Любимые, просим НЕ использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер, Пинтерест. Приятного чтения ♡

ОТСТАВИТЬ, СОЛДАТ!

— А я говорил.

Я протягиваю руку, и трижды сгибаю пальцы — «пора платить по счетам, сучка», вот что это значит.

Адам Локвуд, один из моих лучших друзей и товарищ по команде, откидывает голову назад и тяжело вздыхает, почти рычит, словно не верит в происходящее.

Я не верю в происходящее.

Для ясности, поразительно то, что Адам действительно верил в жениха.

Он привстает, потянувшись за кошельком в заднем кармане брюк, с ворчанием перебирает банкноты и садится обратно. Сотню он отстегивает на мою раскрытую ладонь, и еще одну кладет на ладонь Эммета, нашего товарища по команде.

Адам переводит взгляд на Картера, капитана нашей команды, жениха и мужчину, который сейчас не может подобрать слов перед всеми двумястами гостями.

Он только что случайно рассказал всем, что его новоиспеченная жена беременна.

— Я верил в тебя, Картер, — ворчит Адам. Он вскидывает руки над головой, когда Кара и Дженни протягивают руки за своей долей выигрыша. — И вы туда же!

Знаете, Адам — отличный парень. Лучший парень, которого я знаю, на самом деле. Он безгранично верит в каждого. Иногда его вера… немного неуместна. К примеру, как сейчас его вера в того самого, стоящего перед нами, человека.

Потому что Картер Беккет хорош лишь в двух ипостасях: в игре в хоккей и в любви к своей жене Оливии. Что у него совсем не получается? Хранить секреты.

— Я в долгу ещё и перед Оливией, — бормочет Адам. — Даже она ставила на то, что Картер все испортит. Я что, единственный, кто в него верил?

Все хором отвечают: «Да», и Адам проводит обеими руками по лицу. Холли, мама Картера и Дженни, кладет руку ему на плечо, и тогда кажется, что он действительно вот-вот расплачется.

— Я проиграл шестьсот баксов за две минуты, а все потому, что этот парень не смог подержать рот на замке всего лишь одну чертову ночь.

Холли прячет свой выигрыш.

— Я люблю своего сына, но он слишком обожает внимание, и не умеет фильтровать свою речь. Это он унаследовал от своего отца. Я пойму Оливию, если сегодня Картер будет ночевать на диване.

Как по команде, мимо нас проносится миниатюрная невеста, а Картер следует за ней по пятам.

— Ты не получишь ничего из этого сегодня вечером, — выпаливает Оливия, обводя рукой бедра. — Ни-че-го!

У Картера от изумления отвисает челюсть, и он бросается за ней.

— Олли! Это была случайность! Ты не можешь запретить мне! Не можешь!

— Я знал, что это будет самая веселая свадьба, на которой я когда-либо был, — я вонзаю вилку в недоеденный кусок шоколадного торта Адама. В начинке измельченные Орео. Это потрясающе. — У Кавтева и Овви мовгло бы быть собствемнное тевешоу.

— Знаешь, что не помешает? — Дженни приподнимает свои идеальные брови и бросает резкий взгляд на мой рот. — Глотать, блять, прежде чем говорить.

Я перестаю жевать, и когда наши взгляды встречаются, мои уши горят. Дженни — это точно Беккет. Всезнайка, которая не фильтрует речь, точно такая же, как ее старший брат. У нее такие же ямочки и раздражающая улыбка. Но если глаза Картера темно-зеленые, то у нее они мягче, холодно-голубые, с едва заметным оттенком фиолетового.

Милые.

Или какие они там.

Я сглатываю, откладываю вилку и прочищаю горло, пока алкоголь во мне подталкивает меня к ответу, который обычно я бы не решился озвучить.

— Если хочешь кусочек, только попроси, Малышка Беккет.

— Я не малышка, — выпаливает она в ответ, скрещивая руки на груди. Ее идеальные сиськи демонстрируются во всей красе, из-за чего ее вид в этом мерцающем платье алого цвета будто сильнее призывает меня переспать с ней.

Я избавляюсь от мысли так же быстро, как она формируется. Порой мне кажется, что слух Картера, когда речь заходит о его сестре, становится сверхчувствительным, и он может, типа… услышать мои мысли или что-то такое. Я слишком часто вижу, как он дерется на льду, чтобы осознавать, что не хочу стать объектом его злости. Мне нравится мое лицо таким, какое оно есть. Я не хочу его испортить.

Адам отодвигает от меня свою тарелку, когда я хочу отломить еще кусочек.

— Мой торт, — он игнорирует мое недовольное лицо, и прежде, чем я успеваю сказать, что уже съел два кусочка, и он все равно не съест оставшийся, он протягивает его Дженни. — Хочешь?

Я обиженно вздыхаю.

— Гаррет, милый, — Холли сжимает мои плечи. — Где твоя дама?

Жар поднимается по моей шее и лицу, доходя до кончиков ушей.

— Я никого не звал, — бормочу я. У меня было несколько вариантов, но я предпочитаю не вводить кого-либо в заблуждение. Для меня свадьбы — это что-то особенное.

— Почему бы и нет? Милый, ведь ты такой красивый мужчина.

Я почесываю голову, и опускаю взгляд в свою пустую тарелку.

— Спасибо, миссис Беккет, — мои глаза сужаются, когда Дженни фыркает. — Где твой кавалер, малышка Беккет?

— Я ни с кем не встречаюсь и не имею ни малейшего желания.

Холли вздыхает, опускаясь рядом со мной.

— Дженни, я вот только что решила проблему, которую я нежно называю своим сыном. Пожалуйста, не превращайся в него, — она поворачивается ко мне, ее глаза блестят. — Послушай, если ты ни с кем не встречаешься, и она тоже…

Кара и Эммет одновременно наваливаются на стол, заливаясь смехом и тем самым эффектно заканчивают слова Холли.

— Нет, — выдыхает Кара, вытирая слезы, стекающие по щекам. — Черт возьми. Вы слышали? Холли, нам нравится Гаррет. Мы не хотим, чтобы он умер.

— А что насчет тебя, Адам? — Холли улыбается ему. — Ты такой милый. Возможно, Картер никогда не захочет убить тебя.

Дженни взмахивает руками.

— Мам! Ты можешь перестать пытаться «продать» меня? И я не хочу встречаться ни с кем из этих неудачников, — она похлопывает Адама по руке. — Прости, Адам. Ты не неудачник, — в уголках ее рта появляется таинственная ухмылка, когда она оценивает меня взглядом, задерживаясь на моей ключице, где ослаблен галстук и расстегнуты пуговицы. Наконец, она смотрит в мои глаза, и я вижу в них игривую, дьявольскую искру. Она явно не хочет включать меня в список «не неудачников».

То, что должно было быть недовольным взглядом, переходит в то, как я слишком долго пялюсь на нее: обвожу взглядом румянец на ее острых скулах и ниспадающие на стройные плечи каштановые волосы.

Какая же она горячая, это просто нереально. Кажется, все, о чем я могу думать, когда она в комнате, это о том, каково было бы запереться с ней наедине в шкафу, или нагнуть ее у стола и…

Мое колено пронзает острая боль, и я с глухим стоном подаюсь вперед, пристально смотря на Адама.

— Какого хрена? За что?

Он отвечает низким и пугающим голосом.

— Ты прекрасно знаешь за что. Почему бы тебе не сфоткать ее? Может, эффект будет более долгий.

Блять. Какой смысл глаз, если я не могу оценить ими невероятно горячую женщину? Хотел бы я знать.

Но Адам прав (как обычно). У меня нет ни малейшего намерения трахаться с младшей сестрой одного из моих лучших друзей, поэтому остаток ночи я держу себя в руках.

Ладно, не держу, но очень сильно стараюсь, клянусь.

Каким-то образом я оказываюсь у бара, образно держа свои яйца в руках, и наблюдаю за тем, как Дженни покоряет танцпол. Густые волны ее волос каскадом ниспадают по спине, сияющей золотистым светом, и я провожу взгляд по линии ее открытого платья вниз к великолепной округлой попке, которая покачивается в такт музыке. Ее тонкая талия и широкие бедра, что аж хочется обхватить руками и…

— Просто пригласи ее на танец.

— Что? — я смотрю на Эммета, затем снова на Дженни и спрашиваю снова: — Что?

— Похоже, ты хочешь с ней потанцевать.

— Что? Нет, — я что кричу?

— Почему ты кричишь?

— Я не кричу, — кричу я.

Эммет приподнимает бровь, допивает свое пиво и подталкивает меня к девушкам на танцполе. Его жена, не теряя времени, притягивает меня к себе, используя меня, чтобы раскрутиться.

— Давай, медвежонок Гаррет, — Кара дуется на меня, когда Эммет обхватывает ее руками, прижимая к своей груди. — Покрути своей попкой, детка.

— Я не… моя задница не… я не могу…

— Боже, — Дженни, покачивая бедрами, с презрением оглядывает меня. — У тебя совсем нет чувства ритма, не так ли, Андерсен?

Она закатывает глаза, когда я молча смотрю на нее, затем переплетает свои пальцы с моими и тянет меня за собой по танцполу. Наши тела соприкасаются, от чего я словно горю изнутри, и когда она поворачивается, и ее задница оказывается в дюйме от моего члена, я думаю, что упаду в обморок.

Ее теплые руки скользят по моим, направляя их к своим покачивающимся бедрам, и Эммет подмигивает мне, будто это не у меня вот-вот случится короткое замыкание.

— Двигай своими чертовыми бедрами, — рычит Дженни.

— Я не… Я не знаю как.

Она искоса смотрит на меня из-за плеча. Ее взгляд смягчается, когда мое лицо краснеет. Дженни тихо вздыхает.

— Просто двигайся со мной, Гаррет. Это не так уж сложно. Как, черт возьми, на тебя клюет столько женщин?

— В последнее время их меньше, — бездумно выпаливаю я, затем захлопываю челюсть. И по какой-то гребаной причине открываю ее снова. — Их было не так много… Я имею в виду, на прошлой неделе в Питтсбурге была одна девушка, которую я почти… — я прочищаю горло, отмечая, как тело Дженни замерло под моими руками. — Я перестану говорить о своей сексуальной жизни.

— Скорее, об ее отсутствии, парниша.

А я будто не знаю. Этим летом поженились Эммет и Кара, а Картер, по сути, мысленно женат на Оливии с тех пор, как они встретились в прошлом году, хотя она какое-то время динамила его. Адам все еще в дерьмовом состоянии после того, как несколько месяцев назад узнал, что его девушка, с которой они были вместе много лет, изменила ему, но ему определенно лучше без нее.

Это означает, что первые полтора месяца нашего хоккейного сезона после игр я лишь напивался со своими хоккейными приятелями, за чем следовали неоднократные сосисочные гулянья (прим. большая компания парней без девушек) в отелях. В них входила нездоровая еда, игры на Xbox и слушание того, как мои чертовы соседи по комнате занимаются сексом по телефону со своими женами. Мне же, ничего не перепадало.

Наверное, лишь поэтому, я сейчас серьезно подумываю о том, чтобы отвести младшую сестру капитана моей команды в уборную, чтобы усадить ее на столешницу и узнать какого цвета ее трусики.

Забудем, что Дженни абсолютно недоступна для меня, и до чертиков пугает меня. Она смелая, уверенная в себе и чертовски дерзкая. Когда она в комнате, я почти не отрываю от нее взгляда. За исключением тех моментов, когда она смотрит на меня. Или, когда это делает Картер.

Как сейчас, в тот самый момент, когда мои руки скользят по бедрам его сестры, поднимаются к изгибу ее талии, когда я крепко сжимаю ее. Черт, еще крепче, когда его глаза встречаются с моими.

— Гаррет, — ноет Дженни. — Больно.

— Гаррет, — от голоса Картера по моей спине бегут мурашки. Он бросает острый взгляд на мои руки.

— Ай! — я издаю звук, похожий на визг, и отталкиваю от себя Дженни. — Я ее не трогаю, — бросаю я через плечо и убегаю с танцпола, оставляя Дженни одну. Она невозмутима и почти так же пугает, как Картер, хотя он параллельно кружит по танцполу свою прекрасную невесту и золотистого ретривера.

Я крадусь по коридору, прислоняюсь к стене и вытираю лицо руками.

— Мне явно нужен перепихон.

— Я могу помочь.

Передо мной останавливается симпатичная рыжеволосая девушка, и вытаскивает из сумочки салфетку и губную помаду. Она прижимает салфетку к моей груди и что-то нацарапывает на ней.

Впечатлен ли я тем, как легко это было, или же я просто хочу пойти домой и съесть упаковку «поп-тартс»? Я не определился, но, когда замечаю Дженни, неторопливо идущую по коридору, у меня подскакивает давление.

Рыжеволосая засовывает свой номер телефона мне в нагрудный карман, прижимается к моей щеке и шепчет: «Позвони мне», — а Дженни смотрит на меня с таким отвращением, что это пугает меня, но я не могу отвести взгляд.

Закатив глаза, она отворачивается и направляется в уборную, я бегу за ней.

— Подожди, Дженни! Я не собирался… я не собираюсь… я не собирался…

— Мне все равно, Гаррет. Хватайся за любые юбки, что захочешь. Быть может, лишь не за той, что только что переспала с одним из ваших защитников.

— Что? — Я смотрю на рыжую, ловлю ее подмигивание, прежде чем она исчезает. — Нет, но я-я-я… — я опускаю голову, потирая затылок, так как мои уши горят. — Я ничего не собирался с ней делать.

— Но до тебя все так долго доходит, — ухмыляясь, бормочет Дженни. Она достает салфетку из своего крошечного золотого клатча и бросает ее в меня прежде, чем бедром открывает дверь уборной. — У тебя помада на щеке, здоровяк.

Каким-то образом я не справляюсь сам, и в итоге губную помаду от поцелуя с моего лица оттирает Адам, от чего все девчонки умиляются и хихикают. К тому времени, как в конце вечера Картер и Оливия садятся в свой лимузин, мое возбуждение сходит на нет, руки прижаты к груди, и каждое слово, слетающее с моих губ, превращается в ворчание. Даже собака, тяжело дышащая у моих ног, сейчас не может меня развеселить.

Я не хочу знать, на что пошел Картер, чтобы Дублин смог оказаться на банкете, но я не удивлен. Этот человек может договориться о чем угодно. К тому же, как оказалось, золотистые ретриверы выглядят чертовски мило в смокинге для собак.

— Иди сюда, Дубс! — зовет Дженни, хлопая себя по бедрам. — Сегодня ты остаешься с любимой тетушкой! Да, так и есть, мой красивый мальчик!

— Ты его единственная тетя.

Она скрещивает руки на груди, и я в сотый раз за сегодняшний вечер залипаю на ее эффектное декольте, на выпуклости ее левого бедра, которым она покачивает, и на платье с разрезом до бедра, что обнажает ее невероятно стройные ноги.

— Заткнись, придурок.

— Мы должны называть тебя солнышком, — ворчу я себе под нос. — Из-за твоего солнечного характера. Всегда такая милая и счастливая.

Боже, этот алкогольный прилив смелости действительно сводит меня с ума.

Она прищуривает свои голубые глаза.

— Садись в гребаную машину, медвежонок Гэрри.

— Да, мэм.

Я проскальзываю в лимузин, который отвезет нас домой, и сажусь рядом с Хэнком, в то время как все остальные усаживаются позади меня.

Хэнку восемьдесят четыре года, он один из лучших друзей Картера и Дженни, что-то вроде псевдодедушки и он чертовски крутой. Когда-то он был отцом Дублина — наверное поэтому Дублин перепрыгивает через меня, наступая мне на яйца и растягивается у Хэнка на коленях.

— Говнюк, — ворчу я, хватаясь за свое барахло.

Хэнк смеется.

— Ну и досталось же тебе сегодня, — он мягко и счастливо вздыхает. — Такая красивая свадьба. Оливия была сегодня сногсшибательна.

Кара посмеивается, проводя пальцами по волосам Эммета, сидя у него на коленях. Подозреваю, смеется она потому, что Хэнк слеп с пятнадцати лет, но никогда не теряет возможности сделать женщине комплимент.

Вздыхая, я откидываюсь на спинку и закрываю глаза, мысленно заглушая дискуссию о том, как грандиозно Картер случайно объявил о беременности своей жены. Адам все еще расстроен, что потерял столько денег, а Холли составляет список имен для своего первого внука. Картер и Оливия решили не узнавать пол. Оливия говорит, что не хочет всю беременность спорить с Картером, что они не назовут ребенка Картером-младшим, если это будет мальчик. Я же думаю, что Картер попросту боится, что родится девочка. Порой, для него отрицание — лучший вариант.

Когда мы подъезжаем к дому Холли и Дженни, Дублин спит на спине у меня на коленях, уткнувшись носом в мой пиджак, а язык Кары почти что в горле Эммета. Все, что я слышу, это тихое похрапывание Дублина и, как мне кажется, обмен слюнями, с редкими перерывами на то, чтобы Эммет прошептал, как он планирует трахнуть свою жену сегодня.

Я выскакиваю за дверь, как только она открывается.

— Я помогу Хэнку дойти до дома.

Адам выпрыгивает на тротуар.

— Я тоже.

Когда Хэнк устраивается в гостевой спальне, Холли начинает совать нам в руки угощения.

— Я уже начала марафон своей рождественской выпечки, — она сует поднос с райскими штучками из арахисового масла в форме шариков обратно в морозилку. — Сейчас лишь ноябрь, так что это проблема, — она целует нас в щеки, прежде чем пойти по коридору. — Этой мамочке пора лечь спать, пока она не проснулась и не поняла, что все это был сон, и что мне не удалось женить своего сына на замечательной женщине, которая готова терпеть его всю оставшуюся жизнь.

Адам толкает меня в плечо и хватается за бугорок в своих штанах.

— Надо быстренько отлить, — он останавливается, взгляд скользит к Дженни. Он прочищает горло, убирает руки от промежности, и краснеет. — Я имею в виду, э-э… мне нужно в… уборную, — бросив на меня взгляд, подозрительно похожий на предупреждение, он оставляет нас с Дженни на кухне.

Женщина игнорирует меня, отворачивается и наливает себе стакан воды.

— Э-э… — я чешу голову, ища способ снизить это неловкое напряжение. — Ну, погода… хорошая?

Она фыркает в стакан с водой, достает еще один стакан, наполняет его и сует его в мои руки.

Я удивленно смотрю на нее, не переставая моргать.

— Спасибо?

— Мгм, — бормочет она, и я наблюдаю за тем, как виляет ее попка, когда она идет по коридору. Одна ее рука тянется назад, пытаясь расстегнуть молнию, которая начинается чуть выше этого потрясающего персика.

Пытается и терпит неудачу.

С тяжелым вздохом она останавливается, опускает голову и постукивает пальцами по дверному косяку. Обернувшись, она обнаруживает меня за тем, чего я не должен делать: стоять и пялиться на нее.

— Не мог бы ты, пожалуйста, помочь мне с молнией? Она заела, — она поворачивается, подставляя мне свой зад, и я замираю.

— Э-э, да. Конечно. Я умею расстегивать молнии, — я умею расстегивать молнии? Твою мать, ну и придурок. Заткнись.

— Возможно, тебе придется поставить стакан.

— Что? — я смотрю на стакан, который сжимаю, и нервно хихикаю. Почему это звучит так хрипло? Сколько мне лет? Двадцать шесть или двенадцать? — Оу, да, — я быстро осушаю стакан, ставлю его на стол и вытираю потные ладони о ноги.

Боже, это платье. Эта спина. Эта гребаная задница. Это должно быть незаконно. Для меня определенно незаконно держать руки так близко к ней, вот что. Если бы Картер видел бы меня прямо сейчас, я бы больше никогда не играл в хоккей. У меня не хватало бы по крайней мере одной конечности.

Я не знаю, как подступиться. Молния прямо там, в верхней части этого изгиба, и… мне просто… начать? Да, я просто начну. Я тянусь к молнии, затем колеблюсь.

— Эм, я просто… — склонив голову набок, я рассматриваю изящный золотистый язычок молнии. — Я, эм…

— Ради всего святого, Гаррет, в этом нет ничего такого. Должно быть, она заела еще до этого. Просто дерни уже хорошенько.

— Хорошо. Хорошо. Да. Хорошенько… дернуть.

Я зажимаю между слишком большими для этого пальцами крошечный язычок молнии, и другой рукой сжимаю ее бедро, мой большой палец вдавливается в ее теплое тело. Ее спина слегка выгибается, и где-то глубоко в груди, от того, как она откашливается, сбивается мое дыхание. От этого низкого, хриплого звука подергивается моя третья нога, и делает это еще с большей силой, когда она вновь прижимается ко мне, словно хочет, чтобы ее задница получше познакомилась с моими причиндалами.

О Боже, что она делает? Нет. Нет, нет, нет. Она разбудит его.

Дженни собирает волосы в кулак и медленно перекидывает их через свое стройное плечо. Её пыльно-голубые глаза смотрят на меня из-под густых темных ресниц, и мой взгляд наблюдает за тем, как ее язык облизывает нижнюю губу.

О, черт. Ага. Он проснулся.

Не сейчас, лейтенант Джонсон. Отставить, солдат!

— Гаррет.

Я резко поворачиваю голову, и встречаюсь с пристальным пронзительным взглядом Адама. Я оглядываюсь на задницу — молнию — Дженни, и быстро дергаю ее, освобождая материал, затем выметаюсь нахрен из дома, захлопывая за собой дверь. Мое тело обмякает с тяжелым вздохом, когда я сажусь на корточки, обхватив колени.

Фух. Это было близко.

Адам качает головой.

— Найди кого-нибудь другого. Буквально кого угодно.

Определенно. Да. Это абсолютно то, что мне нужно сделать. Дженни под запретом. К тому же, я ее едва знаю. Мне не нужно проебывать ни дружеские отношения, ни хоккейный сезон, ни какие-либо драгоценные конечности, чтобы найти перепихон. У меня есть масса вариантов.

Это то, что я говорю себе полчаса спустя, когда стою в вестибюле своего подъезда, вздыхаю и несколько раз нажимаю на кнопку вызова лифта.

— Мистер Андерсен, — шепчет страстный голос у меня за спиной. Эмили, одна из моих соседок, встает рядом со мной. Она перекидывает свои грязно-блондинистые волосы через плечо, обнажая легкое мерцание ее скул, и ухмыляется мне вишнево-красными губами, которые я время от времени поглощаю то тут, то там. — Какой ты красавчик сегодня.

Лифт открывается, и я затягиваю ее внутрь, обращая внимание на ее блестящее платье, длиннющие ноги и черные шпильки.

— Свадьба лучшего друга, — объясняю я. — А что насчет тебя? Ты сегодня просто потрясающе выглядишь.

— Я всегда так хорошо выгляжу, и ты это знаешь, — она прислоняется к перилам, скрещивая ноги, обводит меня взглядом с головы до ног, пока я делаю тоже самое с ней. — Девичник.

— Все женятся, да?

Она фыркает.

— Не я.

Посмеиваясь, я провожу рукой по волосам.

— И не я.

Лифт позвякивает, когда останавливается, и Эмили неторопливо выходит в коридор. Одной рукой удерживая двери, она оглядывается.

— Зайдешь?

Я не упускаю из виду, что она не договаривает фразу, жирно намекая на то, чего она от меня хочет.

Вцепившись в перила, я смотрю, как моя нога нервно постукивает по мраморному полу. Я опускаю взгляд к бугорку между моих ног, который все еще немного натягивает молнию. Он появился после того, как меньше часа назад я держал руки на заднице, что находится для меня под запретом, напоминаю я себе в сотый раз.

Эмили улыбается, когда я отрываюсь от стены. К черту.

— Да, зайду.

ПРАЗДНИЧНОЕ ТАКО И ПРИДУРКИ

Вам знакомо это неприятное ощущение не высохшего, еще сырого белья, которое натягиваешь на себя? Или какие на вкус холодные затвердевшие остатки макарон с сыром, которые некогда разогреть? И то, и другое чертовски мерзко, точь-в-точь как то, что я испытываю, когда мой танцевальный партнер смотрит на меня, будто хочет сожрать.

Бедняга еще не понял, что я как икра, которую он никогда не сможет позволить себе, как бы ни старался.

Саймон опирается на штангу для жима лежа, локоть на перекладине и резко смотрит вверх. Он играет бровями.

— Нравится, что ты видишь?

— Забавно, я собиралась спросить тебя то же самое, — я прохожу мимо него в раздевалку. Он идет за мной, потому что он настойчивый говнюк.

Не поймите меня неправильно: я вполне хорошо отношусь к Саймону. Мы танцуем в паре уже четыре года. Но он не просто настойчив, он еще и чертовски самоуверен, и похоже, ошибочно считает, что я просто играю в недотрогу.

Не так уж сложно понять, что у меня нет абсолютно никаких планов пускать его в мой Диснейленд. Чем скорее он это осознает, тем лучше.

— Это женская раздевалка, Саймон. Тебе сюда нельзя вне зависимости от того, насколько далеко ты спрятал эту штуку.

Ухмыляясь, он прижимает руку к промежности.

— Я не смогу спрятать эту штуку как бы ни пытался, — я чувствую отчетливый запах говядины, когда его губы оказываются у моего уха. — Такие размеры не спрячешь.

Я отталкиваю его и захожу в раздевалку.

— Снизь самооценку, придурок.

Саймон смеется.

— Схожу в душ и встретимся у входа.

