© Левицкий Г.М., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

Геннадий Михайлович Левицкий

Геннадий Михайлович Левицкий родился 13 декабря 1963 года в Белоруссии. Видимо, план по рождаемости в тот год выполнили, и в метрике поставили другую дату рождения: 1 января 1964 года. Такое уж было время: все жили по плану. И почему появление человека на свет должно быть исключением?

В 1982–1984 годах служил в ГСВГ (Группа советских войск в Германии) механиком-водителем танка Т-80. Через два года поступил на исторический факультет Белорусского государственного университета им. В.И. Ленина. Дипломную работу защитил по теме «Включение западнорусских земель в состав Великого княжества Литовского» с оценкой «отлично» и в 1992 году получил диплом историка.

Решив начать свой бизнес, занялся пчеловодством – пасеку в четыре десятка пчелосемей держит до сих пор, несмотря на то что в жизни и творчестве меняются интересы и предпочтения.

Львиную долю свободного времени Геннадий Левицкий посвящает истории – мудрости тысячелетий. «Изучение ее незамысловатых сюжетов, – считает писатель, – помогает избежать многих ошибок современности, поскольку желания, мысли и стремления человека существенно не изменились на всем его пути от каменного века до века компьютерного».

Свои основные предпочтения Геннадий отдает Риму – здесь, по собственному признанию писателя, его увлекает всё: «История Рима переполнена необыкновенными событиями, блистательными победами и колоссальными поражениями; любопытны биографические сведения римских граждан, взрастивших небольшой городок в Лации до статуса мировой державы; интересны его государственное устройство и военное дело – и в них исключительно римские особенности, которые дали право государству считаться долгожителем в неспокойном мире».

Древним Римом отнюдь не исчерпываются пристрастия Левицкого. Предметом его интересов периодически становятся отколовшаяся половина Римской империи – Византия и Великое княжество Литовское, Македония и Россия… Есть одно хорошее правило: хочешь изучить вопрос – напиши книгу. И автор с профессионализмом историка и азартом увлеченного человека досконально анализирует все доступные источники, прежде чем закрытый вопрос превратится в литературное произведение.

Жизненное кредо Геннадия Левицкого – кормить должно любимое дело; не стоит выполнять работу, к которой не лежит душа, – даже заработанные большие деньги не принесут морального удовлетворения.

В своих произведениях автор часто обращается к библейским сюжетам, но любит повторять одну современную притчу:

«Одного миллионера, из тех, кто нажил состояние своим трудом, а не получил по наследству и не выиграл в популярную лотерею, как-то спросили: “Сколько часов в сутки вы работаете?” “Да что вы?! – воскликнул тот. – Я в своей жизни не работал и часа. Я занимался любимым делом”».

В 2009 году московское издательство «Энас» выпустило первую книгу Геннадия Левицкого – «В плену страстей. Женщины в истории Рима». Она состоит из биографических очерков самых ярких представительниц слабого пола, что пришли к нам сквозь толщу тысячелетий со страниц манускриптов.

С тех пор ежегодно одна-две рукописи обретают бумажную жизнь в российских издательствах «Энас», «Феникс», «Ломоносов», «Вече».

Роман о Понтии Пилате[1] мне предложил написать знакомый священник. Свое пожелание он мотивировал тем, что слишком мало простой и понятной литературы о библейских событиях. Я поблагодарил за совет, но не воспринял его серьезно. На то время мысли находились в других эпохах, другими были жизненные планы. Спустя некоторое время я вспомнил разговор со священником: идея уже не казалась такой безрассудной, но обстоятельства препятствовали ее материализации. Роман долгие годы оставался отложенной мечтой.

Иногда я вспоминал о Понтии Пилате; впрочем, больше волновала мысль: почему люди отправили на крест Сына Человеческого? Не враги, не наемные убийцы, а те, среди которых он жил, творил добро… Я читал Новый Завет, Иосифа Флавия, древние апокрифы. Начать произведения все равно не получалось. Хотя обычно, когда изучаю вопрос, то делаю пометки, записываю возникшие мысли. Таким образом, у меня накопилось набросков для доброго десятка книг. Лишь о прокураторе Иудеи не появилось ни строчки.

Впрочем, следует признаться, главная причина была не в недостатке времени или желания. Останавливал банальный страх, который является грехом и которого стараешься избегать. Но неимоверно масштабная тема встала на пути автора, слишком судьбоносные для человечества события предстояло описать в художественном произведении.

Сирийская провинция была присоединена к Риму знаменитым Помпеем Великим в 64 г. до н. э. Население ее смирилось со своей участью и не доставляло особых хлопот Риму… Хотя оба народа презирали друг друга. Римляне называли жителей богатой густонаселенной провинции варварами, ни мало не смущаясь тем, что у провинциалов (греков и семитов) культура была выше и древнее римской. Сирийские торговцы успешно соперничали с римскими купцами; до берегов Тибра добрались сирийские божества, завоевавшие немало латинских душ. Впрочем, если сравнения шли не в пользу Рима, народ-победитель, не прибегал к ним. Он утверждал свое культурное превосходство привычными безапелляционными и лаконичными фразами: например, римский легионер оставил на скале в Сирии надпись «Сирийцы – дурной народ».

Сложнее обстояли дела с Иудеей. Она сравнительно недавно (6 г. н. э.) была присоединена к Риму и в качестве управителя получила римского прокуратора, который подчинялся сирийскому наместнику.

Иудея не забыла времена, когда была независимой от Рима, и не оставляла надежды вернуть самостоятельность. Достаточно небольшого повода, и край начинал волноваться, словно море, разбуженное порывом ветра. Впрочем, до шторма – во времена первых прокураторов – дело не доходило. Наиболее непримиримые противники римского владычества объединялись в небольшие отряды. Они попросту разбойничали – как на своей территории, так и проникали в соседнюю Сирию. Один из таких отрядов несколько месяцев держал в страхе западное сирийское пограничье. Его предводитель Бар-Симон слыл неуловимым удачливым мстителем. Разбойничий отряд постоянно увеличивался, грозя вырасти до размеров армии. Наместник Сирии направил против Бар-Симона одного из своих легатов – римского всадника Понтия Пилата.

Около месяца с поистине римским упорством гонялся Пилат за везучим разбойником, но всегда его легионеров встречали только дымящиеся головешки сожженных деревень. Поймать разбойника стало делом чести для легата, обратное грозило обрушить его начинавшуюся карьеру. И вот однажды к нему привели перебежчика, у которого Бар-Симон отнял богатую добычу. Озлобленный иудей желал любой ценой отомстить предводителю. С его слов стало известно, что разбойничий отряд в одну из ближайших ночей собирается напасть на город Ермон.

Не слишком доверяя словам предателя, Понтий Пилат тем не менее уцепился за этот призрачный шанс. Ускоренным маршем римские когорты устремились к названному городу. Пилат не стал входить в Ермон, так как понимал, что лазутчики Бар-Симона немедленно донесут ему о прибывшем подкреплении, и это заставит мятежников отказаться от своих планов.

Римляне разместились в ближайшей деревне. Жителям Пилат запретил покидать дома до тех пор, пока на постое находились легионеры. И даже своим воинам он приказал в дневное время не показываться на улице. Так прошло два дня. На третью ночь разведка донесла, что войско Бар-Симона, безжалостно уничтожая встретившихся на пути людей, вошло в сады Ермона и затаилось.

Мятежники отдыхали и ждали рассвета, чтобы напасть на город. Понтий Пилат обрушился на них ночью, когда большинство врагов спало самым крепким сном. Спросонья разбойники не могли даже понять, что творится в темноте. А легионеры Пилата за время марша успели привыкнуть к ночному мраку и теперь методично уничтожали врагов.

По истошным воплям товарищей подчиненные Бар-Симона поняли, что их бьют, и принялись выбираться из злополучного сада. Подобными действиями они лишь усугубили свое положение: деревья служили естественной преградой и мешали римским легионерам сражаться правильным строем. Теперь выбравшихся в поле разбойников ничто не защищало. Поднимавшаяся на востоке заря осветила полных решимости римских легионеров и сбившееся в толпу поредевшее израненное воинство Бар-Симона.

Отряд мятежников оттеснили в пустыню, и легионеры плотно сомкнутым строем рубили их размеренно и неторопливо. Когда иудеи осознали свою обреченность, десяток всадников отделился и, покинув прочих собратьев умирать, устремился в сторону ближайших гор.

Почти всех разбойников перебили, только пятнадцать человек были взяты в плен. Наибольшую досаду Понтия Пилата вызвало то обстоятельство, что Бар-Симон бежал. Даже небывалая победа не радовала легата.

Он задал вопрос пленным: где может скрываться их предводитель?

Ответом было лишь молчание.

– Если выдадите главаря, я сохраню вам жизни и верну свободу, – пообещал Пилат. – В противном случае вы умрете медленной и мучительной смертью на крестах. Для чего укрывать того, кто предал вас, обрек на верную смерть, кто позорно бежал к своим награбленным сокровищам? Теперь вы будете умирать страшной смертью, а он – развлекаться с вашими женами и сестрами.

Глаза иудеев горели ненавистью, похоже, собственная жизнь их мало интересовала, и в подлость вождя они не верили.

– Что ж, поступим по-другому, – легату пришла в голову свежая мысль.

Он вытащил из строя молодого иудея, почти мальчика, на лице которого увидел страх и нежелание умирать.

– Скажи, где искать Бар-Симона? Иначе ты умрешь первым, хотя и прожил на земле гораздо меньше своих товарищей.

– Клянусь, я не знаю, – залепетал объятый страхом юнец. – Я недавно в этом отряде. Прости, римлянин, я никого не убивал, ничего не сделал плохого.

– Хорошо, я верю, что ты можешь не знать логово Бар-Симона, – произнес Пилат. – Но оно наверняка известно твоим более опытным товарищам. Кто-нибудь желает спасти жизнь мальчишки?

– Прости, римлянин, я ни в чем не виновен, – захныкал молодой пленник.

– Увы. Твоя жизнь зависит не от меня, а от твоих собратьев.

Никто в толпе иудеев не шелохнулся, ни у кого на лице Пилат не узрел колебаний.

– Что ж, учитывая твою молодость и то, что ты не успел обагрить свои руки кровью невинных, я дарую легкую смерть, – произнес римский военачальник и обратился к стоящему за спиной: – Центурион Марк, ты умеешь убивать мгновенно. Окажи последнюю милость этому несчастному.

Громадный воин обнажил меч и медленно пошел в сторону приговоренного. Несчастный юноша побледнел, словно выбеленная тога сенатора, затем потерял сознание и грохнулся навзничь. Воин дал времени иудеям для размышлений, и не найдя у них желания спасти собрата, молниеносно вонзил меч в плоть. Затем деловито вытер окровавленное орудие о наряд безжизненного тела и отправил обратно в ножны.

Пилат в это время напряженно вглядывался в лица пленников, выбирая следующую жертву. Его внимание привлек седовласый мужчина, к которому пленники относились с нескрываемым почтением.

– Я убедился, что жизни своих сыновей вы ни во что ни ставите, посмотрим, как цените своих отцов, – произнес Пилат и указал мечом: – Приведите ко мне вон того старца, и пусть его смерть не будет столь легкой, как предыдущая.

По знаку легата пожилого иудея привязали к дереву, оголили спину и два легионера по очереди принялись махать бичами. После первых ударов тело покрылось алыми полосами, и заструилась кровь. Седовласый иудей молча выдержал четыре взмаха плеток, а на пятом выпустил истошный вопль. С громкими стонами перенес еще десяток ударов и, наконец, безжизненно повис на дереве.

– Нет! – воскликнул Пилат. – Подожди умирать, старик. Твой конец только начинается.

Легионеры прекратили экзекуцию и поливали водой безжизненное тело до тех пор, пока оно не начало шевелиться.

– Пусть свежие раны побудут кормом для мух, а затем продолжим.

Насекомые и действительно, словно по команде легата, облепили окровавленную спину старика. Он пытался шевелиться в разные стороны, но движения привязанного к дереву человека нисколько не отпугнули всякую летающую мерзость.

– Я скажу, – вдруг раздался голос из толпы иудеев.

Пилат обратил взор к пленникам, пытаясь определить человека, произнесшего нужные долгожданные слова. Это ему удалось без труда, потому что в следующее мгновение один иудей с криком «Не успеешь!» принялся душить другого. Благо легионеры были столь же скоры. Они расцепили руки, сжимавшие горло, и несколькими ударами свалили нападавшего. Затем вытолкали из толпы изъявившего желание говорить и поставили его пред легатом.

– Слушаю тебя, благоразумный человек, – с трудно скрываемой надеждой промолвил Пилат.

– Мой отец останется жив? – спросил мужчина хриплым голосом.

– Конечно. Я же обещал.

– И все пленные будут отпущены на свободу? – вновь спросил иудей, растирая руками шею.

– Да, – вновь согласился Пилат. – Разве что, тот, который пытался тебя задушить… Выбери сам для него вид казни.

– Пусть и он получит жизнь и свободу, как все.

– Это твое желание… Теперь ты скажешь, где искать Бар-Симона?

– Он прячется в пещере. Я покажу вам ее.

– Хорошо. Все пленники получат свободу, как только мы поймаем разбойника. А пока проводите их в городскую тюрьму, отца этого юноши разместите отдельно от всех, – распорядился Пилат и обратился к изменнику: – Ты получишь большую награду, если не соврал.

– Мне ничего не нужно. Только исполни свои обещания, римлянин.

Тиберий не был родным сыном предыдущего владыки Рима – Октавиана Августа. Он родился в семье, далекой от самой высокой власти, и только череда случайностей вручила ему мировую державу, можно сказать, насильно, против его воли. Главные причины этих случайностей: изощренный ум его властолюбивой матери – Ливии и любвеобильность Августа.

Отец будущего императора, Тиберий Клавдий Нерон, находился в стане политических противников Августа и долгое время скитался по миру с женой и малолетним Тиберием. После заключения в 40 г. до н. э. Брундизийского мира между Октавианом и Антонием, он, как и многие беглецы, получил амнистию и смог вернуться в Рим. Естественно, вместе с мужем поселилась в Вечном городе и блистательная жена – Ливия, которой Нерон так гордился.

Октавиан с первого взгляда влюбился в бесподобно красивую и обладавшую редкостным умом супругу недавнего противника. Он немедленно развелся с прежней женой – Скрибонией, якобы «устав от ее дурного нрава», и тут же предложил руку и сердце очаровательной Ливии. Октавиана не смутило то обстоятельство, что невеста находилась на шестом месяце беременности, имела мужа и маленького сына.

Вскоре после свадьбы Ливия родила второго сына. В народе много сплетничали по этому поводу, а одно выражение даже стало крылатым: «У счастливчиков дети рождаются через три месяца». Некоторые все же утверждали, что к рождению второго ребенка Ливии причастен Октавиан, но принцепс[3] знал, что это не так. Ему нужна была только Ливия, а не ее дети: малолетнего Тиберия и только что родившегося Друза Август отослал в дом прежнего мужа возлюбленной и предпочел о них забыть. Однако у Ливии были иные планы относительно своих детей от первого брака…

Август непременно желал наследников родной крови. Общих детей у него с Ливией не появилось, беременность закончилась выкидышем. Принцепс, который никогда не отчаивался и находил выход из любой ситуации, обратил внимание на ближайших родственников.

«И здесь принцепса, – замечает историк В.Н. Парфенов, – удачливость которого вошла в поговорку (много позже новым императорам Рима традиционно желали быть “счастливее Августа и лучше Траяна”), постигает череда катастрофических неудач, постоянство которых заставляет видеть в них нечто большее, чем набор простых случайностей».

Сначала Август, как пишет Тацит, «возвеличил Клавдия Марцелла, еще совсем юного сына своей сестры, сделав его верховным жрецом, а также курульным эдилом»[4]. Он женил племянника на своей единственной дочери от брака со Скрибонией и принялся ждать родных внуков. Вместо них предусмотрительный Август в 23 г. до н. э. получил известие о смерти Марцелла.

Следующий престолонаследный проект Август связал с ближайшим другом и сподвижником Марком Агриппой – человеком незнатного происхождения, но весьма талантливым военачальником. За него опять же выдали Юлию – дочь Августа.

На этот раз Юлия, к великой радости Августа, родила двух сыновей: в 20 г. до н. э. Гая, а через три года – Луция. Август немедленно усыновил своих внуков и начал всячески приобщать их к будущей высокой власти. Он, по свидетельству Тацита, «страстно желал, чтобы они, еще не снявшие отроческую претексту (не достигшие шестнадцатилетнего возраста), были провозглашены главами молодежи и наперед избраны консулами».

Пользуясь тем, что Август, наконец-то обретший наследников родной крови, находился в состоянии эйфории, Ливия начала продвигать собственных сыновей. После смерти родного отца они перебрались в дом отчима; далее своих пасынков – Тиберия Нерона и Клавдия Друза – Август наделил императорским титулом.

Радость Августа начала омрачаться постепенно – в 13 г. до н. э. умирает его зять Марк Агриппа. Тиберию было велено, как пишет Светоний, «немедленно вступить в брак с Юлией, дочерью Августа». Это был хороший знак; как только Юлия становилась вдовой, ее всегда выдавали замуж за человека, от которого Август ждал престолонаследника. Хотя на этот раз было бы странно оценивать брак с такой позиции: ведь у Августа уже имелись два усыновленных мальчика от Агриппы, а третий, Агриппа Постум, родился после смерти отца. Впрочем, когда наследством является Римская империя, никто не застрахован от случайностей. И они начнут случаться регулярно, нанося удар за ударом по проектам Августа и расчищая дорогу к трону тому, кого желала Ливия.

Чтобы жениться на «дежурной невесте» престолоноследной политики Августа, Тиберий вынужден был развестись с прежней женой, Агриппиной, «хотя они жили в согласии, хотя она уже родила ему сына Друза и была беременна во второй раз».

Естественно, новый брак не принес счастья молодым. Тиберий мечтал о прежней жене и отказывался делить ложе с Юлией, а она, в свою очередь, вспомнила о давнем любовнике Семпромии Гракхе.

Старшего сына Ливии не любил и Август; даже среди пасынков он предпочитал младшего – Друза. Вслед за императором и его дочерью Тиберия не любил весь Рим. Лишь один человек испытывал к нему противоположные чувства – именно материнская любовь и определила судьбу Тиберия.

Он беспрепятственно прошел всю карьерную лестницу – предел мечтаний любого римлянина. Должности квестора[5], претора[6] и консула[7] Тиберий занимал раньше положенного срока, а спустя немного времени, получил второе консульство и трибунскую власть на пять лет.

Самое интересное, Тиберий вовсе не стремился к высшей власти. Более того, он ее боялся как огня, потому что знал, насколько опасно для жизни быть первым человеком в Риме. Но еще больше он боялся своей матери, а потому покорно шел наверх ведомый ее рукой. Лишь в один момент животный страх перевесил и перспективу стать наследником Августа и боязнь ослушаться матери.

В 6 г. до н. э. 36-летний Тиберий взбунтовался. В расцвете лет и сил, среди потока успехов, он неожиданно решает удалиться от дел – и как можно дальше. Античные авторы называют разные причины такого необычного поступка: желание оставить простор для подросших внуков Августа, отвращение к навязанной жене – блудливой Юлии… Но действия Тиберия в последующие десятилетия говорят, что двигал им обычный страх оказаться лишним у подножья трона. А в этом месте лишние не умирают своей смертью.

По словам биографа Тиберия, «он просил отпустить его, ссылаясь на усталость от государственных дел и на необходимость отдохновения от трудов. Ни просьбы матери, умолявшей его остаться, ни жалобы отчима в сенате на то, что он его покидает, не поколебали его; а встретив еще более решительное сопротивление, он на четыре дня отказался от пищи».

Уже в пути неожиданно возникшее обстоятельство едва не изменило планов Тиберия. В Кампании его настигло известие о нездоровье Августа, который болел весьма часто и несколько раз был близок к смерти. Но желанного результата от недомогания отчима он не получил, а вместо него пошли слухи, что Тиберий медлит, ожидая, «не сбудутся ли самые смелые его мечты». Пришлось сыну Ливии продолжить путешествие; «он пустился в море почти что в самую бурю и достиг, наконец, Родоса».

Положению Тиберия на прекрасном острове не позавидовал бы и простой смертный. Когда он понял собственную глупость и попытался добиться разрешения повидать своих родственников, то «получил отказ: мало того, ему было объявлено, чтобы он оставил всякую заботу о родственниках, которых сам с такой охотой покинул». Но Ливия не оставила непутевого сына: она добилась, «чтобы для сокрытия позора он хотя бы именовался посланником Августа».

Впрочем, формальная должность была слабой защитой Тиберию. «Теперь он жил не только как частный человек, – пишет Светоний, – но как человек гонимый и трепещущий… Он забросил обычные упражнения с конем и оружием, отказался от отеческой одежды, надел греческий плащ и сандалии и в таком виде прожил почти два года, с каждым днем все более презираемый и ненавидимый. Жители Немавса даже уничтожили его портреты и статуи, а в Риме, когда на дружеском обеде зашла о нем речь, один из гостей вскочил и поклялся Гаю, что если тот прикажет, он тотчас поедет на Родос и привезет оттуда голову ссыльного – вот как его называли. После этого уже не страх, а прямая опасность заставили Тиберия с помощью матери неотступными просьбами вымаливать себе возвращение».

На восьмом году добровольной ссылки Ливии удалось добиться желанной милости для Тиберия. Однако ему было поставлено условие: не принимать никакого участия в государственных делах.

Недолго Тиберий оставался на покое, рок упрямо расчищал ему дорогу к величайшей власти. Не прошло и трех лет, как умирают полные сил усыновленные внуки Августа – Гай и Луций. Еще ранее погибает Друз, младший сын Ливии, которого Август явно предпочитал Тиберию. Теперь у императора не осталось выбора, и он поневоле обращается к нелюбимому пасынку.

«Август усыновляет его, – сообщает Тацит, – берет себе в соправители, делит с ним трибунскую власть; и уже не в силу темных происков Ливии, как прежде, – теперь его открыто почитают и превозносят во всех войсках. Более того, Ливия так подчинила себе престарелого Августа, что тот выслал на остров Планазию единственного своего внука Агриппу Постума, молодого человека с большой телесной силой, буйного и неотесанного, однако не уличенного ни в каком преступлении».

Впрочем, Август раскаялся в своем поступке, когда его здоровье резко ухудшилось. В 14 г. н. э. он с одним только Фабием Максимом отправился на остров, где находился в заточении Агриппа Постум. Поездка была тайной даже от Ливии, с которой он всегда советовался, принимая важнейшие решения. Во время встречи деда с внуком «с обеих сторон были пролиты обильные слезы и явлены свидетельства взаимной любви, отсюда возникает ожидание, что юноша будет возвращен пенатам деда».

Ливию совершенно не устраивал такой поворот в планах мужа. После поездки императора на остров скончался единственный его спутник – Фабий Максим. Вскоре умирает и сам Октавиан Август – 19 августа 14 г. н. э.

Смерть была столь своевременной, что подозрения опять пали на Ливию. Дион Кассий даже рассказывает о способе избавления от мужа, ставшего непредсказуемым. Август был неприхотлив в еде, но обожал фиги, причем имел привычку собирать фрукты с дерева собственными руками. О любви императора к «зеленым фигам второго сбора» упоминает и Светоний.

Ливия великолепно знала пристрастия мужа, ведь они прожили в браке пятьдесят один год. И вот, она помазала ядом фиги на дереве и во время прогулки покормила ими мужа из собственных рук. Ливия ела и сама, чтобы не возникло никаких подозрений, но только те плоды, что не были обработаны ядом.

Последние две тысячи лет этот клочок земли привлекает внимание всей планеты тем, что здесь родился Спаситель человечества. Как ни парадоксально, с явлением Иисуса Христа связана радость надежды на спасение всего христианского мира, но с этим событием связаны и длительные разрушительные войны, на этом клочке земли сошлись различные цивилизации и мировые религии. Крестовые походы – одна из самых трагических страниц мировой истории; причем велись они за то, чего нет: за Гроб Господень, в котором нет ни тела, ни останков. Здесь, в Палестине, столкнулись христианская Европа и мусульманский Восток. Впрочем, место, на котором находятся святыни многих религий, всегда было в центре внимания планеты.

Земля эта не имела почти никаких достоинств, кроме своего местоположения – и оно, в географическом отношении выгодное, для населения имело более отрицательный эффект, чем положительный. Вот как описывает Иудею А. Мень в связи с приходом на ее территорию очередного завоевателя – Помпея Великого:

«Палестина, или страна Израиля, по которой шли теперь когорты (Помпея) и где через сто лет должен был прозвучать голос Христа, расположена на перекрестке Европы, Азии и Африки, что делало ее яблоком раздора. Многие завоеватели на протяжении веков покушались на ее территорию, хотя она никогда не славилась особенным плодородием или природными богатствами.

Эта небольшая полоса земли, протянувшаяся по берегам Иордана и Мертвого моря, включает всевозможные оттенки климата и рельефа. Недаром ее называют краем контрастов. Вечные снега лежат на вершинах израильских гор; зимой снег нередко выпадает даже на юге, а кое-где летом жара достигает почти тропической силы. Пальмы и гранатовые деревья, смоковницы и кипарисы соседствуют с зарослями орешника и ивняком; зеленые равнины чередуются с голыми скалистыми грядами».

Древнегреческий историк и географ Страбон (64–63 до н. э. – 23–24 н. э.) лишь подтверждает, что и две тысячи лет назад, и гораздо раньше земля Иудеи была столь же малопригодна для жизни:

«…Моисей убедил немалое число разумных людей и увел их вместе с собой в то место, где теперь находится поселение Иерусалима. Землей этой ему удалось легко завладеть, так как она была незавидного качества, и за нее никто не стал бы серьезно бороться. В самом деле, это скалистая страна, правда, обильная водой, но окрестные области бедны и безводны, а внутренняя часть страны на 60 стадий[8] имеет каменистый слой под поверхностью почвы.

В то же время Моисей вместо оружия выставлял вперед святыню и божество, которому он желал найти место для почитания; народу он обещал установить культ и священные обряды такого рода, чтобы те, кто принял его, не тяготились расходами, одержимостью божеством или другими нелепыми действиями. Подобными средствами Моисей снискал себе уважение и установил необычного рода власть, так как все окрестные народности охотно присоединялись к нему ради таких поучений и обещаний».

Так, с помощью Страбона мы перешли к вере древних иудеев. Ее главнейшее отличие состояло в том, что Бог был один. Несколько непривычно на фоне многочисленных богов соседних народов, но простота культа пришлась по душе народу. Бог Моисея не требовал дорогих статуй в металле, камне. Напротив, подобное запрещалось, и это не вызывало удивления даже Страбона:

«Кто, будучи в здравом уме, дерзнет создать изображение такого бога, похожее на какой-нибудь из окружающих нас предметов? Напротив, следует оставить изготовление всяческих изображений божества и, отделив священный участок и подобающее святилище, почитать его без изображения».

