые страсть как не любили чужаков на своей территории. За это время я собрал много сведений о возможном пребывании Хильды и людей, взявших ее на воспитание. Оставалось свести все воедино и запросить места, куда предположительно выехали родители Хильды перед войной. В этом мне должен был помочь райком, так как со мной, мальцем, никто из государственных учреждений переписку вести не будет.

С этим я и пришел к Любе. Она выслушала меня до конца и сказала, что мероприятия по поиску можно закончить: мы сделали все возможное и не наша вина, что мы ничего не нашли. У нас масса дел, и мы не можем «заклиниваться» на одном мероприятии. Если мы будем тратить на него столько сил и времени, то ничего больше не сделаем…

Я не стал спорить с Любой, но перестал ходить в райком. Наверное, мое отсутствие прошло незамеченным: нельзя же «заклиниваться» на одном мальчишке, этак можно всю работу запустить.

Случай этот произошел шестнадцать лет назад, а три года назад меня пригласил в райком партии Иван Игнатьевич Нешко – второй секретарь и куратор комсомола.

– Есть мнение, – сказал он, – рекомендовать тебя на должность второго секретаря с учетом гуманитарного образования. Как ты?

– Как я? – Я заканчивал третий курс юрфака и готовился уйти в юриспруденцию. Но Нешко сказал: «Надо», – и в тот же день я поехал в Н-ск на собеседование.

Мотаясь по широким обкомовским коридорам, я уже в первый час узнал, что второй секретарь – рабочая лошадка райкома и что комсомол – перевалочная база, попав на которую, молодой человек уже никогда не сможет вернуться в мир безответственных людей, а всю жизнь будет ответственным.

По отделам меня водил инструктор Витковский, маленький, черноволосый, похожий на японца парень чуть постарше меня. Он держал под мышкой папку из крокодиловой кожи с металлическими буквами «К докладу». В папке лежала бумага, в которой количество граф совпадало с количеством отделов в обкоме. На этой бумаге складывалось мнение обо мне и, как я догадывался, нелестное. Все, за что меня ценили в Черноводске, здесь не имело значения. Два больших греха значились за мной: я не знал «теоретических основ деятельности ВЛКСМ», «не имел опыта руководящей работы» и, следовательно, комсомолу не подходил. Кроме того, я был белой вороной, так как пытался «пробраться» в комсомол не после вуза, а прямо от станка, что вообще ни в какие ворота не лезло.

Уже позже я понял, что мое будущее комсомольское начальство смущало не «отсутствие организаторских способностей», а то, что я не был знаком с правилами большой и сложной игры под названием «руководящая работа».

Однако, несмотря на холодное отношение ко мне, завотделами в большинстве своем мне понравились, кроме заворга Кетова. К нему мы попали в середине дня. Кетов сидел, развалясь на стуле. Руки у него были в карманах брюк, во рту торчала сигаретка, которую заворг ловко гонял из одного угла рта в другой. Дым красивыми кольцами висел под потолком.

– «Союз» – «Аполлон»? – почтительно спросил Витковский у своего шефа. Тот молча кивнул, поставил свою подпись в графе «орготдел» и продолжал курить, оттопырив нижнюю губу.

– Специалист, – сказал мне Витковский, когда мы вышли из кабинета, – в ЦК забирают.

Я не понял, в чем Кетов специалист? В работе ли? В пускании колец? Но спрашивать не стал: вспомнил инструктаж Нешко – не высовываться, ничего не спрашивать, ничему не удивляться.

– Давай и мы перекурим, – сказал Витковский и предложил сигарету, – у меня не «Аполлон», но тоже ништяк – «Золотое руно».

Я отказался. Он закурил и рассказал анекдот о комсомольской отчетности. Я, чтобы не стоять дураком, пока он курит, рассказал другой. Анекдот ему понравился, и Витковский сказал, что «они со мной сработаются».

После перекура мы пошли дальше по кабинетам инструкторов, с которыми мне предстояло контактировать в случае избрания. В работниках обкома меня поразила тогда какая-то одинаковость. Особенно это касалось мужской половины, точнее, трех четвертей. И дело было не в темных костюмах, однотонных галстуках и коротких прическах с непременным пробором. Внешняя одинаковость та была следствием некоей внутренней приглаженности, которая чувствовалась за километр и выделяла обкомовцев из обычной молодежи. Я такой приглаженностью не обладал и выглядел лохматым среди бритых.

К вечеру я и Витковский добрались до Самого. Самого звали Володей. Ему было чуть больше сорока. Он прошел славный путь от секретаря райкома по учащейся молодежи до первого секретаря обкома, не миновав ни одной ступеньки комсомольской иерархии.

Зайдя в кабинет к первому, Витковский пробыл там с минуту и вышел, подмигнув мне: «В Черноводск звонит… про тебя спрашивает…»

Через десять минут я был в кабинете.

Володя – полный лысеющий мужчина с холеным лицом и пухлыми руками – сидел за огромным полированным столом. Плавным, почти женским движением руки он пригласил меня сесть в кресло напротив. Далее было произнесено несколько дежурных фраз о задачах коммунистического воспитания молодежи, и Володя перешел к главному: он предостерег меня от ошибок, которые я мог совершить, не зная правил той игры, о которой я говорил раньше…

Домой я возвращался нагруженный, как верблюд, с бланками различных видов отчетности.

В Черноводске перед пленумом Нешко познакомил меня с первым. До комсомола он работал начальником колбасного цеха на мясокомбинате. Фамилия его была Вырский, звали Семеном, а отчество он имел – Михайлович. Именем и отчеством Вырский гордился. Еще в «мясухе» отпустил усы, чтобы быть похожим на тезку-маршала, и ждал, когда окружение это заметит. Но… Буденным его не звали, а вот кличку «Сенька-колбасник» он получил и с ней пришел работать в райком.

Вырский был мужик строгих правил и параграфов. Хоть весь свет завались, а отчет в обком уйдет вовремя или чуть раньше установленного срока либо самого мероприятия, по которому мы отчитывались. С первого дня мы невзлюбили друг друга. Но все же проработали вместе три года: я не умел и не хотел воевать с ним, а он, узнав мой характер и стремление объять необъятное, поутих и дал мне возможность развернуться – понял, что за моей широкой спиной можно прекрасно жить: надо «поднять» дохлое мероприятие – пожалуйста, подготовить доклад – нет проблем, организовать субботник, соревнование, провести конференцию, семинар – все в наших силах.

Удивительно, но мне нравилась эта сумасшедшая работа. Нравилось делать то, чего не могли сделать другие, связать несвязуемое, отыскать средства там, где, казалось, грош не валялся, найти общий язык с ветеранами, школьниками, пропагандистами, лекторами, прожектористами, спортсменами, тренерами, журналистами… День пролетал в текучке дел, вечер оставался для работы в первичках, выездов в село на собрания, занятия политкружков и прочие мероприятия, часто к обязанностям второго не относящихся: Сенька, зная, что я могу вытянуть любую идиотскую идею, бросал их, как прима цветы в толпу поклонников.

Я стал часто бывать в Н-ске: ездил на совещания, отчеты, возил актив на учебу. Днем мы сидели в актовых залах, а вечером на гостиничных «капустниках» спорили о том, что ждет комсомол в будущем. Многие коллеги видели в комсомоле «устаревшую форму работы с молодежью».

– При чем тут форма, – говорил я, – важно содержание, важны люди, которые могут работать с молодежью и, чего греха таить, не боятся этого занятия.

– Где ты видел таких? – спрашивал меня Витковский. Он без ума любил пиво и более крепкие напитки и не пропускал ни одного гостиничного сборища. – Где? Нет таких – вымерли они в меловой период, да и были ли?

Циник Витковский был в чем-то прав. Но согласиться с ним я не мог. Это рушило основы, на которых я стоял, во-первых, а во-вторых – мне казалось, что еще чуть, еще немного, и «механизм», который ты так тщательно раскручиваешь, заработает сам и будет работать без посторонней помощи. Но напрасно. И в комсомоле, как во всей нашей жизни, складывалась одна картина: везло на лидера – двигалось дело, уходил вожак – и все останавливалось. Это напоминало езду в санях по асфальту, и я все больше приходил к мнению, что здесь нужен не внешний стимул – организатор, а внутренний, но что могло быть таким стимулом? Что? За три года я не нашел ответа на этот вопрос и уж наверное не найду…

Мишаня резко тормознул, и я ударился головой в рычажок дворника.

– Что случилось? – спросил я.

Он испуганно посмотрел на меня и сказал: «Колька в окно смотрел… синий…»

– Не может быть, тебе показалось…

– Показалось, – повторил за мной, как за гипнотизером, Мишаня, переключил скорость, и мы поехали дальше. Но о прошлом я уже не думал: Мишаня вернул меня в настоящее…

Потолок, который был над ним, нельзя было назвать белым, кроме того, в углу палаты, там где вверх уходила труба от радиатора водяного отопления, располагалось огромное грязно-желтое пятно. Все это создавало ощущение неухоженности, неустроенности и тоски, какая бывает во всех помещениях, где люди не живут постоянно.

В палате несколько кроватей, они свободны, потому что все обитатели собрались в углу помещения и о чем-то шушукаются. Это, скорее всего, лазарет при части, об этом говорит убогость заведения, а также то, что там, в углу на табуретках, сидят так называемые разноплановые больные: один с перебинтованными ногами – эпидермофития, другой с перемотанным горлом – ангина, у третьего ничего не перемотано, но вид у него – краше в гроб кладут, бледное лицо с синими мешками под глазами.

Троица обсуждает какое-то из ряда вон выходящее событие. Веригин, приоткрыв глаза, прислушивается. Оказывается, вчера в лазарет заходил начальник штаба полка. Узнав, что в лазарете не хватает коек больным, он принялся всем ставить диагнозы. Особенно досталось «грибкам»[12], те, которые могли надеть сапоги на пораженные ноги, тут же выписывались. Уравняв число больных с числом кроватей, энша[13] покинул лазарет, заявив, что теперь раз в неделю будет сам лечить его обитателей.

Веригин попробовал пошевелиться, это ему удалось, но он застонал от боли.

Троица обернулась, и тот, у которого было перемотано горло, сказал сиплым голосом:

– Ожил, надо врачу сказать.

Он убежал куда-то и вскоре появился вместе с худым мужчиной в белом халате, надетом поверх военной формы.

– Как чувствуешь себя? – спросил врач.

Веригин не торопился отвечать.

– Голова болит?

– Да, – тихо сказал Веригин.

– Тошнит? – спросил врач.

Веригин хлопнул глазами в знак согласия.

– Чудненько, – отреагировал на это врач и обратился к парню с повязкой на шее: – Пряслин, будешь смотреть за ним. Он не должен вставать и ходить. Принеси ему судно… Выполнять все, что попросит…

– А вдруг он выпить попросит, – съехидничал неперебинтованный.

– Ты, Барабанов, кажется мне, не только руки отморозил, но и мозги, – жестко констатировал врач. – Помолчи, когда старшие говорят.

Дав распоряжения Пряслину, врач ушел, и почти сразу же после его ухода пришла медсестра. Троица при ее появлении оживилась, но она не стала кокетничать с больными, а распорядилась перевернуть Веригина и всадила ему в ягодицу болезненный укол.

– Магнезия, – сказала она не то Веригину, не то всем присутствующим.

К вечеру Веригин, хотя и не общался с собратьями по лазарету, знал о них довольно много. Пряслин, например, никак не мог избавиться от ангины. Она была какая-то странная, никогда не проходила полностью, а только чуть затихала, а затем вспыхивала с новой силой. Тот, что был с перебинтованными ногами, страдал эпидермофитией, то есть относился к распространенному разряду больных, которых зовут «грибками». Но если нормальные грибки по большому счету являются больными с большой натяжкой, то в болезни Кострова никто не сомневался. Эпидермофития разрослась у него до колен, и даже первый лекарь части, начальник штаба, не мог сказать, что Костров всего лишь сачок. Вот уже несколько месяцев Костров не мог надеть на ноги сапоги и вынужден был ходить в тапочках к неудовольствию большинства должностных лиц полка. Барабанов же находился в палате меньше всех, он попал в лазарет в конце февраля: умудрился пьяным уснуть на полигоне и отморозил руки. Правда, ему повезло, руки он сохранил, во всяком случае, их не ампутировали, он может ими двигать, у него в порядке сухожилия, а вот с кожей происходят странные вещи. Она чернеет и не заживает. Врач лазарета, со слов самого Барабанова, начинает думать, что сам Барабанов не заинтересован в выписке и травит свои руки керосином.

«Прекрасный способ выведать что-либо, – думал Веригин, – ты бревном лежишь рядом с теми, кто много болтает о себе, и снимаешь информацию. Жаль, что я не шпион».

Вечером вновь пришла сестра, измерила ему артериальное давление, сделала еще один укол, от которого Веригин уснул и проснулся только к обеду следующего дня. Он долго отходил от снотворного, затем похлебал принесенного Пряслиным супа и, если бы не боль в голове и неприятная тошнота, чувствовал бы себя не так уж плохо.

Ближе к отбою он знал собратьев по болезни по именам, отвечал коротко на их вопросы и чувствовал себя сносно, если не считать некоего червячка, грызшего его изнутри, Он понимал, что не сможет пролежать здесь столько, сколько находится Барабанов, который действительно травит свои руки какой-то смесью из горючего и стирального порошка. Скорее всего, через неделю-другую ему придется выписаться и вернуться в роту. Все, что случилось, весьма скверно, но он решил не думать заранее о возвращении, отдать все силы выздоровлению, а там будь что будет.

Уже в палате погасили свет и сестра, дежурившая по лазарету, заглянула к ним, чтобы проверить, на месте ли все, уже захрапел мощный Барабанов и засопел Костров, как к нему подошел Пряслин и сказал, что здоровьем Веригина интересовались ребята из третьей роты.

– Слушай, – сказал ему Веригин, – а что случилось со мной, почему я сюда попал?

– А ты не помнишь?

– Нет, – ответил Веригин.

– Ну, тогда ты действительно нализался.

– Как нализался? – не понял Веригин.

– Ты меня спрашиваешь?

– Все понял, – ответил Веригин.

– Ну вот, – произнес Пряслин, – ты поддал и решил уйти в самоход. Но кто-то из ребят пытался тебя не пустить, ты человек здесь новый, влететь можешь там, за забором…

– А потом?

– Ну, ты полез драться, а потом стал убегать…

– Ясно, – сказал Веригин, – стал убегать и упал с лестницы…

– Да, – ответил Пряслин.

– Когда это случилось?

– Позавчера.

– Недавно. Послушай, Леха, – сказал Веригин Пряслину, – кто за пищей ходит в столовую?

– Те, кто может ходить из первой палаты, там они больше недели не лежат.

– Попроси их передать Гвоздилину из третьей роты, что я ожил и хотел бы его видеть.

– Хорошо, – ответил Пряслин, – это я завтра сделаю, а ты отдыхай, врач тебе говорить много запретил.

– Слушай, – сказал Веригин, – а ты не знаешь, с какой лестницы я упал?

– Да ни с какой лестницы ты не падал, это все прекрасно понимают. И врачи, и командиры, и те, кто тебя сюда притащил и доложил, что ты с лестницы упал.

– Ты намекаешь, что и я должен это понимать?

– Разумеется, иначе все сочтут тебя за сумасшедшего.

– Слушай, да я единственный нормальный из всех…

– Если ты нормальный в сумасшедшем доме, то это патология и ее надо лечить, понял?

– Понял.

– Ну, отдыхай, а то ты сегодня разговорился, побереги себя для других дел…

– Каких? – спросил Веригин, чувствуя, что Пряслин может знать о нем больше, чем все другие. «Не проболтался ли я в бреду». – Каких дел?

– Женишься, узнаешь, – философски заметил Пряслин и ушел к своей кровати. Там он удобно устроился на двух подушках, зажег электрический фонарик и стал читать детектив, прислушиваясь к шагам в коридоре. На шаркающие шаги больных из соседних палат, топающих в курилку и туалет, он не обращал внимания, легкие же шажки медсестры безошибочно угадывал и на время выключал фонарик. Чтение книг после отбоя не бог весть какое нарушение, но Пряслин не хотел, чтобы его застали даже за таким занятием. У Веригина начинало складываться впечатление, что и Пряслин мажет себе глотку какой-то дрянью, чтобы не возвращаться в роту…

Вечером следующего дня его навестил Гвоздилин.

Пряслин дал Славе табуретку, тот примостился на ней возле кровати. Под левым глазом Гвоздилина был разлит чернильного цвета кровоподтек.

– Мне передают привет? – спросил Веригин, указывая на синяк.

– Где-то так, – криво усмехнулся Гвоздилин.

– Кто? – спросил Веригин, – тоном, которым старший брат спрашивает младшего, увидя его разбитый нос.

– Глыня, – ответил Гвоздилин.

– Это тот, который качок?

– Нет, качок – парень ничего… Он тебя вырубил, но он и не дал тебя добить… Его зовут Филя, потому что он похож на Киркорова.

– Ну прямо копия, – съязвил Веригин.

– Нет, точно, – сказал Гвоздилин, – если ему волосы отрастить, здорово похож.

– Ну, черт с ним, с Филей, – сказал Веригин, которому было неприятно вспоминать и Филю, и его кулаки. – Кто же Глыня?

– Глыня – это старший замков. Он сейчас выполняет обязанности старшины… Ты его здорово приложил, и он на мне, как на твоем земляке, отыгрался…

– И не только отыгрался, но и пообещал свернуть тебе шею, если я буду ерепениться?

– Что-то вроде этого, – ответил Гвоздилин, – пытаясь сохранить маску человека, которого не так легко запугать…

– Скажи мне, тебе передали мою просьбу или ты сам пришел?

– Сам, – ответил Гвоздилин и отвел глаза.

«Ясно, значит либо Пряслин не выполнил обещания, либо ребята не нашли Гвоздилина, но он пришел, потому что его послали… Ну что ж, хорошо, что послали его…»

– Чего они хотят? – спросил Веригин.

– Они говорят, что ты можешь спокойно возвращаться в роту, никто тебя не тронет…

– Если…

– Если скажешь, что хотел уйти в самоход, а тебя не пускали.

– Слушай, неужели кругом такие дураки, чтобы всерьез поверить тому, что скажу я или сказали Глыня и иже с ним.

– Наоборот, все кругом умные и никому не хочется раздувать это дело… В общем, деды говорят, что ты приписку прошел и они закроют глаза на некоторую твою борзость… Конечно, если ты подтвердишь все, что они уже сказали…

– Ясно, они мне позволят вернуться в роту, а командир роты в назидание другим будет испытывать на мне метод Пупкина…

– Арифметику Пупкина, – поправил Гвоздилин. – С командиром роты вопрос тоже можно утрясти…

– Кто же его утрясет?

– Я поговорю с Сундуком.

– Что, Сундук уже командует частью, хотя о чем это я… Все, что создано народом, принадлежит прапорщикам…

– Сундук не командует частью, но его просьбу выполнит любой командир роты…

– Почему?

– Потому что, человек он такой, через его руки прошли те, кто сейчас армиями командует. Понял?

– Ерунда, – сказал Веригин, распаляя своей непонятливостью Гвоздилина, для того чтобы тот завелся и рассказал о заместителе начальника оружейной мастерской как можно больше, – что может прапорщик и почему его просьбы обязательны к выполнению командирами рот… Ты думаешь, лейтенанты и капитаны, когда-то потерявшие оружие либо его часть и которым Рапалов как-то возместил потерю, будут помнить его и будут благодарны ему, находясь на генеральских должностях? Ни хрена подобного, они наоборот постараются урыть его, чтобы он не смог кому-нибудь ляпнуть, что генерал такой-то, будучи командиром роты, потерял пистолет, а он из учебного оружия выдал ему, а поскольку тот пистолет был с другим номером, через некоторое время списал его, как пришедший в негодность…

– Ты зря меня провоцируешь, – сказал Гвоздилин, – я не знаю, чем обязаны Сундуку генералы, но его побаиваются в части многие, а это говорит само за себя… Боятся – значит уважают…

Спровоцировать Гвоздилина на откровенность в отношении заместителя начальника оружейки не удалось. Он или не знал, чем взял Сундук многих больших начальников, или не хотел говорить. И тогда Веригин забросил удочку еще раз, но в другое место.

– Слушай, а если за меня особый отдел возьмется… У вас в полку есть особисты?

– По-моему, нет… Хотя тут зимой у нас по тревоге автомат пропал, так приехала целая кодла особистов и следователь из военной прокуратуры…

– Нашли?

– Что нашли?

– Автомат.

– Нашли, его один боец у другого разявы свистнул, и спрятал, чтобы, уходя на дембель, прихватить и дома на охоту ходить.

– Ну вот видишь, а говоришь, нет.

– Так это ж автомат, а на такие мелочи, как самоволки, здесь никто внимания не обращает… Станет тебе особый отдел этим заниматься…

– Не станет, конечно, но ты на всякий случай узнай фамилию оперативного уполномоченного…

– Ладно, я у прапорщика спрошу…

– Не надо у прапорщика, спроси у кого-нибудь другого…

– Ладно, спрошу у кого-нибудь другого.

– А Глыне и его кодле передай, что я их всех прощаю… Зла на них не держу… А еще скажи, не сразу, а через дня два-три. Что будто бы меня из училища отчислили за то, что я сержанта во сне пытался задушить… Расскажешь это Глыне под страшным секретом… Таким образом, мы двух зайцев убьем… Ты свой авторитет повысишь перед ними, а меня они будут побаиваться… Поскольку «напрягать», гонять, «строить» можно нормального человека, он управляем, как говорили мои преподы в училище, а с ненормального взятки гладки, его либо убивать надо, чтобы он тебе не отомстил, либо убегать от него…

– Либо с ним не связываться…

– Правильно, – сказал Веригин, – смекаешь или, как говорит мой друг и земляк Слава Гвоздилин, точно…

Начальства в отряде уже не было. Дежурный по части передал мне приказание Шабанова связаться с ним по телефону. Как витязь на распутье, стоял я на крыльце штаба, не зная, звонить ли замполиту или идти к клубу. Подумав немного, выбрал второе.

Когда я пришел к клубу, машины уже не было, а гроб стоял на деревянных козлах, предусмотрительно запасенных скорее всего Финком. Вокруг собралось десятка три бойцов.

– Контейнер готов, – доложил Матвеев. Он был в брезентовой робе, шлеме, но без щитка. Щиток лежал вверх стеклом на сварочном аппарате, который, видимо, притащили сюда машиной, так же, как и железо. – Завтра заварим?

– Нет, – ответил я, – неизвестно, когда приедут родственники и на чем его повезут. Заваривать надо немедленно: не будет доступа воздуха – дольше сохранится тело. – Все это я сказал тоном человека, прожившего жизнь, и Матвеев, и Финк, и большинство стоящих вокруг гроба уважительно посмотрели на меня.

Гроб тут же втиснули в контейнер, и Матвеев с десятком добровольных помощников стал заваривать его сплошным швом, нещадно колотя по железу молотком.

Под этот стук я пошел в штаб и позвонил Шабанову на квартиру.

– Докладывайте, – сказал большой замполит.

«Наверное, родственники завтра приедут, вот он и беспокоится», – подумал я и ответил: – Все в порядке, оформили, привезли, завариваем…

– Понятно, – сказал Шабанов, – сегодня родственники телеграмму прислали… приехать не могут… просят, чтобы мы помогли им, отправили гроб до Москвы, а там они тебя встретят…

– Меня?

– Ну да, а кого же еще, меня, что ли? В общем, отдыхай, детали обговорим завтра.

– Есть отдыхать, – съязвил я, посидел немного в комнате дежурного и пошел к клубу.

Голубые с белым сполохи электросварки говорили о том, что работа не закончена, но у контейнера крутился один Матвеев: помощники разбежались на поверку.

– Помогите, товарищ лейтенант, – сказал он, – прижмите здесь, пока я прихвачу… вот так, только сюда не смотрите, а то зайчиков нахватаетесь…

Я навалился на верхний лист железа, брызнула дуга сварки, отбросив на землю две изуродованные тени – сварщика и помощника.

– Все, – сказал Матвеев, – теперь я сам… идите, таш… нант…

Но я дождался, пока он заварит последний шов, и попробовал сдвинуть контейнер с места. «Да-а, не получается…»

В расположение роты я пришел, когда поверка должна была закончиться, однако дежурный продолжал называть фамилии, за которыми следовало обычное «я». В глубине расположения я заметил Силина и понял, почему поверка длится так долго. Я прошел в свою комнатенку, снял шинель, китель, сбросил ботинки, прилег на кровать. За стенами из сухой штукатурки раздалась команда «Разойдись!», и рота наполнилась «предотбойными» шумами. Скрипнула дверь канцелярии, слышно было, как прогнулся пол, – это Силин прошел к столу. На минуту стало тихо – он заполнял строевку, – опять прогнулся пол, и скрипнула дверь. «Дежурный! Ко мне, – рыкнул Силин в коридор, – строевку в штаб, мухой…»

Среди шума нескольких десятков тапочек, шлепающих в умывальник и обратно, по коридору протопали сапоги – это дежурный «мухой» пошел в штаб со строевой запиской о наличии бойцов в роте, затем пол опять прогнулся, и в комнату-боковушку вошел Силин.

– Здорово, комиссар, – сказал он.

– Здорово, здорово, – ответил я, – ты где будешь ночевать?

– А… что, – переспросил он чуть ли не с испугом, – з-здесь, конечно, я же сегодня а-а-атветственный…

– Как ты сюда попал?

– Шабанов отозвал, а вместо меня Родина туда кинул… Он здесь самоволку Уварова проворонил… служака… наберут… У меня ни один не уйдет. Шабанов говорит, если Родина уволят, я стану старшиной, а…

– Весело будет Шнуркову с Гребешковым и Родиным, – перебил его я.

– Шнуркову все равно, подумаешь, на два «бойца» больше стало, – сказал Силин. – Я вот зачем пришел. Снежкова нет. Говорят, он в городе задержался, но я-то знаю, он в самоволке… в Выселках. Смекаешь? Мне одному появляться там не резон, мне там башку враз отвернут… короче, помощь нужна. Как?

– Зачем его ловить, – говорю я, – придет в казарму, – попроси дневального отметить время, а завтра с ним поговоришь.

– Да ты что, комиссар, завтра Снежков скажет, что его по дороге из города бандиты задержали и его не наказывать, а награждать надо… Я хочу на его примере раз и навсегда покончить с самоволками. Покончим с ними, можем спать спокойно: такого, как с Уваровым, больше не случится.

Силин меня убедил. Ради того, чтобы покончить с самоволками, стоило пострадать. Я стал одеваться, хотя весь мой организм буквально выл, не желая идти куда-то на ночь глядя.

Мы вышли за территорию части, спустились в какую-то лощину и по узкой тропинке пошли к Выселкам. Силин молчал, а потом стал забегать вперед, заглядывать мне в глаза и говорить: «Не переживай, комиссар, суворовское правило помнишь… товарища выручить – святое дело… как считаешь?» Потом он надолго замолчал, молчал и я: о чем нам было говорить?

В Выселки мы дошли за полчаса. За это время Силин совсем извелся, и я подумал, что он побаивается встречи со Снежковым и его гражданскими друзьями.

Прошли немного по пустой улице.

– Стоп, – сказал Силин и, будто смертельно устал, повис на невысоком заборе дома, в котором светились все окна.

– Здесь, что ли?

Силин ничего не ответил. Он мешком висел на штакетнике, видимо, обдумывая тактику захода в дом. Затем тяжело вздохнул и сказал:

– Извини, комиссар, скосил я немного, но я думаю, ты не обидишься: нас на день рождения пригласили…

– Кого пригласили?

– Меня и тебя.

– С какой стати меня? – спросил я, мало-помалу понимая, что Силин не шутит. И он подтвердил мое предположение.

– Глаз на тебя в сельсовете положили вчера… ну, я пообещал, что в гости с тобой приду.

– Да? – обозлился я. – Пообещал и привел, как бычка на веревочке. Так, что ли? А меня ты спросил? Вроде как продал, с сапогами…

– Ну почему продал… тебя же иначе не вытащишь.

– А кто тебя просил вытаскивать?

– Да я хотел как лучше.

– Как лучше? Ах ты, благодетель, услужил, ни хрена вареники…

Спор в том же духе мог зайти далеко, потому что Силин не чувствовал себя виноватым, а я искренне разозлился.

– Все, все, – сказал я, вспомнив, что он мой подчиненный, – чтоб к подъему были в роте.

– К подъему, к подъему, – пробурчал Силин и направился к калитке, а я пошел обратно.

«Интересно, – думал я, шагая по тропинке в часть, – отказался бы я от приглашения в другое время? Наверное, нет».

В роте я появился в половине двенадцатого.

– Где Снежков? – спросил я у дежурного.

– Спит, – доложил тот.

Командир, проснувшийся во мне, не стал довольствоваться ответом. Он пошел в расположение роты, посмотрел на сопящего во сне Снежкова, потом умылся, улегся в кровать и, помянув недобрым словом Силина, уснул.

На второй день после освобождения от гауптвахты Веригина вызвал начальник лазарета. Но в кабинете его ждал Абрамов.

Абрамов закрыл дверь на ключ, усилил радио и сказал:

– Чаю хочешь?

– Нет, – ответил Веригин, – приступим к делу…

– К делу приступать рано, – то ли серьезно, то ли шутя заметил Абрамов… Ты не способен сейчас говорить о деле, ты кипишь, тебе не дело нужно, а драка… Успокойся…

– Успокойся, – скривился Веригин, – вы же сами говорили, чтобы успокоить человека, не нужно говорить ему «успокойся», нужно создать условия для того, чтобы он успокоился.

– Ну вот видишь, какой ты умный, все понимаешь… Так почему же в панику ударился?

– Анекдот вспомнил.

– Анекдот, – делано оживился Абрамов, и это не ускользнуло от внимания Веригина, – какой, расскажи.

– Нет, – сказал Веригин, – не буду, вы слишком неискренне стали просить меня об этом…

– Ну, научил на свою голову… Да, не вполне искренне, потому что пытаюсь создать для тебя те условия, о которых ты только что говорил… Я, в конце концов, не Джеймс Бонд, а человек обычный и у меня тоже есть недостатки… Рассказывай анекдот, я весь внимание.

– Попал как-то киноактер Тихонов в вытрезвитель. – «Как фамилия? – спрашивает его милиционер-старшина. «Штирлиц», – отвечает актер. Ну, его, ясно дело, бац по морде: «Фамилия?» «Штирлиц», – отвечает им Тихонов и так продолжается долго. Устали милиционеры, ничего не добились, поместили Тихонова в вытрезвитель на ночь, а утром опять спрашивают: «Фамилия?» «Тихонов», – отвечает вытрезвленный актер… «Так что же ты вчера нам говорил, что ты – Штирлиц?» «А мне показалось, что я в гестапо попал…» Смешно?

– Не очень, – ответил Абрамов.

– Пожалуй, совсем не смешно… Мы же договаривались, что вы будете меня курировать на всех стадиях операции… Точнее, не договаривались, а вы обещали мне это… Я подставил себя, подставил на самом скверном проступке для военнослужащего, на самоволке, чтобы у командования было реальное основание для перевода меня в другую часть, а не для того, чтобы командование воспитывало меня на губе…

– Видишь ли, в операции возможно выполнение некоего единого сквозного действия или соблюдение единого направления… И оно у нас с тобой соблюдается… Конечно, встречаются отдельные шероховатости: всего ведь не предусмотришь… Так что на командование нечего пенять, командование ничего о твоей миссии не знает и не должно знать, мы проводим операцию с высокой степенью конспирации… Командование поступило так, как и должно было поступить… И было бы странно, если бы оно этого не сделало… Все, что произошло, – нам только на руку… И потом, гауптвахта – это хотя и неприятно, но не смертельно.

– Сейчас я с этим согласен, но вчера и позавчера я так не думал. Вы хоть знаете, что там творится?

– Там творится то же самое, что и в армии вообще, да и в государстве в частности.

– Так почему же все понимают, что там творится, и ничего не делают, чтобы этого не творилось?

– Делают, делают, – миролюбиво произнес Абрамов, – каждый на своем месте делает или пытается что-то сделать… Мы с тобой проводим операцию… Кто-то занимается еще чем-то… Но мне кажется, нашему обществу необходимо периодически разбивать себе нос, чтобы лучше осознать себя среди других…

– Это слишком глобально, – сказал Веригин.

– И тем не менее без глобализма не обойтись, только осмыслив все на глобальном уровне, можно понять смысл и целесообразность того, чем мы с тобой занимаемся на уровне деталей.

– Теоретически – да, практически – нет.

– Ох, – вздохнул Абрамов, – этот вечный разрыв теории и практики… Ну да ладно, я не о том… Происходит ломка старых отношений и возникновение новых.

– Ну да, – ответил Веригин.

– И ты, разумеется, как все идеалисты – первый реформатор.

– Я не реформатор, я сторонник реформ, – сказал Веригин.

– Прекрасно, сторонник, как, впрочем, и большинство нормальных людей, которым надоел старческий маразм в сферах управления, которые двумя руками за реформы потому, что они, на их взгляд, устранят дефицит товаров, повысят производительность труда в промышленности и эффективность его в сельском хозяйстве.

– Ну так, – неуверенно ответил Веригин.

– Так, так, – произнес Абрамов, – но дело в том, что большинство нормальных людей и не подозревают, что они помогают осуществить лишь смену правящей элиты и передел собственности… Они помогают элите молодой, слабой еще, укрепиться и потеснить элиту старую… Старая элита безусловно, обречена, как обречен пожилой человек в сравнении с молодым. у последнего есть неоспоримое преимущество – молодость и большая перспектива просуществовать на белом свете. Но приход новой элиты вовсе не означает решения тех проблем, ради которых поддержали перестройку и реформы все нормальные люди, к которым относимся и мы с тобой. Вскоре разница интересов проявится четко, и начнутся так называемые противоречия… А кто побеждает в споре?

– Тот, кто обладает истиной, – сказал Веригин.

– Тот, кто обладает средствами убедить всех, что он прав. И одним из средств убедить всех в правильности своего курса является армия. Но армия в данное время стоит на старых принципах, значит, ее нужно перевести на новые принципы, заставить служить новой элите. А как это можно сделать?

– Не знаю, – искренне ответил Веригин.