Один из недостатков моего характера — соглашаться заранее. К тому времени, когда запланированное наступит, я предпочту снять лифчик и не натягивать его обратно.

Я смахиваю пот из-под спортивного топа.

— У меня уже есть планы на вечер, и я очень устала, так что…

— Но сегодня твой день рождения.

— Ага, и я…

— Пять минут! — он целует меня в щеку и бежит в мужскую раздевалку. — Дай мне пять минут! Приведу себя в порядок для моей любимой именинницы! — он подмигивает и исчезает, прежде чем замечает, как я закатываю глаза.

Несомненно, мы друзья, и да, 75 процентов совместного времяпрепровождения его руки блуждают по мне, когда мы находимся в чересчур близких танцевальных позах. И все же, псевдо-свидание с Саймоном за обедом — это не то, как как я представляю свой идеальный двадцать четвертый день рождения. Вообще, есть как минимум десять способов как его провести лучше. Например, вздремнуть часика два на диване, подрочить в своей спальне или погулять с кошкой.

У меня нет кошки.

Но я неравнодушна к бесплатной еде, и мы собираемся в «Тако Кантина», что супер, ведь тако — моя жизнь. В то же время, я совсем не рада настойчивости Саймона разделить начос и гуакамоле, ведь он съест все, а я успею урвать лишь две чипсинки.

— Упс, — его пальцы касаются пыльного дна деревянной миски для чипсов. — Вроде как я все съел, да?

— Ага, так и было.

Он отмахивается от меня.

— Да ладно, зато тебе не надо беспокоиться о лишних калориях.

Я настолько резко вскидываю брови, что беспокоюсь, что они отлетят.

— Что, извини?

— Лишние калории.

— Ага, я услышала. Я давала тебе шанс изменить свои слова, — я потягиваю свой безалкогольный мохито, наслаждаясь его сладким вкусом. — Когда это вообще стало нормой — говорить, что женщине стоит есть, а что нет?

Он с опаской смотрит на меня.

— Успокойся, Дженни. Я пошутил. И не делай вид, что ты к этому не привыкла.

Я к этому привыкла, в этом-то и проблема. Всю свою жизнь я борюсь с желанием съежиться под пристальным взглядом танцевальных тренеров, которые придираются к любому проявлению мягкости в теле; которые просматривают мои отчеты по еде в поисках хотя бы какого-то признака того, что я не придерживалась строгой диеты; чего-то, что могло бы объяснить, почему неделю назад я двигалась слегка вяло или почему одним утром мой наряд вдруг стал немного облегать фигуру. Я слишком часто обнималась с унитазами и плакала, боясь их грубых слов, но еще больше боялась развить зависимость, которая слишком легко может привести к летальному исходу.

Это чудо, что сейчас я сижу здесь и спокойно заказываю три тако и лимонад, не заботясь ни о чем на свете и не испытывая ни капли угрызений совести. Это то, к чему я стремилась со времен средней школы через невероятное количество часов терапии. Я не позволю необдуманным словам Саймона украсть годы моего прогресса в отношениях с едой.

А затем он добавляет:

— Да и вообще, в следующем месяце уже зимнее шоу. Ты же не хочешь набрать лишних кило?

Я не разбиваю свой стакан просто потому, что этот лимонад просто пушка.

— Ты роешь себе могилу. Продолжай в том же духе, и ты там окажешься, я тебя уверяю, — «говнюк», мысленно добавляю я.

Он накрывает мою руку своей.

— Знаешь, я думаю, ты самая красивая девушка на свете, Дженни. Мне повезло, что ты стала моей партнершей.

Я улыбаюсь официанту, одними губами произнося беззвучное «Спасибо», когда он ставит передо мной блюдо с тако. Саймону я говорю: «Еще бы».

Он съедает половину тако за один укус.

— Твой брат все еще женат?

— Прошло только две недели, так что да, — кроме того, Картер одержим Оливией. Хорошо, что он профессиональный хоккеист. Если бы он был в городе каждый день, Оливия бы придушила его. Я все еще не понимаю как за двадцать четыре года не сделала это сама. Мой брат замечательный, он просто немного… шумный? Напыщенный? Уверенный в себе? Чересчур? Все вышеперечисленное?

— Две недели — это больше, чем он может выдержать в серьезных отношениях, — говорит Саймон с набитым ртом говяжьего фарша, листьев салата и сыра. То, как он умудряется залезть под юбки каждой девушки нашего направления в университете, находится далеко за пределами моего понимания.

— Стоит ли напоминать, что ты такой же бабник, каким был Картер до Оливии?

— Я не такой.

Я случайно хихикаю. Упс.

Саймон закатывает глаза.

— Почему у твоего брата есть шанс изменить свою репутацию, а у меня нет? Может, я тоже хочу остепениться.

Заслуживают ли люди презумпции невиновности? Обычно, да. Но я знаю этого человека. Я наблюдала, как он очаровывал своим обаянием бесчисленное количество девушек. Все лишь для того, чтобы покувыркаться с одной из них неделю или две, а потом заменить ее другой, чтобы щеголять с ней прямо перед первой. Он бросает женщин без раздумий, и при этом никогда не упускает возможности приударить за мной.

Как сейчас, когда он обхватывает своей лодыжкой мою, пытаясь зажать мои ноги между своими. Его лицо расплывается в гребаной ухмылке, и я вспоминаю, почему я ласково называю его Саймоном Сифилисом.

— Давай, Дженни. Давай поедем ко мне. Позволь мне сделать тебе настоящий подарок на день рождения.

— Ага, — я ловлю взгляд официанта, кручу пальцем в воздухе, затем указываю на свои тако. — Можно мне коробку с собой, пожалуйста? — я ставлю подбородок на переплетенные пальцы и улыбаюсь. — Знаешь, Саймон, я бы с огромным удовольствием. С таким же удовольствием останусь и доем этот обед, — я с благодарной улыбкой беру у официанта маленькую коробочку и начинаю укладывать внутрь свои тако. — К сожалению, сегодня мне не хочется совершать ошибок размером с придурка.

Я встаю и аккуратно целую его в щеку, мысленно занося его невероятно удивленное лицо в файл под названием «я хочу запомнить это навсегда».

— Спасибо за мои праздничные тако. Не могу дождаться, когда смогу насладиться ими в тишине и одиночестве.

Особенность улыбки Беккетов в том, что перед ней не могут устоять даже другие Беккеты. Мой брат не может отказать мне, и я, как известно, время от времени пользуюсь этим.

Поэтому я не только заказываю стейк и лобстера в одном из самых модных ресторанов Ванкувера на праздничном ужине в честь моего дня рождения, но и съедаю банановый сплит с Орео в моей любимой кондитерской после простой просьбы и улыбки с ямочками на щеках. Картер съел две порции, поэтому, следуя за ним по улице после ужина, я пытаюсь не позволять пятнадцати фунтам (прим. 6,8 килограмм), которые, как мне кажется, я набрала за сегодняшний вечер, слишком сильно давить на мои мысли.

Тем не менее, я наелась, мне чертовски неудобно, и Картер заставляет меня идти пешком. К тому же, ужасно холодно, и на мне мое красивое пальто, а не теплое.

Я дрожу, укутавшись в шарф.

— Мне холодно. Куда мы идем? Почему Хэнку после ужина нужно домой, а мы гуляем по снегу? Разве ты нас не любишь?

Картер игнорирует меня, но Оливия стонет, прижимая обе руки в рукавицах к животу.

— Мне нужно прошагать всю эту еду. Я съела слишком много.

Я глажу ее очаровательный беременный животик.

— Маленькая мама была голодна. Все в порядке.

— Маленькая мама всегда голодна.

— Большой папочка тоже всегда голоден, — урчит Картер, похлопывая себя по животу.

Я корчу гримасу.

— Пожалуйста, нет. Никогда больше.

Он надувается, хмурится.

— Что? Почему?

— Потому что это совершенно отвратительно.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — он обнимает жену, прижимаясь губами к ее уху, но не понижает голос. — Я мог бы снова поесть, но этого не сделаешь на публике, если ты понимаешь, о чем я…

— Картер! — она шлепает его ладонью по губам, прежде чем притянуть его на уровень своих глаз. — Ради всего Святого, — шепчет она своим угрожающим учительским голосом. — Хоть раз в жизни перестань болтать.

Он расплывается в ухмылке, когда мы останавливаемся перед высоким зданием в центре города.

— Я просто хочу любить тебя громко. Почему ты не позволяешь мне любить тебя так?

Оливия успокаивающе гладит его, пока моя мама делает вид, что вот-вот упадет в обморок, а я изображаю рвотный рефлекс.

— Поверь мне, детка. Никто не любит громче тебя.

Картер гордо улыбается и открывает стеклянные двери. Он заводит нас в лифт прежде, чем я успеваю полюбоваться изысканным вестибюлем, и когда мы поднимаемся на двадцать первый этаж, он наконец отвечает на вопрос, который я задала целых две минуты назад.

— Я действительно люблю тебя. Лучшая сестра на свете, — он выталкивает меня в коридор. — Вот почему мы приготовили тебе самый лучший подарок на свете.

— Подарок? Здесь? — я оборачиваюсь, рассматриваю пронумерованные двери по коридору. — Картер, это многоквартирный дом.

— Угу, — он вставляет ключ в дверь с надписью «2104», затем указывает на вход. — Добро пожаловать домой, Дженни.

У меня отвисает челюсть, ноги приросли к месту.

— Дом? Для… для меня? — я осторожно вхожу в светлое помещение, которое кажется потрясающим и полностью меблированным, если судить по гостиной. Я поворачиваюсь к своей семье, и мои глаза наполняются глупыми слезами. Я ненавижу плакать, но для меня это время года самое эмоциональное. — Это для меня? Ты купил мне мою собственную квартиру?

— Наверное, кто-то может назвать меня лучшим братом в мире.

Он раздражает и бесит меня, но Картер всегда был лучшим братом и моим лучшим другом, поэтому я обвиваю руками его шею и кричу: «Я так сильно тебя люблю».

В поле зрения появляется хмурое лицо мамы.

— Но ты можешь остаться со мной, если хочешь. Дженни, тебе не обязательно переезжать. Еще не слишком поздно. Картер может отказаться от сделки. Ты можешь…

Картер заставляет ее замолчать, накрыв ее лицо гигантской ладонью.

— Ш-ш-ш, — он берет меня под руку. — Давай. Я проведу тебе экскурсию.

Картер водит меня по квартире, показывая просторную хозяйскую спальню, примыкающую ванную комнату со стеклянным душем. Дальше по коридору есть вторая спальня и еще одна ванная комната — гораздо больше, чем мне нужно.

Что неудивительно, как и то, что он говорит мне, что на самом деле хотел подарить пентхаус. Картер любит баловать своих людей, и он застукал меня за поиском квартиры для аренды в прошлом месяце. У меня небольшой доход, а в Ванкувере все дорого, поэтому доступные квартиры с моим бюджетом напоминали фото из криминальных хроник. Картер посмотрел на меня с выражением на лице, которое говорило «еще чего, точно блять нет», а потом захлопнул мой нотубук и ушел, умудряясь при этом закатить глаза.

Когда мы заканчиваем тур по квартире, я танцую в каждой комнате еще три раза, потому что я так влюблена в них и не могу перестать улыбаться.

— Это невероятно и настолько идеально, — я кружусь по гостиной, прежде чем обнять брата, бросаюсь на Оливию, которая уютно устроилась на диване, и целую ее в щеку. — Спасибо тебе, бесконечное спасибо.

— Ты можешь переехать, как только захочешь, — говорит мне Картер, когда мы собираемся домой. — Я смогу помочь тебе, когда вернусь с нашего выезда на следующей неделе, — он вручает мне брелок из розового золота с акриловой буквой «J» и крошечными цветами. — И один из парней живет этажом выше, это круто. Я чувствую себя спокойнее, когда ты живешь одна, а я знаю, что он рядом. Я еще не спрашивал его, но уверен, он присмотрит за тобой.

— Отлично, — как это похоже на него — присматривать за мной.

Он вытаскивает меня в коридор, когда дверь напротив открывается. Мягкий смешок пронзает воздух, и Картер улыбается.

— Вспомнишь солнце, вот и лучик. Что ты делаешь здесь, внизу? Ну, я вообще знаю, что ты здесь делал, — он приподнимает брови. — Твои волосы растрепаны… и твоя рубашка… — он мотает головой, все еще улыбаясь, затем указывает на меня. — Дженни переезжает. Сказал ей, что ты присмотришь за ней, — выражение его лица становится жестким. — Ты должен присмотреть за ней.

— Мне не нужна нянька, — ворчу я, ни к кому конкретно не обращаясь, застегивая пальто, прежде чем посмотреть, какой бедной, ничего не подозревающей душе, поручили эту работу. Мои пальцы прекращают свою работу, когда мой взгляд останавливается на паре широко раскрытых сине-зеленых глаз, беспорядочной копне блондинистых волос на его голове, и серых спортивных штанах, так небрежно свисающих слишком низко на бедрах.

Картер прав: Гаррет выглядит так, будто у него только что был секс.

А полуодетая блондинка с красными ногтями цвета пожарной машины, обхватывает его локоть так, будто ее только что как следует трахнули. Я ловлю себя на странном чувстве зависти.

Гаррет Андерсен занимает достойное место в шкале привлекательности Криса Хемсворта: у него сияющая кожа, солидные мышцы, бирюзовые глаза цвета океана в самый ясный день, а его спортивные штаны нисколько не скрывают, что у него очень горячо между ног, ведь почему бы и нет? Так что подайте в суд на меня, бедную девушку за то, что я размышляю о том, каково это, перепихнуться с ним. Прошло слишком много времени, и у меня есть немного, ладно, дохера, паутины в подземелье.

Черт, разве до этого я не называла это Диснейлендом?

Ярко-красный румянец заливает щеки Гаррета, когда он выдерживает мой пристальный взгляд, и я понятия не имею, что на него находит, когда он отрывается от девушки, стоящей рядом с ним, практически толкая ее.

— Ладно, как я и говорила, — прочищая горло, я обматываю шею шарфом. — Со мной не нужно нянчиться, особенно придурку года, — я беру Оливию под руку и направляюсь к лифту, бросив взгляд через плечо. Судя по ее смеху, Оливии, не меньше, чем мне нравится, как Гаррет в удивлении раскрывает рот. Уверена, он хочет быть моей нянькой так же сильно, как я не хочу услышать вновь, как мой брат называет себя «большим папочкой».

— Дженнифер Беккет, — ругается мама, догоняя нас. — Это было грубо! Прости, Гаррет! Мы тебя любим!

— Я была с Картером гораздо грубее, — отмечает Оливия. — Но Гарретт — милашка.

Я морщу нос.

— Милашка, который трахался с моей новой соседкой.

Мне все равно, но немного неловко видеть их вместе. А что, если стены тонкие? Хочу ли я знать, как он звучит, когда вот-вот кончит? Не особо.

Это одна из причин, по которой я избегала социальных сетей до того, как Картер встретил Оливию; когда он был тем еще казановой. Никому не нужно видеть доказательства того, как кто-то трахается.

— Может, они встречаются, — неуверенно предлагаю я.

— Не-а, — рука Картера просовывается между дверями лифта, заставляя их раздвинуться. Он заползает внутрь. — Просто трахаются.

Я складываю руки на груди.

— Мне не нужна нянька, Картер.

Он притягивает Оливию к себе, натягивая на нее шарф так, что он закрывает почти все ее лицо, хотя она и пытается отмахнуться от него.

— Не думай о Гаррете как о няньке. Думай о нем скорее как о дополнительной паре глаз.

— Картер! — я дважды топаю ногой. Я всегда была немного королевой драмы. Яблоко от яблони, как говорится. — Это еще хуже! Звучит так, будто ты шпионишь за мной!

— Я не шпионю! — кричит он в ответ, размахивая руками. — Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности!

Двери распахиваются, и я с важным видом вхожу в безукоризненно убранный вестибюль.

— Ты так раздражаешь.

— Нет, это ты меня раздражаешь!

— Я знаю, что ты такой, но я?

— О Боже, — Оливия закрывает лицо рукой.

— Дети, — предупреждает мама. — Перестаньте.

— Тебе повезло, что я тебя люблю, — бормочет Картер, открывая перед нами дверь машины.

— Тебе повезло, что я не хочу надрать тебе зад.

Его лицо расплывается в широкой улыбке.

— Садись уже.

Мой палец скользит по краю старой страницы передо мной, по пластику, защищающему картинки, которые жили там годами. Он жесткий и сломанный, с острыми краями, и я шиплю, когда мой палец скользит по неровности слишком быстро. На кончике моего пальца появляется капля крови, и я втягиваю ее в рот, чтобы остановить боль и кровотечение, глядя на красивое улыбающееся мне лицо.

На нем розовая праздничная шапочка, а на плечах у него шестилетняя я, прижимаю к себе мягкого, бледно-розового плюшевого кролика, которого он мне подарил.

Скрипит дверь моей спальни, и в комнату заглядывает мама. Она улыбается, когда замечает, что я все еще не сплю. Она входит внутрь, шаркая ногами, но останавливается у края кровати, и я наблюдаю, как годы бесконечной любви и сердечной боли мелькают в ее глазах, когда она замечает открытый фотоальбом у меня на коленях. Я хотела бы это исправить, но знаю, что не могу.

— Я скучаю по нему, — шепчу я, обводя взглядом лицо моего отца. — Так сильно.

— Я тоже, милая, — мама опускается рядом, прижимаясь долгим поцелуем к моим волосам. — Я знаю, что сегодня он смотрит на тебя сверху вниз, грустя о том, что его малышка уже взрослая. Он так гордится тобой и женщиной, которой ты становишься, Дженни. Я не сомневаюсь в этом.

Она прикасается к кролику, которого маленькая я прижимаю к себе, зарывшись в волосы моего отца. Ее взгляд останавливается на том же самом кролике, который сейчас уютно устроился у меня на животе.

— Он всегда был твоим любимым.

Я поднимаю игрушку с колен. Кролик выцвел, и один глаз-пуговка болтается на ниточке. Годы объятий, таскания его за собой повсюду, куда бы я ни пошла, отказа маме стирать ее иногда месяцами подряд сделали некогда мягкий мех грубым и тусклым.

— Я всегда хотела кролика, но вы, ребята, не разрешали его завести. Вместо этого папа подарил мне этого кролика, — я глажу длинные уши. — Знаешь, это он дал ей имя. Принцесса Жвачка.

— Он подарил бы тебе весь мир, если бы я только позволила ему. Он годами доставал меня, уговаривая подарить тебе настоящего кролика. Ты была его маленькой принцессой, а он был упрямым засранцем, которому не нравилось слово «нет».

— Звучит как Картер.

Она хихикает.

— Твой папа и Картер слишком похожи. Опасный дуэт, когда они затевали свои шалости, — она с нежной улыбкой перебирает пальцами мои волосы. — Прости, что его нет рядом, чтобы отпраздновать с тобой твой день рождения.

— Не извиняйся, — я смахиваю слезу со своей щеки, затем ловлю ту, что скатывается по ее. — Мне повезло, что у меня было шестнадцать лет, чтобы создать воспоминания с ним.

В ее глазах тихая грусть, когда она окидывает взглядом мою тускло освещенную комнату.

— Я действительно буду скучать по тебе здесь. Я бы оставила тебя навсегда, если бы могла, но ты заслуживаешь своей собственной жизни. Тебе нужно пространство для роста.

Взяв мое лицо в свои руки, она целует меня в щеку.

— С днем рождения, милая. Я люблю тебя и так сильно горжусь тобой.

ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ: ПРИНЦЕССА ЖВАЧКА И ЖЕЛАНИЕ ЖИТЬ

У вас когда-нибудь возникало чувство, что вам здесь не место?

Это так непохоже на меня… Ведь обычно по пятницам у меня нет планов, я предпочитаю минимум слоев одежды на себе и отпускаю свои «вишенки» в свободный полет. Так что отсутствие штанов и лифчика вполне приемлемо. Меня даже не беспокоят покрасневшие глаза и чрезмерно лохматый пучок на моей голове.

Это квартира, такая чистая, такая собранная — вот что совсем не похоже на мою жизнь или даже то, что у меня сейчас на голове.

Раннее утреннее солнце ярко освещает мое новое пространство для жизни мягким светом, согревающий деревянный пол под моими босыми ногами. На мгновение я закрываю глаза и наслаждаюсь этим ощущением, впитываю тепло. Я представляю, каково это, быть кем-то настолько любимой, будто меня обвивают руки, пробуждающие внутренний свет. На мгновение солнечный свет становится любовью, и я погружаюсь в него. На мгновение я страстно этого желаю.

Сегодня я сомневаюсь, и виной всему чертова фотография на моей кухне. Та, к которой, мой взгляд прикован со дня моего рождения на прошлой неделе.

Мой взгляд замирает на морщинках от смеха вокруг его широкой улыбки и блестящих глаз. Чем дольше я смотрю на него — на отца, которого я потеряла восемь лет назад, в этот самый день, на прощание, которое так и не успела сказать, — тем тяжелее мне становится дышать. В горле будто что-то горит, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы унять дрожь.

Когда я отворачиваюсь от единственного лица, которое хочу видеть и одновременно не могу на него смотреть, мои руки дрожат. Я перевожу взгляд на коробки. Их слишком много, они словно башни, что стоят по всей моей гостиной. Все, что я хочу сделать, это погрузиться в распаковку вещей, почувствовать себя как дома. И все же, обыденная задача в сочетании с тяжелыми для меня волнами горя, с которыми за все эти годы я так и не научилась справляться, смешиваются в уродливый беспорядок. Я не хочу рыться в коробках. Я не хочу смотреть на картинки и мечтать о том, чтобы воспоминаний было больше, ведь этого никогда не будет. Я хочу забраться обратно в постель, натянуть одеяло на голову и проснуться завтра, когда всего этого уже не будет.

Честно? Мне бы не помешала улыбка. Что-то такое мягкое и искреннее, что напомнит мне о том, что в этом мире есть добро.

Кофе, пожалуй, самое лучшее, что помогает справляться и единственное, к чему у меня есть быстрый доступ. Поэтому я натягиваю одну из хоккейных толстовок моего брата, засовываю ноги в угги и плетусь по коридору к лифту.

— Придержи лифт, — слышу я голос, и пятьдесят раз нажимаю кнопку закрытия двери, прежде чем внутрь просовывается нос туфли на каблуке. — Привет, соседка, — говорит симпатичная блондинка с другого конца коридора с широкой, сверкающей улыбкой. — Спасибо, что подождала.

— Не за что, — мой взгляд скользит вниз, отмечая ее роскошный плащ и красную подошву ее туфель.

Лабутены? Она прикалывается?

Она снимает красную кожаную перчатку и протягивает руку с безупречным маникюром.

— Эмили.

Я беру ее за руку, пытаясь спрятать маникюр трехнедельной давности.

— Дженни.

— Подруга Гаррета.

Нет.

— А ты его подружка для перепихона.

Она подмигивает.

— Только в те дни, которые заканчиваются на «А». — Лифт останавливается, и Эмили нежно сжимает мое предплечье. — Мне на парковку, так что, думаю, здесь мы и попрощаемся. Так приятно было познакомиться с тобой, Дженни. Увидимся.

— Пока, Эмма.

Она удерживает мой взгляд, слащаво улыбаясь.

— Эмили. Если вдруг снова забудешь, наверняка услышишь, как Гаррет прокричит его посреди ночи.

Я показываю язык, когда она начинает исчезать за закрывающимися дверями, и она показывает свой в ответ.

Фу. Разве я уже не говорила, что не хочу знать, как звучит этот мужчина во время оргазма? Я совершенно точно планирую сделать вид, что мы незнакомы, когда мы будем пересекаться.

Как сейчас, например. Блять.

— Дженни?

Мои глаза встречаются с глазами Гаррета, и мое тело движется быстрее, чем когда-либо, пытаясь занырнуть за стену. Давайте забудем, что я не хочу видеть, как он выходит из квартиры моей новой соседки. Я не хочу, чтобы он видел меня в таком виде. Этим утром я уже поговорила с Картером, втирая ему какую-то чушь, что «я в порядке». Он с трудом этому поверил и неохотно согласился заехать за мной лишь вечером, чтобы поужинать вместе вместо того, чтобы приехать во время нашего разговора. Мне не нужно, чтобы моя нянька бежала и разбалтывала моему старшему брату, что его младшей сестренке совсем плохо.

— Дженни? — Гаррет зовет снова, звук уже ближе. — Ты прячешься? Ты же знаешь, что я тебя уже видел, да?

Я зажмуриваю глаза, прижимаюсь к стене. Когда я прочищаю горло, я приоткрываю одно веко.

Передо мной стоит светловолосый огромный парень в точно такой же толстовке, как у меня. Его волосы растрепаны и спрятаны под бейсболкой, и в руках у него подстаканник с горячими напитками из того самого кафе, в которое я направляюсь. Чем дольше его пристальный взгляд скользит по мне, тем более явно на его лице читается недоумение.

— О, привет, Гаррет. Не заметила тебя. — Я выпрямляюсь, одергивая подол своей толстовки, и его взгляд оказывается на моих пижамных штанах. Я указываю на напитки и выдавливаю смешок. — О, и мне захватил?

Он пялится мне в глаза, хмурится, и я буквально слышу вопрос, что так и хочет слететь с его языка, «Ты в порядке?». Он, вероятно, переосмысливает свои слова, потому что чаще всего меня боится.