Ему не нужны были обильные жертвоприношения, он не требовал ритуальных убийств детей, как небожители соседних финикийцев; требования единого бога были очень умеренны, справедливы и разумны, его пожелания более несли пользу людям, чем требовали от них.

«Живущие воздержанно, – рассказывает Страбон, – праведной жизнью всегда могут ожидать от божества какого-нибудь блага, дара или знамения, но прочие пусть не ожидают ничего».

Нелегкая судьба периодически разбрасывала иудеев по всему миру. Они забывали родной язык, меняли одежду, привычки, города, страны, континенты, но лишь одно объединяло евреев, где бы они ни находились. «Каждый член любой иудейской общины ежегодно должен был посылать в Иерусалим одну дидрахму в виде взноса на храм; взнос этот поступал более правильно, чем государственные подати; каждый был обязан по крайней мере раз в своей жизни лично принести Ягве жертву на том единственном во всем свете месте, которое было угодно Ягве, – рассказывает признанный знаток Античности Теодор Моммзен. – Ни с чем не сравнимое стойкое сознание национального единства в том виде, в каком оно укоренилось в вернувшейся на родину общине изгнанников и затем породило… обособленность иудеев среди греческого мира, не ослабело, несмотря на рассеяние иудеев и раскол в их среде. Всего замечательнее то, что иудейство продолжало жить даже в кругах, порвавших с иудейской религией».

Все совершенное, все гениальное чаще всего просто, но эта простота почему-то толкает людей усложнить законченный предмет, опутать его ненужными украшениями, нарядить в пестрые одежды. Особенным рвением в этом отличаются люди, наделенные умом и властью. Этой категории почему-то кажется: все, что было до них, – не есть совершенно, именно они призваны доставить людям именно то, что им нужно, именно их деяния угодны Богу. Что из этого получается?

Вновь обратимся к современнику описываемых событий – Страбону:

«Преемники Моисея некоторое время оставались верны его учению, ведя праведную и истинно благочестивую жизнь. Впоследствии жреческая должность оказалась сначала в руках людей суеверных, а затем – самовластных. От суеверия пошло воздержание от некоторых родов пищи, от которых даже и теперь у них существует обычай воздерживаться; обрезание мальчиков и вырезание у девочек и некоторые другие обряды такого рода, установленные законом. Из тираний возникали разбойничьи шайки. Мятежники разоряли страны, как свою, так и соседнюю; другие же, действуя заодно с правителями, грабили чужое добро и подчинили себе значительную часть Сирии и Финикии. Тем не менее они сохраняли известное уважение к своему главному городу, так как не чувствовали к нему отвращения как к местопребыванию тиранов, но чтили и уважали его как святыню».

В 26 г. н. э. Понтий Пилат прибыл в Кесарию. Древний приморский город до римского владычества носил название Стратонова Башня. Во времена гражданских войн римский военачальник Антоний, в числе прочих земель, подарил его любовнице – знаменитой египетской царице Клеопатре. Впрочем, Клеопатра недолго пользовалась подарком, после судьбоносной битвы при Акции, она и Антоний лишились всего, включая жизни.

Октавиан Август передал город царю Ироду, а тот в благодарность переименовал Стратонову Башню в Кесарию (в честь императора – кесаря). Ирод обнес город мощной стеной, благоустроил порт – что способствовало росту торговли, и как следствие, процветанию Кесарии.

Город стремительно заселялся чужеземцами со своими привычками, традициями и своими богами; вскоре иудеи составляли едва ли половину его населения. Прекрасно укрепленный для защиты от внешних врагов, он стал рассадником разноплеменных конфликтов внутри собственных стен. Город требовал силу, способную навести порядок, и она явилась. В 6 г. н. э. Кесария становится резиденцией прокуратора Иудеи.

Иудея для Рима всегда оставалась непонятной и от этого тревожной территорией. Даже всемогущий Тиберий не мог смотреть со своим традиционным презрением на эту далекую землю, не отличающуюся размерами и значением в огромном римском мире.

Несвойственные императору опасения Пилат запомнил из разговора с ним. Прокуратору захотелось сделать эту провинцию понятной, предсказуемой, а значит, покорной; он страстно мечтал отличиться перед Тиберием. Накануне зимы Понтий Пилат оставил половину когорт в Кесарии, с остальными перебирался в Иерусалим.

Прокуратор поселился в одном из великолепнейших дворцов Ирода Великого и скромно поименовал его преторием – так в римском лагере когда-то во времена республики называлась палатка военачальника. Снаружи резиденцию опоясывали мощные стены. Внутри просторные помещения были обставлены с изысканной роскошью, сохранившейся почти нетронутой со времен могущественного восточного владыки. Казалось, даже стены дышали здесь царской властью, и, не отличавшийся знатностью, обычный римский всадник Понтий Пилат с жадностью впитывал источаемый запах могущества и богатства. Избранное место пребывания толкало прокуратора на великие поступки – достойные прежних обитателей дворца.

По прибытии в Иерусалим Пилату захотелось сразу же совершить действие, которое вызвало бы страх у иудеев. А страх и уважение в его понимании были где-то рядом. По крайней мере Пилат знал точно, что слабого правителя уважать никто и нигде не будет. Еще больше ему хотелось отблагодарить императора, столь лестно отозвавшегося о способностях нового прокуратора Иудеи.

Несчастный задумал установить в самых значимых местах Иерусалима щиты с изображением Тиберия. И вот требуемое количество штандартов изготовлено лучшими греческими мастерами. Пилат во главе трехсот легионеров отправился исполнять свой замысел. Первый щит он решил укрепить вблизи многострадального иерусалимского храма.

Народ по пути с молчаливым ужасом взирал на лики Тиберия, которые с почетом несли легионеры на вытянутых ввысь древках копий. За римским отрядом стали брести толпы иудеев разного пола и возраста, превращаясь по пути в огромное людское море.

На храмовой площади была выбрана стена самого красивого дома. Пилат послал легионеров укрепить на ней щит.

Воины поднесли к намеченному месту лестницу приличной длины, захваченную с собой с римской предусмотрительностью. И вот два легионера принялись карабкаться вверх. И тут евреи поняли замысел своего прокуратора. Толпа ахнула, и множество людей рванулось к стене. В мгновение ока был оттеснен командовавший центурион с окружавшими его воинами. Лестница зашаталась, карабкавшиеся вверх легионеры остановились и затем, стараясь не выпустить из рук щит и судорожно цепляясь за ступени, начали спускаться вниз.

Пилат хотел отдать приказ разогнать толпу, но два обстоятельства его остановили. Он никогда не видел столь странного единения. Царские сыновья и первейшие священнослужители, богатые купцы и ремесленники, крестьяне и нищие бродяги – все были полны решимости не допустить святотатства. Толпа окружила маленький отряд Пилата плотным кольцом. Задние ряды напирали, и передние – кто намеренно, кто невольно – приближались к римскому строю. То здесь, то там мелькал в лучах яркого солнца металлический блеск кинжалов. Это бушующее море грозилось поглотить прокуратора вместе с легионерами, словно утлую рыбачью лодку.

Второй момент и вовсе делал такой приказ бессмысленным: он прочел на лицах своих легионеров животный страх. Огромная воинственная толпа угнетающе действовала на легионеров, они теснее прижимались друг к другу. С такими чувствами бессмысленно надеяться на успех. Увы! Только легионеры Гая Юлия Цезаря могли безропотно исполнять его волю и побеждать в любых ситуациях. За капризы Понтия Пилата никто не собирался платить жизнями.

– Стойте! – поднял вверх руки древний тощий иудей.

Толпа послушно замерла.

– Понтий Пилат! – произнес необычно твердым голосом старец. – Вероятно, ты не знал, что наш бог запрещает нам лицезреть изображения людей. Иначе бы не принес на всеобщее обозрение лик уважаемого нами императора Тиберия. Заклинаю тебя нашей покорностью императору: не нарушай обычаи отцов, которые оставались неизменными, сколько стоит иудейская земля, и соблюдались всеми царями и правителями.

Пилат вступил в полемику с этим всевластным старцем, которому покорилась даже неуправляемая толпа:

– Я не имел целью оскорбить ваши традиции. Кроме них существует римский обычай воздавать почести императору во всех провинциях.

На это Пилат получил суровый ответ:

– Перестань дразнить народ и побуждать его к восстанию! Воля Тиберия состоит в том, чтобы наши законы пользовались уважением. Если ты, быть может, имеешь другой приказ или новое предписание императора, то покажи их нам, и тогда мы немедленно отправим послов в Рим.

Перспектива объясняться с Тиберием, тем более, в деле, которое закончилось на данный момент неудачно, совсем не радовала Пилата. Еще ближе была перспектива не только не дождаться ответа императора, но и попросту не дожить до сегодняшнего вечера. Толпа опять начала шуметь, а всевластный старец больше не прилагал никаких усилий, чтобы ее успокоить.

Подавив неутоленную ненависть к подвластному народу, Пилат произнес:

– Дабы избежать недоразумений, я нарушу свой долг и не стану выставлять на улицах Иерусалима божественный лик Тиберия.

Снова взмахнул руками всевластный старец, которого Пилат успел возненавидеть всей душой, как человека, имеющего в Иерусалиме большую власть, чем он – прокуратор Иудеи. Огромная толпа, словно по команде военачальника, расступилась, образовав живую улицу для прохода когорт Пилата. Легионеры с опаской следовали среди угрюмо молчавших иудеев. Они уже не держали портреты императора высоко над головами, но несли их как обычные щиты. Иудеи дали римлянам возможность покинуть площадь и тут же разразились радостными победными криками. Они имели на них право – то была их победа над собственным прокуратором, над императором, над Римом.

Жертвы неудачного опыта – щиты с изображением Тиберия – были вывешены на стенах претория. Иудеи, вынужденные посещать резиденцию прокуратора, смотрели на них, словно на какую-то нечисть из преисподней, и долго плевались на улице, едва покинув дворец Пилата. Прокуратор лишь ухмылялся, наблюдая за унылыми оскорбленными лицами своих посетителей. Впрочем, недолго Пилат наслаждался своей маленькой местью.

Прокуратор вернулся в Кесарию из вдруг опостылевшего Иерусалима, но здесь неожиданно получил продолжение его неудачный замысел со щитами, о котором Пилат благополучно стал забывать. Дворец Ирода Великого в Кесарии (и здесь он являлся резиденцией римского наместника) однажды утром окружили толпы иудеев. Оказалось, это жители Иерусалима – они пришли с просьбой к прокуратору, чтобы тот убрал щиты с изображением Тиберия из иерусалимского дворца.

Они пришли именно с просьбой, а не требованием, иногда ее подкрепляли слезами и мольбами, но никто не собирался уходить, пока Понтий Пилат не осуществит акт «доброй воли».

Пилат был возмущен тем, что ему указывают, как украшать здание, считавшееся римским преторием, и не собирался уступать наглецам. А народ тем временем продолжал прибывать из Иерусалима, к пришельцам присоединялись местные иудеи. Скоро из-за плотного людского кольца было трудно пройти кому бы то ни было в кесарийский дворец. Римляне оказались отрезанными от остального мира в собственной резиденции. Тогда Пилат собрал все свое войско и оттеснил собравшихся на арену цирка.

Теперь положение изменилось до наоборот: иудеи были окружены легионерами, они остались без воды и еды, но продолжали просить убрать щиты. Разъяренный Пилат объявил, что перебьет всех до единого, если иудеи не разойдутся. Последние падали на землю, обнажали свои шеи для удара, словно поверженные гладиаторы, и продолжали обращаться с просьбой не нарушать их древний закон.

Неизвестно чем бы закончилось противостояние прокуратора и упрямого народа, если бы в самый напряженный момент не пришло грозное послание от Тиберия:

«Убери мои изображения из Иерусалима. Разве ты не понял, что в этом нет нужды?! – грозно потребовал император – тот самый император, которого так старался возвеличить Пилат на вверенной ему земле. В конце Тиберий написал: – Мне жаль, что я в тебе ошибся, но всякому дается возможность для исправления. Не соверши больше оплошности, Пилат, – следующая может стать для тебя последней».

Пилат понял, что императору нажаловались иудеи, и судя по недовольству Тиберия, жалобу составили умело. Тогда Пилат построил в Кесарии здание вроде храма, получившее название Тибериум и посвященное известно кому; в это мемориальное сооружение с почетом внесли злополучные щиты, которые были призваны увековечить императора на земле иудеев.

Несчастный прокуратор не знал, что Тиберию была противна угодливость. Однажды один консуляр, прося у него прощения, хотел броситься к ногам Тиберия. Принцепс так отшатнулся от него, что упал навзничь. Даже когда в частной беседе либо в речи на заседании сената Тиберий слышал лесть, то немедленно обрывал говорящего и жестоко его бранил.

Тиберий не терпел лести, потому что никому не верил; собственно, он был далеко не глупым человеком и видел, что с помощью угодливости люди пытаются к нему приблизиться, получить хорошую должность, решить собственные проблемы.

Впрочем, Тиберий остался доволен изобретательным прокуратором, и то был редкий случай. Его подкупила наивная глупая искренность римского всадника, простодушное желание выразить свою любовь принцепсу. И потому Понтий Пилат еще долгие годы оставался в своей должности.

В то время как Пилат управлял Иудеей (по крайней мере ему так иногда казалось), на подвластной прокуратору территории шли своим чередом необыкновенные события, которые радовали одних евреев и пугали других, а впоследствии перевернут весь мир и заставят людей верить и поклоняться совсем не тому, перед чем разноплеменное население римской империи благоговело во времена Тиберия. Глас о Царстве Небесном, о пришествии на землю Сына Господа начал раздаваться среди песков и потому прошел мимо роскошной резиденции Пилата.

После крещения Иисус удалился в пустыню и постился сорок дней и ночей. Здесь Его застала весть, что Иоанн Креститель заточен в темнице.

Иисус словно ожидал этого события, чтобы начать свое служение, чтобы исполнить свое земное предназначение. Он нашел себе пристанище в небольшом приморском городке Капернауме, Его слова были обращены не к сильным мира, а к рыбакам, мастеровым, – в общем, к простому люду. Он вел беседы с падшими женщинами; с теми, которых обходили стороной уважающие себя иудеи. Терпеливо сносил Иисус насмешки книжников и фарисеев, что Он ест и пьет с мытарями и грешниками. Он нес свет в самую темень, туда, где насущные проблемы были чрезвычайно далеки от вопросов устройства мира и философских рассуждений.

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное», – записано в Евангелии от Матвея. С этих слов Иисус начал свою земную проповедь. Вот такую сущую малость требовал Бог от человека: всего лишь признать свои ошибки, стать лучше, добрее… Но признаться в собственной неправоте, как оказывается, самое трудное; гораздо легче найти вину ближнего.

Иисус не уставал указывать путь в Царство Небесное:

«И ходил Иисус по всей Галилеи, уча в синагогах и проповедуя Евангелие Царствия, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях.

И прошел о Нем слух по всей Сирии; и приводили к Нему всех немощных, одержимых различными болезнями и припадками, и бесноватых и лунатиков, и расслабленных, и Он исцелял их».

Проще всего заставить людей поверить в Сына Божьего – это совершить что-то необычное, неподвластное человеческому разуму; проще говоря – совершить чудо. Люди всегда его хотят и ждут, даже если оно не принесет никаких благ. Им нужен хотя бы знак, что следует идти именно в этом направлении.

Вот как, например, византийский хронист описывает интересное происшествие во время крещения Руси при князе Владимире. Киевляне были готовы к этому акту, но, чтобы развеять все сомнения, «хотели бы, однако, какое-нибудь чудо. Когда император послал туда епископа, они сказали, чтобы он бросил Евангелие в огонь. Как велики твои, Христос, чудеса! Огонь был зажжен. Епископ поднял ладони к небу, устремил взгляд туда и молвил: “Яви, Христос, Боже ты, имени своему славу”. Он положил святое Евангелие в огонь, оно же, хоть и пролежало некоторое время в огне, осталось невредимым».

Иисус также совершал чудеса. Но, не для того Он больных делал здоровыми, незрячих зрячими, чтобы люди уверовали в Его могущество. Он всего лишь помогал ближнему, Он не мог отказать страждущим, потому что сам учил других так поступать.

Более того, свои добрые дела Иисус желает сохранить в тайне. Излечив прокаженного, Он сказал: «Смотри, никому ничего не говори…»

Вернув зрение двум слепым «Иисус строго сказал им: смотрите, чтобы никто не узнал». Но разве может человек удержать втайне свершившееся с ним величайшее чудо:

«А они, выйдя, разгласили о Нем по всей земле».

Иисус старательно избегает всего, что могло бы возвеличить Его над людьми, что дало бы власть над ними. Накануне проповеднического пути Он преодолел искушение властью. То было в пустыне, где постился Иисус: здесь не имелось в достатке пригодной еды и воды, днем нестерпимая жара, а ночью холод пронизывает все тело до костей. В это время является Сатана и предлагает свой путь к власти над миром: «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». Естественно, тот, кто обеспечил бы мир всеми благами, стал бы его правителем. Иисус отвергает такую победу: «Не хлебом одним будет жить человек…»

В другой раз Сатана предлагал власть над миром в дар, необходимо было лишь склонить перед ним голову. На это Иисус ответил: «Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».

Далее Сатана приводит Иисуса на высокое крыло иерусалимского храма и предлагает броситься вниз. Ведь ангелы не допустят, чтобы Сын Божий разбился об острые камни. Люди же, когда увидят, что Он бросился с такой высоты и остался невредимым, пойдут за Ним куда угодно, исполнят любое Его повеление. Иисус ответил на это: «Не искушай Господа Бога твоего».

Он никого не принуждал, не заставлял поклоняться Богу; даже больше, Он старался сделать все, чтобы выбор был свободным, осознанным, а не навязанным извне. Он предоставлял возможность самим людям бороться с собственными слабостями и соблазнами.

Исцеляя, Он говорит: «Вера твоя спасла тебя!» Иисус не приписывает себе никаких заслуг в победе над болезнями – человек и только человек может себя спасти. И если обретший разум бесноватый не будет жить праведной жизнью – болезнь вернется с удвоенной силой.

Иисус пришел в этот мир не для того, излечить всех больных, накормить всех голодных и сделать счастливыми несчастных. Нет! Он пришел указать путь к Богу! Путь простой и короткий, понятный каждому. Он дал 10 заповедей Божьих вместо множества предписаний, которые едва ли возможно соблюсти правоверному иудею при всем желании; вместо научных трактатов богословов, которые обычному человеку постигнуть невозможно Он принес в мир краткие, как все гениальное, правила, смысл которых в состоянии постигнуть ребенок. Бог стал близок и понятен каждому. Он уже не далекий и недосягаемый, но близкий и родной, и может жить в сердце каждого.

Однако из цепочки «человек – Бог» выпали посредники – целая часть народа, столетиями занимавшая привилегированное положение: книжники, различные толкователи законов, священнослужители… Терять власть, пусть даже самую маленькую, не желал никто.

Однажды к Пилату явился первосвященник Каиафа. Он был частым гостем прокуратора, и, можно сказать, – поневоле желанным. Каиафа знал местные традиции, обычаи, непостижимые для Пилата, – даже по прошествии нескольких лет пребывания в Иудее. В общем, он предупреждал Пилата, когда распоряжения того находились в противоречии с местными обычаями и законами.

Римлянин нехотя раздваивался, когда принимал скользкого как угорь священнослужителя: с одной стороны, он с трудом терпел его хитрые глаза, мягкую обволакивающую речь и умение всегда добиваться желаемого, в том числе, от него – прокуратора Иудеи; с другой стороны, Пилат часто пользовался его советами.

– Понимаешь ли, прокуратор, что значит для нас суббота? – задал вопрос Каиафа.

– О да. В субботу нельзя ничего делать, – Пилат с удовольствием обнаружил знания местных обычаев. – Даже если ягненок или человек упадут в колодец – их вытаскивать полагается только на следующий день.

– Так было тысячу лет и на том стоит Иудея, – согласно закивал первосвященник и рассказал один из случаев, чтобы подчеркнуть силу традиции. – Во время Маккавейской войны в субботу отряд воинов не бросил ни единого камня во врага, не выпустил ни одной стрелы. Они были истреблены без сопротивления, но не нарушили закон.

– Это уж как-то слишком…

– Неужели у вас в Риме приветствуют тех, кто нарушает традицию?

– Традиция иногда бывает слишком древней. Приходится менять и обычаи, когда они мешают движению вперед, – Пилат почему-то вспомнил закон о роскоши, принятый в консульские времена, который позволял семье иметь только определенное количество изделий из золота и серебра. «С этим законом ныне было б тоскливо жить многим римлянам», – подумал он.

– Неужели в Риме не будут порицать тех, кто перестает уважать отцов, кто пренебрегает мнением старших? Разве не выслушивается в вашем сенате в первую очередь мнение принцепса – старейшего из сенаторов?

– Все правильно, – согласился на всякий случай Пилат, чтобы случайно не обидеть гостя. Хотя он не мог уловить связь между субботой и принцепсом. Он вообще не мог понять, что нужно первосвященнику. Нравоучительная речь иудея начинала раздражать, и хуже всего, что это раздражение приходилось скрывать ему – римскому прокуратору.

– Я хотел показать тебе, прокуратор, что суббота для нашего народа больше, чем закон и традиция – это образ жизни. Суббота для иудеев – это как часть тела для человека. Ведь неудобно существовать без руки или ноги?

– К чему ты это рассказываешь? Разве римляне посягали на священное право иудеев? – Пилат заподозрил, что Каиафа будет обвинять кого-то из его легионеров.

– О нет, справедливейший прокуратор! – поспешил развеять сомнения первосвященник. – Своя собственная червоточина поразила наше дерево, причем страдает нижний венец сруба. Если не удалить заразу, может рухнуть все здание.

– Довольно говорить загадками, уважаемый Каиафа, – устал от эзоповых речей собеседника прямолинейный Пилат.

– Дело в том, что у нас появился пророк.

– Не особенно ты меня удивил.

– Действительно, – согласился Каиафа, – у нас всегда хватает разного рода прорицателей, пытающихся предсказать будущее, но этот тем отличается, что пытается разрушить настоящее.

– Уж не желает ли он отнять у тебя власть?

– Этот поступает мудрее, он извращает священную книгу иудеев, подпиливает сваи, на которых держится все. Иисус из Назарета – так его зовут – исцеляет больных и этим обретает себе почитателей.

– Он совершает хорошее дело, а врачей и в Риме уважают.

– Если бы Иисус лечил только тело… – вздохнул священник. – Он утверждает, что лечит душу… да и тело не лекарствами спасает, но словом.

– Продолжай, – произнес Пилат. Он еще не понял, каким образом Иисус насолил первосвященнику, но прокуратору стал интересен наконец-то его рассказ.

Каиафа, к сожалению Пилата, не стал раскрывать секреты исцелений, но переключился на другое – то, что волновало его гораздо больше, чем чудесное спасение безнадежно больных людей.

– Однажды в субботу шел Иисус с учениками по пшеничному полю, и были они голодны. Ученики начали срывать колосья, мять в руках и есть. Фарисеи сделали им замечание, что в субботу нельзя собирать урожай и заниматься его обмолотом. На это Иисус ответил, что в свое время царь Давид вошел в дом Бога и взял хлеб, который никто не должен есть, кроме священников. И накормил им своих людей.

– Если они умирали с голода, то спасение человека не важнее ли всех условностей? – не удержался Пилат. – Да разве Бог не возрадуется, когда принадлежащее ему сохранит чью-то жизнь?

Каиафа от философствований прокуратора нахмурился, словно наставник, выслушавший ответ самого бестолкового ученика.

– Правила имеют исключения, – пояснил он, – но Иисус желает само правило сделать исключением. «Суббота для человека, а не человек для субботы», – объявил он фарисеям.

– Понимаю причину твоего возмущения, – по крайней мере Пилат сделал вид, что понимает, хотя ему совершенно не хотелось вникать в тонкости иудейских предрассудков.

– В субботу в храме находился человек, у которого одна рука была иссохшая, – продолжил страшные разоблачения первосвященник. – Иисус велел стать ему на средину храма. Фарисеи поняли, что тот желает совершить исцеление, и начали рассуждать: можно ли творить добро или зло в субботу? Не погубит ли души спасенное тело?

– Продолжай, продолжай, Каиафа, – поторопил сделавшего паузу рассказчика Пилат, которого внезапно охватил интерес к событиям в храме.

– Иисус с гневом обратился на фарисеев, скорбя об ожесточении их сердец, затем приказал больному протянуть иссохшую руку. И обе руки стали одинаковые.

– В мгновение он излечил больную руку?! – воскликнул изумленный Пилат.

– Он сделал это в субботу, в храме, при стечении народа, – не обратил внимания на удивление прокуратора Каиафа. – Да разве нельзя было исцеление отложить до следующей недели, следующего дня? Ведь человек много лет не мог пользоваться рукой, и несколько дней ничего бы не изменили…

– Этому человеку место в императорском дворце, среди лучших врачей империи! – воскликнул прокуратор.

– Да разве ты не видишь, Понтий Пилат, что Иисус именно того и добивается: сначала получить известность и славу, а затем разрушить наш мир – мой и твой мир. Он уже принес в Иудею раздор. Фарисеи составили заговор со сторонниками Ирода с целью погубить Назарянина. Но Иисус с учениками удалился к морю, и за ними последовало множество народа из Галилеи, Иудеи, Иерусалима, Идумеи. И живущие в окрестностях Тира и Сидона присоединились в великом множестве. Там Иисус продолжал исцелять; достаточно было прикоснуться к нему, чтобы избавиться от страшных язв.

Да! Он обладает некой неведомой силой, но она не от нашего Бога. Иисус смеется над книжниками-фарисеями, которые из столетия в столетие передают мудрость предков и правила существования, данные нам свыше. Он нигде не учился, не познал наших законов, но смеет проповедовать и оскорблять наших старейшин. Его слова расходятся с Ветхим Заветом, и потому сей проповедник – смутьян и бунтовщик.

– Чего ты желаешь от меня? – совершенно отказывался понимать первосвященника римлянин.

– Его необходимо навсегда убрать из этого мира, – непривычно прямолинейно и сурово промолвил всегда скользкий первосвященник.

– Ты желаешь, чтобы мои когорты воевали с разноплеменным сборищем? Ты желаешь, чтобы мы уничтожили того, кто совершает чудеса? Чтобы римлян возненавидел весь Восток? – подозрительно произнес Пилат. – А ведь по части преждевременной кончины неугодных… вам нет равных. Помнится, так никто и не ответил за убийство римских легионеров, на которых указала иудейская девушка.