– Разрушить старые основы и создать новые. Вот сейчас и идет разрушение основ армии. Ее не финансируют, и из нее уходят лучшие кадры… Ее преобразуют на новых, «общечеловеческих» принципах, пишут новые демократические уставы, причем это делают люди, которые в армии не служили ни одного дня и ничего не знают об армии, а так, сам понимаешь, законы об армии писать нельзя… Законы армейские пишутся, как пишутся уставы караульной и прочих служб…

– То есть кровью…

– Правильно, кровью, то есть исходя из потребностей того организма, который и называется армией… Помнишь, что запрещается часовому (хотя это не гуманно): спать, есть, курить, пить, разговаривать и так далее… Каждый пункт устава был сформулирован так только потому, что когда-то кто-то из часовых уснул на посту и ему отрезали голову, кто-то съел что-нибудь принесенное на пост и не смог выполнять боевую задачу, закурил и отвлекся, а тем временем его сняли… Только так могут писаться законы, которые регламентируют жизнь армии. А что происходит у нас сейчас… Масса людей, объявивших себя специалистами по армии, говорят и не только говорят, – создают законы для армии, самые гуманные в мире, и что из этого получается? Армия, пытаясь жить по этим законам, не может выполнять свою задачу, да и вообще не может существовать. А раз так, происходит то, что и должно произойти… Законы есть, а сама армия не живет по ним, а живет по тем законам, которые возникают из ее потребностей… И появляются такие островки беззакония, как гауптвахта, которая работает на то, чтобы создать командирам возможность управлять подчиненными… В противном случае управляемость вообще была бы потеряна… Таким образом, дорога в армейский ад вымощена самыми благими намерениями гуманизации армейской жизни…

– Минутку, – перебил Абрамова Веригин, – а куда же смотрят наши большие отцы-командиры, утверждая такие приказы…

– Отцы-командиры чаще всего не утверждают таких приказов, без них обходятся. А если и утверждают, то поведение их тоже понятно, всем хочется оставить за собой место на будущем празднике жизни.

– Еще один вопрос, – сказал Веригин, – мне не совсем понятна связь между той глобальностью, с которой вы начали, и нашими мелкими армейскими проблемами.

– Она самая прямая, – ответил Абрамов, – армия разрушается… А затем создается новая армия, на той основе, что и была, потому что армия не может иметь другую основу. И если ей пытаются навязать другую основу, начинает расцветать неуставщина. Там, где командир лишен возможности управлять подчиненными, начинает управлять так называемый дед, он как бы компенсирует то, чего не дали командирам, только более варварски и без каких-либо ограничений… Это происходит и в подразделениях, и на гауптвахте. Скажи, пожалуйста, как ты сейчас можешь вышколить взрослого парня, который пришел в армию и не хочет служить? Поместить его на гауптвахту, в которой все сидят в камерах и получают питание три раза в день? Да это не наказание, а курорт, потому что его сослуживцы, которые за него службу несут, задыхаются на тактике, не спят ночами, а мерзнут в караулах, драят полы в казармах… Так какое же это наказание за провинность? Это скорее поощрение.

– Ни хрена поощрение, – не выдержал Веригин, – вы когда-нибудь сидели на губе?

– Нет.

– Тогда не говорите о том, чего не знаете…

– Ну ладно, – произнес Абрамов примирительно, – я не учел, что твои воспоминания о гауптвахте слишком свежи…

– Дело не в этом, – обозлился Веригин, – если бы Топчан и иже с ним делали то же самое, но я знал, что этим они пытаются достичь целей, о которых вы говорите, то есть пытаются вернуть управляемость в армии, я бы двумя руками голосовал за эти методы… Но ведь для них плевать, выполнил ты команду вовремя или нет. Вся их метода… Да вообще нет у них никакой методы. Они видят во всяком, кто туда попал, дерьмо и поступают с ним соответственно… И сама невозможность выполнить то, чего они от тебя требуют, делает абсурдным все их воспитание… Одного, конечно, они добиваются – это страха перед гауптвахтой, но страх – самый хреновый из всех регуляторов…

– Откуда ты знаешь? – иронически спросил Абрамов.

– Замполит в училище говорил, – съязвил Веригин.

– Хороший у тебя был замполит в училище, – не понял иронии Абрамов, – вишь, какого защитника сформировал.

– Нет, – возразил Веригин, – защитником меня сформировала жизнь, а не мой замполит в училище… Он-то меня как раз оттолкнул от защиты, точнее, от желания кого-нибудь защищать… Потому я и оказался в армии, а не в училище…

– Ну, ты не переживай, – сказал Абрамов, – за одного битого двух небитых дают…

– И то не берут, – закончил поговорку Веригин.

– Ну ладно, видишь, как все хорошо устроилось, хотя я тебя и не переагитировал, но напряжение с тебя снял, и вот теперь мы можем если уж не работать, то поговорить о наших делах… А все, что с тобой произошло на губе, ты близко к сердцу не принимай. Пройдет много лет, и когда-нибудь ты будешь рассказывать своим сыновьям, глядя на их тепличное пребывание в армии, как ты в девяносто втором году сидел на губе и какой садист был у тебя «топчан». А сейчас не зацикливайся на этом… Думай лучше, что пребывание на губе закрепляет нашу легенду. Конечно, тебе пришлось пережить несколько неприятных суток, зато теперь…

– Ничего подобного, теперь начнется еще проработка в роте, и я буду вынужден слушать все, что думают обо мне товарищи…

– Тебе придется через это пройти…

– А не лучше ли просто перевести меня туда, куда вы хотели, и дело с концом.

– Нет, потому что нам нужно переводить тебя так, как обычно переводят других нарушителей, а их не переводят мгновенно…

– Мне все это не нравится, когда мы начинали работу, вы…

– Ты понимаешь, в каждом деле есть свои издержки производства… Ты читал книжки о войне? Ты должен знать, что во время войны людей посылали на работу к оккупантам. Как, по-твоему, какое отношение было к ним у нормальных людей?

– Плевое, конечно.

– Да, в одной деревне молодежь убила учительницу, которая согласилась работать у немцев в комендатуре переводчицей. Ведь никто, кроме нескольких человек, не знал, что она – разведчица. Разведчикам не вешают таблички на грудь, чтобы было ясно, что они выполняют задание…

– Это тоже издержки производства.

– Да, если хочешь… Тебе, конечно, не придется подставлять свою голову, я надеюсь, но в правонарушителя поиграть необходимо…

– Боюсь, что меня не хватит к тому моменту, когда надо будет играть по-настоящему…

– А ты уже играешь по-настоящему… Сделаем так: полежишь еще в лазарете день-другой, а потом тебя направят в госпиталь на обследование… Там ты тоже долго не задержишься, поскольку тебя надо будет разобрать на собрании, повоспитывать в назидание остальным и отправить в другую часть… Но несколько дней на обследовании ты пробудешь… Это нужно для твоего окончательного выздоровления и одновременно подготовки…

– Из этого ничего не получится.

– Почему?

– Зная госпитальное начальство, могу сказать точно: оно удивится пребыванию в госпитале человека три-четыре дня… Такое невозможно, у каждого заболевания свои сроки лечения… И будет странным, если я буду там несколько дней…

– Здесь все нормально, мы проверим тебя на предмет какой-нибудь опухоли и не найдем ее. Вот и все… После этого тебя выпишут. Поместим тебя в палату с ветеранами.

– Может, обойдемся без госпиталя? – сказал Веригин. – Я понимаю, что надо отдохнуть перед завершающей стадией операции, но бог с ним, с отдыхом, как-нибудь продержусь…

– Нет, тебе надо не только отдохнуть, но и кое-чему научиться. Сдерживать себя, например, со мной встретиться раз-другой. Здесь мы сделать этого уже не сможем. Ты своим вызовом на гауптвахту лимит встреч нормального солдата с оперработником исчерпал. Понял? Здесь все будут знать, что ты встречался с кавказцем, который предлагал тебе продать свое штатное оружие. Но поскольку кавказец не назвал себя и не оставил координат, этот сигнал интереса не представляет, во-первых, и может быть туфтой, во-вторых… И еще одно, о последнем этапе говорить рано, ты еще не внедрился в среду, которая представляет для нас интерес, а отсюда… Завершающий этап, может быть, наступит нескоро, так что отдохнуть тебе тоже стоит…

– Мы тут посовещались и решили: сопровождать гроб до Москвы будешь ты, – сказал мне Шабанов на следующий день.

– Один?

– Конечно, – бодро ответил замполит.

– Да, но цинка у нас в лесу не было, тонкого железа тоже, и контейнер вышел очень тяжелым… Чтобы его переносить, нужно целое отделение.

Замполит развел руками: «Сам понимаешь, бойцов тебе дать не можем – не тот случай, но ты не волнуйся, до аэропорта мы тебя довезем, а в Домодедово тебя встретят родственники… За груз и билет рассчитаешься из похоронного фонда – выписать проездные нет основания… да и с деньгами удобнее… В общем, занимайся, продумай все. В семь на санитарной машине поедешь в аэропорт – раньше выехать нет возможности. Машину не задерживай. Все понятно?»

– Так точно, – ответил я без всякого энтузиазма.

Пока Финк возле клуба с помощью шестерых солдат затаскивал контейнер на деревянную площадку – основание ящика, пока ставил стенки, засыпал свободное пространство опилками, сунув в них завернутый в наволочку портфель Уварова, пока прибивал крышку, укреплял ящик проволокой, зачищал рашпилем и наждачкой ручки, я, усевшись в комнате дежурного по части, набросал на листе бумаги перечень препятствий, которые могли подстеречь меня в пути. Сделав это, я поплелся в Выселки, но не окружной автомобильной дорогой, а тропинкой, по которой шел ночью. Днем дорога оказалась еще короче – через двадцать минут я добрался до поселка, зашел на почту, дал телеграмму родителям Уварова и направился в сельский совет.

Предсовета оказался крупным мужиком предпенсионного возраста. Он словно сошел с картинок «Крокодила» – был одет в гимнастерку, большой живот его свешивался через ремень с солдатской бляхой.

Я убедил его выдать мне справку о том, что «тело военнослужащего Уварова может транспортироваться любым видом транспорта». Справку я взял на всякий случай, жизненный опыт подсказывал: в дороге всякое может случиться, а без бумажки – ты букашка. Потом я попросил его заверить справку о том, что Уваров «не страдал инфекционными заболеваниями». Председатель уперся, начал говорить, что это дело не его «конпетенции». Но я его убедил: он был бюрократ от госвласти, я – от юриспруденции. Я сломал его, показав свидетельство о смерти, в котором об инфекционных болезнях не было сказано ни слова.

Возвращаясь, я обратил внимание, что тропа, которой я шел вчера ночью и сегодня днем, ведет из части в Выселки и не имеет ответвлений. Значит, это знаменитая тропа самовольщиков «семь шагов к горизонту», о которой я много слышал. Именно этой тропой пользовались военные строители нашей части, чтобы ходить на свидания с поселковыми женщинами, покупать водку в Выселках. Именно на этой тропе время от времени устраивали засады бойцы комендантского взвода. И именно этой тропой везли рулон рубероида «неустановленному лицу» сидящий на гауптвахте Мосин и лежащий в гробу Уваров.

Когда я вернулся в часть, ящик был готов полностью и Финк попросил меня принять работу. Вдвоем мы подергали за ручки с одной стороны, потом – с другой, ручки держались крепко, и ящик был сделан на совесть, как и все, что делал Финк.

– Спасибо, – сказал я ему.

– А… не за что, – ответил он, – чего бы доброго…

Вечером я зашел в штаб за командировкой.

Шабанов опять куда-то торопился, но все же уделил минуту для последнего инструктажа.

– Так, – сказал он, уже стоя рядом с вешалкой, – в семь вернется санитарная машина… возьмешь с собой человек пять… должно хватить, если что – шофер поможет, да и сам тоже, я думаю, в стороне стоять не будешь. Понятно?

– Угу, – ответил я не по-военному: мне хотелось чем-нибудь уесть замполита.

– Ну, тогда все, командировка на столе, и не очень там о наших трудностях, а то нарасскажешь родственникам страстей… Вопросы есть?

– Есть, – ответил я, взглянув на командировочный бланк, – что такое «н/р»?

– Твою мать, – выругался Шабанов. До него дошло, что я валяю дурака, но он не стал заводиться дальше, сказал только: – Н/р – это значит, наличный расчет… наберут молодежь в Красную армию…

И все же Веригин не поверил Гвоздилину. Не может быть, чтобы такое происшествие в части прошло незамеченным для опера из военной контрразведки. А раз так, то он будет участвовать в разбирательстве и, таким образом, Веригин увидит его… Но ожидания были напрасны, и не только опер, но никто другой не явился и не стал разбираться ни с «самовольщиком Веригиным», ни с теми, кто пресек его «неправомерные действия».

Выписывался из санчасти Веригин через неделю. Голова еще ныла, но тошнило уже меньше, и надо было вылезать из норы, чтобы успеть к следующему действию планируемой ими еще в Москве акции.

Врач, осматривавший его, помахал перед носом ладонью, и спросил:

– Не рябит в глазах? – и, услышав отрицательный ответ, произнес короткое: – Здоров.

Веригин пошел в палату, – чтобы собраться, сдать больничный халат, переодеться в военное обмундирование. В палате троица старожилов лазарета резалась в карты…

– Ну чё? – спросил Пряслин.

– Выписываюсь, – ответил Веригин, – уже выздоровел…

– Идиот, – сказал Пряслин, – ты думаешь, почему мы здесь так долго?

– Не знаю, – ответил Веригин.

– Потому что мы никому не нужны в ротах, это во-первых; во-вторых, потому что мы больны и это видят все; и в-третьих, мы нужны здесь… Работать ведь никто не хочет, в том числе и медики… Вот мы полегоньку делаем их работу, и они за нас горой… Они даже энша не позволяют вычистить нас из лазарета… Учти это для следующего раза, когда тебе еще раз башку проломят и ты попадешь сюда… Идет?

– Идет, – ответил Веригин, – но я надеюсь, что в следующий раз я кому-нибудь башку сам проломлю…

– Ба-а-рзой, – ответила троица почти хором…

В роте, куда он заявился после обеда, легкий ажиотаж… И на него уже не смотрели как на пустое место, а приглядывались как к некоему любопытному экземпляру, на который стоит посмотреть, пока ему не свернули шею и он не исчез окончательно… Узнав, что он появился в роте, прибежал Гвоздилин.

– Ну как? – спросил он.

– Нормально, – ответил Веригин.

Он стоял рядом со своей кроватью и смотрел, как качок Филя работает с мешком. Мешок был подвешен на перекладине, и Филя, как обычно голый по пояс, в бриджах и в кроссовках, бил его руками и ногами.

Тук, – раздавался глухой звук – это Филя бил мешок кулаком и отскакивал от него на шаг, затем он делал шаг к мешку, всем движением показывая, что повторит удар, но в какое-то мгновение вместо руки в мешок врезалась Филина нога с таким же характерным звуком – тук…

Филя отрабатывал этот прием долго, не обращая внимания на все, что происходило вокруг. Он, казалось, находил упоение во втором ударе, всегда неожиданном для воображаемого противника.

– Кувалда, – сказал Гвоздилин, глядя на Филю.

– Точно, – тяжело произнес Веригин.

Тут к ним подлетел дневальный и сказал, чтобы Веригин шел в каптерку получить белье.

– Не бойся, – шепнул Гвоздилин, – там Глыня, но днем и один он не страшен…

– Лады, – ответил Веригин и не спеша двинулся в каптерку. Он постучал как положено, а услышав разрешение войти, открыл дверь.

Глыня был в форме, оказывается, он, как и Антипин, был старшим сержантом, но в отличие от Антипина исполнял обязанности старшины роты… В углу с какими-то тряпками возился каптер…

– Выйди, – сказал каптеру Глыня…

– Есть, – ответил тот и направился к выходу, не глядя на Веригина.

– Пришел за бельем, – сказал Веригин, когда каптер закрыл за собой дверь.

Глыня долго смотрел на него, но Веригин выдержал взгляд.

– Слушай, краснота, – сказал наконец Глыня, – ты много на себя берешь, но должен знать, что тебе здесь жить, – он сделал ударение на слове «жить». – Понял?

– Так точно, я не собираюсь умирать, – ответил Веригин.

– Видишь ли, – тихо и с угрозой произнес Глыня, – ты же в караулы ходить будешь, а там всякое может случиться…

– Я в караулы ходил не меньше вас всех, – сказал Веригин, – и знаю…

– Ты ходил в караулы в паркетных войсках, – перебил его Глыня.

– Оружие в паркетных караулах и во всех других одинаковое, – продолжал Веригин, – и правила одни и те же, а случиться там действительно может всякое, товарищ старший сержант, в этом вы совершенно правы…

– А ты ничего не понял, – сказал Глыня.

– Никак нет, товарищ старший сержант, – рубил каждое слово Веригин, – я все прекрасно понял.

– Ну как знаешь, – произнес Глыня, чтобы его слова были последними в разговоре, – я тебя предупредил…

Он подошел к дверям каптерки, открыл их и заорал:

– Каптер, етит твою… где тебя носит, белье некому выдать.

Получив белье, Веригин решил не заправлять постель, а пойти вытрясти на улице одеяло. Выхлопав его и заправив постель, он пошел в умывальник сполоснуться… Там он встретил Филю-качка, который обливал свой мощный торс водой. Делал он это не торопясь, наслаждаясь движениями и красуясь перед немногочисленными зрителями. Увидев Веригина, качок спокойно заметил:

– Ты уже выписался?

– Уже, – ответил Веригин.

– Тогда тебе повезло, – сказал он равнодушно, – если я кого-нибудь бью ниже уха, они раньше чем через месяц с постели не поднимаются.

– Значит, я оказался прочнее, чем они, – сдерживаясь, ответил Веригин.

– Нет, – возразил качок, – это я тебя пощадил… Уж больно ты красиво Глыне в печень въехал, такое не каждый день увидишь…

Немногочисленные зрители заржали и стали подмигивать Веригину, а Филя осклабился невинной улыбкой. У него было мальчишеское лицо на бычьей шее.

– Вася, – сказал он и протянул Веригину мокрую руку.

– Дмитрий, – ответил Веригин.

Дима вымылся по пояс, обтерся полотенцем и хотел постоять некоторое время в умывальнике возле окна, но прибежал дневальный и сказал, что его ищет замкомвзвода Антипин.

«Все к одному», – подумал Дима и направился в роту, здесь он оделся, спросил, где найти Антипина, и, узнав, что тот находится в бывшей ленкомнате, направился туда.

В бывшей ленкомнате несколько человек сидели за столами и смотрели телевизор, и только один, с погонами старшего сержанта, писал что-то в стороне от смотрящих.

Веригин хотел представиться, но старший сержант кивнул ему головой на стул.

Веригин сел.

– Киношники, – сказал старший сержант, обращаясь к зрителям, – до личного времени еще три часа, погуляйте по роте.

С явным неудовольствием и, видимо, мысленно посылая к такой-то матери и сержанта, и Веригина, зрители покинули ленкомнату.

– Я твой командир взвода, – сказал старший сержант, обращаясь к Диме, но потом понял, наверное, что перегнул, исправился, – исполняю обязанности… Я слышал, что ты в училище учился. Почему ушел?

– По идейным соображениям…

– А из старой части?

– Там другая история…

– Другая так другая, – сказал сержант, – мне не хочется ворошить старое, но, судя по характеристике, ты в уставах силен, а у нас, сам понимаешь, контингент не весь со средним образованием, а если и со средним, то с памятью у многих туговато…

– Не знаю, – начал было Веригин, но Антипин не дал ему договорить.

– Обязанности часового, – сказал он.

И хотя Веригину не хотелось играть в эту игру, он без запинки ответил, что такое пост, караул, рассказал об обязанностях часового.

Вопросы сыпались один за другим, Веригин не спеша отвечал так, как он когда-то отвечал в школе, училище… Хорошо хоть Антипин не знал, что он окончил среднюю школу с медалью.

– Все, – сказал Антипин, – молодец… Значит, с завтрашнего дня будешь натаскивать всех кандидатов на поездку за границу…

– За границу? – не смог скрыть своего удивления Веригин.

– Ну да, – ответил Антипин, весьма довольный, что произвел на Веригина впечатление, – а то куда же. Поэтому я бы хотел, чтобы в эту командировку поехало как можно больше ребят из нашего взвода…

– А куда? – спросил Веригин.

– Военная тайна, – ответил Антипин и, помедлив, пояснил: – Этого пока никто не знает… Даже ротный.

– Меня, наверное, не возьмут…

– Возьмут, если будешь вести себя хорошо. Зарабатывай командировку.

– Но Глыня…

– Что Глыня?

– Он будет против.

– Глыня – старшина, вот пусть своими тряпками и занимается, а в службу не лезет. От Глыни я тебя застрахую, если ты, конечно, сам на рожон не полезешь… Не полезешь?

– Да сам я никогда и не лезу…

– Ну и прекрасно, – сказал Антипин и вдруг проявил себя настоящим сержантом. – Котченков, – рявкнул он, – можешь смотреть свой вшивый телевизор…

Тот, кого назвали Котченковым, и его компания вернулись в ленкомнату, включили телевизор и уткнулись в экран.

Веригин ушел из ленкомнаты окрыленный. Он тут же смотался в оружейку, вызвал Гвоздилина и рассказал ему все, что произошло с ним за последние два часа.

– Все нормально, – произнес Гвоздилин, когда Веригин закончил свой рассказ, – а сам-то ты хочешь в командировку?

– Да стоило съездить, никогда за границей не был.

– Это дело надо обмозговать.

– Антипин сказал, что поддержит меня.

– Ну, если Антипин сказал, то так оно и будет… Антипин у ротного в любимчиках ходит, в авторитетах.

– А почему?

– Видишь ли, в наше непонятное время редко на кого можно положиться и редко кто может не принести тебе плюху[14] из командировки или караула… А Антипину везет, у него все тип-топ…

– Ну, будем надеяться…

На следующий день после завтрака Антипин посадил взвод в ленкомнате, дал Веригину два десятка уставов караульной и гарнизонной службы, а сам с командирами отделений ушел к ротному на сержантские занятия.

Личный состав, пока в ленкомнате были отцы-командиры, вел себя нормально, но с их уходом стал выражать полное неуважение к новоявленному учителю. Иначе и быть не могло… Какой-то хрен, неизвестно откуда взявшийся, да еще и рядовой, собирается их чему-то обучать…

Но Веригин поступил мудро, он не стал брать на себя роль гуру, а попросил всех присутствующих разбиться на пары и экзаменовать друг друга… А чтобы показать, как это делается, разыграл сцену, в которой он задавал себе вопросы и сам отвечал на них… Сцена произвела впечатление на присутствующих, поскольку Веригин не пользовался уставом, но почти слово в слово воспроизводил его текст.

Однако окончательно Веригин завоевал авторитет у личного состава первого взвода тем, что не остался сидеть надзирающим, а пошел к оставшемуся без пары солдату и включился в подготовку. Этим солдатом случайно оказался его вчерашний знакомый по ленкомнате Котченков.

К обеду, когда вернулись командиры отделений и замок, контакт со взводом у Веригина был налажен полностью. А сам Веригин пожалел, что написал рапорт с просьбой отчислить его из училища. У него все же были задатки командира и лидера.

После обеда роту построил командир и принялся ставить задачу на ближайшие два дня.

Он стоял перед строем, невысокий, крепкий как гриб боровик, и голосом, тембр которого напоминал работу танкового двигателя на холостом ходу, говорил:

– Так, слушайте меня внимательно… Первый и второй взводы – сесть за изучение уставов. Чтоб УК и ГС знали как «Отче наш».

«Сомнительно, – подумал Веригин, – что сам ротный знает “Отче наш”».

– Строевой смотр и проверку знания уставов будет принимать сам… – тут командир роты назвал неизвестную личному составу фамилию, но, несмотря на то что она никаких ассоциаций не вызвала, все подхалимски оживились. На ротного это произвело впечатление, и он еще раз повторил фамилию проверяющего из министерства обороны.

– Всем остальным привести роту в божеское состояние. Навести порядок в тумбочках, полы чтоб блестели, как котовые яйца…

Ротный продолжал произносить обычный набор сравнений, которые в таких случаях произносят все командиры рот независимо от того, к какому виду и роду вооруженных сил относятся их подразделения.

В заключение он сказал, что за границей, куда будут направлены лучшие бойцы роты, им придется не охранять воинские грузы, что привыкли делать первые два взвода, а нести службу на стационарных объектах в режиме контрольно-пропускных постов.

Веригин, слыша это, ни одним мускулом не дрогнул, а ведь все шло так, как рассчитал в Москве за много дней до этого старший лейтенант Абрамов – личность весьма необычная и интересная. Он в стрелковой части носил черные петлицы и эмблемы артиллерии. Однако столь серьезное нарушение для других офицеров не замечалось командованием. Еще бы, Абрамов был особистом, то есть находился на особом положении. У него было располагающее к себе лицо с приятной улыбкой, что выделяло его из среды суровых командирских лиц офицеров полка. Правда, Веригина это настораживало. Он не мог до конца понять: приятность Абрамова следствие его человеческих качеств или профессиональных. Короче говоря, от природы у него столь обаятельная улыбка или он надел на себя маску приятного человека.

В завершение своего выступления перед ротой командир напомнил всем, что тот, кто принесет ему плюху в эти два-три дня, его личный враг и что он сам завтра проведет утренний осмотр в первом и втором взводах, чтобы не краснеть потом перед представителем министерства обороны.

До вечера первый и второй взводы, скрывшись друг от друга, (как-никак конкуренты), стриглись, подшивались, наводили марафет[15] в своих расположениях.

Перед отбоем Веригин подошел к Антипину.

– У взвода есть еще один день, и мы можем сделать то, чего не сделают наши конкуренты, как модно сейчас говорить…

– Ты имеешь в виду второй взвод? А что же они не могут сделать?

– И у них, и у нас уровень подготовки примерно один и тот же. Но мы можем опередить их, если, например, где-нибудь за спортплощадками создадим импровизированный караульный городок и потренируемся на нем. Одно дело, зубрить уставы, другое – заступать в реальный караул… В этом случае не нужно зубрежки…

– Зря ты ушел из училища, – сказал Антипин. – Сделаем, но ты об этом до завтра никому.

Из части выехали в начале восьмого, я и бойцы сидели в машине по бокам, а посредине стоял деревянный ящик, в котором покоилось тело военного строителя Уварова Николая Алексеевича, девятнадцати лет, русского, холостого, призыва осени прошлого года…

Сначала ехали молча, курили, каждый думал о чем-то своем.

Я вспоминал свою первую службу. В Москве в перерывах между караулами нас часто использовали в воинских ритуалах, чаще всего это были похороны военнослужащих. И так уж получалось, что, провожая в последний путь старших офицеров и генералов, одной четверке приходилось ехать до кладбища вместе с родственниками умершего. Поставив оружие на пол, мы неподвижно сидели друг против друга, как сейчас в машине. В пространстве между нами размещались родственники. Они либо плакали, либо молчали, либо ругали кого-то, либо делили будущее наследство, либо обсуждали наряд какой-нибудь особы из числа приглашенных. Да мало ли о чем могут говорить родственники, когда остаются одни. Караул не был им помехой: отношение к нему было, как к большим куклам в парадной одежде, монотонно покачивающимся в зависимости от плавности движения автобуса-катафалка. В тех автобусах всегда пахло розовым маслом. С того времени я, как булгаковский Понтий Пилат, ненавижу запах розового масла. Правда, я редко встречаю его сейчас, но уж если встречаю, то представляется мне отнюдь не солнечная Болгария…

Проехали Выселки, затем железнодорожный переезд, перед которым я вчера чуть не сложил голову, и въехали в Н-ск. После леса и жидких поселковых огней он, казалось, захлебывался от избытка электрического света: все сверкало, переливалось и создавало иллюзию вечного праздника. Мелькнуло слева кафе, где мы с Кимом ужинали вчера, справа показался угол здания мединститута. Бойцы мои, забыв обо всем, прилипли к окнам. Миновали центр с огромной площадью и оперным театром, купол которого под лучами прожекторов светился, как чешуя только что выловленного сазана, и поехали по проспекту к реке. Когда ехали по Коммунальному мосту ватага моя перекурила, обсудила увиденное, снова прильнула к окнам и не отрывалась до тех пор, пока машина не вырвалась из города на шоссе, ведущее к аэропорту. Смотреть было не на что, и на меня посыпались вопросы: есть ли у меня билет? Как я буду один в Москве? Кто мне будет помогать переносить контейнер?

– Не положено так возить гробы, – сказал Матвеев авторитетно, будто возил их не один год или, по крайней мере, подписывал ту инструкцию, в силу которой «возить их так – не положено».

– А как положено? – спросил Финк.

– А так, – ответил Матвеев и рассказал, как к ним в поселок привозили гроб с погибшим в аварии солдатом и его сопровождали два солдата и офицер.

– Сравнил тоже, – вмешался в разговор водитель, – тот солдат, может быть, подвиг какой совершил, а Колька в самоходе замерз…

– Что ж его теперь, как собаку хоронить, что ли? – сказал Матвеев.

– Ну, не как собаку, а не так…

– А как? – ехидно спросил Матвеев, но водитель не ответил.

Так в разговорах прошла остальная часть пути…

В багажном отделении дежурила женщина. Она осмотрела ящик, измерила его и послала меня в кассу оплачивать багаж.

Людей в кассовом зале было немного, и к одному из окошек я пробился довольно быстро. Кассирша – пожилая женщина в костюме стюардессы, который был ей явно тесноват, узнав о моем багаже, сказала: «Ой, ой…» – и стала заполнять огромную квитанцию, ошарашив меня стоимостью провоза. Больше половины бывшего похоронного фонда должно было уйти на оплату груза. Если добавить, что мое перемещение в Москву и обратно осуществляется за «н/р», то денег оставалось в обрез.

Я расплатился, получил квитанцию, но, прежде чем отойти от окошка, заглянул в листок и увидел написанное рукой кассирши непонятное сочетание – «груз-двести».

– Что это? – спросил я, опасаясь, что меня пошлют из багажного отделения обратно в кассу.

– Все правильно, – успокоила меня кассирша, – так называются эти грузы по тарифному руководству: оплата идет за каждый, как за двести килограмм, сколько бы он ни весил… Будет весить сто – все равно двести, будет триста – то же самое… Тут все это знают…

Когда я вернулся в багажное, бойцов и машины уже не было, а ящик стоял под навесом.

– Как только возьмете билет, – сказала мне дежурная, – обязательно придите сюда и скажите номер рейса, чтобы груз улетел тем же самолетом. У нас здесь круглосуточно дежурят грузчики, они помогут погрузить…

Делать в багажном было нечего, и я отправился за билетом. И тут мне не повезло: на сегодняшние рейсы на Москву билетов не было, не было их и на завтрашние.

Послонявшись по залу, я сделал новый заход к окошку той женщины, что оформляла мне груз. Мне вспомнилось ее «ой-ой», – такая не могла не помочь.

– Что там у тебя? – спросила «моя» кассирша, когда подошла очередь.

– Улететь не могу, – сказал я, – билетов нет…

– Билеты есть, – ответила она, – билетов – гора, вон они лежат, а мест действительно нет… Ты завтра ко мне ровно в шесть подойди, что-нибудь придумаем. Идет?

На следующий день после завтрака Антипин вывел взвод на строевую подготовку. Но, походив строевым по плацу, взвод переместился на спортивные площадки, где рядами располагались перекладины, параллельные брусья, рукоходы.

Здесь Антипин поставил взводу новую задачу. Ему было трудно объяснить личному составу, зачем все это делается, да он и не собирался этого делать. Антипин относился к типу людей, которых Веригин уважал и побаивался одновременно. Люди эти обладали качествами, которых, скорее всего, не было у Веригина: они были тверды, целеустремленны, серьезны. Хотя и говорится, что все глупости мира совершаются с серьезной физиономией, но это не о таких, как Антипин. Эти люди – всегда лидеры, и положение лидера дается им не как победа в человеческих интригах, а само по себе, от природы.

Начертив на земле мелом квадраты, которые обозначали объекты и посты, Антипин и командиры отделений стали безжалостно гонять будущих караульных.

Только здесь Веригин понял, что караулы по охране воинских грузов отличаются от прочих караулов, расположенных на земле, а не на колесах. Кроме того, никто из солдат первого взвода не умел работать с документами и нужно было долго объяснять, как брать в руки тот же военный билет, как держать его в руках, как сличать фотографию с предъявителем и прочитать данные самого документа…

После обеда первый взвод снова отправился на «строевую подготовку». Его конкуренты – второй взвод – только к вечеру поняли, что за строевые приемы изучает первый взвод, но время было упущено: ночью заниматься на спортплощадку не выйдешь.

Командир роты сдержал свое слово и как заправский старшина провел утренний осмотр всего личного состава роты.

Разумеется, он остался недоволен, так как нашел множество недостатков, но командиры рот редко бывают довольны внешним видом подчиненных. Зато по выражению лица Антипина можно было сказать, что все идет нормально.

В десять ноль-ноль ротный дал команду первому и второму взводам строиться на плацу. Там он и энша батальона представили личный состав подполковнику с общевойсковыми эмблемами.

Подполковник, выслушав приветствия взводов и осмотрев внешний вид, начал экзаменовать солдат и сержантов.

– Часовой, – говорил он коротко и указывал пальцем на первого попавшегося ему солдата.

– Часовой это… это вооруженный караульный, выполняющий задачу по охране и обороне порученного ему поста, – отвечал солдат.

Подполковник слегка морщился, ему бы хотелось услышать четкий уставной ответ, но не все же солдаты обладают памятью Веригина.

– Кто может сменить или снять с поста часового? – спрашивает подполковник следующего.

– Часового может сменить с поста начальник караула, помощник начальника караула и разводящий…

– Какой разводящий? – спрашивает подполковник.

– Караульный, – пытается выкрутиться солдат.

– Разводящий, которому подчинен часовой, – ласково поясняет подполковник и, обращаясь к командиру роты и начальнику штаба батальона, добавляет: – Не знают четко уставных положений, не знают…

Командир роты чувствовал себя так же, как сержанты первого и второго взводов на утреннем осмотре.

Ничего не поделаешь – закон армии.

– В расположении части есть караульный городок? – спрашивает начальника штаба батальона подполковник.

– Никак нет, – отвечает тот.

– А как же вы готовите к караулам молодое пополнение?

– Мы стажируем их в поездах, – говорит начальник штаба, пытаясь дать понять, что для таких караулов не нужны караульные городки.

Но подполковник не слушает его, он уже выявил много недостатков, чтобы выглядеть строгим проверяющим. Теперь ему нужно принять решение, кто же поедет за границу в ответственную командировку.

– Первый и второй взводы, – произносит он четким командирским голосом, – разойдись…

Команда выполняется так, как ее выполняют во время курса молодого бойца: через секунду на месте построения никого нет.

– Строиться, взводы, – командует подполковник, – в линию взводных колонн…

«Лучше бы он бросил жребий», – думает Веригин, стараясь как можно быстрее занять свое место в строю первого взвода.