— Э-э, вообще-то, да, — он подпирает один стакан своим локтем, а оставшиеся два протягивает мне. — Эти для тебя.

Я смотрю на напитки, потом на него.

— Что?

— Для тебя.

— Я не… Я не понимаю.

Гаррет откашливается в свою руку.

— Я знаю, что прошлая ночь была для тебя первой, и я знаю, что сегодня… — его глаза мерцают, когда я сглатываю. — Я знаю, что сегодняшний день может быть тяжелым, поэтому я подумал… что тебе не помешает немного кофеина. Но я не знал, любишь ли ты кофе, поэтому на всякий случай купил тебе еще и горячий шоколад, — он ставит подстаканник мне на руки и гладит себя по затылку. — На нем взбитые сливки.

— Это, гм…

— Ничего особенного. Я был там и просто подумал… о кофе.

— Я люблю кофе. И горячий шоколад, — черт, у меня комок в горле. — Спасибо, Гаррет.

Его щеки расплываются во взрывной улыбке, освещающей все его лицо. Это так заразительно, что я тоже почти улыбаюсь.

— Круто. Да, круто, — он взмахивает рукой в воздухе. — Без проблем.

Гаррет неторопливо возвращается в вестибюль. Поскольку идти больше некуда, я плетусь рядом с ним.

— Итак, э-э, куда ты собиралась?

Я поднимаю напитки.

— Выпить кофе.

— В пижаме?

— Да, в пижаме. Тебя что-то не устраивает, приятель?

Широко раскрыв глаза, он мотает головой. Он колеблется перед лифтом.

— Итак, теперь, когда у тебя есть кофе, ты…?

— Возвращаюсь наверх.

— О, я тоже, — его взгляд перебегает от меня к лифту, обратно ко мне, затем на пол, и когда он останавливается на мне, мы слишком долго молчим.

— Я пойду по лестнице, — кричим мы одновременно, сталкиваясь друг с другом, когда поворачиваемся к выходу на лестницу.

— Ты собираешься подняться пешком на двадцать первый этаж?

Я ставлю руку на бедро.

— Это называется физическая активность. А ты на двадцать пятый этаж. Какое у тебя оправдание, здоровяк?

— Я боюсь лифтов, — выпаливает он, затем краснеет.

Я приподнимаю бровь.

— Правда?

— Да, ужасно, — он сглатывает, глядя в конец коридора на лестницу, а затем делает что-то странное. — О, но на самом деле… А-а-а-а, — он хватается за колено и стонет. — Я ушиб колено. Ударился, когда ходил за кофе.

— Вау. Тогда, наверное, тебе стоит воспользоваться лифтом.

— Может, это и к лучшему, — он потирает колено и шипит от притворной боли. — Думаю, я могу на денек забыть о своих страхах.

Это происходит на самом деле? Он знает, что актер из него никакой?

Когда я нажимаю кнопку, лифт открывается, и я заталкиваю Гаррета внутрь.

— Спасибо за кофе. А, Гаррет?

— Да?

— В хоккей ты играешь лучше, парниша.

Коробка в моей руке кажется незначительной рядом с экстравагантным букетом и огромным завтраком на маленьком столике — признаки того, что Картер уже побывал здесь. Я знаю, что Хэнк в любом случае оценит этот жест.

— Это моя любимая девочка?

Я иду на его усталый голос и нахожу его в кресле-качалке у окна.

— Только я. — Он улыбается, и я целую его в щеку прежде, чем сесть рядом. Перед ним прекрасный вид: высокие деревья и зелень, виднеются вершины гор, украшающие горизонт Северного Ванкувера даже посреди этой унылой осени.

— Ты моя любимая. И твоя мама. И Оливия. И Кара тоже, немного.

— Не хочу говорить тебе, Хэнк, но, если ты называешь кого-то «любимой», она должна быть важнее остальных.

Он хмурится.

— Ты знаешь, я не могу. Я люблю вас всех.

— И мы все тебя любим, — я ставлю маленькую коробочку на стол, поднимаю крышку, и в воздухе появляется сладкий запах корицы. — Я принесла тебе булочку с корицей.

Его глаза блестят, когда я разрезаю липкое месиво и одной рукой беру тарелку, а другой вилку.

— Ты моя любимая, — он указывает за наши спины. — Картер перед уходом приготовил тебе капучино.

Я нахожу еще теплую кружку и обхватываю ее руками, жадно вдыхая аромат кофе. Я улыбаюсь, глядя на коричневую сердцевину на молочной пенке. Картер любит большие, громкие жесты, но порой именно эти крошечные, едва заметные знаки внимания согревают мое сердце сильнее всего.

Следующие несколько минут мы болтаем ни о чем, и когда мы на минуту замолкаем, Хэнк бормочет:

— Сегодня восемь лет.

Я потягиваю свой капучино, пытаясь избавиться от кома в горле.

— Для тебя пятнадцать.

Он что-то крутит между пальцами, и мое сердце замирает, когда я замечаю изящное золотое кольцо с бриллиантом посередине.

— Скучаю по моей милой Ирландии каждый чертов день.

Хэнк появился рядом в худший день жизни — для нас, и для него. Ведь тогда минуло семь лет с того дня, как умерла его жена Ирландия, и в тот день умер папа. Мы благодарны Хэнку и Ирландии за то, что они спасли Картера.

Тогда на плечи моего брата легла ответственность за меня и мою маму. Как бы трудно это ни было, он с легкостью с ней справился. Мои единственные воспоминания связаны с едой, которую он заставлял нас есть; с тем, как он держал нас на руках несколько часов подряд, пока мы рыдали от того, что нашему миру пришел конец; как он отнес маму в постель, когда она окончательно устала, и лежал со мной рядом, пока мои глаза не закрылись.

На следующее утро я нашла его на диване гостиной без сознания, а в углу комнаты были незнакомые нам тогда Хэнк и Дублин. Хэнк рассказал нам, что ему приснилась его покойная жена, которая уговаривала его выйти из дома, а несколько часов спустя он в баре наткнулся на пьяного, совсем не соображающего Картера, и он остановил его от поездки домой за рулем автомобиля — от того самого действия, которое украло нашего отца.

Хэнк стал частью нашей семьи, потому что спас нас от потери еще одной ее части.

— Слишком много, — наконец шепчу я.

— Каждый день без них тянется как вечность, не так ли?

В груди у меня что-то сжимается, когда я представляю маму в этот самый момент. Я знаю, что она делает: то же, что и каждый год в этот день. На ней любимый папин свитер, потому что на нем все еще сохранился аромат его одеколона, она сжимает в руках плюшевого мишку, которого он купил ей на ярмарке во время их первого свидания. Она плачет в одиночестве, пока ее сердце вновь не откроется, чтобы впустить туда нас. Позже, сегодня вечером, когда мы будем смотреть старые видеокассеты и вспоминать совместные истории, она будет смеяться и улыбаться, но сначала ей нужно побыть одной, чтобы погоревать.

— Жить без своей второй половинки — это то, с чем не должен сталкиваться никто, — бормочет Хэнк. Он похлопывает меня по руке. — Я знаю, что тебя ждет что-то особенное, Дженни. Любовь превыше всего, вот что понимаешь, когда встречаешь родственную душу. Кто-то появляется в нашей жизни, чтобы смягчить наши острые углы. Кто-то, кто так идеально подходит нам, кто вибрирует с нами на одной частоте, кто заставляет нас сиять. А какого быть вместе? Когда вы вместе, все именно так, как и должно быть.

Я закатываю глаза, смеясь над его обещанием.

— Я никуда не спешу. Мне нравится быть независимой.

— Ты можешь быть независимой и в то же время разделять жизнь с кем-то. Твой брат не думал, что хочет разделять свою жизнь, а теперь посмотри на него — у него жена с прекрасной душой, скоро родится ребенок, и он самый счастливый мужчина на свете.

— Я знаю, что ты делаешь, старина, но мне не нужен парень, чтобы быть счастливой.

— Я тоже так считаю. Ты сама делаешь себя счастливой. Но, думаю ли я, что этот самый человек, что поможет рассеять тьму, что поможет принять эти темные стороны твоей души, откроет тебе ту часть мира, которую ты еще не видела? — он пожимает плечами. — Возможно, — широко улыбается. — Думаю ли я, что ты похожа на своего брата сильнее, чем тебе кажется, и что ты боишься подпустить кого-то лишь потому, что любовь может ранить? Несомненно.

— Отвянь. Я не боюсь.

Я просто в ужасе.

Дело не в том, что я не жажду близости, или не хочу найти человека, который всегда будет рядом, который будет любить меня даже тогда, когда на мне не останется никаких масок. Не в том, что я бы не хотела найти кого-то, кто увидит все это и примет. Кого-то, с кем я могла бы разделить все трудности. Быть может, тогда все эти трудности не будут казаться мне столь сложными.

Дело в том, что, когда твой старший брат — капитан команды НХЛ, каждый хочет заполучить кусочек его жизни, и отделить искренность от фальши становится невозможным. В конечном итоге ты оказываешься глубоко в чувствах, остаешься одна, ведь ты обнаруживаешь, что была лишь «проходкой», что все было неправдой. А те, кому, как ты думала, было не все равно? Они взрывают твой мир, даже не оглядываясь на обломки и хаос, что остаются после.

Безопаснее иметь узкий круг людей, которым ты можешь доверять всем сердцем, чем безрассудно впускать любого, кто попросится, даже если порой бывает слегка одиноко.

Да и вообще, кому нужен парень, когда у тебя целый ящик парней-на-батарейках? Мужчины, в отличие от дилдо, не вибрируют.

После обеда я возвращаюсь домой совершенно измотанной. Все утро мне приходили сообщения от Картера, Оливии, Кары и Саймона: они постоянно проверяли как у меня дела. Мне, конечно, приятно, но это уже слишком.

Я запираю за собой дверь. Щелчок дверного замка эхом разносится по квартире, и после она наполняется тишиной.

От этого у меня мурашки по коже. В тишине я слишком часто задаюсь вопросам, слишком много над всем размышляю, додумываю и жалею о прошлом.

Мои глаза останавливаются на фотоальбоме, и я тянусь к нему до тех пор, пока все, что я перед собой вижу — это его улыбающееся лицо. Внутри меня бушует отчаянное желание почувствовать тепло его любви вместо этого внезапного бессилия и бесконтрольности.

Я опускаю фотографию и закрываю глаза, тяжело дышу, и по какой-то причине в моем сознании всплывает лицо Гаррета. Я четко представляю как он стоит с кофе и горячим шоколадом, улыбается мне своей искренней улыбкой, от которой мне тепло. А сейчас мне снова холодно, одиноко, и я чертовски устала быть одна в самые тяжелые моменты.

Я медленно поднимаю фотографию обратно. С нее на меня смотрит тот самый розовый кролик, которого я прижимаю к груди. Я знаю, как вновь почувствовать немного тепла, сделать эту квартиру моим домом чуть больше.

Ножницами я разрезаю бесконечные куски скотча, вскрываю коробку за коробкой, разбрасывая содержимое по полу, отчаянно пытаясь найти принцессу жвачку — единственную сохранившуюся частичку моего папы. Чем дольше я ищу, тем сильнее дрожат мои руки. Ножницы ломаются, мой подбородок начинает дрожать. Коробка за коробкой приносят один и тот же разбивающий мое сердце результат: кролика нет.

Я зажмуриваю глаза и мотая головой, пытаясь стряхнуть с себя слабость, что проявляется в форме, которую я ненавижу больше всего.

Я редко теряю контроль. Над своим телом, над своими эмоциями. Я избегаю ситуаций, которые приносят боль или неуверенность. Мне следовало остаться дома. В доме, где я окружена воспоминаниями, со своей мамой. Вместо этого я здесь, одна.

Я вываливаю содержимое коробки с надписью «Для спальни», и когда оттуда не выпадает ничего розового, я опускаюсь на колени и даю волю слеза

ДОЖДЬ ИЗ ВИБРАТОРОВ

— Вьюм-м-м-м-м.

— Н-н-н-ньюм-м!

— Нь-ью-ю-ю-юм-м-м-м-м!

— Ради всего святого, — отталкивает меня Адам, и я оказываюсь на Картере. Он прижимает нас двоих к борту. — Может, вы двое, уже заткнетесь? Хватит звуковых эффектов. Вы, блять, не гоночные машины.

Я зажимаю перчатку и беру бутылку воды Адама, которая лежит на сетке. Я выплескиваю воду в рот. Она стекает по моей шее и попадает под защитный жилет на груди.

— Ты просто завидуешь, потому что не можешь кататься так быстро, как мы.

Адам приподнял защитную сетку на шлеме и забрал бутылку обратно.

— Когда на мне вратарская экипировка весом в пятьдесят фунтов? Нет, не могу, и я сильно сомневаюсь, что кто-нибудь из вас смог бы.

Картер выпячивает грудь.

— Я смог бы.

Адам фыркает.

— Ладно, приятель. Как скажешь.

— Что? Я смог бы. Застегни меня; давай устроим гонку.

Я засмеялся.

— Пристегни меня. Так сказала Олли.

— Бум, — Эммет, рассмеявшись, дал мне «пятюню». — Только не говори ей, что я посмеялся над этим. Она в тысячу раз страшнее, когда беременна.

Картеру, похоже, это не кажется смешным. С боевым кличем, который эхом разносится по катку, он прижимает меня ко льду, закрывая мне лицо своей перчаткой.

— Отвали от меня! — я кричу, размахивая руками. — Адам! Помоги!

— Господи Иисусе, — бормочет тренер, осыпая нас крошками льда, когда останавливается рядом. — Иногда мне кажется, что я тренирую детсадовцев, а не профессиональных игроков в хоккей. Моя дочь взрослее вас двоих, а она еще младенец, — он щелкает пальцами и указывает себе за спину. — Беккет, Андерсен, оторвите свои задницы, и пять штрафных кругов.

Картер вскакивает на ноги и поднимает меня.

— Давай наперегонки.

Я стряхнул лед с майки.

— У тебя какое-то нездоровое отношение к соперничеству.

— Да, и я…

— Проигравший платит за обед! — морозный воздух щиплет мои щеки, когда я рассекаю лед, Картер преследует меня, что-то крича мне вслед. И именно так, два часа спустя, передо мной куча куриных крылышек и пицца, за которые мне не нужно платить, а Картер все еще косится на меня и ворчит, считает, что я сжульничал.

— Ты не умеешь проигрывать, — говорит ему Эммет, отправляя в рот целый кусок пиццы. — Нехорошая черта характера.

— Я не проиграл! Он сжульничал! — Картер забирает ломтик у меня из рук. — Дай мне это.

Адам кладет мне на тарелку еще кусочек.

— Дженни уже переехала на новое место?

Картер кивает.

— Вчера, — его взгляд встречается с моим. — Видел ее сегодня утром?

Я не часто лгу — за исключением сегодняшнего утра, когда я, возможно, сказал, что боюсь лифтов, и что я повредил колено — и у меня это дерьмово получается. Но сегодня в глазах Дженни вместо привычной смелости читалась какая-то уязвимость, грусть и неуверенность. Все говорило о том, что она не хочет, чтобы кто-нибудь видел в ней все это. В том числе и дрожащий подбородок, и то, как нервно она сглотнула, когда я упомянул тот день, и то, что ей был совершенно безразличен ее внешний вид.

Итак, я лгу. Снова.

— Нет, не видел.

— Я подумал, что вполне мог, если бы снова тайком выбирался из дома своей подружки.

Моя шея покраснела.

— Я не сбегал тайком и больше там не был.

— Наконец-то тебе перепало, а, приятель? — Эммет чокается своим бокалом с моим.

— Переспать с кем-то, кто живет в твоем доме — хорошая идея? — В вопросе Адама смешиваются веселье и озабоченность. — Или это что-то более серьезное?

— Это несерьезно. И мы на самом деле не спали вместе, — под взглядами, которые на меня бросают, я смягчаюсь. — Ладно, всего пару раз. Знакомиться с девушками — трудно. Все, что вы, ребята, хотите делать, это смотреть на фотографии своих жен и говорить о том, что их волосы пахнут банановым хлебом или еще какой-нибудь дрянью. Вы все под каблуком.

— Адамом не управляет никакая киска, — парирует Картер. — Он свободный человек, и слава, блин, богу.

Адам хихикает, его щеки розовеют.

— Я хотел бы быть напарником получше, просто, на самом деле, я еще не готов к отношениям.

Картер запихивает в рот маринованный огурец в кляре.

— Ты мог бы просто трахаться, как Гаррет.

— Я не… — я закрываю лицо руками. — Да блин.

Он указывает на меня недоеденным огурцом.

— Кстати, ты не произвел на Дженни впечатления.

— Что? Почему? — глупый вопрос. Что на свадьбе, что при случайной встрече в подъезде, я произвел не самое лучшее впечатление. Надеюсь, что сегодня мне удалось это исправить, даже несмотря на то, что мой первоначальный план был в том, чтобы оставить напитки у ее двери и никогда не говорить от кого они.

— Что-то насчет того, что ей не хочется, чтобы ты трахал ее соседку.

Во всем виноват Картер, впрочем, как всегда. Если бы он сказал мне, что они будут там, я бы точно не оказался у Эмили. Черт возьми, он даже не сказал мне, что его сестра переезжает. Эта женщина заводит меня и одновременно пугает до смерти одним только своим чертовски свирепым взглядом, и теперь мне приходится врать, чтобы мы не оказались в одном лифте.

Картер выуживает из кармана звонящий телефон.

— Кстати, о дьяволе. Привет, Дженни. Мы как раз говорили о, — его улыбка исчезает. — Эй, подожди. Почему ты плачешь? Сделай глубокий вдох, — он лихорадочно проводит рукой по волосам, дергая их. — Я не знаю, как… я не… как я могу… Я не знаю, как помочь, — наконец произносит он, наполовину крича, и его глаза становятся шире, чем дольше он слушает безумный бред Дженни.

Мой опыт общения с расстроенными женщинами ограничен тремя моими младшими сестрами. Какими бы сложными они ни были, я не думаю, что это считается. И все же я ловлю себя на том, что шепчу Картеру.

— Напомни ей дышать.

Он кивает.

— Хорошо, Дженни. Сделай глубокий вдох, — он глубоко вдыхает, снова и снова, описывая рукой круг, как будто Дженни может его видеть. — Хорошо. А теперь расскажи мне еще раз, — он хмурится. — Принцесса Жвачка?

Пиво попадает мне не в то горло, и я кашляю, разбрызгивая его себе на руку.

— Я не знаю, где Принцесса Жвачка, — Картер вздыхает. — Мы найдем ее, ладно? Я обещаю. Она должна быть где-то.

Я доедаю четвертый кусок пиццы, когда Картер вешает трубку и объясняет пропажу плюшевой игрушки Дженни. Той, что подарил ей их отец, и в ту секунду, когда он смотрит на меня своими щенячьими глазами, я понимаю, что мне крышка. Полная крышка.

Я мотаю головой еще до того, как он открывает рот.

— Пожалуйста, — умоляет он.

— О, чувак, — я складываюсь над столом. — Ты серьезно?

— Просто проверь, как она, по пути домой. На одну минутку. Она не переставала плакать.

— Я ей даже не нравлюсь! Она меня ненавидит!

— Она любит тебя!

— Ты даже не попытался сказать это убедительно! — я откидываюсь на спинку стула. — Она не захочет меня видеть. Наверное, бросит мне в голову подушку или еще что-то.

— Не-а, — Картер ухмыляется. — Каблуков, тебе нужно остерегаться каблуков.

Что я делаю?

Глупая квартира. Глупый Картер.

Нет, я этого не сделаю. Я не пойду. Я отказываюсь. Картер не может меня заставить. И Дженни не узнает, если я не пойду. Картер же не собирается говорить ей, что послал меня проведать ее.

Решено. Я не пойду. Я направляюсь в пентхаус и со вздохом облегчения прислоняюсь к стене лифта.

Я смотрю, как свет над дверями перескакивает с одного этажа на другой, и когда он поднимается к 21-му, я стону.

Я нажимаю кнопку аварийной остановки в тот момент, когда проезжаю этаж Дженни, хватаясь за поручни, когда лифт останавливается. Он оживает, когда я бью по нему во второй раз, и я точно нажимаю на 21 всего один раз, красиво и уверенно, и провожу руками по лицу.

Минуту спустя у меня на плече хоккейная сумка, в руке клюшка, а ухо прижато к двери Дженни. Тишина, которой меня встречают, убеждает меня, что все в порядке. Может быть, она нашла Принцессу Мармеладку.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, меня останавливает всхлип. Прерывистое рыдание, которое следует за этим, дергает за слабые струны моего сердца. Со вздохом я сую свою клюшку под мышку и стучу.

— Уходи! — Дженни кричит изнутри.

— Э-э, я… э-э… — слов не хватает, поэтому я стучу снова, на этот раз тише, потому что боюсь разозлить ее.

— Я сказала, иди… — дверь распахивается. У Дженни отвисает челюсть, когда она смотрит на меня. Ее светлые фиолетово-голубые глаза кажутся бледнее обычного, ободок вокруг них темный, как полночь. Невероятный контраст. Как и кожа вокруг глаз, ее розовый нос и губы припухли, так и хочется их поцеловать.

Нет. Неа. Ни хрена тебе не хочется, Гаррет.

— Э-э, привет, — я что машу? Черт. Неловкое начало. Отлично.

Дженни всхлипывает, вытирая глаза тыльной стороной запястья.

— Что ты здесь делаешь?

— Э-э, Картер сказал…

— Боже мой! Мой брат послал тебя проведать меня? Поверить не могу, — она опирается бедром в дверь, подперев ее, но проблема заключается в руках, прижатых к груди. На ней темно-зеленые леггинсы и спортивный бюстгальтер в тон, что сильно отличается от огромной толстовки и пижамы, что были на ней этим утром. Мой взгляд скользит по ее декольте и подтянутому животу. Почему на ней нет рубашки? Она должна надеть рубашку.

— Тебе надо… рубашку. Пожалуйста? — почему это происходит со мной?

Она вскидывает брови.

— О, ты хочешь, чтобы я надела рубашку? Тебя это устроит? Что ж, а я вот хочу, чтобы ты, блять, потерялся! — она кричит, но все еще плачет, смахивая слезы со своих щек, так что это скорее мило, а не страшно.

До тех пор, пока она не пригвоздит меня к месту таким свирепым взглядом, что улыбка, в которой я расплываюсь, исчезнет.

— Точно. Твой дом. Долой рубашку, — я указываю на нее пальчиковыми пистолетами? Я, блять, указываю на нее пальчиковыми пистолетами. Я сжимаю клюшку обеими руками, чтобы предотвратить дальнейшие неловкие действия. — Картер не посылал меня проведать тебя, — лгу я. — Мы пообедали после тренировки, и он сказал, что ты потерял Принцессу Мармеладку, и я подумал…

— Принцесса Мармеладка? Это Принцесса Жвачка! Ц-ц! — она вскидывает руки и отворачивается.

Черт возьми, эти леггинсы. Эта чертова задница. Только когда она начинает исчезать из виду, я понимаю, что она захлопывает дверь у меня перед носом.

Бросаясь вперед, я толкаю дверь со своей хоккейной сумкой и вваливаюсь внутрь. Дженни фыркает, когда я случайно прижимаю ее к стене. Я обнимаю ее рукой, крепко прижимая к себе, чтобы она не упала.

— Отвали от меня, — она ворчит, толкая меня в грудь. — Ошибся квартирой, придурок. Твоя хоккейная проститутка живет в конце коридора.

Мое лицо пылает.

— Она не моя, я не…

Дженни шмыгает носом, грудь вздымается, когда она смотрит на меня снизу вверх. Она пихает меня еще раз, мягко, но мои ноги остаются на месте. Тело этой танцовщицы, над которым она так усердно работала — настоящее совершенство, но я вешу почти двести фунтов (прим. ~ 90,7 кг). Двести фунтов неподвижной массы тела против нее.

Моя рука скользит к ее обнаженной талии, сжимая ее, чтобы она не упала, пока я выпрямляюсь.

— Я не ищу Эмили, и она не моя… — я прочищаю горло. — Хоккейная проститутка.

Дженни стряхивает пыль со своих сисек. Красивые сиськи. Хотя пыли нет.

— А мне она сказала совсем другое, — она вытирает оставшиеся слезы с лица. — Что ты здесь делаешь, Андерсен?

— Картер сказал, что ты расстроена из-за Принцессы Марме… Жвачки. Я проходил мимо и хотел проверить, все ли с тобой в порядке, — я смотрю на беспорядок в гостиной, коробки вскрыты, содержимое разбросано по полу. — Как продвигаются поиски?

Дженни теребит свою косу, шаркая по полу ногами.

— Я не могу ее найти. У меня осталось всего несколько коробок, здесь и парочка в спальне для гостей.

— Хм, — я засовываю пальцы под бейсболку и чешу затылок, притворяясь, что не замечаю, как глаза Дженни отслеживают мое движение. Я всегда был очарован ею. Она красива, и знает это. Густые каштановые волны почти всегда заплетены в косу, перевязанную лентой. Думаю, она довольно высокая. Рост пять футов восемь дюймов (прим. примерно 173 см), может быть, но все еще намного ниже меня. Длинные ноги, которые я бы не прочь увидеть на своей шее и спине. Ослепительная широкая улыбка с захватывающими дух ямочками на щеках и энергичный характер, такой смелый и уверенный.

Но когда ее глаза встречаются с моими, именно разбитая надежда в них подсказывает мне следующие слова.