– Слишком поздно, – сокрушенно промолвил Каиафа. – Простое убийство ничего не изменит, но принесет лишь ненависть по отношению к нам, как ты заметил. Его уже почитают как Бога, а после смерти объявят, что он ушел на небеса.

– Да так ли опасен человек, творящий добро? – неуверенно спросил Пилат.

– Это и есть самое опасное. Помогая, он притягивает к себе бесчисленное множество людей, которых может в любое время поворотить в нужную ему сторону. Его необходимо уничтожить руками самих иудеев. Все должны убедиться, что это человек, а не Бог; что, как все смертные, он страдает и умирает, что отправляется в обычную могилу, а не на небо. Он не должен жить после смерти.

– Возможно, ты и прав, – начал колебаться прокуратор, – но закон требует для суда настоящее преступление. Ты верно заметил, Каиафа, что многие люди в детстве и юности обнаруживают дурные задатки, и чаще всего они вырастают плохими гражданами, но это не повод судить их за будущие преступления.

– Разве мало того, что этот человек грозился разрушить Иерусалимский храм?

– И сколько камней он вынул из основания храма? Какая часть его рухнула?

Каиафа молчал. Про опасность этого человека для Иудеи он все рассказал, и повторяться не хотелось. Первосвященник собирался с мыслями, но уставший прокуратор не позволил ему делать это долго.

– От меня что нужно первосвященнику? – повторил однажды уже заданный вопрос Пилат.

– Всего лишь исполнить свои обязанности. Судить преступника и определить ему меру наказания.

– Если человек виновен, то он не избежит наказания, – пообещал прокуратор. – Однако я не услышал ничего, что бы могло составить обвинение. Помощь людям достойна лишь похвалы.

– Его вина будет доказана так, как требуют твои законы, – в свою очередь, пообещал первосвященник.

Пилат достаточно хорошо знал собственные законы. Он согласно кивнул головой, однако при этом, не удержался: наивность Каиафы вызвала презрительную ухмылку прокуратора.

– Еще одна просьба… – не унимался первосвященник. – Считаные дни остались до главного иудейского праздника – Пасхи. Иисус непременно должен быть осужден и вычеркнут из числа живых до этого праздника.

– К чему такая спешка, дорогой гость? – искренне удивился прокуратор.

– На Пасху в Иерусалим приходят иудеи со всех концов земли. Пророк из Назарета непременно будет пытаться удивить народ своими чудесами. И до сих пор силы, враждебные Иудеи, помогали ему обманывать народ. Теперь представь, дорогой Понтий Пилат, что произойдет, если Иисусу удастся завоевать сердца не только жителей твоего прокураторства, но и паломников из Рима, Александрии, Антиохии, Эфеса… Иудеи пойдут войной против своих братьев. Этот мессия ввергнет мир в хаос. Хуже всего, что его последователи не признают чужих богов; и эта ненависть будет поднимать мятежи по всей Римской империи. – Каиафа упрямо рисовал жуткую картину, однако прокуратору почему-то вспомнилось, с какой неохотой и брезгливостью первосвященник переступал порог его жилища, с каким отвращением отводил глаза в сторону, когда на его пути оказывалась статуя Марса.

– Тебе будет нелегко управиться в столь кроткий срок, – лишь притворно посочувствовал Пилат.

И они расстались: один с полной уверенностью, что римлянин поможет уничтожить врага; второй, с той же уверенностью, что не будет этого делать, но, наоборот, постарается сохранить человека, обладающего необыкновенным даром. Впрочем, Пилат надеялся, что первосвященнику не удастся надеть кандалы на человека, пользующегося таким почетом в Иудее, и рассматривать вопрос не придется из-за отсутствия обвиняемого.

Спустя несколько дней служители первосвященника Каиафы доставили в преторий Пилата человека. Они долго стояли у дверей, не смея войти внутрь, чтобы не оскверниться перед Пасхой. Переступить порог дома, где обитают язычники, они не могли; тем более теперь, когда Каиафа потратил столько усилий на доказательство непорочности их древних законов.

Пришедшие терпеливо приглашали Пилата выйти и столь же терпеливо его ждали, а он все не шел. Прокуратор словно чувствовал, что если выйдет, вся жизнь его перевернется, что он лишится покоя до конца дней своих; и после смерти станет ненавидимым всем миром.

Наоборот, Понтий Пилат и вовсе застыл на месте, когда узнал причину посольства от первосвященника. К его несказанному удивлению, сообщили, что приведен Иисус из Назарета к нему на суд. Наконец Пилат снизошел до посетителей, но вершить суд у него по-прежнему не было никакого желания.

– В чем обвиняется этот человек? – спросил он, окидывая тревожным взглядом всю компанию. – Уж не хотите вы сказать, что сей кроткий юноша – страшный разбойник?

– Мы бы не пришли к тебе, если б он не был опасным злодеем, – начал терять самообладание помощник Каиафы и пояснил: – Это Иисус из Назарета. Мой господин сказал, что тебе известна его вина.

– Так возьмите злодея себе и судите по вашим законам, коль он их нарушил. – Пилат попытался избавиться от посетителей таким способом.

Попытка не дала результата, и прокуратор услышал в ответ:

– Мы не имеем права, потому что нам не позволено предавать смерти. А меньшего он не заслуживает.

Затем Понтию Пилату передали список преступлений, которые числились за Иисусом, а также личную просьбу первосвященника: обвиняемый должен быть казнен как можно скорее.

Ко времени описываемых событий иудейский народ был опутан множеством предписаний, условностей. Исходили они от книжников, первосвященников, которые взяли на себя обязанность толкования священных преданий. Вера в Отца Небесного, принятая в первозданной простоте, с каждым столетием усложнялась.

Иногда сложности диктовались особенностями исторического момента, и с точки зрения логики были необходимы. Со временем необходимость их строгого исполнения отпала, но… они продолжали жить и давить своей неподъемной тяжестью. «В частности, – пишет А. Мень, – это касалось ритуальных ограничений в пище. Эти законы были введены в древности для отделения ветхозаветной Церкви от иноверцев. Но с каждым поколением они осложнялись, став под конец трудновыполнимой системой табу. Хотя деление пищи на “чистую” и “нечистую” исходило из Библии, Иисус со всей решительностью объявил его устаревшим. “Нечистыми” могут быть только мысли, побуждения и поступки людей”».

Иисус пришел не отменить Священное Писание, но, как Он сам сказал, исполнить его. Законы Моисея необходимо было очистить от сотен и сотен фарисейских толкований, ставших обязательными для исполнения, но из-за своей многочисленности и сложности заведомо ведущих к греху. Условности препятствовали творить добрые дела, и нарушать их требовала сама жизнь, само человеческое естество. Потому Иисус не придавал значения многим требованиям фарисеев. Он проповедовал, что каждый должен принести Богу свою душу, а обрядам придавал мало значения. Иисус стремился вернуть чистоту древнего Библейского закона, однако сделать это оказалось не просто. Ведь нет ничего более сильного, чем многовековая привычка.

Новое всегда пугает; должно пройти немалое время, чтобы к нему привык столь консервативный народ, как иудеи. Иисус же предложил совсем иные отношения между людьми, новое видение идеального человека:

«Вы слышали, что сказано древним: “не убивай, кто же убьет, подлежит суду”.

А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду…

Вы слышали, что сказано древним: “не прелюбодействуй”.

А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем…

Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную.

А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует…

Вы слышали, что сказано: “око за око и зуб за зуб”.

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;

И кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду…

Вы слышали, что сказано: “люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего”.

А Я говорю вам: любите врагов наших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…

Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?

И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный».

Неискушенному человеку исполнение этих заповедей может представиться нещадным насилием над собой. Нет! Никакого насилия совершенно не предполагается. «Люби Бога, и тогда поступай как хочешь», – такую формулу вывел Блаженный Августин. То есть искренне (а не формально) познавший Создателя, не может поступать иначе без всякого принуждения, не может сделать зло другому человеку (даже совершающему зло), ибо он – также творение Господа, пусть еще блуждающее во тьме и не нашедшее к Нему дорогу. К плохому человеку, соответственно, следует относиться как к путнику, потерявшемуся в лесу. Разве каждый из нас не поможет ему выйти из дебрей, если знает дорогу?

Иудеи гордились своим гуманизмом: зуб за зуб – это действительно более чем справедливо; у других народов за выбитый зуб приходилось расставаться с десятью своими, а то и вся челюсть шла в качестве платы. Но если зуб выбит случайно? И если выбит он во время вспышки гнева, а через мгновение человек тысячу раз пожалел о содеянном? Однако неумолимый закон требует жертву, справедливая месть порождает новую обиду, новую вражду.

А ведь человек несовершенен: он обречен совершать ошибки, и едва осудив чужие грехи, сам оказывается судим. Замкнутый беспощадный круг. Но насколько добрее бы человек относился к людям, к миру, если б получил прощение – совсем незаслуженное? И как бы он старался не повторить зло?!

Иисус призывает:

«Не судите, да не судимы будете.

Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»

Увы! Такие жизненные правила иудеи не готовы были принять, как не готовы спустя две тысячи лет и мы жить по закону Божьему. Святая простота все также непостижима, все также далеко человечество от заповедей, объявленных Сыном Божьим.

«Бой с демонскими полчищами, с царством зла будет нелегким. Против Мессии восстанут все безумства, все грехи и предрассудки, укоренившиеся в людях», – пишет А. Мень.

Прямота Иисуса пугает иудеев, а слова, подобные этим, приводили в ужас людей, у которых семейные традиции ценились всегда слишком высоко:

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее.

И враги человеку – домашние его.

Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня».

Трусливые люди были устрашены, однако мятежные души стали надеяться, что Иисус поднимет бунт, изгонит ненавистных римлян, сборщиков дани и установит справедливое царство. Надежды последних также не оправдались.

Апофеоз борьбы Иисуса – это изгнание торговцев из Иерусалимского храма и его предместья. Он взял бич и погнал за храмовую ограду овец и волов, и «войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул». Гневно прозвучал Его глас:

«Не превращайте Дома Отца Моего в дом торговли!»

Никто не посмел возразить справедливому требованию. Однако служители храма затаили смертельную ненависть, потому что торговля приносила им баснословную прибыль, особенно в дни празднеств – когда к храму стекается вся Иудея. Еще более вызвало их ненависть то, что человек, не имеющий никакого отношения к их касте, объявляет себя Сыном Божьим.

Иисус разочаровал иудеев своим обликом, своей кротостью. Приход Мессии все связывали с катастрофами, все ждали грозного судью, который мгновенно уничтожит зло и установит царство справедливости. Ничего похожего не случилось. А ведь Сын Божий пришел именно таким, каким его представил ветхозаветный пророк Исаия:

«Вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд;

Не возопиет, и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах;

Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит».

Но люди позабыли слова древнего пророка, потому что представленный им облик сильно отличался от того, что нарисовало человеческое воображение. Бог должен быть настолько силен и грозен, что должен немедленно умереть каждый смертный, увидевший Его.

Свой путь в Иерусалим Иисус проделывает почти тайком, сторонясь известных оживленных дорог и крупных городов. Он решил остановиться на ночлег в самарянской деревне и послал вперед учеников подготовить место. Но самаряне[9] отказались принять паломников. Так было не впервые, потому что разозленные Иаков и Иоанн произнесли слова, никак не соотносящиеся с тем, чему их учил Иисус:

– Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал?

Лишь Он не поддался искушению:

– Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать.

Понтий Пилат занял судейское место на вершине холма. Ниже стоял Иисус, а все вместе были окружены плотными толпами народа.

Дома его ожидала мертвецки бледная жена.

– Я не смог… Не понимаю, почему так им нужна смерть…

– Знаю… Боль пронзила мои ноги и руки, словно в них вонзали гвозди. Его приговорили к смерти на кресте?

– Да, – произнес Пилат, – но я не видел, как все произошло.

Прокуратора даже не удивили ощущения жены. Он лишь спросил:

– Почему ты хотела спасти Иисуса?

– Я видела страшный сон. Тебя растерзали римляне. Тело бросили в Тибр, но река его не приняла. Она всякий раз выбрасывала твое окровавленное тело, и раздавался голос: «Он убил Бога!» И даже кровь не смывалась на твоем теле водой. Люди подвешивали к твоему телу камни, толкали его баграми в реку, добавляя ран, которые продолжали кровоточить из давно остывшей плоти. И всякий раз вода волновалась, словно в море, и вместе с грузом избавлялась от тела.

– Ужасный сон, – промолвил Пилат и побледнел, словно отошедший в мир иной.

– Затем тебя пытались предать земле, но всякий раз на следующий день тело оказывалось на поверхности. И земля стонала: «Он убил Бога!» Римляне сложили огромнейший костер, и на вершине его положили твои останки, но огонь кричал: «Он убил Бога!» И когда потухли последние искры, тело твое, целое и нисколько не обгоревшее, все также окровавленное лежало среди пепла. Тогда его отвезли в Гельвецию и бросили в самое глубокое, самое дикое ущелье. Из пропасти раздались нечеловеческие стоны и голос: «Он убил Бога!» Горцы, всегда обитавшие в тех местах, бросили свои жилища и бежали, бежали… останавливаясь только для того, чтобы умереть…

Женщина вдруг умолкло, словно прислушиваясь к чему-то, а затем произнесла:

– Извини, Понтий, я должна узнать, как Он.

Прокуратор лежал, не в силах пошевелить даже рукой, словно это его тело было на кресте. В шестом часу внезапно скрылось солнце, впрочем, прокуратора это не удивило, так как он потерял счет времени. Дождя не было, но все небо покрылось грозовыми тучами, а за окном сильный ветер разбрасывал по улицам нехитрые лотки торговцев. Вскоре в комнату Пилата вошла жена и тихо промолвила:

– Он умер…

Прокуратор встретил известие с каменным лицом. Он даже не повернул глаз в сторону Проклы, не обмолвился ни словом. Тяжело со стоном вздохнув, Пилат повернулся на ложе, лишь для того, чтобы убедиться, что его тело не прибито к кресту.

Вечером Пилату доложили, что его просит выслушать Иосиф из Аримафеи. Прокуратор знал его как члена Синедриона и просто богатого влиятельного человека. Ссориться с ним было глупо. И тем не менее Пилат вознамерился прогнать его, так как кипел ненавистью ко всем без исключения иудеям. Легионер прочел в глазах командира ход мысли и опередил его:

– Иосиф желает просить у тебя тело Иисуса.

– Зови. – Пилат поменял свое невысказанное решение на противоположное.

Спустя немного времени пред ним стоял знатный иудей. Он был тверд и печален. И эта родственная печаль мгновенно расположила Пилату к вошедшему.

– Ты пришел в дом человека, который поклоняется чуждым для твоего народа богам. Разве закон иудеев не запрещает переступать порог претория в это время?

– То, что произошло, заставляет позабыть о запретах и предписаниях. Я соблюдал их до сегодняшнего дня, и буду исполнять завтра. А сегодня я должен исполнить нечто самое важное в моей жизни, – признался иудей.

– Зачем тебе, Иосиф, Его тело? – вдруг спросил Пилат.

– Оно должно удостоиться погребения.

– Где ты желаешь Его похоронить?

– Подле Голгофы мне принадлежит участок земли. Там, в саду, в скале для меня высекли гробницу.

– Ты отдаешь Иисусу место своего последнего пристанища на этой земле?

– Мне оно сегодня ни к чему, а Он нуждается сейчас.

– От меня требуется помощь? – участливо спросил прокуратор.

– Только твое разрешение снять с креста. Я уже приготовил плащаницу завернуть тело, добрые люди принесли благовония из смирны и алоэ…

– Ты мужественный и благородный человек. Жаль, что я бессилен защитить тебя от ненависти твоих собратьев, – признался Пилат. – Поступай так, как сочтешь нужным.

– Благодарю, прокуратор. Я рад, что ты позволил сделать для Него эту малость. А защита… надеюсь, она не потребуется. Люди когда-нибудь должны стать людьми. Ради этого Он взошел на Голгофу.

Сумерки, опустившиеся на Иерусалим, прошли. Снова ярко светило солнце, как ни в чем не бывало город шумел и жил своей жизнью. Уличные торговцы собрали разбросанные стихией товары, и теперь оттирали их от пыли и раскладывали на лотки. Лишь для прокуратора время как будто остановилось. На душе была жуткая пустота, словно он только что лишился близкого человека. Вечером Пилат покинул роскошный дворец и шел по улицам Иерусалима без цели и смысла – ничего не замечая вокруг себя.

У городских ворот его окликнула стража. Пилат лишь бросил на легионеров безумный взгляд, который казался еще более жутким в свете факелов. Впрочем, этого было достаточно, чтобы стража узнала своего прокуратора и беспрепятственно выпустила из города.

– Кажется, прокуратор не в себе, – заметил лишь один из легионеров.

– Ты еще мягко сказал. Похоже, вскоре Иудея получит нового прокуратора, – согласился с ним товарищ и задумался о перспективе, – и каково при нем будет служить.

– Хуже не будет – это точно, – присоединился к размышлениям товарищ. – Уж слишком деятельным был Понтий Пилат.

– Он хотел принести больше пользы Риму.

– Но оказалось, лишь навредил. Здешний народ не любит, когда вмешиваются в его жизнь. Лучше бы мы стояли среди разноплеменного сброда в Кесарии – там хотя бы знаешь, чего ожидать. Как-то неуверенно я себя чувствую в этом городе, не римский он…

– Будем надеяться, Марк, следующий прокуратор переведет когорты из этого неприветливого города в прежний лагерь.

– Ты прав, мой старый товарищ, следует надеяться только на хорошее – и оно придет.

– Подожди хоронить Пилата. Может быть, все не так плохо, как нам показалось, – прервал мечтания легионера Марк.

После того рокового дня Пилат впервые проснулся без ужаса только оттого, что проснулся. Он продолжал лежать долгое время. В памяти одна за другой всплывали картинки из далекого детства. Он ловил себя на мысли, что, пожалуй, впервые за десятилетия он проснулся в состоянии того безмятежного покоя, которым обладал в возрасте несмышленого мальчишки.

Он видел заботливую мать, отца, который был строг к его шалостям, но всегда искренне с гордостью радовался его первым успехам. Он видел своих друзей, с которыми после занятий с домашними учителями-рабами купались в ближайшей реке. Казалось, он наяву строит с приятелями плотину, чтобы сделать глубже ручеек, который можно перейти вброд, не замочив колен. Какое это удовольствие: стоять под водопадом, сооруженным своими руками!

Потом мальчишки руками ловили рыбу в норах под берегом. Понтий помнил свой детский страх, когда рук касалось что-то живое. Он боялся вместо рыбы вытащить из норы змею, не доверяя убеждениям старших товарищей, что в реке змеи не живут. Он вспомнил, с какой гордостью он принес домой свою первую рыбину. Помнил, как попросил ее приготовить и с каким наслаждением он ел это блюдо. Рыба была не очень большой, но малыш разделил ее на три равных части – две из которых достались матери и отцу. Родители даже прослезились, кушая добычу Понтия. Вкус этой рыбы прокуратор, казалось, ощущал во рту и сейчас…

Еда… Проклятая еда… Ее как не было, так и нет. Воспоминание о вещи, которая в прошлой жизни никогда не заботила Пилата, вновь повергло его в уныние. Мысли о смерти снова стали заполнять его мгновенно тяжелеющую голову. Пустынный странник чувствовал, как что-то темное пытается проникнуть в его душу и вытеснить оттуда все светлое, которое только что владело им.

Пилат с грустью подумал, что он не взял с собой ни меча, ни кинжала. Ими пользовались римляне, когда чести угрожала опасность. Он обдумал и самый позорный для римлян способ расстаться с жизнью. Но и он оказался неисполнимым: у него не имелось веревки, и даже если бы она отыскалась, зацепить не нашлось бы за что.

Надо выбираться из пустыни, хотя бы для того, чтобы окончить жизнь. Пилат окинул свою внешность оценивающим взглядом: белая туника теперь приобрела непонятный серый цвет, пятна крови на свисающих лохмотьях чередовались с зелеными следами раздавленных растений. «В таком-то виде прокуратору придется выйти к людям, чтобы опозориться перед тем, как найти способ остановить жизнь?» – невесело усмехнулся Пилат.

В раздумье он вырвал одинокое низкорослое растение. Прокуратор отряхнул с него пыль и положил в рот. Корень оказался не таким горьким, как предыдущие. Пилат машинально съел его, затем попробовал листья. Чуть кисловатые и сочные – они напомнили заячью капусту, которую в детстве он с удовольствием ел в ближайшем лесу.

Следующие несколько часов он потратил на поиски съедобного растения, чудом встречавшегося среди раскаленных бесконечных песков. Тем временем закончился день. Поиски нужного растения изрядно утомили Пилата, и он уснул мгновенно, несмотря на то, что днем его голову заполняли тяжкие думы.

Он снова пришел во сне.

– Я ждал Тебя, – признался Пилат.

– Я знаю, люди всегда обращаются ко Мне, когда плохо, и часто забывают обо Мне, когда случается радость. Помощь получают не все…

– Меньше всего я достоин Твоего внимания, а о помощи просить не смею, – промолвил, опустив глаза, Пилат.

– Иерусалимские священники часто повторяют: «Слова человека, в котором есть страх Божий, будут услышаны».

– Помоги мне умереть… Ведь жизнь и смерть в Твоей власти…

– Нет. Это время не пришло. Ты не прошел весь земной путь. Нельзя прекращать раньше времени то, что подарено Творцом.

– Разве достоин оставаться на земле тот, кто сделал Тебе столько зла? Так накажи меня, умоляю…

– Мне нужна не жертва, но раскаяние. Я его вижу, а значит, ты прощен.

– Не понимаю… – растерялся Пилат. – Почему Ты приходишь ко мне в мгновения моего полного ничтожества? В мире столько достойных людей, которые призывают Тебя.

– Потому что Я призываю к себе не праведников, но заблудившихся и ищущих путь из тьмы. Врач нужен больным, но не здоровым. Отец послал Меня спасать погибающих. В помощи нет нужды тому, кто нашел дорогу в Царство Небесное.

– Я же ничего не сделал, чтобы вымолить Твое прощение.

– Сделал очень многое. Ты не пытался сейчас переложить вину на иудеев, отправивших меня на крест.

– Их судить будешь Ты, если виновны. Моя вина столь велика, что я не вижу чужих, – признался прокуратор.

– Ты вспомнил детство. Оно стало близким тебе.

– У меня было достаточно времени, чтобы вспомнить всю свою жизнь, – признался Пилат.

– Детям принадлежит Царство Небесное. Благословение Господа найдет человека, когда душа его станет такой же открытой и доверчивой, как душа начинающего жить ребенка.

– Мне очень тяжело, – признался римлянин. – Боюсь, что не смогу выдержать…

– Каждому посылаются испытания по его силам. Вечное Царство не дается тому, кто провел жизнь в пирах и забавах. Кто близ Меня, тот близ огня, кто далек от Меня – далек от Царства.

– Что же мне делать? – взмолился Пилат. – Я хочу прийти к Тебе, но нет сил.

– Они придут, когда начнешь путь. Пусть не пугает песок и бесконечная пустыня: чем труднее дорога, тем скорее придешь ко Мне. Просторный путь и широкие врата ведут к погибели. Ищи свою дорогу среди многих неверных тропинок; ошибайся, но не уставай ее искать, и найдешь ее.

– Что же делать мне, когда выйду из пустыни?

– Вернись туда, откуда пришел. Вернись в прежнюю жизнь.

– Я не выйду… я не смогу. Меня никто не признает, я потерял все, – Пилат опустил глаза на свою грязную рваную тунику.

– Оставь страх, Я помогу тебе. Пойди в дом Моей матери. После Моей смерти она покинула свой дом и теперь живет в Эфесе.

– Зачем? – ужаснулся прокуратор.

– Ты попросишь Мой хитон. Когда тебе будет очень трудно, надевай его.

Пилат двинулся в путь. Хотя он ничего не ел и не пил несколько дней, но невесть откуда взялись силы, чтобы идти – как будто кто дал их взаймы. Час за часом, ступая по раскаленному песку, он двигался с целеустремленностью человека, которому известен путь, который твердо знает конечную цель. Хотя он понятия не имел о ни о конце, ни о крае этой пустыни, но небольшую речушку Пилат встретил как должное.

При виде желтой воды жажда охватила его со страшной силой, словно что-то сдерживало изнутри желание пить, и теперь механизм перестал действовать. Он черпал горстями воду, несшую с собой песок пустыни, и пил, не давая времени осесть песчинкам на ладони. Прокуратор испытал наслаждение даже большее, чем от похвалы императора. Все вино мира было ничто в сравнении с этой мутной жидкостью. Он лил воду на голову, лицо, тело, и снова пил.

Блаженство от утоленной жажды сменило почти столь же сильное чувство голода. Прокуратор снова вспомнил далекое детство… Рыбу удалось поймать с трудом. Песчаные берега реки не имели нор, которые бы могли служить для рыбы одновременно и убежищем и западней. Наконец Понтию удалось вытащить из-под случайно обнаруженной коряги долгожданную добычу.

Долго потомственный всадник, привыкший к изысканному столу, думал, как употребить то, что может стать едой после некоторого приготовления. Голод однако отогнал сказочную мысль о том, что хорошо бы найти огонь и поджарить рыбину, как в детстве. Ведь из дров имелась только мокрая коряга, а огнем лишь обжигало прокуратора раскаленное солнце, которое совсем не собиралось поджигать выброшенное на берег убежище рыбины.

Впрочем, взгляд на корягу натолкнул Пилата на здравую мысль. Он вновь опустил ее на дно речки, в то место, где деревяшка и покоилась до его прихода. Затем прокуратор разодрал ногтями живот своей добычи, выпотрошил внутренности и промыл все съедобное в воде. Голод не оставил ему выбора, и Понтий принялся лихорадочно поглощать непривычное яство. Новое блюдо показалось ему если не изысканным, то очень даже съедобным.

Обсосав голову, Пилат осторожно вошел в реку, медленно приблизился к нужному месту и молниеносно запустил обе руки под корягу. На этот раз его добычей стало сразу две рыбины. «Никогда бы не подумал, что может оказаться полезной детская забава», – отметил прокуратор Иудеи.

Одна рыбина была съедена, вторая некоторое время хватала раскаленный воздух толстыми губами, а затем успокоилась. Прокуратор устремился за новой добычей. Ему удалось поймать около дюжины разного размера рыбешек. Затем пришлось обдумывать вопрос: каким образом выловленную еду хранить в пути.

Решение вскоре было найдено, прокуратор подтверждал своими действиями мнение о том, что безвыходных ситуаций не бывает. Пилат оторвал полосу от и без того потрепанной, туники, пропустил материю через жабры и связал оба конца. Получилось что-то вроде первобытного ожерелья. Оно было надето на шею.