Первый взвод успел на пару секунд раньше.

Подполковник переговорил о чем-то с начальником штаба батальона, командиром роты и ушел с плаца вместе с энша. Ротный объявил результаты «конкурса». Его выиграл первый взвод.

Первый взвод после команды «разойдись» искренне радовался. Личный состав второго взвода говорил, что хуже нет ездить в такие командировки, даже если это за границу… Мерзость сплошная, приходится тянуть двухсменку, а то и нести службу по двое суток… Так что радоваться первому взводу нечего.

Второй взвод радовался еще более, когда через день узнал, что командировка первому взводу предстоит отнюдь не в Германию, а в Белоруссию.

Наиболее борзые представители второго взвода хватались за животы, показывая пальцам на представителей первого, но те сохраняли на своих лицах хорошую мину, хотя это стоило им большого труда.

В довершение всех неприятностей Антипин сказал Веригину, что его не включили в список тех, кто поедет в командировку.

– Пойду к ротному, – сказал замкомвзвода, – надо утрясти это недоразумение, лучшего караульщика…

Вернулся Антипин обескураженный.

– Ротный категорически не согласен, говорит, что ты нарушитель дисциплины и посылать тебя в командировку нельзя… Я за тебя пытался поручиться, но он и слышать не хочет…

– Может еще раз попробовать, – спросил Веригин, – я бы заверил ротного, что не совершу ничего в командировке…

– Я попробую, но все это маловероятно…

«Вот так и бывает, – подумал Веригин. – Случилось то, чего побаивался Абрамов… Если Веригин не поедет в командировку, то вся операция теряет смысл… Где же этот Никандр, чтоб его черти побрали…»

Не надеясь на Антипина, Веригин пошел в оружейную мастерскую и нашел там Гвоздилина.

– Слышал, слышал, – произнес земляк, выходя из дверей оружейки, – первый взвод едет в командировку…

– Слышал-то ты не все, – сказал Веригин, – во-первых, заграница оказалась близкой – это Белоруссия… А во-вторых, я не еду.

– Ну и хрен с ней, с командировкой, – отреагировал на это Гвоздилин, – нет в ней ничего хорошего, двухсменка, условия жизни собачьи, вот если бы вас в Германию посылали, тогда другое дело.

– Оно-то так, – ответил Веригин и, помолчав, добавил: – Но для меня такая командировка невероятное везение… Я тебе, помнишь, говорил об Агнессе?

– Ну, – сказал Гвоздилин.

– Так вот, она уехала в Минск, а Минск – столица Белоруссии, и у меня есть возможность утрясти там свои личные дела…

– Сомнительно, что тебе это удастся, хотя… кто его знает. Короче, чего ты хочешь?

– Поговори с Сундуком, объясни ситуацию… Я, может быть, в сам Минск и не попаду, но черкну письмо, она подъедет, и там, вдали от грешной Москвы, поговорим и…

– Нет, – категорично ответил Гвоздилин, – скажи, чего ради Рапалов будет тобой заниматься?

– Конечно, не будет, но если ты попросишь…

– Хорошо. Но ты придумай о девице еще чего-нибудь, например, что ты знаешь ее адрес в Минске.

– Я еще не знаю, но позвоню ее родителям и все утрясу. А еще скажи Рапалову, что я за это всегда буду к вашим оружейным услугам.

– Думай, что говоришь, на хрена твои услуги Рапалову…

– Да я так…

– Ладно, поговорю, тем более, есть слухи, что он и майор Конь тоже с вами поедут…

– Так я буду ждать тебя в роте?

– Нет, жди здесь, может, он с тобой поговорить захочет или просто посмотреть на человека, который из-за бабы в командировку едет…

Гвоздилин не ошибся. Через четверть часа из оружейки вышел старший прапорщик Рапалов. Веригин вскочил со скамейки и представился. Сделал он это как можно подобострастней, но Рапалов не клюнул на это. Он долго молча смотрел на Веригина, причем смотрел не в глаза, а куда-то в область груди, словно просвечивая… Так смотрят на свою судьбу, от которой трудно уйти.

– Земляк за тебя просит, – сказал он наконец, – говорит зазноба у тебя в Минске… А других родственников там нет?

– Нет, – сказал Гвоздилин и, решив растопить лед недоверия, пошутил, – я инкубаторский, из Сибири.

– А как девица туда попала?

– Она в НИИ работает в Москве и к смежникам поехала… Они над какой-то совместной программой работают или еще чего-то…

Пока Веригин говорил, прапорщик продолжал исследовать его глазами и наконец сказал:

– Ладно, я поговорю с ротным… но будешь должен…

– Хорошо, – ответил Веригин.

Прапорщик ушел, а Веригин, не дожидаясь Гвоздилина, помчался в роту, где встретил вконец обескураженного Антипина…

– Все, – сказал тот, – уже списки командир части утвердил… сделать ничего нельзя…

– А когда отъезд? – спросил Веригин.

– Послезавтра…

– Может, еще что-нибудь изменится? – спросил Веригин.

– Вряд ли, – ответил Антипин.

Поговорив с кассиршей, я поднялся на второй этаж аэропорта, где размещались залы ожидания, буфеты, ресторан и почта. Там были свободные места, и я решил не идти в зал для военнослужащих. «Посижу среди белых людей, посмотрю на гражданскую жизнь», – подумал я, упал в кресло, расстегнул шинель, снял шапку и огляделся.

Женщина в кресле напротив читала книгу, время от времени прислушиваясь к объявлениям диктора. Парень в короткой меховой куртке бренчал на гитаре одну и ту же мелодию: «Мой друг уехал в Магадан… снимите шляпу, снимите шляпу…» Он надеялся привлечь внимание ровесницы, сидящей через два кресла от него. Ровесница делала вид, что ни гитара, ни гитарист ее не интересуют, и о чем-то говорила с соседкой, у ног которой крутился малыш лет трех-четырех. Малыша интересовал дядя в шинели, но он боялся отойти от матери. Наконец он решился, подошел ко мне, осторожно коснулся рукой колена и спросил:

– Ты солдат?

– Да, – ответил я ему, – и ты будешь солдатом.

– Нет, – уверенно ответил малыш, – я буду летчиком…

– Петя, – раздался голос женщины.

Малыш сделал несколько шагов в сторону, показал на меня пальцем и сказал матери: «Дядя солдат».

– А-я-яй, – сказала мать и легонько шлепнула его по руке, – не приставай к дяде…

За два с половиной месяца я отвык от этой жизни и смотрел на нее с каким-то умилением: мне хотелось погладить по голове маленького Петю, который будет летчиком, а не солдатом, по-дружески подсказать парню, что барэ большим пальцем не берется, а гриф гитары – не гриф штанги, и его нужно держать не так жестко, а девчонке…

Что я хотел пожелать девчонке, мне уже не вспомнить – как колом вышибло из моей головы все мысли: я увидел до омерзения знакомые лица. У входа в зал ожидания стояли Витек и потасканный. Потасканный крутился вокруг Витька и что-то говорил тому, поглядывая на меня. Он затевал какую-то пакость. Именно от него исходил зачин: он слабее Витька, но умнее, изощреннее, такие, как он, – «мозговой центр» всякой кодлы, независимо от того, сколько в ней человек – два или двадцать.

По взглядам потасканного я понял, что разговор идет обо мне. Понял также, что у них все решено.

Чтобы не выдать себя, я демонстративно зевнул и закрыл глаза. Сквозь неплотно сдвинутые ресницы я видел, как здоровяк стал спускаться по лестнице вниз, а потасканный направился ко мне. Безумная радость была нарисована на его лице.

– Приветик, – сказал он мне голосом кастрата.

– Здорово, – подыграл я ему.

– Узнал? – спросил он, и глаза его забегали по сторонам.

– Узнал, – сказал я.

Такой удачи он не ожидал и даже поперхнулся от неожиданности.

– Тут кореш твой, лейтенант… забыл, как звать… просит тебя помочь… залетел он…

– А что сам не пришел?

– Говорит, нельзя… комендантские повяжут… да ты не бойся, он на улице ждет…

– А я не боюсь…

– Ну идем? – сказал потасканный и так завертел головой, что будь она на резьбе – вмиг открутилась бы…

Все стало ясно: потасканный придумал предлог, чтобы вывести меня на улицу под кулаки Витька. А я, как говорили у нас в Черноводске, «легко пошел на удочку», и именно это смущало потасканного – он соображал кое-что.

А холодок уже разливался под ложечкой, и меня понемногу начинало трясти.

– Идем, – сказал я потасканному, чтобы он этого не заметил, – а то времени мало…

– Да тут рядом, – засуетился потасканный, – мы мухой…

Я поставил портфель на сиденье кресла, попросил парня с гитарой присмотреть за ним, и мы пошли на первый этаж. Потасканный до конца не поверил в мою наивность и все время оглядывался, ища подвоха.

Курящие у входа в порт курсанты-связисты отдали мне честь. Это страшно напугало моего спутника.

– Мои ребята, – сказал я небрежно.

Он заюлил, но, увидев, что ребята остались на крыльце, чуть успокоился. Мы прошли мимо запорошенных снегом скамеек и свернули вправо, где не было света.

– Здесь недалеко, з-за «Ветерком», – сказал потасканный. Его, как и меня, трясло.

До павильона «Ветерок» – дощатого сарайчика с забитыми досками окнами – оставалось немного. Мой спутник совсем изнервничался, я был в таком же состоянии и мысленно клял себя за то, что влез в эту авантюру. «А что, если за “Ветерком” не один Витек? Вот тогда ты влип, лейтенант, тогда тебе конец… Эх, да будь это летом, да был бы я без шинели, да имел бы двадцать минут на разминку – разве б я так волновался, разве прыгало б мое сердце зайцем по грудной клетке».

Хрустел под ногами ледок. Полная луна любопытной соседкой выглядывала из-за тучи, ожидая развязки очередной жизненной драмы. Потасканный, все время бежавший рядом, приотстал, видимо, готовясь преградить мне путь к отступлению.

– Эх, если б сейчас было лето, – в последний раз пожалел я и ударил локтем правой руки потасканному под дых. Он икнул и опустился на колени. Рассматривать его было некогда, как во сне, не чувствуя под собой ног, я сделал несколько шагов, завернул за угол и… мне стало наполовину легче: Витек был один.

Отвесив нижнюю губу, он стоял, освещенный лунным светом, и на его физиономии было написано: «Ну, как мы тебя… козел…»

До него было шагов пять, эффект внезапности был потерян, но мозг подключил резервы подсознания: «А вот и второй», – сказал я и оглянулся назад, словно за мной из-за «Ветерка» вот-вот должен появиться курсантский патруль или взвод моей роты.

У здоровяка прекрасная реакция на опасность. Юра Ковтун непременно взял бы его в свою секцию. С такой реакцией долго живут. Витек изменился в лице: он поверил мне, поверил потому, что со мной не было потасканного, а секунду назад из-за сарайчика слышался какой-то шум. Витек повернулся и бросился бежать. Подкат, который я выполнил, мог принести аплодисменты болельщиков любому защитнику высшей лиги. Левой ногой я зацепил его за ботинок, и мы оба грохнулись на землю. Упали одновременно, а первым вскочил он. Иначе и быть не могло: за мной по пятам шел взвод (я сам в это поверил), а за ним не было никого. Здоровяк рванулся в темноту, и через несколько секунд я уже слышал треск – это мой «крестник» преодолевал забор.

Второй ускользнул, и я бросился к первому, но его за «Ветерком» не оказалось, видимо, он быстро пришел в себя.

Той же дорогой я пошел в порт, стараясь, однако, держаться подальше от темных мест, чтобы не получить оттуда по голове половинкой кирпича.

Настроение у меня было испорчено, наслаждаться гражданской жизнью больше не хотелось, я взял портфель, поблагодарил парня с гитарой и поднялся этажом выше в зал для военнослужащих.

Через час я наполовину успокоился и по привычке начал анализировать ситуацию, в которую попал. Разложив все по полочкам, нашел, что действовал правильно, а вот мои «оппоненты» ошиблись: недооценили меня, не разглядели под шинелью и погонами двадцативосьмилетнего лейтенанта-неудачника человека, выросшего в одном из многих сибирских городков, где таких «ухорезов», как Витек и его потасканный спутник, – пруд пруди.

Большинство маленьких сибирских городов, лежащих на Транссибе и его ответвлениях, начинались со станций, посаженных проектировщиками на бросовых местах. Строители и железнодорожники меньше всего думали о людях, которые будут жить там. Дорогу прокладывали возможно прямыми отрезками, с приблизительно равными расстояниями между станциями и разъездами, вокруг которых и росли впоследствии населенные пункты.

Таким был и Черноводск. Стоял он на седых солонцах, хотя километрах в семи было прекрасное сухое, высокое место, где могли разместиться два таких города.

И сорок, и тридцать лет назад, когда Черноводск был еще рабочим поселком, в межсезонье и летом в дождь он утопал в грязи. Шли годы. Поселок, построенный из местных материалов: камыша, самана, глины, где самым высоким зданием был двухэтажный райисполком, вырос до пятого этажа и стал городом. В нем появились бетонные дороги и асфальтовые тротуары, но чище не стало. То ли давало о себе знать чертово место, на котором он стоял, то ли влаги в природе прибавилось.

Сибирь, согласно представлениям большинства европейцев, знающих о ней по книгам последних лет, газетам и кинофильмам, – край с лютыми морозами, лесами, болотами, где люди либо работают на ударных стройках, либо занимаются охотой на хищного и иного зверя. По тем же представлениям города в Сибири – отвоеванные у флоры и фауны площади, окруженные сплошной стеной «голубой» тайги.

Как уже догадался проницательный читатель, Черноводск не был окружен ни тайгой, ни даже лесом. На его окраины в голодные годы не заходили медведи-шатуны и рыси: не было таковых в березовых колках района. Самым крупным хищником была лиса. Самым распространенным зверем – заяц. Правда, время от времени жители города поговаривали о волках, но встретить серого разбойника можно было так же редко, как увидеть завмага в очереди своего магазина…

Населяли Черноводск люди разных национальностей, предки которых в начале века перебрались в Сибирь в поисках лучшей доли. В таких городах нет коренных жителей, которые могли бы навязать свои правила поведения пришлым. В этом смысле там все были равны, и город представлял собой образование, где время – безжалостный миксер, лопастями которого были переселения, коллективизация, война, ссылки, оргнаборы, – смешало одежды, обычаи, говор. Особенно это коснулось славян. Потомки переселенцев, привнеся в общую чашу обычаи своих национальностей, во втором и в третьем поколениях заговорили на русском языке с украинско-белорусскими вкраплениями. Они говорили «насыпь» вместо – «налей»; «чуешь» вместо – «слышишь»; «обутки» вместо – «обувь»; «онучи» вместо – «портянки»; «хата» вместо – «изба» и так далее. В разговорах то и дело слышался мягкий «г», а звук «в» произносился как «у».

Буйное племя черноводцев, корни которых были в каторжной и лагерной Сибири, не верило ни в Бога, ни в черта – вместе работало, вместе проживало, не разделяясь на общины и слободы. Вместе «гуляло»: пило водку «та бражку», пело, плясало, дралось по разным причинам, но никогда не предъявляло претензий к кому-либо за то, что у него раскосые глаза или нос с горбинкой. Выросший в такой среде, я был поражен резким неприятием друг друга в стройбате бойцами разных национальностей. И не только неприятием, но даже чванливым превосходством в тех случаях, когда одна национальность начинала численно преобладать над другими…

Я учился в четвертом классе, когда родители переехали. Улица, на которой мы стали жить, была «вновь нарезанной», заселяли ее только что построившиеся новоселы, люди в основном молодые, и дети у них были дошкольного возраста. Сверстников рядом не проживало, я остался без друзей и все свободное время стал отдавать чтению. В шестидесятые годы приобретение классиков еще не стало модой, и книги покупали те, кто их читал. Родители регулярно пополняли свою библиотеку, размещая прочитанное в больших самодельных шкафах. Делались эти шкафы местными умельцами и были похожи на высокие буфеты со стеклянными дверцами. Полки у них были широкие, что позволяло ставить тома в два ряда. В первом ряду стояли те, которые в соответствии с рекомендациями школьных учителей можно было читать до шестнадцати, во втором – все остальные. Я хорошо знал расположение книг на полках и мог точно сказать, что стоит за каждым томом первого ряда: второй ряд я, разумеется, прочел первым.

В то время я любил и перечитывал Сетон-Томпсона, Марка Твена, О'Генри, Майн Рида. Наивные, как представления моего детства, герои Майн Рида сражались с негодяями и, как бы ни были те сильны, побеждали.

«Так и должно быть в жизни, – думал я, не зная еще, что победы героев в романах – компенсация их поражений в реальности, – а иначе стоит ли жить на свете, где добро не может победить зло».

Так считал я тогда, хотя видел, что мир, существовавший вне книг, жил по другим законам.

Магазин, куда меня ежедневно посылали родители за хлебом и сметаной, находился на территории моих врагов – подростков, проживавших в бараках механического завода.

О бараках стоит сказать отдельно. Когда-то после войны в них временно размещались строители механического завода. Однако верно говорят – нет ничего более постоянного, чем временное. Завод построили, строители разъехались, а в бараках поселились люди, ни к строителям, ни к заводу не относящиеся.

Мехзаводские бараки – бельмо на глазу милиции: туда тянулись и там терялись нити большинства нераскрытых краж «личного и государственного имущества», туда стекалось и там пропивалось ворованное, и там же случались дикие драки со стрельбой и поножовщиной, слухи о которых в мгновение ока разносились по городу, обрастали подробностями и заставляли содрогаться даже ко всякому привыкших черноводцев.

Кодла подростков-бараковцев была самой дерзкой и сколоченной в городе, враждовать с бараковцами никто из сверстников не отваживался, спорить тоже, все предпочитали либо не связываться с ними, либо дружить.

Я не мог сделать ни того, ни другого: для них я был чужак, не учившийся с ними в одной школе, – раз (я ходил в старую, по прежнему месту жительства), и пацан, осмелившийся «беспошлинно» ходить в заводской магазин, – два. Уже за одно из этих двух меня следовало примерно «помолотить».

Однако причины враждебного отношения ко мне в «приколах», которые использовали мои недруги, не упоминались. «Прикол» был постоянен, как смена времен года, и прост, как все гениальное…

– Вот тот ко мне вчера лез, – говорил обычно самый задиристый малый из тех, кого в кодле всегда выпускают вперед.

Этого было достаточно, чтобы все остальные вознегодовали и бросились на меня «аки волки».

Расправа, как и «прикол», разнообразием не отличалась. Самый здоровый из бараковцев, имевший кличку Балда и физиономию умеренного олигофрена, бил меня головой в грудь. Устоять на ногах было невозможно, потому что кто-то из братии уже лежал или стоял на коленях сзади меня. Кувыркнувшись, я летел головой в сугроб (дело чаще всего было зимой), затем следовал «помолот» ногами. Физический ущерб от него был незначительный – бараковцы носили валенки, а моральный не поддавался измерению. Заканчивалось все фразой, которая с небольшими изменениями звучала так: «Будешь знать, как к нашим лезть».

После очередного «помолота» Балда давал мне отдохнуть, и его «ребята» в упор не видели меня месяц-другой, а потом все повторялось.

Плакать при врагах я не мог, при домашних тоже, и я делал это, уйдя от первых, но не дойдя до вторых, а потом, вытерев слезы, начинал фантазировать, как у меня вдруг появится друг-здоровяк и поколотит Балду, или я выращу пса-волкодава и буду спокойно ходить по городу, или у меня объявится дядя-моряк, который приедет на побывку, и так далее.

Болезненно переживая стычки с бараковцами, я постепенно пришел к выводу – фантазии мне не помогут и нужно самому искать какой-то выход, чтобы меня однажды, как говорили черноводские острословы, не забили, как мамонта. Где-то услышал я строчку о добре, которое «должно быть с кулаками». «Точно, – сказал я себе, – добро – зубастым быть должно», – и, как обычно, размечтался, как, став сильным, не только не позволю себя унижать, но и буду защищать всех «униженных и оскорбленных». Только такие, как я, могли разумно пользоваться силой, поскольку знали границы добра и зла.

На строительстве жилого дома я раздобыл десяток толстых арматурных прутьев разной длины и стал использовать их как гантели. Чтобы иметь сильные легкие, я каждый день ходил на лыжах за городским кладбищем, а вечера проводил в школьном спортзале.

К восьмому классу кроме зала, железок и лыж у меня появилось еще одно увлечение. В марте в зал пришел Юра Ковтун – дэковской киномеханик и бывший боксер, решивший заняться полезным делом, чтобы отвлечься от пагубной привычки к алкоголю.

Юра имел «бойцовское» лицо: уши его были расплющены, нос – сломан.

Желающих заниматься у него было хоть отбавляй: все знали, что в молодости Ковтун был чемпионом Сибири и Дальнего Востока по боксу. Но новый тренер не хотел тратить свои силы зря.

Он отобрал двенадцать крепких ребят с хорошей реакцией, устроив желающим попасть в секцию отбор, который использовался, наверное, в школах гладиаторов. В группу из двенадцати счастливчиков я не попал: данных не хватило. А ведь мне туда было нужнее, чем остальным. Но тренеру не объяснишь, что ты собираешься драться за все униженное человечество и тебя нельзя «выбраковывать».

Отсеяв непригодных, Юра стал проводить занятия трижды в неделю, закрывшись от посторонних на замок, и трижды в неделю я ходил к залу и сквозь грязные с потеками окна смотрел на тренировки. Теперь-то я могу смело сказать – методист Юра был никудышный. Кроме того, он страшно куда-то торопился и наваливал на ребят сразу все, что знал сам. После «тренировок» я приходил домой и перед зеркалом повторял увиденные мной движения. К лету я знал, как бить снизу и сбоку, защищаться уклонами, нырками, подставками. Разумеется, в технике выполнения ударов и защит у меня были страшные огрехи, которые за всю жизнь не выправишь, но это меня не волновало: я не собирался драться на ринге.

Ковтуна хватило на три месяца, потом у него начался очередной запой. В роно подняли шум: кому доверили детей. Но точку в этой истории поставила Юрина жена, которая когда-то привезла его из Хабаровска, где отрабатывала три года после окончания молочного техникума. Супруга Юры была женщиной крутой. Она купила ему билет на поезд, собрала вещи в спортивную сумку и отправила обратно в Хабаровск.

Группа его воспитанников распалась, я же продолжал шлифовать на мешке с опилками все, что видел у Ковтуна. В конце концов я хорошо поставил короткий удар левой и стал им законно гордиться, забывая, что всему остальному я так и не научился.

Мой прямой левой был молниеносен и коварен, как бросок гюрзы. Он часто помогал мне не быть особенно битым в уличных конфликтах: к тому времени, когда меня стали пускать на вечерние сеансы в кино, вошли в силу и мои недруги. Однако в стычках с ними я по-прежнему проигрывал, потому что не понимал «тонкостей» уличных поединков и мерил драки аршином дуэлей.

После окончания школы я пошел работать в токарный цех Черноводского мехзавода. Самый молодой токарь там был на полтора десятка лет старше меня, и я в «токарке» выглядел щенком в своре старых, неторопливых, умудренных жизнью псов.

Одноклассники мои разъехались кто куда, и я, выбитый из привычной колеи, лишенный привычного окружения, не знал, куда себя деть в свободное время «взрослой» жизни. В конце концов я пошел по пути большинства черноводских отроков и юношей.

Вечерами, надев старую куртку и кепку, уходил в город на поиски приключений. И они всегда находились. Ночные шатания прибили меня к группе сверстников, которых еще не признала старшая часть улицы, но силенок у них уже хватало, чтобы такого признания добиться. С ними я прошел уличные университеты: научился уступать, когда сила была не на моей стороне, и быть беспощадным, когда ситуация менялась в мою пользу. Знания тех университетов несложны и сводятся к нескольким догмам, вроде известной: «Сила любит силу». Ерунда. Сила – боится силы и потому облекает свой страх в одежды любви, почитания, преклонения, заискивания. Она и любит до тех пор, пока боится. Меняется расстановка сил – куда девается любовь?

Через год я достиг того, к чему стремился. Некогда независимая и задиристая шпана стала раскланиваться со мной, а их вожачок Балда, вернувшийся из колонии с наколкой на голове «Хрен парикмахеру», обходил меня стороной, а однажды ночью снес с петель калитку одного частного дома, «не желая продолжать начатый разговор».

Дальше больше: власть кулака меняет человеческую сущность, как и любая другая. Она же, подобно капризной любовнице, требует, чтобы ты с башмаками принадлежал только ей. И вот ты служишь ей, ты ее раб, ты забыл о своих зароках, потому что у тебя и сотоварищей твоих другие заботы…

После одной из драк я оказался там, где рано или поздно должен был оказаться: перед дверью камеры, обитой железом. С неприятным звуком повернулся ключ, и я, как перед дракой, почувствовал холодок под ложечкой. Я много слышал о камерных прописках и решил продать себя дорого. Но… за место на нарах драться не пришлось: не было в камере нар, а был сплошной топчан, на котором спали пять мужиков в одежде.

Тусклый свет прикрытой решеткой лампочки освещал круглый бак в углу, о назначении которого я знал, пять пар сапог и скрученные телогрейки под головами спящих. Чтобы не показать робости, я сбросил ботинки и завалился на свободное место с видом человека, который всю жизнь провел в камерах.

«Освободили» меня на следующий день, а до этого я провел время в компании «указников», двое из которых были бывшими зэками и «держали в камере мазу».

Один из них, тридцати лет отроду, все время сидел в карцерной «стойке» – на корточках, хотя можно было сидеть на топчане, и все время нудил куплет из лагерной песни:

Второй, сорока лет с хвостиком, сутулый, с поднятыми плечами, которые чуть ли не касались ушей, учил меня жизни, как учили словесности новобранцев унтера в царской армии.

– Что есть кум, – спрашивал он, уперев руки в колени, и сам отвечал, – кум есть начальник оперчасти.

– Что есть вор, – продолжал он, и поскольку тут требовалось пояснение, говорил: – Вор – это не то, что ты думаешь. Вор – это не тот, кто срок тянет за воровство, а на свободе под забором спит. Это не вор – ханыга. Вор всегда живет лучше других, запомни это. Вор есть…

Что есть вор, я не знаю до сих пор: светом блеснул глазок, в скважине повернулся ключ, и меня увели к следователю.

Армия, вырвав меня из той полублатной уличной среды, не дала затянуться детской болезни самоутверждения, не позволила ей стать основой жизни, целью существования. Однако это я понял потом. А поначалу в штыки встретил армейские порядки: мне, парню, приказания которого исполнял не один десяток сверстников, кто-то приказывал. Да и служба была не мед: поначалу даже у меня, человека тренированного, в узел завязывались мышцы живота на строевой подготовке и легкие выворачивались наизнанку на кроссах и марш-бросках, которые ротные остряки называли «живые и мертвые». А уж спать хотелось круглые сутки: кто ходил в караулы «через день на ремень», без смеха воспринимает поговорку «минута сна – мешок здоровья».

Отслужив, я вернулся в Черноводск и увидел, что жизнь там мало изменилась: действие развивалось по старому сценарию, но с другими действующими лицами. Я смотрел на эту жизнь уже другими глазами и удивлялся тому, что когда-то был ее активным участником.

– Сегодня мы встречаемся в последний раз, – сказал Абрамов, – но пробудешь здесь еще дня два-три, доберешь процедуры, создашь себе запас прочности и вернешься в часть.

– Меня будут ставить в караулы?

– А ты сам как считаешь?

– Нет.

– Правильно, если уж тебя собираются откомандировывать для прохождения службы в другую часть, то в караулы тебя не поставят, будешь ходить в наряды по роте или на кухню, – произнес Абрамов и, видя, что Веригин непроизвольно поморщился, добавил: – Но это не страшно… А знаешь, резиденты японской разведки в двадцатые-тридцатые годы работали слугами, шоферами, поварами у европейцев и не считали это зазорным… Представляешь, какой-нибудь полковник Кутаяма чистил сапоги помощнику военного атташе Великобритании в Пекине и снимал нужную ему информацию… Кстати, как успехи в информационном тренинге?

– Я был в кабинете физиотерапии.

– А без его посещения решить поставленную задачу было нельзя?

– Нельзя, потому что начальник физиотерапевтического отделения получил жалобу от больных, которые простывали во время принятия процедур, в отделении сильные сквозняки… Начальник мгновенно отреагировал, приказал закрыть все форточки, а также не держать открытыми двери…

– Ну что ж, отлично. Видишь, появился новый элемент оперативной обстановки, и ты правильно сориентировался…

– Польщен столь высокой оценкой, – съехидничал Веригин.

– Что ты сказал медсестре, чтобы установить с ней контакт? – не замечая ехидства собеседника, заметил Абрамов.

– Я пожаловался на боль в локтевом суставе… – сказал, что в детстве неудачно упал на локоть…

– Предлог не вполне удачный…

– Почему?

– Потому, что разговор на этом мог закончиться, скажи сестра, что тебе надо обратиться к доктору… Могла?

– Разумеется, но вероятность того, что она могла это сделать, была невелика.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что все медсестры, а эта, на мой взгляд, более других, любят консультировать больных… Причем и большинство больных предпочитают консультироваться у фельдшеров и медицинских сестер.

– Обоснуй это.

– Все очень просто: и те, и другие категоричнее в своих суждениях, чем врачи… А это всегда нравится больным, медсестры своими советами компенсируют свое положение, особенно это любят делать те, кто мечтал с детства стать врачом, но судьба сложилась иначе…

– Но почему ты решил, что данная медсестра относится именно к таким?

– По внешним признакам, она носит врачебный халат и колпак.

– Ну что ж, неплохо, хотя ты мог ошибиться… И что тебе порекомендовала она?

– Рассасывающую терапию.

– Но тебя это не устроило?

– Конечно, ведь контакт и консультация были кратковременными и за это время было невозможно собрать более обширную информацию об объекте.

– И как ты выкрутился? Сказал, что у тебя, кроме локтя, еще и голова болит?

– Нет, это было бы неправильно, я стал расспрашивать, что такое рассасывающая терапия, не станет ли мне от нее хуже…

– Так, и что же ты получил?

– Ей тридцать семь лет, родилась в Костроме, после школы хотела поступить в мединститут, но не прошла по конкурсу и поступила в медучилище… Живет в коммуналке, не замужем, проявляет интерес к мужчинам своего возраста, у нее материнский комплекс…

– Стоп, а это уже домысел. Почему ты так решил?

– Я понял это по той разнице, с какой она консультировала еще одного больного…

– Так, остановись… Что касается данных о ее возрасте и биографии, я согласен, а вот со всем остальным – нет. И как ты думаешь, почему?

– Не знаю.

– Ты должен констатировать факты, только факты, и выводы делать на их основе… В данном случае ты отошел от этого принципа и стал придумывать, фантазировать, а этого делать нельзя… Выдумка живет в твоей голове, а не на самом деле… Избегай фантазий, бойся фантазий… У тебя склонность к ним, понял?

– Я это знаю.

– Тем более. А теперь о главном. Когда прибудешь на место, то на тебя выйдет мой коллега. Фамилия его Никандр… Запомни – Никандр, это не кличка, не псевдоним и не имя, это фамилия. Зовут его Владимиром Владимировичем. Я когда-то учился с ним в одном заведении у тебя на родине, в Новосибирске… Он передаст привет тебе от меня, а ты ему от меня тоже.

– Это будет пароль?

– Что-то вроде этого… Об операции знаем только я и он. Так нужно для конспирации, обстановка сейчас такая… Будешь делать все, что он скажет.

– А если он на меня не выйдет?

– Выйдет, он тебя ждет с нетерпением, хотя, пожалуй, ты прав, сейчас все может быть… Если не выйдет, придумай что-нибудь, чтобы встретиться с ним, но не так, как ты сделал на гауптвахте. Второй раз этот номер не пройдет. Понял?

– Да, и долго мне ждать?

– Обстановка покажет, ты сам это поймешь. Но все это первый вариант твоего поведения. В нем почти нет самостоятельных действий.

– А что, будет и второй вариант?

– Конечно, обстановка может сложиться так, что ты будешь работать самостоятельно… Автономно, как говорят в подводном флоте, без связи с нами… Во втором варианте может случиться, что тебе придется выступить в суде по уголовному делу, свидетелем, например…

– Почему например?

– Потому что я не хочу, чтобы ты выступал на суде потерпевшим или, того хуже, обвиняемым.

– Я обвиняемым?

– Ты обвиняемым, – утвердительно произнес Абрамов.

– Но такого не может быть?

– В жизни все может быть… Я имею в виду то, что ты не должен подставляться.

– Не понял.

– Люди, которые совершают преступления, не любят свидетелей… А уж если кто и оказывается свидетелем, то лучший способ заставить его не быть свидетелем…

– Ударить по голове…

– Это один из способов, но не самый надежный… Более эффективный способ – сделать свидетеля соучастником преступления… Делается это просто… Тебе дают безобидное поручение, а потом сообщают, что ты спрятал вещественные доказательства или предоставил орудия преступления, или участвовал в похоронах трупа…

– Теперь понял.

– Ну и третий вариант, самый, пожалуй, опасный. Может случиться так, что, тебе придется пресекать преступные действия, чтобы не оказаться на скамье подсудимых… Понимаешь?

– Нет.

– Разъясняю, если ты выполняешь обязанности по службе и кто-то пытается совершить преступление, что ты должен сделать?

– Поступить так, как гласит устав.

– Правильно, но даже в этом случае ты не должен будешь говорить, что связан с нами, инструктировался нами…

– Почему, разве мы занимаемся противозаконной деятельностью?

– Нет, просто любой адвокат преступников может свести дело к провокации, и ты окажешься в бороне.

– В какой бороне?

– А, ты не знаешь, в какой, счастливый человек, – сказал Абрамов и потянулся, – поговорка такая, они в стороне, а ты в бороне, между ее зубьями. А между ними оказываться весьма хреново. Так?

– Не знаю.

– Почему так неопределенно?

– Никогда не оказывался.

– Да нет, ты уже оказывался, только зубья той бороны не очень большие и не очень острые…

– Когда закончится операция?

– Трудно сказать, ведь операцию планируем не мы, мы только ее отслеживаем… Но думаю, что летом все закончится.

– А потом?

– Потом, если ты не передумал еще защищать родину, будешь снова поступать в училище. А нет – дослужишь срочную и уедешь к себе в Новосибирск. Ну а теперь о главном. Раньше я тебе ничего не говорил о сути операции. Теперь пришла пора… Ты знаешь, что в соответствии с международными договоренностями идет передислокация войск из западной Европы и Прибалтики… Переброска такого количества войск и вооружений всегда представляет интерес для преступников. Знаешь, что дает самый больший доход?