— Я помогу тебе найти.

— Что? — она морщит нос, когда я бросаю свое снаряжение, до нас доносится влажный, потный запах. — Тебе не нужно этого делать.

— Конечно, но я не против, — я прохожу мимо нее, выбирая стопку коробок, прежде чем она продолжит спорить. Беру лежащий сверху нож для стейка, верчу его в пальцах и бросаю взгляд на Дженни, которая настороженно наблюдает за мной, скрестив пальцы на животе. — Бедной Принцессе Жвачке, возможно, понадобится наложить швы, когда ты найдешь ее, если это то, чем ты вскрываешь коробки.

Клянусь, я вижу это, прямо там, в уголке ее рта, крохотный намек на улыбку. Прежде чем она успевает расцвести, губы Дженни расплываются, и она медленно подходит ко мне.

— Я сломала ножницы, потому что слишком сильно тыкала в коробки, — она накручивает косу на палец. — Э-э, спасибо. За помощь и все такое.

— Не за что.

Я быстро срезаю скотч со всех коробок, чтобы убрать нож, и мы молча перебираем каждую, на фоне играет тихая музыка из колонки.

— Кстати, что из себя представляет Принцесса Жвачка? — спрашиваю я, листая коробку с рамками для фотографий. Это последняя коробка в моей стопке, и с каждой коробкой воздух становится тяжелее.

Дженни не отвечает. Я замечаю, что она уставилась на свою коробку, костяшки пальцев почти побелели, когда она сжимает ее, отчего я медленно подтягиваюсь к ней.

— Эй. Ты в порядке?

— Это розовый кролик, — шепчет она. — Папа подарил ее мне на мой шестой день рождения. У нее по ленточке на каждом ухе и… — она вытягивает руки, большие и указательные пальцы сведены вместе, как будто она держит подол юбки, — … розовая пачка! — она захлебывается в слезах, прячет рыдающее лицо в ладонях, а я несусь через комнату, протягивая к ней руки.

Я резко останавливаюсь перед ней, сопротивляясь желанию прикоснуться к ней.

— Ты снова плачешь, — придурок. Конечно, она плачет. Ей не нужно, чтобы я указывал на очевидное.

— Я не плачу, — кричит она, тыча пальцем мне в грудь. — Ты плачешь!

Даааа…

— Э-э… обнять тебя? — я осторожно приближаюсь к ней, медленно раскрывая объятия. Вдруг, она укусит меня? Я не знаю, что делать. Мои сестры намного младше Дженни, их проблемы легко решаются объятиями.

Дженни — Беккет. Если она хоть в чем-то похожа на своего старшего брата, есть большая вероятность, что ее проблемы решатся с помощью печенья Oрео и оргазма. Я пришел без печенья, и в идеале я хотел бы оставить свои яйца там, где они есть: на моем гребаном теле.

— Что? — ее подбородок дрожит. — Я не… Я… — она стонет, топает ногами и сжимает кулаки, когда ее грудь вздымается. — Гаррет.

— Давай, Дженни.

Взяв ее за руки, я нежно направляю ее к себе. Она охотно тянется, хотя и волочит при этом свою задницу, и я обнимаю ее. От нее опьяняюще приятно пахнет ванилью, корицей и кофе. Когда она осторожно обнимает меня за талию и прижимается щекой к моему сердцу, я понимаю, что ей тоже приятно. Теплая и мягкая, как мое нижнее белье, которое моя мама разогревала в микроволновке очень холодными зимними утрами на восточном побережье.

— Умница, — бормочу я, скользя ладонью по ее спине. Это должно успокаивать, но я забыл, что на ней только спортивный лифчик, поэтому мои пальцы касаются ее обнаженной плоти, и мы оба напрягаемся.

Дженни отталкивает меня в тот же момент, когда я резко отшатываюсь назад и срываю кепку, запуская руку в волосы.

— Я, э-э… — я показываю пальцем в конец коридора. — Я проверю коробки в спальне для гостей.

— Да, — она кивает. — Да, круто. Хорошая идея. Ты пойдешь туда, а я… останусь.

Мой обычный шаг превращается в безумный рывок, когда я заворачиваю за угол в коридор. В спальне я прижимаюсь спиной к стене и глубоко дышу. Это катастрофа. Чем скорее я уберусь отсюда, тем лучше.

Здесь всего четыре коробки, и я быстро просматриваю первые две. Когда я добираюсь до третьей, на которой написано «игрушки», я торжествующе улыбаюсь и разрываю скотч.

— Ага, — вот она, вот эта коробка. Если здесь игрушки нет, то ее нет нигде. — Вот и я, Принцесса Жвач… ай! Твою мать! — я опускаю крышку и истошно начинаю вопить. — Помогите!

— Что? — Дженни проскальзывает в спальню, затаив дыхание, с дикими глазами. — Ты нашел Принцессу Жвач… Гаррет! — она закрывает лицо руками. Она визжит. Мне кажется, я плачу. — Что ты делаешь?

— Ищу Принцессу Жвачку! — кричу я. Коробка, которую я прижимаю к груди, наполненная фаллоимитаторами и вибраторами, грохочет и трясется, оживая.

— Ее там нет!

— Спойлер: Дженни, я, блять, это уже понял!

— То, что в этой коробке — слишком личное! — Дженни бросается на меня, сжимая коробку между нами. Что-то начинает вибрировать, пытаясь выскочить, и я думаю, что меня тошнит. — Тебе не следовало это трогать!

— Зачем тебе маркировать коробку с секс-игрушками как «игрушки»? — кричу я в ответ. У меня болит спина, а лицу очень жарко. Мне это не нравится.

— Как бы ты еще их назвал? — она пытается вырвать коробку из моих рук, которые по какой-то причине ее не отдают. Незамедлительно начинается перетягивание каната, коробка оказывается между нами. — Отдай… это… обратно!

Я дергаю коробку ближе — для чего? — и Дженни падает вперед, прижимая нас троих — меня, ее и коробку — к стене. Она пыхтит и тянет. Сильно.

Коробка лопается по швам, самая красивая радуга из фаллоимитаторов и вибраторов взлетает в воздух — богом клянусь — словно в чертовски замедленной съемке. Глаза Дженни встречаются с моими. Они широко раскрыты и полны ужаса, когда особенно огромный ублюдок с присоской бьет меня по лицу. Он с грохотом падает на пол, его длина — почему, черт возьми, он настолько длинный? — качается вверх-вниз и наматывает круги, кружась по твердой древесине, как плохой брейк-дансер.

Дженни леденяще кричит. Обеими руками она толкает меня вдоль стены, из спальни, по коридору.

— Вон! — ее крошечные кулачки колотят меня в грудь. — Убирайся!

— Я, блять, ухожу! — я спотыкаюсь о свою хоккейную сумку и врезаюсь в стену. Восстановив равновесие, я распахиваю дверь, выбрасываю свое барахло в коридор и практически выбегаю из квартиры Дженни, прежде чем дверь успеет ударить меня по заднице на выходе.

— Срань господня, — бормочу я, убирая влажные волосы со лба. Я понятия не имею, куда подевалась моя бейсболка, но чертовски уверен, что не собираюсь возвращаться за ней.

Я почти дохожу до лифта, когда скрипит дверь, и мое сердце колотится от робкого шепота Дженни.

— Гаррет?

Я оглядываюсь через плечо и вижу слабую фиолетово-синюю вспышку, выглядывающую из щели в двери.

— Да?

Она облизывает губы, опускает взгляд, и я едва успеваю расслышать ее слова, прежде чем она хлопает дверью.

— Спасибо за объятия.

Я вытираю руками лицо.

— Ну, я, блять, мертв.

ЗОЛОТОЙ ЧЛЕН

Не знаю сколько дней я сижу и размышляю о том, куда катится моя жизнь.

Вот она я, сижу в четверг днем на последнем перед выходными занятием. Я учусь на последнем курсе Университета Саймона Фрейзера. Совсем скоро получу степень бакалавра изобразительных искусств на факультете «Танцев», и смогу преподавать в том числе. Мне двадцать четыре, и я наконец приблизилась к мечте, к которой я стремилась всю свою жизнь, вкладывала в нее все силы.

И все же эта жизнь не кажется мне «моей». Будущее на сцене? Не уверена, что хочу этого.

Единственное, в чем я уверена — в том, что хочу пиццу. И, может быть, милого корги, который сейчас прыгает в траве на видео в моем ноутбуке. Многие проблемы разрешились бы, если бы я нашла Принцессу Жвачку.

— На сегодня все. Всем отличных выходных.

Видео с подборкой «самых смешных собак» на Ютубе исчезает, когда я закрываю свой ноутбук и убираю его в сумку на заключительном слове преподавателя.

— Мисс Беккет, — Лия, моя учительница, улыбается и указывает на дверь. — Можно мне прогуляться с вами?

— Конечно. В чем дело?

— На прошлых выходных приезжал мой друг из Торонто.

Я подмигиваю.

— Поразвлекались?

Лия закатывает глаза. Она всего на четыре года старше меня, и однажды я видела ее в баре после одного из хоккейных матчей моего брата. Она была пьяна и сидела верхом на защитнике команды. Она стыдливо покраснела, когда мы пересеклись взглядами. Очевидно, мне не стоило говорить: «Глен Коко, вперед!», — но глубоко в душе я все же так не считаю. Наблюдать за тем, как твоя преподавательница пытается слезть с крупного хоккеиста, чертовски смешно. Когда в следующий понедельник она пришла на занятие, на ней все еще были солнцезащитные очки, и когда я открыла рот, чтобы сказать что-то совершенно неуместное, она захлопнула его ладонью.

Она моя любимая преподавательница, и вам бы она тоже понравилась.

— Ладно, ладно. Слегка, — она прикрывает рот рукой, наклоняясь ближе. — Одно слово: квотербек (прим. позиция игрока нападения в американском и канадском футболе).

— Ты показала ему, насколько ты гибкая?

— Это совершенно неуместно, мисс Беккет, — она останавливает меня, когда я тянусь к двери в танцевальный зал. С широко раскрытыми и хитрыми глазами, она протягивает руки на расстоянии доброго фута между ними. Она надувает щеку и беззвучно произносит, «Чертовски огромный».

Я отвечаю беззвучным криком. Мы с Лией хватаем друг друга за руки и возбужденно подпрыгиваем на месте. Пара профессоров замедляет шаг, бросая любопытные взгляды в нашу сторону, и Лия быстро отпускает меня и прокашливается, и мы заходим в зал.

Здесь тихо, как мне нравится, и внутри меня растекается приятная дрожь.

Я снимаю обувь и свитер, опускаюсь на скамейку.

— О чем ты хотела со мной поговорить, профессор Шалунья?

— Итак, Моника слегла на прошлой неделе…

— Моника? Моника из Национального балета в Торонто, Моника? Та самая Моника?

— Она самая Моника. Они хотят добавить на свой факультет еще одного преподавателя.

— Ух ты. Это невероятно, — первые три года этой пятилетней программы я провела в кампусе в Торонто, следуя за преподавателями повсюду. Я словно жила в стране грез, ошеломленная и влюбленная в каждое мгновение. Я никогда не хотела уезжать, но так программа устроена: три года там и два здесь. К тому же здесь была моя семья. Они и сейчас здесь. Я любила Торонто, но ненавидела боль в груди. — Саймон будет в восторге.

— Конечно, но я рекомендовала не Саймона.

Я замолкаю, встречаясь с взволнованным взглядом Лии.

— Нет, ты не сделала этого.

— Сделала.

— Правда? Меня? — я вскакиваю на ноги, сшибая сумку на пол. — Но почему?

— Что значит «почему»? Ты самая прекрасная танцовщица, которую я видела в последние годы, Дженни.

Я лениво показываю на свое лицо.

— Это ямочки Беккет и очаровательная улыбка. Нам невозможно противостоять.

Лия хихикает и хлопает меня по плечу.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Ты танцуешь безупречно, будто была рождена для этого. А еще ты трудолюбивая, решительная, добрая и всегда готова помогать другим учиться. Из тебя получится потрясающий учитель, Дженни, и для тебя, как профессиональной танцовщицы, возможности безграничны.

Профессиональная танцовщица? В Торонто? Мое сердце колотится от волнения и гордости за то, что она подумала обо мне, но мой живот скручивает страх.

— Я не знаю… — отворачиваясь, я поднимаю вывалившиеся вещи и засовываю их обратно в сумку.

— Дженни, — Лия вырывает у меня из рук сумку, привлекая мое внимание. — Что значит, ты не знаешь?

Со вздохом я встречаюсь с ее пристальным взглядом. Впервые в жизни я говорю кому-то правду.

— Я не уверена, что это то, чего я хочу. Здесь моя семья.

— Иногда семьи живут порознь. Твоего брата нет в стране по полгода. Они не обидятся, если ты ухватишься за эту возможность.

Конечно, они хотели бы, чтобы я следовала за своими мечтами. Но я не уверена, что мои мечты предполагают отъезд от единственных людей, в которых я уверена всю свою жизнь; от единственных, кому я позволяю любить меня такой, какая я есть. Ванкувер — это часть меня, это невероятное место, которое сформировало мою жизнь. Как бы сильно я ни любила Торонто, я не уверена, что мое место там.

— Я действительно ценю твое мнение обо мне, Лия, — говорю я ей. — Когда мне нужно будет принять решение?

— Чтобы встретиться с преподавателями, тебе нужно полететь туда весной. Нужно твое решение к концу семестра. Им нужен кто-то на летний семестр, Дженни. Ты сможешь приступить сразу после окончания университета.

— Значит, у меня есть время подумать об этом?

— Конечно, — она наклоняет голову, любопытно улыбаясь. — Ты действительно сомневаешься?

— Просто немного переживаю. Обо всем, понимаешь? Выпускной, я взрослею, переезд… Чувствую, что начинается новая жизнь.

— Порой начать все с чистого листа — это именно то, что нам нужно, — Лия сжимает мое плечо. — Обещай мне, что серьезно подумаешь.

Я обещаю, что так и сделаю, но сейчас моему разуму зацикливаться на этом небезопасно — мне легко провалиться в тревогу. Поэтому, когда Лия оставляет меня в студии, я надеваю наушники и включаю музыку достаточно громко, чтобы заглушить непрекращающиеся мысли о будущем, в котором я не уверена.

С танцами, когда никто не смотрит, приходит определенная свобода. Все опасения относительно выбора, который я не готова сделать, тают, когда ритм переносит меня по залу, а мое тело легко движется в такт музыке. Кажется, когда я закрываю глаза, с моих плеч спадает тяжелый груз, и ритм музыки несет меня вперед, позволяя мне стремиться к свободе в собственном темпе.

Его большие руки обхватывают мою талию, отчего у меня перехватывает дыхание. Мое сердце снова замирает в груди, когда мы с Саймоном пересекаемся взглядами. Он осторожно снимает с меня наушники.

— Расслабься, — бормочет он. — Это всего лишь я.

— Я думала, все разошлись по домам, — начинаю я вырываться из его объятий. — Оставлю тебя одного.

Его хватка усиливается, он притягивает меня вплотную к своей груди.

— Потанцуй со мной.

Прежде чем я успеваю отказаться, Саймон включает мою любимую песню.

— Давай, Дженни. Позволь мне потанцевать с тобой еще раз перед выходными.

— Нечестно, ты выбрал эту песню, — бормочу я, его руки направляют мои бедра, наши тела двигаются в такт плавному голосу Джеймса Артура. Музыка наполняет воздух вокруг нас, музыкант поет о том, как быстро он и его возлюбленная влюбляются друг в друга.

— Не думай, что я не знаю, как вести с тобой честную игру, — он перекидывает мою косу через плечо, его пальцы касаются моей кожи, от чего она покрывается мурашками.

Возможно, я невосприимчива к его чарам, но не буду отрицать, что, несмотря на невероятный уровень спермотоксикоза, больше напоминающего поведение подростка, который купается в одеколоне, этот парень привлекателен. Саймон высокий и стройный, безупречно подтянутый благодаря жизни, полной танцев и интенсивных тренировок, дисциплинированного питания и отсутствия перерывов. Его светло-каштановые волосы всегда идеально уложены, голубые глаза всегда полны мальчишеского азарта, от чего всегда возникает желание спросить его, что же он задумал.

Если бы мы не были партнерами на протяжении последних четырех лет, и я была бы эмоционально доступной, возможно, я смогла бы принять решение с последствиями ужасных масштабов, и позволила бы ему залезть ко мне в штаны. Были времена, когда я была достаточно возбужденной, чтобы просто об этом задуматься.

Затем я отбросила эту глупость, накупила новых игрушек в Lovehoney и вспомнила, что справляюсь со своим сексуальным удовлетворением лучше любого парня.

И поверьте, так оно и есть.

— Я тут думал о шоу ко Дню Святого Валентина, — начинает Саймон.

— День Святого Валентина? Сейчас ноябрь, приятель.

Он посмеялся, уткнувшись мне в шею.

— Думаю, нам стоит танцевать под эту песню.

— Ты ненавидишь эту песню.

— Неправда. Она мне нравится, потому что она твоя любимая.

Я выскальзываю из его рук, опуская пальцы к его ладоням. Я чувствую на себе его взгляд, когда верчусь, а затем он оказывается рядом и притягивает меня обратно. Он с легкостью поднимает меня над своей головой — плавно, как всегда. На танцполе мы едины, Саймон и я.

Я плыву по танцполу, Саймон следует за мной, пока я тихо подпеваю Джеймсу Артуру. Мне нравится картина, которую рисует эта песня: любовь настолько непреодолимая, что кажется, будто в их мире не существует силы притяжения, требующей, чтобы они падали сильно и быстро, как в ее названии Falling Like The Stars (с англ. «Падаем как звезды»). И все же, несмотря на падение, которого они не могут избежать или замедлить, они в безопасности.

Я знаю, что такая любовь существует. Я видела ее своими глазами.

Просто не уверена, что это бывает у всех.

Саймон притягивает меня к себе, касаясь губами моего уха, когда шепчет слова, которые кажутся слишком интимными. От этого мне почему-то не по себе.

Затем он кружит меня, обхватывает пальцами мои бедра и отталкивает. В моих ушах стучит кровь при виде его дикого взгляда, и когда я спотыкаюсь о свои ноги, он прижимает меня к холодной стене.

— Саймон, что ты делаешь?

Взяв меня за подбородок, он наклоняет мое лицо к своему.

— На что это похоже?

— Я не думаю, что это хорошая идея, — мягко говорю я, кладя ладони ему на грудь, чтобы удержать его на расстоянии. — Пора прощаться.

— Ты слишком много думаешь, Дженни. В этом твоя проблема. Хоть раз, позволь себе просто чувствовать.

Я чувствую себя просто прекрасно, именно поэтому знаю, что это неправильно, и когда его губы опускаются ниже, касаясь моих, я поднимаю колено, «неожиданно» пихая его по яйцам.

Упс.

Саймон, хватаясь за промежность, вскрикивает.

— Какого черта, Дженни?

— Я сказала «нет», — выкрикиваю я, отталкивая его. Одной рукой он все еще сжимает мою талию, и я, пытаясь вырваться, спотыкаюсь о его ноги. Я вскрикиваю от острой боли, пронзающей мою лодыжку, хватаюсь за нее и выкрикиваю рекордное количество ругательств.

— На кой хрен это было сейчас? — Саймон лежит на спине, все еще держась за свое барахло, катается, как черепаха, которая не может подняться. — Я думал, у нас был момент!

— После того, как я сказала, что это плохая идея? Что нам следует попрощаться? — я вскакиваю на ноги, хватаю свои вещи. Я в ярости. — Не все хотят трахаться с тобой, Саймон! Мы друзья. Мы никогда не будем чем-то большим, чем просто друзьями. Смирись с этим, или между нами все кончено.

Моя лодыжка сдается, не выдерживая мой собственный вес, и я, заливаясь слезами от ярости и резкой боли, выбегаю из зала. Позади меня оглушительно захлопывается дверь.

Если из-за этого мудака у меня травма лодыжки, я буду кричать.

— Мать твою… твою мать! — я захлопываю дверь машины, прежде чем сунуться в открытое окно и улыбнуться водителю Uber. — Большое тебе спасибо, Мэтью. Хорошего вечера.

Он неуверенно улыбается, его глаза широко раскрыты от страха.

— Спокойной ночи, мэм.

Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я поворачиваюсь к мини-особняку передо мной. Там есть где-то около семи каминов, так что не такой уж он и мини. Кому нужно столько каминов, спросите вы? Очевидно, моему напыщенному брату.

Входная дверь открывается, и оттуда выходит Оливия, которая держится за живот и пытается сдержать улыбку.

— Мне показалось, я услышала мою замечательную золовку. Клянусь, уста ангела, — она указывает на мою ногу, когда я ковыляю к ней. — Повредила, когда танцевала?

— Это сделал Саймон-ходячий сифилис.

Она корчит гримасу.

— Пора уже побрызгаться чем-то, что его оттолкнет.

А то я не знаю.

Оказавшись внутри, я обнимаю ее.

— Привет, Пип.

Оливия хмурится, скрещивая руки на груди, когда я отпускаю ее. Она такая крошечная. А когда она еще и беременная, совсем не может выглядеть сердитой, хотя мы с Картером злим ее часто. Она выглядит как самое очаровательное существо на свете.

— Я не уверена, что мне нравится это новое прозвище.

— Но оно идеально. Ты всеобщий любимец пип-пискун.

На кухонном островке, закинув одну длинную ногу на другую, сидит высокая блондинка. Кара с ухмылкой спрыгивает вниз, заключая меня в свои объятия.

— До этого я назвала ее креветкой, и она попыталась дернуть меня за волосы. Она та еще вспыльчивая мамочка из-за гормонов. Закатила истерику, когда я удерживала ее на расстоянии, поставив ей на лоб руку.

— А у тебя эти гормоны скоро проявятся или что-то типа того? Потому что я и так тебя боюсь. Мне нужно морально подготовиться.

Кара смеется, затем хмурится, покусывая кончик большого пальца. Она фыркает, и надувает губы.

— Не скоро. Эммет говорит, что, если я еще раз сяду на его член без перерыва меньше двенадцати часов, он отвалится. Очевидно, «тогда давай целоваться» — неправильный ответ.

— Еще рано, — мягко напоминает ей Оливия. — Запасись терпением.

Кара водит пальцем по мраморной столешнице.

— Я знаю. Думаю, у меня в голове не укладывается, что Картер обрюхатил тебя случайно, а у нас этого еще не произошло, несмотря на бесконечный секс и гребаные календари, — она нервно теребит нижнюю губу зубами, прикрывает глаза. — Не то, чтобы я против всех этих попыток. Я готова седлать этого мужчину до потери пульса. У него член из золота.

— Спасибо, что теперь это у меня в голове, — бормочу я, наливая себе стакан воды.

Она ухмыляется.

— Когда ты найдешь свой собственный золотой член? Они волшебные, клянусь. Просто спроси Олли.

— Я совсем не хочу знать об опыте Олли с тем, что находится между ног моего брата.

— Согласна, — Оливия следует за мной к дивану, затем начинает покусывать кончики волос губами, отрешенно смотря в стену. — Но если бы мы могли, ну, поговорить об этом хоть минутку… — она смотрит на меня щенячьими глазами и, прежде чем я успеваю возразить, продолжает. — Просто Картер был таким нежным…

— Детка! — входная дверь с грохотом распахивается, в дом вливаются голоса, и три секунды спустя в комнату проскальзывает Картер, его грудь вздымается в костюме-тройке. — Угадай, что у меня есть! — он открывает маленькую коробку из-под обуви, бросает ее на пол и достает самую крошечную пару хоккейных коньков, которые я когда-либо видела. — Посмотри, какие они милые! — его улыбка такая широкая, что он почти вибрирует. — Самые милые коньки для самого милого ребенка!

— Я не уверен, что малышка Беккет сможет стоять, не говоря уже о том, чтобы кататься на коньках, когда они будут ей впору.

— Об этом я и говорил, старина, — говорит Эммет, входя в комнату. Он целует Кару в щеку и шлепает ее по заднице. — Сказал ему, чтобы он не тратил свои деньги впустую. Он ответил, что богат, и все равно их купил.

Адам хлопает Картера по плечу.

— Оставь его в покое. Он гордый будущий папаша, — он улыбается мне. — Привет, Дженни. Как тебе новое место? Жаль, что Гаррет твой сосед, а?

Прежде чем я успеваю ответить, мужчина, о котором идет речь, медленно плетется по коридору как улитка. Мне неловко видеть его после фиаско с дилдо, но он выглядит совершенно напуганным, уши уже ярко-красные, кадык подергивается, глаза широко раскрыты и нервно смотрят в любую точку комнаты, кроме меня.

Он прочищает горло, дергая за ворот своего пиджака.

— Мы говорим о детских коньках?

— Вообще-то, мы говорили о золотых членах, которые нужны Дженни.

Крошечные коньки выпадают из рук Картера при словах Кары, как стакан воды из моих. Мне удается поймать его до того, как он оказывается на полу, но не до того, как намокнет мой топ.

— Нет, мы не говорили! — Я кричу в тот же момент, когда Картер визжит:

— Дженни не нужны члены!

Кара и Эммет хихикают, а Адам хлопает Гаррета по спине.

Потому что этот человек скрючился, захлебываясь собственной слюной, и я собираюсь врезать ему прямо по яйцам, если он, блять, не прекратит.

Я ненавижу его. Я так сильно его ненавижу. Он и его кривая, счастливая улыбка, и его дурацкие светлые волосы, всегда красивые, идеальная катастрофа.