Рыба приятно увлажняла спину и грудь, впрочем, не долго. Солнце удаляло влагу, и Пилат явственно чувствовал, как его добыча становится легче. Сушеная рыба показалась Пилату вкуснее, чем цыпленок со специями от его повара.

К вечеру на его пути возникли редкие кустики. Под ними прокуратор решил устроиться на ночлег. На его добычу мгновенно накинулась мошкара, и прокуратор спрятал остатки рыбы под тунику. Сам же, от усталости ничего не чувствуя, погрузился в сон, едва тело коснулось земли.

Проснулся Пилат, когда на востоке заалела заря. Он весь дрожал от ночного холода. К досадным особенностям пустынного климата добавились неприятные ощущения. Все тело болело и чесалось, во многих местах появились красные и белые волдыри, особенно пострадали лицо и шея. Насекомые, лишившись рыбного блюда, напали на прокуратора.

О сне пришлось забыть, и Пилат продолжил путь.

И вдруг на пути возник мираж. После стольких дней однообразного пустынного пейзажа Пилат долго не верил в реальность возникших на горизонте строений. Ему раньше виделись впереди города и стада животных, но как только он пытался до них добраться, все улетучивалось, как фигурки на небе, построенные движением облаков. На сей раз, по мере приближения к селению, видение не исчезало, но увеличивалось в размерах.

То было нечто среднее между городом и лагерной стоянкой войска. Люди жили, где им заблагорассудится: в окрестных пещерах, каких здесь было множество, под навесами у пещерных входов, в шатрах. Наблюдалось и приличное количество обычных строений, хотя большинство из них имело хозяйственное, а не жилое назначение.

Пилат, не зная того, оказался в одном из поселений секты ессеев[12]. То были иудеи, которые почти два века назад решили укрыться от несправедливости мира в пустыне. И так как мир не становился добрее и лучше, то постоянный приток сторонников секты не прекращался, а лишь увеличивался.

Едва Пилат появился в черте селения, как его окружили мужчины и повели к дому, расположенному на самом высоком месте. Здесь скиталец предстал перед высоким худощавым стариком. Несмотря на возраст, он не производил впечатления человека немощного, уныло доживающего свои дни. Наоборот, от старика веяло непонятной силой и могуществом. Пилат невольно съежился под испытующим взглядом умудренного жизненным опытом господина пустыни. И это, несмотря на то, что прокуратор в последнее время ни во что не ставил свою жизнь и лишь размышлял, каким образом от нее избавиться.

– Что привело к нам римлянина? – безошибочно определил старик национальную принадлежность Пилата, хотя тот не проронил ни слова, а загоревшее, пропитанное песком лицо делало его неотличимым от обычного бедуина.

– Я не знаю, – честно признался прокуратор. – Я ушел из той жизни. Очутился в пустыне и долго бродил, пока сами ноги не привели сюда.

– Понимаю, отчасти здесь все такие, как ты, – старик сделал знак мужчинам, которые привели Пилата. Те мгновенно покинули дом; хозяин и странник остались одни.

– Едва ли… – выразил сомнение Пилат. – Вы живете в своем городе, вас много, а я не хотел видеть никого. Я хотел уйти от всех, но, похоже, у меня ничего не вышло.

– Мы живем сами по себе, отдельно от остального мира. Мы совершили тот же поступок, что и ты, – только все вместе.

– И вы не платите налоги императору, царю Иудеи? – удивился Пилат, обнаружив потенциальных должников. И тут же пожалел о сказанном: «Какое мне дело до налогов, и до самого Тиберия?»

– Мы никому ничего не должны на этой земле. Наш царь Бог, и только Ему мы дарим свою любовь. Это Он создал бесплодную пустыню, а не твой император.

– Что-то вы должны брать из окружающего мира, ведь невозможно в пустыне найти все необходимое для жизни, – опять чисто машинально засомневался римлянин. Слова вырывались почему-то раньше, чем приходила разумная мысль: «Не стоит перечить человеку, от которого, возможно, зависит его судьба». Чтобы смягчить уже сказанное, прокуратор произнес: – Я не смог прожить в пустыне и несколько дней. Она не принимает меня. Не уничтожает, но я чувствую, что желает выбросить меня отсюда, где властвуют песок и раскаленное солнце.

– Только ничтожное количество необходимых вещей мы меняем на то, что произведено в общине. Посуду, ткань, еду – все мы делаем, добываем сами. Ты можешь посмотреть наше хозяйство и убедиться, – предложил старейшина. – Нам нечего скрывать. Община принимает заблудших странников. Одни получают здесь отдых и все необходимое; некоторые отправляются в дальнейший путь, иные остаются в пустыне навсегда. Единственное, все, что ты увидишь и услышишь, должен забыть; нигде и никогда в другом мире ты не должен упоминать о нашем существовании. От тебя лишь требуется обещание хранить тайну нашей жизни.

– Ты не допускаешь мысли, что я могу остаться здесь навсегда? Ты же сказал, что я такой, как все здесь живущие.

– Нет, хотя ты и тяготишься своим миром. Родственен лишь поступок, но ты чужой и никогда не станешь одним из нас.

– Неужели так сложно жить и трудиться вместе с вами?

– Это не главное. У нас каждый выбирает труд, к которому лежит сердце: один лепит из глины посуду, другой печет хлеб, третий шьет одежду… Каждый работает столько, сколько в его силах, сколько сможет принести пользы для общины. И не более того. Мы никого не принуждаем, и у нас нет рабов.

– Все достаточно просто. Почему же я не смогу так жить? – удивился Пилат.

– Для этого нужно принять нашу веру, наши законы. Надо знать наизусть Священную Книгу, посланную нам Богом. Каждый иудей начинает ее учить вместе со своим первым произнесенным в этой жизни словом. Затем каждый желающий стать членом общины проходит испытательный срок, который исчисляется двумя годами. Все свое имущество новый член нашего братства должен передать общине; все кроме одежды на теле. Я прожил много лет, но если ты, римлянин, доживешь до моего возраста, боюсь, и тогда не успеешь стать одним из нас.

– У меня иной путь в этой жизни, – признался Пилат. – Я хотел уйти от людей, но Он не позволил сделать это.

– Он?!

– Бродячий Проповедник, который был казнен. Сейчас Он приходит, когда смыкаются мои глаза, а тело покидают жизненные силы, и указывает дорогу. О твоей общине Он не вел речь. Если бы мое место было здесь, Он бы рассказал о нем.

– Я знаю, что по Иудее бродил человек, который называл себя Сыном Бога. Звали его Иисус. Не о нем ли ведешь речь?

– Да. Это Он.

– Когда это случилось? – с тревогой и сожалением в голосе спросил глава кумранской общины.

– Не знаю, – Пилат понял вопрос. – Я слишком много бродил по пустыне и потерял счет дням. Думаю, недели две назад иудеи приговорили Его к смерти на кресте.

– Он не мог быть Сыном Бога. Иначе бы не умер, – сделал вывод старец.

– На третий день гробница оказалась пустой. Он воскрес, как и обещал.

– Его тело не могли похитить?

– Нет. Первосвященник знал о пророчестве. Вход в гробницу охраняла его стража.

– Почему Бог допустил смерть? – старейшина задал вопрос более самому себе, чем Пилату.

– Над этим будут размышлять все, даже те, которые Его не знали и никогда не слышали Его проповеди.

– Мир стал еще ужаснее с тех пор, как почти две сотни лет назад мы поселились здесь. Все повторяется… Если народ убивает Посланника Бога, то насколько мудры были наши отцы, избравшие для жизни пустыню.

– Повторяется? Почему ты так сказал?

– Мне кажется, Тот, о ком ты говоришь, жил в нашей общине. То было страшное время. Царь Антиох Епифан хотел отнять у нас веру предков и заставить поклоняться каменным статуям, изображавшим чужих, никогда не существовавших богов. Многие люди, дабы не оскверниться смертным грехом и не познать насилия, ушли в пустыню. Двадцать лет, как слепые, нащупывали дорогу, блуждая во тьме, пока Бог не дал нашим предкам Учителя Праведности, чтобы направить их по пути Своего сердца.

Учитель Праведности открыл нам путь к Богу. Но первосвященник испугался силы правды, он долго ждал случая, чтобы погубить Учителя Праведности. Его предал один из учеников, не осиливший трудности жития в пустыне, разуверившийся в пришествии Царства Божия. Люди нечестивого священника в День Очищения, в субботу, схватили Учителя Праведности и предали его казни.

– Ты рассказываешь историю Иисуса из Назарета! – удивился Пилат.

– Нет. Те события произошли двести лет назад. Но недавно наш брат Иоанн стал утверждать, что Бог вновь послал на землю Учителя Праведности. Иоанн покинул нас, чтобы встретить посланника Бога. Мы не знаем: виделись ли они, почему Иоанн не привел к нам Учителя Праведности, где сейчас сам Иоанн?

– Он погиб. Царь Ирод приказал отрубить Иоанну голову. Его казнили раньше, чем Иисуса из Назарета отправили на крест.

– Несчастные люди, убивающие говорящих правду. Не будет вам спасение ни в этом мире, ни в том, – сокрушенно промолвил старец.

– Я понимаю живущих здесь. Хотя еще две недели назад, прости, добрый человек, счел бы вас лишенными разума, – признался Пилат.

– Ты как-то связан с Его смертью? – догадался старец.

– Да. Я прокуратор Иудеи, и мог Его спасти. Но малодушно отдал право решать Его участь толпе.

– Теперь понятно: почему ты здесь, – признание Пилата, казалось, совсем не удивило и не испугало старца.

– Теперь я в твоей власти, и ты можешь делать со мной все, что пожелаешь.

– Мы никогда не причиним зла человеку, попавшему в беду. Как бы странник к нам ни относился, он получит кров и хлеб. Отдохни, римлянин, сколько тебе необходимо, приведи в порядок свои мысли, а перед уходом зайди ко мне попрощаться.

Три дня Пилат жил в селении отшельников.

За обедом все собирались в самом большом помещении. Скамьи заполнялись по мере прихода; причем каждый знал свое место и уверенно шел только к нему, минуя ближайшие свободные места. Как оказалось, все рассаживались строго согласно положению, занимаемому в общине. Почетный край стола отводился священникам, следом сидели старейшины. Затем располагался народ – в зависимости от срока пребывания в общине. Никто не спорил и не доказывал свою важность, как это часто бывало на званом обеде у императора или сирийского наместника.

Пилат заметил, что сидящие рядом с ним люди чувствовали себя не совсем уверенно и внимательно следили за старшими товарищами, боясь нарушить ритуал приема пищи. То были еще не члены общины, а только испытуемые, появившиеся недавно и мечтавшие ими стать. Им предстояло проделать путь длиною в два года, чтобы получить статус раббима – полноправного члена Общины Сынов Бога.

Трапеза начиналась с обряда благословения хлеба. Заканчивалась она также общей молитвой. Пилат вместе со всеми вставал, но чувствовал себя неловко среди дружного хора молящихся. Губы его самопроизвольно начинали шевелиться, словно вместе со всеми повторяя священные слова, хотя он даже не мог понять смысла произносимых фраз.

Еще одна вещь поразила прокуратора. Весь день ессии ходили в грязных рваных платьях, лучше них одевались, пожалуй, даже нищие в Иерусалиме. Но за обеденный стол все садились в белой одежде – без малейшего изъяна. Так одевались иудеи Иерусалима в праздничные дни. Пилат предположил, что для отшельников совместная трапеза была нечто большее, чем обычное утоление голода. Судя по всему, это и было самым настоящим праздником единения родственных душ. Происходил он каждый день. Этот непонятный народ обходился без множества вещей, без которых Пилат еще недавно не мыслил существования. Они сознательно отказывались от благ мира, ограничивали свои потребности до минимума, и тем не менее умели радоваться каждому дню и были счастливее людей, питающих себя плодами цивилизации.

Впрочем, оторванность от остального мира вовсе не означала дикость. Понтий Пилат обнаружил на, казалось бы, непригодном для житья клочке пустыни отлаженное хозяйство. Он насчитал семь больших каменных цистерн для сбора воды, подававших ее в разветвленную систему акведука. Отдельные каналы его открывались и закрывались по мере необходимости. В поселении имелись гончарные мастерские, прачечная, красильня; ямы-зернохранилища были полны зерна, здесь находились мельницы, хлебопекарня, просторная кухня, где готовились скромные блюда для всей общины.

Пилат мог направиться в Иерусалим или Кесарию, взять сколько угодно всадников сопровождения, корабль, или по крайней мере лошадей со всем необходимым в пути, и уж затем без труда достигнуть своей цели. Вверенные ему земли находились совсем рядом, а малоазийский город Эфес для пешего путника был на другом конце земли. Но у Пилата даже не возникло мысли о средствах, которые могли облегчить путь.

Ессии великодушно снабдили его всем необходимым, и он взял ровно столько, сколько мог на себе нести. Но… При всей бережливости запасы неумолимо истощались. Без денег и практически без еды он продолжал идти все дальше и дальше на север. Неприятности падали со всех сторон, но когда Пилатом овладевало отчаяние, в случае крайней нужды, приходила помощь.

Давно осталась позади Иудея. В Сирии Пилат сбился с пути и вновь оказался в пустыне. Оказавшийся без воды и еды, обессилевший, скиталец в полном забытье упал на бархан. Полузанесенного песком, его нашли бродившие в поисках добычи бедуины. Они деловито обшарили мешок Пилата, в котором не оказалось даже хлебной крошки – не то что денег. Озадаченные разбойники долго думали, что делать с этой едва дышащей находкой. Наконец постановили перетащить в свой оазис, а там продолжить решение судьбы путника.

Несколько глотков воды вернули его к жизни. Пилат безропотно дал посадить себя на верблюда и покорно колыхался на нем вместе с расположившимся впереди бродягой пустыни. Бедуины скоро поставили гостя на ноги; собственно, для этого были необходимы лишь еда, вода и отдых. Вложенные в Пилата средства они надеялись вернуть продажей его в рабство. Но вдруг оказалось, что пленник ничего не умеет делать. Вдобавок потенциальные покупатели узнали, что это римлянин, а с воинственным народом ссориться не хотелось никому. Хотя дело происходило в труднодоступных местах, но Сирия являлась римской провинцией.

Пилату позволили наполнить водой бурдюки, дали немного еды и выпроводили из оазиса.

В горной Каппадокии горячка свалила Пилата прямо у дороги. Еле живого прокуратора подобрал проезжавший в арбе грек. Его жена и мать пять дней ухаживали за Пилатом, словно за самым близким человеком. Пилат почувствовал человеческое тепло и заботу; он понял, что никогда не сможет жить отшельником в пустыне, как Иоанн Креститель. Он понял, что его место среди людей. Прощаясь с греческой семьей, суровый прокуратор смахнул невольную слезу.

Он дошел до Эфеса, он достиг цели, хотя еще несколько дней назад Пилат позволил себе усомниться, что сделает это. Вступив в городскую черту, он отметил про себя, что Эфес едва ли меньше Иерусалима. Вместе с этой мыслью к нему пришло понимание, что среди многих тысяч домов, десятков тысяч людей отыскать необходимого человека будет столь же сложно, как иголку в стоге сена.

На корабле у Понтия Пилата не было никаких обязанностей, и он, чтобы скоротать время, подменял уставших гребцов. Когда сам работал веслом, Пилату казалось, что судно плывет быстрее. Прокуратор страстно желал обнять свою жену Проклу, которая, несомненно, волновалась из-за его долгого отсутствия. А он даже не пытался послать ей весточку. Все время думал о себе, о своих горестях, своей роковой ошибке…

Пилат стал ловить себя на мысли, что поступил несправедливо с самым родным человеком. А ведь он и раньше был с ней не слишком внимательным, немного видела Прокла ласки и нежности от сурового прокуратора.

Он встретил ее в Нарбонне, когда был в этом городе по государственным делам. Безошибочно Пилат определил, что эта стеснительная девушка, краснеющая, как только обращались к ней, либо упоминали имя, с большими умными добрыми глазами может стать хорошей женой. Как раз в то время Пилат стал часто задумываться о своем одиноком положении, видя, что его сверстники обзавелись семьями, многие растят наследников. Мысли о том, что после него никого не останется на земле, особенно не давали покоя накануне битв, коих немало выпало на долю потомственного воина.

Родители Проклы с радостью отдали дочь за римского всадника, хотя на ту пору она только встретила свою шестнадцатую весну и муж по летам годился ей в отцы.

Любви поначалу не было, но Прокла старалась во всем быть хорошей женой, как и подобает римлянке. Даже больше… Она повсюду следовала за Пилатом, разделяя с ним походные трудности и мужественно выдерживая непривычный климат далеких стран. Хотя и бесконечно тосковала в песках Сирии по милой Нарбонне, окружающим ее рощам, голубому, иногда хмурому небу, родным и подругам.

Рождение сына стало для Проклы событием, наполнившим жизнь великим и радостным смыслом. «Он был мне дороже дневного света! – пишет жена Пилата своей нарбоннской подруге. – Я разделяла мои часы между исполнением обязанностей и удовольствиями, позволительными женщинам».

Назначение Понтия Пилата прокуратором Иудеи искренне обрадовало Проклу. Она восхищалась страной с непривычной растительностью и необычными пейзажами; рынками, переполненными диковинными товарами и древними городами с неповторимыми домами.

Прокла пользовалась уважением иудейской знати и в особенности ее женской половины как супруга правителя этой области.

Разочарование пришло скоро. Почти все новые знакомые оказывали ей знаки внимания только как жене правителя Иудеи. Со всех сторон сыпались просьбы, исполнение которых зависело от Пилата, но прокуратор никогда не позволял жене вмешиваться в его дела. В результате Прокла оказалась в неловком положении: ей неудобно было отказывать людям, выказавшим свое расположение, но она ничем не могла им помочь. Высокое положение, которое благодаря стремительной карьере мужа обрела эта скромная женщина, не наложило отпечатка на ее характер. Она относилась к той ничтожной части человечества, что совершенно не меняется, оказавшись среди власти и богатства. Прокла скоро узнала иудейский мир таким, каким он был на самом деле: хитрым, подозрительным, изворотливым, горделивым и ненавидящим иноземцев.

Прокла избрала уединение, посвятив большую часть времени воспитанию сына, которому исполнилось пять лет, когда Пилат получил в управление Иудею. Она лишь иногда посещала семью иудейского священника: Саломию и ее прелестную дочь Семиду. Да еще общалась в письмах с далекой нарбоннской подругой Фульвией:

«Я проводила время с моим младенцем посреди моих тихих садов, где мирты переплетались с фисташками, где стройные пальмы возвышались рядом с цветущими померанцами и гранатовыми деревьями, – там, под этою свежею тенью, я вышивала покровы для алтарей или читала стихи Виргилия, столь усладительные для слуха и еще более сладкие для сердца.

В редкие минуты досуга, которые муж мой уделял мне, он бывал мрачен и грустен. Как ни тверда рука его, но и она была еще слабою, чтобы удержать в повиновении этот жестоковыйный народ, так долго независимый, возмутительный от природы, разделяемый тысячью буйных сект, которые соглашались только между собой в одном – в бешеной ненависти к имени римскому!»

С единственным семейством в Иерусалиме, с которым у Проклы сложились по-настоящему искренние дружеские отношения, связано чудеснейшее событие. Оно мгновенно изменило мировоззрение жены Пилата – точно так, как неузнаваемо преображает землю врезавшийся в нее на немыслимой скорости огромный астероид. С того мгновения переменилось отношение Проклы к жизни и смерти, и все ее традиционные римские понятия о земном бытии стали вдруг чужими. О чудесном событии Прокла рассказывает в письме к своей подруге Фульвии:

«…с некоторого времени Семида оказалась нездорова. Как-то утром мне сказали, что она скончалась в объятиях матери, причем без предсмертного томления.

Сраженная скорбью, обняв своего сына, я поспешила к ним, чтобы поплакать с несчастною Саломиею.

Дойдя до искомой улицы, мои люди с трудом могли проложить дорогу моим носилкам, ибо флейтщики, певчие и толпы народа теснились вокруг дома.

Остановившись на подходе, я заметила, что толпы расступились пред группой идущих, и расступились с почтительным любопытством.

В числе первых в этой группе я увидела отца Семиды. Но вместо скорби, которую я ожидала прочесть на почтенном лице его, оно выражало глубокое убеждение и странную надежду, для меня непонятные.

Подле него шли три человека простой и грубой наружности, бедно одетые, за ними, завернувшись в мантию, шел некий Муж во цвете лет.

Я подняла глаза. И вдруг опустила их, как бы пред ярким сиянием солнца. Мне казалось, что чело Его озарено, что венцеобразные лучи окружают Его локоны, ниспадавшие по плечам, как у жителей Назарета.

Невозможно выразить тебе, что я почувствовала при взгляде на Него. Это было вместе могущественное влечение, ибо неизъяснимая сладость разливалась во всех чертах Его, и тайный ужас, потому что глаза Его издавали блеск, который как бы обращал меня в прах.

Я последовала за Ним, сама не зная, куда иду.

Дверь отворилась, и я увидела Семиду; она лежала на одре, окруженная светильниками и овеянная ароматами. Она была еще прекрасна небесным спокойствием, но чело стало бледнее лилий, рассыпанных у ног ее.

И синеватый перст смерти оставил след на ее впалых ланитах и поблекших устах. Саломия сидела подле нее безмолвная, почти лишенная чувств. Она, казалось, даже не видела нас.

Иаир, отец девицы, бросился к ногам Незнакомца, остановившегося у постели, и, указывая Ему красноречивым жестом на усопшую, воскликнул: “Господи! Дочь моя в руках смерти, но если Ты пожелаешь, она оживет!”

Я затрепетала при сих словах, как бы сердце приковалось к каждому движению Незнакомца.

Он взял руку Семиды, устремил на нее Свои могучие взоры и произнес: “Встань, дитя мое”.

Фульвия, она повиновалась!

Семида приподнялась на своем ложе, поддерживаемая невидимой рукою, глаза ее открылись, нежный цвет жизни расцвел на ее ланитах.

Она протянула руки и воскликнула: “Матушка!”

Этот крик разбудил Саломию. Мать и дочь судорожно прижались друг к другу, а Иаир, простершись на землю и осыпая поцелуями одежды Того, Кого называл Учитель, повторял: “Что должно, чтобы служить Тебе, чтобы получить жизнь вечную?”

“Изучить и исполнять два закона: любить Бога и любить ближнего!” Сказав это, Он скрылся от нас, как эфирная, светлая тень».

Ночью корабль бросил якорь в прибрежных водах Родоса. Пилату было поручено охранять его до утра.

Прокуратор добросовестно исполнял свои обязанности. Он всю ночь обходил кругами палубу, стараясь ступать как можно тише, дабы не потревожить сон команды. Пилат напряженно вглядывался в ночную темень, но она отвечала лишь тишиной, изредка нарушаемой криком чаек. Военный человек, он знал, что ночью часовому следует быть особенно внимательным.

Под утро ему почудилось нечто похожее на всплески волн, хотя на море стоял полный штиль. Предчувствие не подвело опытного всадника, хотя он исполнял подобные обязанности много лет назад. Вскоре светлеющее небо открыло силуэты пяти судов; они представляли собой нечто среднее между маленьким кораблем и большой лодкой. Неслись ранние гости с приличной скоростью прямо на корабль грека.

Не раздумывая долго, Пилат побежал будить хозяина. Тот, в свою очередь, мгновенно прояснил ситуацию и закричал пронзительным голосом:

– Тревога! Пираты!

Понтий Пилат сошел на берег в Кесарии и… застыл в недоумении. Он совершенно не знал, как приступить к своим обязанностям, как показаться прежнему миру, покинутому им в минуты отчаяния. Ему казалось, что с тех пор прошла целая вечность.

Главное, его облик не позволял предстать перед легионерами и даже перед иудеями, которыми Пилат управлял. И те и другие исполнились бы презрением; авторитет прокуратора оказался бы окончательно подорванным. Грязная истрепанная одежда, которая нисколько не заботила его во время скитаний, теперь вызвала в нем стыдливость девушки, к которой приехал свататься жених; он потуплял взор, когда мимо проходили спешащие по своим нуждам люди.

Скиталец по прибрежной тропинке отошел подальше от причалов, выбрал уединенное место, поросшее густым кустарником, и спустился к морю. Там он разделся и тщательно, с песком, стирал свою одежду. Пилат не стал дожидаться, пока высохнет его платье, а прямо сырым набросил на себя. Влажная материя приятно холодило тело, но… Наряд стал чистым, но новее от стирки не сделался. Вдобавок, когда он выбирался на тропинку, зацепился за шипы терновника. Одежда затрещала (уж неизвестно в каком по счету месте!); из расцарапанной руки пошла кровь, и несколько капель упало на свежевымытую ткань.

Пилат обреченно вздохнул и с большей осторожностью продолжил выбираться из зарослей. Ему пришло в голову дождаться темноты и зайти в кесарийский преторий. Здешний легат Марк Клавдий по крайней мере обеспечит его одеждой и конем, а там будет видно…

Пока не наступили сумерки, Пилат решил выяснить: что происходило в Иудее за время его отсутствия.

В качестве собеседника был избран проходивший мимо легионер. Пилату одновременно и повезло, и не повезло с ним. Воин оказался новичком, недавно прибывшим с берегов Рейна, и не знал в лицо прокуратора Иудеи. С другой стороны, легионеру было известно о происходящем в Иудее, не намного больше чем Пилату.

Вначале воин хотел отмахнуться от Пилата, приняв его за обычного местного бродягу. Но прокуратор на чистейшей латыни «признался»:

– Не спеши уходить, доблестный легионер. Беседой со мной ты можешь принести пользу Риму. Император ведь должен знать, что происходит в провинциях.

Легионер после этих слов решил, что бродяга никак не меньше, чем один из соглядатаев недоверчивого Тиберия, которых великое множество бродило по необъятным просторам Римской империи. При этом они принимали самый разный облик. Отношение воина к незнакомцу в непривлекательном наряде мгновенно изменилось в лучшую сторону:

– Спрашивай, что тебя интересует. Буду рад оказать посильную помощь соотечественнику.

– Где сейчас находится Понтий Пилат? – в первую очередь прокуратор попытался выяснить новости о самом себе.

– Говорят, его вызвали в Рим, – неуверенно произнес легионер. – Возможно, он в Иерусалиме, по крайней мере в Кесарии прокуратора нет. Его обязанности исполняет легат Марк Клавдий.

– Кто же дал Клавдию такое право? – не смог скрыть удивления Пилат. Он всегда недолюбливал легата из-за неуемного желания командовать, руководить. Человек этот сверх меры желал быть значимым.

– Я простой легионер и привык подчиняться, не рассуждая об источнике власти стоящем выше меня, – признался собеседник. Вдруг он подозрительно глянул на Пилата и предположил: – Да ведь тебе, всезнающий странник, должно лучше моего известно положение дел в Иудеи.