– Торговля оружием.

– Правильно, даже торговля наркотиками не сравнится с торговлей оружием… Нам важно не только выявить один из каналов утечки оружия, но и, таким образом, лишить кое-кого возможности использовать его на нашей территории… Видишь, какая глобальная и благородная задача стоит перед тобой…

– Перед нами, – поправил Абрамова Веригин.

– Да-да, конечно, – сказал Абрамов, – но ты должен знать, что канал утечки оружия из армии – вещь серьезная. Это не хищения нескольких автоматов из караульного помещения. Речь идет о тысячах комплектов стрелкового оружия, боеприпасов, возможно, другого вооружения… Все это связано с большими деньгами, а там, где крутятся большие деньги, с людьми, мешающими их получать, не церемонятся. Понял?

– Да.

– Так вот, я долго готовил тебя к этому и говорил тебе, что ты в любой момент можешь отказаться… Можешь отказаться и сейчас, пока ты еще не знаешь конкретную часть, в которую тебя откомандируют на будущей неделе, и людей, с которыми тебе придется контактировать там… Потом сделать этого будет нельзя…

– Я уже сказал, да.

– Ну, тогда храни тебя Бог, – сказал Абрамов и лицо его почему-то приняло жесткое выражение.

Биочасы моего организма сработали за пятнадцать минут до назначенного мне срока. Я открыл глаза, сообразил, где нахожусь, и помчался в умывальник, а потом к кассе.

«Моя» кассирша появилась ровно в шесть.

– Это мы, – сказал я ей почему-то во множественном числе с оттенком заискивания и помахал в воздухе квитанцией.

Кассирша кивнула мне как старому знакомому и стала звонить по телефону. «Да… да… очень нужно, – говорила она, – хорошему человеку, за мной не заржавеет… какой разговор…» Потом она заполнила бланк, взяла деньги и сказала: «Идет регистрация… поторопись…»

Я бросился в багажное отделение и стал стучать в будку. Дверь открыл заспанный мужчина. Он ничего не мог сообразить и только мотал головой из стороны в сторону, словно будил себя. Я же, протягивая ему билет, повторял: «Сто семьдесят первый, через полчаса отлетает, сто семьдесят первый… надо грузить багаж…»

Мужчина наполовину проснулся, растолкал напарника. Вдвоем они вышли из будки и, держась за руки, как первоклассники на прогулке, пошли под навес. Эх, как тут не вспомнить железо, что лежало за РММ, – даже втроем мы не смогли погрузить ящик на тележку. Меня это расстроило, а грузчиков обрадовало, да так, что они окончательно проснулись…

– Лейтенант, – сказал тот, кто открыл дверь, – давай на коньяк, пойду людишек собирать…

«Да, головастый мужик Шабанов, и что бы я делал, будь у меня в кармане воинское требование…»

Я дал мужику десятку, он суетливо побежал куда-то и привел трех помощников. Вшестером мы поставили ящик на тележку, и грузчики покатили ее к самолету, а я понесся проходить регистрацию.

В салон я вошел последним. Я прошел в первые ряды и увидел, что все места там заняты. Глянул в билет – все точно: четвертый ряд, место «в», но на означенном месте сидела полная дама в аэрофлотовском пальто с пышной прической «воронье гнездо».

– Простите, пожалуйста, – сказал я, – вы, наверное, ошиблись… у меня билет на место «в» в четвертом ряду.

– У тебя не может быть билета на это место, – уверенно ответило «воронье гнездо», – это служебное место «гэа».

Я не понял, что такое «гэа», но понял, что могу не улететь, так как все места заняты и вряд ли кто-то согласится мне уступить свое.

– У вас тоже билет на это место? – спросил я у «вороньего гнезда».

– У меня нет билета, – раздраженно ответила женщина, – но и у тебя его не может быть: эти места в продажу не поступают. – Сказав это, она поморщилась, словно от моей шинели несло псиной, и отвернулась, не желая меня видеть.

– У меня есть билет, – сказал я, а про себя подумал: если меня попросят выйти из самолета, скажу, что у меня в багажнике гроб.

Появилась стюардесса, извинилась перед дамой и потащила меня за рукав шинели в хвост самолета, где усадила на последнее сиденье, которое не откидывалось назад. Но что мне такое неудобство, если минуту назад я готов был лететь стоя…

Рядом со мной сидел прапорщик-фельдъегерь, и через полчаса, когда самолет взлетел, набрал высоту, мы уже болтали с ним о Москве.

Я рассказал прапорщику, что служил в Москве срочную. Он мне, что ему надоели частые перелеты, но ничего не попишешь – служба. Я ему – о своей печальной миссии. Он посоветовал как-то пометить ящик с контейнером.

– Москва – перевалочный пункт, – сказал сосед, – случайно рядом могут оказаться два таких ящика, а поскольку они стандартные, то твой выдадут кому-нибудь, а ты получишь чужой. Соображаешь?

– Соображаю, – ответил я.

Запас информации, которой можно было обменяться без ущерба для обороноспособности Вооруженных сил, иссяк, мы замолкли и стали думать каждый о своем.

Где-то над Уралом я вспомнил про рукопись, извлек ее из портфеля и «ушел» из салона самолета в коридор вагона.

«Глыбин решил не возвращаться в купе: до станции осталось меньше часа – можно постоять в коридоре. Шло время, из других купе стали появляться заспанные пассажиры. Они шли к умывальникам, в тамбур покурить или располагались у окон. Все это делалось неторопливо, с какой-то ленцой: куда спешить людям, у которых впереди несколько суток пути. Только теперь понял Глыбин смысл фразы проводницы о “нашем поезде”.

А “наш поезд” мчался в плотной полосе защитных посадок. В основном это были тополя, реже попадались березы, а еще реже – участки сосны, их коричневатые стволы были голы, и только верхушки венчали островерхие темно-зеленые шатры. Глыбин опустил раму. Хотя солнце пригревало сквозь стекло, воздух был еще прохладен. Он приятно бил в лицо, шевелил волосы…

– Вита, Вита, – послышался предостерегающий голос из последнего купе, потом – детский смех, и через секунду рядом с Глыбиным возникла его собеседница в желтом платьице в горошек, с аккуратно расчесанной полукруглой челкой, похожей на кокетливую челку циркового пони.

Девочка, ухватившись ручонками за перекладину окна, вскочила на выступ в полу и, дурачась, прижалась лицом к стеклу, расплющив в лепешку свой нос. Затем (вот оно, женское непостоянство) повернула голову и стала смотреть в спину проходящего по коридору мужчины в пижаме. Проводив его долгим любопытным взглядом, она вернулась к Глыбину.

– А я скоро стану балериной.

– А я это уже знаю, – в тон ей ответил Глыбин.

– Ничего ты не знаешь. Это я все знаю. У тебя есть собака?

– Нет.

– А у папы в командировке есть. Я сама видела… большая… на волка похожая. Только вот как звать, не знаю… А у дяди Коли тоже собака есть, большая, лохма-атая, ее Найдой зовут. Мама говорит: “У дяди Коли – собака колли”. Дядя Коля с мамой в одном цехе работает…

Вита внимательно смотрит на Глыбина, видит, что тот не настроен с ней говорить, и меняет тему. “Ты знаешь, как я больно умею драться? – говорит она, заглядывая в глаза собеседнику. – Меня в садике все мальчишки боятся, да-да…”

Она спрыгивает с выступа на пол, делает страшную рожицу и начинает самозабвенно махать крохотными кулачками.

Доказав Глыбину, как больно она умеет драться, Вита вновь маленькой обезьянкой повисает на перекладине.

За окном вдоль железной дороги мчит автофургон. Вита поворачивает к Глыбину свою мордашку, и тот догадывается, о чем она сейчас спросит.

– А ты можешь кататься на машине? – следует вопрос.

– Нет, – говорит Глыбин, не желая втягиваться в разговор, но девочку это не останавливает.

– А мой папа может. Он до аварии шофером работал… а потом его в командировку забрали… а когда его забрали, я не помню… я тогда, наверное, маленькая была… А мы с мамой квартиру поменяли, и мне в студию будет далеко ездить…»

– Уважаемые пассажиры, – произнес искаженный мембраной голос стюардессы, – наш самолет приступил к снижению…

Объявление, подбросив меня на десять тысяч метров, переместило из поезда в самолет. Я представил, как прямо у трапа меня встретят родственники Уварова, и мне стало не по себе. Однако, вспомнив, что они не знают рейса, которым я лечу, успокоился, но желание читать пропало. Я спрятал рукопись в портфель, застегнул ремни и стал смотреть в иллюминатор, на белую сырую вату, обложившую самолет со всех сторон.

После принятия решения об отъезде первого взвода в командировку, рота стала похожа на растревоженный муравейник, лишилась благопристойности и лоска, которые приобрела, готовясь к приезду инспекции из Москвы. Ротный знал, что такое случится, и сразу же после отъезда подполковника дал команду командирам взводов ночевать в расположении роты до тех пор, пока первый взвод не уедет в Белоруссию.

– Иначе кто-нибудь непременно ЧП принесет и прогремим мы на все Вооруженные силы, поскольку мы сейчас не просто одна из рот, а рота… – тут у ротного закончился приступ красноречия, и он завершил тираду почти традиционно: – Кто принесет ЧП – мой личный враг…

В командировку с первым взводом должен убыть командир третьего взвода лейтенант Воропай, поскольку должность командира первого взвода была вакантной. Воропай в роте имел кличку Воробей, но вовсе не по созвучию с фамилией. Он жил по воробьиному принципу: прижал мороз – чуть жив, потеплело – семерых задеру…

После очередной серии «залетов» и прогулов он стихал и даже регулярно появлялся на службе, а потом все начиналось сначала… Поговаривали, что у Воропая «толчковая лапа» в самом Министерстве обороны… И потому с ним никто не хочет связываться.

В роте уже знали, куда должен будет убыть первый взвод. Поселок назывался не то Колодящи, не то Колядичи… Это было где-то недалеко от Минска…

О месте выполнения будущей боевой задачи говорили открыто и громко, а вот о самой задаче почему-то вполголоса. Хотя что тут особенного и секретного. Мало ли что за последние годы охраняли первые два взвода роты. Все помнят историю о сопровождении и охране эшелона с торпедами для подводных лодок. Во время следования по железной дороге в одном из вагонов возник пожар. Поезд остановили, сообщили по радио на ближайшую станцию, но сотрудники станции вместо оказания помощи разбежались кто куда… Пришлось караулу на свой страх и риск взяться за тушение пожара до прилета настоящих пожарных.

Но на этот раз о будущих объектах говорили почти шепотом… Никто не знал, сколько времени продлится командировка. По прошлому опыту можно было желать одного: главное, чтобы тебя там не забыли. Потому что во время великого переселения армии с Запада всякое может случиться… Не забудут, вызволят или пришлют смену. Причем, если в первую партию караульщиков собирают лучших, то смену собирают из остатков и именно со сменой чаще всего приключаются армейские казусы. Впрочем, от казусов никто не застрахован, в том числе и те, кто едет в первую смену.

Вечером последнего перед отъездом дня в роту прибежал запыхавшийся Гвоздилин.

– Еду с вами, – сказал он Веригину…

– Что значит с вами, я же не еду.

– А, ты еще не знаешь, хотя об этом еще никто не знает, тебя включили в состав взвода, ну и меня, конечно, правда, я еду как оружейный мастер…

– Это еще зачем?

– Может появиться потребность в ремонте стрелкового оружия.

– Мы что, будем охранять склад с автоматами?

– И с автоматами, и с кулеметами…

– Чем?

– Кулеметами, в Белоруссию едешь, а белорусского не знаешь.

– A ты знаешь?

– Я не знаю, но начальник мой шпарит на белорусском, аж пыль столбом.

– А он что, тоже едет?

– Да.

– Ну, у тебя там будет жизнь – лафа, – начал «разрабатывать» земляка Веригин, – представляешь, все ходят в караулы, службу тянут, а ты лежишь на солнышке и дурака валяешь.

– Ну уж хрен, – ответил земляк, – дурака там валять не придется, во-первых, потому, что мы едем туда без оружия…

– Ничего себе…

– Это нормально, меньше опасности, что с оружием по дороге что-нибудь случится… Вооружитесь на месте… А, во-вторых, вооружение, что будет приниматься, должно ревизироваться… Ясно? Да и не только стрелковое, я слышал, что там будут даже ракеты… Не такие, как на парадах, но тем не менее… Так что лафы не будет… Туда уже сегодня улетели самолетом майор Конь и мой шеф…

– Ну, тогда, конечно, – сказал Веригин и, пытаясь раззадорить земляка, чтобы получить больше информации, добавил: – Твой шеф нескольких майоров стоит.

– Точно, стоит, – не клюнул на приманку Гвоздилин, – я побегу готовиться, письмо надо успеть написать домой, чтобы знали мою новую дислокацию.

– А ты уже знаешь адрес?

– Обижаешь, начальник, – сказал Гвоздилин, – я все знаю и тебе как земляку могу дать.

– Дай, пожалуйста, я позвоню в Москву, родителям Агнессы…

– Заколебал ты всех со своей Агнессой, – произнес Гвоздилин, но адрес дал.

Не успел Гвоздилин исчезнуть с глаз Веригина, как к нему подлетел дневальный и передал распоряжение дежурного офицера прибыть в канцелярию роты.

Веригин вошел в канцелярию и представился.

В канцелярии был ее «постоянный член» – писарь Кузя и лейтенант Тугой, единственный офицер в роте, не имевший клички, поскольку таковую вполне заменяла его фамилия.

Тугой оглядел Веригина с ног до головы и сказал:

– Я бы никогда не допустил нарушителя дисциплины к выполнению боевой задачи, но…

«Недаром Бог не дал свинье рог», – подумал Веригин в ответ на это, а лейтенант, словно прочитав его мысли, произнес, но по-другому…

– Но раз начальство решило… Короче, Веригин, готовьтесь, завтра со взводом отбываете в командировку…

– Гвоздилину скажи, чтобы тоже зашел, – добавил Кузя, глядя на Веригина с тем же выражением лица, что и Тугой.

Поскольку Веригину не было приказано идти, он остался в канцелярии, а лейтенант продолжал начатый до его прихода разговор с писарем.

– Что будем делать с Воропаем? – спросил Тугой.

– Надо позвонить домой и сообщить, что он должен завтра со взводом убыть в командировку.

– Я ему звонил, но его или дома нет, или он трубку не берет. Что будем делать?

– Не знаю, – сказал писарь, и правильно сказал, что ему, писарю, офицерские проблемы…

– Не знаешь, – повторяет Тугой, но в иной тональности, – а я знаю. Он надеется отсидеться где-то, а завтра утром при отправке ротный прикажет мне ехать со взводом… О-о… Веригин, ты почему еще здесь?

– Жду распоряжений, – четко, как и положено дисциплинированному бойцу, произносит Веригин.

– Идите, – говорит лейтенант.

Выйдя из канцелярии роты, Веригин нашел Антипина и доложил, что едет в командировку тоже.

– Хорошо, – ответил Антипин, – будет на одну боеспособную единицу больше.

– А еще, – сказал Веригин, – не явился Воропай и большая вероятность того, что с нами поедет Тугой.

– Очень может быть, – философски заметил Антипин, – хотя Тугому эта командировка как нож в сердце, у него другие планы.

– А может случиться так, что мы поедем без офицера?

– Нет, – ответил Антипин, – в такую командировку без офицера не пошлют. Ротный не рискнет просто так отправить целый взвод, да еще в другое государство, с сержантом…

После беседы с Антипиным Веригин ринулся искать Гвоздилина.

– Дай мне пятнашек, – сказал он земляку, когда разыскал того, – хочу позвонить в Москву по междугородному автомату…

Гвоздилин достал из кармана несколько пятнашек и протянул Веригину.

– Да, – произнес Веригин, – Тугой просил тебя зайти через десять минут.

– А почему через десять? – спросил Гвоздилин.

– А хрен его знает, – ответил Веригин, – разве поймешь их, командиров, почему через десять, а не через пять.

Он глянул на часы, чтобы сориентироваться во времени, и бегом помчался в вестибюль части. На его счастье будка автомата была свободна и сам автомат работал, что случалось довольно редко…

Веригин не знал, можно ли через межгород выйти на местные телефоны, но решил попробовать. Для проверки он набрал номер телефона дежурного по части. В трубке раздался писк, и Веригин увидел, как дежурный за стеклянной перегородкой метнулся к аппарату…

Москва встретила нас мокрым снегом.

Оказавшись в порту, я навел справки о месте нахождения контейнера и отправился на его поиски. Вдоль железной ограды дошел до бетонной будки с вертушкой. «Сейчас меня остановит бдительный вахтер и скажет, что вход в помещение, где лежат матценности, перевозимые аэрофлотом, запрещен, и он ничего не знает и знать ничего не желает». Однако все обошлось. Форма ли моя послужила пропуском или вахтер закемарил – не знаю. Но я прошел вертушку и попал в огромное, похожее на ангар, помещение, в котором было уложено, отштабелевано и просто разбросано несколько сот тюков, мешков и ящиков.

Контейнер я нашел быстро и, чтобы со мной не приключился казус, о котором говорил фельдъегерь, на торце ящика написал номер части – теперь мой груз нельзя было спутать ни с одним ему подобным. После этого я вернулся в порт и по указателям разыскал военную комендатуру.

Перед окошком, в котором торчала голова дежурного лейтенанта, шумела большая очередь из военных всех родов войск, пытавшихся достать билеты на самолет с помощью «броневых» возможностей военной комендатуры. Я не был претендентом на комендантскую бронь и смело толкнул дверь в дежурку, чтобы поговорить с лейтенантом. Дверь легко поддалась, я переступил порог и столкнулся с майором.

Майор был молод, суров и готов к устранению любых нарушений воинского порядка, как были готовы к запуску винты самолета на его петлицах.

– В чем дело? – прорычал он не свойственным офицерам авиации голосом, видя во мне одного из тех буйных лейтенантов, которые не желают стоять в очереди к окошку, а, значит, нарушают установленный порядок.

Я понял, как мне поступить, чтобы в свои двадцать восемь не выглядеть перед майором щенком. Щелкнув каблуками, я резко приложил руку к головному убору и рявкнул, почти как майор:

– Лейтенант Малых, сопровождаю груз-двести…

Я недаром отслужил два года в Москве: майор, собиравшийся разнести меня за то, что я ворвался в его епархию без разрешения, помягчел и спросил:

– Какая нужна помощь?

– Имею задачу командования, – продолжил я, – передать груз в порту родственникам.

– Так, – сказал он и, сунув руки в карманы брюк, покачался с пяток на носки, – и долго вы собираетесь их ждать?

– До победного… – бодро ответил я. Но майор меня не поддержал: что-то его в этом не устраивало.

– Конечный пункт доставки груза?

– Костромская область, – начал я…

– Ясно, – перебил меня майор, – если к вечеру родственники не подъедут – решим вопрос с машиной до Москвы, а там поездом до места… Вопросы?

Какие могут быть в этом случае вопросы. Майор еще раз строго оглядел меня и сказал:

– Ждите в зале, вас пригласят. Ясно?

– Так точно.

– Идите.

Гвоздилин вошел в канцелярию и, увидев, что там нет Тугого, не стал представляться. Кузя тоже не стал выпендриваться, а сказал только, что Гвоздилин поедет в командировку с первым взводом. Он хотел добавить еще что-то. Но тут зазвонил телефон. Писарь снял трубку.

– Рядовой Кузменков, – представился он, – але, але, мне плохо слышно… Да-да, третья… лейтенанта Тугого нет, он вышел… Что? Хрен с ним? А кто это говорит? Кто? Лейтенант Воропай? Здравия желаю, таш лейтенант! Вам надо быть здесь завтра. Что? Не сможете подъехать утром? Присоединитесь в Москве, на вокзале? Каком вокзале? Не мое дело? Ясно. Передать Тугому, чтобы не ссал в калошу… Есть, передам слово в слово. – Кузя осклабился, подмигнул Гвоздилину и положил трубку на рычаг аппарата и произнес:

– Воробей бухой в дупель из Москвы звонит, говорит, что завтра присоединится ко взводу на вокзале…

О звонке Воропая Гвоздилин сообщил Веригину, но тот отнесся к информации равнодушно. Что ему Воропай, своих проблем хватает.

Разумеется, ни на Ярославском, ни на Белорусском вокзалах Воропай их не встретил. Но это никого не удивило… Но в поезде стали говорить об этом.

– Я вчера был в канцелярии и лично слышал, как Воропай звонил из Москвы и обещал Кузе, что встретит нас на вокзале, сказал Гвоздилин Антипину.

– Ему пообещать… – произнес замкомвзвода.

Веригин в означенный разговор не вмешивался, хотя и находился неподалеку. Его не беспокоили перипетии вчерашнего телефонного разговора Кузи с Воропаем… Поскольку Кузя говорил не с лейтенантом, а с ним. На счастье Веригина слышимость была ужасная, и Кузя не заподозрил, что с ним говорит не Воропай. Веригину вовсе не хотелось, чтобы означенный Воропай ехал с ними в командировку. Для решения той государственной задачи, ради которой он сам ехал в Белоруссию, его вполне устраивал Антипин. Он в тех условиях вполне стоил такого лейтенанта как Воропай. Все в этом убедились уже в Москве. Он не дал бойцам возможности «походить по столице». Прямо на Белорусском вокзале вытащил из мешка Котченкова и разбил бутылку водки и крепко «оттянул» его командира отделения Казанцева за отсутствие контроля над подчиненными.

И, хотя первое отделение весьма обиделось на Антипина, Веригину поступок замка понравился… Нельзя позволять взводу расслабиться, тем боле в отрыве от части. «Расслабуха» повлечет конфликты, это уже известно. Слишком уж примелькались друг другу за время службы физиономии сослуживцев, а конфликт, возникший в неслужебное время, может продолжиться на службе, когда у бойцов в руках оружие. А там хоть еще один фильм «Караул» снимай.

Впрочем, Веригина больше всего беспокоило то, что Никандр так и не вышел на него. Не вышел на связь, так говорили об этом в шпионских фильмах и книгах.

А ведь по всем абрамовским заверениям он должен был это сделать уже тогда, когда Веригин подрался в каптерке с Глыней. Но этого не случилось.

– Никандр, Никандр, – сказал он вслух, стоя у окна и разглядывая проносящиеся мимо лесопосадки, – слушай, а кто такой Никандр?

– Имя такое, – ответил ему Гвоздилин.

– Я знаю, что имя, а чье это имя?

– Мужское, – ответил земляк и захохотал, полагая наверное, что пошутил.

– Где я слышал о Никандре? – еще раз забросил удочку Веригин, но Гвоздилин потерял интерес к разговору и пошел в тамбур покурить.

«Не получилось, – подумал Веригин, – но не может Гвоздилин не знать фамилию опера, который обслуживает их часть, не может… Что-то тут не так…»

Тем временем за окном сгущались сумерки, надо было идти спать, потому что завтрашний день готовил всем суматоху устройства на новом месте.

В зале ожидания я нашел свободное место рядом с динамиком, бросил портфель у ног и развалился в кресле. Я сделал все, что мог, и теперь оставалось ждать, куда вынесет меня река, волны которой носят название обстоятельств.

Вокруг меня шумела аэропортовская жизнь. «А как бы описал ее Сугробов?» – подумал я. «Наверное, так: сначала задний план, где люди выглядят единой подвижной массой без лиц, затем передний…»

Но какая скука видеть мир чужими глазами, и я забыл о Сугробове и стал просто смотреть, как две женщины объясняли третьей, как скорее добраться до ГУМа, а девочка лет пяти говорила пожилому мужчине, видимо, деду о том, что мама ее наказывает, когда она балуется. К шлепкам и ремню это юное создание относится спокойно, как к мытью рук перед обедом. Она рассудительно говорит: «Я забалуюсь – мама меня нашлепает…» Почти как у Тумашевского: заработал – получил…

Дед, слушая, качает головой и прижимает девочку к себе, но внучка непривычна к ласкам, она вырывается и смотрит через ряд кресел на двух мальчишек-дошколят, которые играют «в ляпы».

Мужчина в непромокаемой куртке спит в кресле, запрокинув голову на спинку и вытянув вперед ноги, которые все время задевают бегающие туда-сюда мальчишки. За стеклами аэропорта с воем и свистом улетают и прилетают лайнеры с надписью «Аэрофлот» на фюзеляжах. У трапов самолетов стоят пассажиры, стюардессы в синих пальто с поднятыми воротниками проверяют билеты. Блестит мокрый бетон, и никому нет дела ни до меня, ни до моего груза.

В очередной раз мигнуло табло, сбросив со счетов нашей жизни еще одну минуту. Я вгляделся в ядовитую зелень цифр и… бывают же совпадения: сегодня юбилей – ровно десять лет, как я впервые попал в Москву. Правда, тогда я добирался до столицы не четыре часа, а трое суток…

Везли нас солидно, в воинском эшелоне. На остановках из тамбуров по обе стороны состава выпрыгивали часовые. Их карабинные штыки-ножи плавали под окнами, вселяя в нас непонятную гордость.

«Не хала-бала, – говорили мы, кивая в сторону штыков, – военные люди». Но до военных нам было далеко.

– Лейтенант Мальков, – прервал мои воспоминания голос диктора, – пройдите к военному коменданту… вас ожидают… Лейтенант Мальков…

«Надо же, – подумал я, – здесь в зале сидит лейтенант со знаменитой фамилией коменданта Кремля. Бывает же…»

Но тут что-то тревожное кольнуло в сердце. «Да это же тебя», – сказал внутренний голос, и я направился к коменданту.

Машина, кузов которой покрыт брезентом, въезжает в открытые ворота главного объекта. Веригин, поправив на плече автомат, чертыхаясь идет к водителю. Он делает это всякий раз, когда приходится проверять документы. И какой идиот додумался на контрольно-пропускных постах вооружать часовых автоматами.

Водитель протягивает. Веригину документы на машину и груз. Но что можно узнать из них, – количество ящиков и номер машины…

– МИ 45–32, – кричит Веригину Котченков, который выполняет обязанности подчаска.

Веригин сверяет названный номер с номером в документе и дает водителю разрешение ехать дальше. Машина проезжает еще десять метров и скрывается в воротах огромного, похожего на самолетный ангар, модуля, склада главного объекта.

Веригин смотрит на часы. До смены остается двадцать минут.

– МИ 45–32, – повторяет он шепотом, чтобы лучше запомнить номер машины.

В его голове, как в компьютере, разместились несколько сотен номеров машин. Поначалу, когда он взялся запоминать их, не записывая, он думал, что рано или поздно у него «поедет крыша», но на его счастье груз привозили одни и те же машины и он хорошо помнил и номера, и их водителей.

Месяц назад, когда они выгрузились на станции неподалеку от Минска, их никто, разумеется, не встретил. Самостоятельно добрались до части. Таковой назывался разоренный военный городок, из которого в Россию улетел вертолетный полк, а на его месте осталось от силы две роты непонятно каких войск еще не разделившихся окончательно вооруженных сил суверенной Беларуси и России.

– Хуже нет попадать в часть, где нет порядка, – сказал не очень любящий порядок Котченков. Но он ошибся. Большого бардака, как любят выражаться срочники, в части не было. И все потому, что порядок держался на исполняющем обязанности начальника гарнизона майоре Пушкаревиче. Пушкаревич был строг ко всем без разбора: и россиянам, и белорусам, и офицерам, и рядовым. Кроме всего прочего, он постоянно находился в части, влезал и вникал во все перипетии службы… Поговаривали, что майору обещали дать в командование ту часть, которая сформируется на базе старого вертолетного городка, и он, понимая, что часть будет создаваться из тех, кто уже сейчас служит в городке, пытался воспрепятствовать превращению остатков личного состава бывшей Советской армии в сброд, который потом привнесет свой дух в ряды будущих защитников суверенной Беларуси.

Пока Антипин искал Рапалова и начальника вооружения, взвод самостоятельно устроился в расположении одной из рот городка. Благо, расположение было, а сама рота перестала существовать несколько месяцев назад. Сержанты, видимо, проникнувши духом самостойности, разместили свои подразделения в разных концах казармы, но появившийся Антипин дал команду собраться всем в одном месте, а остальные койки разобрать и вынести из расположения роты.

Вечером пришел Рапалов. Его огромная фуражка была серой от пыли, и выглядел он весьма усталым. Антипин построил взвод, и Рапалов стал говорить.

Веригин, который в строю стоял рядом с Гвоздилиным, заметил:

– А чего это твой начальник командует, где майор Конь?

– В бочке с рассолом, – зло ответил земляк, – видишь, Рапалов даже почернел от забот, все на нем…

Старший прапорщик сообщил, что завтра личный состав взвода будет оборудовать караульные помещения и сами объекты охраны, для этого туда же привезли инструменты и колючую проволоку.

– Нести службу будете в трех караулах, то есть охранять три объекта… Оружие получите перед самым заступлением… один автомат на пост…

Раньше всех несуразица сказанного дошла до Антипина.

– Я не согласен, – сказал он.

– Не понял, Антипин, – прорычал старший прапорщик.

– Виноват, – поправился сержант, но по всему было видно, что вину он чувствует за реплику в строю, а не за несогласие с Рапаловым по комплектованию караулов оружием…

Когда Рапалов кончил говорить и дал команду разойтись, Антипин подошел к прапорщику, и они долго о чем-то спорили. В конце концов Рапалов махнул рукой, сказал, чтобы завтра после завтрака все были на плацу, и ушел…

На вечерней поверке Антипин заявил взводу, что будет писать рапорт по команде, если караулы не укомплектуют оружием так, как это положено по уставу.

– Чего он дергается, – заметил Гвоздилин Веригину, – выслужиться хочет?

– Так не выслуживаются, дубина, – ответил Веригин, – он в тюрьму сесть не хочет. Вдруг нападение на пост, а караулу и на помощь прийти не с чем…

– Нападение, – скривился Гвоздилин, – для чего?

– С целью похитить оружие.

– Все, что можно было похитить, уже похищено, – сказал Гвоздилин.

– Наверное, не все.

На следующий день у Антипина возник новый спор с Рапаловым, по поводу подчасков. Оказалось, что так называемый главный объект будет принимать машины с грузами. Тот, кто ходил в стационарные караулы, знает, что одному человеку неудобно и даже невозможно одновременно проверять документы, груз и еще выполнять обязанности по «охране и обороне порученного поста».

На этот раз взвод, хотя и не вмешивался в споры старших по званию, был не на стороне Антипина… Личному составу плевать на то, сколько автоматов будет в караульном помещении, а вот с подчаском или без него нести службу на главном объекте – совсем другое дело… Если ставить подчаска из бодрствующей смены, а так, наверное, и придется делать, поскольку людей не хватает, то каждый будет находиться на посту вместо положенных двух часов – четыре…

Весь день и два следующих личный состав взвода копал ямы, врывал столбы, опутывал их колючей проволокой, разбрасывал «путанку» по внутреннему периметру охраняемой территории… Столбов и проволоки хватило, а вот с освещением, как всегда, «было напряженно». Территория главного объекта освещалась частями.

– Оно и лучше, – сказал на это старший прапорщик, – чтобы правильно осветить охраняемую территорию, нужно направить прожекторы на подходы к ней… Что толку вывешивать фонари внутри, только делать часовых видимыми в ночное время…

– Разбирается, – сказал Веригин Гвоздилину, который, несмотря на свое привилегированное положение и близость к начальству, работал наравне со всеми…

– Он в молодости не одну сотню караулов оттянул и не хуже Антипина знает, что к чему, – заявил Гвоздилин.

На территории главного караула Антипин приказал вырыть несколько окопчиков. Рапалов был против.

– Ты, Антипин, перестраховщик страшный, – сказал он, – я твою логику понимаю, ты тут целые сражения предвидишь, а я по своему опыту знаю, что ночью на твоих окопчиках часовые себе шею свернут.

– При бдительном несении службы не свернут, – возразил старший сержант.

– Смотри, – сказал Веригин Гвоздилину, – начальник твой все нам во вред делает.

– Не говори ерунды, все, что ты вкапывал и опутывал, достал он…

– Ну разумеется, – опять стал «разрабатывать» земляка Веригин, – а где же майор Конь?

– Майор Конь себя плохо чувствует.

– Абстиненция – вещь серьезная.

– На этот раз у него схватило сердце.

– Сердце – это еще серьезней, но всегда нужно смотреть в корень… Сердце – результат неумеренного употребления спиртного, а неумеренное употребление спиртного – результат спаивания Рапаловым своего начальника…

– Ну, здесь ты неправ, Рапалов никому в глотку насильно не заливает.

– А по-моему, заливает…

– Тогда почему он это делает?

– А хрен его знает, может, хочет, чтобы начальник под ногами меньше путался…

– Нет, – отверг этот довод Гвоздилин, – зачем это ему, все же на него свалится?

– Вот и я не пойму, зачем. В общем, не типичное поведение для прапорщика. Он вроде ищет себе дополнительной работы, дополнительных забот, а так не должно быть.

– Ты что, готовишься в милиции работать? – спросил неожиданно Гвоздилин. – Все подмечаешь…

– Да нет, – несколько стушевался Веригин, – просто я – человек с аналитическим складом ума.

– Нехороший ты человек, зема, – сказал Гвоздилин. – Тебе Рапалов помог в командировку попасть, а ты на него грязь льешь…

– Да не лью я ни на кого грязь, я, в отличие от тебя, вижу дальше собственного носа.

– И напрасно, не суй свой нос, куда тебя не просят.

– Ты что, мне угрожаешь?

– С чего ради?

– Да мне так кажется.

Слово за слово, и они поссорились и целый день не разговаривали. Потом Веригин заступил в очередной караул, а по возвращению подошел к земляку и сказал:

– Знаешь, Слав, я, наверное, был неправ.

– Стихами заговорил, – съехидничал Гвоздилин.

Но Веригин не обратил на ехидство земляка внимания.

– Твой Рапалов не такой уж плохой мужик. Ну посуди сам: нашел питание, доставка пищи в караулы лежит на нем, хотя он не должен этим заниматься, учебные заступления в караул – это тоже он придумал. Он заставил тебя проверить все полученные автоматы и организовал стрельбы, чтобы оружие было приведено к нормальному бою. Правда, он же порекомендовал в качестве караульного на главном объекте самое скверное помещение, самое отдаленное от поста, но я его в этом не обвиняю: каждый преследует свой интерес, а его интерес – это склад. Точно?

– Точно, – сказал Гвоздилин, не уловив тонкого яда в речах земляка и радуясь примирению, – как служба прошла?