Когда он, наконец, вспоминает, как дышать, его испуганные глаза останавливаются на мне.

Лучше бы они этого не делали. Почему, спросите вы?

Когда-нибудь ваша коробка с резиновыми членами взрывалась перед супер-горячим хоккеистом? Когда-нибудь какой-нибудь из этих вибраторов влеплял ему пощечину? Нет? Такое было только у меня?

Супер.

Ну, в целом, вот почему.

— Дженни нужен кто-то, с кем можно провести время, — продолжает Кара. — Веселись и живи на полную катушку, пока молода и не замужем.

— Не веселись! — Картер все еще кричит. — Дженни не нужно веселиться!

— А как насчет твоего партнера по танцам?

Картер ахает.

— Только не Стив.

— Саймон, — напоминает ему Оливия.

— Ему крышка, Дженни. Я разрушу его душу. Раздавлю его яйца, — Картер сжимает воздух, или, скорее, воображаемые яйца Саймона.

Я проверяю свои ногти, пока Картер заканчивает одну из своих чересчур заботливых тирад в стиле брата и отца в одном флаконе.

— Ты закончил?

Он наклоняется ближе.

— Маленький танцор больше никогда не будет танцевать.

— Отлично, — вставая, я показываю на свой промокший топ. — Можно мне одолжить рубашку, Олли? Я не могу пойти на игру в прозрачной футболке и черном лифчике.

— Да, ты не можешь, — агрессивно соглашается Картер, все еще взволнованный тем, чего у меня даже нет.

Закатив глаза, я выхожу из комнаты вслед за Оливией.

— Твои глаза должны быть прикованы к моему лицу, Андерсен, — бормочу я, проходя мимо Гаррета, отмечая, что его взгляд на моей груди. Внутри я улыбаюсь, когда его щеки пылают, как вулкан, прежде чем он опускает взгляд на свои модные туфли. Он такой чертовски стеснительный, дразнить его слишком легко.

Девяносто процентов рубашек Оливии по длине не дотягивают мне до укороченного топа из-за того, что я на несколько дюймов выше, поэтому футболка «Гадюки», которую я выбираю, вызывает у моего брата взгляд, полный неодобрения, когда я встречаю его внизу.

— Может еще наденешь свитер? — спрашивает он. — Можешь взять один из моих.

— Нет, спасибо.

— Тебе может быть холодно.

— На арене тепло.

— Я вижу твой пупок.

— Я вижу, что твои глаза видят.

— Чертовы сестры, — ворчит Картер, добавляя что-то о блуждающих глазах и мертвых товарищах по команде, когда рывком открывает дверь в гараж. Я думаю, он был обречен на такую чрезмерную заботу; это связано с его попытками занять место папы; он хочет быть уверен, что мне никогда не причинят вреда.

В любом случае, ему не о чем особо беспокоиться. Я никогда не подпускаю никого достаточно близко.

Картер оглядывается на меня, когда парни начинают расходиться, и его взгляд смягчается при приближении Гаррета.

— Гаррет сказал мне, что помогал тебе искать Принцессу Жвачку, — он целует меня в щеку. — Мы продолжим поиски.

Он заходит в гараж, оставляя Гаррета стоять в дверях, как оленя в свете фар.

— Это правда? — бормочу я, смотря на него. — Что еще сказал Гаррет?

— Ничего, — поспешно уверяет Гаррет, поднимая руки, будто ему нужна защита. — Ничего, Дженни, клянусь. Я бы не… я бы никогда не сказал ему…

— Сказал ему что?

Его челюсть отвисает, пальцы запускают пальцы в волосы.

— Ничего? Потому что нечего рассказывать. Так что я бы не сказал ему… ничего.

Я улыбаюсь. Гаррет смотрит, открывает и закрывает рот снова и снова, будто он не может подобрать нужных слов. Это нормально, потому что я пытаюсь притвориться, что не замечаю, как идеально его дополняет облегающий бордовый костюм, как пиджак растянут на его широких плечах. Его толстые ноги длиной в милю обуты в туфли из кожи цвета коньяка, и мой взгляд слишком надолго задерживается на его растрепанных волосах, на том, как они действительно усиливают желание потрахаться. У меня возникает непреодолимое желание зарыться пальцами в его волосы, и крепко держаться за них, пока я буду седлать его хорошенькое личико.

Я указываю на его спущенный и криво висящий темно-синий галстук.

— Надо поправить твой галстук.

— Что? — его глаза опускаются. — О. Да. Хорошо. Спасибо, — он возится с узлом, и я удивленно вскидываю брови от того, как каким-то образом он делает все намного хуже. — Нормально?

Я мотаю головой, беру шелк в руку и притягиваю его к себе. Он, спотыкаясь, летит вперед, большие руки хватают меня за талию, чтобы удержаться.

— Прости! — он ослабляет хватку, уставившись на свои руки. — Прости, пожалуйста.

Я развязываю его галстук, фиксирую, перекрещиваю и закручиваю материал.

— Спасибо, — бормочет он. — Откуда ты знаешь, как это делать?

В голову нахлынули воспоминания о том, как я, уютно устроившись в родительской постели, наблюдала за тем, как папа завязывает галстук, надевает пиджак, поправляет рукава.

— Каждое утро наблюдала за тем, как папа собирается на работу.

Глаза Гаррета вспыхивают, наши взгляды встречаются.

— Мне жаль, что мы не нашли Принцессу Жвачку.

— Был еще и медальон, — слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, и опускаю взгляд в пол.

— Что?

Кончики моих пальцев трепещут над ключицей, где раньше покоилось золото.

— Медальон. Сердечко с фотографией моего папы и меня. Он был на Принцессе Жвачке, — я проглатываю воспоминание, взмахивая рукой в воздухе. Гаррет уворачивается от нее прежде, чем она прилетает ему в лицо, совсем как мой фаллоимитатор. — Ничего страшного, — это ужасно. — Со мной все будет в порядке, — я не в порядке.

— Может быть, он все еще у твоей мамы, — мягко предлагает он.

Нет, я проверяла.

Поправка: я несколько раз разносила дом на части, определенно не во время рыданий. Мама обещала, что будет посматривать, но я просто знаю, что Принцесса Жвачка исчезла навсегда. Потерялась где-то между домом и квартирой. Осознание того, что я, возможно, никогда больше не увижу что-то настолько особенное для меня, вызывает острую боль глубоко в моем животе. Я подавляю желание прикрыть боль руками.

Кто-то прочищает горло, привлекая наши взгляды туда, где Кара и Оливия, уставившись друг на друга, ждут. Именно в этот момент я понимаю, что давным-давно завязала узел и теперь просто стою, держась одной рукой за галстук Гаррета, его лицо всего в нескольких дюймах от моего.

Сбрасывая галстук, я делаю шаг назад.

— Э-э, пожалуй, я… — Гаррет показывает большим пальцем в сторону гаража, где Картер кричит ему поторопиться. — Увидимся на игре, — его нежный взгляд снова скользит по мне. — Я сожалею о твоем медальоне, — его теплые пальцы касаются моих, пожатие такое нежное, что я не могу быть уверена, что оно настоящее, а затем он уходит.

— Интересно, — размышляет Кара, когда он исчезает.

Оливия облизывает Орео.

— Жуть как интересно.

Я подхожу к холодильнику, пряча лицо.

— Что интересного?

Кара ухмыляется.

— О, смотри, Лив. Дженни прикидывается, что не знает.

— Представь все возможности.

— Опасные возможности.

— Картер будет в ярости.

— Мы должны записать его реакцию на видео.

Я закрываю холодильник и с важным видом иду по коридору.

— Куда ты идешь? — кричит Кара.

— В ванную.

Я чувствую улыбку в ее голосе прямо перед тем, как запираю дверь.

— Если ты думаешь, что ванная спасет тебя от меня прямо сейчас, милая, наивная Дженни, то ты обманываешь себя еще сильнее, чем я думала.

КАТАНИЕ НА «БУГРЕ» И СОТРЯСЕНИЕ МОЗГА

— Мы действительно не будем говорить об этом? — Кара запихивает в рот еще одну горсть смеси Skittles и M&M's. Никогда в жизни не испытывала такого отвращения.

— Можешь перестать?

— Что? — еще одна кощунственная горсть. — Не говорить о том, что Гаррет, возможно, покатает тебя на своем золотом «бугорке»?

Я морщу нос.

— Ты действительно только что сказала «бугорок»?

— Я действительно только что сказала «бугорок». Держу пари, Гаррет настроен серьезно. Вообще, я это гарантирую. Я знаю правду о всех их бугорках, — она указывает на разминающуюся команду, где ребята бросают шайбы в Адама, обмениваются друг с другом передачами, и где Картер жует розовую жвачку и улыбается Оливии. — У Эма, понятное дело, огромный. Настолько, что я не могу ходить прямо несколько дней, если я специально развожу его на бешенный секс, — она указывает на Картера. — У него в лучшем случае «среднячок».

Оливия фыркает.

— Серьезно?

— Адам — наш нежный гигант, но он прячет оружие массового поражения. Он определенно собирается приковать свою будущую жену к инвалидному креслу.

— Кара! — Оливия макает попкорн в сырный соус для начос, забрасывает его в рот и радостно мурлычет. Странные вкусы беременных.

— И Гаррет… Ты просто глянь на него, — Кара машет рукой в его сторону, и Гаррет замечает это движение, отводит и быстро возвращает взгляд обратно. Даже отсюда вижу, как вспыхивают его щеки, когда он понимает, что стал темой для обсуждения. — Такой милашка. Он был самым застенчивым, когда мы впервые встретились.

— Он и сейчас такой, — отмечаю я. Это нервирует. Я росла с братом, который никогда не фильтровал своих слов. И вот я здесь, высказываю большую часть своих мыслей вслух без какой-либо цензуры. Угадывать, что творится у кого-то в голове, утомляет.

Кара качает головой.

— Он стесняется тебя, потому что считает тебя сексуальной. Самый безопасный вариант — общаться с тобой как можно меньше, чтобы Картер не догадался. Бьюсь об заклад, что этот мужчина настоящий зверь в постели, — снова этот ее отвратительный жест и вскидывание бровей. — Тебе стоит проверить.

— Ни в коем случае, — я ставлю ноги на стекло перед собой, и шиплю от пронзительной боли в лодыжке. Определенно я потянула связки, и теперь мне придется пнуть Саймона по яйцам другой ногой, когда мы в следующий раз встретимся.

— Он не в моем вкусе, — продолжаю я о Гаррете. Неважно, что Картер никогда не позволил бы мне встречаться с кем-либо из его друзей или товарищей по команде. Мне будет в целом сложно привести домой любого нормального мужчину. Если я его когда-нибудь встречу, конечно.

По правде говоря, меня это не так уж сильно волнует. Я была одинока практически всю свою осознанную жизнь, и игрушки на батарейках были отличной компанией. Заменить их мужчиной кажется совсем ненужным.

— Вот что я скажу. Если ты можешь гарантировать, что у Гаррета действительно золотой член, я подумаю о том, чтобы оседлать его.

Улыбка Кары становится шире.

— Правда?

— Нет, — возможно.

Оливия тяжело вздыхает и потирает живот.

— Я бы не отказалась от хорошей езды на члене, — она кладет руку мне на плечо в тот момент, когда я начинаю стонать. — Не пойми меня неправильно. Это хорошо. Великолепно. Всегда.

— Фантастика. Мне же было так интересно.

— Но в последнее время он такой нежный.

Кара ударяет себя кулаком в грудь и наклоняется вперед, подавившись своим перекусом.

— Пожалуйста, скажи мне, что он из тех пап, которые думают, что ткнут своего ребенка в глаз, если будут неосторожны во время секса.

— Он взял за правило предупреждать ребенка каждый раз, когда мы собираемся заняться сексом, — Оливия проводит рукой по своему измученному лицу. — Окей, малыш. Папа входит. Убедись, что ты отошел достаточно далеко, — ее широко раскрытые карие глаза полны непонимания. — То, что окончательно меня доводит — это тревожное хихиканье, а еще каждый раз, когда я двигаюсь, он останавливается и спрашивает, все ли со мной в порядке. Я просто… мне нужно, чтобы он трахнул меня, понимаете? Хорошенько оттрахал, — она ерзает на своем стуле. — В беременность мне так сильно хочется секса.

Кара тычет меня пальцем в щеку.

— Прекрати вести себя так, будто тебя сейчас стошнит.

— Я скоро блевану.

Оливия хихикает, прежде чем мягко улыбнуться.

— Картер сказал, что Гаррет помогал тебе искать твою игрушку. Это было мило с его стороны.

— Да, я думаю, и он об этом явно сожалеет.

— Почему он должен сожалеть об этом?

— Потому что Индиана Боунс ударил его по лицу, — бормочу я, проглатывая два кусочка лакрицы.

— Кто такой Индиана Б… — Кара замирает, слова повисают в воздухе, прежде чем она взрывается таким громким смехом, что парни оборачиваются на нас. — Ради всего святого, скажи мне, что ты ударила Гаррета по лицу дилдо с именем Индиана Боунс, пожалуйста, Дженни.

— Я не била его этим по лицу. Мы подрались из-за коробки, в которой он был, коробка порвалась, а Индиана Боунс взлетел в воздух и вроде как… ну, ты поняла, — я взмахиваю рукой, прежде чем ударить тыльной стороной по своей щеке. — Это его вина. Он не должен был смотреть.

Сквозь смех Оливия спрашивает:

— Что, черт возьми, побудило его заглянуть в эту коробку?

Я пожала плечами.

— Наверное то, что на коробке было написано «игрушки».

— А, — она ухмыляется, — он искал мягкую игрушку, поэтому подумал, что это логично.

— О, смотрите! Время гимна, — я вскакиваю со своего места. — Разговор окончен.

Разговоры о фаллоимитаторах, бугорках и хорошем, твердом члене, в чем, очевидно, мы с Оливией обе отчаянно нуждаемся, отходят на второй план, когда начинается игра. Мы играем против нашего главного соперника. Подобные игры требуют неотрывного внимания, поэтому я могу выкрикивать непристойности в адрес судьи каждый раз, когда он что-то упускает.

— Судья, ты серьезно! — я вскакиваю на ноги, когда центральный защитник «Вашингтона» просовывает клюшку между ног Гарретта, отчего он спотыкается и летит вперед.

— Твоя жена знает, что ты нас трахаешь? — Кара кричит, когда судья продолжает игнорировать очевидный пенальти.

Я с грохотом ставлю стакан, когда Гаррет поднимается на ноги, тряся головой.

— Эй, судья! Проверь пропущенные! Похоже, ты что-то пропустил!

Игра прекращается только тогда, когда раздается конечный звуковой сигнал второго периода, и Картер вплотную подходит к придурку, который до сих пор не продемонстрировал никаких реальных навыков. Что бы он ни сказал, центральный игрок отталкивает его, и Картер, ухмыляясь, отъезжает.

Проблема в том, что у нас с Карой развязаны языки, и мы все еще злимся. Было пропущено бесчисленное количество нарушений и пенальти. Мы отстаем на одно очко, а так быть не должно.

— Эй, судья! — кричит Кара. — Хочешь тест на беременность? Потому что ты пропустил два гребаных периода (прим. с англ. periods значит и период в хоккее, и менструацию)!

— Встань с колен! — кричу я, когда он проезжает мимо. — Всю игру сосал!

Оливия закрывает лицо руками, отчасти чтобы скрыть смех, отчасти потому, что ей неловко. Каждый раз, когда ее лицо появляется в телевизоре, ее старшеклассники этому рады. Ее появления на телевидении никогда не были ее виной. Виноват ее муж и голы, которые он посвящает ей, или неприятности, которые начинаем мы с Карой.

К тому времени, как мы доходим до последних пяти минут игры, ситуация не улучшилась. «Вашингтон» играет грязно, судья пропускает нарушения слева, справа и по центру, а Кара показала ему два агрессивных средних пальца и велела засунуть их себе в задницу. А из позитивного — Эмметту удалось сравнять счет в игре.

Защитник выбивает шайбу из угла и замечает Гарретта на защите, он открыт и ждет его. Он запускает шайбу по льду, и Гарретт молниеносно уезжает, а Эммет и Картер прикрывают его по бокам, расчищая дорогу.

Все, подбадривая его, визжат, и этот придурок-центровой, которого мы видели раньше, спрыгивает со скамейки запасных, меняясь местами с кем-то на льду. Картер равняется с Гарретом, предупреждая его, и Гаррет прицеливается. Он отводит клюшку назад, а затем отправляет шайбу в сетку, которая пролетает прямо над головой вратаря.

Звук окончания тайма теряется в коллективном вздохе, в котором перехватывает дыхание у всех болельщиков на «Роджерс Арене», когда тело центрового врезается в Гарретта сзади. Гаррет впечатался в борт головой.

Он обмякает, и мертвым грузом падает на лед.

Грохочет тишина, игроки окружают Гаррета, медики, сидя на коленях, пытаются привести его в чувство.

— Он не встает, — шепчет Кара. — Почему он не встает? Кто-нибудь, помогите ему!

— Давай, Гаррет, — бормочу я, покусывая большой палец. — Вставай.

Но он этого не делает. Он не шевелит ни единым мускулом, растянувшись на льду, и по всему моему телу распространяется страх, который сменяется адреналином.

— Вышвырните этого мудака! — я кричу в тишину, сотрясая стекло, когда обмякшее тело Гаррета перекладывают на носилки. Центральный игрок, о котором идет речь, встречается со мной взглядом, он слишком спокойно реагирует на то, что отправил кого-то в больницу. — Мы играем в настоящий хоккей в Канаде, ты, гребаный говнюк!

Он улыбается, помахивая мне перчаткой, и в этот момент Картер бросает клюшку, срывает перчатки, швыряет шлем на лед и набрасывается на него.

Арена взрывается, когда скамейки пустеют, игроки бросаются на лед, повсюду снаряжение и кулаки. Все визжат, а крошечная беременная женщина пытается физически удержать меня и Кару, чтобы мы не присоединились к ним.

По крайней мере, ей не нужно переживать, что ее снова покажут по ТВ.

Уже почти полночь, когда открывается входная дверь. Оливия быстро намазывает арахисовое масло на Орео, и отправляет его в рот, прежде чем вскочить с дивана.

Картер, Эммет и Адам друг за другом заходят в гостиную, все они — удивительно — широко ухмыляются.

У Картера ужасная трещина по центру распухшей губы, а у Эммета уже созревает синяк. Даже у Адама опухшая, красная скула. Он выглядит счастливее всех.

— Я никогда не ввязываюсь в драки! Мой папа так гордится мной за то, что я впечатал другого вратаря в борт! — он проводит ладонью по своей выпуклой груди. — Говорит, что записал это, чтобы показать всем своим друзьям.

Оливия протягивает ему пакет со льдом.

— Не превращайте это в привычку, мистер Локвуд. У вас слишком красивое лицо.

Гаррет появляется на пороге темного коридора с застенчивой улыбкой, вокруг его глаз появляются темные круги. Его взгляд измученный, но все еще такой яркий.

Кара обнимает его.

— Как ты себя чувствуешь, медвежонок Гаррет?

Он засовывает руки в карманы, вздыхает.

— Нормально. Просто устал и немного болит голова. Легкое сотрясение мозга. Свободен от тренировок по крайней мере всю следующую неделю.

Кара сжимает его лицо, поворачивая влево и вправо.

— Почему у тебя синяки под глазами? — она прижимает руки ко рту. — Кто-нибудь ударил тебя после того, как тебя унесли на носилках? Кто это сделал? — она перекидывает сумочку через плечо и начинает уходить. — Пошли. Я оторву их жалкие яйца и повешу их на свое зеркало заднего вида, как приз.

— Держите себя в руках, миссис Броуди, — Эммет берет ее за локоть, останавливая ее наступление. — Это случается, когда ударяешься затылком. Гэр довольно сильно ударился.

— О… Хорошо. Тогда ладно, — она опускается на диван, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки. — Я все еще хочу их кастрировать.

Он взъерошивает ее волосы.

— Я знаю, что хочешь, тигрица.

Картер смотрит на меня.

— Я сказал Гаррету, что ты отвезешь его домой.

— Что? У меня нет…

— На его машине. Он оставил ее здесь.

Я открываю рот, чтобы возразить — я не могу оставаться наедине с этим человеком. В прошлый раз он увидел мою коллекцию игрушек, так что дальше все может пойти только наперекосяк, — но Картер заставляет меня замолчать, бросив на меня свирепый взгляд.

— Он не может вести машину, и вы живете в одном здании.

Верно. Да. Слегка нахмуренный взгляд Гаррета на мою далеко не блестящую реакцию трогает мое сердце.

— Когда ты хотел уйти?

Он проводит ладонью по затылку.

— Э-э, сейчас? Ну, если ты не против.

Кивнув, я встаю и ловлю взгляд Кары, когда она одними губами произносит «Попробуй этот член, ради меня». Я закатываю глаза, обнимаю Оливию, затем ковыляю к Гаррету.

— Тебе нужна помощь? — спрашиваем мы друг друга одновременно.

Я морщу нос.

— Зачем мне нужна помощь?

Он показывает на мою ногу.

— Ты хромала весь вечер.

Я скрещиваю руки на груди.

— У тебя сотрясение мозга.

— Я в порядке, — уверяет он меня.

— Ну, я тоже.

Я вижу это, прямо в уголке его рта, малейший намек на улыбку, и я обещаю быть как можно более приятной на протяжении всей двадцати минутной поездки.

Пока не вижу его машину.

— Что это, черт возьми, такое?

— Audi RS Five Sportback, — улыбаясь, он потирает грудь, как будто эта машина его гордость и радость. — Полная комплектация.

— Это, типа, машина за шестьдесят тысяч долларов, — я готова закричать.

— Девяносто четыре, — бормочет он.

— Гаррет! — определенно кричу. — Я не могу ее вести!

Он открывает мне дверь.

— С тобой все будет в порядке.

— В порядке, — передразниваю я, нервно смеясь. — Он говорит «в порядке», ха!

Прижав руку к моей пояснице, он ведет меня вперед.

— Садись в машину, Дженни.

Я иду, но со стоном. Мое сиденье рывками двигается взад-вперед, пока я вожусь с кнопками, пытаясь отрегулировать положение.

— Я не знаю, что делаю. Почему это не работает? — я вскидываю руки. — Видишь? Даже твоя машина не хочет, чтобы я вела.

Гаррет хихикает, тянется, чтобы поправить мое сиденье, смотрит на меня из-под дурацки густых ресниц.

— Удобно? — тихо спрашивает он.

Я сжимаю руль, отводя взгляд.

— Угу.

— Вот и отлично, — он забирается на сиденье рядом со мной. — Поехали.

И я газую, машина рвется вперед, я взвизгиваю и жму на тормоза в конце длинной подъездной дорожки, Гарретт хватается за приборную панель, шапка слетает с его головы.

— Боже, — его широко раскрытые глаза встречаются с моими, и в них явно читается страх. — Что, черт возьми, это было?

— Я давно не водила машину! Я нервничаю на снегу!

— Мы еще даже не на проезжей части!

— Я знаю!

Он долго изучает меня, прежде чем прикусывает нижнюю губу, сдерживая смех.

— Просто поезжай спокойно и не торопясь. С нами все будет в порядке, — расслабляясь на своем сиденье, он закрывает глаза и вздыхает. — И не разбей мою машину, иначе тебе придется отрабатывать это так, как я сочту нужным.

У меня отвисает челюсть.

Он приоткрывает веко и сонно улыбается.

— Шучу.

Поездка домой проходит тихо и умиротворенно. Через пять минут, я думаю, Гаррет уснул. Его ноги широко расставлены, длинные руки между ними, голова запрокинута назад, и он не издал ни единого звука. Плохая идея. Разве за моим вождением не стоит присматривать?

По радио играет моя любимая песня, и несмотря на то, что я повредила лодыжку во время танцев под нее всего несколько часов назад, когда Саймон пытался навсегда испортить эту песню для меня, я тихонько напеваю слова себе под нос.

— С тобой я в безопасности… — я оглядываюсь через плечо, прежде чем сменить полосу движения, подъезжая к гаражу. — Мы падаем… — я сжимаю челюсти и краснею, когда ловлю на себе взгляд Гаррета. — Прости.

Он ничего не говорит, просто перегибается через меня, оказываясь в моем пространстве. Моя кожа без разрешения начинает гореть, а сердцебиение замирает где-то между бедер, потому что он невероятно горячий, и от него приятно пахнет, и он так близко. Но все, что он делает, это нажимает кнопку в панели над моей головой, заставляя дверь гаража открыться.

— Вон там, — бормочет он, указывая. — Девяносто семь.

Я заезжаю на место и глушу двигатель. Гаррет вытаскивает свое снаряжение из багажника, и только когда он открывает мою дверь и протягивает мне руку, я понимаю, что просто сидела и смотрела.

Я вкладываю свою руку в его. Она большая и теплая и поглощает мою всего на мгновение.

Он плетется за мной, и я шиплю в агонии, поднимаясь на единственную ступеньку к дорожке, где находится лифт. Его рука касается моей поясницы, когда он ведет меня к лифту, и что-то горячее распускается внутри меня, когда он стоит напротив и смотрит на меня.

— Что случилось? С твоей лодыжкой?

— О, я… — я вытягиваю ногу, медленно описывая ею круг, и стискиваю зубы от напряжения, пока пытаюсь придумать отмазку. — Просто споткнулась о свою сумку сегодня в университете.