– Не все… далеко не все… И потому я здесь. Я должен разобраться в происходящем, – произнося это, Пилату не пришлось даже притворяться. Искренностью в голосе он вновь обрел доверие легионера.

– Понимаю, – закивал головой тот, хотя на самом деле он понимал лишь то, что прикоснулся к большой тайне. И это было приятно простому служивому.

– А жена прокуратора случайно не в Кесарии? Я для нее имею письмо из Рима, – вновь напустил тумана на всякий случай Пилат.

– Она точно в Иерусалиме. Дня два назад ее видел легионер из моей центурии. Говорил, что у Проклы весьма печальный вид.

– По какому поводу печальный? – встрепенулся Пилат. – У нее неприятности?

– Мне ничего не известно. Если желаешь, провожу тебя к воину, который недавно прибыл из Иерусалима.

– Благодарю, не стоит, – отказался прокуратор. – Я сейчас направляюсь в иерусалимский преторий и на месте узнаю все подробности.

Прокуратор еще некоторое время беседовал с легионером. Последний из всех сил старался быть полезным оборванцу. Пилат про себя усмехнулся; он даже не подозревал в себе скрытые задатки актера. Вскоре ему надоело дурачить легионера, который при всем своем огромном желании больше не мог сообщить полезных сведений. Пилат уже принял решение не заходить в свою кесарийскую резиденцию, а направиться прямо в Иерусалим. Но… Ему вскоре придется отказаться от первоначального плана: вернее, прокуратора заставили отложить желанную встречу с Проклой – до тех пор, пока судьба, либо счастливый случай не позволят продолжить путь к семейному очагу.

Понтий Пилат сумел пройти лишь милю в сторону Иерусалима, как его нагнал десяток всадников[13]. То были сирийцы и малоазийские греки, служившие под началом римского прокуратора, то есть его. Пилат не знал в лицо и по именам это разношерстное воинство, часто сменяемое наместником Сирии. Но вот декурион[14], возглавлявший азиатов, был ему прекрасно знаком. И по тому, как декурион смотрел на прокуратора, последний понял, что хранить инкогнито далее бессмысленно.

– Луций! Что все это значит? Почему меня окружили со всех сторон твои всадники? – встревожился прокуратор.

– Интересно, чем обязан такой известностью?! – фальшиво удивился декурион. – Каждый нищий на дороге знает мое имя.

– Только не говори, что не узнал меня, – озадаченно произнес Пилат.

– Твой голос мне знаком, грязный оборванец.

– Луций!..

– Я-то Луций, а вот прячется ли прокуратор Иудеи Понтий Пилат под личиной нищего – предстоит выяснить.

– Дай мне копье и убедишься, – предложил Пилат.

– Рука, скорее всего, и принадлежит прокуратору, но его ли голова? И почему о Понтии Пилате ничего не было слышно несколько месяцев. По крайней мере это желает выяснить Марк Клавдий, который пользуется твоей печатью, отдает вместо тебя распоряжения. Да и я желал бы знать, в своем ли уме мой командир.

Пилат если бы и хотел рассказать декуриону о своих приключениях, то повествование получилось бы слишком длинным, и в конечном итоге подтвердило бы… слухи о помутившемся рассудке прокуратора Иудеи.

– Что ж, веди к своему легату, – смирился Пилат. – Хотел отложить встречу на несколько дней, но придется разобраться с ним немедленно.

– Рад, что твое желание совпало с моим, – ухмыльнулся декурион.

С полмили Понтий Пилат шел в окружении всадников, отпускающих в его сторону издевательские шутки. Наконец, Луцию надоело плестись словно черепахе, и он приказал ближайшему сирийцу передать коня прокуратору.

В сумерках они подъехали к кесарийскому преторию. Пилат спешился, остальные всадники последовали его примеру.

– Жди здесь, – проронил Луций. – Я узнаю, сможет ли принять нас легат.

Понтий Пилат хотел было следовать за ним, но воины преградили дорогу и недвусмысленно положили ладони на рукояти мечей.

Ждать пришлось долго. Пилат приготовился выказать свое возмущение, когда появился наглый декурион, но тот опередил:

– К сожалению, легат отдыхает и не сможет принять сегодня.

От возмущения прокуратор, похоже, утратил дар речи. А Луций, как ни в чем не бывало, добавил:

– Мы проводим тебе в комнату, где спокойно сможешь отдохнуть до утра.

Они проследовали в помещение и начали спускаться по лестнице вниз. Пилат хорошо знал кесарийский преторий; знал, что эта лестница может вести только в тюрьму, где содержались преступники.

– Несчастные! Что вы задумали?! – закричал Пилат. – Я, прокуратор Иудеи, приказываю немедленно отвести меня к Марку Клавдию.

– Не шуми, Понтий, – предупредил декурион. – Разбудишь криком легата – достанется всем нам. Клавдий ужасно не любит, когда тревожат его покой.

Два легионера схватили прокуратора под руки и потащили вниз, остальные пинками толкали сзади.

– Оставьте меня, я пойду сам, – Пилат решил подчиниться силе, дабы избежать больших оскорблений.

– Здесь тебе приготовили постель, – декурион остановился подле распахнутой двери и добавил: – Мешок оставь: в нем нет надобности, все необходимое имеется в спальне.

Луций вырвал из рук Пилата вещи и небрежно швырнул в угол. Согнувшись едва не наполовину, прокуратор протиснулся в предложенное помещение. Тотчас за ним громко заскрежетал ржавый засов.

При свете чадящего догорающего факела Пилат осмотрелся. Гостеприимством его взбунтовавшийся легат не отличался: каморка была настолько тесной, что в ней едва мог вытянуться на всю длину человек. Вместо окна имелась узкая щелка на ширину двух кирпичей, разделенная толстыми железными прутьями. «Как будто в эту щель может пролезть кто-то кроме мыши», – развеселило Пилата присутствие решетки. Постланная на земляном полу солома, которая призвана быть постелью, жутко воняла. По всему видно, она осталась от прежних заключенных, которых не слишком часто выводили по нужде. Около двери стояла миска с остывшей чечевичной похлебкой и кружка с водой.

Понтий Пилат долго ходил от стены до стены, пытаясь успокоиться. Наконец почувствовал тяжесть в ногах и присел у стены прямо на земляном полу. Взял кружку с водой, сделал несколько глотков. Вода пробудила аппетит, и холодная похлебка также удостоилась его внимания. Еда была достойна рабов, и прокуратор понимал, что подана с единственной целью – его унизить. Но он давно не обращал внимания на условности, прокуратору было не важно мнение людей, которых он не уважал, а к еде за последнее время он привык к самой простой. Еще недавно, в пустыне, он бы многое отдал за жалкую миску с похлебкой. Насладиться простой едой ему, пожалуй, мешали только мысли о неприятной ситуации, в которой оказался, о том, что теперь нескоро увидит свою жену и сына, а может и вовсе не встретиться с ними. И, самое главное, Пилата беспокоило, что он лишился хитона, который принадлежал Ему, который отдала мать казненного Сына.

Большую часть ночи Пилат провел в раздумьях. Лишь под утро к нему, сидящему на земляном полу, пришел сон…

Пилат вновь оказался в мрачном подземелье с той же гнилой соломой вместо постели. Он действительно принялся рассуждать так, как и хотелось Клавдию.

В отличие от легата он стал безразличным к прокураторской власти, и с удовольствием бы сложил с себя обязанности, с ней связанные. Опять же Пилат страстно желал получить Его хитон и увидеть семью.

Однако, когда прокуратор, казалось, был готов исполнить желание властолюбивого легата, его разум начинал просчитывать отрицательные последствия такого шага. Во-первых, император подобную самовольную смену власти не одобрит. Учитывая жестокий нрав Тиберия, Пилату не придется доживать последние дни на живописной вилле с окнами, искусно затененными виноградной лозой. Во-вторых, едва ли Клавдий выпустит его живым из подземелья, как только получит нужный приказ – живой обиженный конкурент ему не нужен, достаточно и его подписи. В-третьих, не хотелось бы оставлять Иудею во власти недостойного человека.

Дважды в день приходил легионер. Он ставил кувшин с водой и миску с чечевичной похлебкой, которая всегда была холодная даже в самый жаркий полдень (словно специально остужали). Стражник всегда задавал один и тот же вопрос:

– Что ты решил?

– Я думаю, – столь же однообразно отвечал Пилат. К своему несчастью, легионер приходил как раз в то время, когда прокуратор обдумывал отрицательные последствия своего согласия.

После недельного заточения мысли Пилата начали меняться в сторону прежде отвергнутого варианта. Узника не сломили жестокие условия существования, плохая еда, боязнь за собственную жизнь. Он понял, у Клавдия не имелось выбора: либо он получит требуемое, либо он, Пилат, никогда не выйдет на свободу. «Подпишу, и пусть со мной случится то, что должно», – все чаще думал Пилат, но в последний момент что-то его сдерживало. По-прежнему он отвечал легионеру, доставлявшему скудную еду: «Я думаю».

– Кто тебя хотел освободить? – рычал багровый от злости Клавдий.

– Я не знаю этих людей.

– Почему же ты не покинул темницу?!! – удивлению легата не было предела. – Ведь ты был свободен. В стене достаточный пролом для того, чтобы пролезть человеку, стража перебита – один шаг – и ты на воле. Разбойники прибыли на лошадях, видимо, одна из них предназначалась для тебя. Лишь несколько мгновений – и ты недосягаем.

– Я прокуратор Иудеи, и не подобает мне, как ночному вору бегать по земле, которая находится в моей власти.

– Похоже, ты действительно повредился в уме, и я правильно отрешил тебя от власти, – произнес Клавдий и сделал вид, что смотрит в окно. На самом деле он не мог дальше переносить тяжелый бесстрашный взор Пилата.

– Опомнись, Клавдий. Еще не поздно. Я не держу на тебя зла, и забуду обо всем, что ты творил. Чем дольше ты будешь пользоваться тем, что тебе не принадлежит, тем хуже будут для тебя последствия.

– Ты мне угрожаешь?! – смог только удивиться легат.

– Нет. Хочу тебя спасти.

– Несчастный глупец… – прошептал легат и позвал: – Легионеры! Бросьте его в соседнюю темницу и утройте стражу.

Спустя два дня легат в сопровождении воинов сам вошел в темницу Пилата.

– Ты подпишешь приказ?! – ярость и нетерпение слышались в дрожащем голосе Клавдия.

– Позволь мне еще подумать? О своем решении уведомлю тебя через легионера, который приносит еду и питье.

– Лучше бы тебе сразу дать ответ. Отныне легионер будет навещать тебя только раз в день. А если через трое суток я не получу разумного ответа, то и вовсе перестанет посещать твою спальню.

– Как будет угодно, Марку Клавдию, – смиренно произнес Пилат.

– Значит, не желаешь на свободу, – прошипел легат и обратился к воинам: – Попотчуйте розгами этого сумасшедшего, может, новое угощение заставит его голову разумно мыслить.

Легионеры-сирийцы, втайне ненавидевшие римлян вообще, выместили на прокураторе всю свою ненависть к народу-завоевателю. Узника били до тех пор, пока он не упал ничком на землю и не перестал подавать признаков жизнь. Спина окрасилась в красный цвет, и понять было невозможно: где туника, а где тело, где лоскуты разодранной ткани, а где разрубленная ударами кожа.

Азиаты не на шутку перепугались: ведь легат дал приказ побить прокуратора, но не убивать. Они принялись таскать воду и лить на неподвижный предмет истязаний. Наконец, их труд дал желаемый результат: узник застонал и пошевелился. Вздохнули с облегчением и сирийцы. Пилату оставили кувшин воды и заперли одного в темнице.

Легионер заходил к прокуратору гораздо чаще, чем обещал Клавдий. Хотя, цель его визитов была одна: убедиться, что пленник жив. Скудную еду и воду узнику приносили только утром, а уж он сам решал: съесть и выпить сразу, или растянуть жалкие крохи на весь день.

После избиения у Пилата началась горячка: аппетит пропал совершенно, и только воды не хватало. Он не стал просить ее у стражника, так как понимал, что это бесполезно. Прокуратор не находил ни искорки сочувствия к себе ни у кого из посещавших темницу легионеров. Стало немного обидно: ведь это его воины, и он заботился о них, пожалуй, даже больше, чем о собственном сыне. Впрочем, чувство досады улетучилось от одной-единственной мысли: Иисусу на кресте должно быть в тысячу раз обиднее принять мучительную смерть от людей, которым Он нес добро и спасение, но Он простил даже своих палачей.

Немного отошедши от экзекуции, Пилат принялся избавляться от бесполезной иссеченной туники. Сделать это было непросто. Ткань вошла в раны и с помощью засохшей крови накрепко соединилась с телом во многих местах. Узник разорвал тунику спереди и, попеременно дергая то за один край, то за другой, отделял ее от спины. Где-то материя отставала легко, а где-то приходилось применять силу. В последний момент он едва не потерял сознание, когда пришлось отрывать материю вместе с кожей.

Через три дня в темницу вновь пожаловал Марк Клавдий. Он долго рассматривал обессилевшего Пилата, затем напомнил:

– Сегодня ты в последний раз получил воду и еду.

– Я знаю, – произнес Пилат, не поднимаясь с пола.

– Следует поторопиться с принятием решения, дорогой Понтий. Ты неважно выглядишь. Иудея может остаться без правителя. Ведь даже отец, когда его оставляют силы, пишет завещание в пользу своих близких, а в нашем случае речь идет о большой части римской провинции.

– Хорошо, Марк, – вдруг согласился Пилат. – Завтра мы решим все вопросы.

– Долго я ждал от тебя разумного поступка, – обрадовался легат. – Что ж, подожду еще день, если тебе пришлось по вкусу мое гостеприимство.

– Подожди, Марк, – бросил вслед уходящему Клавдию прокуратор.

– Уж не передумал ли ты? – встрепенулся легат. – Одобряю, в твоем положении нет смысла откладывать. Лучшую жизнь желательно обрести сегодня и сейчас, а не завтра.

Назидательная речь легата никак не подействовала на Понтия Пилата.

– Нет. Сегодня я не смогу подписывать документы: сильно дрожат руки, мою подпись не признает даже собственная жена, – в оправдание узник протянул руки, которые действительно била мелкая дрожь. – Я хотел бы попросить об одном незначительном одолжении…

– Ты и просьба?! Это что-то новое, – обрадовался Марк Клавдий. – Все же не зря легионеры слегка почесали тебе спину. Оказывается, язык розги понимают не только рабы, но и прокураторы с помутненным разумом. Итак, что я могу для тебя сделать?

– У меня не осталось одежды. Не мог бы ты прислать хотя бы хитон, подаренный одним иудеем. Он где-то в мешке с прочими моими вещами.

– Великолепно! Прокуратор облачается в иудейскую одежду. И этот римлянин собирался править Иудеей.

– Но у меня больше ничего нет.

– Что ж, надевай хитон – повеселишь хотя бы моих легионеров.

Доброта легата выросла до величайших пределов, впрочем, сам Клавдий не знал истинной ее величины. Узнику бросили хитон вместе с мешком. Он стал заметно легче – остатки лакомств, купленных на острове, подчистую съели легионеры. Собственно, восточные сласти меньше всего интересовали Пилата. Он с трепетом и радостью обнаружил, что самое важное – ради чего он пожертвовал своей свободой, а возможно, и жизнью, – осталось на дне мешка.

Прокуратор получил самую дорогую вещь и теперь застыл в нерешительности. Он хотел прижать хитон к груди, хотел надеть немедленно, но давно не видевшее воды тело не решалось принять Его одежду. Не надеть он тоже не мог, хитон могли бы вновь отобрать жадные до добычи сирийцы.

Вода была только в кувшине; его принесли пленнику для питья, причем на целые сутки. Пилат омыл руки, затем занялся спиной. Он старался не повредить немного затянувшиеся раны, чтобы не вызвать кровотечения. Как узник ни экономил воду, но спустя немного времени заметил, что сосуд пуст. Все ушло на омовение тела, Пилат не сделал ни единого глотка.

Затем прокуратор долго ждал, пока просохнет тело. Только после этого он бережно, словно заполненный до краев сосуд с аравийскими благовониями, достал хитон и надел его. Уставшее тело внезапно наполнилось легкостью и силой одновременно, ушла боль с израненной спины. Исчезло постоянно мучавшее в последнее время чувство голода, о жажде он позабыл, хотя кувшин давным-давно был пуст.

Он осторожно ходил по тесному подземелью, боясь прикоснуться к грязной стене. Наконец присел в центре помещения. У Пилата не было даже мысли, чтобы лечь – хитон был бы тотчас испачкан. Так сидя он и провел ночь.

Пилат обрел свободу и не сильно удивился этому обстоятельству – просто все стало так, как и должно быть. Он поверил в себя, в то, что является прокуратором, и все поверили в силу его власти – включая Марка Клавдия. Вчерашний узник неторопливо двигался по знакомой ему Кесарии. Никто его не задерживал, не пытался остановить. Вот закончился последний, самый бедный, городской квартал, и прокуратор вышел на иерусалимскую дорогу. Мимо него лихо проскакал на добром коне зажиточный иудей. Поднятое облако дорожной пыли окутало Пилата, оседая на теле и одежде.

Пилату стало жаль хитона. На дне его походного мешка оказалась матросская туника, полученная от капитана корабля. Однако одежда сильно пострадала во время битвы с пиратами. Пилат намеревался ее выбросить, как только сойдет на берег, но забыл. Теперь это было единственное, что он мог надеть, дабы сберечь в чистоте бесценный хитон.

Пилат всем своим естеством окунулся в жизнь подвластной ему Иудеи. Множество повседневных дел отвлекало прокуратора от мыслей о роковой судебной ошибке и постигшей его следом семейной трагедии. Первое время он не вспоминал о легате Марке Клавдии, о неприятностях, которые тот доставил ему, и даже не держал зла на подчиненного. И все же объясниться с властолюбивым легатом было необходимо, коль его действия перешли дозволенную грань. Того требовал долг прокуратора Иудеи – в большей степени, чем чувство мести и личная обида. Пилат вызвал Марка Клавдия в свой иерусалимский преторий, хотя сам еще не решил, как поступить с мятежным легатом.

Клавдий давно ожидал вызова в Иерусалим; так давно, что устал бояться и ждать, но теперь, когда он сам за давностью времени начал забывать о своем преступлении, приказ Пилата поверг его в панику.

В любом случае от грядущей встречи с прокуратором ничего хорошего ждать не приходилось. Мысли путались в его голове одна ужаснее другой. Он хотел написать в Рим, в общем-то, почти правду: что прокуратор несколько месяцев отсутствовал, и ему, Клавдию, пришлось все это время следить за порядком в Иудее, что прокуратор вернулся неизвестно откуда в состоянии помешательства и не может управлять вверенной территорией. (В последнем легат немного сомневался, но искренне надеялся, что прокуратор повредится в уме окончательно – непонятное исчезновение и неожиданное появление питали эту надежду.)

Критически поразмышляв далее, Марк Клавдий признал этот способ избавления от ненавистного Пилата не действенным. Во-первых, на доставку письма в Рим и ответ от Тиберия требуется время, а прокуратор требовал легата к себе немедленно. Во-вторых, неизвестно каким будет решение непредсказуемого Тиберия. (В те времена никто из римлян без особой нужды не рисковал обращаться к императору.) В-третьих, легионерам уж точно не понравится, что легат пожаловался императору на прокуратора. Хотя Пилата многие недолюбливали, но донос на командира римляне, щепетильные в вопросах чести, сочли бы подлостью и предательством. Марку Клавдию грозила участь изгоя среди собственных воинов, даже при благоприятном решении Тиберия.

Порассуждав таким образом (вполне разумно) над возможными последствиями доноса, Марк Клавдий… принялся рассматривать более безумный вариант своих ответных действий на вызов Пилата. Его возбужденный мозг начал обсуждать план мятежа против Понтия Пилата. Надо сказать, шанс у легата был. В его подчинении находилось много сирийцев и греков, которые до зачисления на римскую службу промышляли разбоем, пиратским промыслом, служили в качестве наемников – в общем, воевать умели и на рискованные поступки были готовы. Им не по душе была римская дисциплина, которой придерживался прокуратор, и, наоборот, Марк Клавдий пользовался успехом у этого восточного сброда, так как великодушно прощал большие и малые провинности.

Размышляя, легат покинул свои покои и направился в казарму, где и находилось большинство легионеров, преданных ему лично. Клавдий даже ускорил шаг: настолько ему не терпелось воплотить план свержения Понтия Пилата и захватить в свои руки власть над Иудеей. Следуя привычке просчитывать все на два шага вперед, он уже размышлял, как поступить с плененным прокуратором… И тут настало время подумать о возможных последствиях мятежа… Тиберий конечно же не простит самовольной замены на должности прокуратора Иудеи. Получается, Марк Клавдий поднимет мятеж не против Пилата, но против Тиберия и всего Рима. А Рим раздавит его, как слон ежа, даже не заметив этого, не ощутив под ногой действия колючек, которые у несчастного ежа считались грозным оружием.

Результат размышления над очередным планом привел к тому, что шаг легата по мере приближения к казарме становился все менее уверенным и все более мелким. Наконец, он остановился неподалеку от заветной двери в полной растерянности. Толпа подвыпивших легионеров, проходившая мимо, весело поприветствовала своего командира и отправилась на покой.

Ноги сами понесли Марка Клавдия прочь от казармы. Он продолжал размышлять о том, что полагалось за негостеприимное обхождение с прокуратором, получившим эту должность из рук Тиберия. Мятежную голову посещали мысли одна мрачнее другой, и потому легат даже обрадовался, когда, осмотревшись по сторонам, понял, что незаметно для себя покинул Кесарию и очутился в совершенно безлюдной местности. Куда угодно – лишь бы подальше от городов, от римлян, от людей.

Клавдий шел, огибая даже деревни, не разбирая пути, пока не ощутил, что ноги вязнут в песок, а вокруг не видно даже одиноких огоньков жаровен, очагов, факелов, не слышно запаха дыма – в общем, того, что даже в ночи выдавало поселение. Он достиг того, к чему стремился, но тут с ужасом отметил, следуя своей привычке все анализировать, что хочется пить и есть, а у него нет ни того ни другого, и что он смертельно устал.

Из вещей у легата оказался только меч, с которым он никогда не расставался. Опираясь на оружие, Клавдий прошагал еще некоторое расстояние, пока не наткнулся на кустарник. Он сломал несколько густых веток, бросил их на песок и упал на импровизированное ложе.

Римлянин проснулся ранним утром от жуткого холода. Некоторое время он пытался укутаться в плащ. Вставать совершенно не хотелось: короткого сна явно не хватило для отдыха тела, уставшего за время, проведенное в пути. Уснуть все равно не получалось: короткий плащ оказался плохой защитой от сюрпризов пустынного климата.

Промучившись около часа, Клавдий внезапно замер. Да! Он не ошибся. Совсем рядом раздавалось характерное верблюжье фырканье. Легат поднялся, подхватил меч и едва не побежал к месту, откуда исходили звуки. Он был наслышан о пустынных миражах, и на ходу молил бога путников, чтобы верблюд оказался настоящим.

Клавдий успел вовремя. Оказывается, на другой стороне маленького оазиса расположился на ночлег бедуин. Теперь он привязывал к недовольному верблюду свои вьюки и готовился продолжить путь.

– Эй, человек! – закричал, переходя на бег, римлянин. – У тебя есть вода, вино, хлеб?

Вид пришельца из враждебного племени, бегущего с мечом в руке, не предвещал ничего хорошего. Бедуин приложил руки к ушам, затем к губам, давая понять, что он не слышит и не понимает чужеземца. Сам же, держа в руке последний незакрепленный вьюк, пытался забраться на верблюда. Ему это не удалось. Чтобы облегчить задачу, он принялся уговаривать животное стать на колени. Верблюд оказался упрямее осла и долго не соглашался выполнить требование хозяина. Наконец корабль пустыни смилостивился, но было слишком поздно.

Бедуину, ухватившемуся за верблюжий горб, не хватило нескольких мгновений. Меч легата молниеносно вошел в спину, пронзил его тело насквозь и достиг верблюжьего бока. Животное подпрыгнуло от неожиданной боли, отбросив в сторону умирающего в судорогах хозяина, и умчалось в пустыню.

Клавдий деловито протер меч одеждой еще вздрагивавшего бедуина и принялся потрошить его мешок. Его содержимое обрадовало римлянина. Среди выброшенных грязных тряпок оказался бурдюк с водой, вяленое мясо и сушеные финики.

– Тебе моя благодарность за угощение! – произнес легат в сторону остывающего трупа. – Сам виноват, что не поторопился оказать гостеприимство.

Клавдий насытился и утолил жажду. Сам собой встал вопрос, который мучил его последнее время, лишь ненадолго заглушаемый трудностями бесцельного пути. Что делать дальше? Возвратиться назад, к прежней жизни, он не мог, не имел возможности. Убийство несчастного бедуина и его грабеж родили в голове властолюбивого римлянина новый фантастический план. Он решил пристать к какому-нибудь разбойничьему отряду, коих было много в местах, расположенных на перекрестке торговых путей, связывающих Европу, Азию и Африку. Цели у вооруженных шаек были разные: от приземленных и ничтожных до благородных и возвышенных. Кроме откровенных грабителей в труднодоступных местах скрывались недовольные римским владычеством иудеи, которые не оставляли надежды вернуть независимость родины. Наиболее смелые не сидели сложа руки и пользовались популярностью в народе. Один из них – Варавва – чудесным образом избежал креста, притом, что его смерти упорно желал сам прокуратор Иудеи.

Мечты властолюбивого римлянина, утолившего голод, полетели в бескрайние дали. Вот он благодаря блестящему владению оружием и недюжинному уму становится во главе шайки. Его отряд растет и достигает размеров войска. А затем Клавдий по очереди сметает римские лагеря в Иерусалиме и Кесарии, изгоняет собратьев из Иудеи и сам правит цветущим краем. Он отомстит всем…

«Что же мне делать с Понтием Пилатом?» – думал легат, словно его недавний начальник вновь оказался в его темнице.

Взгляд Клавдия упал на коченеющий в десяти шагах от него труп бедуина. Вид окровавленного тела, портивший и без того безрадостный пейзаж, вернул римлянина на землю:

«Однако надо выбираться с этого кладбища».

И тут легат увидел навьюченного верблюда, уныло бредущего в его направлении, вернее, возвращающегося к своему хозяину. Но бедуин был мертв, и Пилат решил, что животное по праву победителя должно перейти к нему. Он надеялся заполучить прекрасное средство передвижения по пустыне, а тяжелые вьюки обещали стать неплохой добычей.