– Да как обычно. От машин в глазах рябит, создается впечатление, что все вооружение с Запада сначала поступает к нам на главный объект, а потом идет дальше по назначению. Не лучше ли делать это без перевалки?

– Вопрос не ко мне, – сказал Гвоздилин, – я всего лишь мастер по ремонту стрелкового оружия.

– Слушай, мастер, а чего ты дурака валяешь и не ремонтируешь?

– Видимо, нет надобности… Ты опять начинаешь?

– Нет-нет, – произнес Веригин, – я уже все закончил. Мне просто тебя жаль… Специалист, а вынужден ходить дневальным по взводу.

– Так Сундук решил, – ответил Гвоздилин, – и правильно решил, если я понадоблюсь, то из роты, то есть взвода, меня можно тут же заменить, а из караула до смены нельзя… Понял, знаток воинских уставов?

– Понял, – сказал Веригин, решив остановиться в «разработке» земляка на этом, чтобы тот не почувствовал «сбора информации» и сдуру не поделился этим со старшим прапорщиком.

В знакомой дежурке я не увидел майора. Там находились мелькавший в окошке лейтенант и старлей с общевойсковыми эмблемами, пышными сталинскими усами, властным выражением лица, какое бывает у офицеров комендантских подразделений. В ладно сидящей на нем шинели, сапогах со вставками и огромной, сшитой по заказу фуражке он казался сошедшим со страниц пособий по строевой подготовке.

Лейтенант, кивнув на него, сказал: «Есть машина до Москвы, другой не будет, погружайтесь и езжайте…»

– А как же родственники? – спросил я. – Они где-то в дороге…

– Ничего не знаю, – ответил лейтенант, – приказ коменданта.

– Но мы же договорились с майором… до вечера…

– Ничего не знаю, – повторил лейтенант, давая понять, что не намерен дискутировать на эту тему.

– Пойдем, – вмешался в наш спор старлей, – машина ждет…

Делать было нечего. Майор, как и Шабанов, выпихнул меня с моим грузом с вверенного ему участка, чтобы не иметь лишних хлопот.

Пока шли к выходу из аэропорта, познакомились. Старлея звали Гошей, он был командиром роты комендантского полка. На улице нас ждали крытый тентом автомобиль и отделение крепких, как на подбор, ребят. Прямо на машине мы проехали в ангар, погрузили контейнер и выехали на трассу.

– Дорога скользкая, – сказал Гоша водителю, молодому парню в большой солдатской шапке, которая сидела на его голове, как на колу, – будь осторожнее…

Какое-то время ехали молча.

– Вчера здесь ЗИЛ военный в поворот не вписался, – сказал, уже обращаясь ко мне, Гоша, – за рулем был молодой парень, неопытный… Плохо их готовят на гражданке… хоть знак вешай на машину: «Осторожно – за рулем военный водитель».

В знак согласия я кивнул головой и, чтобы поддержать разговор, сказал, что «в мое время» водителей, для того чтобы ездить по Москве, обучали дополнительно.

– И сейчас обучают, – ответил Гоша, – а когда было «твое время»?

– Десять лет назад, – гордо ответил я.

– Десять лет, – прикинул Гоша, – я тогда в ВОКУ поступал.

– Кремлевец? – спросил я наугад.

– Ага, – радостно отозвался он.

– Во времена Шилова учился?

– Ага, – ответил Гоша и засветился, точно встретил однополчанина, с которым сто лет не виделся, – ты что, тоже кремлевец?

Он мог бы не спрашивать, кремлевцы в стройбатах не служат, но он спросил, и я ответил: «Нет, конечно».

Некоторое время ехали молча, вглядываясь в посадки вдоль дороги и встречные машины. Потом я рассказал слышанную много лет назад легенду о том, как один военный начальник высокого роста, приехав на выпуск в Гошину альма-матер, помял фуражку о козырек трибуны и в сердцах обругал тех, кто устроил козырек так низко. На беду, рядом с начальником оказался включенный микрофон и все, что он сказал, отнесли к себе курсанты, стоящие на плацу, выпускники и гости училища.

К моему удивлению, Гоша этого не знал, и у водителя машины, который глазами следил за дорогой, а ушами слушал меня, вполне могло сложиться впечатление, что в кремлевском училище учился я, а не Гоша.

Но, как бы там ни было, контакт с ним был установлен и оставшуюся часть пути говорил он. Из Гошиного рассказа я узнал, что родился он в Смоленске, хотел стать военным и стал им. Далее он пожаловался, что попал в лапы очень требовательного начальника и до сих пор ходит старшим, сказал, что сегодня у него выходной, но он все равно забежал в роту, чтобы проверить увольняемых, и попался на глаза начальству и его тут же отправили с машиной в Домодедово.

За разговорами незаметно приехали на Комсомольскую площадь и, оставив бойцов с машиной и грузом у левого торца Ярославского вокзала, пошли покупать билет и оплачивать багаж. Впереди уверенно двигался Гоша, двигался, не обращая никакого внимания на встречающихся военных, какого бы размера ни были звезды на их погонах. Так же уверенно шел за ним я.

С помощью дежурного коменданта мы купили билет, заплатили за багаж и направились искать нужный нам поезд. Поезд мы нашли через час. Он стоял в замусоренном тупике. Двери его были задраены, как у подлодки перед погружением, и ни одной души не было видно в его окнах.

– Подъедем на машине – всех разбудим, – уверенно сказал Гоша, и мы пошли обратно и подъехали на машине, но поезд не ожил.

Гоша выпрыгнул из кабины и постучал в дверь багажного вагона. На стук никто не отозвался, тогда он распорядился простучать все окна. Отделение с какой-то радостью взялось за это занятие, и через минуту сквозь решетку мы увидели заспанное и перепуганное лицо проводника, а еще через пять минут дверь отворилась и в проеме показался парень лет двадцати пяти с опухшей, не то со сна, не то с похмелья, физиономией.

– Чё шумите? – спросил он.

– Примите груз, – сказал Гоша.

– Документы, – сказал парень и сладко зевнул.

Я протянул ему с земли квитанцию и «документ на право провоза груза». Парень прочитал то и другое, повертел бумажки в руках, не лизнул только, и сказал: «Не возьму… не имею права…»

– Как не возьмешь? – не понял Гоша, строевой офицер, привыкший, что его приказания и команды исполняются «беспрекословно, точно и в срок».

– Так не возьму, – ответил парень и снова сладко зевнул, предвкушая продолжение сна, – документов на гроб нету? Нету. А може, он заразный какой, и меня потом в тюрьму…

– А это тебе не документы? – спросил Гоша, кивнув почему-то на меня.

Парень помотал головой и сказал: «Не-а…»

– Ах ты… – захлебнулся от злости Гоша.

– Погоди, – сказал я ему и протянул парню заготовленную справку сельсовета «об отсутствии у Уварова инфекционных заболеваний», мысленно похвалив себя за предусмотрительность.

– Не возьму, – сказал проводник, – печать не разборчива.

– Твою мать, – зашелся Гоша, – да я тебя…

– Да что ты меня, что? – сказал парень. – Видал я таких, щас коменданту скажу, он тебя быстро укоротит, закон есть закон…

– Стоп, – вмешался я, чувствуя, что Гоша сейчас наломает дров и я на их обломках останусь сидеть в тупике Ярославского вокзала. Я был с гражданки и лучше Гоши понимал многие вещи. – Есть еще один документ – он у сопровождающего.

– Какого сопровождающего? – не понял Гоша.

Я не стал объяснять какого, а пошел обратно к вокзалу, оставив враждующие стороны в недоумении.

Конечно, я мог бы не уходить далеко, а, скажем, забраться в кабину машины и поискать документ там, но я не хотел, чтобы Гоша и его бойцы поняли мою игру. За пакгаузом я остановился, вложил в справку «об отсутствии инфекционных заболеваний» двадцать пять рублей, подождал, для большей убедительности, пять минут и пошел обратно.

Дверь вагона была открыта, но проводника в тамбуре не было. Гоша с видом человека, ждущего команды взять вагон приступом, сидел на капоте автомобиля и курил, бойцы полукругом стояли на земле и враждебно посматривали в сторону поезда.

Я поставил ногу на фаркоп машины, прыгнул в вагонную дверь и в коридоре столкнулся с проводником. Он что-то жевал… Дикая злость захлестнула меня, еще секунда – и случилось бы то, что произошло у меня месяц назад с Белокопытовым. Но мелькнувшее в памяти лицо Уварова удержало мою левую, а правой я протянул парню справку с деньгами.

– Другой разговор, – сказал парень, нисколько не смутившись и не переставая жевать, – ты со мной по справедливости, по-человечьему, и я с тобой тоже… а на глотку меня не возьмешь, сейчас не те времена, чтобы брать на глотку, я законы знаю… Справочку я себе оставлю, може, проверка кака…

– Оставь, оставь, – сказал я ему и выпрыгнул из вагона на землю, чтобы быть подальше от этой знающей законы морды.

Парень открыл грузовую дверь, бойцы перегрузили ящик, и мы уехали к зданию вокзала. Когда автомобиль остановился на старом месте, я попросил Гошу выйти из кабины.

– У тебя руки трясутся, – сказал он, – разволновался, что ли?

– Ага, – сказал я ехидно, передразнивая его, – слушай, ты мне здорово помог. Мог бы бросить рядом с вокзалом: задачу выполнил… до места доставил, кто бы тебе что сказал… тем более ты на выходном… Пойдем поужинаем… у меня с утра во рту ни крошки, да и у тебя тоже…

Гоша посмотрел на меня так, будто хотел увидеть, что у меня внутри.

– И откуда ты вывернулся, лейтенант? – сказал он. – Я сейчас в часть позвоню, чтобы бойцам расход оставили, и тогда перекусим. И откуда ты только вывернулся, – повторил он и пошел к автомату звонить в часть.

В ресторан на вокзале нас не пустил швейцар. «Мест нет», – сказал он и закрыл перед нами дверь.

– Подожди здесь, – буркнул на это Гоша и исчез.

Он появился минут через десять с двухметровым сержантом милиции. Что особенно бросалось в глаза, у этого московского дяди Степы были огромные юфтевые сапоги, наверное, пятидесятого размера. Сержант открыл дверь, отодвинул швейцара и сказал нам: «Проходите».

Разумеется, в ресторане было свободно. Мы сели за столик в глубине зала, чтобы не видеть оттуда входных дверей и обиженной физиономии швейцара. Гоша объяснил мне, что сержант когда-то служил у него в роте и остался после службы в Москве.

Подошел официант, протянул меню и сказал: «Спиртного только по сто граммов на одно лицо».

– А что, по нашим лицам видно, что мы пьем больше? – неожиданно обиделся Гоша.

– Я этого не сказал, – ответил официант и пошел от столика.

– Не трогай его, – хлопнул я по плечу Гошу, – ему плевать, какие у нас с тобой лица: он создает условия для заработка, как тот у дверей. Тот за рубль пропускает, этот за трояк приносит водку сверх нормы.

Официант принес два лангета и салата, поставил на стол графинчик: «Здесь двойная, – сказал он заговорщицки, – только из уважения к армии…»

– Ну что нам, здоровым мужикам, какие-то четыреста граммов, – сказал Гоша так, будто я отговаривал его пить, – да и не будет тут четыреста… чуть больше трехсот… а ладно…

Мы выпили половину принесенного и зажевали салатом.

– Давай сразу все, – беспокойно сказал Гоша, – а потом не будем, а?

– Куда торопиться, успеем…

Стали есть. Во мне проснулся волчий аппетит. Я ел, не отрываясь от тарелки. Сосед, наоборот, вяло ковырял вилкой мясо, поглядывал по сторонам, словно ожидал пакости от немногочисленных обитателей ресторана.

– Понимаешь, – сказал он мне, – пролетел я год назад с этим делом… потому до сих пор в старших хожу. И целый год ни-ни, а тут ты вывернулся…

– Брось, – сказал я ему: алкоголь сделал меня широким и глупым, – я до сих пор в лейтенантах хожу… и ничего, не облез, как видишь…

Гоша укоризненно посмотрел на меня.

– Ты другое дело, – продолжил он, – а я без армии ничто… и вот какая штука приключилась… короче, вот уже год в рот не беру. Так что ты имей в виду – это выпьем, и все, даже если я попрошу… договорились?

– Какой разговор, – ответил я, – мне завтра тоже с родственниками встречаться… сам понимаешь… спасибо тебе за помощь…

Гоша разлил остатки водки в рюмки и, словно не слыша меня, сказал:

– За твоего парня… которого сопровождаешь. Хороший был парень?

– Хороший, – ответил я.

– Ну, тогда за него… Слушай, а может, ко мне поедем…

– Нет, у меня времени до поезда всего ничего…

Мы посидели еще четверть часа, а потом рассчитались и пошли к выходу. Меня уже не трясло. Я забыл проводника, швейцара, все люди, обтекавшие нас справа и слева, казались добрыми и приветливыми. Думалось, что такие же чувства испытывает и мой спутник. Но это было не так. Чем ближе мы подходили к машине, тем жестче становился его взгляд, тем больше превращался Гоша из хорошего парня в командира роты комендантского полка.

У машины стояло его отделение и мирно беседовало с двумя девицами – румяными, в одинаковых расписных шалях, которые делали их похожими на матрешек. Девиц держал под руки уволенный в запас десантник. В том, что он уволен в запас, сомневаться не приходилось: голубой берет с огромной неуставной кокардой сидел у него на одном ухе, а вместо шинели была надета оранжевая куртка.

Гоша сдвинул брови и уставился на куртку, как бык на красную тряпку. Я все понял и, опережая его, спросил десантника: «Откуда, боец?» Боец одной ногой был уже на гражданке и ответил просто: «Из Сибири…»

– Что за вид, – прервал его Гоша. В голосе его было столько стали, что десантник смешался, а отделение вмиг выпрямило свои колени.

– Поедешь с нами, – сказал Гоша десантнику, и отделение напряглось, готовое по команде комроты забросить нарушителя в кузов.

– Товарищ старший лейтенант, – обратился я к Гоше официально, – стоит ли наказывать парня так строго… общественного порядка он не нарушает, а шинель сейчас наденет… она у него в камере хранения лежит, не может же он в Сибирь ехать в такой куртке…

– Твое счастье, – процедил Гоша сквозь зубы, – что лейтенант твой земляк… В машину!

Отделение попрыгало в кузов. Гоша сел в кабину и, не простившись со мной, уехал.

Когда машина отъехала от здания вокзала, девицы потащили десантника прочь. Они плохо разбирались в армейской иерархии и считали меня, как и Гошу, опасным для их друга.

Но десантник был парнем военным и понимал, что это не так.

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, – кричал он, поворачивая голову: повернуть туловище ему не давали крепко державшие за руки девицы, – Баев я, Баев Ваня, будете в Тогучине, заходите, я в кафе на гитаре играю… товарищ лейтенант…

Огромная сука с облезшими боками и набухшими сосками стояла на тропинке у окопчика на территории «главного объекта» и к чему-то принюхивалась. К ней шариком катил белый с черными пятнами щенок, веселый и беззаботный, еще не знающий тягот поиска пищи, поскольку источник питания находится всегда рядом и всегда готов к услугам щенка и его двух братьев, а, впрочем, может быть и сестер.

Собаки – сука с тремя щенками и бродячий пес, что-то среднее между лайкой и немецкой овчаркой, если судить по окрасу и экстерьеру, – появились на главном объекте с первого дня службы.

– Караульные и собаки, – говорил Котченков, – близнецы-братья, кто более всего матери-армии ценен? Мы говорим: караульные – подразумеваем: собаки…

Собаки сразу же почувствовали себя участниками процесса охраны, лаяли только на посторонних, составляли компанию часовым по ночам, поскольку днями отсыпались в дальнем окопчике и старались не попадаться на глаза старшему прапорщику Рапалову.

Каждый идущий на пост старался что-нибудь захватить для собак. А поскольку кроме хлеба захватить было нечего, то караульные собаки главного объекта были вегетарианцами.

Было начало девятого. Веригин только что заступил на пост, ноги еще не налились усталостью, а автомат не оттягивал плечо.

Дима с любопытством наблюдал за действиями щенка, который доковылял до матери, сел, уперся передними лапками в землю и, задрав мордочку вверх, поймал ртом сосок. Сука не собиралась его кормить, иначе она легла бы, но раз уж щенок начал сосать, терпеливо ждала, когда он закончит. Резкий сигнал большого автомобиля заставил собаку дернуться и отбежать на несколько шагов.

Сосок вырвался изо рта щенка, и тот некоторое время не мог понять, что произошло: таращил глаза, облизывался и продолжал смотреть вверх. Однако, сообразив, что наверху уже ничего нет, оторвал от земли свой зад и опять покатил к матери…

Водитель просигналил еще раз, и Веригин пошел к воротам.

– Командир, – сказал водитель ГАЗа-66, – принимай груз.

– Нет никого, кто бы мог принять, – ответил Веригин, глядя на номера и удивляясь тому, что водитель был ему незнаком, да и номера машины не были заложены в компьютер веригинской памяти.

– О, – выругался шофер, но сделал это так, чтобы Веригин ни в коем случае не отнес это ругательство к себе, – что же мне делать?

– Не знаю, – ответил Веригин, – после семи вечера грузы уже не принимают.

– А что мне делать? – повторил водитель.

Что должен ответить часовой на такой вопрос? Ничего. Он вообще не вправе отвечать на вопросы посторонних. Веригин это хорошо знает. Но это касается Веригина-часового, а Веригин участник некоей операции мыслит по-другому.

Водитель приехал в то время, когда на складе никого нет. Приехал с грузом, но при грузе нет охраны. Впрочем, в последнее время таких машин стало много. Ерунда какая-то, оружие на складе тщательно охраняется, а привозимое – нет… И никому в голову не приходит обратить внимание на этот парадокс… И вывозится оружие чаще всего вообще без сопровождения. Хотя иногда в документах есть упоминание об охране, но самой охраны на приезжающих транспортах не бывает. Все это замечал не только Веригин, но никто и словом не обмолвился. Всякая инициатива в армии наказуема… Скажи Антипин об этом, и тут же на сопровождение машин бросят свободных караульных и не будет возможности отдохнуть перед заступлением на пост.

Видит ли все это главный человек на главном объекте – Рапалов? Хотя, что Рапалову грузы, которые за ним еще не числятся, а потом – уже не числятся. Это не его головная боль, его тоже понять можно.

– Слушай, – говорит водителю Веригин, – а ты груз обратно на станцию отвези.

– На какую станцию? – удивляется водитель.

– На ту, с которой привез.

– Я привез его с завода.

– Ну, тогда возвращайся на завод.

– Ни хрена себе, – говорит водитель, – это сто километров.

«Сто километров», – фиксирует «компьютер» Веригина, а сам он вслух произносит:

– А что делают на вашем заводе?

– Приборы ночного видения, – отвечает водитель, – тебе они нужны?

– Нет, – говорит Веригин, – я лучше тебе подскажу, как начальство со склада найти. Поедешь по этой дороге и километров через пять увидишь железные ворота со звездами… Спроси там старшего прапорщика Рапалова… Знаешь такого?

– Нет, – ответил водитель, – я знаю Симонова, он из «партизан», у вас работает…

– Езжай, – говорит Веригин, стараясь прекратить разговор, поскольку он и так далеко зашел, – езжай, а то вообще никого не поймаешь.

Машина, взревев мотором, развернулась и поехала по дороге, ведущей в часть, а «компьютер» Веригина заложил в свою память завод, который выпускает приборы ночного видения и «партизана» Симонова, командированного на главный объект с этого завода…

Уже перед самой сменой Веригина тот же ГАЗ-66 подъехал к воротам. В кабине его рядом с водителем сидел Рапалов, а в кузове двое рабочих, которых все называли «партизанами», поскольку они были в солдатском хэбэ. Веригин открыл ворота, пропустил машину на территорию объекта. Караульные собаки облаяли машину и всех, кто в ней находился. Животные плохо понимали человеческие игры и правила. Им было непонятно, почему сегодня после восьми часов вечера на охраняемую территорию заехали посторонние.

Как раз в это время пришла смена, Веригин ушел с поста в караульное помещение и не видел, как уехала запоздавшая машина, а вместе с ней и старший прапорщик Рапалов.

Сменившись с караула, Веригин проспал до утра, а по подъему имел неприятный разговор с Антипиным.

– Рапалов требует, чтобы я отправил тебя обратно в часть, – сказал замкомвзвода.

– За что? – вырвалось у Веригина.

– Ты разговаривал на посту с посторонними лицами.

– Володя, – перешел на неуставную речь Веригин, – автомобиль приехал после семи вечера…

– Ну и что? Ты же знаток уставов…

– Но мы же часовые контрольно-пропускных постов, – сказал Веригин, – на нас это правило не распространяется…

– Распространяется, Дима, распространяется. После шести вечера, когда ты становишься обычным часовым, это во-первых, а во-вторых, ты болтал лишнее, спрашивал, откуда приехал водитель, что привез.

– Что привез, я не спрашивал, я только, спросил, не со станции ли он приехал…

– А зачем это тебе было нужно?

– Хотел отправить его обратно… Чего Рапалов ко мне прицепился? Не такая уж это провинность, чтобы сразу домой отправлять…

– Не знаю, формально он прав… Хотя, может быть, он вчера отдохнуть хотел, а ты к нему водителя прислал в часть. Он тоже человек. Ты хоть дни отдыха имеешь, а он работает без выходных, один… На майора надежды никакой, он не просыхает…

– Володя, – сказал Веригин, – мне кажется, что с майором не все в порядке.

– Почему?

– Его просто спаивают, чтобы он под ногами не путался.

– Кто? – спросил Антипин.

– Да кто его знает, – ответил Веригин, хотя и знал, что это делает Рапалов…

– Дима, – сказал Антипин, – это не наши с тобой дела… Рапалов прав, ты не должен был говорить с водителем, не должен был его ни о чем спрашивать.

– Почему?

– Не знаю, – разозлился Антипин, – не должен, и все… А ты послал его в часть, а вдруг это был пробный камень, вдруг кто-то искал подходы к объекту?

– Виноват, тащ старший сержант, – произнес Веригин, – разрешите исправить ошибку?

– Как?

– Поговорить со старшим прапорщиком…

– Не разрешаю.

– Он сказал, чтобы я не вздумал его искать и просить?

– Да.

– Но ведь он сам отобрал меня в караул на главный объект.

– Вчера отобрал, сегодня… Сегодня ты заступишь дневальным по взводу, вместе со своим другом и земляком Гвоздилиным.

– Есть, – вяло ответил Веригин.

– Что, зёма, – спросил Веригина Гвоздилин, когда они остались в расположении взвода одни, – опять ты влетел?

– Да, – ответил Веригин, – наказан, но не знаю, за что… Ты понимаешь, меня хотят отправить в часть… А я только хотел в Минск смотаться, Агнессу разыскать…

– Далась тебе эта Агнесса, – сказал земляк.

– Ну далась, не далась, тебе-то какое дело?

– И то верно, – не захотел ссориться с Веригиным земляк, – а как ты попадешь в Минск, опять в самоволку?

– Попрошусь в увольнение.

– Кто тебе даст увольнение, все увольнения до конца командировки отменены.

– Ну а в исключительных случаях?

– Ты опять рассчитываешь на меня?

– А на кого же мне еще рассчитывать?

– Хм, – сказал земляк, – умеешь ты скромнягой прикинуться. Но у меня в последнее время с Сундуком неконтакт, он даже намекает на то, что отправит меня в часть, поскольку делать мне здесь нечего… Как будто раньше я чем-то был занят…

– Раньше ему было нужно, чтобы рядом находился свой человек.

– Свой человек, ты что, охренел. У Рапалова свои люди те, кто носят штаны с лампасами…

– Да брось ты, – сказал Веригин, – что-то я ни одного здесь не видел.

– Ты слишком много хочешь видеть, и отсюда все твои беды, сидел бы спокойно, помалкивал бы себе в тряпочку, не расспрашивал бы водителей…

– Да ладно тебе, – сказал Веригин, – нашел тоже шпиона, ну, спросил у водителя, с какой станции он приехал, так все шум подняли… Короче, ты не свой человек Сундуку, а я не шпион… Да?

– Да, – усмехнулся Гвоздилин, – что мне сказать Рапалову?

– Скажи, что я имею адрес и хочу ее навестить… И что я ему по гроб буду обязан… Так и скажи, по гроб. Понял? А потом можно и в часть…

– Для Рапалова мало, что ты по гроб будешь ему обязан. Ему многие обязаны.

– А чего ему надо?

– Подробности о твоих взаимоотношениях с этой девицей.

– Ага, – произнес Веригин, – стало тепло. Значит, он обо мне информацию собирает, и делает это через тебя?

– Да брось ты, какая информация. Просто он не хочет брать на себя лишнюю ответственность. Если бы он не узнал о тебе…

– А что он узнал?

– Что ты хороший человек, он не стал бы брать тебя в командировку.

– А кто ему сказал, что я – хороший человек?

– Я… А ты что-то против имеешь? Ты полагаешь…

– Слава, я ничего не полагаю. Ты поступил правильно, но все же неприятно, когда о тебе кто-нибудь что-нибудь выспрашивает.

– Да брось ты, если бы я не охарактеризовал тебя положительно, ты бы сюда никогда не попал…

– Охарактеризовал, – повторил выражение Гвоздилина Веригин, – ты прямо как замполит… Ну ладно. Попросишь Рапалова?

– Да. Я, пожалуй, прямо сегодня с ним об этом поговорю, скажу, что ты страшно переживаешь, что тебя от караула Антипин отстранил, идет?

– Идет, лишь бы сработало.

– Сработает, я тоже знаю, как подойти к Рапалову, чтобы получить нужный результат.

После доброго дела – спасения земляка от комендантской гауптвахты – я в благодушном настроении обошел вокзал.

На Ярославском я был впервые, за два года моей первой службы я не заглядывал сюда ни разу. А вот на Казанский заходил частенько. В дни летних увольнений, когда тоска по дому была особенно сильной, я ходил туда встречать алтайские поезда: ими обычно ездили в Москву и через Москву черноводцы. В полутысячной толпе спешивших от поезда к вокзалу людей я всегда находил несколько знакомых лиц.

Первое время я подходил к ним, но обжегся об их холодность и равнодушие, и с тех пор созерцал земляков издали и в разговоры с ними не вступал.

Ярославский отличался от Казанского и размерами, и конфигурацией. С узорчатыми решетками на окнах, ажурными шпилями, он, казалось, был принесен из сказки, где главным героем был царь Додон, и только золотого петушка не хватало на спице главного шпиля.

До отправления поезда оставалось почти полтора часа, и я пошел на Казанский. Я уже предвкушал, сколь приятным будет посещение, как вдруг ко мне подошел рядовой с повязкой на руке.

– Товарищ лейтенант, – сказал он, – вас приглашает начальник патруля капитан Аксенов.

Капитан Аксенов, как и положено, отослал патрульных, чтобы не вести разговор в присутствии младших по званию, и, когда мы остались одни, сделал мне замечание: во-первых – я его не поприветствовал, во-вторых – небрит…

Я не стал препираться, потому что тут же выплыло бы «в-третьих». «Виноват, – сказал я, – разрешите привести себя в порядок?»

Капитану это понравилось. Удовлетворенный моей послушностью, он даже улыбнулся, но вспомнив, что находится «при исполнении», согнал улыбку с лица и строго произнес: «Выполняйте».

Откозыряв друг другу, если это слово применимо к отданию чести в шапках, мы разошлись, думая каждый о своем. Я о том, что мне не следует ходить на Казанский, где меня может прихватить другой, менее лояльный патруль. Он – наверное, удивляясь, как могут служить в армии такие старые лейтенанты.

Капитан испортил мне настроение. Я уселся на скамью в углу зала ожидания и стал ждать десяти часов. Когда стрелки стали подходить к двадцати двум, вышел на перрон. У вагона меня ждал старший лейтенант из комендатуры Ярославского вокзала.

– Где вы ходите? – спросил он. – Только что звонили из Домодедово… родственники погибшего приехали, а тела – нет, сопровождающий самовольно уехал на вокзал. Это как понимать?

– Это невозможно понять, лейтенант, – с издевкой ответил я, понизив его в звании, – позвоните в Домодедово, пусть передадут родственникам, чтобы не беспокоились и возвращались домой: и тело, и сопровождающий будут там через семь часов.

Такой наглости старлей не ожидал. Он даже дар речи потерял от возмущения, посмотрел на меня молча и пошел к вокзалу, однако по дороге остыл, обернулся и закричал:

– Я позвоню, чтобы тебя встретили… лейтенант…

– Хорошо, – прокричал я в ответ.

У входа в вагон стояла высокая, тощая, как жердь, проводница в косынке, из-под которой выбивалась прядь крашенных хной волос. Я невольно усмехнулся, вспомнив рассказ Сугробова. Стоило выдумывать проводницу – достаточно приглядеться к какой-нибудь из них повнимательней, и есть готовый типаж.

В купе никого не было. Я уселся на свое «блатное» первое место и стал ждать, когда проводница соберет билеты и выдаст белье. Поезд мягко тронулся и помчался сквозь море огней столицы. Прошло пятнадцать минут, тридцать – проводница не появлялась, а из служебного купе раздавались голоса, и если прислушаться, то можно было расслышать, о чем там говорят.

Хотелось спать, и я сам пошел к проводнице.

– С первого места, – сказал я хозяйке вагона, протягивая билет и рубль, – хочу получить постель и гарантию того, что вы разбудите меня минут за тридцать до станции.

– Разбужу, разбужу, – ответила проводница, но как-то несерьезно и мимоходом. Ей было не до меня: в купе у нее сидел молодой человек недурной наружности, весь приглаженный и аккуратный, как солист эстрады шестидесятых годов. Женщины называют таких кавалерами. Кавалер был сама предупредительность: он бросался исполнять любое поручение долговязой проводницы, и я догадался, что заставляет его делать это не страсть, движущая миром, а, скорее всего, отсутствие билета.

Я застелил постель, сходил в умывальник и, рискуя порезаться, так как сильно качало, побрился: завтра на эту процедуру у меня не будет времени. А потом опять зашел к проводнице и напомнил ей, что она должна разбудить меня за полчаса до моей станции.

– Да что ты волнуешься, лейтенант, – опередил проводницу кавалер, – разбудим мы тебя, разбудим… Знаешь, Клава, анекдот есть такой… приходит к проводнице пассажир и говорит: «Разбудите меня в Ярославле…»

«Валет, – мысленно обругал я кавалера и отправился в свое купе, – ты ей прокрутишь мозги часов до трех, а там она уснет и ее саму придется будить, как героя анекдота, который ты начал рассказывать».

Анекдот этот с длиннющей бородой, и знают его на всех железных дорогах союза, но Клаве он неизвестен, и она внимает кавалеру, раскрыв рот.

Я лег в постель и стал слушать доносящийся через стенку купе голос кавалера: «…тогда пассажир подходит к проводнице в четвертый раз, дает ей пятерку и просит разбудить в Ярославле… и опять начинает говорить, что он крепко спит и, когда его начинают будить, придумывает разные небылицы, лишь бы от него отвязались и не мешали спать. «Хорошо, – отвечает ему проводница, – я вас разбужу, а если вы не будете просыпаться, вынесу на перрон, там досыпайте, за пятерку это можно…» Утром мужик просыпается и спрашивает у соседей: «Ярославль проехали?» «Конечно, – отвечают ему, – еще ночью». Тут он заорал диким голосом и помчался к проводнице разбираться. Кричит он, ругается, толпа собралась – проводнице сочувствуют. Одни советуют милицию вызвать – хулигана унять, другие говорят: «С какими людьми работать приходится». А проводница отвечает: «Это еще что… Я вот ночью одного в Ярославле высаживала, по его же просьбе, дак тот даже покусал меня…»

Кавалер хохочет, а смеха проводницы не слышно, наверное, смысл анекдота до нее не дошел…

Больше я ничего не слышал, так как заснул, надеясь, что в действительности, и тем более со мной, ничего подобного не случится. Но я ошибся.

Проводница, растрепанная, заспанная и злая, разбудила меня, когда поезд уже пришел на станцию. Помня о том, что он стоит две минуты, я выпрыгнул на перрон и помчался в голову состава. А поезд между тем тронулся и стал быстро набирать ход.

«Ни хрена, поспали» – мелькнула в голове фраза из какого-то анекдота. Но тут из багажного вагона высунулась знакомая физиономия. «Забрали гроб, забрали… вон он», – закричал взяточник проводник. И точно, на перроне стояла военная машина, почти такая же, как была у Гоши, и комендантское отделение заталкивало ящик в кузов. Мне стало стыдно за опоздание, я прыгнул в кузов за последним солдатом. Водитель закрыл борт, и мы поехали.

Было пять часов утра, стояла кромешная тьма. Уличное освещение почему-то не работало, не мелькали в многоэтажках редкие окна полуночников, не светились, как обычно, гирлянды огней в подъездах. На какой-то выбоине машину тряхнуло так, что брезентовый полог упал и наглухо закрыл нас от внешнего мира. Никто не пошевелился, чтобы поднять полог. Не стал этого делать и я.

Ехали долго, и за всю дорогу никто не спросил меня ни о чем, и сами спутники не перемолвились ни словом. Когда автомобиль остановился и полог открылся сам собой, было светло. Машина стояла на плацу, посредине которого располагался стол. Слева от него, одетые в черное, сидели родственники Уварова. Справа стоял взвод солдат, которые при моем появлении взяли карабины «на-краул».

От родственников отделился парень и подошел ко мне. Я узнал проводника взяточника.

– Что же ты, лейтенант, – произнес он хриплым голосом, – не сказал, что братана везешь?

Я был зол на него и ответил:

– Все мы на этой земле братья.

– Ну как же так, как же так. – повторял проводник. Но мне было не до него, потому что вокруг творилась какая-то чертовщина: два солдата разбили ящик и, вооружившись молотками и зубилами, стали лупить по железу так, что капли сварки и искры разлетались в разные стороны подобно бенгальскому огню. Парни работали споро, и вскоре лист металла на глазах стал задираться, как крышка у консервной банки. Уже через минуту гроб извлекли из контейнера, поставили на стол, бесшумно открыли крышку…

Страшный вздох пронесся над плацем, щелкнув, пали к ногам караула карабины, и все, как по команде «равняйсь», повернули головы ко мне: в гробу лежал незнакомый всем лейтенант с размытым, как на детских акварелях, лицом…

Передо мной снова вырос проводник. Он схватил меня за плечо и стал трясти, приговаривая: «Где мой брат, лейтенант? Где мой брат, лейтенант?»