Он хмыкает, что явно указывает на то, что он чувствует мою ложь, но не говорит этого.

Лифт останавливается на моем этаже, и я слегка машу Гаррету рукой.

Он следует за мной.

— Куда ты идешь? — я смотрю на дверь в другом конце коридора, и от досады у меня покалывает затылок. У него сотрясение мозга, черт возьми. Но все же, — Может, она переоденется и сыграет медсестру.

Его брови приподнимаются от резкости в моем тоне.

— Просто провожаю тебя до двери, солнышко.

— Ой. Упс.

— Да. Упс, — тишина затягивается. — Спасибо, что привезла меня домой.

— Да. Конечно. Если тебе что-нибудь понадобится, помощь или что-то еще… ты знаешь, где я.

— Спасибо, Дженни. Просто поплаваю и лягу спать. Со мной все будет в порядке.

— Поплаваешь? — я ставлю руки на бедра. — Разве врачи не сказали тебе отдыхать? Никаких тренировок.

— Это не тренировка.

— Плавание — это физическая активность, которая ускоряет сердцебиение. Это тренировка, ты, остолоп.

Он кривит губы.

— Ты только что назвала меня остолопом?

— Да, ну, это не одна из твоих лучших идей, — мое бедро выпирает от настроя; мне всегда это нравилось. — Что, если что-нибудь случится, пока ты будешь в воде?

Он вздыхает, засовывая руку под шапку, чтобы почесать голову.

— Послушай, Дженни, я чувствую себя прекрасно. Запрет на физическую активность — это скорее рекомендация, а не строгий указ. Я не собираюсь активно плавать. Я просто хочу немного расслабиться, размять мышцы, — глядя на мои скрещенные руки и поджатые губы, он смеется. — Если ты так беспокоишься, почему бы тебе не пойти со мной?

— Тебе бы это понравилось, не так ли? — огрызаюсь я.

Я не улавливаю его ответа. Он что-то, прикрыв рот рукой, бормочет, но я явно слышу «полуголая», «стояк» и «он меня убьет».

— Посмотрим на это с другой стороны: Картер хотел, чтобы я был твоей нянькой, теперь ты можешь быть моей. Нам не обязательно разговаривать. Давай, Дженни. Я ненадолго.

Я фыркаю, отпирая дверь, затем поворачиваюсь к нему.

— Подожди секунду. У нас есть бассейн?

— Напротив спортзала.

— У нас есть спортзал?

— На два этажа выше, — смущенно признается он, затем улыбается. — Я могу дать тебе свой код, чтобы ты могла пользоваться им, когда захочешь.

— Еще бы, конечно, ты мне его дашь, — я подпираю дверь бедром. — Мне нужно переодеться. Хочешь подождать здесь?

То, как его лицо загорается от того, что я просто принимаю его предложение, заставляет меня задуматься, жаждет ли он компании так же, как и я.

— Ты идешь?

Если честно, я очень хочу увидеть его голым и насквозь мокрым. Мысленный образ, который я смогу сохранить в своем воображении для использования в будущем.

Например, для сегодняшнего вечера.

Да, я определенно собираюсь вставить в свой вечер изображение Гаррета Андерсена. Кто мне запретит?

— Ну, да, Гаррет. Я не хочу, чтобы ты утонул.

МЫ ПОНЯЛИ, ТЫ ГОРЯЧ

Должна ли я обращать внимание на яркую неоновую вывеску «ПЛОХАЯ ИДЕЯ», что ярко мигает в моей голове.

Возможно.

В идеале, да.

Сделаю ли я это? Пф-ф. Не смешите меня.

Когда я выхожу из спальни, на мне оказывается потрясенный взгляд Гаррета.

— Что, черт возьми, на тебе надето?

— Что, это? — я держу в руках пушистый халат из микрофлиса. — Мой халат и тапочки.

Не уверена, какой реакции я ожидала, но точно не того, что Гаррета скрутится от смеха, будет бить себя по колену и выть.

— Ты похожа на мою маму, — выдыхает он. Он указывает на мой наряд, на мой халат с собачками-балеринами, на мои собачьи тапочки с висячими ушами, и открывает рот. Вместо того, чтобы заговорить, он мотает головой и снова смеется, громко, противно и раздражающе. — Черт возьми.

— Да, тогда твоя мама, должно быть, чертовски горячая штучка, — я прохожу мимо, швыряя ему в голову шапку, которую он забыл здесь после фиаско с дилдо. — Вот твоя кепка, медвежонок Гаррет.

Он еще немного хихикает, следуя за мной, когда я с важным видом направляюсь к лифту.

Если я и думала, что моя квартира невероятна, то она ничто по сравнению с квартирой Гаррета. Его пентхаус безупречен, открытый и просторный. Он сочетает в себе старый промышленный и современный стиль — в нем высокие потолки, кирпичные стены и столешница из мрамора. Стена, смотрящая на восток, полностью стеклянная. Должно быть, здесь потрясающее естественное освещение и чертовски красивый восход солнца.

— Готова?

Я поворачиваюсь, резко останавливаясь, когда замечаю его.

— О Боже мой, — хихикаю я. — Что, черт возьми, на тебе надето?

Его электрическая улыбка, пропитанная весельем и самодовольством — это резкий контраст с его привычной застенчивой полуулыбкой.

— Мой халат и тапочки, — как попугай повторяет он в ответ. Он даже самодовольно подергивает бедром в конце предложения.

— Мой халат на самом деле прикрывает мое тело. Ты… это… — я указываю на его невероятно короткий шелковый халат, на то, как он слишком сильно — и все же как-то недостаточно — подчеркивает его мускулистые бедра. — Я не могу. Ты выглядишь нелепо.

— Я чертовски сексуален, — он выводит меня, все еще смеющуюся, в коридор. — Картер подарил нам это в шутку на их свадьбу. У нас была фотосессия.

— Мне нужны эти фото, — я тяну его за локоть. — Пожалуйста.

— Ни за что, солнышко. Я никому не позволю их увидеть.

— Но я уже увидела тебя в этом, — возражаю я, игнорируя прозвище, пока он ведет меня вверх по лестнице. Я почти уверена, что он называет меня так только для того, чтобы побесить. Воздух наполняет запах хлорки, когда мы доходим до этажа с прекрасным бассейном. Сквозь огромные окна видны огни города, освещающие горизонт Ванкувера.

— Если повезет, ты забудешь, как я в этом выгляжу.

— Нет. Этого не будет. Это запечатлелось в моей памяти, где и останется навсегда, — а также еще одно изображение, на котором Гаррет почти без одежды смотрит на меня с глупой, кривой улыбкой.

Я сдерживаю стон, когда он обнажает самое идеальное тело, которое я когда-либо видела.

Он безупречен: мускулистые руки, переходящие в стройную, заостренную талию, и плавки, которые никак не скрывают того факта, что Кара, к сожалению, была совершенно права: оружие, которое носит этот человек, достаточно велико, чтобы уничтожить маленькую страну. Прошло невероятно много лет с тех пор, как у меня была близость с кем-либо, и часть меня — очень крошечная часть — не прочь побыть этой маленькой страной.

Я снимаю халат и тапочки, и кладу их рядом с вещами Гаррета на скамейке. Когда я оборачиваюсь, обнаруживаю, что его глаза прикованы ко мне.

Его кадык подрагивает, взгляд горит, когда его взгляд опускается и медленно поднимается обратно. Застеснявшись, я тянусь за халатом, отчаянно пытаясь прикрыться.

— Беру назад, что сказал ранее, — шепчет он, останавливая меня. — Ты определенно не похожа на мою маму, — его глаза расширяются, он мотает головой, словно не хотел озвучивать это. Он указывает на меня одной рукой, другую запускает себе в волосы. — Я имею в виду кольцо у тебя в пупке, — он сжимает губы. — Нет. Нет, это не то, что я… я не смотрел… — он закрывает лицо обеими руками, медленно опуская их вниз. — А-а-а-а…

Что ж, это интересно. Кроме того, я больше не чувствую себя неуверенной. Спасибо вам, мистер Андерсен.

Для большинства людей я просто младшая сестра Картера Беккета. Я вижу на лице Гаррета борьбу. Для него я отдельная личность, но ему напоминают, что я неприкасаема из-за моего брата. Он явно испытывает физическое влечение, которому пытается противостоять.

Тем не менее, когда я забираюсь в джакузи, взгляд Гаррета мечется между мной и бассейном, целых пять чертовых раз, будто он не может решить, насколько близко он может находиться ко мне. Я опускаю голову и закрываю глаза, чтобы он мог принять решение без какого бы то ни было давления, под которым, по его мнению, он сейчас находится, и минуту спустя я слышу тихий плеск воды.

Приоткрыв глаз, я наблюдаю за тем, как Гаррет плавает взад-вперед по всей длине бассейна, и борюсь с желанием фыркнуть. Это не тренировка, ну конечно.

Довольная тем, что он не умрет, я выкручиваю массажные форсунки на полную мощность, наслаждаюсь проходящей болью в лодыжке, и со счастливым вздохом расслабляюсь.

Не знаю, сколько времени прошло, но на мое плечо ложится прохладная влажная рука, от чего я вздрагиваю и просыпаюсь, а зелено-голубые глаза Гаррета заглядывают в мои.

— Извини. Не хотел тебя напугать. Ты заснула. Я звал тебя несколько раз.

Мозг умоляет меня сформулировать ответ. Вместо этого я изучаю форму его губ, то, что нижняя немного пухлее верхней, как они идеально изгибаются, и небольшую щетинку, которая окружает их и делает линию подбородка в сто раз более резкой, чем нужно.

Возвышаясь надо мной, он стоит во всем великолепии своих напряженных мышц, промокший до нитки, его лохматые волосы золотистого цвета напоминают мед, капельки воды, собираются на кончиках, и стекают по лицу. На самом деле, я наблюдаю, как особенно жирная капля попадает на его верхнюю губу, наблюдаю, как Гаррет высовывает язык, чтобы поймать ее. Затем я замечаю, как одна из капель медленно скатывается по его груди, как река, прокладывающая дорожку по его мышцам. Эта чертова капля продолжает скатываться, пока не исчезает за поясом его плавок.

Дамы и господа, я нашла Святой Грааль для представлений во время возбуждения.

Взгляд Гаррета опускается на мою грудь, затем рикошетом возвращается к моему лицу.

— Ты в порядке?

— Вполне, — выдавливаю я очень хрипло.

Его глаза снова опускаются, затем снова поднимаются. Еще раз опускаются. И вновь вверх. Господи Иисусе, снова опускаются? Серьезно? Я знаю, что у меня там есть сиськи, но неужели парень не видел достаточно идеальных сисек? Что такого интересного в этих?

Глядя на себя сверху вниз, я внутренне стону. Мои соски твердые, как скала, приветствуют его через купальник, который совсем не скрывает, что сейчас я возбуждена. Тупые гребаные соски. Солдаты, отставить.

Я закатываю глаза и брызгаю в него водой.

— Мы поняли это, Гаррет, ты горяч. Тебе не обязательно стоять там полуголым, насквозь мокрым и тыкать нам в лицо своей сексуальностью.

Он сияет от гордости, а потом хмурится.

— Нам?

— Да, нам, — я показываю на свои соски. — Не делай вид, что ты не заметил. Твои глаза не могут задержаться на моем лице больше двух секунд.

— Ну, я этого не делал… Я имею в виду, они… твердые, — наконец заканчивает он со вздохом, за которым следует едва слышное «блять».

Этот парень — самое ужасное сочетание неловкого флирта и ужасающей неуклюжести, и часть меня хочет зарыться лицом в подушку и закричать. Другая часть меня считает это опьяняющим, восхитительно обаятельным, от чего желание заняться с ним сексом возрастает до максимума.

Чертовски раздражает. Мне это не нравится.

Гарретт ударяет кулаком в свою раскрытую ладонь, раскачиваясь на ногах.

— Эм, может, нам… ты… давай… — он указывает на дверь. — Кровать? — у него отвисает челюсть, когда он быстро пытается отступить, глаза полны страха, он машет руками перед лицом. — Я не имел в виду вместе. Не так, как ты и я, в постели, вместе. Это не то, что я имел в виду.

— Ага.

— Я имел в виду тебя в твоей постели, а себя в моей. Блять. Мерзко.

Мои брови медленно приподнимаются.

— Мерзко?

— Что? Нет. Не мерзко.

— Ты сказал мерзко.

— Но я не это имел в виду… мне не было бы отвратительно. Это было бы здорово. Нет. Это тоже вышло неправильно, — он зажмуривает глаза, отчаянно мотая головой. — У меня сотрясение мозга, — наконец выплевывает он, затем протягивает руку. — Могу я тебе помочь?

— Ты уверен, что хочешь прикоснуться ко мне? Ты можешь заразиться моими вшами. Представь, как это будет мерзко.

Гарретт расплывается в улыбке, которая превращается в мягкий, сердечный смешок, напряжение в его плечах спадает.

— Я это заслужил. Я готов идти, но если ты хочешь остаться подольше, я не против побыть…

— Нет, — я поднимаюсь на ноги, пробираюсь по горячей воде. — Я готова лечь спать, — я беру протянутую руку Гаррета, позволяя ему помочь мне выбраться.

Я спускаюсь к одежде, надеваю тапочки, пока Гарретт уходит нам за полотенцами. Усталость обрушивается на меня, как удар кирпичом по голове, и я прислоняюсь к стене. Рядом с бассейном влажно и жарко, решетчатые бамбуковые стены напоминают сауну, и меня так и подмывает погрузиться в сон.

Когда Гаррет возвращается с полотенцем, я встаю и зеваю, вытягивая руки над головой.

— Что за… — я поворачиваюсь, пытаясь ухватить себя за спину, где чувствую, как натягивается нитка купальника, будто она за что-то зацепилась. Моя слабая лодыжка подгибается под давлением резкого движения, выскальзывая из-под меня.

Вся моя жизнь проносится перед глазами, когда я падаю лицом в горячую ванну. Гаррет бросается вперед, обхватывает меня руками, зажимая между своим великолепным телом и стеной.

— Почти впечаталась, — его смешок затихает так же быстро, как и начинается. — Черт возьми.

Его затрудненное дыхание омывает мое лицо, когда он крепко прижимает меня к себе. Моя грудь вздымается от прикосновения, когда мое тело в сотый раз напоминает мне, что этот мужчина чертовски хорош, а бойфренды на батарейках удовлетворяют не так уж сильно.

Он такой приятный на ощупь, его горячая кожа на моей, ощущение его обнаженной груди, прижатой к моей обнаженной…

— Нет, — шепчу я, задыхаясь, мотая головой, впиваясь ногтями в его плечи.

В его глазах жалость и так много страха.

— Да.

Мой взгляд падает на верх моего бикини, что лежит на мокром полу между нами и гидромассажной ванной. Мое тело реагирует раньше, чем мой мозг успевает опомниться.

С криком, который эхом отражается от плитки, я отталкиваюсь от широкой груди Гаррета. Не самое умное решение. Теперь я топлес, и мои соски такие твердые, что ими можно резать лед.

Но, пожалуй, хуже всего — то, что у Гарретта: чертовски огромный стояк, натягивающий его плавки очень сильно. Я не шучу, но хотела бы, чтобы это было шуткой.

Итак, я продолжаю кричать и показывать пальцем, одной рукой прижимая свою грудь, другой яростно размахивая в направлении его промежности, и теперь Гаррет тоже кричит, его глаза мечутся между шортами и моими сиськами.

— Убери это! — я кричу на него.

— А ты спрячь их! — кричит он в ответ.

— Перестань смотреть!

— Ты перестань смотреть!

— Гаррет!

— Дженни!

Мы оба закрываем глаза одновременно: в один миг я смотрю на его напряженное тело, а в следующий — уже бегу в растерянности. Я натыкаюсь на его крепкую грудь, и что-то твердое утыкается мне в пупок.

— Прости, пожалуйста! — кричит Гаррет. — Прости, Дженни! — его рука хлопает меня по руке, затем по плечу, прежде чем обвиться вокруг моей шеи. Он разворачивает меня и прижимает к стене. — Просто оставайся там, пожалуйста!

Он отпускает меня, когда я застываю, прижавшись лицом к бамбуковым планкам, которые создали весь этот беспорядок, когда им каким-то образом удалось зацепить веревочку моего бикини.

Медленно опуская руки, я оглядываюсь через плечо. Гарретт засовывает руку в карман шорт и приводит себя в порядок, зажмурившись и шипя. Он поднимает мой топ с земли, и я быстро отворачиваюсь к стене.

— Вот, — он сует мне в руку мой топ. Я быстро натягиваю его, прикрывая грудь и все еще торчащие соски. — На самом деле, ничего… ничего страшного, да? Я даже ничего не видел.

— Правда? — эрекция появилась из ниоткуда?

— Да, — лжет он, и совсем не убедительно. — Совсем ничего.

— Эй, ты нигде не видишь кольцо из моего соска? — я поворачиваюсь к Гаррету. Он снова в халате, хотя тонкий шелк никак не скрывает, что у него все еще огромный стояк. — Я не могу его найти.

— Кольцо из соска? Я не заметил прокола… — его лицо бледнеет. — О, черт.

Я прищуриваюсь.

— Да, черт возьми, мистер, я-даже-ничего-не-видел.

Он потирает затылок, его щеки розовеют.

— Ну, я… я… — с покорной улыбкой он пожимает плечом. — Я слабый мужчина, а это красивые сиськи.

Мой упрямый нос направлен в потолок.

— Да, я знаю, что это так.

Его застенчивая улыбка превращается в широкую ухмылку.

— Прости, Дженни.

— Ага, конечно, по тебе видно, как тебе жаль.

— Если бы ты только могла увидеть что-нибудь столь же постыдное, — он подчеркивает свое предложение преувеличенным закатыванием глаз. — Тогда мы были бы квиты.

— О, поверь мне, приятель. Я это видела, и я все еще вижу.

Он упирает руки в бока, привлекая мое внимание.

— Не могла не заметить, да?

Я вскидываю руку к его лицу, гордо направляясь к своему халату.

— Возвращайся к своей застенчивости. Твое высокомерие здесь неуместно. И без тебя в жизни слишком много мужского эго.

Гаррет тихо хихикает.

— Между нами все в порядке? Мне действительно жаль.

— Между нами все в порядке. Но этот день должен закончиться.

— Согласен, — он указывает в конец коридора. — Просто вымою руки и возьму воды. Хочешь?

— Нет, спасибо.

Минуту спустя Гаррет встречает меня в дверях, прихлебывая воду. Он снова надевает бейсболку и выходит вслед за мной, на его губах легкая улыбка, гораздо лучше, чем испуганный взгляд, который он обычно носит.

— Я спущусь с тобой, — говорит он мне, вызывая лифт.

— Ты не обязан.

— Уже поздно. Я должен убедиться, что ты нормально доберешься до своей квартиры.

— Спасибо, — я внимательно изучаю его с другого конца лифта. Синяки вокруг его глаз стали более заметными за последние два часа, и он, похоже, вот-вот упадет в обморок. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — отвечает он слишком быстро, затем ухмыляется, увидев мою изогнутую бровь. — У меня болит голова, и я чертовски устал.

— Тебе нужна помощь? Например… — я наматываю свою влажную косу на кулак. — Тебе нужно, чтобы я проверила тебя посреди ночи или что-то в этом роде?

— Не-а, — прижав ладонь к моей пояснице, он ведет меня в холл. — Адам звонит мне каждые пару часов, а утром собираются заехать ребята.

Я киваю, останавливаясь у своей двери. Мой взгляд устремляется на квартиру Эмили в конце коридора, и Гаррет следит за мной.

— Послушай, Дженни. Я не собираюсь снова с ней спать.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Твоя дружба для меня важнее.

— Мы друзья?

Его лицо вытягивается.

— Ну, я не имел в виду… Я имею в виду, я думал, что мы могли бы быть… друзьями? Или нам не обязательно ими быть. Если ты не хочешь ими быть. Неважно.

Я улыбаюсь, когда он смотрит в пол. Не знаю почему я нахожу его неловкость такой милой, особенно когда несколько минут назад он смело спросил, трудно ли было не заметить его эрекцию размера XL.

— Гаррет?

Он поднимает осторожный взгляд.

— Да?

— Тебе следует поработать над тем, чтобы говорить именно то, что ты думаешь, все время, а не только моментами. Приятно, когда люди честны, не так ли? Не нужно гадать.

— Наверное, мне проще справляться с этим, когда я узнаю кого-то получше.

— Ну, я Беккет. Мы не подвергаем цензуре свои мысли.

Он смеется, это искренний, теплый смех.

— Вы, ребята, действительно не любите держать мнение при себе, не так ли?

Я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в щеку, улыбаясь, когда она согревается под моими губами.

— Спасибо за неловкую ночь, вторую в рейтинге неловкости моей жизни.

— Что было самым неловким?

— День, когда ты нашел мою коробку с фаллоимитаторами.

Вау, не думаю, что я когда-либо видела его лицо таким красным. Он прячет его за бутылкой с водой, когда я открываю дверь. Я снова оборачиваюсь.

— Гаррет?

— Да?

— Мне жаль, что Индиана Боунс дал тебе пощечину.

— Индиана Боунс? — его брови хмурятся, когда он подносит бутылку с водой ко рту, щеки, как у бурундука, когда он жадно глотает.

Я вижу точный момент, когда приходит осознание, когда морщинка на его лбу разглаживается, за чем немедленно следует фонтан воды, который вырывается у него из губ, когда он скрючивается, обхватив колени и задыхается от нехватки воздуха, смеется.

Улыбаясь, я прокрадываюсь обратно в свою квартиру.

— Спи крепко, здоровяк.

Я оставляю его в коридоре — он застыл и разинул рот. Сама же раздеваюсь догола и направляюсь в спальню. Выдвигаю свой любимый ящик, и напеваю что-то себе под нос, мои пальцы порхают над обширной коллекцией резины и силикона.

Я обхватываю пальцами того самого преступника, вытаскиваю Индиана Боунса с его места в ящике стола и несу его в душ. Шлепая присоской по кафелю, я со счастливым вздохом поворачиваю кран.

— Хорошо, большой мальчик. Давай совершим набег на несколько храмов сегодня вечером.

УПС

На моем пороге четыре игрока НХЛ, каждый из которых весит больше двухсот фунтов. Квартира площадью две тысячи двести квадратных фунтов кажется небольшим шкафом. Разве есть что-то лучше?

Ну, Адам, хотя бы принес подарки.

Он сует мне в руки огромную коробку. Я немного боюсь открывать ее. Вдруг оттуда выскочат резиновые члены? Я уже не могу смотреть Картеру в глаза. Я знаю, чем по ночам занимается его младшая сестра, и вроде как хочу помочь ей в этом.

Особенно, теперь, когда я видел ее сиськи.

Они милые. Правда милые. Круглые и стоящие, с охренительно розовыми сосками. Они идеального размера, поместятся в мои ладони.

Я так думаю. Чтобы быть уверенным, теорию надо проверить.

— Ты откроешь коробку или продолжишь пялиться на нее так, словно хочешь заняться с ней любовью? — смеется Адам. — Это от моей мамы. Отправила срочной доставкой в четверг вечером, как только увидела тебя по телевизору.

От его мамы?

— О-о-о-о, блять, да, Бев, — родители Адама живут в Колорадо. Они потрясающие, но Бев лучше всех, потому что она — мой дилер иностранных вкусняшек. Мне не терпится увидеть, что она приготовила для того, кто получил сотрясение мозга.

Я словно открываю врата в рай. На меня смотрят яркие упаковки, которые только и ждут, чтобы их развернули. Редкий вкус «Поп-тартс», снятые с производства «Дункару», какие-то невероятные новые вкусы хлопьев. Это лучший подарок, что я когда-либо получал. В моем рейтинге он идет сразу после подарка два дня назад, в виде увиденных мною сисек Дженни и большей части ее тела, потому что ее бикини было чертовски крошечным, чтобы скрыть что-то.

— Когда мама Локвуд пришлет вкусняшки мне? — Картер вскрывает упаковку «поп-тартс» со вкусом пирога с банановым кремом и заглатывает их. — В фтатах они фейчас пфодают лимифилованные офео, — он с трудом проглатывает, крошки засыпают его рубашку. — Они назыфаются…

— У тебя нет сотрясения, — напоминает ему Адам.

— Но она всегда присылает ему всякую всячину!

— Может, Гэр нравится ей больше, чем ты, — предполагает Эммет, от чего Картер дуется на него.

Адам и Эммет распаковывают мои вкусняшки и другие штучки, которые принесли с собой. Каждый раз, когда они убирают сладость, Картер, исследуя упаковку, вытаскивает ее обратно. Иногда они раздражают и чересчур заносчивы, но они моя семья. Я не хочу оставаться вне игр, и именно по этому поводу жалуюсь.

— Это всего лишь один выезд, — напоминает мне Адам.

— Доктор разрешил мне вести машину этим утром. Я могу понаблюдать из ложи для прессы.

Картер стучит костяшками пальцев по моему виску.

— Не шути с тем, что здесь.

— Ты расстроен, но тебе нужно позаботиться о себе, — Эммет указывает на диван. — Тусуйся, задирай ноги, смотри, как мы надираем задницы, и вернешься в игру уже на следующей неделе.

— Я ненавижу смотреть хоккей в одиночестве.

Картер, не отрывая взгляда от пакета с горячими конфетами Flamin’ Hot, говорит:

— Посмотри с моей сестрой. Мы только что отвезли ей Дублина. Она будет смотреть, а друзей у нее нет.