Клавдий оторвал от куста ветку с зелеными листьями, надеясь соблазнить такой едой верблюда. Но корабль пустыни печальными глазами смотрел на бездыханное тело бедуина и отнюдь не спешил признавать в легате нового хозяина.

Тогда Марк Клавдий с приманкой в виде зеленой ветки пошел навстречу желанному средству передвижения. Верблюд развернулся и неторопливо направился в противоположную сторону. Легат ускорил шаг – верблюд тоже. Клавдий понял бессмысленность спешки и перешел на обычную ходьбу, верблюд последовал его примеру. Расстояние между ними не увеличивалось, но и не сокращалось.

И вот, когда они удалились на несколько миль от оазиса, верблюд развернулся, описал петлю вокруг изумленного Марка Клавдия и своим верблюжьим бегом направился к месту ночной стоянки. Естественно, человек не мог сравниться в скорости с животным, которое рождено исключительно для жизни в пустыне. Верблюд приблизился к оазису, и у него был приличный запас времени, чтобы похозяйничать здесь.

Прежде всего, он отогнал шакала, поедавшего вяленое мясо из запасов, доставшихся Марку Клавдию. Затем некоторое время стоял и смотрел слезящимися глазами на бездыханное тело хозяина. Отдавши таким образом последние почести господину, верблюд занялся собой.

Первым, что удостоилось внимания из беспечно оставленных Клавдием вещей, стал бурдюк с водой. Видимо, бедуин поил из него четвероногого горбатого друга, потому что верблюд прекрасно знал предназначение сосуда для воды. Он некоторое время пытался добыть жидкость посасывая горлышко бурдюка, но естественному процессу мешала затычка. Верблюд оказался далеко не глупый: он наступил на бурдюк, затычка вылетела, и вода устремилась на песок. Образовалась небольшая лужица, тут же начавшаяся уменьшаться в размерах – песок мгновенно впитывал влагу. Верблюд молниеносно приник к лужице и пил до тех пор, пока от лужицы не осталось мокрое место. Затем деловито фыркнул, сплевывая попавший с водой песок.

Он взглянул на куски вяленого мяса, погрызенного и разбросанного шакалом, но интереса к ним не проявил. А вот сушеные финики, с легкостью извлеченные из мешка, который римлянин не удосужился даже завязать, – верблюду очень понравились.

Появление Клавдия помешало животному закончить трапезу и таким образом одновременно распорядиться наследством хозяина. Верблюд так увлекся, что подпустил вернувшегося Клавдия шагов на десять. Запыхавшийся человек последним усилием совершил рывок, но верблюд, выиграв всего лишь десятые доли мгновения, схватил зубами мешок и рванул вперед.

Отбежав на безопасное расстояние, верблюд (словно издеваясь, на виду Клавдия) продолжил заниматься финиками. Преследовать наглеца не был сил: римлянин поднял сдувшийся бурдюк, выдавил несколько глотков воды и свалился обессиленный прямо в песок. Так он пролежал минут десять.

Подняв голову, Клавдий убедился, что проклятый верблюд все так же неподалеку от него. Опустив морду в мешок, он выуживал оттуда пустынные деликатесы. Навьюченные мешки соблазнительно покачивались на его боках. «В них должно быть много еды и вина», – мечтательно подумал легат.

Вставать ужасно не хотелось, но было надо. Имелся реальный шанс поймать верблюда, пока его голова вместе с ушами находилась в мешке, пока он увлеченно копошился внутри его и шумно трескал финики. «Досчитаю до десяти и встаю», – обозначил себе предел отдыха Марк Клавдий.

Охота на верблюда продолжилась.

На этот раз Клавдий подкрадывался к желанной добыче медленно и осторожно; собственно, бежать у него не было сил. Легат приблизился на расстояние вытянутой руки к животному, которое увлеченно копошилось в мешке. Сердце учащенно и радостно забилось.

И вдруг верблюд вытащил голову из мешка и, словно арабский скакун, отпрыгнул в сторону, проявив неожиданную резвость, несвойственную верблюжьему племени. Повод коснулся ладони Марка Клавдия, и лишь мгновения не хватило, чтобы сжать руку.

Обреченно легат направился к верблюду, тот неторопливо отошел от него. Так они и шли – почти рядом, но порознь. На этот раз верблюд принялся бродить вокруг оазиса. Проходя мимо тела несчастного бедуина, он больше не обращал на него внимания. Верблюд понял, что его господин уже никогда не поднимется, но и римлянина признавать новым хозяином по-прежнему не желал.

Клавдий просил и умолял, проклинал и угрожал, но упрямое животное оставалось равнодушным к проявлению любых чувств по отношению к нему. Так они прошли дюжину раз вокруг безжизненного оазиса. Последний круг легат уже не шел, а из последних сил волочил ноги.

Верблюд остановился возле тела бедуина и любезно поджидал преследователя. Человек уже не надеялся его настигнуть и шел больше по привычке, словно боги послали ему наказание за убийство несчастного бедуина: остаток жизни идти следом за его верблюдом.

Обессилевший Марк Клавдий свалился прямо около трупа зарезанного им бедуина, – в трех шагах от спокойно стоявшего верблюда. В воздухе появился неприятный запах начавшего разлагаться тела, но легата не волновали даже такие неудобства.

А верблюд? Он посчитал, что вполне отомстил за смерть хозяина и отправился бродить по своей любимой пустыне, размышляя, как поступить с неожиданно обретенной свободой. Немного мешали и терли горб наспех и неаккуратно привязанные вьюки, но не отдавать же их убийце господина…

Клавдий пришел в себя нескоро, вернее, его пробудило солнце, которое жгло без всякой пощады. Он не мог понять, сколько времени пролежал в песке: то ли еще не закончился этот проклятый день, то ли уже начался следующий. Судя по чрезвычайно дурному запаху, исходившему от тела бедуина, времени прошло немало.

Легат осмотрелся по сторонам: злосчастного верблюда не было видно. На душе стало жутко тоскливо: хотя животное вдоволь над ним поиздевалось, но это было единственное живое существо среди моря безжизненного песка.

Клавдий пошевелил пересохшими потрескавшимися губами – одно лишь движение причинило боль. Чтобы ее унять, римлянин облизнул губы языком. И этот орган оказался лишенным привычной влаги; он прошелся по губам, словно металл по точильному камню. «Срочно нужно найти воду, или мне конец», – пришел к выводу Клавдий.

Неподалеку валялся сдувшийся бурдюк. Хотя вид посудины не вселял большой надежды, Клавдий пополз в ее направлении. Римлянину удалось выжать глоток воды. Он долго не решался проглотить остатки живительной влаги: полоскал рот, язык, облизывал пересохшие губы – только после этих продолжительных процедур он с сожалением совершил глоток. При этом подавился, закашлялся, так что некоторое количество воды выплеснулось под ноги.

Затем Клавдий лег на спину, вставил в рот горлышко бурдюка и жадно ловил каждую каплю. Так он лежал до тех пор, пока промежуток между последними двумя каплями не стал настолько длинным, что стало очевидно: третьей капли ждать нет смысла.

Немного воды прибавило сил Клавдию, но, что еще было полезнее, пробудился его ум. «Если рядом со мной кустарник, то под ним должна быть вода, которая необходима его корням», – логически размышлял Клавдий.

Он поднялся и пошагал в глубь оазиса, который до сих пор не удосужился обследовать, хотя и провел на его краю много времени. Клавдий нашел более-менее свободную от кустарника площадку и с удивительным энтузиазмом принялся за работу.

Выбрасывая горстями песок и перерубая мечом корни, он углубился по пояс в землю. Упорный труд ближе к вечеру дал первый результат. Нет! До воды Клавдий так и не добрался, но сухой песок закончился, а далее пошла черная болотистая сырая земля.

Клавдий прилег немного отдохнуть, а когда поднялся, к великой своей радости обнаружил в лунке немного мутной жидкости. Опустившись вниз головой, он выпил свою добычу и продолжил рыть колодец с еще большим упорством. Пока землю не окутала сплошная тьма, ему удалось углубиться еще на локоть[15]. До настоящей воды легат так и не добрался, но влажные стенки ямы дарили весьма определенную надежду.

Появившаяся луна намекала, что пора подумать об отдыхе, и он начал заботиться о том, чтобы провести ночь с относительным комфортом. Клавдий вначале выложил ветками место для спального ложа. Кроме того, нарубил веток и сложил рядом – ими римлянин укрылся вместо одеяла. Спать было гораздо теплее, чем прошлой ночью, и проснулся Клавдий вполне отдохнувшим. Лишь постоянные чувства жажды и голода омрачали прелесть жизни вдали от цивилизации, от которой мятежному легату не приходилось ждать ничего хорошего.

Проснувшись, он первым делом заглянул в колодец. На дне ямы образовалась лужица грязной жидкости с маслянистыми разноцветными кругами на поверхности. Клавдий зачерпнул ладонью воду и поднес ее ко рту; и затем повторил действие несколько раз. Таким образом чувство жажды было утолено.

Специфика территории, по которой предстояло идти, заставила подумать римлянина о будущем. Он принес опустошенный до последней капли бурдюк и наполнил его на две трети. Затем до дна выпил остатки грязной воды. Оставаться далее в бесплодном оазисе не имело смысла. И Марк Клавдий, взваливши бурдюк на плечи, пошагал навстречу солнцу; туда, где, как говорили купцы, расположилась между могучими реками Тигром и Евфратом цветущая Месопотамия, а за ней – сказочно богатая Индия.

Чем он будет заниматься в далеких краях, легат пока еще не представлял, но идти на запад – то же самое, что сразу лечь под топор ликтора. Клавдий был уверен, что Понтий Пилат именно таким способом рассчитается с ним за доставленные унижения и будет абсолютно прав.

Добытая вода и относительно комфортно проведенная ночь вселяли веру в то, что он, Марк Клавдий, научился выживать в пустыне, что он остался все тем же изворотливым Клавдием, которой мог решить любую проблему, закрыть любой вопрос, найти выход из самой безвыходной ситуации. Его железная логика всегда работала беспроигрышно, ему всегда безумно везло, и легат надеялся, что его великое везение вернулось после тяжких испытаний и теперь уже не покинет никогда. Собственно, он свято верил, как и всякий римлянин, фатально бросающийся навстречу смертельной опасности, что богиня удачи – Фортуна – его не покинет. Она лишь может, как и земная женщина, немного покапризничать, а затем снова приступит к своим обязанностям.

Но… К полудню оптимизм Марка Клавдия начал иссякать. Желудок урчал, словно голодный волк, и грозил переварить самого себя, а ничего похожего на еду не имелось. Лишь изредка неподалеку мелькала тень шакала, но он не мог стать добычей по крайней мере из-за своей недосягаемости, если не из-за непригодности в качестве пищи. В данный момент Марк Клавдий обглодал бы и кору с кустарников, росших в покинутом оазисе. Но не было поблизости даже кустика; повсюду, куда доставал взор, простиралось сплошное море песка.

С утра у него имелся бурдюк воды. Его даже тяжело было тащить, и Клавдий, когда в очередной раз отпивал из него, то радовался, что груз стал легче, идти станет вольготнее. Он ограничивался несколькими глотками, но делал их довольно часто. Пил потому, что хотелось пить; потому, что пересыхало во рту; потому, что было жарко; потому, что очень хотелось есть, и легат пытался обмануть свой организм, заменив еду водой; пил потому, что впадал то в апатию, то в отчаяние, и ничего не оставалось, кроме воды, что могло бы вывести из губительного для организма состояния.

Бурдюк опустел значительно раньше, чем рассчитывал Марк Клавдий. На дне его оказалась земля и песок, попавшие с водой. Легат пытался выжать в рот немного капель из этого мусора, что осел на дне бурдюка, но получил не удовольствие, а только неприятности в виде попавшего в рот и горло песка. Пришлось отплевываться, удаляя из организма воду, которой и так катастрофически не хватало.

Все медленнее и медленнее двигался обычно неутомимый Марк Клавдий, все тяжелее ему идти. Но пустой бурдюк он не выбросил, так как надеялся найти еще что-нибудь наподобие оазиса, где сможет разжиться водой.

Пилат продолжал управлять Иудеей. Внешне прокуратор был прежним. Все тот же уверенный командный голос, все то же добросовестное исполнение обязанностей римского прокуратора. Хотя наблюдательные люди заметили одно изменение… Другими стали его глаза: мудрыми, добрыми, лишенными прежней подозрительности. Недаром говорят: глаза – зеркало души…

Прокуратор больше не желал облагодетельствовать Иудею грандиозными проектами вроде строительства водопровода. В 29–30 гг. Пилат чеканил собственные монеты[16]. Чтобы унизить иудеев, он использовал на монетах языческие символы – что до него не делал ни один из прокураторов. После смерти Иисуса чеканка монет прекратилась.

Он старался как можно меньше вторгаться в жизнь подчиненного народа. Пилат давал жить своенравным иудеям, как заблагорассудится; он избрал для себя роль пассивного наблюдателя и придерживался избранной тактики остаток правления.

Иудеи оценили позицию прокуратора и, в свою очередь, не доставляли ему особых хлопот. Не беспокоил и Тиберий. Обычное дело, когда в краю царит мир, о нем забывают все. И древние историки пропускают время мира и покоя в своих манускриптах, с жадностью описывая катастрофы, восстания, гибель государств и народов.

Однако не довелось умудренному опытом, сделавшему выводы из своих жестоких ошибок Понтию Пилату мирно встретить старость.

Иерусалимские высшие священники и старейшины добились своего. В один, далеко не прекрасный для Понтия Пилата, день он получил грозное послание Тиберия. Император требовал немедленно покинуть Иудею и прибыть к нему за дальнейшими указаниями.

Какого рода они будут, в послании не сообщалось: но в одном Пилат не сомневался: ничего хорошего от встречи с императором ждать не имело смысла.

Тиберий поселился на Капри в том же 26 г., когда Понтий Пилат получил должность прокуратора Иудеи. Некоторые утверждали, что он укрылся на острове, так как стеснялся своей внешности; полысевшей головы, лица, покрывшегося прыщами. Отнюдь… Его изгнал из Рима собственный страх.

Он искал более спокойного и безопасного места – сначала в Италии. Но кошмары преследовали Тиберия не только во сне, но и наяву. Однажды император обедал на вилле под названием «Грот» близ Таррацины. Внезапно потолок начал раскалываться, на головы пирующих посыпался град камней. Много сотрапезников и слуг погибло. Тиберия закрыл своим телом Элий Сеян. В благодарность Тиберий передал этому человеку все свои дела, фактически управление империей. В дальнейшем огромное государство совершенно не волновало принцепса; ему было безразлично, что Испания и Сирия несколько лет оставались без наместников, что Армению захватили парфяне, а Мезию – дакийцы, что Галлию опустошают германцы. С тех пор император ничего не строил, от этого периода правления в истории остался лишь его кровавый след.

Тиберий нашел для себя безопасное место, как ему казалось. Остров Капри был доступен для высадки лишь в одном месте, с остальных сторон его окружали высокие отвесные скалы, препятствием являлась и глубина моря на подступах к ним. Он с удовольствием наблюдал, как волны со страшной силой разбиваются о скалы, превращаясь в белую пену.

Через несколько дней по приезде на Капри Тиберий испытал страшное разочарование. На острове неожиданно перед одиноко стоящим принцепсом появился рыбак и подарил ему огромную краснобородку. Рыба эта редко достигала большой величины, и потому римские гурманы платили за подобные экземпляры баснословные деньги. Краснобородку подавали на стол в морской воде, в живом виде. Погибая, они переливались пурпурным цветом, радуя глаз необычным зрелищем.

Рыбак, желая сделать приятное императору, подарил самое ценное, что у него было. Тиберий, в свою очередь, пришел в ужас, что к нему запросто приблизился человек, прошедший через непроходимые скалы. Он подозвал стражу и приказал хлестать дарителя по лицу краснобородкой. Рыбак принялся охать, стонать и что-то бормотать.

– Что он сказал? – спросил Тиберий лупцевавшего стражника.

– Глупец благодарит судьбу, что не поднес еще и омара, который гораздо большей величины, но остался в лодке.

– Пойдите с рыбаком, найдите омара и исполосуйте им лицо этому наглецу. Заодно проследите его путь, – распорядился Тиберий. – И если еще один человек появится предо мной подобным образом, вы будете завидовать глупому рыбаку.

Красивейший остров показался Пилату суровым и мрачным, не радовала глаз буйная растительность и утопающая в цветах ближайшая роскошная вилла.

На пристани стражник гигантского роста, не тратя время на приветствия, задал привычные вопросы:

– Кто ты? Зачем вступил на остров?

– Понтий Пилат – прокуратор Иудеи. Прибыл согласно повелению Тиберия, – исчерпывающе кратко ответил мужчина.

– Сдай свое оружие, – распорядился стражник. – Тебя проводят на виллу Ио.

Указанная вилла не выделялась ни красотой, ни размерами. Она занимала небольшую площадку на вершине скалы – ровно столько, сколько отмерила природа. Поражало строение своей неприступностью. К убежищу императора вела единственная тропинка, частью состоящая из ступенек, вырубленных в скальной породе.

В этом неприступном гнезде Тиберий обосновался с момента раскрытия заговора Сеяна. После казни всесильного командира преторианцев принцепс еще девять месяцев не покидал стены виллы. Отсюда он отдавал приказы, подписанные его мнительностью и страхом. Оторванный от всего мира, он жалел лишь об одном: что не увидит, как умирают по его велению враги в Риме и других городах империи.

По прошествии указанного срока Тиберий иногда осмеливался спускаться в долину и менять место пребывания. Однако новая накатывающаяся волна страха неизменно гнала принцепса на виллу Ио.

На следующий день явился все тот же старый слуга и объявил:

– Император милостиво разрешил тебе посетить терму.

Пилат вспомнил, что он толком не мылся с дороги. Он любил баню, и даже купальню в иерусалимском дворце приказал перестроить по своему собственному проекту. Но теперь прокуратор чувствовал, что любезность Тиберия ему может дорого обойтись. Еще не понимая, в чем подвох, Пилат попробовал отказаться. Он даже соврал слуге, хотя очень не любил этого делать:

– Передай императору мою огромную благодарность. Я не хочу причинять беспокойства, так как не далее как вчера пользовался настоящей римской баней…

– Все уже готово для дорогого гостя, – не терпящим возражений голосом произнес слуга и добавил: – Своим отказом ты разозлишь Тиберия. И плохо придется всем – не только тебе.

– Хорошо, – произнес Пилат, – сейчас соберусь. Ты меня проводишь?

– Конечно. Я подожду тебя за дверью.

«Хитон!» – словно молния, мелькнула мысль. «Что же делать?» – в растерянности продолжал думать Пилат. Вариантов не было никаких. Снять его придется в любом случае. Чтобы как можно дольше не расставаться с любимой одеждой, прокуратор отправился в терму в хитоне.

У самой двери бани слуга спросил:

– Желает ли дорогой гость воспользоваться помощью рабов или рабынь во время купания?

– Нет. Я прекрасно обойдусь без помощи, – отказался Пилат.

В аподитерии Пилат разделся донага, бережно положив заветный хитон под ворох одежды. Прекрасно понимая, что спешка ничего уже не изменит, прокуратор неторопливо прошел все традиционные помещения римской термы: сначала теплую баню, потом горячую. В лаконике он задержался надолго. Пилат любил париться, а парилка императорской термы была великолепной. Острое обоняние всадника уловило приятные запахи кедрового леса и кипарисовой рощи. Ароматы подавались вместе с паром, сменяя друг друга. «Императору в его возрасте, пожалуй, это ни к чему – едва ли он посещает парилку», – подумал Пилат.

Жар становился все сильнее и сильнее. При вдыхании, казалось, огонь обжигал легкие. Внезапно Пилату вспомнились события 2-й Пунической войны: о них рассказывал учитель в детстве. Риму тогда приходилось туго. Жители Капуи перешли на сторону Ганнибала; всех римлян, оказавшихся в городе, они заперли в бане и топили ее до тех пор, пока пленные не задохнулись от жара.

«Не уготовил ли мне изобретательный старик подобную участь», – предположил Пилат и тут же проверил свою мысль. Но массивная дверь лаконики открылась без каких-либо усилий. Вместе с тучей пара он покинул самое жаркое помещение термы и с головой окунулся в бассейн с холодной водой.

Пилат вышел в аподитерий и первым делом бросил взгляд на стопку своей одежды. Она лежала точно так же, с такими же складками, как была оставлена им самим. Это успокоило Пилата, однако ненадолго. В следующий миг прокуратору показалось, что стопка одежды стала меньше. С замиранием сердца, мокрыми руками он схватил тогу и поднял вверх…

Острая боль пронзила мозг женщины. Боль непривычная, прежде настигавшая Проклу лишь единожды – когда умер сын. Она упорно гнала прочь худшие мысли, но муж ее – Понтий Пилат, упрямо не хотел покидать встревоженное сознание женщины. «Где он? Что с ним?» – вопросы, на которые не имелось ответа, неожиданно возникли и упрямо стояли перед ней.

Плохие предчувствия вскоре подтвердились отношением к ней со стороны окружающих. Оно было различным, но Прокла чувствовала, что люди смотрели на нее, общались с ней совсем не так, как во времена, когда рядом был муж – прокуратор Иудеи. Одни бросали сочувствующие взгляды и отводили в сторону глаза; другие непривычно дерзко и презрительно смотрели на нее, а когда Прокла проходила мимо, останавливались и долго сверлили ее глазами, плюя себе под ноги. Последние глядели так, как ничтожные люди смотрят на человека, лишь недавно находившегося на вершине власти и упавшего вниз. Их наглый презрительный взгляд был маленькой местью маленьких завистливых людей.

Уж коль она не могла не думать о муже, то принялась вспоминать различные эпизоды их жизни. Прокла позабыла невнимание со стороны всегда занятого прокуратора, нечаянную грубость. Вспоминалось только хорошее, его нежность и забота в последние годы… Приятные воспоминания таили в себе коварную ловушку: от них боль утраты становилась еще сильнее (Прокла все чаще склонялась к худшему варианту, и с каждым днем надежда увидеть мужа на этом свете таяла). Казалось, замкнутому кругу не было конца. И вдруг…

Неожиданное обстоятельство заставило позабыть о муже. Новой жизни стало тесно в неспокойном теле матери, и она настойчиво стала заявлять о себе.

Добрая подруга, Саломия, находилась рядом с ней в последние дни. Иудейка немедленно доставила повивальную бабку, которая и помогла немолодой Прокле благополучно разрешиться от бремени. Первый крик девочки возвестил о том, что у Проклы появился самый важный предмет забот, оттеснивший на задний план даже волнения за судьбу мужа.

Саломия бывала у подруги чаще, чем у себя дома; она занялась всеми делами Проклы, разве что не кормила малышку грудью.

– Как бы обрадовался Понтий Пилат, если б видел сейчас нашу девочку. Он в последнее время переживал, что не успел дать сыну отцовской любви, – однажды произнесла римлянка. – Теперь у него есть дочь, чтобы исправиться.

Саломия промолчала и опустила глаза. Прокла заметила необычное поведение подруги и помрачнела.

– Все чаще мне кажется, что мужа нет в живых. С того самого дня, как беспричинная боль сдавила мою голову, мое сердце, и так же внезапно покинула тело, – поделилась переживаниями с подругой женщина. – Лучше бы узнать, что произошло с ним на самом деле, чем оставаться в неизвестности. Ни одного письма, ни одной весточки с тех пор, как уехал…

– Ты действительно хочешь знать, что произошло с мужем, даже если известия будут самыми печальными? – несмело задала вопрос Саломия.

– Да, – уверенно ответила Прокла.

– Не станет ли известие о гибели Понтия Пилата ударом, от которого тебе нелегко будет оправиться? Ведь на руках у тебя маленькая дочь…

– Ради нее я выдержу все испытания. Она смысл моей жизни. А терять я привыкла, хотя к этому привыкнуть трудно, – грустно улыбнулась Прокла. – Однажды я уже не надеялась увидеть мужа в этой жизни – когда он ушел в пустыню. Потом Господь забрал единственного сына. Но теперь Он подарил самого чудесного на свете ребенка.

– Я имела беседу с всадником, который держит несколько кораблей. Он закупает у нас самые красивые фрукты и возит их на Капри, к императорскому столу… – Саломия замолчала.

– Продолжай, – попросила римлянка, понимая, что подруга должна произнести что-то важное и ужасное.

– Этот всадник сказал, что Понтий Пилат был обвинен в измене и казнен по приказу Тиберия.

– Мой муж обвинен в измене?.. Да скорее солнце изменит земле и перестанет обогревать ее своими лучами, чем Пилат замыслит недостойное дело против Рима!

– Я тоже не поверила.

– Хотя иерусалимские священники давно плели козни вокруг моего мужа. Особенно после того, как он взял деньги храма на строительство водопровода. Этот народ умеет убедить… Ведь они отравили на крест Сына Человеческого, Который за свою земную жизнь не совершил ни единого плохого поступка.

– Этот всадник не видел, как погиб твой муж. Может, его обманули, – Саломия пыталась, как могла, смягчить удар и утешить подругу.

– Человек всегда желает верить в невозможное, – произнесла куда-то вдаль Прокла, инстинктивно отстраняясь от Саломии. Словно удаление от человека, принесшего черную весть, может избавить и от самих неприятностей.

Плач ребенка вывел мать из оцепенения.

– Иди, иди ко мне, моя маленькая. Прости, что забыла о тебе, – Прокла нежно подняла девочку с кроватки и поцеловала ее розовую щечку.

Малышка счастливо улыбнулась, и этого было достаточно, чтобы вернуть Проклу в состояние обычного материнского счастья. Она нескоро заметила, что Саломия хочет о чем-то спросить, но не решается.

– Говори. Еще что-нибудь о моем муже?

– Нет. Я сказала все, что знала.

– Тогда что?

– Девочка родилась много дней назад, а ты ее никак не называешь. То есть не называешь по имени, – поправилась Саломия. Ведь Прокла звала дочь всеми ласковыми и нежными словами, которые только может придумать человеческое воображение.

– После известий твоего знакомого всадника, казалось бы, нет ничего проще, чем дать ребенку имя, – горько улыбнулась Прокла. – У римлян есть древняя традиция: сына, родившегося после смерти отца, называли Постумом, а девочку – Постумией. Но я не видела мертвым своего мужа… И мне не хочется так называть мою звездочку.

– Постум – звучит грубовато, впрочем, вполне по-римски, – размышляла Саломия, позабыв, что еще недавно пыталась убедить подругу в том, что сведения о смерти мужа могут быть недостоверными. – А Постумия – мне даже нравится…

– Раньше эти имена вызывали у римлян несколько другие чувства. Сирот с рождения старались беречь и приласкать даже совершенно чужие люди. Теперь это просто знак, что у детей нет отца и их некому защитить. А в чужой стране я не желаю давать ребенку имя, которое превратит его в белую ворону.