– Лейтенант, – меня будил кавалер, – вставай, приехали, через полчаса станция… Билет возьмешь у меня в купе, белье там же бросишь…

– А где Клава? – спросил я, не придя еще в себя от столь кошмарного сна.

– Я за нее, – не очень любезно ответил кавалер и ушел «к себе в купе».

Электричка подъезжала к Минску медленно, и Веригин внимательно рассматривал уютный и маленький по сравнению с Москвой город, неторопливых пешеходов на улицах, яркую, как после дождя, зелень, деревья, среди которых преобладали липы – признак мягкого климата.

– Ну, чего ты выпучился, – спросил Гвоздилин, – будто на родину возвращаешься?

– Интересно, – ответил Веригин, – много слышал, но никогда не бывал.

– Вот сегодня и побываешь, – философски заметил Гвоздилин, – ты лучше думай, как нам побыстрее твою проблему решить и отдохнуть.

– Да ты можешь отдыхать, – сказал Веригин, – я сам буду решать свою проблему.

– Ну уж нет, а если тебя патруль заберет. Рапалов с меня живого не слезет… Я буду с тобой… Я ведь согласие на поездку получил только потому, что обещал за тобой присматривать.

– Ну и ну, – сказал Веригин, – хорошо хоть честно признался.

– Во, – разозлился земляк, – а ты чем недоволен?

Перед отъездом они оба подошли к Рапалову, договорившись с Антипиным, что Веригин в караул заступать не будет: вдруг задержится в городе, а заступит опять дневальным по взводу.

Рапалов оглядел земляков, поморщился, поскольку они были в повседневной форме, и сказал:

– Увольнительные я вам выдать не могу. Я выписал вам предписание прибыть в часть сегодня к вечеру… Получается, что вы едете из Москвы… Так будет надежней… Я еще раз беру грех на душу в отношении тебя, Веригин…

– Да он все понимает, – сказал Гвоздилин.

– А ты помолчи, когда старшие говорят, – прервал его Рапалов. – Возьмите с собой вещмешки, чтобы картина возвращения в часть была натуральной…

Чтобы не попасть в лапы патрулю прямо на вокзале, земляки не стали выходить на привокзальную площадь через подземный переход. Они двинулись вдоль путей, надеясь через горловину станции выбраться на какую-нибудь улицу или проспект.

– Мы как два шпиона, – сказал Гвоздилин, – на вражеской территории…

– Да, – ответил Веригин, – если еще учесть, что один из нас следит за вторым.

– Да заколебал ты меня вконец, – разозлился Гвоздилин, – с чего ты взял, что я за тобой слежу?

– Ну, кажется мне так, нюх у меня на это.

– Крестись, раз кажется, понял?

– Понял, – буркнул Веригин.

Некоторое время они шли молча, и Веригин лихорадочно думал, как ему поступить. Он давно хотел кое-чем поделиться с земляком. Однако, подумав, он решил, что не сделает этого. Гвоздилин его земляк, друг, и именно поэтому он не станет перекладывать на него свою ношу… А еще он не станет этого делать потому, что Гвоздилин не прошел той подготовки, которую прошел он – Веригин… Гвоздилина могут «разработать» втемную враги, и он, сам того не понимая, утопит Веригина.

На счастье Димы земляк, как только они попали на улицу, совершенно забыл о цели их визита в Минск… Его все удивляло и восторгало: и надписи на белорусском языке, и атмосфера неторопливости и доброжелательности, какой не было в Москве тысяча девятьсот девяносто второго года, огромной, куда-то спешащей, местами напоминающей свалку.

Они прошли центральную улицу, но находиться на ней было опасно, и земляки двинулись вниз по параллельной. Веригин внимательно смотрел на таблички учреждений.

– Ну что ты, – нетерпеливо спрашивал Гвоздилин, – заблудился, что ли?

– Отвяжись, – произнес Веригин, – ты сопровождаешь меня и сопровождай… Сделай это сопровождение приятным, для себя, разумеется…

В одном из переулков Веригин увидел на здании доску на которой значилось НИИ… Он демонстративно вернулся назад, посмотрел название улицы и сказал:

– По-моему мы пришли… Я внутрь заскочу, ты со мной или как?

– Или как, – ответил друг, обворожительно, по его мнению, улыбаясь девице с двумя косичками.

Веригин вошел внутрь здания и спросил у вахтерши, это ли НИИ оптической промышленности. Вахтерша ответила: «Нет…» И стала объяснять, что это проектный институт.

Говорила она по-русски, но с непривычным для слуха Веригина акцентом. «Белорусским», – понял он.

Когда Веригин вышел из здания, то увидел, что Гвоздилин стоит один, видимо, контакт с девицей не состоялся.

– Ну что? – спросил земляк без всякого интереса.

– Понимаешь, не повезло, именно сегодня командировочных увезли на экскурсию в Хатынь.

– Хатынь, Катынь, Катунь, – игриво произнес Гвоздилин, – река такая есть на Алтае. Все отлично, давай поболтаемся, у нас до электрички еще три часа.

– Поболтаемся, – ответил Веригин и наморщил лоб, изображая мучительный процесс раздумий… – Слушай, а если мы ей напишем записку?

– Давай, но только быстро, – ответил Гвоздилин.

– Дай ручку.

Взяв у Гвоздилина ручку Веригин начал приставать к другу, чтобы он посоветовал, что написать…

– Отстань от меня, пиши что хочешь, – сказал Гвоздилин.

– Не могу, мысли путаются…

– Ты че, зема, шизик, что ли? Я смотрю, ты на этой бабе свихнулся.

– Ты хоть видел ее, чтобы говорить так? – спросил Веригин.

– Ладно, шучу, – сказал Гвоздилин, опасаясь, что земляк врежет ему между глаз за неуважение к его чувствам.

Веригин стал писать, примостившись на садовой скамейке…

– Послушай, – сказал он Гвоздидину, окончив послание. – Дорогая Агнесса.

– К чему так официально? – спросил Гвоздилин.

– Заткнись, – взревел Веригин.

– Молчу, молчу, – произнес Гвоздилин.

– Был проездом в Минске, решил тебя навестить, но – не судьба, ты в этот день работала в другом месте… И найти тебя не представилось возможным… Ну как?

– Нормально…

– Я все же надеюсь на встречу с тобой и оставляю тебе свой адрес. Я всего в тридцати километрах от города. Найти меня можно так…

– А вот это ты зря, Рапалову это не понравится…

– А ты что, доложишь Рапалову?

– Нет, но если она заявится, он непременно узнает.

– Да хрен с ним, что он – блюститель нравственности?

– Ну ладно, читай дальше.

– Найти меня можно так…

– Во будет хохма, если она заявится, когда ты будешь в карауле, и явится на пост…

– Не смертельно, поговорим через проволоку.

– Тогда тебя точно в часть отправят.

– Скоро нас всех в часть отправят. Зато я все выясню, расставлю точки над i…

– А хрен с тобой, делай что хочешь, пиши что хочешь, иначе ты, как Меджнун, сойдешь с ума, и я останусь без земляка…

Закончив писать, Веригин бегом отнес записку вахтерше, вернулся, и земляки направились вниз по улице, интуитивно чувствуя, что где-то на их пути должна быть река.

Однако полюбоваться ее красотами не удалось. Возле цирка они налетели на патруль.

Щегольски одетый старший лейтенант поманил их пальцем, а стоящие рядом два солдата напряглись, ожидая действий двух других военнослужащих, которые явно нарушали правила поведения – были в повседневной форме одежды.

Веригин недаром начинал службу в военном училище и лучше Гвоздилина знал психологию лейтенантов-щеголей.

Он быстро подошел к начальнику патруля, представился и попросил помощи, так как они с однополчанином заблудились в незнакомом народе.

Старлей не поверил озабоченному лицу Веригина, но вещмешки и документы убедили его в том, что перед ним действительно едущие в командировку рядовые Веригин и Гвоздилин. Начальник патруля, однако, положил военные билеты земляков в карман и дал им команду следовать за ним.

Возле станции метро, рядом с каким-то сквером их ждала машина, верх которой был крыт брезентом…

– Впервые встречаю столь предупредительный патруль, – сказал Веригин Гвоздилину, когда их высадили на площади перед железнодорожным вокзалом. Как считаешь?

Гвоздилин не удостоил его ответом. Он понимал, что их вылазка в город закончилась. Можно, конечно, сделать вид, что они пошли на платформу, а затем прежним способом, через горловину станции выйти на главный проспект. Но где гарантия, что они опять не налетят на этот же патруль. А тогда пощады не жди. Даже самый лояльный патруль звереет, когда его пытаются надуть столь беспардонно.

Когда они прибыли в часть, было четыре часа дня.

– Пойдешь без отдыха? – спросил Веригина Антипин. – У нас больной и заменить некем.

– Пойду, – сказал Веригин. Он не хотел оставаться в расположении вместе с земляком, который был страшно зол на него.

На перроне станции меня встретил невысокий, плотный, пышущий здоровьем лейтенант-воздушнодесантник. Он представился и сказал, что комендант прислал его с машиной из Костромы.

Мы подогнали машину, перегрузили ящик и поехали по главной улице поселка, освещенной, но еще пустынной. Минут через пять автомобиль свернул на улочку поуже и остановился. «Да, – пронеслась в мозгу идиотская мысль, – во сне я ехал гораздо дольше…»

Деревянные ворота дома, перед которым мы остановились, были открыты настежь. Возле них и во дворе, несмотря на ранний час, стояли люди. Водитель машины выпрыгнул из кабины наружу, и стало слышно, как он открывает борт. Мы с лейтенантом вышли на другую сторону и увидели, как десантники, разделившись на две группы, аккуратно сняли ящик и поставили его рядом с машиной. Но потом, сообразив, что там он будет не к месту, перенесли его на середину двора, опустили на землю и отошли к машине.

Все, кто был за воротами, вошли во двор, но к контейнеру не подходили, держались в отдалении. Слышались вздохи и всхлипывания.

На крыльце дома стоял пожилой человек в накинутой на плечи телогрейке и без шапки. Когда десантники отошли от контейнера, он медленно спустился с крыльца, подошел к ящику, коснулся его рукой и сказал: «Коля приехал…»

Во дворе стало так тихо, что я услышал, как в доме зашлась от плача женщина.

– Лейтенант, лейтенант, – шепотом говорил командир десантников, дергая меня за рукав шинели, – мне надо ехать…

– Давай, – сказал я ему.

Хлопнула дверца кабины, завелся мотор, машина уехала, а я остался стоять посреди двора, в окружении незнакомых мне людей.

Мужчина еще раз бережно провел рукой по верхним доскам и хрипло сказал мне: «Проходи в дом…»

Я поднялся по скрипучим ступеням в сени, отметив машинально, что они не такие, как в Сибири, но все же похожи на сени.

Дом, в который мы вошли, состоял, по всей видимости, из двух половин. Вход во вторую половину был через двухстворчатую дверь, одна половинка которой была открыта. В прямоугольнике открытой двери появилась заплаканная женщина в черном платке, она хотела что-то сказать, но мужчина произнес: «Ольга… мы сами…» Из глубины второй комнаты появилась другая женщина, моложе. Она увела первую, а потом вернулась и плотно прикрыла створку.

Половина, где мы находились, была, очевидно, прихожей, кухней и столовой одновременно, а горница и спальня находились за двухстворчатой дверью.

– Я Колин отец, – сказал мужчина и указал мне на вешалку. Я разделся. Он кивнул на стул рядом с большим кухонным столом, а сам присел на табурет с другой стороны стола.

– Охо-хо, – произнес он и стал смотреть в окно, где возле ящика столпились соседи. Стул подо мной скрипнул. Он вздрогнул, будто очнулся…

– Зять с друзьями поехал в Москву, да опоздал… Звонил оттуда вечером… Теперь едет обратно… Ты без него не уезжай…

– Да-да, конечно, – торопливо произнес я первые слова в этом доме.

Помолчали.

– Как это случилось? – спросил он, словно выдохнул. – Хотя… я все знаю: Володя-зять переговоры заказывал с частью… Майор, не помню фамилии, сказал, что Коля в самоволке замерз…

Страшное облегчение почувствовал я после этих слов: я боялся этого вопроса. Балаян, сам того не подозревая, выручил меня, избавил от необходимости рассказывать отцу историю гибели сына…

Соседи, побыв немного во дворе, разошлись. Стало совсем тихо, и только часы-ходики с гирями в виде еловых шишек равномерно и равнодушно отмеряли время.

Уваров-старший встал, подошел к потемневшему от времени буфету, достал начатую бутылку водки и два маленьких граненых стакана. Вернувшись к столу, налил водку в стаканы, кивнул мне.

Требовалось что-то сказать, но что нужно говорить в таких случаях? Я вспомнил строчку Визбора «…не пухом будет…» и сказал: «Пусть земля ему будет пухом…»

– За упокой души, – произнес Уваров-старший. Выпили. Я до конца, он оставил половину, закусывать не стал, тарелку с капустой и чашку с хлебом подвинул ко мне.

– Тихий Коля был, – сказал он после некоторого молчания, – а в армии боевые нужны, чтоб как огонь, а он нет – тихоня. Старшая дочь – Лиза, которую Володя-зять держит, не родная мне, она побойчей, а он нет – тихий, весь в меня… Ему, как и мне, всю жизнь доставалось. Все собаки его кусали, то он в яму провалится, то друзья проказу какую-нибудь учинят, а на него свалят, а он только обижается и плачет, нет, чтобы тем же ответить… В шестом классе у него в школе пальто украли… В раздевалке оставил… после уроков пришел, а пальто нет. Веришь? Он так расстроился, что в больнице лежал… А в школе – нет, чтобы пожалеть мальчишку – смеялись, кличку ему придумали… стали Бушмакиным дразнить… Я спрашивал: «Кто такой Бушмакин?» Мне сказали, что Бушмакин – первый милицанер в Ленинграде, про него даже кино было… при чем тут милицанер?

Он вдруг резко поднялся и вышел в сени, словно спохватившись, что разболтался с незнакомым человеком в доме, а его сын остался один на улице… Скрипнула дверь, застонали ступени крыльца, и я увидел его во дворе. Он, как и первый раз, подошел к ящику, положил руку на доски… постоял… но Уваров-младший, надежно скрытый слоем дерева, опилок, железа был так же недоступен для него, так же далек, как и несколько дней назад, и он вернулся в дом, сел за стол и, подперев голову руками, продолжал говорить.

Он словно хотел свести воедино цепь каких-то событий, каких-то все время ускользающих от него связей, которые могли дать ответ на вопрос «почему?». Почему его сын-тихоня вдруг попал в самоволку и погиб? Почему? Вопрос касался и меня, но я не мог на него ответить.

– Тихий он был, как блаженный, а у нас блаженных не любят, не любят… нам таких подавай, чтоб ухо с глазом, – выкрикнул он и заплакал.

Я хотел его успокоить, но не знал, как это сделать, не знал даже, как обратиться: отчество Коли Уварова вылетело у меня из головы, а отчество Уварова-старшего мне вообще не было известно.

– Это я виноват, – продолжал он, – все время говорил ему: дерись, будь мужчиной, делай, как все… и неправду сказал майор, что Коля уговорил второго в самоволку идти… это не так… это он хотел быть, как все, хотел выше себя прыгнуть, а природа этого не любит, не любит…

И он снова заплакал.

– Коля, Коля, – говорил он, – выше себя прыгнуть хотел, выше себя…

Меж тем рассвело. Уваров-старший затих, то ли задремал, то ли впал в забытье… Меня тоже клонило ко сну. Хотелось откинуться на спинку стула и подремать, но я боялся скрипом разбудить его и снова увидеть мужские слезы, от которых хотелось бежать без оглядки или провалиться сквозь землю.

Так и сидели мы, пока не заурчал мотор и в комнату не вошли четверо мужчин с осунувшимися после бессонной ночи и дальней дороги лицами.

Потом я и зять Володя поехали в райвоенкомат. По дороге я передал ему документы, рассказал, как вскрыть контейнер.

Военком, к которому мы обратились, был по-военному краток и быстр.

– Претензии к представителю части, – сказал он.

– Нет претензий, – ответил зять Володя.

– Ритуал похорон, – спросил он меня.

– Без воинских почестей, – ответил я.

– Что нужно еще?

– Отметку командировки и машину до ближайшего аэропорта.

В следующие тридцать секунд военком открыл ящик стола, поставил печати на командировочный бланк, объяснил, что машина у него «в разъезде», и проводил нас до дверей кабинета.

На крыльце военкомата я простился с Володей и поплелся на остановку автобуса. Как я доехал до аэропорта, как прилетел в Москву и добрался до аэровокзала, не так интересно.

Я снова оброс бородой, осунулся – вымотался и физически, и морально.

Билеты в кассах были только на послезавтрашние рейсы.

Делать было нечего, я приобрел билет, израсходовав остатки похоронного фонда, и пошел к стойкам регистрации, надеясь, что смогу все-таки улететь сегодня. В ТУ-154 – полторы сотни пассажиров: кто-то опоздает, кто-то откажется от полета, и при регистрации всегда есть возможность попасть на освободившееся место. Однако мне разъяснили, что сделать так можно только в аэропорту, а не на аэровокзале. Сил ехать в Домодедово уже не было. Я пообещал себе, что улечу завтра, и пошел искать место, чтобы поспать до утра. Как коршун, смотрел я с балкона второго этажа в зал ожидания. Заметив, что один из пассажиров намерен покинуть свое место, я «слетел» вниз и занял освободившееся кресло. Расположившись в нем, я закрыл глаза. Со мной не было груза, но след, оставленный им, мешал мне окончательно расслабиться, и, несмотря на страшную усталость, я не мог заснуть.

– Внимание, – произнес диктор, – внимание пассажиров рейса 341, вылетающих по маршруту Кишинев – Одесса… Вылет вашего рейса задерживается по метеоусловиям Кишинева, о посадке на автобус будет сообщено дополнительно…

Я усмехнулся: все, как девять лет назад, – ничего не изменилось…

Ночь в карауле прошла тяжело.

Трудно заступать в наряд, не отдохнув, – не поспав или хотя бы час не повалявшись на кровати или на топчане. Но еще труднее заступать в караул после отпуска или увольнения. Когда ты служишь где-нибудь в глуши, вдали от города, его красок, шумов, людей и других раздражителей, с этим свыкаешься, и временами тебе кажется, что все люди живут так, как ты. Они ходят в караулы, мерзнут и мокнут на постах, зубатятся с маленькими начальниками, радуются, когда по приходе из караула не получают замечания за какой-нибудь «влет». Но вот ты побывал там, где гражданская жизнь, и – выбита из-под тебя опора. Мудрые командиры стараются не ставить в караулы тех, кто только что приехал из отпуска или длительного увольнения. Так спокойнее и для себя, и для солдата, который на посту предоставлен своим мыслям и в распоряжении которого автомат и не один десяток патронов.

Не был легким и день, в завершение которого произошло неприятное событие.

Вернувшись с поста, разводящий доложил начкару Казанцеву, что на территории главного объекта сейчас будет стрельба.

– Пристрелка, что ли? – спросил начкар.

– Нет, – ответил разводящий, – собак стрелять будут…

– Как собак? – возмутился Веригин, который уже укладывался спать. Он вышел из комнаты отдыхающей смены в помещение смены бодрствующей. – Кто додумался?

– Кто додумался – не знаю, – ответил разводящий, следя за тем, как разряжает свой автомат пришедший с поста караульный, – а распоряжение дал Сундук…

– A раньше он куда смотрел?

– А кто его знает, но сегодня приехал большой начальник и взгрел Сундука, во-первых, за отсутствие на объекте майора Коня, а во-вторых, за присутствие на территории бродячих собак…

– Собаки-то тут причем? – заметил Казанцев, который, о собаках был наслышан.

– Сначала собак, – неожиданно разозлился Веригин, – a потом нас.

– Ты чё плетешь, – прервал его начкар, вспомнив, наверное, что он – командир и не должен допускать таких высказываний со стороны подчиненных.

– A то и плету, – сказал Веригин, – собаки и караульные… близнецы-братья…

– Отставить разговоры, – заявил Казанцев, – рядовой Веригин, в комнату для отдыхающих шагом арш…

Веригин заступил в последнюю смену. Машин было немного. Наверное, приезд начальства повлиял на интенсивность перевозок в этот день.

Трупы собак были сброшены в дальний окопчик и присыпаны.

– Кто взялся стрелять? – спросил сменяемого часового Веригин.

– Зема твой, – коротко ответил тот.

– «Час от часу не легче…»

Возвратившись из караула Веригин подошел к Антипину и попросил разрешения «отбиться», не ожидая ужина и поверки.

Антипин, помня, что Веригин заступал без отдыха, пошел на нарушение своих же принципов и позволил ему сделать это. Утром к Веригину подошел Гвоздилин.

– Знаешь, – сказал он, – со мной ребята не разговаривают.

– А ты что хотел, чтобы тебя к ордену представили?

– Ну почему к ордену, я ведь избавил вас от этого.

– От собак можно было избавиться другим способом или не прикармливать их… Живодеры…

– Ну ты тоже праведник, етит твою… Ну ладно… Я сегодня…

– Снова пойдешь собак стрелять?

Краска бросилась в лицо Гвоздилину, он было открыл рот, чтобы в том же духе ответить, но сдержался…

– Я уезжаю в часть, – сказал он.

– К чему такая спешка? – спросил Веригин, отходя от злости на земляка.

– Майора Коня сопровождаю.

– Ага, он уже не в состоянии сам уехать, так?

– Так.

– Ну что же, миссия ответственная.

Но Гвоздилин и на этот раз удержался от резкого ответа.

– Я хотел с тобой, зема, о другом поговорить… Ты, наверное, был прав, вокруг происходит что-то нечистое…

– А ты это понял, когда тебя Сундук в часть отправил?

– Нет, я это понял вчера, когда получил распоряжение отстрелять собак… Ты думаешь, почему Рапалов поручил это мне?

– Не знаю, доверяет, наверное.

– Да брось ты… Он мне категорически запретил использовать часовых, а точнее, не часовых, а их оружие… Ну, запретил так запретил. Я взял один автомат на складе и выполнил приказание… А потом обратил внимание, что там много запчастей от автоматов…

– Ну и что?

– Такое бывает, когда оружие часто ремонтируют… А здесь никто этим не занимался.

– Ну и что?

– Не понимаешь?

– Нет.

– Ну ладно, может, это мои домыслы… Но предчувствия у меня, зема, хреновые… Мы здесь похожи на пехоту на минном поле, правда, с противотанковыми минами.

– Ну, тогда нам нечего бояться, – сказал Веригин. – Для пехоты ходьба по танковым минам не страшна.

– Конечно, – ответил земляк, – а если рядом танки появятся, то от нас одни брызги останутся…

– Если я тебя правильно понял, ты советуешь держаться подальше от танков?

– Да, но этого мало… Нужно при случае иметь возможность себя защитить самому, – произнес Гвоздилин и вытащил из кармана какую-то железку, – знаешь, что это такое?

– Ударник от автомата Калашникова.

– Точно, я тебе его дарю. Ты потихоньку сделай ревизию своему АКМ.

– Ты полагаешь?

– Я только предполагаю… Ну, прощай. Я пошел за документами и деньгами на дорогу.

А девять лет назад я летел в отпуск домой.

Отпуск мне объявили в октябре, но я специально тянул с отъездом, стремясь попасть в Черноводск к Новому году. Побыть дома на новогодние праздники – что может быть лучше? Да и отпуск на втором году, когда тебе остается служить меньше, чем ты отслужил, предпочтительней, чем на первом, – истина, которую знает всякий служивший срочную.

Однако судьба распорядилась иначе. Первого декабря ко мне подошел ротный писарь ефрейтор Писаренко и сказал, что на меня «у штаби выписаны документы». Потом он добавил: «…документы я тоби щас принесу, а гроши на дорогу завтра: треба заявку давать, да там-то и грошей-то – шестнадцать карбованцев…»

Разве можно ждать до завтра, когда у тебя на руках отпускное удостоверение, требование на покупку билета и душой ты уже где-то далеко и от части, и от Москвы.

Узнав о моем горе, взвод вывернул карманы и ссудил мне в дорогу семь рублей мелочью.

– Не дрейфь, – сказал мне Семен Мясников, родом он был из соседнего с Черноводском района, – деньги тебе не понадобятся. Рви на аэровокзал, сдавай требование, доплачивай пару-тройку рублей, и через четыре часа ты в Н-ске… Привет ему большой, а через два в своем Черноводске, чтоб он сгорел.

Сеня не любил Черноводск. Однажды его там здорово поколотили, и с тех пор он посылает на голову моей малой родины различные проклятия.

Ради того, чтобы быстрее добраться домой, можно выйти из части вообще без копейки, а у меня было целых семь рублей: стоило ли беспокоиться.

До аэровокзала я добрался махом, так же быстро сдал в кассу воинское требование на проезд поездом, доплатил шесть рублей, перекусил в буфете и, звеня последними медяками, стал ждать объявления своего рейса.

Ждать пришлось четверо суток.

Сначала причин для беспокойства не было. Подумаешь, задержали рейс – не на сутки же, через два часа дадут объявление о посадке на автобус, но – нет. Рейсы на восток все время откладывали на один-два часа, держа пассажиров на привязи, гораздо более надежной, чем та веревка, которой бродячие музыканты привязывают мартышек к своим шарманкам.

– Граждане пассажиры, – произносила в очередной раз диктор, – вылет вашего рейса откладывается, о времени вылета будет сообщено дополнительно.

И все ждали этой дополнительной информации: ведь отлучись куда-нибудь и, по закону подлости, объявят посадку на твой рейс, потом никому не докажешь, что ты не верблюд. Что делать? Где начинается авиация – там кончается порядок. Изречение это я впервые услышал там же из уст «дембелей», служивших в ВВС и так же, как я, ожидавших вылета на восток.

Слоняясь по вокзалу, я нашел прекрасное место за щитом с рекламой, призывающей экономить время – летать самолетом. В «запассажиренных» вокзалах и портах сесть или даже лечь за таким щитом уже не считается нарушением общественного порядка: кресел не хватает, и люди размещаются где только можно.

Грустный, сидел я за щитом и чаще обычного поглядывал на второй ярус, где стояли высокие столики, за которыми жертвы аэрофлота поглощали буфетную снедь.

Однако с голоду я не умер. На вторые сутки достал из кармана последнюю двушку и набрал номер знакомой девушки… Что могла сказать в таком случае девушка? Разумеется – почему не позвонил раньше?

Девушку звали Нина. Она дала команду ждать ее у правого выхода в семь ноль-ноль и появилась у левого в семь тридцать пять. Появилась с сумкой, в которой были бутерброды и маленький детский термос с кофе.

За тем же щитом мы поглощали принесенное и украдкой целовались. Целоваться не украдкой мне не позволяла военная форма и положение защитника Родины…

Потом мы болтались по вокзалу, стояли в очереди за напитками, слушали очередное объявление о задержке рейса и выходили на улицу. Постояв немного под козырьком здания, я шел провожать ее до метро. Шли медленно, у Петровского дворца всегда останавливались и долго рассматривали это, похожее на сказочное, сооружение. Потом продвигались по аллее к «Динамо», непременно забирая влево в парк, где целовались не прячась. У нее были пухлые губы, какие бывают у обиженных детей. Пахло от них парным молоком, хотя парного молока она, коренная москвичка, никогда не пила.

На следующий день она явилась вновь – энергичная, румяная, в осеннем пальтишке, в белом вязаном берете, лихо, как у Вани Баева, сидящем на одном ухе.

Я ждал ее у нашего щита… А дальше мы жевали бутерброды, гуляли, смотрели дворец, целовались, я провожал ее до метро и возвращался на свою галеру.

С ней я познакомился тремя месяцами раньше, осенью, когда тысячи москвичей – рабочих, студентов и даже ученых – бросают на «осенний прорыв» – работу на овощных базах.

На разгрузке лука в холодильнике взводу пришлось работать с группой женщин и девчонок с какого-то завода. Близость представительниц прекрасного пола заставляла нас совершать чудеса «трудового героизма». Но женщины были к нам равнодушны: столица мало привечает военных, впрочем, иногда военные этого заслуживают.

Всю смену я работал в паре с Ниной и к концу рабочего дня знал, что она «хорошо знает Москву», а она убедилась, что я Москвы «совершенно не знаю». И, таким образом, ее предложение показать мне столицу, когда мне дадут увольнение, было логическим завершением трудового дня в холодильнике. Впрочем, она сказала «увольнительную», чем показала, что знает не только свой город.

Увольнение у меня было, и мы полдня прошатались с ней по набережной Москвы-реки, Красной площади и улице Горького. А потом она писала мне письма. Каждый день по письму, а иногда даже по два. В утреннем она говорила, что собирается менять обстановку в квартире, а в вечернем уведомляла, что полированная мебель будет в моде еще долго.

Все это казалось мне надуманным и напоминало детскую игру во взрослую жизнь. И если я и слушал ее, отвечал ей, давал какие-то советы, то только затем, чтобы не обидеть…

На пятый день я наконец улетел в Н-ск, а потом еще двое суток добирался до Черноводска. Но это уже другой рассказ…

Утром следующего дня я выгладил в бытовке брюки, в подвале вокзала начистил ботинки, вымылся по пояс водой в туалете, сменил рубашку. Этим я хотел окончательно сбросить с себя груз неприятных воспоминаний, провести границу между днем вчерашним и днем сегодняшним. Отчасти это удалось. Освеженный и бодрый, я сдал портфель в камеру хранения и покинул свое временное прибежище.

Весь день я мотался по Москве, по знакомым местам: смотрел смену часовых у Мавзолея и, как специалист по воинским ритуалам, нашел, что ребята ходят так же хорошо, как и в «мое время»; слушал в Третьяковке рассказ бородатого экскурсовода о печальной судьбе картин Куинджи; стоял в ГУМе у прилавка отдела кожгалантереи, где восемь лет назад покупал себе «дембельский» чемодан. Чемодан этот цел до сих пор. Он ждет меня в бамовском вагончике в части.

После чемоданных воспоминаний ноги сами понесли меня к метро, и к семнадцати ноль-ноль я был у знакомого КПП.

Дежурный – высокий сержант с выражением лица, какое бывает у срочников на последнем году службы, щелкнув каблуками вороненых сапог, представился и, узнав о цели визита, сказал, что без пропуска вход на территорию части запрещен.

– Но, – добавил он, – если вы настаиваете, я доложу подполковнику Кореневу…

Я не настаивал. Что я мог сказать неизвестному мне подполковнику? Явился с горы на лыжах… целуйте меня пятеро… служил я здесь когда-то…

Я вышел на улицу. С плаца доносились звуки «Прощания славянки», заканчивался развод караулов.

«Всему свое время», – философски подумал я и почувствовал, что зверски устал. Однако от КПП не ушел: дождался выезда машин с караулами, проводил однополчан на выполнение боевой задачи и завернул в сквер у завода Ильича. Там нашел скамейку без снега и сел на нее.

Неудавшаяся попытка «проникнуть» в часть вернула меня из мира сентиментальных воспоминаний на грешную землю.

Я вдруг представил себя песчинкой в огромной пустыне города-гиганта, остро почувствовал свою беспомощность, ощутил себя мухачем, припечатанным к ковру массивной тушей тяжеловеса. Мухачем, понимающим, что ему не только не выиграть, но даже не выбраться из-под туши, однако сопротивляющимся, чтобы не подумали, что он сдался без борьбы.

И, может, потому, что мне стало грустно и тоскливо, я в мыслях вновь вернулся к обоим Уваровым: когда жизнь щелкает тебя по носу, лучше понимаешь других. И я понял, что пытался объяснить Уваров-старший: Коля, не желая быть белой вороной, пытался подняться, а точнее, опуститься до уровня тех, кто его окружал.

А еще через секунду я был поражен неожиданной догадкой: почему Колю дразнили Бушмакиным… Да не Бушмакиным, а Башмачкиным. Какая-то наблюдательная душа рассмотрела общие черты характера Уварова-младшего и его литературного двойника, и не только кража пальто натолкнула неизвестного мне школяра на такую аналогию. В дикий восторг, наверное, пришел он, приклеив моему будущему подчиненному кличку, которую его менее развитые ровесники поменяли на более близкую, но совершенно неприемлемую для недотепы Коли.

Коле не хватило жизненных сил и везения, чтобы удержать груз, который он на себя взвалил. А удержал бы – что стало бы с ним?

Я вспомнил свое детство, вспомнил зарок, вспомнил, как стремился выполнить его: тренировал тело, нагружая его железом; укреплял дух, ввязываясь в уличные конфликты. Но, видимо, как и Коля, я взвалил на себя не свой груз и, чтобы он не раздавил меня, не ранил, не мешал жить, создал вокруг себя оболочку-защиту, позволяющую менее болезненно переносить ушибы и синяки. Эта оболочка срослась со мной и, в конце концов, превратилась в панцирь, сделавший меня нечувствительным не только к уколам жизни, но и к чужим болям и бедам, унижениям и оскорблениям. А может быть, все мы несем не свой груз? Не за свой груз взялся Гребешков, заняв чье-то место, не свой груз несет Хвостик, военный министр района, и Сенька-колбасник – вожак молодежи Черноводского района, и майор из Домодедово, и проводник-взяточник, и седой полковник, выполняющий директивы свыше суровым словом «надо», и те, кто издает эти директивы…

Смеркалось, я продрог в непривычном сыром климате, почувствовал сильный голод и, покинув сквер, двинулся по Люсиновской к метро.

Чувство вины за случившееся не оставляло меня, и я решил подкупить свою совесть: сделать то, что должен был сделать вчера, – помянуть Уварова.

Промчавшись на метро в сторону центра несколько остановок, я выбрался на поверхность и довольно быстро наткнулся на небольшое кафе.

Рабочий день только что закончился, посетителей в кафе почти не было – это меня устраивало. Я представил, как сяду за столик, закажу водки, разолью ее в две стопки: одну себе, другую – Уварову. На его стопку положу кусочек хлеба (я видел такое на поминках)… Выполнив обряд, молча оставлю деньги и уйду – кафе не место для печали…

Суровый старик, одетый в зеленую униформу, принял у меня шинель и не дал номерка, сказав: «Военные у нас редкие гости… вашу шинель никто не возьмет… к нам ходит порядочная публика…»

Я прошел в зал и уселся за крайний столик под удивленные взгляды трех официантов, стоявших возле эстрады, на которой четверо музыкантов настраивали инструменты.

Внутри кафе казалось еще меньше, чем снаружи. Три десятка столиков тремя рядами упирались в эстраду. Горел неяркий свет, матово отражаясь в полировке мебели. Обычное кафе, какие есть и в Н-ске, только стулья особенные, с высокими резными спинками – не стулья, а троны из красного дерева, да официанты «косят» под «Интурист» – все в черных костюмах и галстуках-бабочках, в Сибири такого не увидишь.