— Картер, — хохочет Адам. — Это грубо.

— Что? Ей сложно заводить друзей. У нее проблемы с доверием.

Я не удивлен. Дженни кажется в целом скептическим человеком — ее косой взгляд пугает — и я не уверен, что она поверила, когда я сказал, что больше не сплю с Эмили.

Картер проверяет свой телефон.

— Нам пора. Рейс через час, и я должен связаться с Райли.

Джексон Райли — наш новичок, прямо из Нэшвилла, и сегодня его первая игра. Бесит, что меня там не будет. Он высокомерный осел, а я такое не люблю. Картер знает это, поэтому, когда я ворчу, он ухмыляется.

— Я буду держать его в узде, — обещает он. Это может показаться пустым звуком, но несмотря на то, что в личной жизни у него нет бразд правления, в игре он справляется с целой командой, не моргнув и глазом. На льду и в мужской раздевалке — он прирожденный лидер.

— Не волнуйся, Гэр. Мы будем скучать по тебе так же сильно, как ты будешь скучать по нам.

И это правда. Моя семья на другом конце страны. Постоянное присутствие этих парней и их девушек рядом, облегчает разлуку. Теперь, когда меня отстранили из-за травмы, а Кара и Оливия уезжают вместе с ними, я чувствую себя более одиноким, чем когда-либо.

Может быть, именно поэтому после полудня я обнаруживаю себя перед дверью Дженни.

Я поднимаю кулак, чтобы постучать, но вместо этого запускаю пальцы в волосы.

— Что я делаю? Она всего лишь девушка. Она не укусит.

Я заставляю себя постучать, вытягиваю пальцы, трижды сжимаю рук в кулаки. Открывается дверь, но не та, на которую я надеюсь.

Оглядываясь через плечо, я вижу Эмили, стоящую в дверях с застенчивой улыбкой на лице.

— Мистер Андерсен. Давно не виделись. Твоей дерзкой подружки нет дома. Она ушла чуть раньше, с милой собачкой.

— Дерзкой..?

Откуда Эмили знает…

— Да, она продолжает называть меня Эммой, и сегодня она закатила глаза, когда я напомнила ей, где она могла слышать мое имя. Возможно, она мне нравится, и я думаю, не мне одной.

— Что? — я понял примерно 5 процентов из сказанного.

Она подозрительно улыбается и указывает на свою квартиру.

— Хочешь зайти? Собираюсь надеть форму чирлидерши и потренироваться.

— Я-я-я-я… — я закрываю глаза и перевожу дыхание. Я одинок, да, но не настолько, чтобы отказаться от своего слова, данного Дженни. — Я не могу.

— Позже?

Я мотаю головой.

Она улыбается.

— Так я и подумала.

Прежде чем я успеваю попросить разъяснений, она подмигивает и исчезает. Я вздыхаю, смирившись с тем, что останусь сегодня вечером один.

Пока через пять минут не получаю сообщение.

Картер: В итоге Дженни останется на выходных у меня, чтобы ей не пришлось 2 раза подниматься и 2 раза спускаться в лифте, из-за ее гребаной лодыжки, когда Дублин захочет пописать. Ты можешь потусоваться с ней там. Не трогай мои орео, тебе крышка.

Отлично. Но я беспокоюсь не о том, что прикоснусь к Орео.

Есть ли слово, обозначающее возбуждение от чьего-то гнева?

Потому что я стою на крыльце, а на меня с порога злобно щурятся голубые глаза Дженни, ее руки прижаты к груди, и я сжимаю губы, чтобы удержаться от предложения выебать все напряжение, вибрирующее между нами.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает Дженни.

Я протягиваю пакеты, и Дублин воспринимает это как приглашение наброситься на них.

— Я принес поесть.

Ее взгляд скользит по мне, минуя сумки, но задерживается на остальной части меня, в частности, на нижней половине тела.

— Чертовы серые спортивные штаны, — бормочет она. — Всегда в серых, — ее взгляд переключается на меня. — Прости, что ты сказал?

— Эм, я принес… Тайскую еду и закуски. Картер сказал, что ты здесь одна, и я был один, и подумал, может быть, мы могли бы посмотреть игру вместе и не быть…

— Одна? — в ее глазах скептицизм. — Мне не нужна нянька только потому, что моего брата нет в городе.

— Нет, я… можно мне войти, пожалуйста? Здесь чертовски холодно.

— Может, стоило одеваться по погоде, — язвит она, но все равно отходит в сторону. На ней оверсайз футболка, свисающая с одного плеча, и шорты из спандекса, которые, скорее всего, едва прикрывают ее задницу, но я жду, когда она повернется, прежде чем вынесу окончательный вердикт. — Я что, должна подниматься наверх и одевать тебя каждое утро, прежде чем ты выйдешь из своей квартиры?

Я ухмыляюсь, потому что, честно говоря, звучит не так уж плохо.

— Послушай, я хотел прийти. Мои друзья уехали на все выходные, и, по правде говоря, мне было одиноко дома.

— Да? — что-то мягкое и ранимое мелькает в ее глазах. — И ты подумал обо мне?

— Я подумал о тебе.

— О, ну, это… — она теребит растрепанную косу, перекинутую через плечо, дергая за ярко-голубую ленту. Думаю, это первый раз, когда я вижу, как она краснеет. — Мило, — она морщит нос и сдерживает улыбку. — Прости, что наворчала на тебя. Плохая привычка.

Я в курсе, поэтому мне так нравится называть ее «солнышком».

Я улыбаюсь. Затем Дженни поворачивается, и вердикт следующий — эти шорты совсем не прикрывают ее задницу. О черт, разве могло быть по другому.

— Гаррет?

— А? — вот дерьмо. Страшный взгляд.

— Я спросила, идешь ли ты, но ты был слишком занят рассматриванием моей задницы, говнюк, — она показывает на свои голые ноги. — Это будет проблемой, или мне пора надеть штаны?

Честно говоря, я не знаю, как на это ответить. Да, это будет проблемой. Нет, пожалуйста, не надевай штаны.

Выражение моего лица, должно быть, говорит само за себя, потому что Дженни закатывает глаза и вырывает пакеты у меня из рук.

— Мужчины. Если у «этого» есть сиськи и задница, значит это можно трахнуть.

— Неправда, — к чему я это говорю? — Мне нужно больше, чем сиськи и задница, — я должен немедленно закрыть свой рот, черт возьми.

— О? Так я подхожу, или у тебя есть запросы посерьезнее?

Мой мозг наконец-то получил указание заткнуться. К сожалению, Дженни ждет ответа. Жаль, что я не могу его сформулировать.

— Гаррет? Я жду.

— Пожалуйста, не делай мне больно, — наконец шепчу я.

С самодовольным урчанием Дженни расставляет посуду на кухонном островке. Она протягивает мне пиво, и когда у меня полная тарелка еды, я плюхаюсь на диван и тянусь за пультом дистанционного управления.

— Что ты смотрела?

Дженни бросается ко мне на колени, почти попадая в мой пад-тай (прим. блюдо тайской кухни), и шарит в поисках пульта.

— Ничего, Гаррет, отдай мне пульт.

Я держу его над ее головой, заинтригованный.

— Что ты смотрела?

— Я не смотр… — она поджимает губы, когда я нажимаю кнопку воспроизведения. Симба, Нала и Зазу заполняют экран, поют о том, как Симбе не терпится стать королем. Дженни натягивает ворот рубашки до самого носа. — Молчи.

— Господи, как же вы, Беккеты, одержимы Диснеем.

— Я пою лучше Картера, — ворчит она.

— Так ты пела?

Ее щеки горят.

— Нет.

— Звучит так, будто ты пела, солнышко.

— Заткнись, Медвежонок Гаррет, — она тычет меня кулаком в плечо и крадет спринг-ролл с моей тарелки, устраивается на своем месте, закидывает ноги на кофейный столик. Ее левая лодыжка сильно опухла, она красная, и рядом с ней тает пакет со льдом.

Дженни рыдает так сильно, когда Симба пытается разбудить Муфасу после давки, что начинает задыхаться, кашлять, и вытирать глаза горловиной рубашки.

— Э-э, нужно тебя…

— Мне не нужны объятия! — она толкает меня в грудь. — Перестань смотреть на меня! — она вскакивает на ноги, хлопая себя по мокрым щекам. — Я тебя ненавижу! — кричит она, затем бросается в ванную. Все это прихрамывая из-за ее больной лодыжки, и я поджимаю губы, чтобы сдержать смех.

Когда она возвращается, включен спортивный канал, я готов к игре и вымыл посуду.

Дженни засовывает руку в миску с вишневыми мармеладками, которые я только что насыпал.

— Прости, я сказала, что ненавижу тебя. Это было сгоряча.

— Все в порядке. Шрам — мудак.

— Злодей Диснея.

Я посмеиваюсь, и достаю из холодильника еще одно пиво.

— Хочешь еще?

— У меня не было первого, и нет, спасибо. Я не пью.

— О.

Дженни тянется к ключице, будто собирается теребить ожерелье. Вместо этого ее пальцы порхают по обнаженной коже. Я замечаю, как резко вздымается ее грудь, и она быстро отводит взгляд.

Я возвращаю пиво, и беру вместо него энергетик.

Дженни хмурится.

— Ты можешь пить, Гаррет. Меня это не беспокоит. Просто я сама не пью.

И это выбор, который я буду поддерживать, когда мы рядом. Если бы пьяный водитель забрал кого-то у меня, я не знаю, смог бы я когда-нибудь снова даже просто смотреть на алкоголь.

Иногда я сам не знаю, зачем вообще начал пить. Я никому бы не пожелал детства, где приходилось наблюдать за отцом, который напивается. По правде говоря, это мало было похоже на детство. В конце концов, я, наверное, решил, что не позволю ему забрать у меня что-то еще, что у меня будет контроль, которого нет у него, и что я буду делать выборы лучше.

Я направляюсь к дивану с энергетиком и свежим пакетом льда и, заметив озадаченное выражение лица Дженни, объясняю:

— Для твоей лодыжки.

— А, — она нерешительно кладет ногу на подушку на кофейном столике, и резко вдыхает, когда я прикладываю лед к ее лодыжке. — Спасибо.

Я не отрываю глаз от телевизора, когда игра начинается.

— Что произошло на самом деле? — мне не нужно знать Дженни слишком близко, чтобы понять, что ответ, который она дала мне в лифте два дня назад, был чушью собачьей.

— Подвернула во время танцев.

Краем глаза я замечаю, как она грызет большой палец.

— Я думал, ты споткнулась о свою сумку?

Она поворачивает голову в мою сторону.

— Почему ты спрашиваешь, если я уже дала тебе ответ?

— Почему ты врешь?

— Ты такой надоедливый, — она засовывает руку в миску с попкорном. — Я споткнулась о своего партнера по танцам. Ну вот, ты доволен?

— Стив?

Она хихикает.

— Саймон. Картер называет его Стивом только для того, чтобы позлить.

— Картер ненавидит его, — он всегда ворчит по поводу того, что Дженни пора бросить парные танцы и уходить в соло. — Говорит, что тот хочет залезть к тебе в штаны.

Дженни пренебрежительно хмыкает, затем вскакивает на ноги.

— Офсайд! Это был офсайд! Ты так ни одну оранжевую карточку не выдашь, приятель, когда так игнорируешь нарушения!

Из-за того, что она продолжает кричать на судью, мне требуется одна минута, чтобы забыть тот факт, что она не хочет говорить со мной о своем партнере по танцам, и еще четыре, чтобы осознать, что она, возможно, мой самый любимый человек, с которым я когда-либо смотрел хоккей. Я даже забываю о том, как сильно боялся упустить всё самое интересное из-за пропущенной поездки.

Когда начинается третий тайм, Дженни уже охрипла, а у меня болит живот от смеха.

— Если ты просто хотел посмотреть игру, господин судья, тебе стоило просто купить билет как всем остальным. Ты отстой, судья, — она бросает кусочек попкорна в судью в телевизоре, и целую пригоршню в меня. — Перестань смеяться надо мной.

— Я не могу. Смотреть хоккей с тобой — весело. Мои сестры ненавидят хоккей, или считают себя слишком крутыми, чтобы смотреть его. Они посещают всего одну или две игры в год и большую их часть проводят, уткнувшись в свои планшеты или строя ребятам глазки.

Дженни хихикает.

— Сколько у тебя сестер?

— Три.

— Сколько им?

Сжав челюсти, я выстраиваю даты в уме.

— Э-э, двенадцать, десять и девять.

Дженни поворачивается в мою сторону, положив ноги на подушку между нами. Пальцы ее ног выкрашены в бледно-розовый цвет, резко контрастирующий с черными ногтями на руках.

— Ого! Какая большая разница в возрасте.

— Мои родители расстались на пару лет, а потом снова сошлись, и были слишком заняты. Когда мне было тринадцать, я услышал больше нужного, и они снова поженились. Девять месяцев спустя появилась Алекса. Я быстро научился убегать из дома, когда они смотрели на друг друга тем самым взглядом.

Дженни хихикает, вытягивая ноги, упираясь пальцами в мое бедро. Она либо не замечает, либо ей все равно.

— Это здорово, что у них все получилось. Ты, должно быть, был счастлив.

— Определенно, — больше всего я рад, что мой папа впервые на моей памяти был трезв. — А какими танцами ты занимаешься?

— В основном контемпорари. Это мое любимое направление. Я выросла на балете, но влюбилась, когда открыла для себя контемпорари.

— Почему так?

Она морщит нос.

— В балете слишком много правил.

— И тебе не нравится следовать им?

Она ухмыляется.

— Не особо. Это еще убивало мои ноги, — она пожимает плечами. — Контемпорари больше похоже на меня. Я ни о чем не думаю, просто слушаю музыку и двигаю телом. Это освобождает так, как не освобождал балет. По крайней мере, меня. Я чувствовала себя слишком ограниченной, и все, что я хотела сделать, это выделиться.

— Это довольно круто. Должно быть, приятно найти свое место.

Лицо Дженни загорается также, как лицо моей младшей сестры Габби, когда я отвечаю ей в FaceTime. Она сжимает мое предплечье.

— Скоро мой рождественский концерт. Ты можешь прийти посмотреть с Картером и Оливией. Эммет и Кара тоже будут.

Ее улыбка исчезает при виде моей нерешительности и непонимающего выражения лица. Она отпускает мою руку, отводит взгляд и уходит. Я наблюдаю за тем, как ее личность ускользает, когда она снова замыкается в себе, прячась за той стеной, которую возвела, чтобы держать людей на расстоянии.

Но эта ее версия, что есть здесь сегодня вечером — она легко разговаривает и смеется со мной, я хочу сохранить это.

— Я уезжаю домой на пару дней на Рождество, но если все сложится, я обязательно приду посмотреть, как ты разнесешь эту сцену.

Мгновение она настороженно смотрит на меня, прежде чем ее плечи расправляются, а ноги опускаются обратно и касаются моего бедра.

— Не хочу хвастаться, но я там лучшая.

Я щелкаю ее по ноге.

— Ох уж эта самовлюбленность Беккетов, — она хихикает, отбрасывая мои пальцы. Когда ее ноги оказываются у меня на коленях, я накрываю ее лодыжки рукой.

— Конечно, но я надрывала задницу, чтобы стать уверенной в себе и своем таланте, поэтому этот титул принадлежит мне по праву.

— Мне это нравится. Ты должна быть уверена в себе и гордиться собой.

Наши взгляды встречаются, когда мы улыбаемся друг другу. Я любуюсь ее глубокими ямочками на щеках, губами в форме сердечка, тем, как они изгибаются в правом уголке, будто у нее есть секрет.

У меня возникает непреодолимое желание придумать причину, по которой мне пора убираться отсюда, тем более что за то время, пока мы болтали, игра закончилась. Вместо этого мой рот открывается, и я не знаю, что сейчас произнесу, пока это не прозвучит.

— Хочешь, досмотрим фильм до конца?

Блять. Это ошибка.

Потому что двадцать минут спустя Дженни наполовину превратилась в какое-то буррито из одеяла, прижимает к груди подушку, и сильно дрожит от рыданий: по телевизору звучит песня Элтона Джона «Ты чувствуешь любовь сегодня ночью?» (англ. ‘Can You Feel The Love Tonight’), а я просто подвываю.

— Заткнись! — она швыряет подушку мне в лицо.

— Это даже не грустная часть!

— Это эмоциональная часть! Они нашли друг друга после стольких лет разлуки, и они были лучшими друзьями, и это… это… это… заткнись! Перестань смеяться надо мной!

Я этого не делаю, но уворачиваюсь от второй подушки, которую она бросает. Дублин совершенно невозмутимо дрыхнет у камина, хотя эта девушка рядом со мной всю ночь была очень шумной.

— Ты вся такая «плохая девчонка», но я три раза видел, как ты плакала только на этой неделе, и два из этих раза были сегодня вечером во время просмотра мультиков.

Она даже больше не швыряет подушку, просто прижимает ее к моему лицу, пытаясь задушить меня, ее тело извивается напротив моего. Мой смех, кажется, только подстегивает ее.

Дженни толкает меня в сторону, и я опрокидываюсь на спину, она оказывается у меня между ног.

— Заткнись… Медвежонок… Гаррет!

— У меня три младших сестры. Ты не выиграешь, солнышко.

— Я росла с Картером, — ворчит она, сжимая мои руки и пытаясь прижать меня к дивану. — Он выводил меня из себя каждый день.

— Конечно, — я обвиваю одной рукой ее талию и разворачиваю, прижимая ее к себе, мои пальцы на ее запястьях. — Но я не твой брат.

И слава, блять, богу.

Дженни смотрит на меня из-под темных ресниц, ее щеки порозовели, губы от прерывистого дыхания приоткрыты. Наши груди поднимаются и опускаются вместе, быстро и тяжело, как грохот у меня в ушах. Я болезненно ощущаю теплое местечко между ее бедер, где хочу быть сам, в моей грудь бурлит желание.

На задворках моего сознания звучит голос, говорящий мне отвлечься, уйти, пока я не наделал ошибок, которые не смогу исправить.

Потому это прямо сейчас? Я и она, младшая сестра моего лучшего друга и капитана команды, спутаны друг с другом? Ошибка, от которой не отмажешься.

Но затем затуманенные голубые глаза Дженни опускаются на мои губы, и ее бедра слегка двигаются — приглашение, от которого, я не думаю, что смогу отказаться.

— Я выигрываю, — шепчу я и опускаю лицо, в то время как она приподнимает подбородок.

Мой рот накрывает ее рот без колебаний, пробуя на вкус. Черт, как же я хочу продолжать пробовать ее. Она мягкая и сладкая, нетерпеливая и нерешительная одновременно, и мой пульс учащается, пока я исследую ее. Я провожу языком по складке ее губ, прося разрешения. Я хочу поцеловать ее, и не знаю, захочу ли перестать это делать.

Она раскрывается передо мной, обвивает ногами мою талию, подпуская меня ближе, чем когда-либо. Мой язык медленно встречается с ее, и когда ее бедра, прижимаясь ко мне, приподнимаются, с ее губ срывается прерывистый стон.

И тут у меня перехватывает дыхание.

Дженни напрягается подо мной, и я знаю. Я все. Я облажался.

Я отступаю в ту же секунду, как она вырывается из моих объятий. Она пятится, пока с визгом не переваливается через край дивана, от чего ее попка оказывается задранной.

— Прости, — я поднимаюсь на ноги и тянусь к ней, пытаясь помочь подняться, но она продолжает, пятясь, выходить из гостиной и идти по коридору, тараща на меня широко раскрытые глаза. — Прости, Дженни. Я не имел в виду… Я не… Я не знаю, что на меня нашло.

Она врезается в стену и хватается за затылок.

— Ой!

— Да боже правый, позволь мне помочь тебе подняться, — я поднимаю ее на ноги, прежде чем она успевает оттолкнуть меня, и быстро взлетает по лестнице, не смотря на хромоту. — Дженни…

— Я устала! Так устала! Пора спать! — Она машет рукой на дверь. — Ты можешь просто… уйти. Запри дверь, когда будешь уходить! Спокойной ночи, Гаррет Андерсен!

Она спотыкается и падает на четвереньки наверху лестницы, бормоча, что только что назвала меня полным именем. Затем она исчезает, и захлопывает дверь.

Черт. Как же я облажался. О чем, черт возьми, я думал?

Я не думал, вот в чем проблема. Точно не той головой, что на моей шее.

Я смотрю вниз на свой член. Я полностью разочарован в нем, и собираюсь ему об этом сказать.

— Не можешь, блять, остаться в штанах хотя бы одну гребаную ночь, лейтенант Джонсон? Серьезно, чувак. Это чертова младшая сестренка Картера, — бормочу я, вытирая лицо, пока бреду обратно по коридору.

Дублин зевает и потягивается, а затем подбегает, чтобы лизнуть мою руку. Он сворачивается калачиком на подушке на кухне, пока я убираю беспорядок, который мы устроили, прежде чем быстро выпроводить себя за входную дверь. Мне нужно охладить свои синие от возбуждения яйца.

— Блять, — повторяю я по крайней мере в пятнадцатый раз за последние пять минут, тихонько ударяясь головой о дверь. — Блять, блять, блять.

Я не могу вот так уйти. Мне нужно извиниться, и нам нужно поговорить о том, что будет дальше. Я думаю, мы НИКОГДА не должны рассказывать Картеру, но, если она захочет, я расскажу. Он отрежет мне по крайней мере одну неотъемлемую часть тела, но я пойду на это, если она попросит.

Я тихонько возвращаюсь внутрь, снимаю обувь, моя шея становится липкой. Мне действительно нравилось проводить с ней время, но я на 99,999 процентов уверен, что я уничтожил все шансы на то, что мы когда-нибудь снова сможем оказаться в одной комнате.

— Дженни? — неуверенно зову я, поднимаясь по лестнице. Я нахожу единственную закрытую дверь и хватаюсь за дверной косяк. — Я хотел извиниться. Мы можем поговорить?

Отчасти я надеюсь, что она уже спит.

— Дженни, я… — я мотаю головой. Мне это не нравится. — Послушай, — пытаюсь я мягко, — можно мне войти?

Не получив ответа, я опускаю голову и вздыхаю, поворачиваясь к лестнице.

Но потом я слышу, как она тихо зовет меня по имени, и я торжествующе сжимаю кулак.

— Да, — бормочу я, прежде чем открыть дверь и словно вальсируя войти через нее. — Послушай, я был…

Слова остаются у меня на языке, челюсть отвисает, когда мой взгляд падает на самое великолепное зрелище, которое я когда-либо видел.

В воздухе разносится нежная вибрация, и кажется, что она исходит от розового предмета, который Дженни держит между своими длинными загорелыми ногами лежа на кровати.

А Дженни? Без штанов. И без трусиков. Голова запрокинута назад.

Моя рука оказывается на члене, когда мое имя вновь срывается с ее губ, точно так же, как слова, которые я не успеваю остановить, срываются с моих.

— О боги.

Дженни резко дергается вперед, ее ошеломленные глаза бродят по комнате и оказываются на мне. Я стою в дверном проеме, рука на члене, который, кстати, стал уже чертовски твердым.

Ее губы приоткрываются, и я, должно быть, самый большой мудак на планете, если думаю, что она может еще раз произнести мое имя или, что еще лучше, пригласить меня войти.

Вместо этого она визжит.

Срань господня, она визжит. Ее крик леденит кровь и разрывает уши, но все же лейтенанту Джонсону насрать.

Он также стоит во всей своей красе, умоляя меня позволить ему дать ей парочку салютов; спросить, не хочет ли она пошалить.

И, господи, как же этого хочу я.

МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ЭТО СНОВА (НИКОГДА)

У меня есть вопросы.

Что я сделала, чтобы заслужить такую жизнь? Ту, которой живу с прошлой недели? Почему мужчина, что стоит сейчас передо мной, видел меня полуголой не один раз? Почему коробка с моей коллекцией вибраторов порвалась именно в его руках? Почему Индиана Боунс прилетел ему в лицо? Почему я поцеловала лучшего друга своего старшего брата?

Почему Гаррет только что застукал меня за тем, как я развлекалась с гребаным вибратором, в то время как, может быть, или, может, нет — точно еще не ясно — стонала и произносила его имя?

— Что ты здесь делаешь? — кричу я, вскакивая с кровати. — Я не говорила, что тебе можно входить! Ты ушел! Ты должен был уйти! Я слышала, как закрылась дверь!

— Я-я-я… — его взгляд рикошетит между нижней половиной моего тела и моей рукой. — Святые угодники.

Я натягиваю рубашку на бедра, прикрывая свою глупую, предательскую вагину. Моя занятая рука сильно дрожит — игрушка работает на полную мощность, — поэтому я швыряю ее через всю комнату.

Ошибка номер один. Теперь она мучительно громко вибрирует на твердом полу, прыгает вокруг, и Гаррет не может отвести от нее глаз.

Я бросаюсь на него, толкая в грудь. Он не двигается, если не считать того, что его голова мотается взад-вперед между мной и моей игрушкой.

— Вон! Убирайся! И тебе не следовало целовать меня!

— Я думал, ты этого хочешь! — кричит он в ответ, его лицо краснеет, когда он возвращается к жизни. — Я неправильно истолковал знаки!

— Тогда вложи деньги в какие-нибудь очки для зрения, умник!

— Прости! — схватив меня за запястья, он притягивает меня к себе. — Прекрати толкать меня!