– Мир слишком перемешался в наши времена. Ты только посмотри на наши улицы: представителей каких только народов здесь можно встретить!

– Однако ж греки, которые ведут в Иерусалиме торговлю, предпочитают называться вторым именем – иудейским. Сегодня я окончательно выбрала имя для моей дочери.

У Саломии от удивления расширились и без того огромные красивые глаза. На ее счастье Прокла не позволила затянуться интриге.

– Хочу назвать дочь Марией – так же, как мать Его.

– У римлян ведь не принято носить такое имя?! – удивилась Саломия.

– Боюсь, этому ребенку никогда не придется жить среди римлян. Так что имя скорее поможет ей устроиться среди народа, который ее не отвергнет.

Начался песок. Идти стало труднее, но женщины бодро продолжали путь. Придавало сил то обстоятельство, что впереди была надежда на спасение, а позади опасность – и они с каждым шагом от нее удалялись. Малышка на удивление спокойно переносила дорогу, мама заботливо укрывала ее личико от солнечных лучей и от порывов ветра, несшего с собой мелкий песок.

К концу дня женщины вышли к небольшому безлюдному оазису. Здесь и решили остановиться на ночлег.

– Смотри, Прокла, там кости человека! – испуганно воскликнула Саломия.

– Мертвые не причинят нам вреда, – успокоила ее римлянка.

В двух десятках шагов, у кустиков, виднелся полузанесенный песком скелет человека. Череп и ребра, обглоданные зверьем, отполированные ветром, казалось, отсвечивали белизной в лучах заходящего краснеющего солнца. Женщины вышли на тот самый оазис, где мятежный легат потратил все силы на бесполезную гонку за верблюдом, а кости принадлежали несчастному бедуину, случайно оказавшемуся на пути безумца.

– Надо его похоронить, – сказала Прокла, – нельзя мертвому оставаться среди живых, на поверхности земли.

У них не оказалось ничего пригодного, чтобы выкопать могилу. По правде сказать, женщинам ужасно не хотелось трогать кости, и они руками насыпали песчаный холм над останками бедуина.

– Давай перейдем на другую сторону оазиса, – предложила Саломия. – А то получается, мы будем ночевать на кладбище.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда они устроились на ночлег. Привязанный к небольшому дереву ослик принялся жевать листья и ветки с ближайших кустов. Сначала он делал это лениво и без аппетита. После кормов служанки Мириам растущая на кустах еда не показалась ему достаточно вкусной. Лишь когда животное поняло, что не получит любимой капусты, принялось обгладывать кусты с удвоенной энергией.

Саломия уснула почти сразу же, как только ее тело коснулось земли. Прокла покормила Марию, подождала, когда сомкнутся ее глазки и, наконец, погрузилась в сон. Ее отдых длился недолго. Девочка начала плакать. Оказалось, на малышку напали насекомые. Уставшей Прокле довелось остаток ночи отгонять от личика дочери летающих кровопийц.

С первыми лучами солнца женщины продолжили путь. Шли они до тех пор, пока Прокла не начала замедлять движение. Саломия несколько раз останавливалась и поджидала ее. Наконец иудейка предложила:

– Давай-ка я понесу Марию, а ты отдохни.

– Нет, мне спокойнее, когда дочь находится у моего сердца, когда чувствую ее дыхание.

Вскоре шаг Проклы стал и вовсе не уверенным, она шла, пошатываясь из стороны в сторону. Бессонная ночь не прошла бесследно для римлянки. Саломия начала опасаться за ребенка, и потому приняла решение:

– Надо остановиться и передохнуть часа два. По крайней мере пусть солнце минует зенит и начнет схождение с неба.

Привал римлянка использовала для того, чтобы покормить ребенка. Саломия бросила несколько припасенных веток ослику, и тут услышала недовольный плач Марии.

– Саломия! – встревоженно позвала Прокла. – У меня пропало молоко. Что теперь будет с моей малышкой?

– Ты расстроилась и устала, – как могла, утешала подругу иудейка. – Так бывает иногда. Успокоишься, отдохнешь, и молоко появится снова.

– Господь! – взмолилась Прокла. – Ты забрал моего сына, не стало мужа, и я не могу навестить его могилу. Когда со всех сторон меня настигали беды, Тебе было угодно доставить неслыханную радость. Ведь Ты не оставишь совершенное Тобой чудо умирать голодной смертью в пустыне! Ты не отнимешь у меня последнюю отраду на этой земле! Прошу Тебя, спаси Марию!

– Смотри! Впереди какие-то люди, возможно, они нам помогут, – неуверенно произнесла Саломия.

– Они помогут нам, кто бы они ни были.

Пестрая кавалькада поднялась на очередной холм, и женщины с облегчением вздохнули. Перед ними раскинулся небольшой оазис. Рядом с островком буйной растительности, прямо на песке, стояло много строений, жилых и хозяйственных. Дома, мастерские и цистерны для хранения воды напоминали корабли, причалившие к заветному острову. Было бы легче переносить особенности пустынного климата, если б дома находились прямо в оазисе, но жители берегли каждый клочок земли, который был способен принести урожай, – даже в ущерб собственному комфорту. Все пространство между величественными финиковыми пальмами было занято под огород. Более того, трудолюбивые жители пытались отвоевать у пустыни еще немного территории. Песчаное поле по периметру было засажено молодыми пальмами. А внутри квадрата копошилось полтора десятка людей. Одни собирали корзинами песок и выносили за пальмовую алею, насыпая защитный вал. Другие несли на расчищенное место навоз, листья, кору, отходы кухни; третьи перекапывали с песчаной землей все это разнообразие мусора, призванное стать плодоносящей почвой. Некоторые поливали перекопанное поле водой, чтобы ускорить процесс гниения.

Прокла с восхищением и удивлением наблюдала за работой трудолюбивых муравьев в человеческом образе. Внезапно ей стало не по себе. Нет! Римлянка, не имевшая ни малейшего представления о жизни в пустыне и о труде на земле вообще, испугалась не того, что и ей придется перекапывать навоз и птичий помет. Привыкшую к всевозможным изысканным яствам жену прокуратора не волновало то обстоятельство, что ей придется довольствоваться скудными продуктами, которые может дать эта бедная земля. Она боялась, что люди пустыни не признают в ней свою сестру, не примут в свое сообщество.

Варавва правильно оценил колебания Проклы и распорядился:

– Ждите тут. Я сообщу о вас здешнему старейшине.

Ждать довелось недолго, что было положительным моментом – после трудного путешествия было утомительно и обидно оставаться среди песка ввиду человеческого жилься. Тем более с грудной малюткой на руках. Варавва шел с древним седовласым старцем. Последний, видимо, понял состояние неожиданных гостей и не по летам ускорил шаг – так, что добровольный помощник беглянок едва поспевал за ним. Прокла почувствовала себя виноватой за торопливый шаг старца и невольно двинулась ему навстречу. Она еще сомневалась, стоит ли рассчитывать на гостеприимность со стороны совершенно чужих людей. Радушная улыбка на морщинистом лице человека, который за бесконечно долгие годы жизни отвык давать волю своим чувствам, развеяла все сомнения.

– Мы рады видеть в общине[18] жену Понтия Пилата – человека, который возвестил нас об Учителе Праведности, рассказал о Его земной жизни и Его кончине на кресте. Отныне и сколь будет тебе нужда – наша община станет твоим домом и семьей, почтенная Прокла.

Впервые ее мужа ценили и уважали совсем не за то, что он был прокуратором Иудеи и обладал огромной властью; впервые люди его хвалили, не рассчитывая на какие-то льготы со стороны могущественного наместника края. Прокла смогла лишь печально произнести:

– Теперь я вдова Понтия Пилата. Император приказал казнить мужа, а я с маленькой дочерью не представляю, где укрыться от его гнева. Ваша община – последняя надежда в этом бескрайнем мире.

– Ты будешь самой дорогой нашей гостью, – заверил старейшина. – О муже не печалься, ему сейчас хорошо. В этом жестоком мире за правду страдают все. Понтий Пилат сделал все, что мог на этой земле, и ушел к Учителю Праведности.

– Благодарю тебя, добрейший человек… Хотя об ушедших не принято говорить плохо, потому что они не смогут ничего возразить, и он был моим любимым мужем, но последние годы Понтий Пилат жил с огромной виной…

– Оставь… Он осознал вину – значит, искупил. Не стоит долго говорить, у нас еще будет время для бесед. А сейчас вы нуждаетесь в отдыхе. Идемте же к нашему скромному очагу.

Они были приняты в общине – так скоро, как и не надеялись. Впрочем, римлянка еще не знала, что согласно Уставу общины она могла в ближайшие два года считаться только новицией – новичком, претендующим по строгим законам пустынного сообщества на право стать его членом. Но почетной гостьей этого замкнутого обособленного, не признающего чужаков мира она стала с первого мгновения.

Едва Прокла с девочкой и Саломия разместились в указанной хижине, их жилище мгновенно было обставлено нехитрой мебелью, в том числе появилась маленькая кроватка для Марии. Здешние женщины принесли обед, вполне роскошный для пустынного поселения.

Уставшим Прокле и Саломии хватило лишь сил, чтобы поблагодарить заботливых поселянок. Они ничего не спрашивали, жительницы пустыни также не тревожили их расспросами. На следующее утро одна из женщин вновь принесла для них множество разнообразных яств. За неизменным радушием римлянка все же почувствовала некоторое скрытое отчуждение, а ей хотелось стать ближе к этим людям. Прокла, понимая, что за все в этом мире нужно платить, спросила:

– Как нам рассчитаться за комнату и за еду? И с кем?

– У нас не принято брать деньги со странников. Бог посылает нам свою благодать за помощь бедным людям.

– Но мы не бедные, – возразила римлянка. – У нас есть деньги, и мы готовы отблагодарить за заботу.

Прокла протянула женщине несколько серебряных монет с изображением Тиберия:

– Прошу, возьми хотя бы это для себя.

– Нет! – отшатнулась кумранитка от предложенных сестерциев, словно от раскаленных углей. – Нам нет нужды в деньгах. Мы получаем все необходимое, не прибегая к их помощи.

– Но я видела в селении вещи, которые вы не можете производить. Разве их не купили за деньги?

– Да. Немногое потребное мы покупаем в ближайших городах. Но это решает совет общины, деньги выделяет казначей. После вступления в общину мы сдаем ему все свое имущество.

После обеда Прокла посоветовалась с подругой, затем взяла все свои деньги и с тяжелой ношей отправилась к старейшине общины.

Почтенный старец все так же приветливо встретил ее:

– Всем ли довольна высокочтимая гостья? Не терпит ли в чем нужду?

– Меня, дочь и мою дорогую подругу обеспечили так, что ни о чем и не приходится мечтать.

– Но я вижу тревогу на твоем лице. Расскажи о своих заботах, и я сделаю все, чтобы их развеять.

– Я не могу отплатить за гостеприимство.

– Гостеприимство даже у вас, римлян, не стоит денег, а нам Бог велел помогать нуждающимся.

– Мне бы не хотелось считаться гостьей. Я мечтаю стать одной из вас. Как жене преступника, мне закрыт путь в прежний мир, но больше всего я беспокоюсь за маленькую Марию. Невинное дитя может пострадать за вину родителей, не успев стать взрослой.

– Ты останешься среди нас столько, сколько будешь иметь надобность.

– Но, боюсь, я не смогу быть полезной общине. Мария требует много времени, у меня не получится оставить ее одну даже ненадолго. И… – Прокла виновато потупила взор, – я никогда не делала тех работ, которыми заняты члены общины.

– Делай то, что должна мать делать для своего ребенка. Все, в чем вы будете иметь необходимость, община даст с радостью. Все, что мы сможем дать, – поправился старец, понимая, что римлянка не найдет в пустынном селении все удобства и яства, которые были ей доступны в иерусалимском дворце. – Мария – твоя самая главная забота, и нет большей пользы для общины, чем растить ее. Со временем ты найдешь дело по душе, а Мария станет нам всем помощницей.

– У меня есть деньги. Я хочу передать их общине, – решилась Прокла и указала на тяжелый мешок. – Коль здесь мне дают еду и кров, то в них нет надобности.

– Община примет твои деньги только тогда, когда ты станешь частью ее.

– Когда это может произойти?

– Каждый человек, желающий стать членом общины, в течение двух лет проходит испытательный срок. Лишь по истечении второго года все твое имущество, в случае положительного решения общего собрания, присоединяется к общинному имуществу.

– Прости, я не смогу два года есть чужой хлеб, когда имею возможность заплатить. Мне придется отказаться от еды.

– Ты упряма, как все римляне, – недовольно промолвил старейшина. – Впрочем, извини. У нас нет римлян, иудеев, греков. Все мы слуги Бога. Согласна ли ты стать слугою Господа нашего и Его Сына – Учителя Праведности?

– Согласна всем сердцем.

– Я передам твои деньги казначею, раз ты настаиваешь. Но они не смешаются с общинными в течение двух лет, в любое время ты можешь их забрать. Таков наш Устав.

– Прошу истратить их на нужды общины и добрые дела, – попросила Прокла, не слишком вникая в тонкости Устава кумранитов.

Вскоре у Проклы появилась новая подруга. Впрочем, не столько у нее, сколько у маленькой дочери. Пятнадцатилетняя девочка – Аира – находила для себя величайшее удовольствие заниматься с маленькой Марией. Малышка также с симпатией относилась к частой гостье. Хотя она еще не умела разговаривать, но всегда встречала Аиру с солнечной улыбкой и спешила устроиться у нее на коленках. Прокла иногда даже ревновала дочь к добровольной няне, но больше все же радовалась новому надежному другу и помощнице. Благоразумная Мария успокоила женщину тем, что первым произнесенным ею словом стало «мама», а вторым – «Аира».

Тем временем Прокла стала замечать, что ее лучшая подруга Саломия все чаще грустит и смотрит вдаль – туда, где остался Иерусалим.

– Мне нужно с тобой поговорить, – однажды обратилась Прокла к подруге. Уже этим вступлением намекая, что предмет беседы будет серьезным.

– Мы это делаем много раз на дню. И мне всегда приятно с тобой общаться, – участливо отозвалась Саломия, но по дрогнувшему голосу было видно, что первые слова римлянки ее насторожили.

– Ты много сделала для меня, Саломия, даже больше, чем любой из живущих на земле. Ты спасла меня и маленькую Марию от гибели, ты помогала нам в самые трудные дни испытаний…

– О чем ты? Мне было приятно хоть что-то сделать для тебя.

– Ты пожертвовала своим временем, частью своей неповторимой жизни для меня и самой жизнью рисковала ради иноплеменницы и ее ребенка. Мы с Марией безмерно благодарны за это и никогда не забудем твое участие в судьбе изгоев. Долгое время ты помогала мне устроиться в общине, найти свое место среди людей твоего народа.

– Я буду помогать тебе всегда. Зачем так говоришь, как будто желаешь со мной расстаться? – обиделась Саломия.

– Спасибо тебе, добрая благородная Саломия! – расчувствовавшись, Прокла обняла подругу и уронила слезу на ее плечо. – Я вижу, как ты тоскуешь по Иерусалиму, по дочери, мужу. И они тебя любят, ждут, тревожатся за твою судьбу.

– Ты права, – призналась Саломия. – Я страшно соскучилась по своим близким. Но не представляю, как можно оставить тебя здесь одну.

– Я давно не одна. Вокруг меня люди, близкие по духу. У нас с Марией появилось много друзей. Мне нравится жизнь в общине, и путь в прежний мир для нас с дочерью закрыт.

– Ты уверена, что больше не нуждаешься в моей помощи? – выразила сомнение иудейка.

– Теперь с уверенностью могу ответить – да. Мне, конечно, будет страшно недоставать тебя, но… Я не могу больше пользоваться твоей жизнью, моя совесть давно стонет от возмущения.

– Если ты меня отпускаешь, завтра же начну готовиться к отъезду. Но учти, мы расстаемся не навсегда. Надеюсь, я тебе часто буду надоедать. А, возможно, что-то изменится в этом мире, и мы снова окажемся ближе друг от друга.

– Конечно, милая Саломия. Я всегда буду рада тебя видеть.

– Вот еще что… У нас с мужем осталась половина твоих денег – тех, что не смогли забрать с собой. Как с ними поступить?

– Распорядись ими по своему усмотрению. Мне они ни к чему. Если честно, мне ненавистен лик императора на денариях; того императора, что приказал казнить моего мужа. Я так до сих пор и не знаю, что с ним произошло, где его могила?

Два года прошли как один день. Работа в скриптории доставляла Прокле огромную радость. Переводя и записывая древние тексты, она жадно черпала мудрость, накопленную столетиями. Особенно ее интересовала картина будущего мира. В кумранской библиотеке было много литературы на подобную тему. Она не вся найдет место в Библии. Некоторые священные книги кумранитов получат статус апокрифов и будут храниться в пещерах на берегу Мертвого моря две тысячи лет, прежде чем будут найдены, собраны по кускам реставраторами и вновь обретут жизнь. В иных древних книгах, кажется, говорится о событиях недавнего двадцатого века, о нашем времени. Но Прокла не представляла, о каком времени будущего идет речь, бережно переписывая так называемую Книгу Юбилеев. Неведомый голос с ее страниц обличал нечестивцев:

«Из-за их деяний погублена будет земля, не будет насаждений виноградников, не будет елея, ибо все деяния их – обман и ложь; из-за сынов человеческих погибнет и зверь, и скот, и птица, и вся рыба морская. И будут бороться друг с другом – молодые со стариками, а старые с молодыми, бедный с богатым, униженный с почтенным, нищий с вельможей… И поднимутся на них мечами и войной, чтобы вернуть их на путь, но не возвратятся они на путь праведный, пока не прольют много крови друг друга на земле. И спасшиеся не отвратятся от зла и не вступят на путь праведности, но хитростно и с жаждой богатства поднимутся, чтобы отобрать то, что принадлежит другому; и хотя назовут великое имя, но не по истине и не по праведности, и осквернят святая святых нечистотою разрушительной их мерзости. И великое наказание воспоследует от Бога за деяния этого поколения, и Он предаст их мечу, и суду, и плену, и разграблению, и пожиранию…»

Тридцать лет Прокла жила в общине кумранитов – к ее радости, позабытая прежним миром и принятая новым миром, непонятным многим, но ставшим для нее самым близким. Все эти годы она делила между любимой работой и заботой о самых близких людях. Ее дочь, Мария, выросла и вышла замуж за Антигона – мужественного доброго человека из этой же общины. Один за другим дочь одарила Проклу пятью прелестными созданиями – внуками и внучками.

Где-то за пределами пустыни лилась кровь, народы выясняли свое превосходство, но миролюбивых кумранитов обходили стороной даже разбойничьи ватаги. Все казалось таким далеким и нереальным, когда Прокла в скриптории переписывала дышащие ужасом строки Свитка войны. То был подробный рассказ о последней и решающей схватке сил света и добра с силами тьмы и зла, которая должна произойти в неведомом будущем:

«Первое приложение рук сынов Света при начале действий против жребия сынов Тьмы, против войска Велиала: против полчища Эдома и Моава и сынов Аммона, и войска Филистеи, и против полчищ киттиев Ашшура, и кто с ними в помощь бесчестящим Завет, сыны Левиевы, сыны Иудейские и сыны Вениаминовы, ушедшие в пустыню, сразятся с ними, со всеми полчищами их…»

Антигон вернулся в кумранскую общину ессеев спустя несколько месяцев. То было чудо, что мужчине удалось добраться до селения в пустыне. Когда-то белая одежда полностью утратила прежний цвет из-за грязи и страшных кровавых разводов. Лицо его, напротив, было исхудавшим и бледным, словно человек восстал из царства мертвых.

Воин упал, не дошедши несколько шагов до своего порога. Его мгновенно окружила толпа. Все стояли и смотрели на корчившегося в пыли собрата, не зная, как ему помочь. Рана в плече открылась, и тоненькая струйка крови окрасила песок в бурый цвет. Не было в селении даже мужчин, способных отнести раненого в дом – все ушли на войну, как велело древнее пророчество.

Наконец Мария и Прокла с помощью женщин подняли Антигона и отвели в дом. Вместе с ними вошел старейшина общины; остальные, как им ни хотелось услышать новости из Иерусалима, остались у порога. Все понимали, что сейчас не самое лучшее время для расспросов Антигона.

Раненого положили на постель из тростника. Он открыл глаза и увидел перед собой растерянное лицо плачущей жены. Антигон попытался улыбнуться и тихо прошептал:

– Спасибо Небу, что я вновь вижу тебя. Я уже не надеялся…

Глаза его самопроизвольно закрылись, Антигону пришлось совершить неимоверное усилие, чтобы вновь поднять веки. Взгляд на этот раз упал на склонившегося старейшину.

– То была не война Добра со Злом. Мы ошиблись… – тихо промолвил Антигон.

– Тогда что? – тревожно прошептал старейшина, словно и ему страшная рана не позволяла говорить в полную силу.

– Видимо, к иудеям пришло время расплаты за распятого Иисуса Христа… Я был не на войне… Я был в аду…

В следующий миг Антигона покинуло сознание.

Старейшина взял руку Антигона, подержал некоторое время запястье и произнес:

– Он жив.

Затем старик осмотрел раненое плечо:

– Даже лучше, что Антигон ничего не чувствует. В теле остался наконечник стрелы. Его необходимо достать, а это ему причинит такую боль, которую человеку трудно выдержать, будучи в сознании.

– Он будет жить? – с ужасом в глазах спросила Мария.

– Да. Кровь хорошо течет по его телу. Но следует спешить.

Две старушки, сведущие в ремесле врачевания, достали из раны металл со страшными зазубринами, на котором остались куски плоти.

Старейшина сам готовил мази, собирал травы и делал отвары для промывания раны. На следующий день Антигон открыл глаза и спросил:

– Где я?

– Ты в своем доме, здесь Мария, Прокла и твои дети. Рядом браться и сестры. Все хорошо. Но ты слишком слаб. Больше ничего не пытайся сказать, пока я не разрешу.

На третий день Антигон не только пил, но мог уже есть. Он вопросительно посмотрел на старца, не решаясь нарушить его запрет.

– Я знаю, что тебе многое нужно рассказать. Но еще не время, ты можешь повредить незатянувшуюся рану.

Прошла неделя. Старейшина снял повязку, осмотрел рану и произнес:

– Теперь ты можешь говорить. Постарайся делать это спокойно, вполголоса. Я тебя услышу.

– Лучше бы этого никому не слышать… Лишь моя рана напоминает, что это не страшный сон, и я видел священный город иудеев во власти дьявола.

– Когда ты пришел в Иерусалим, римлян из него изгнали? – старец помог Антигону начать свой печальный рассказ.

– Да. Их всех перебили, и даже уничтожили тех, кто это сделал. Иудеи растерзали предводителей сикариев, а выжившие ниспровергатели римского владычества покинули Иерусалим и укрылись в Масаде.

Хозяевами города стали зелоты[19]. Многие из них до тех пор промышляли разбоем, не отказались от своих привычек и сейчас. Они схватили несколько человек царского происхождения, овладели их достоянием, а затем, чтобы скрыть преступление, всех убили. Под предлогом, что избранные жертвы вели переговоры с римлянами, зелоты начали охоту на знатных иудеев. Народ в ужасе молчал, наблюдая, как падают головы уважаемых людей. Терпение закончилось, когда зелоты согласно своему жребию назначили первосвященником некоего Фаннию, сына Самуила из деревни Афты. Он и понятия не имел, что значит неожиданно обретенная должность. Сами же зелоты засели в храме, и распоряжались его имуществом.

– И все иудеи терпели кощунство?! – не выдержал старец.

– Против них возмутился весь Иерусалим. Старейший из первосвященников Анан на собрании, возведя к храму влажные от слез глаза, сказал: «Лучше бы мне умереть, чем видеть дом Божий полным стольких преступлений, а высокочтимые святые места оскверненными ногами убийц».

Когда зелоты узнали, что собрание их осудило, то исполнились дикой ярости. Большими и малыми группами они шли по иерусалимским улицам, беспощадно уничтожая всех, кто оказался на расстоянии вытянутого меча. Анан в скорости собрал войско, которое значительно превосходило зелотов в числе, но уступало в вооружении и воинском умении. Однако жажда битвы восполнила изъяны в обоих лагерях: горожане были исполнены такого ожесточения, которое сильнее всякого оружия; зелоты обладали такой смелостью, которая не страшилась никаких превосходящих сил. Первые считали невозможным дальше оставаться в городе, если не избавиться от святотатцев и разбойников, а вторые справедливо предвидели для себя жесточайшую кару в случае поражения.

– Где же были вы: те, которых послала на битву наша община?

– Как распорядился случай, я оказался в лагере Анана, многие наши браться были среди зелотов. Мы сражались друг против друга. Я не видел ни одного римского легионера, а стрелу в плечо получил от правоверного иудея.

– Да! Мы жестоко ошиблись, – признался старейшина. – И от римлян пощады ждать не придется.

– Ты прав. Иудеи начали с того, что предательским образом умертвили всех римлян в Иерусалиме. Такого этот народ не прощает. Их месть началась, и она жестока. Галилея уже истекает кровью; там, где прошел Веспасиан, не остается ничего живого. На пути римлян оказался город Габары. Хотя наше войско его покинуло, Веспасиан ворвавшись в город, приказал умертвить всех мужчин, способных носить оружие. После этого он приказал сжечь город и все окрестные селения. Немногих, оставшихся в живых, римляне продали в рабство.

Город Иотапата располагался на отвесной скале. С трех сторон его окружали бездонные пропасти; только с северной стороны Иотапата связана с внешним миром дорогой, но этот путь сделали неприступным, если не природа, то люди. Тот, кто видел этот город, никогда не решится брать штурмом, – так думали все кроме Веспасиана. Римляне поставили против него сто шестьдесят метательных машин. День и ночь катапульты поливали город копьями, баллисты метали огромные камни, пылающие головни и тучи стрел; одновременно с машинами с близкого расстояния работали арабские стрелки, копьеметатели и пращники. Защитники не могли ни показаться на стене, ни вообще выйти из укрытия. Неприступная Иотапата недолго противостояла римской ярости. В день ее взятия римляне убивали всех, кто попадался им на глаза. В последующие дни враги обследовали все пещеры, подземные ходы, звериные норы – и убивали всех, кого находили, без различия пола и возраста. Лишь для продажи в рабство оставили в живых тысяча двести женщин и младенцев. Всего же в Иотапате погибло сорок тысяч иудеев. Веспасиан приказал сжечь город и сравнять с землей его стены и сооружения из камня.

Боюсь, Иудея превратится в безжизненную пустыню.

В это время появилась встревоженная Прокла:

– В море мертвые люди! Они в воде, на берегу, везде!