– Из напитков только вина, – сказал, пробегая мимо меня, паренек с галстуком-бабочкой.

«Неужели моя физиономия напрочь их отрицает, – подумал я, вспомнив Гошу, – или на ней, того лучше, написано, что ее хозяин предпочитает водку?»

Кафе быстро заполнялось, уже через четверть часа в нем не было свободных мест, а у стеклянных дверей на улице выстроилась очередь. Ко мне подсели трое: парень и две девицы. Парень явно был не в духе. Он беспокойно смотрел в зал, был насторожен, в общем, вел себя так, как ведет должник, не желающий встречаться с кредиторами. Девицы же, наоборот, были веселы, раскованны, беззаботны. Одеты они были в джинсы, свитера крупной вязки, какие носят в Прибалтике. Одинаковые тени синели у них на веках и одинаковым перламутровым цветом отливали ногти, что позволяло сделать вывод – к выходу в «свет» они черпали косметику из одного источника.

Музыканты грянули «Семь сорок», и к нам наконец добрался официант. Парень назвал его по-свойски Толиком и заказал для себя и дам шампанское и шоколад. Тут же выяснилось, что «из вин – только шампанское», и мне ничего не оставалось, как заказать бутылку и бифштекс: есть хотелось зверски, и я уже начинал понимать, что в этой атмосфере, где танцуют «Семь сорок», поминального обряда не получится. Да и на фужер с шампанским кусочек хлеба не положишь. Надо было уйти отсюда раньше или сейчас, но что-то удерживало меня.

Официант принес заказанное, и пока мрачный парень и девицы скакали возле эстрады, я, как проголодавшийся волк, в три приема проглотил бифштекс и запил фужером шампанского.

В это время к столу возвратилась троица и стала оживленно болтать о Лидке, которой Владик достал дубленку, о дисках, пластах и прочей дребедени, мне мало понятной. Нераспечатанная бутылка шампанского стояла на столе. Мрачный парень не хотел открывать ее сам, видимо, здесь это не было принято. Девица, сидевшая ближе ко мне, попросила: «Не поможете нам открыть бутылку: у Юрасика рука повреждена, а Толик что-то долго не появляется».

Только сейчас я обратил внимание, что у парня руки все время находятся под столом. Я открыл им бутылку, разлил шампанское по фужерам, заработав благодарные взгляды девиц и неодобрительный Юрасика.

– Давайте знакомиться, – сказала та, что просила открыть бутылку, – меня зовут Виолетта… можно просто Лета.

«Ну да, – подумал я, – а соседку, разумеется, Антуанетта… можно просто Нета».

– Антуанетта, – сказала вторая, и я самодовольно подумал о своей прозорливости и знании жизни. Такое в моей жизни уже было: одно время восьмиклассницы Черноводска знакомились подобным образом.

– Евгений, – сказал я им в ответ. Не хватало, чтобы я назвал им свое настоящее имя.

За знакомство выпили по бокалу.

Куда-то далеко отодвинулся от меня груз, лежащий на моей совести. А через полчаса я вообще забыл о нем, танцуя с Виолеттой.

Во время танцев, когда мы были далеко от Юрасика и Антуанетты, моя партнерша щебетала, что Юрасик – друг ее бывшего мужа, сотрудника НИИ… Они не развелись еще окончательно, но муж ушел жить к родителям и даже не звонит…

Я кивал головой, зная, что последует за этим… И опять я не ошибся. Дальше она сказала, что ей нельзя возвращаться поздно домой: у них в Орехово-Борисово хулиганят подростки и, вдобавок, плохо открывается замок входной двери… Виталик – бывший муж – кроме пробирок в руках ничего не держал и за год совместной жизни не смог даже заменить замок.

Она еще что-то говорила, а я улыбался и думал, что человек одинаков и в Сибири, и в Москве.

Десять лет назад на школьном выпускном меня разыскала хохотушка из параллельного десятого и сказала, что ей угрожали хулиганы, живущие на ее улице. И, кроме того, хозяйка, у которой она поселилась на квартире, куда-то уехала и не оставила ключ. Ни тени сомнений не появилось тогда у меня, и я пошел ее провожать. Был третий час ночи, и все уважающие себя хулиганы спали. На пути нам, во всяком случае, никто не встретился, а ключ нашелся «неожиданно». Он лежал на крыльце дома под перевернутым хозяйкой ведром…

Смолкла музыка. Закончился очередной медленный танец, и мы возвратились к столику, за которым Юрасик уговаривал Нету пойти домой, а та, капризничая, дула губки, посматривала в глубь зала и отвечала по-московски акая: «Па-асидим, па-атом па-ай-дем».

Юрасик взорвался и пошел одеваться. Нета побежала за ним. Но через минуту вернулась и начала шептаться с подругой. Потом она ушла, кокетливо помахав нам на прощание рукой.

Мы остались вдвоем. Лета объяснила, что Юрасик недоволен тем, что она осталась в кафе, но что с него взять – мужчина. И она улыбнулась мне, а я понял, что удерживало меня здесь: у нее были пухлые губы обиженного ребенка.

– Армия, – тронул меня за плечо кто-то, – презентуй спичку…

Это спрашивал парень в джинсовом костюме, плотно обтягивающем его худую фигуру. Если бы он жил в Черноводске, то непременно имел бы кличку Глист. Он сидел за соседним столиком вместе с другим джинсовым пареньком, у которого было лицо начинающего фарцовщика. Видимо, он и был начинающим, потому что смотрел в рот своему старшему партнеру.

– Не курю, – ответил я.

– А я не спрашиваю тебя, куришь ты или нет, я прошу презентовать мне спичку…

– Хи-хи, – прыснул второй. И я понял, что спичка ему не нужна: он куражится…

– У армии нет спичек, – сказал тот, который обращался ко мне, – придется пользоваться зажигалками…

Он достал из кармана газовую зажигалку, щелкнул ею, прикурил сам и дал прикурить хихикающему партнеру.

Дикая злость захлестнула меня, когда я понял, что просьба «презентовать» спичку была «приколом». Я вмиг помолодел на десять лет.

«Козел драный, – подумал я, свирепея, – меня подкалывать вздумал». Шампанское бурлило во мне.

«Да я вас, щенков, и за “Ветерок” выводить не стану, здесь же грохну… узнаете вы Сибирь-матушку…»

Мне не хватало последней капли, которая переполняет водоем и после которой вода рвет плотины.

«Вот сейчас он снова обратится ко мне и… тогда я выбью под ним стул, пока он, ошарашенный, будет подниматься, успею вырубить “начинающего” и займусь старшим…»

Я знал, если я встану с места, меня уже ничего не остановит: ни их испуганные глаза, ни разбитые в кровь губы, ни все кафе, вместе взятое…

Но капли не последовало: джинсовые ребята переключились на обсуждение какой-то танцующей пары. Они показывали на нее пальцами, хохотали, а старший придурок скрутил им фигу.

Напряжение мое немного сняла рука, которая легла на мой побелевший кулак.

– Женя, – сказала владелица руки, – не обращай внимания, что с больных взять…

– Да-да, – ответил я, – все в порядке…

– Нам надо идти… уже поздно.

– Сейчас пойдем, – сказал я и, подождав еще минут десять-пятнадцать, чтобы это не напоминало бегство, поднялся из-за стола…

Толя-волгарь – мой друг по первой службе – говорил, что в Москве в незнакомых местах он чувствует себя рыбой, выброшенной на берег: открывает рот, таращит глаза, мечется из стороны в сторону. Я тоже чувствую себя беспомощно, заблудившись в московских лабиринтах, и тоже похож на рыбу, потому что ищу глазами прорубь, обозначенную рубиновой буквой «М». И только нырнув в нее снова, становлюсь человеком. Человеком, уверенным в себе, знающим, где он находится и куда ему двигаться дальше.

Мы шли по освещенной бледными фонарями улице. После полупьяной атмосферы кафе приятно холодил ноябрьский морозец и даже воздух центра столицы, перемешанный с выхлопными газами и табачными выдохами, не раздражал нос.

Но больше всего мне нравилось то, что не надо запоминать ориентиры, читать названия улиц и переулков, искать глазами желанную прорубь: хотя я и выступал в роли провожатого, по улице вели меня, вели и попутно, как гостя столицы, напихивали экскурсионной информацией.

Впрочем, такое со мной тоже бывало. Нина хорошо знала Москву и целый год была моим гидом. Причем, в отличие от экскурсоводов-профессионалов, она рассказывала о городе, где родилась и выросла, множество бытовых подробностей, не всегда возвышающих Москву и москвичей, но зато делающих столицу живым, а не образцовым городом.

После прогулки ехали на метро, а остаток пути «добирали» «Икарусом».

Когда мы вышли из автобуса, Лета взяла меня под руку. Это было разумно: впереди нас ждала встреча с хулиганами. Но хулиганы нам не встретились…

У огромной многоэтажной коробки остановились.

– У нас, как и везде, подъезд оборудовали шифр-замком, – сказала Лета, набирая код замка, – Москва готовится к Олимпиаде.

Зачем Олимпиаде шифр-замки, я не понял, но понимающе кивнул ей в ответ. Поднялись на четвертый этаж. У дверей квартиры Лета достала из сумочки ключ и торжественно протянула мне. Я вставил ключ в замочную скважину… и не смог повернуть его. Лета победно на меня посмотрела. «Что я говорила, – сквозило в ее взгляде, – а ты думал, что я тебя заманиваю… у меня в самом деле плохо открывается замок…»

Я еще раз попытался повернуть ключ – не получилось, тогда я изменил тактику: стал вынимать ключ, поворачивая его в разные стороны… Предположение мое оправдалось. Выступы ключа попали в пазы, и замок открылся.

Войдя в квартиру, я хотел объяснить хозяйке принцип открывания, но та потеряла к этому всякий интерес. Она попросила меня подождать минутку в прихожей и ушла в комнату. Было слышно, как она чем-то шуршит, что-то прячет в шкаф. Значит, гостей здесь не ждали.

Через минуту Лета появилась в прихожей и возмутилась:

– Ты чего стоишь? Раздевайся и будь как дома… проходи в комнату, а я сейчас на кухне похозяйничаю…

Она ушла на кухню, а я снял шинель, ботинки, прошел в комнату и плюхнулся в кресло.

Я попал в однокомнатную квартиру большого панельного дома. Планировка таких квартир одинакова и в Москве, и в провинции, или, как любят сейчас говорить, на периферии.

Отличаются они лишь вещевым наполнением.

В этой комнате стояли диван, маленький, почти журнальный, столик, два кресла, платяной шкаф, книжная полка на ножках, телевизор в углу. Над диваном висел ковер со сценой охоты на оленей, а на противоположной стене – металлическая чеканка, изображавшая царицу Тамару, опирающуюся на меч.

В комнату вошла Лета с подносом в руках. Она поставила на стол вазу с яблоками, бутылку «Тамянки» и два бокала.

– Будем кутить, – сказала она, – то есть продолжать кутить…

– Было бы предложено, – ответил я и плеснул «Тамянки» в бокалы.

– За встречу, – сказала Лета и залпом, по-мужски, выпила свой бокал. Я сделал то же самое, а потом мы стали жевать яблоки.

– Между прочим, – сказала она, – меня Леной зовут… Я усмехнулся. Вино ударило в голову, и меня тоже потянуло на откровенность: «А меня…» – сказал я.

– Блям, блям, – прервал меня непонятный звук.

Лицо моей собеседницы мгновенно изменилось, а я не совсем понял, что случилось. Звук повторился, а затем послышалось скрежетание ключа в скважине.

– Виталик, – выдохнула Лена, – ключ только у него…

Да… в такой ситуации я еще не был…

Лена сидела неподвижно, будто на нее напал столбняк. Было слышно, как открылась дверь и мужской голос спросил: «Ты дома? Почему не открываешь?» В дверном проеме появился парень в куртке и вязаной шапочке с кисточкой. Он был похож на гнома с бородой, какая была в моде у шестидесятников. Несколько секунд он смотрел на меня, стол, Лену, а затем скрылся в коридоре. Лена вскочила и бросилась за ним, и тут со стороны лестничной площадки раздался крик оскорбленного мужчины.

– А-а-а, – кричал он, – не позволю разврата в нашей квартире, а-а-а… помогите…

Чувство опасности заставило меня мигом оценить все. Ловушкой это не могло быть: больно уж натурально выглядело. Я, в конце концов, знаю жизнь и мог бы почувствовать это заранее. Да хозяин не стал бы орать на весь подъезд, где его слышали не в одном десятке квартир. Он сыграл бы роль оскорбленного мужа внутри, для меня… уж если собрался меня шантажировать…

Нет – это не спектакль, это жизнь, в жернова которой я попал в очередной раз, и надо было из них выбираться. Я сунул ноги в ботинки, в два движения захлестнул их шнурками, надел шинель в рукава, набросил шапку на голову. Уже в ходе одевания я решил, что сделаю дальше.

Виталик (если это он) орет для того, чтобы привлечь внимание соседей. Он тоже оценил обстановку и понял – одному ему со мной не справиться. Но уязвленное самолюбие не позволяет ему расстаться со мной просто так. Значит, мне придется «уходить» с боем. Но одно дело бой, когда ты чувствуешь правоту на своей стороне, другое дело, наоборот, когда ты со всех сторон не прав. Тут кураж пропадает, а нет куража – нет победы…

Я скрутил лежащую на полке для головных уборов газету, взял ее в правую руку и решительно вышел на лестничную площадку. На ней были только Виталик и Лена: никто из соседей на призывы о помощи не откликнулся. При моем появлении Виталик заорал так, что, казалось, все двери в подъезде должны были тотчас открыться. Но этого не случилось.

В этот момент он был очень не симпатичен, и я, сделав «бойцовское» лицо, шагнул к нему, держа газету в правой руке так, будто в ней завернута водопроводная труба…

Виталик отшатнулся назад, но проход между ним и перилами был слишком узок. И тут я еще раз убедился в том, что женщина по уровню развития и способности выжить в человеческом обществе стоит выше мужчины.

– Нет, – закричала Лена и, раскинув руки, бросилась на мужа, закрывая его собой от «озверевшего бандита с куском трубы в руках». Однако, закрыв Виталика собой, она отодвинула его еще на шаг, давая возможность мне уйти с достоинством, не вступая «в контакт» с Виталиком.

«Ай да Лета, – думал я, спускаясь по лестнице шагом, хотя мне хотелось бежать. – Ай да Лета, то есть Лена… только женщина способна, как говорят боксеры, так технично выйти из создавшейся ситуации. Одним движением она дала мне возможность бескровно уйти и «спасла» мужа от «изверга и хулигана». Позже она расскажет, какой опасности он подвергался, даст мне страшную характеристику, от которой у него кровь застынет в венах, и мир между ними будет восстановлен. Ну, может, не мир… Ну да черт с ними, без меня разберутся… мне бы вырваться из подъезда. Как открывается шифр-замок? Понаставят… Однако мне повезло, что я в московском доме, а не сибирском. До нас цивилизация еще не дошла, и на такие крики давно бы выскочило несколько добровольцев, чтобы помочь соседу… не скажу, что это были бы активисты-общественники, скорее наоборот, но мне пришлось бы несладко… Ура… оказывается, открыть шифр-замок изнутри не представляет труда… Я отодвинул ригель и оказался на улице, там выбросил газету и долго шел по тротуару, куда глаза глядят, пока не наткнулся на остановку автобуса.

Все дороги ведут в Рим, все автобусные маршруты приводят к метро. Увидев знакомую рубиновую букву, я сошел и к часу ночи был на аэровокзале. Там мне повезло: только что объявили посадку какого-то рейса, и я устроился в освободившемся кресле.

Мне хотелось умыться, но я не пошел в умывальник, чтобы не остаться без места. А умыться ох как хотелось: после столь красиво задуманных поминок и того, что из этого вышло, мне казалось, что я окунулся лицом в помойное ведро… «Все, – подумал я, проваливаясь в яму, дно которой было мягко выстелено алкоголем и усталостью, – буду спать до обеда…»

После отъезда Гвоздилина прошло три дня. Все ждали, что приедет замена майору, но ее не было. В части поговаривали о большой проверке «главного объекта». Засуетились связисты, стали решать, как провести сигнализацию с поста в караульное помещение. Срочно было придумано докладывать проверяющим, что сигнализация раньше была. А для того, чтобы эта липа не проявилась, Антипину было поручено провести инструктаж с личным составом взвода. Замкомвзвода посадил заступающих в караул на койки в расположении и стал вбивать в их головы:

– Четыре сигнала – проверка связи, три – вызов разводящего на пост.

Больше всех нервничал Рапалов. Он осунулся, сделался дерганным, с утра до вечера на вылезал из склада, а «партизаны», что работали с ним, не так часто появлялись на улице для перекуров.

Минуло еще четыре дня, и Веригин вновь заступил в караул.

В тот день в части, куда они были прикомандированы, проходили ночные стрельбы. Со стороны стрельбища раздавались короткие автоматные очереди.

«Куда можно спрятать соломинку?» – мысленно спрашивал себя Веригин, расхаживая вдоль периметра объекта. И, довольный своей мудростью, отвечал: «Конечно, в стоге сена».

Около одиннадцати, когда было уже достаточно темно, Веригину показалось, что он слышит звук автомобильного мотора. Потом звук прекратился. Веригин отошел от ограждения в один из неосвещенных островков охраняемой территории и увидел, как к воротам подходит знакомая фигура.

– Веригин, – сказал Рапалов, – ты со своими фокусами совсем меня заколебал… То водителя пошлешь за мной, то девица к тебе приедет, и я как пацан должен ехать сюда, чтобы ты опять какой-нибудь фортель не выкинул…

– Что случилось, товарищ прапорщик? – переспросил Веригин, стараясь не выдать своего беспокойства…

– Дима, – сказал Рапалов, – возле запасных ворот стоит автомобиль, я им не разрешил к главным подъехать, там твоя краля желает с тобой поговорить. Пять минут тебе и только через проволоку…

– Понял, тащ прапорщик, – ответил Веригин и, плохо соображая от волнения, направился ко вторым воротам, которые были наглухо задраены и никогда не использовались.

– Пять минут, – закричал вслед ему Рапалов.

Веригин, стоя на посту, особенно ночами, много раз пытался мысленно прокрутить свой действия по третьему абрамовскому варианту. Абрамов, казалось, предусмотрел все, но при всей его прозорливости он не предусмотрел четвертый вариант, в котором Веригину отводилась роль мишени.

Дима шел к воротам быстрым шагом, как и должен был идти человек, у которого мало времени… Его «компьютер», так прекрасно работающий на запоминание, лихорадочно искал варианты выхода из сложившейся ситуации и не находил. Он фиксировал отдельные факты окружающей действительности, которые не имели никакого отношения к спасению. Ему, например, не нравилась трава, которая шуршала под ногами, плохое освещение, хотя оно сейчас было выгодно Веригину: чем лучше была бы освещена территория, тем лучше был бы виден на ней Веригин…

«Только бы водитель машины, стоящей у вторых ворот, не начал стрелять раньше, чем я подойду к окопчику. Водитель не может видеть, что я иду через него. Но водитель или кто-то там не должен стрелять раньше. Чего ему бояться часового, автомат которого “на ремне”, да и не автомат это, потому что в нем у одной маленькой штучки спилен боек. И водила или кто-то другой это знают. И он не торопится, сидит себе в машине, только дверку открыл».

– Та-та-та, – раздалась автоматная очередь, и сердце Веригина чуть было не выпрыгнуло из груди. Но он тут же понял, что это очередь со стрельбища.

«Интересно, – мелькнула неуместная мысль, – а слышит ли человек очередь из автомата, которая предназначена ему?»

Эта мысль была последней, потому что время мыслей ушло и наступило время действий: он падал в окопчик.

Исчезновение часового, который только что шел по территории, вызвало переполох в машине. Стрелок, потеряв мишень, выскочил из автомобиля и начал всматриваться в темноту.

Веригин снял автомат с предохранителя, поставил переводчик на автоматический огонь, отвел затворную раму назад и дослал в патронник первый патрон. Потом он взял на мушку фигуру перед машиной и, затаив дыхание, плавно нажал на спусковой крючок…

Очередь получилась длинная, на полмагазина. Веригин специально задержал палец на спусковом крючке, чтобы его очередь отличалась от тех, что раздаются со стрельбища. Может быть, в карауле догадаются, что стрельба идет на посту.

Фигура перед автомобилем подпрыгнула и упала. И в тот же момент на объекте погас свет. Видимо, кто-то ждал этой очереди.

Веригин выругался и, пока глаза привыкали к темноте, попытался заменить их слухом. Слух не подвел. Веригин услышал звук автомобильного мотора со стороны главных ворот. Грузовой автомобиль проехал по дороге и остановился в проеме основных ворот.

Веригин выпрыгнул из окопчика и, пригибаясь, побежал по территории объекта, чтобы зайти сбоку от дверей главного склада.

«Сейчас там должны открывать замки», – подумал он.

В этот момент что-то мощное отшвырнуло его, и он сильно ударился головой о землю.

Отойдя от удара, Веригин назвал себя идиотом. Кто б это стал открывать замки ключами в такой ситуации. Их открыли самым простым «военным» способом – с помощью гранаты… Тут Веригин услышал звук перегазовки, и темный силуэт большого грузового автомобиля стал двигаться к дверям главного склада. Веригин выпустил в сторону машины остатки патронов из магазина, перекатился в другое место, выбросил пустой магазин и, достав из подсумка новый, долго не мог присоединить его к автомату… Руки тряслись… Наконец он сделал это, дал еще одну очередь в сторону машины, на этот раз короткую…

Длинное ругательство послышалось оттуда, машина рванула с места и выехала за ворота объекта.

– Дима, Дима, – послышался голос Рапалова, – ты где?

– Здесь, – ответил Веригин и, как его учили когда-то, перекатился на другое место.

Луна вышла из-за тучи и осветила территорию объекта. Веригин увидел идущего к нему Рапалова. Прапорщик качался, как пьяный и что-то бормотал. Когда Рапалов был достаточно близко, Веригин вскочил и направил автомат в его сторону:

– Руки за голову, – сказал он.

– Дима, – произнес прапорщик.

– На землю вниз лицом, – заорал Веригин.

– Ты что? – сказал Рапалов.

Но очередь над головой заставила его осознать, что Веригин не шутит. Он упал на траву вниз лицом. Веригин прыгнул ему на спину, ударил локтем по затылку и стал скручивать ремнем руки… Закончив это, он стащил Рапалова в окопчик, а затем спрыгнул туда сам.

– Что ты наделал? – произнес Рапалов. – Ты сумасшедший.

Веригин ничего не ответил.

– Что ты наделал? – как заведенный повторил прапорщик.

– Предотвратил хищение оружия, – жестко ответил Веригин.

– О-о, – простонал прапорщик… – К тебе же девушка приехала.

– Хватит, – сквозь зубы произнес Веригин, – нет у меня никакой девушки и никогда не было ни в Москве, ни в Минске… Я специально эту приманку подсунул Гвоздилину, зная, что его начальник, старший прапорщик Рапалов, «разрабатывает» меня «втемную», используя моего друга и земляка…

– О-о, – продолжал стонать Рапалов, – ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты ведь ничего не предотвратил, етит твою мать… Все это имитация ограбления, в складе уже ничего нет…Ты понимаешь, перед какой лавиной ты стал? Застрелись сам…

– Не-а, – ответил Веригин. – Я выступлю на суде… Я многое могу рассказать…

– Ты вообще ничего не расскажешь, ты до суда не доживешь.

– Доживу, – сказал Веригин, – я живучий…

– Беги, тебе говорю…

– Бежать надо вам, товарищ прапорщик, потому что бегают только преступники.

– Ты дурак, ты слышишь сирену?

– Да, это патрульная машина едет сюда на выстрелы.

– Ты что говоришь, мы же не в Америке, и патрульные машины не ездят в сотне километрах от Минска. Эта машина специально ждала своего часа, чтобы приехать и обнаружить следы ограбления, налета на склад… Эта машина едет за тобой… Беги, пока есть возможность, может быть, в это смутное время ты спрячешься и отсидишься где-нибудь в горячих точках… Беги…

– Нет, – сказал Веригин.

– Тебя же обвинят в соучастии…

– Не обвинят.

– Идиот, все против тебя… и все…

– Не все, – произнес Веригин, – фамилия Никандр тебе знакома?

– Нет, – уверенно ответил Рапалов.

– А между тем это опер, который обслуживал нашу часть.

– Ты шизанулся совсем, я знаю всех оперов и их начальников, такого среди них никогда не было.

– Было, – ответил Веригин, но холодок неуверенности стал закрадываться в его душу.

– О-о, – снова застонал прапорщик, – я все понял. Филя-качок сдвинул тебе мозги, и ты галлюцинируешь наяву. Как я раньше этого не мог понять? Идиот, ты бред принял за правду.

Рапалов еще что-то говорил, но Веригин не слышал его. Простая и между тем страшная мысль пронзила его мозг… А вдруг действительно нет никакого Никандра, вдруг он никогда не встречался с Абрамовым, да и не было никакого Абрамова, и вся «операция» – следствие того, что Филя-качок стукнул его по голове. Или, еще хуже, все это результат его фантазии, к которой он склонен… Трудно человеку без опоры, вот он ее и придумывает. Грозит обидчикам старшим братом, которого у него нет, создает несуществующего дядю Гошу, который, приехав в отпуск, мирит мать с отцом, а его с ребятишками-соседями… Так он, наверное, придумал и «операцию»… А если так, то пришла пора выходить из мира фантазий в реальный мир, чтобы там найти себе другую защиту…

– Чего ты там бормочешь? – заорал Рапалов. – Ты слышишь сирену?

Веригин не ответил. Он слышал сирену, но не соотносил ее с патрульной машиной милиции. Он связывал ее с разводом караулов, с длинной колонной крытых брезентом машин, впереди которых едет уазик с сиреной и мигалкой на крыше…

– Что ты там бормочешь? – вновь спросил прапорщик.

Веригин снова не ответил. Он был далеко от прапорщика, окопчика и охраняемого объекта. Он находился на плацу, где вдоль белой линии на плацу застыла по стойке «смирно» не одна сотня человек. Блестели на солнце начищенные сапоги, бляхи ремней, кокарды фуражек… Это было самое волнующее мгновение развода, а затем…

– К торжественному маршу… – прорычал Веригин выбираясь из окопчика и поднимаясь в полный рост, – покараульно… на одного линейного дистанции… первый караул прямо, остальные напра… во, равнение направо, шагом… арш…

Правильно говорят, что утро всегда мудренее вечера: в седьмом часу следующего дня я, выбритый и начищенный, шел знакомой дорогой к метро «Динамо».

Утренний поток пассажиров в Москве не похож на тот, что видят приезжие днем. Утренний пассажир, едущий к своему месту работы или службы, может пройти свой путь с закрытыми глазами. Он обязательно садится в вагон, из которого ему ближе к эскалатору или переходу, и экономит несколько минут на дорогу. Он, несмотря на дикую скученность, может читать книгу в вагоне, читая, выйти из вагона, добраться до эскалатора, читая, подняться на нем, успеть до конца бегущей дорожки сунуть книгу в портфель или сумку и, как ни в чем не бывало, пойти дальше. Пассажир этот никогда не смотрит указатели станций, висящие посредине залов. И если в этот поток попадает человек, не знающий, куда ехать, выглядит он чужаком и вызывает всеобщее раздражение.

Таким, наверное, выглядел и я, когда останавливался, разглядывая указатели станций, и в мою спину тыкались книжками представители самой читающей нации на свете. Я испытал чувство вины перед ними: они знают, что им нужно, а я – нет.

Но всему приходит конец. Я, наконец, разобрался, как мне доехать, скроил из своего лица физиономию утреннего московского пассажира, бросился в общий поток, доехал, вышел из метро и двинулся вверх по знакомой когда-то улице.

Там все было не так, как раньше, и нужный дом я нашел только благодаря ориентирам, запавшим в память: трамвайной остановке и молочному магазину, что был виден с площадки остановки. С этой же площадки просматривался знакомый подъезд, двери которого нет-нет да открывались, выпуская спешащих на работу людей.

Было уже половина восьмого, и я подумал, что опоздал. Как вдруг дверь в очередной раз отворилась, и из нее вышли двое: худощавый мужчина и полная женщина в берете. Рассмотреть ее лицо с такого расстояния было невозможно, но я, по каким-то необъяснимым признакам, понял – она…

Сердце застучало так, что его удары стали отдаваться в мозгу…

Они шли к остановке, и я переместился на край площадки. Людей на остановке было немного, но я уже говорил – утренний маршрут у москвичей – ритуал, при совершении которого они не глазеют по сторонам, и на меня не обратили внимания.

Подошел трамвай-сцепка. Они сели в переднюю дверь вагона, я влез в заднюю, не теряя их из виду, но, четко помня принцип подпольщиков, почерпнутый когда-то в книгах: не смотреть в глаза.

Как я и предполагал, у метро они сошли. Поток людей здесь был более плотным, и я сократил дистанцию…

На кольце мне повезло: они расстались. Я еле успел выйти вслед за ней из вагона. Как связанные длинной веревкой, мы перешли на другую станцию, вошли в вагон другого поезда. В вагоне я умудрился стать рядом и наблюдать за ней.

Она здорово изменилась, можно сказать, стала другой: пополнела, в движениях появилась какая-то плавность. Прежними остались только губы, которые придавали лицу обиженное выражение и вызывали желание защитить ее от жизненных напастей и обидчиков.

И берет на ней был другой. Тот был белый, вязаный, этот – замшевый, коричневый. И сидел он не так лихо, как раньше, не на одном ухе, а чуть-чуть на боку, как и положено, видимо, носить его замужним женщинам… И почему я не подумал, что она может быть замужем?

По дембелю я позвонил ей, чтобы встретиться и проститься. Ее на месте не оказалось, я не стал разыскивать, уехал… О том, что я мог для нее значить, догадался гораздо позже, когда стал кое в чем разбираться. Тогда я вспомнил ее щебетание о смене обстановки в квартире, разговоры, как лучше вести хозяйство… Все это не было игрой во взрослую жизнь: это было предложением к совместной жизни. Но тогда я этого не понимал и расстался с ней легко, как обычно расставался с другими девчонками моего возраста и старше…

И вот я решил увидеть ее, случайно столкнуться с ней где-нибудь на улице. Но в восьмимиллионном городе случайности нужно организовывать, что я сейчас и делаю: иду за ней и выбираю момент для эффектной случайной встречи… Правда, есть небольшое «но» – она замужем. Об этом я раньше не подумал: все, кого мы оставляем, кажутся нам всю жизнь такими, какими они были в то время. Но время течет и для них.

Когда мы вышли из метро, было почти светло. Мы перешли улицу и двинулись вниз аллеей сквера: впереди она, сзади, метрах в тридцати, я. Чем дальше мы шли, тем больше я понимал, что случайного столкновения не получится. Надо просто догнать ее и окликнуть…

Миновали небольшой сквер, свернули в какой-то переулок и снова вышли на улицу, где было много транспорта и людей.

Филеры прошлого века не вели так свои объекты, как это делал я. Я даже походку изменил, но все время держал ее в поле зрения, однако ни разу не посмотрел прямо на нее, опасаясь, как бы она не почувствовала мой взгляд.

Пересекли еще одну улицу, и она ускорила шаг, подходя к стеклобетонной коробке какого-то учреждения. Ее еще можно было догнать, окликнуть, в крайнем случае. Но я не сделал ни того, ни другого. Через полминуты она скрылась за вертушкой с вахтером, а я прошел мимо коробки, где она работала, своей походкой: необходимости в маскировке уже не было.

Позавтракал я в чебуречной рядом с Большим Каменным мостом. После пошел на Красную площадь, снова посмотрел смену часовых, поболтался по улице Разина, поглазел на отреставрированные церквушки, мимо которых ходил я два года на посты сначала под командой разводящего, а затем разводящим. Но очарование вчерашнего дня возродить не удалось, и я поехал в свое пристанище и стал коротать время в кресле аэровокзала.

Диктор объявлял посадки на рейсы, регистрацию, кого-то предупреждал, кого-то искал, менялись вокруг меня соседи, все было в движении, и только я, как непричастный к этому движению, оставался на одном месте.

Пустота, которая образовалась у меня согласно определению Силина в «эфемерном понятии – души», требовала какого-нибудь наполнения, и я достал из портфеля рукопись сугробовского рассказа…

«И тут Глыбин все понял. Ему стало ясно, что за игру затеяли взрослые, чтобы не ранить душу ребенка, и почему беспокоилась мать, опасаясь, что кто-нибудь, не знающий правил этой игры, может неосторожно открыть глаза девочке.

А Вита между тем продолжала: «А я у папы опять солдат видела… много, они с ружьями были… Я мальчишкам во дворе говорила, а они не верят. Витька Савкин говорит, что солдаты в командировках не живут, солдаты в армии живут… много он знает…»

Девочка на время умолкает, смотрит в окно, а Глыбин оглядывается по сторонам в надежде увидеть ее ровесников, чтобы переключить ее внимание на них. Но в коридоре – одни взрослые, и Глыбин, чтобы не касаться больше разговора о командировке, переводит разговор в другую плоскость.

– А ты скоро будешь балериной?

И девочка, не чувствуя подвоха, проглатывает наживку и начинает тарахтеть о том, что мама собирается записать ее в студию при Дворце культуры, что ее подружка Таня уже записана туда, но на занятия не ходит, потому что из района ВИЗа далеко добираться, что балериной быть трудно, что скоро у нее будет газовое платьице и туфли, «как называются – забыла».

Во всем этом чувствовались высказывания взрослых, которые девочка воспроизводила почти дословно, но Глыбин слушал «с интересом», и она заводилась все больше и больше, и все дальше и дальше уходила от впечатлений, вызванных у нее пребыванием в командировке.

Из дальнейшего повествования Глыбин узнал, что дядя Коля, обладатель собаки Найды, учился с мамой в техникуме, что баба дядю Колю хвалит, а папу ругает, что Витька Савкин, который много знает, собирается работать шпионом, когда вырастет…

За окном замелькали конурки дачных домиков – верный признак приближающегося города. Глыбин облегченно вздохнул: он не нарушил правил игры и мог быть доволен собой.

Когда он взял портфель в купе, простился с женщиной и вышел в коридор, Вита все еще висела на перекладине…

– Уходишь? – спросила она. – Уже?

– Да… приехал… прощай…

– А тебя встречать будут?

– Нет.

– А нас будут… баба нас встречать будет.