Старейшина поднялся, а вместе с ним начал вставать Антигон.

– Лежи. Тебе нельзя вставать еще несколько дней, – остановил его старец.

Вместе со всеми прятала в пещерах библиотеку и престарелая Прокла. Она бережно упаковывала манускрипты в горшки, надеясь сберечь для потомков высшие знания человечества и память о кумранской общине, верившей в Учителя Праведности.

В одной из пещер Прокле почудилось некое шевеление в глубине, там – где не доставал огонь светильника. Она решила все же убедиться, что на самом деле шорохи произвел случайно залетевший в пещеру ветерок. В иной раз она бы и не обратила внимания на посторонние звуки, но сейчас вопрос стоял о сохранности самого дорогого имущества общины – книг.

Прокла взяла светильник и прошла вглубь. К своему изумлению женщина увидела, что причиной непонятных звуков был вовсе не ветер, а человек, расположившийся на лохмотьях в самом дальнем углу.

Открытые глаза смотрели прямо на нее. Бледное иссохшее морщинистое лицо напоминало скорее мумию. Но нет! Глаза, потревоженные светом, моргнули, а значит, они принадлежали живому человеку.

– Ты кто? Как сюда попал? – с тревогой в голосе спросила женщина.

– Я пока еще живой человек. А в пещеру вошел, чтобы умереть. Заодно я обрету таким образом могилу, мои кости не останутся на поверхности земли. Ведь эта пещера ничья, или ты имеешь на нее права? Тогда прости… Перебраться в другую пещеру у меня уже не хватит сил.

– Тебя должны похоронить родные, друзья. Где такое принято, чтобы человек сам себя хоронил?

– Родных у меня нет, а друзей растерял среди песков, – признался человек, готовившийся стать покойником. – Однако мне до боли знаком твой голос. Погоди, женщина, дай привыкнуть к свету. И не свети мне прямо в глаза.

– Мне тоже показался знакомым твой голос…

– Прокла! – узнал, наконец, добровольный затворник. – Вот уж не ожидал, что ты будешь последним человеком, кого я увижу в жизни. Что ж… я рад.

– Прости. Голос очень знаком, но черты лица твоего не могу отыскать в прошлой жизни, – призналась женщина.

– Я бы тоже себя не узнал, если б увидел со стороны. Уже много дней я ничего не ем, питьем служит влажная стена пещеры. Но не буду тебя томить. Я – Варавва.

– Варавва?!

– Да. Того самого разбойника ты видишь в самом беспомощном виде. Лишь теперь я готовлюсь к смерти, проживши очень долгую жизнь. Этому можно было бы радоваться, но я печалюсь… Я должен был умереть до того, как предстал перед судом твоего мужа. Теперь мне лишь остается просить прощения у тех, кому сделал зло. Изменить ничего не возможно… Все они проходят перед глазами. Но более всего я виновен перед Иисусом из Назарета. Почему я оказался рядом с Ним? Почему эти глупые иудеи выбрали меня?

– Так должно было случиться.

– Нет, Прокла. Вина моя безмерна. Я за нее слишком мало страдал. Может быть, хоть перед смертью доведется помучиться.

– Он добр. Он тебя уже простил. Ты раскаиваешься – значит, прощен.

– Благодарю тебя, милосердная Прокла. После твоих слов мне стало легче, – искренне произнес Варавва. – Но что делаешь ты в этой пещере?

– Мы прячем книги общины. Римляне приближаются к нашим поселениям.

– Будь спокойна. Я не отдам римлянам ваши книги, я буду сторожить их даже мертвый. А теперь иди, занимайся своим делом, не трать на меня, недостойного, драгоценное время.

– Я принесу тебе ячменных лепешек.

– Не надо, Прокла. Мой организм давно не принимает никакой еды.

Прокла ушла и скоро вернулась с кувшином.

– Здесь вода. Завтра я опять приду.

– Прощай, Прокла.

69 год для римлян был тревожным. И дело вовсе не в Иерусалиме, который отпал от Рима, – о нем почти не вспоминали. В огне оказалось сердце империи.

В этот год Рим имел четырех императоров, и, естественно, столь частые смены власти происходили далеко не мирным путем. Веспасиан в основном покорил Иудею и приблизился к Иерусалиму. Здесь его застало известие, что император Нерон, покинутый даже слугами, ненавидимый всем миром, ударом собственного меча лишил себя жизни. Императором стал Гальба. Веспасиан послал в Рим своего сына – Тита, чтобы приветствовать нового властителя и получить указания насчет Иудеи.

Но Гальба также пришелся не по нраву римлянам, и спустя несколько месяцев он покорно подставил горло собственным легионерам, словно гладиатор, позорно проигравший бой. Затем в борьбу за высшую власть вступили Отон и Вителлий. Римляне с ожесточением убивали друг друга, и им не было дела до Иерусалима, находившегося на окраине римских земель. Когда спутники Вителлия ужаснулись количеству гниющих римских трупов после одной из битв, император пошутил: «Хорошо пахнет труп врага, а еще лучше – гражданина».

Вителлий любил шутить. Светоний рассказывает следующее об этом весельчаке-императоре:

«Наказывать и казнить кого угодно и за что угодно было для него наслаждением. Знатных мужей, своих сверстников и однокашников, он обхаживал всяческими заискиваниями, чуть ли не делился с ними властью, а потом различными коварствами убивал. Одному он даже своими руками подал отраву в холодной воде, когда тот в горячке попросил пить.

Из откупщиков, заимодавцев, менял, которые когда-нибудь взыскивали с него в Риме долг или в дороге пошлину, вряд ли хоть кого-нибудь оставил в живых. Одного из них он послал на казнь в ответ на приветствие, тотчас потом вернул и между тем как все восхваляли его милосердие, приказал заколоть его у себя на глазах. «Я хочу насытить взгляд», – промолвил он. За другого просили двое его сыновей, он казнил их вместе с отцом. Римский всадник, которого тащили на казнь, крикнул ему: «Ты мой наследник!» – он велел показать его завещание, увидел в нем своим сонаследником вольноотпущенника и приказал казнить всадника вместе с вольноотпущенником».

Скоро и Вителлию станет не до шуток.

Легионеры Веспасиана некоторое время наблюдали, как испанское войско выдвинуло в императоры Гальбу, преторианское – Отона, а германское – Вителлия. В конце концов воины под Иерусалимом поняли, что награды и почести достанутся другим, а на их долю выпадает лишь тяжелая война с иудеями, которые, прежде чем умереть, уничтожают все ценное. В один из дней легионеры провозгласили императором своего командира. Веспасиан сделал попытку отказаться: то ли, ради приличия решил дождаться более настойчивых просьб, то ли, как пишет Иосиф Флавий, «предпочитал спокойствие частной жизни опасностям такого блестящего положения». Новые просьбы не замедлили последовать: легионеры обступили его с обнаженными мечами и угрожали смертью, если он не пожелает жить с честью. Понятное дело, Веспасиан решил, что лучше быть римским императором, чем мертвым.

Война императоров-соперников велась с не меньшим ожесточением, чем с внешним врагом. Под Кремоной военачальники Веспасиана уничтожили практически все войско Вителлия, которое насчитывало тридцать тысяч двести легионеров. Часть солдат Вителлия бежало в Кремону, и легат Веспасиана отдал город на разграбление – в качестве награды за победу. Легионеры взяли приступом Кремону и в полной мере, как пишет историк, насытили свою свирепость и алчность грабежом и неистовством. Они с неукротимой яростью бросились в дома граждан, убивали всех, кто попадался на пути, насиловали почтенных женщин и невинных девушек, разграбили и, наконец, подожгли город. Пленных легионеры Веспасиана не брали, потому что это были римские граждане, а их закон запрещает продавать в рабство римлянина.

Утвердившись в столице мира после кровавой резни на ее улицах, Веспасиан обратился к оставленному и порядком подзабытому, но непокоренному Иерусалиму. Закончить войну с иудеями император поручил своему сыну Титу.

Масада недаром считалась неприступной крепостью, ее черед пришел последним – через три года, после того, как пал Иерусалим и римляне вновь утвердились в опустошенной Иудее. Иосиф Флавий так описывает место, на котором располагалось грандиозное фортификационное сооружение:

«Скалистый утес не незначительного объема и огромной высоты окружают со всех сторон обрывистые пропасти непроницаемой глубины, недоступные ни для людей, ни для животных; только в двух местах, и то с трудом можно, приступить к утесу: одна из этих дорог лежит на востоке от Асфальтового озера, а другая, более проходимая – на западе. Первую, вследствие ее узости и извилистости, называют Змеиной тропой. Она пробивается по выступам обрыва, часто возвращается назад, вытягивается опять немного в длину и еле достигает до цели. Идя по этой дороге, необходимо попеременно твердо упираться то одной, то другой ногой; ибо если поскользнуться, то гибель неизбежна, так как с обеих сторон зияют глубокие пропасти, способные навести страх и на неустрашимых людей. Пройдя по этой тропинке 30 стадий, достигают вершины, которая не заостряется в узкую верхушку, а, напротив, образует широкую поляну».

Крепость имеет давнюю историю. Около 100 лет до описываемых событий Ирод Великий облюбовал это место, уже имевшее немалые укрепления. Мнительный царь боялся многих обстоятельств: заговоров своих родственников, мятежей подданных, египетской царицы Клеопатры, которая алчно поглядывала на его владения и, не жалея, тратила свои чары на римских военачальников, чтобы те помогли оторвать у Ирода часть территории.

Так, лучший друг римлян – Ирод – возвел неприступную твердыню, которая станет последним оплотов восставших иудеев в борьбе, опять же, против римлян.

Тиберий умер 16 марта 37 г. – на следующий год после «отставки» Понтия Пилата. Тацит описывает последние дни жизни принцепса:

«Харикл (врач Тиберия) твердо заявил Макрону, что жизненные силы уже покидают Тиберия и дольше двух дней он не проживет. Тотчас пошли совещания между присутствующими, поспешили гонцы к легатам и войскам. В 17-й день до апрельских календ дыхание его прервалось: казалось, он уже достиг смертного срока. Вот уже, окруженный толпой поздравляющих, входит Гай Цезарь, чтобы принять власть, как вдруг приносят весть, что к Тиберию вернулись голос и зрение и он зовет, чтобы принесли ему поесть для подкрепления сил. Ужас обуял всех, люди рассыпаются кто куда, каждый изображает скорбь или неведение; Гай, в безмолвии, за высшим своим мигом ожидает последнего мига. Но Макрон бестрепетно приказывает задушить старика, набросив на него груду одежды, и разойтись от порога. Так кончился Тиберий на семьдесят восьмом году жизни».

То, чего боялся Тиберий всю жизнь, настигло его в глубокой старости. Настигло в тот миг, когда ему оставалось пройти лишь один шаг по этой земле, но наследники слишком спешили. Нетерпеливые, они хотели править сегодня, а не завтра.

Следующий император (единственный случайно выживший сын Германика) – Гай Цезарь Калигула – начал свое правление с того, что собрал разбросанные по миру останки матери и братьев и поместил их в мавзолей. То было одно из немногих добрых дел, совершенных Калигулой.

Понтий Пилат – где имя, фамилия, прозвище?

Большинство людей воспринимает «Понтий» в качестве имени этого человека. Но это совсем не так. Личных имен (praenomen) у римлян исследователи насчитывают всего лишь 19. Вот они: Марк, Публий, Луций, Квинт, Гай, Гней, Тит – наиболее распространенные имена;

Авл, Децим, Тиберий, Аппий, Нумерий, Сервий, Вибий, Мамерк, Постум, Секст, Вописк, Маний – имена, встречающиеся довольно редко.

В 1961 г. во время раскопок в Кесарии археологи нашли обломок гранитной плиты с латинским текстом. Первоначально он состоял из четырех строк. Однако первые три строки сохранились лишь частично, а четвертая полностью стерта временем. Оставшийся текст гласил (в интерпретации А. Фрова – руководителя экспедиции итальянских археологов):

«…Кесарийский Тибериеум

…Понтий Пилат

…префект Иудеи».

Надпись свидетельствовала о том, что Пилат посвятил императору Тиберию культовое сооружение (Тибериеум). Судя по всему, стертое начало второй строки и хранило личное имя (praenomen) Пилата. Увы! Разгадка имени была близка, но не состоялась.

Понтий – родовое имя (nomen). Оно, скорее всего, свидетельствовало о родстве со старинной влиятельной самнитской фамилией.

Пилат – семейное прозвище (cognomen). Оно присваивалось ответвлениям рода. Первоначально когномен был индивидуальным прозвищем, данным когда-то одному из представителей рода. Затем он передавался потомкам и становился именем отдельной ветви рода.

Первые семейные прозвища появились у патрициев. Поводом для них могло служить что угодно: род занятий, черты характера, особенности телосложения и т. д. Иногда прозвища были довольно обидны: Бубулк – волопас, Катон – хитроумный, Брут – туповатый, Красс – толстый, Цинциннат – кудрявый, Цицерон – горох. Некоторые считают, что прозвище Пилат произошло от названия римского метательного копья – пилум (pilum).

В надписи на гранитной плите указывается должность Понтия Пилата, как префект, но Тацит называет его прокуратором Иудеи, Иосиф Флавий – правителем (игемоном) и наместником.

Прокуратор – первоначально, в республиканском Риме, домоправитель, или доверенное лицо римлянина в судебных и коммерческих делах (обычно из числа вольноотпущенников). В императорскую эпоху эта должность получила самое разнообразное значение, и оно неизмеримо выросло. Прокураторами назывались управляющие крупными имениями; государственные чиновники, ведавшие сбором налогов в больших провинциях, либо возглавлявшие небольшие провинции или области. Прокураторы могли стоять во главе финасовых или хозяйственных ведомств.

Прокураторам высшего ранга поручалось управление небольшими отдаленными провинциями, например, Каппадокия, Реция, Норик, Фракия, Мавретания. Иудея считалась областью римской провинции Сирия, и ее прокуратор, соответственно, подчинялся сирийскому наместнику.

Срок прокураторства не ограничивался временными рамками, причиной отставки часто являлись немилость принцепса либо смерть должностного лица. Жалованье прокураторы получали из казны.

Всего насчитывается 14 прокураторов Иудеи, правивших между 6 и 66 гг. н. э. Понтий Пилат находился у власти довольно продолжительное время – с 26 по 36 гг.

Принцепс – в республиканском Риме так именовался первый в списке сенаторов, обычно старейший из бывших цензоров. Он имел единственное почетное право первым высказывать свое мнение по консульскому запросу. Первый голос часто являлся решающим, и принцепсы пользовались большим авторитетом.

Почетное право первого голоса стало причиной трансформации значения этого слова в императорскую эпоху. Римский народ предоставил титул принцепса Августу и его преемникам. Собственно, титул не давал никаких прав или должностей и был лишь знаком уважения. Принцепс являлся по римским представлениям «первым гражданином», «самым выдающимся человеком в государстве».

Зарождающаяся римская монархическая власть получила название «принципата Августа».

Как пишет в словаре Уильям Смит: «Титул “принцепс” точно отражает характерные черты положения, занимаемого императором в системе Августа, положения, основанного не на занятии какой-либо высокой должности или, тем более, вновь созданной должности, но на том факте, что сенат и народ вручил определенные полномочия отдельному лицу, в силу чего он на какое-то время возвысился над равными себе по положению. Более того, это была позиция, создаваемая конституционными средствами для каждого обладателя поочередно и предполагающая открытое признание того, что свободное государство продолжает существовать».

Поскольку римляне патологически ненавидели царскую власть, то первым разрушителям Римской республики пришлось наделять себя старыми титулами, со временем изменяя их значение. Постепенно, на протяжении многих столетий, принимались внешние атрибуты римской монархии, среди них «принцепс» был первым. Впоследствии от этого римского термина произошло слово «принц», которым именовались члены правящей монархической династии.

Курульный эдип – низший магистрат Римской республики. – Примеч. ред.

Квестор – в Древнем Риме помощник царя при расследовании преступлений. Примеч. ред.

Претор – государственная должность в Древнем Риме, лицо, совершавшее городское правосудие по гражданским делам. Примеч. ред.

Консул – высшая выборная магистратура в Древнем Риме. – Примеч. ред.

Стадий (греко-римский) – 176,6 м. – Примеч. ред.

Самаряне (самаритяне) – народ в Центральной Палестине (западная часть современной Иордании. Возник в результате смешения вавилонян с местным населением после захвата Палестины царем Саргоном в 722 г. до н. э. Самаряне приняли иудаизм, но после разрушения Иерусалима и «Вавилонского пленения» (586 г. до н. э.) основали свой храм на горе Гаризим.

Фарисеи – общественно-религиозная группа в Иудее во II в. до н. э. – I в. н. э. Называли себя «мудрецами», «писцами». К ним принадлежали различные по роду занятий люди: землевладельцы, ремесленники, торговцы, ученые-книжники. Фарисеи претендовали на роль учителей еврейского народа, толкователей Торы; они же регламентировали поведение иудеев, выступали хранителями законов. Постепенно из комментариев фарисеев к письменной Торе выросла устная Тора.

Поскольку власть (и царская, и римская) не разделяла учения фарисеев, то и они враждебно ставились к ней. В свою очередь, народ с почтением относился к фарисеям.

Фактически фарисеи явились протестантами иудаизма. Они создали свою религиозно-философскую школу и пытались лишить саддукеев монополии на отправление культа.

Саддукеи – влиятельная общественно-религиозная группа в Иудеи во II в. до н. э. – I в. н. э. Из среды саддукеев избирался первосвященник, в группу входили священники, землевладельцы, военно-служилая знать. Саддукеи не признавали устную Тору, а толкование писаной Торы, по их мнению, позволялось только священникам. Они лояльно относились к любой власти, в том числе, и римской.

Ессеи – иудейская секта. Возникла во II в. до н. э. Ее сторонники оставляли мир и искали уединения в пустынных местностях, в основном на западном побережье Мертвого моря. Ессеи отрицали частную собственность, рабовладение, были склонны к пацифизму. Они отказывались принимать участие в жизни государства, строго соблюдали законы о ритуальной чистоте, в их религиозных воззрениях большое место занимала вера в добрых и злых духов.

Ессеи были сторонниками социального равенства и коллективизма, вплоть до полного отказа от частной собственности. В Уставе Кумранской общины сказано: «Все те, кто добровольно изъявляет готовность придерживаться истины Бога, должны принести в общину Бога все свое знание, всю свою силу и все свое имущество».

Всадники – в Древнем Риме второе (после сенаторов) сословие. Во времена Римской республики на службу должны являться с конем. Император Август объявил всадническое звание наследственным. В I в. н. э. из всадников комплектовался командный состав войск, а также гражданские должности в провинциях – префекты, прокураторы и проч.

Декурион – командир десятка всадников.

1 локоть – 44,4 см. – Примеч. ред.

Монеты Пилата – чеканились в 29, 30 и 31-м годах в Иерусалиме, но имели хождение далеко за пределами Иудеи. Их находили на территории современных Иордании и Турции.

Что изображалось на монетах? До рокового в мировой истории 30 г. Пилат всячески пытается сломить гордых иудеев, унизить их религиозные чувства. А потому на монетах появляется языческий символ, не имеющий никакого отношения к Иудее – симпулум. Это небольшой черпак, который использовался римскими жрецами для священных ритуалов. Из него культовый служитель испивал вино, затем поливалась голова жертвенного животного. Другие символы более нейтральные, но столь же нехарактерные для Иудеи: три ячменных колоса, лавровый венок – символ власти и победы у римлян и греков.

Для надписей использовался греческий алфавит. Датировка производилась им же – каждая буква означала определенную цифру. Помимо этого указывалось, что монета выпущена во время правления императора Тиберия: TIBEPIOY KAICAPOC.

В Иудее закон запрещал чеканить изображения людей на монетах – не нарушил его и Пилат. Но существует легенда грека Гермидия:

«Незадолго до казни Христа в Иудее должны были чеканить монету с большим изображением кесаря (Тиберия) с одной стороны и с маленьким изображением Пилата с другой стороны. В день суда над Христом, когда жена Пилата послала к нему людей, через которых убеждала мужа не выносить смертного приговора Христу (ибо во сне много страдала за Него), она спрашивала его: “Чем ты искупишь свою вину, если осужденный тобою действительно Сын Божий, а не преступник?” Пилат ответил ей: “Если Он Сын Божий, то Он воскреснет, и тогда первое, что я сделаю, – будет запрещение чеканить моё изображение на монетах, пока я жив”».

Версия легенды отчасти подтверждается тем обстоятельством, что на следующий год после смерти Иисуса (30 г.) чеканка монет прекратилась вообще. Найденная в Иерусалиме монета Пилата, датированная 31 г., оказалась недоделанной.

По предположению некоторых исследователей монеты Пилата, выпущенные в 29 г. лежали на веках Иисуса (существовал древний обычай класть монеты, чтобы глаза покойного находились в закрытом состоянии). Впрочем, несовершенство технологий не позволило в точности идентифицировать отпечаток монет на Туринской плащанице.

Кумраниты – наименование условное, происходит от современных названий местностей, где обнаружены остатки культуры ессеев. (Неподалеку от Хирбет-Кумрана раскопан комплекс строений, которые принадлежали общине ессеев; в пещере, находящейся в каньоне Вади-Кумран были впервые найдены рукописи из впоследствии обнаруженной в разных местах огромной библиотеки ессеев – время заложения манускриптов определяется 68 г. н. э.)

Кумранская община – основана сектой ессеев. Поселение на северо-западном побережье Мертвого моря просуществовало с 40-х годов II в. до н. э. до 68 г. н. э., когда было разрушено римлянами при подавлении восстания иудеев.

Изучение кумранских религиозных текстов многих ученых подвигло к интересным выводам. «Кумрановеды с самого начала обратили внимание на сходство между порядками в ранней Церкви и у ессеев, – пишет православный священник А. Мень. – Казалось, что открытия подтвердили старую гипотезу, по которой христиане многим обязаны ессейству. Аналогий действительно много. В Кумране молились, обращаясь не к Иерусалиму, а на восток, как это делали христиане. Время молитвословий было разделено ессеями на три “часа”, как установилось и в церковной практике. Трапезы напоминали первохристианские “агапы”. В ордене существовала должность “меваккер” (надзиратель), что соответствует в переводе слову “епископ”. Общность имущества в Иерусалимской Церкви также наводила на мысль о сходстве с Кумраном. Ессеи подчинялись коллегии, состоявшей из 12 священников, подобно тому как во главе Церкви апостольских времен стояли Двенадцать. В кумранском лексиконе встречается много выражений, характерных и для новозаветных книг, например, “нищие духом”, “сыны света” и т. д. Эти параллели особенно заметны в посланиях ап. Павла и в Иоанновых писаниях. Символ веры ессейских пустынников имеет точки соприкосновения с раннехристианской литературой: с “Дидахе”, посланием псевдо-Варнавы, “Пастырем Ермы”. И, наконец, примечательно само название ордена, члены которого иногда именовали себя общиной “Нового Завета”. Они утверждали, что на них исполняется пророчество Иеремии о Завете, который будет начертан в сердцах людей Самим Богом».

Отметим, что А. Мень из некоторых сходств в отправлении культа у кумранитов и первых христиан не делает вывода, что поселения на Западном побережье Мертвого моря являлись общиной протохристиан. Более того, он утверждает, что «кумранская идеология была диаметрально противоположна Евангелию».

Тем не менее можно найти сходство в судьбе кумранского Учителя Праведности и Иисуса Христа.

С другой стороны, Учитель Праведности выступает, как обычный слабый человек:

Но не таким ли мы видим Иисуса Христа – особенно в последние часы его земной жизни?

Учителя Праведности также преследовал «нечестивый священник» – судя по всему, первосвященник. Точно так же он был гоним и предан суду. Иисуса казнили накануне величайшего праздника Пасхи; расправиться с Учителем Праведности пришли в День Очищения – в субботу.

«Некоторые экзегеты, – писал доктор богословия католического института в Париже Даниелю, – пораженные аналогиями в выражениях, которыми описаны личность и история Учителя Праведности, и с теми, которые в Евангелии прилагаются к Христу, подумали, что Учитель Праведности был чем-то вроде Христа до Христа».

При многочисленных сходствах с общиной первых христиан в образе жизни кумранитов имелись и существенные отличия. Прежде всего, они выражались в негативном отношении к остальному миру, ко всему, что находилось за пределами их поселений. Первоначально в общину принимались только мужчины, практиковался целибат – связано это с тем, что кумраниты жили в ожидании близкого конца света. Так как он не наступал, то последние ограничения отменили.

Почему-то слепые, хромые и прочие лица, имевшие телесные недостатки, не могли стать полноправными членами секты. Вроде бы немилосердно так относиться к людям, обиженным жизнью, но в целом кумранитам, как и христианам, не чуждо было милосердие, их законы предписывали занятие благотворительностью. В Дамасском документе членам общины предписывается «поддерживать руку бедного, нищего и пришельца».

Благотворительность даже регламентировалась: «Заработок по меньшей мере двух дней ежемесячно отдадут в руки надзирателя и судей; из этого дадут для сирот и из этого же будут поддерживать бедного, и нищего, и старика, находящегося на смертном одре, и для бездомного человека, и для находящегося в плену у чужого народа, и для девицы, у которой нет родственника, и брака с которой никто не домогается…»

Хотя кумраниты подчеркнуто негативно относились к «сынам тьмы» – всем, кто не принадлежит к их общности, но в целом они являлись противниками всякой войны. Не конфликтуя ни с кем, они лишь готовились к апокалипсису – последней битве добра со злом. Антиримское восстание, начавшееся в 66 г., и было принято пацифистски настроенными кумранитами за это ожидаемое событие. Они были среди активных участников восстания и вместе со всеми иудеями защищали последний оплот – крепость Масаду.

Зелоты (дословно с греч. «ревнители», «приверженцы») – религиозно-политическая группировка в Иудее I в. до н. э. – I в. н. э. Отрицали любую власть над «избранным» народом, кроме власти Бога. Боролись как против римского господства, так и против соотечественников (иудейская знать, священническое сословие), которые лояльно относились к завоевателям. Зелоты явились инициаторами Великого восстания иудеев и играли решающую роль в последующей войне с римлянами (66–73 гг.).

Сикарии («кинжальщики» – от лат. Sica «кинжал») – наиболее радикальная группировка, отколовшаяся от зелотов в I в. н. э. Предпочитали реальные действия: убийства римлян, а также иудеев, сотрудничавших с ними, уничтожение долговых документов, освобождение рабов, в годы войны – захват территорий и стратегических объектов. В числе сикариев были профессиональные убийцы. Согласно И. Флавию, они предпочитали расправляться со своими жертвами в толпе, что давало наибольший психологический эффект и позволяло исполнителю скрыться с места убийства. Излюбленное оружие сикариев – короткий меч, либо кинжал.