После этих слов Вита, опасливо поглядывая на дверь купе, доверительно шепчет: «Баба папу ругает, а меня жалеет… она думает, что я маленькая и не знаю, что он сидит, а я все знаю», – заканчивает она хвастливо и протягивает собеседнику на прощанье крохотную ладошку…

Выйдя на перрон, Глыбин не оглядываясь пошел к зданию вокзала. Однако, чем дальше он уходил, тем больше хотелось обернуться… У входа в вокзал, словно подчиняясь непреодолимой силе, он оглянулся… Из окна вагона, расплющив нос о стекло, вслед ему смотрела симпатичная мордашка с живыми, все знающими в этой жизни глазами, так похожими на две виноградинки».

Ближе к вечеру я перекусил в буфете, поболтался по вокзалу и выбрался на улицу, где у крыльца, подобно дредноутам у причала, стояли «Икарусы», в их двери упирались хвосты толстых очередей, урчали моторы легковых автомобилей, хлопали багажники и дверцы такси.

Темнело, шел мокрый снег, было холодно, промозгло и неуютно. В такую погоду одиночество чувствуется особенно остро и хочется оказаться в тепле, у родного очага, и не только потому, что ты продрог и тебе надо согреться: знакомые, а лучше родные, стены и лица прибавляют уверенности в себе и укрепляют в сознании мысль, что ты кому-то нужен, что у тебя есть корни и ты еще не превратился в перекати-поле…

Но… до родных стен три тыщи верст, а во всей белокаменной у меня нет ни одного знакомого, с кем можно было хотя бы поговорить. Живи здесь Кленов, я, наверное, позвонил бы ему, хотя и зол на него страшно: он кровно обидел моего друга Сугробова. Но Кленова в Москве нет, он живет в Ленинграде, рядом с Литейным. От его дома до ближайшего разводного моста через Неву ближе, чем от нашей «штаб-квартиры» до роты.

В июне, когда я носил ему сугробовскую рукопись, он рассказывал, что часто выходит ночью к этому мосту и смотрит, как, «подобно клодтовским коням», встает на дыбы половинка мостового пролета, и столбы на ней принимают почти горизонтальное положение… Летом вдоль трамвайных рельсов разведенного моста падает мусор, зимой – «медленно, подобно лавине, скатывается снег… и это впечатляет». Потом он еще о чем-то говорил, но я не слушал, иное меня занимало: мне не терпелось знать, как он оценил рукопись Сугробова, и я волновался так же, как мог волноваться сам автор.

В тот вечер Кленов встретил меня на пороге двухкомнатного номера, именуемого «люксом». Впрочем, пять лет назад это действительно был люкс, в нем всегда останавливалось большое областное начальство. В те времена в номере была добротная черная мебель и чайный сервиз на шесть персон. Но… в семьдесят четвертом в одной из построенных пятиэтажек «под прием гостей» отделали трехкомнатную квартиру… С тех пор о люксе стали говорить в кавычках: мебель там заменили, место сервиза заняли заварочный чайник с расколотым носиком и два стакана, а сам люкс сдавался всем, кто мог за него заплатить.

Земляк мой был в пижаме, поверх которой был надет замшевый пиджак. Его длинные седые волосы были тщательно расчесаны на две стороны «под Гоголя», но Николая Васильевича он не напоминал: мешали этому нос картошкой, седина и добродушное выражение лица.

Я познакомился с ним два года назад, когда он приезжал в Черноводск в очередной раз. Местный комсомол не мог пройти мимо знаменитости, изнывающей, как все считали, от безделья в гостинице. И Кленова часто приглашали на встречи с молодежью, читательские конференции и пионерские сборы, где он всегда сидел на почетном месте справа от председательствующего с галстуком, повязанным на шее поверх замшевого пиджака, что делало его похожим на славянина, примкнувшего к гарибальдийцам.

Ему было за пятьдесят. Из живых родственников в Черноводске у него остался один брат Леонид – машинист локомотивного депо, отдававший все свое свободное время рыбалке и охоте. Каждый раз Леонид приглашал брата жить в его доме, но Кленов селился в гостинице: он не любил жену Леонида. Та относилась к людям, у которых слово «писатель» равнозначно слову «миллионер». Писателем эти люди считали только Шолохова – «он получает большие деньги». Жена Леонида в толк не могла взять, как может называться писателем человек, не имеющий даже машины. Она рассказывала о девере небылицы. Обычно они начинались с историй из детства «писателя», который был «шалопаем из шалопаев», и заканчивались причитаниями, что Кленов стыдится родительской фамилии и сменил ее на более «модную» – Степняк.

Передавая Кленову рукопись, я сказал, что автора в городе нет: он уехал в Казахстан в командировку, но я лично передам ему замечания мэтра, потому что заинтересован в оценке не меньше автора, так как тот «описал в повести вещи, мне близкие и знакомые».

Через три дня Кленов позвонил.

– Сугробов не вернулся? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – на днях он звонил жене и сказал, что его направили в город Абай… и сколько он там пробудет, одному начальству известно…

– Жаль, – сказал голос в телефонной трубке, – я хотел поговорить.

– Этому можно помочь, – ответил я ему, – я зайду вечерком для разговора, а потом все передам автору…

– Идет, – сказал Кленов.

В шесть двадцать я был возле гостиницы, а в шесть двадцать пять сидел на старом, продавленном диване: прежде чем приступить к делу, хозяин номера решил угостить меня чаем с душничкой. Он колдовал над заварочным чайником: сушил его, засыпал туда в разных пропорциях чай и траву, плескал для аромата ложку кипяточку, накрывал вязаной шерстяной шапочкой, затем доливал кипятку и настаивал по часам «ровно шесть с половиной минут».

– Вторую порцию выпьем через полчаса, – сказал он, подавая мне стакан на подносе с восточным орнаментом. Поднос в описи гостиничного имущества, висящей в застекленной рамке у дверей, не значился: он, как и шапочка, принадлежал лично мэтру и всегда путешествовал вместе с ним.

Чай, приготовленный Кленовым, был прекрасен, я помню это хорошо, как и то, что это было единственным приятным воспоминанием того вечера…

– Как повесть? – игриво спросил я, когда чай был выпит.

– Повесть? – переспросил Кленов. – Никудышная повесть. – Сказав это, он взял рукопись и, откидывая листы на диван между мной и собой, стал говорить:

– Первая беда этой… вещи… в том, что ее нельзя назвать литературой…

– Как? – обалдел я.

– Так, – ответил он, развел руками, дескать, ничем не могу помочь, и добродушно улыбнулся, – не все, что написано, есть литература – это первое, второе – герой. Кто он такой? Кто?

– Человек, – растерялся я.

– Человек, – подтвердил Кленов, – конечно, человек, но какой, представляющий интерес для литературного исследования или нет… вот в чем вопрос. Разве может служить идеалом сугробовский герой? Нет: он боится трудностей… он все время сомневается, он полон благих порывов, но не может их реализовать, то ли силенок не хватает, то ли желания. Такой человек не мог вырасти в наше время, время лишних людей прошло…

Я обиделся за сугробовского героя и полез его защищать:

– А мне кажется, что это не так… Ему не нравится все, что происходит вокруг, – он жертва обстоятельств…

– Ох, как мы любим жертвы, – сказал Кленов, – но разговор не о них… Герой еще не все… Среда, в которой он существует. Что это? Рота или банда? Что за странную жизнь они ведут, что за мысли в их головах? Они не думают о службе… у них другие интересы, свойственные больше людям гражданским. А это не так. Если бы армия состояла из таких, все бы давно уже развалилось и не было бы ни нас, ни армии… Сугробов смотрит на мир глазами не лучшего бойца и создает мнение, что большинство солдат в армии именно такие, а это принижает армию в целом… Объектом литературного исследования должен быть лучший представитель общества, в данном случае армии…

– Да нет таких в армии, – разозлился я, – нет, а если и есть, то на плакатах в военных городках…

Давно остыла вторая порция чая с душничкой. Благодушие исчезло с лица Кленова, и вместе с ним, как дым, рассеялась атмосфера доброжелательности. Все вокруг стало чужим и враждебным, и даже отколотый носик чайника напоминал мне разбитое в бою орудие неприятеля. И виной всему были семьдесят листочков машинописного текста, лежащие на диване и разделившие нас на два враждующих государства. Мы отодвинулись друг от друга, прижались к потертым валикам дивана, продолжая отстаивать свое представление о мире и литературе.

– Нет, нет и нет, – говорил Кленов. – Сугробов не поднялся до обобщения, все частности, частности… Конечно, я не отрицаю, что в армии есть проблемы, но нравы, описанные Сугробовым, похожи на то, что уже описывал Помяловский… Скажи мне, пожалуйста, откуда могут быть у людей конца двадцатого столетия бурсацкие замашки? Все это в прошлом… Я не отрицаю, отдельные эпизоды выписаны добротно, но и здесь не видно, что автор хотел сказать ими. Автор – сторонний наблюдатель, фотограф, и мне, как читателю, неясно отношение его к описываемым явлениям…

После этой фразы я обиделся уже за Сугробова и сказал:

– Автор сочувствует своему герою, а это и есть его отношение…

– Сочув-ствует, – врастяжку, словно издеваясь над моими рассуждениями, произнес Кленов, – для литературы этого мало, для литературы…

– А некоторые авторы, – перебил я его, – забывают старое правило литературы – описать явление, а уж читатель сам определит, что описано и какова позиция автора… И Сугробов не желает быть похожим на живописцев, изображавших коров на лугу и делавших надписи, поясняющие, что сии буренки не единоличные…

– Серега, – укоризненно сказал Кленов, – ты что так разволновался, будто я рецензирую тебя, а не твоего друга…

– А-а, – махнул рукой я, – это почти одно и то же: мы служили в одной части, и я во всем с ним согласен.

– Согласен… хорошо, что напомнил, – радостно, будто ревизор, обнаруживший недостачу, сказал собеседник, сцепил пальцы в замок, молитвенно поднял глаза к потолку и продолжил: – Литератор не должен идти на поводу у читателя, подбрасывая ему детали, над которыми тот обливается ностальгическими слезами: ах, это действительно было так, я хорошо помню, ах, как похоже… Литератор – художник, который в луже видит звезды или видит то, чего не видят другие, но обязательно должны видеть… Простое отражение жизни, как бы оно ни было похоже на жизнь, – не есть литература, а отсюда вывод – Сугробов не достиг цели…

– А если он имел другую цель?

– Ну ты загнул, – снисходительно произнес Кленов, и лицо его приняло прежнее, благодушное выражение, видимо, он окончательно нашел себя в споре с любителем, – понимаешь… у каждой профессии свои законы…

– Из этого следует?

– Из этого следует, что Сугробов с задачей написать повесть не справился. Я здесь пожелания и замечания набросал, рецензию своего рода, пусть он прочтет, когда вернется…

– Хорошо, – вяло ответил я.

– Да и еще, – сказал он на прощание, – что за фантазии у твоего Сугробова по поводу развала СССР и какого-то бунта?

– Путча, – поправил я его.

– Пусть будет так, – согласился Степняк, – но такую рукопись ни одно издательство не примет.

– Почему?

– Потому, что такого не может быть даже в самой изощренной фантастике. И автор напрасно пометил свой прогноз латиницей. Человек конца двадцатого века не может быть ни питекантропом, ни бурсаком. Все это в прошлом. История не повторяется.

– А мне кажется Сугробов написал эту повестушку-предчувствие, обеспокоенный тем, что происходит вокруг. Он, в отличие от вас, не верит в поступательность истории. Он придерживается концепции исторической восьмерки.

– Пусть он об этой концепции никому не рассказывает, – по отечески произнес Степняк, – а то и в психушку не долго загреметь.

Дома я, как резидент, готовящийся расшифровывать депешу из центра, закрыл двери на ключ, задвинул шторы и углубился в чтение кленовских пожеланий. Суть их сводилась к тому, что сугробовское творение «человечеству не нужно» и у «человечества никогда не появится желание его читать», а «фантазии, если и нужны, то созидательные, а не предсказывающие распад великой державы».

Осознав это, я разорвал рецензию, подумав немного, то же самое сделал с повестью, а затем открыл ящик стола и стал рвать черновики и другие рукописи. Уничтожив дело рук своих, я ногой утоптал обрывки в мусорном ведре и, ерничая, произнес голосом Кисы Воробьянинова: «Товарища Сугробова не стало».

Так тихо, без похорон, надгробного плача и речей прекратил существование молодой литератор Владимир Сугробов. Он прожил на земле три года и десять дней, надежно скрывая меня от любопытства близких и дальних. Время рождения его мне известно точно, а причины появления на свет – нет: мне до сих пор не вполне ясно, почему ко мне, человеку, выросшему в полурабочем-полукрестьянском-полублатном городишке, прилипла эта зараза? Что подтолкнуло меня к письменному столу? Редактирование чужих статей для публикаций в районной газете? Неприятие литературы, в которой человек так же похож на человека, как заводной соловей из сказки о китайском императоре на живого соловья? Или я вдруг увидел путь, идя по которому могу достичь цели своей жизни? Скорее всего, последнее: я еще лелеял в душе надежду выполнить обещание, данное себе в детстве. Литература – тоже оружие… Если на улице ты можешь начистить пятак одной сволочи, то перо позволяет сделать это не одной сотне. Упустить такую возможность я, разумеется, не мог.

Болезнь, которой я заболел, была сладкой, как медовуха, и тяжелой, как похмелье после нее. Однако, каким бы скверным ни было мое состояние после «пития» утром, к вечеру меня вновь тянуло хлебнуть этого зелья, и все повторялось.

Работал я много, иногда доводя себя до состояния, которое можно назвать полусумасшедствием. В такие моменты случалось чудо: рассказ начинал «писаться» сам… Герои его оживали и вели себя сообразно своим характерам: они не спешили туда, куда посылал их автор, в их головы нельзя было вставить несвойственные им мысли, у них ни с того ни с сего менялись внешность, походка, привычки, и автор ничего не мог с этим поделать, как когда-то папа Карло не смог ничего поделать с носом Буратино. Если же автор пытался настаивать на своем, его просто переставали замечать или начинали над ним подтрунивать, намекая на то, что он человек недалекий. Так делали наиболее деликатные персонажи, те же, кто деликатностью не отличался, прямо говорили, что автор – дурак… и вообще, фигура в повествовании не нужная, и они литературные персонажи прекрасно могут обойтись без него…

Рассказы я отправлял почтой в толстые и тонкие журналы. Однако, независимо от их толщины, получал обратно с отказом и непременным пожеланием творческих успехов.

Я не верил в объективность рецензий. Но одно дело верить или не верить, другое – знать истинную цену своих опусов. Знать высоту, с которой ты собираешься начать соревнование. Она нужна, как воздух: без нее невозможно поднимать планку выше, расти. И я вспомнил о Степняке. Кленов, на мой взгляд, был лишен недостатков невидимых рецензентов: он, как и я, вырос в краю вечнозеленых помидоров и в детстве слаще морковки и паслена ничего не ел; он, став писателем, должен был понять писателя Сугробова лучше, чем кто-либо.

Я решил показать ему свою боль – повесть «К торжественному маршу».

Я шлифовал ее полгода. К концу работы она уменьшилась вдвое, и даже название стало короче. Подписав ее, я подумал, что Кленов взял себе псевдоним в память о наших степях, а я – о сугробе, который надувало в детстве у нашей землянки. По хребту этого сугроба можно было запросто перейти на крышу пластянухи, несмотря на запреты взрослых – «крышу провалите», – с его вершины катались лежа на животе на самодельных санках, склепанных из железных уголков, а внутри его старшие ребята делали «хату», когда на снегу появлялся наст.

И вот я знаю оценку Кленова… Он забраковал меня, как когда-то это сделал Ковтун, признал негодным для литературных драк за человека…

Рассуждая так, я отдернул шторы, отпер двери, взял с книжной полки том Бунина, наугад открыл и стал читать, – «о том, нарядном, красивом, легком и ловком гимназисте в новом синем мундирчике и белых перчатках, который с таким радостно-молодецким холодком в душе мешался с нарядной и густой девичьей толпой, носился по коридору, по лестницам, то и дело пил оршад в буфете, скользил среди танцующих по паркету, посыпанному каким-то атласным порошком, в огромной белой зале, залитой жемчужным светом люстр и оглашаемой с хор торжествующе-звучными громами военной музыки, дышал всем тем душистым зноем, которым дурманят балы новичков, и был очарован каждой попадавшейся на глаза туфелькой, каждой белой пелериной, каждой черной бархаткой на шее, каждым шелковым бантом в косе, каждой юной грудью, высоко поднимавшейся от блаженного головокружения после вальса…»

Прочитав отрывок, я закрыл глаза и попытался представить себя на балу, но напрасно морщился мой лоб, я не мог сделать этого. Зато мне тут же вспомнился мой первый школьный вечер: широкий полутемный коридор, динамик на табуретке, хвост шнура, уползающего от него в двери физкабинета, крашеный деревянный пол, о неровности которого спотыкались кружащиеся в вальсе однокашницы в коротких платьях-бочонках, туфлях-лодочках, с подведенными, вопреки учительским запретам, глазами. Девчонки танцевали друг с другом: у сильной половины были другие заботы… Под окнами бесновалась кодла Балды, наиболее рьяные из которой стучали в окна, кричали что-то, кривлялись, бросали в форточки снежки, предлагали кому-то выйти… Самые умные из школяров, соображающие что к чему, сами торопились на улицу, чтобы засвидетельствовать почтение Балде, и тот милостиво позволял угостить себя папиросой и «побазарить о козлах, не дающих прохода его ребятам…».

И еще я вспомнил предчувствие того, что для меня тот вечер, носивший название предновогоднего, благополучно не кончится.

Затем была большая свалка на улице, крик, мат, оторванные завязки у шапки-ушанки, предложение драться «один на один», бестолковое размахивание руками с одним из приближенных Балды, сознание того, что драка «один на один» тут же сменится на «десять на одного», если ты покажешься сильнее, и желание проснуться. Но это был не сон, это была явь – мой первый «бал», после которого осталось тяжелое чувство несправедливости и тошнотворно-соленый привкус крови в разбитом носу.

Воспоминания заставили заныть совсем еще свежую рану, и я снова стал мысленно спорить с Кленовым, понимая, однако, что машу кулаками после драки.

Конечно, можно согласиться, что бунинские ценности предпочтительнее тех, что описал я. И конечно, я бы хотел порадовать человечество описанием прекрасных сторон его жизни, но я, как негритенок, выросший на экваторе, не могу рассказать о снеге так, как это может сделать тот, чье детство прошло среди сугробов… Однако я считаю и буду считать, что мозаика жизни без моих маленьких, темных, уродливых кусочков смальты будет, во-первых, неполной, а во-вторых, именно неприятие описанного мною в литературе должно побуждать людей к противоположному поведению в жизни.

После той встречи я поставил крест на своих литературных опытах. Зачем кричать о пробоине в днище судна, если ты твердо знаешь, что пассажиры на палубе тебя не услышат.

Бросить писать было непросто, но я нашел способ сделать это менее болезненно. Говорят, он применяется при лечении алкоголиков и наркоманов. Изо дня в день я стал говорить себе, что Сугробов уехал в Абай и остался там жить. Будет он писать или нет – это его личное дело. Ну не приняли у него рассказы, ну забраковал его Кленов, мне от этого что? У Сугробова своя жизнь, у меня своя… Игру эту я затеял, не надеясь на успех, однако эффект был разителен: я «разделился» с Сугробовым и стал совершенно искренне вспоминать о нем, как о своем друге.

– А как бы посмотрел на это мой друг Сугробов, – говорил я, – а как бы он рассказал об этом…

К тому времени, когда почтой вернулся мой последний рассказ «Вита», я почти успокоился и не стал его рвать: сохранил на память о своем друге… В конце концов, я настолько втянулся в эту игру, что «заигрался» и даже стал гордиться тем, что сумел подавить в себе тягу к перу.

«Только сильный человек способен на это, – думал я, – только он может наступить на горло собственной песне… Значит, я – сильный: я не только смог наступить, я раздавил горло собственной песни…» – и хруст ее нематериальных костей до сих пор стоит у меня в ушах…

Спустя час объявили посадку на автобус. Я забрался в салон и сел слева по ходу движения, чтобы еще раз взглянуть на Петровский дворец. Раздвинулись металлические ворота, мы выехали на проспект. На миг показались до боли знакомые башенки-ладьи, и автобус понесся дальше. Я, как маленькая Вита из «сугробовского» рассказа, расплющив о стекло нос, вбирал в себя Москву, и непонятная тоска, пронзительная, как крик на высокой ноте, бередила душу. Мимо проносились зеленые огни рекламы, гласящей, что «живой сом обладает питательными свойствами», поворачивались вокруг своего центра пустые скверы с бледными фонарями и скамейками, спинки которых изогнуты, как лебяжьи шеи.

Светящийся круг с бегущим лайнером призывал «экономить время – летать самолетом», сверкнули огромные буквы «Интермаш», остались позади Боровицкие ворота Кремля, сложенные из кирпича, который под тяжестью веков слежался так плотно, что казался монолитом красного бетона со стилизацией под кирпич.

Проехали центр, и картина изменилась: стало меньше реклам, огней, плакатов, стали однообразнее и выше дома и, наверное, сверху Москва была похожа на огромную чашу, у которой края возвышаются над центром… Вскоре исчезли и огни последних строений, и автобус помчался дальше в сплошной темноте, освещаемой лишь фарами встречных машин, а через полчаса я уже стоял у трапа самолета, не веря до конца, что могу улететь без задержки: крепко въелось в меня предубеждение, что самолеты из Москвы на восток не могут летать по расписанию. Однако все обошлось: мы вовремя взлетели и «набрали заданную высоту», о чем нам сообщил микрофонный голос стюардессы.

Лететь из Москвы в Н-ск в ночь неудобно: к четырем часам полета прибавляются четыре часа временной разницы и ночь сокращается на четыре часа. Помня об этом, я откинул кресло, устроился получше, намереваясь поспать…

– Земляк, – кто-то трогал меня за плечо, – из командировки?

Я открыл глаза. Спрашивал капитан-общевойсковик, сидевший через проход в кресле напротив.

– Из командировки? – снова спросил он.

– Да, – ответил я.

– Откуда сам? – спросил он довольно развязно.

– Из-под Выселок, – ответил я ему в том же духе, понимая, что номер войсковой части ему ничего не скажет.

– Не бывал, не бывал, – сказал капитан, – это на юге от Н-ска?

– На севере.

– А я в Главпуре был, слыхал? На собеседование приглашали…

Чтобы не слушать его, я снова закрыл глаза, но, видимо, не судьба была мне поспать этой ночью: меня снова тронули за плечо – молодой человек с академической бородкой тянулся ко мне из-за кресла, в котором сидел капитан.

– Прошу прощения, – сказал он, – я случайно слышал ваш разговор, – вы служите в стройбате, что находится за Выселками?

– Почти, – ответил я, – не желая разглашать «военную тайну».

– А вы не знаете Горбикова?

– Знаю.

– Вот удача, – сказал парень. – Павел мой коллега, мы работали в одном институте… меня зовут Игорь… Я все хочу встретить Павла и поговорить, но как-то не получается: к нам он не приезжает, а по выходным его дома не бывает…

– Эт-то точно, – ответил ему я, – по выходным его не поймать: по выходным у нас день замполита… А вам он зачем? От долгов скрывается?

– Нет, что вы, – сказал парень, не замечая поддевки, – я спросить его хочу… как там?

Это «там» меня покоробило: так спрашивают о тюрьме или психбольнице, а никак не об армии.

– А что вас интересует? – спросил я.

– Во-первых, меня, как социолога, интересуют некоторые аспекты взаимоотношений между людьми в замкнутых коллективах; во-вторых, у нас буквально стало традицией забирать кого-нибудь из молодых ученых на два года в армию…

– Призывать, – поправил его я.

– Призывать, – как послушный ученик, повторил парень, – но суть от этого не меняется. Я хотел узнать, будет ли там возможность работать над диссертацией… два года для ученого…

– Нет, – перебил его я, – работать над диссертацией вам не придется: в армию призывают для того, чтобы служить, а это значит, что для научной работы возможности не будет… Зато у вас появится прекрасная возможность на практике увидеть особенности взаимоотношений в замкнутых человеческих коллективах… А то военные никак не могут разобраться, откуда они – эти взаимоотношения и как от них избавиться.

– Вы считаете? – обрадовался парень. – Вот и мой завлаб говорит, что мне обязательно надо послужить в армии, если я занялся такой темой…

Меня так и подмывало спросить молодого социолога: «Нет ли у завлаба друга или подруги – кандидата на освобождающееся место?» Но я не стал вносить смуту в душу будущего моего коллеги, подсказал, как лучше найти Горбикова: тот лучше ответит на все вопросы.

Выслушав меня, парень сказал: «Спасибо», – огладил рукой бороду и уткнулся в какую-то брошюру, а я вновь попытался заснуть, но властный голос стюардессы приказал «привести спинки кресел в нормальное состояние», пообещав через несколько минут прохладительные напитки и ужин.

Несколько минут растянулись в час, еще полчаса занял сам ужин: не так просто в салонной тесноте расправиться с куском аэрофлотовской курицы… А потом тот же голос объявил, что мы «снижаемся для захода на посадку».

Когда колеса нашего лайнера коснулись взлетной полосы, было семь часов местного времени – свершилось чудо полетов на восток: ночь пропала неизвестно куда, как неизвестно куда пропадает карта из колоды фокусника.

Прямо из порта я поехал в общежитие стройуправления и к десяти часам был там. Общага размещалась в одном из подъездов девятиэтажного дома. В ней всегда находили приют задержавшиеся в городе офицеры, я сам ночевал там дважды, когда ездил в город за «гонораром». Вход в это временное пристанище был через бронированную дверь с волчком. За дверью – вахта: комплект из стола, стула и дежурной. Стол и стул были постоянны, дежурные менялись через двенадцать часов.

Мне повезло: на вахте никого не было, и я был избавлен от необходимости объяснять, кто я такой и по какому праву пытаюсь проникнуть на охраняемый объект. Прошмыгнув мимо стола и пустого стула, я поднялся на седьмой этаж, нащупал в щели между панелями ключ, – его всегда оставляли там хозяева комнаты, в которой я когда-то ночевал, и вошел внутрь квартиры, приспособленной под общежитие, где в двух маленьких тупиковых комнатах жили в ожидании квартир кадровые офицеры, а в большой проходной – их двухгодичные собратья. Как в тумане, я добрался до одной из коек большой комнаты, не раздеваясь, улегся, укрылся шинелью и уснул.

Проснулся поздно, когда уже стемнело. Повалявшись немного, принял душ, побрился: завтра на это времени не будет – надо подниматься в пять и со многими пересадками ехать в часть. После бритья и душа я пошел на кухню и проверил содержимое хлебницы и холодильника. Оно было небогатым: десяток яиц в бумажном кульке и полбулки хлеба.

Я похитил четыре яйца, положив на их место в кулек рубль – приз для хозяина и стал жарить свою добычу на черной, как самоварная труба, сковородке общего пользования с обгоревшей деревянной ручкой. Приготовленную яичницу я съел с хлебом. Как и сковородка, хлеб в общежитии был общественным, и приза за него не полагалось: его съедал тот, кто оказывался возле него первым, впрочем, это иногда относилось и к «призовым» продуктам.

Мало-помалу собирались обитатели комнаты. Явился Круленко – чернявый малый, командир взвода автобата. Я его знал: работали на одном объекте. Он обрадовал меня: парень, на кровати которого я спал, ночевать не придет – нашел себе более теплое место…

«Есть счастье в жизни, – подумал я, – не придется спать на полу».

И я снова завалился на кровать, чтобы хорошенько выспаться «в запас». Однако не спалось, и вовсе не потому, что выспался днем: после адских гонок последней недели, после трехтысячекилометровых перелетов, десятка встреч со знакомыми и незнакомыми людьми я вдруг остановился. Все, что нужно было мне сделать, я уже сделал, а «новых задач» мне еще не поставили… И опять образовалась пустота, в пределах которой я был самим собой. Но природа не терпит пустоты, и передо мной стали возникать все, кого я встречал последние дни: кассирша аэропорта, говорившая «ой-ой»; майор-комендант, отправивший меня раньше срока из Домодедова; парень-десантник и две его матрешковые подруги; Гоша, сидящий на капоте автомобиля, готовый отдать команду взять вагон штурмом и… я похолодел, ибо понял, что привидится мне дальше, и не хотел еще раз увидеть и пережить это. Я даже потряс головой, чтобы сбросить наваждение, но не получилось. Я увидел, как Уваров-старший медленно спустился с крыльца, подошел к деревянному ящику, коснулся его бедром, осторожно погладил рукой неструганые доски. Я снова затряс головой и оказался сидящим за столом на кухне, где были ходики с гирями под сосновые шишки, и, плача, рассказывал лейтенанту, какой был у меня сын… У лейтенанта было сосредоточенно-сочувствующее лицо, но он не понимал меня, он выполнил поставленную задачу – доставил груз по назначению и теперь хотел только одного: выбраться побыстрей из моего дома и уехать, если не в свою Сибирь, то, во всяком случае, подальше от нашего поселка…

Стояла глубокая ночь, когда я «вернулся в себя» и начал соображать, что это было? Бред? Сон? Я даже ощупал себя, как это делали фронтовики, приходя в сознание после взрыва. Все было на месте, ничего не изменилось, если не считать мокрого лица. Спать по-прежнему не хотелось, и случилось то, что должно было случиться только завтра: во мне заегозил замполит – он стал готовить речь, которую я должен буду произнести перед ротой, когда вернусь в часть.

Речь составлялась по привычному трафарету: вступление, основной тезис и концовка-апофеоз, которая должна была пробиться в зачерствелые души моих подчиненных, вызвать очистительные слезы и заставить по-другому взглянуть друг на друга.

С тем и уснул.

Утром на двух автобусах я выбрался за город и попутным транспортом добрался до части.

– Лейтенант Малых, – доложил я Шабанову, – из командировки прибыл… замечаний не имел…

– Не имел, говоришь? – сказал Шабанов и покачал головой так, будто все эти дни следил за мной по телевизору, – а задержался почему?

– Родственники не приехали, пришлось везти Уварова до места…

– Командировку отметил?

– Так точно, – сказал я, начиная входить в уставные рамки, из которых выбился за дни командировки.

– О «ЧеПухе» слышал уже?

– Нет.

Шабанов тяжело вздохнул:

– Козлов из твоей роты повесился…

– Как?

– Как, как… на брючном ремне… Шнурков, правда, во время заметил его отсутствие и вытащил из петли. Он сейчас в госпитале… состояние тяжелейшее… Ким говорит, что может не выжить… Чё сопишь? Ты не сопи, а лучше молись Богу, чтобы твоя командировка была последней.

После разговора с большим замполитом я вышел на крыльцо штаба. Было время развода. Три роты уже стояли на плацу, а перед ними важно, как вожак перед гусиной стаей, прохаживался дежурный по части, демонстративно посматривая на часы. Четвертая-образцовая запаздывала, но опоздание ей можно было простить, потому что она (явление небывалое в нашем отряде) шла к месту построения с песней.

нестройно и с едва уловимым кавказским акцентом разносилось по части…

«Дай Бог, чтобы и для Красной моя командировка стала последней», – подумал я…

Прошло десять лет, а с ними завершился и тот роковой круг, в конце которого я, по теории и уверениям Силина, должен быть снова призван в армию. Однако не сбылось предсказание, и я по-прежнему гражданский человек.

Уволившись в запас, я потерял следы моих сослуживцев и только по слухам знаю, что Горбиков вернулся в свой институт, защитился. Трудягу Шнуркова занесло в пески Средней Азии, и он что-то там строит. В Норильске служит старшина роты прапорщик Силин. Он всем доволен: жизнью, двойным окладом и выслугой. Где-то под Красноярском отбывает последний год своего срока бывший командир бывшей образцовой роты Крон: в восемьдесят пятом трибунал осудил его вместе с «советом бригадиров».

Десять лет – огромный срок для человеческой жизни, и то, что случилось тогда, воспринимается сейчас как что-то далекое и происходившее не со мной, а с соседом по лестничной площадке.

В памяти стерлись трудности первых месяцев службы, потому что со временем рота перестала казаться мне многоголовой гидрой, где каждая голова – тайна и все они на одно лицо.

Я многому научился, но многого и не сделал.

Я так и не произнес заготовленной в общежитии речи: оказавшись на следующее утро перед ротой, я вдруг почувствовал, что мои слова в той атмосфере будут очередным фарсом, и только.

Не стала последней для армии и моя поездка: закончился год, и подобные командировки стали обычным делом. И множество других лейтенантов, прапорщиков и капитанов с продубленными афганцем лицами стояли в очередях и раздаривали аэрофлотовским сотрудникам импортные сувениры, чтобы быстрее добраться до места назначения, а женщины аэропортов привыкли к этому потоку и уже не говорили «ой-ой» при виде багажной квитанции с наименованием груза с цифрой «двести».

И только предсказания из повести «К торжественному маршу» не сбылись, впрочем… может, им еще не пришло время.

Все было, есть и… и сегодня, мысленно путешествуя в прошлом, я спотыкаюсь на ноябре семьдесят девятого, и больно становится мне, будто остался в «эфемерном понятии – душа» след от моего груза…

Но еще тревожнее мне за посланного в будущее Диму Веригина. Я представляю, каково ему там, в девяносто втором, в разваленном государстве и разваливающейся армии. И чтобы ему там не было страшно и одиноко, я все время поддерживаю его фразой, похожей на молитву: «К торжественному маршу, побатальонно… на одного линейного дистанции…» Но нет в моей душе покоя, видимо она, предчувствуя что-то катастрофическое, требует не только молитв, но и действий.

Так стоит ли спрашивать, почему я однажды, вопреки всем своим зарокам, вновь оказался за письменным столом и на чистом листе бумаги вывел:

«Комиссар, а комиссар, ты еще не загнулся?»

А потом, уподобившись человеку, который еще вчера учился плавать, а сегодня собрался переплыть море, черкнул сверху: «Читатель! Перед тобой роман – и ничего более…»

ДОС – дом офицерского состава.

ОДО – окружной дом офицеров.

УНР – управление начальника работ.

Здесь и далее – будущее, которое предсказывается автором.

Соляра (сленг) – представитель технических войсковых частей.

ВСО – военно-строительное обмундирование.

Напрягать (сленг) – нервировать, причинять беспокойство.

Энша (нш) – начальник штаба.

Кандейка – «задержка».

Комод (сленг) – командир отделения.

Литер (сленг) – лейтенант.

Грибки (сленг) – больные грибковыми болезнями.

Энша (сокр.) – начальник штаба.

Плюха (сленг) – нарушение, проступок.

Марафет (сленг) – порядок.