— Перестань кричать на меня!

— Ты первая начала!

— Ты видел мою вагину!

— Я видел твои сиськи два дня назад! — его глаза расширяются, губы сжимаются. — Ладно, не стоило этого говорить. Прости, я видел твои сиськи. И твою вагину. Я уже говорил тебе, что сиськи у тебя классные, — он показывает на мою нижнюю половину и откашливается. — И милая, э-э… вагина.

Со стоном я вырываюсь из его объятий, пряча пылающее лицо в ладонях.

— Перестань говорить «вагина», пожалуйста.

Он пожимает плечами.

— Ладно, у тебя милая киска.

Я пихаю его плечо.

— Гаррет!

— Ай! Боже, какая ты жестокая.

— Я не это имела в виду!

Он взмахивает руками в воздухе.

— Вот это новость, солнышко! Я почти никогда не понимаю, что ты, блять, имеешь в виду!

— Женщины не настолько сбивают с толку!

— Нет, но это так! — он закрывает глаза и глубоко вдыхает. — Послушай, я хотел извиниться за то, что поцеловал тебя. Мы классно проводили время, и я растворился в моменте.

Ладно, возможно, я тоже. Гаррет добрый, с ним легко, несмотря на неловкость, и от него все во мне загорается. Этому мужчине каким-то образом удалось заполонить мое тело всего одним поцелуем.

Я списываю это на отсутствие физической близости в моей жизни.

— Извинения приняты, — говорю я ему. — А теперь спокойной ночи, Гаррет.

— Хорошо. Но стесняться не стоит. Все мастурбируют.

— Верно, но не всех застает известный секси-хоккеист, который по совместительству еще и лучший друг моего старшего брата.

Его глаза проясняются.

— Ты думаешь, что я… — он останавливает себя, что к лучшему. Он думает, что я жестокая, но он еще не видел мою истинную жестокую сущность. — Я пойду.

— Отлично, — когда он поворачивается ко мне спиной, я плотнее натягиваю футболку на задницу, потираю бедра, распространяя тем самым влагу между ног. Он высокий и широкоплечий, и у него самая феноменальная хоккейная задница, за которую хочется ухватиться и держаться изо всех сил, пока он трахает тебя у стены.

Или что там.

— Подожди секунду, — шепчет Гарретт, делая паузу. Мое сердце бешено колотится, когда он медленно поворачивается, подняв один палец, казалось бы, погруженный в свои мысли. Затем его взгляд останавливается на мне, горячий, игривый и совершенно опасный, когда он делает один целенаправленный шаг в моем направлении, затем другой, и сердцебиение отдает в моем животе. — Ты произнесла мое имя.

— Я этого не делала, — еще как сделала.

— Делала.

— Не делала.

Его глаза закатываются.

— Гаррет, — он со стоном произносит свое имя, запрокинув голову. Ему не нужно хвататься за свой бугорок, но он все равно это делает, и я отступаю на каждый его шаг в моем направление. Он выглядит так, словно собирается съесть меня, и я не уверена, что стану сопротивляться.

Я нахожу подушку и швыряю ее в его раздражающее, разгоряченное лицо, по крайней мере, в двадцатый раз за сегодняшний вечер.

— Ты должен быть застенчивым, придурок!

Он ловит подушку мускулистым предплечьем, и когда он бьет меня ею по лицу, я ахаю.

— Я не застенчивый, Дженни! Я просто чертовски боюсь тебя!

— Оно и видно! — мне не хватает свободного места, когда он подкрадывается ко мне. Я спотыкаюсь о свою сумку, Гаррет хватает меня за рубашку, пытаясь удержать на ногах. Я понятия не имею, куда делся робкий, неуклюжий мальчик, и откуда появился какой-то альфа-мужчина, источающий секс и уверенность, готовый взять все под контроль.

И он все еще не отпускает мою рубашку.

Он бросает многозначительный взгляд на ярко-розовый вибратор, все еще прыгающего по полу, хотя он теряет силу и быстро отключается. Это единственная игрушка, которую я взяла с собой, и теперь мне придется пользоваться пальцами, а они уж точно не вибрируют.

— У тебя что, нет никого, кто бы сделал это за тебя?

Я отвожу плечи назад, ударяя его по запястью в стиле дзюдо, чтобы ослабить хватку. Это не срабатывает.

— Мне не нужно, чтобы кто-то делал это за меня. Я прекрасно справляюсь сама.

— Нет? У тебя нет парня?

— Если бы у меня был парень, поцеловала бы я тебя?

Он медленно расплывается в ухмылке. Боже, самодовольство делает его таким сексуальным.

— Итак, ты признаешь, что была равноправным участником того поцелуя.

— Я… — я указываю носом на потолок. — Я ничего не признаю.

— Это очень плохо, — мурлычет он. — Помнишь, ты сказала мне, что я должен работать над тем, чтобы говорить то, что я думаю? — его хватка на моей рубашке усиливается, мягкий хлопок скользит по моей коже, открывая все больше моего тела. Он заполоняет все пространство между нами. — Я думаю, что хотел поцеловать тебя, и думаю, ты хотела, чтобы я это сделал. Я думаю, тебе это чертовски понравилось, пока ты не сказала себе, что этого не должно было быть, и испугалась.

Я задыхаюсь, когда упираюсь спиной в стену. Голубые глаза Гаррета опускаются на мои губы.

— В чем дело, Дженни? Куда подевалась вся эта уверенность? Спрятаться негде?

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы унять ее дрожь, когда Гаррет проводит большой рукой по краю моей челюсти, наклоняя мое лицо к своему. Его другая рука опускается на край моего бедра, кончики пальцев разжигают огонь на моей коже, когда они поднимаются все выше, играя с подолом рубашки.

— Я думаю, ты пришла сюда, чтобы потрогать себя, думая обо всем, что могло бы случиться, если бы ты не сбежала, и я думаю… — его прерывистое дыхание касается моих губ, его взгляд обжигает. — Я думаю, что хотел бы тебе помочь. Я думаю, ты хочешь, чтобы я тебе помог.

— Гаррет, — хнычу я, дрожа, когда его губы касаются моих.

— Да, — шепчет он. — Вот так. Именно так звучал твой голос, когда ты простонала мое имя.

Я поднимаю подбородок и облизываю губы, закрытые веки трепещут, пока я жду.

И жду.

Жар его тела сменяется неприятным холодком, когда он отпускает меня, его ухмылка не что иное, как самодовольная гордость, когда мои глаза распахиваются, и он отступает назад.

— Мне бы очень не хотелось неправильно истолковать знаки. Так что, если я прав, если тебе нужна моя помощь… — он проводит большим пальцем по своей жесткой линии подбородка, соскребая щетину, которой не было два дня назад. — Ты должна быть предельно ясной.

Рычание вырывается из моего горла, и прежде чем я успеваю осознать свои действия, я бросаюсь ему на грудь и зарываюсь пальцами в его волосы. Он обхватывает мою задницу, подтягивая к себе, мои ноги обвиваются вокруг его талии, моя спина сталкивается со стеной.

То, как его рот овладевает моим, — это не что иное, как собственничество в его чистейшей, самой прекрасной форме. Прямо сейчас он может завладеть моим ртом и практически любой другой частью меня, и я не понимаю, почему готова отдать это ему.

Пятки впиваются в его задницу, я подстегиваю его, вырывая стон из его горла, когда выгибаюсь. Я горячая и влажная, и я никогда ничего не хотела так, как прямо сейчас хочу Гаррета.

Прижимая меня бедрами к стене, он срывает мою рубашку через голову. Никогда я не видела ничего более свирепого, чем его обжигающий взгляд, который скользит по мне, зажигая огнем каждое нервное окончание. Взяв в охапку мои волосы, он зарывается лицом в шею, его теплый рот дразнит, покусывает, оставляя за собой влажный след.

— Ты позволишь мне позаботиться о тебе сегодня вечером, солнышко? Потому что это все, о чем я могу думать, черт возьми.

Боже, да. Я притягиваю его рот обратно к своему. Его язык проникает внутрь, исследуя, пробуя на вкус. Я хочу большего, и прошло так чертовски много времени с тех пор, как я кого-либо хотела, с тех пор, как чувствовала, что кто-то хочет меня — лишь меня — настолько сильно.

Поставив меня на ноги, он хватает меня сзади за шею, разворачивает и прижимает к стене. Его пальцы танцуют по моему бедру, животу, когда наконец его нежное прикосновение оказывается на том месте, что ноет сильнее всего, и я цепляюсь за стену, чувствуя, как подступают слезы отчаяния.

Я не хочу поддразниваний. Я просто хочу, чтобы он оттрахал меня пальцами как следует. Я что, прошу слишком многого?

Поэтому, когда он проводит пальцем по внутренней стороне моих дрожащих бедер, я умоляю хриплым «пожалуйста».

— Скажи мне, чего ты хочешь, Дженни.

— Прикоснись ко мне, — шепчу я, опуская голову. Его хватка на моей шее усиливается, заставляя меня посмотреть на него. — Пожалуйста, Гаррет.

Он скользит по моему клитору, выдавливая дрожащий поток воздуха из моих губ.

— Здесь?

— Черт, да, — выдыхаю я, когда он медленно поглаживает меня.

— Господи, ты мокрая, — его язык скользит по всей длине моей шеи. — Такая чертовски мокрая, — он погружает в меня два пальца и улыбается в мое плечо, когда я вскрикиваю. — Ты позволишь мне однажды трахнуть эту киску?

— Срань господня, — кричу я. Грязные разговоры, в сочетании с прикосновениями этого человека, близостью с ним, которую я так долго жаждала, даже если отрицала это, доконают меня. — Кто ты?

От его низкого смешка по моей спине пробегают мурашки. Отпустив мою шею, он прижимает два пальца к моему клитору.

— Не могу дождаться, когда почувствую, как ты кончаешь на моих пальцах.

— Блять, — я хватаю его за руку, переплетаю наши пальцы, притягиваю его ближе и одновременно отталкиваю. Он просовывает колено между моих бедер, разводя их шире, и просовывает пальцы глубже, сильнее, заводя меня дальше, чем я когда-либо была способна завести сама. — Гаррет.

Его пальцы двигаются быстро, подталкивая меня ближе к тому долгожданному пику, где я так хочу оказаться.

И он еще как подводит меня к этому пику. Доводит туда, подтаскивает к нему, и смотрит мне в глаза, приказывая кончить, и наблюдает, как я обмякаю, впадаю в беспамятство, а мои ноги подкашиваются.

Не теряя ни секунды, Гаррет обхватывает меня за талию и бросает на кровать. Его колени упираются в матрас, он срывает рубашку и ползет ко мне, подмигивая так, что область между моих ног начинает пульсировать.

— Хочешь, чтобы я попробовал тебя на вкус, Дженни? — он тыкает в мои колени, и они раздвигаются перед ним. — Потому что я, блять, очень хочу попробовать тебя на вкус.

Я не могу ответить, но он и не ждет. Он просовывает руки под мои ноги, хватает за бедра и притягивает меня. Наши взгляды встречаются, и его губы опускаются ко мне как раз в тот момент, когда я забываю свое собственное имя.

— О черт, — стону я, прикрывшись ладонью. Он вырывает мою руку, и я выкрикиваю его имя, когда его пальцы проникают в меня, он щелкает языком, посасывая меня.

Глядя на меня снизу вверх с такой широкой, такой красивой, такой чертовски хитрой улыбкой, он облизывает губы.

— Мое имя звучит намного лучше из твоих уст, когда ты выкрикиваешь его по совершенно другой причине.

Его большой палец сменяет рот на моем набухшем клиторе. Он проводит губами вверх по моему торсу, затем мучительно медленно вылизывает дорожку вокруг одного напряженного соска.

— Эти сиськи чертовски идеальны. Идеальные сиськи, идеальная киска, — он зажимает один сосок зубами, кружит языком, прежде чем оторваться, запечатлевает обжигающий поцелуй на моем рту и снова исчезает у меня между ног.

Рот Гаррета — именно такой, каким я представляю рай, теплый и невероятный, словно солнечный свет между моих бедер, абсолютное совершенство, от которого мои пальцы зарываются в его волосах, подтягивая его ближе. Каждое движение его языка плавное, толчки его пальцев глубокие и мощные, а его глаза встречаются с моими, когда он втягивает мой клитор.

Моя голова падает на матрас, его имя снова слетает с моих губ, мое тело сотрясается от оргазма, о котором пишут в книгах, и который я не считала реальным. Гаррет просто зарывается между моих бедер, выпивая каждую унцию, будто без этого он умрет.

Он убирает пальцы и делает мне три томных, благоговейных паса языком, облизывая меня дочиста, когда я падаю, закинув руки за голову. Легкая щетина на его подбородке щекочет мою внутреннюю поверхность бедра, когда он вытирает лицо о нее, и я вздрагиваю, пытаясь снова научиться дышать.

Гаррет падает рядом со мной, матрас подпрыгивает под его весом.

— Черт, ты потрясающая на вкус, — хрипит он. Наши глаза встречаются, и когда его взгляд скользит по моему телу, внезапно, под его пристальным взглядом, я начинаю нервничать.

Я вскакиваю с кровати, хватаю свою рубашку, прижимаю ее к груди. И бросаю ему его футболку. Он воспринимает все как есть, хотя я и вижу, что в его глазах и выражении лица читается замешательство.

Скорее любопытство, а не замешательство. Он не знает, что все это означает, как и я. Это было классно. Невероятно. Но это не должно повториться.

Повторится ли?

Я натягиваю рубашку, опускаюсь на кровать и подтягиваю колени к груди, пока Гаррет встает и прикрывает свой чертов пресс.

— Тебе пора, — говорю я. В моих словах нет принуждения. Я бы хотела, чтобы он остался, и я бы хотела оседлать его лицо до тех пор, пока не потеряю сознание от слишком большого количества оргазмов. Разве это плохо? Должно быть. В любом случае, если бы он поспорил со мной по поводу ухода, я бы приняла поражение, не смотря на все сомнения.

К сожалению для меня, он кивает. Пять раз.

— Мне пора, — он поправляет огромную шишку в своих штанах, и хотя он не просит, я бы хотела ему отплатить равной монетой. Но у меня давно не было, и я вроде как… не уверена. У него, вероятно, был идеальный минет. Я чертовски состязательна и ненавижу быть плохой в чем-либо. Узнать, что я плоха в минете — это не то, с чем я сегодня способна справиться. — Но это было…?

— Отлично, — отвечаю я, затаив дыхание, убирая влажные волосы со лба. — Да, супер здорово.

— О, хорошо. Великолепно. Я рад. А как ты себя чувствуешь?..

Дрожащими руками я показываю на свое вспотевшее лицо, затем на свои ноги, все еще дрожащие от последствий оргазма.

— Потрясающе.

Его голова мотается, когда он хлопает кулаком по другой руке.

— Потрясающе. Хорошо, — он пятится к двери, указывая на меня двумя пистолетами из рук. — Нам стоит как-нибудь повторить это.

— Э-э, конечно.

Его лицо загорается.

— Круто.

Я зажмуриваю глаза и качаю головой.

— Нет, мы не должны.

Он хмурится.

— Нет, мы не должны.

— Картер.

Он согласно кивает.

— Картер.

— Итак… спокойной ночи?

Он машет рукой.

— Спокойной ночи.

Вместо того, чтобы уйти, Гаррет продолжает стоять там, и мы вдвоем смотрим друг на друга. Я все еще обнажена ниже пояса, и сижу в озере из собственных жидкостей. Это неудобно, но страшнее всего, что я смотрю на него с растрепанными волосами, красными щеками, и по моим «женским частям» вновь пробегают мурашки.

— Итак, э-э… спокойной ночи, — его глаза расширяются, как будто он что-то забыл, и он бросается обратно.

Мое сердце гулко бьется, когда он нависает надо мной, теплая рука скользит по моей челюсти, пальцы запутались в волосах, когда он берет мое лицо в ладони и приподнимает его. Его губы накрывают мои в медленном, горячем поцелуе, который разжигает огонь глубоко в моем животе, и я сжимаю воротник его рубашки, желая прижать его к себе.

— Спокойной ночи, — снова говорит Гаррет, отстраняясь, затем снова прижимается губами к моим. — Спокойной ночи, — он трусцой возвращается к двери, махая мне через плечо. — Пока, — он открывает дверь и оглядывается на меня, окидывая меня взглядом, ярким, как улыбка, которой он одаривает меня, когда наши взгляды наконец встречаются.

— Сладких снов, Дженни, — шепчет он, а затем, на этот раз по-настоящему, уходит, раздаются глухие шаги по лестнице, входная дверь за ним закрывается, звуковой сигнал сообщает мне, что замок заперся.

Я откидываюсь на гору подушек позади себя, прижимая руку к вспотевшему лбу.

Блять. Индиане Боунс придется постараться.

УСЭЙН БОЛТ

Дженни игнорировала меня всю неделю.

Четыре дня назад я окликнул ее в вестибюле. Увидев меня, она убежала. Буквально пробежала через вестибюль, выскочила за дверь, бросилась на заднее сиденье такси, ожидавшего у входа, с больной лодыжкой и всем прочим.

Два дня назад я постучал в ее дверь. Не открывая ее, она прокричала в ответ — я думаю — на ужасающей смеси испанского и английского, что Дженни там больше не живет, и теперь там кто-то по имени Глория. Я сказал, что знаю, что это она, потому что видел, как она заходила в лифт. Она молчала целых тридцать секунд, прежде чем ответить «Я не говорить инглиш».

Я чертовски разочарован. Несмотря на умопомрачительные оргазмы, я думал, что в динамике наших отношений произошел сдвиг, что мы наконец-то стали друзьями. Она перестала пугать меня так как раньше, я смог говорить с ней полными предложениями. Если это не дружба, то я не знаю, что это такое.

К тому же, мы расстались на хорошей ноте — я поцеловал ее на ночь — так почему же она избегает меня? Обычно разговаривать и кричать ей дается легко, это я — тот, кто не умеет связывать слова.

Должны ли мы повторить оргазмы? Вероятно, нет. Хотел бы я этого? Абсолютно, блять, да. Но если она не может смотреть мне в глаза, как мы вообще сможем находиться в одной комнате? Нам нужно обсудить это, пока мы не окажемся в ситуации, где у нас не будет выбора.

Дверь рядом со мной открывается. Я отрываюсь от стены, когда из квартиры выходит Дженни, напевая, в чем я почти уверен, саундтрек из «Холодного сердца».

На ней облегающие подчеркивающие ее необычайную задницу леггинсы сливового цвета, пара удобных теплых ботинок, которые так любят мои сестры, и мешковатая толстовка с капюшоном. На кончиках ее пальцев болтается шапка, наушники висят на запястье. Повседневная одежда выглядит на ней сейчас лучше, чем на ком-либо.

— Доброе утро, солнышко. Кажется, твоей лодыжке лучше.

Интересно, перестанет ли она когда-нибудь кричать на меня, но точно не сегодня.

Она подпрыгивает в воздух, роняя свои вещи на землю, выкрикивает череду проклятий.

— Мать… ублюдок, — она собирает свои вещи, прежде чем ударить меня по плечу. — Это было необходимо?

— Основываясь на том, как ты игнорировала меня последнюю неделю? Абсолютно.

— Я была… — она оглядывается по сторонам, ожидая окончания предложения. — Занята.

Черт, она врет так же плохо, как это делаю я.

— Я думал, ты съехала. Что случилось с Глорией?

Она растягивает виноватую улыбку на губах.

— О, она… просто… подруга… с ночевкой… девичник, — она машет рукой в воздухе. — Бои подушками в трусиках и все такое.

— Ага. Послушай, — я делаю шаг вперед, и она в ужасе прижимается к двери. Я почти уверен, что я наименее пугающий человек на свете, судя по тому, как краснею и заикаюсь, как осел, когда она рядом. Но я все равно останавливаюсь, потому что мы не в спальне, которая, оказывается, единственное место, где мне нравится немного пугать. — Нам нужно поговорить о том, что произошло на прошлых выходных.

— Что случилось? — ее голос взлетает на целую октаву. — Ничего не случилось. С тобой что-то случилось? — она зажмуривает глаза. — Черт.

Мне нравится в ней эта беспорядочная сторона. Я словно проникаю под ее кожу так же сильно, как она проникает под мою. Так мне чуть менее одиноко в этом состоянии.

Может быть, именно поэтому я делаю еще один шаг к ней, потом еще один, пока она не смотрит на меня своими широко раскрытыми глазами, которые уступают место невинности, которая, как мне кажется, скрывается под всей ее дерзостью.

— Давай, солнышко. Ты же не можешь думать, что я забыл. То, как звучало мое имя, срываясь с твоих губ, запечатлелось в моей памяти, точно так же как то, как твой рот открылся, когда ты кончила на моих пальцах, а потом на моем языке, — я провожу пальцем по ее бедру, прежде чем скользнуть рукой под ее толстовку, обхватывая ладонью ее обнаженную талию. — Хочешь, напомню?

Я понятия не имею, что сейчас делаю. И Дженни, без сомнения, последний человек, с которым мне следует так себя вести. Думаю, я решил — по крайней мере, в этот момент — что мне нечего терять. Об этом точно говорит то, что я опускаю свои губы к ее, нависаю над ней и прикасаюсь кончиком носа к ее носу.

Дженни прижимается ко мне, приподнимая подбородок, ее пухлые розовые губы тянутся к моим. Они раскрываются в прерывистом вдохе, щеки краснеют под моим пристальным взглядом, и словами, которые я не должен был произносить.

А затем она возвращается с небес на землю, мотая головой и, по сути, осматривая мое тело с другого конца коридора. Она поворачивается обратно к своей двери и вставляет ключ в замок.

Ладно, она этого не делает, но, конечно, пытается. Она промахивается раз двадцать, раз за разом ударяя им в дверь, оставляя отметины.

— Я бы с удовольствием поболтала, но мне пора! Нужно принять душ, — она выдавливает из себя смех на грани истерики. — От меня воняет.

Мой взгляд падает на ее волосы, собранные на макушке, и…

— Твои волосы мокрые.

Неважно, что она выходила из своей квартиры, а не возвращалась домой. И что, от нее пахнет суперсвежестью, с нотками ванили, корицы и чего-то сладкого, будто она все утро пекла рождественское печенье.

Я бы съел ее печенье.

Нет. Нет, Гаррет. Именно из-за этого мы и оказались во всей этой неразберихе в первую очередь.

Ямочки на щеках Дженни исчезают, когда она понимает, что ее поймали на очередной лжи, и она наконец вставляет этот чертов ключ в замок. Дверь распахивается, и она вваливается в нее.

— Жирные. Супер жирные. Мои волосы. Да, я не мылась… несколько дней, — она морщит нос от отвращения своей лжи. — Так что они только выглядят влажным, но на самом деле они… — она обводит рукой свой влажный пучок волос и смиренно вздыхает. — Жирные.

— Джен…

— Ладно, пока, Гаррет! — слова слетают с ее губ с той же скоростью, с какой она захлопывает дверь, и мое внимание привлекает хихиканье, я оборачиваюсь.

Эмили стоит в дверях, скрестив руки на груди, и улыбается мне.

— Я так и знала.

Я вытираю глаза рукой. Я чертовски устал и больше не знаю, что делать со своей жизнью.

— Знала что?

— Что вы двое потрахаетесь. Я чувствую сексуальное напряжение даже отсюда.

— Мы не… тьфу, — я потираю затылок. — Она кажется напряженной?

— Такой напряженной. Девчонка хочет твой член и ненавидит это.

Я смеюсь, а Эмили улыбается. Это должно быть странно, но это не так. За годы, что мы с Эмили знакомы, у нее было много парней и подружек между нашими случайными связями. Я не волнуюсь, что Эмили поняла… что бы это ни было, черт возьми. Возможно, ничего. Скорее всего, ничего.

Или, может быть, что-то поняла. Дженни невозможно прочесть.

За исключением прошлых выходных, когда я ел ее киску, как на Тайной вечере. Довольно сложно неправильно истолковать сигналы, когда она дергает меня за волосы, трется киской о мой рот и стонет мое имя, когда кончает. Дважды.

— Отношения с Дженни немного…

— Сложные, младшая сестра лучшего друга и все такое? Это серьезная игра, Андерсен! — Эмили хлопает меня по плечу. — Горжусь тобой.

Я провожу пальцами по задней части своей шапки и почесываю голову, чтобы отвлечься от того факта, что испытываю дурацкое чувство вины. Я позволил своим «синим» от возбуждения яйцам говорить за меня, и теперь собираюсь провести остаток своей жизни, пытаясь скрыть это от одного из моих лучших друзей.

— Всего лишь один раз. Больше этого не повторится.

Правда разочаровывает сильнее, чем должна.

Потому что, как выясняется, предложение позаботиться о нуждах Дженни, возможно, было «самой подростковой» ошибкой, к тому же очень увлекательной.

С другой стороны, ее вывихнутая лодыжка, похоже, хорошо заживает. Девчонка бегает быстрее Усэйна Болта (прим. олимпийский чемпион на короткие дистанции в беге).

У Адама завтра свидание за завтраком, а мне крышка.

— Да не крышка тебе, — говорит он в третий раз. Возможно, я случайно произнес эти слова вслух, когда он делился с нами новостями две минуты назад. — Это всего лишь одно свидание. Может и не получится.

Как может что-то не получиться у такого парня, как Адам? Он самый лучший человек, которого я знаю, именно поэтому я в заднице. Он остепенится, и тогда мне будет действительно одиноко.

— Я останусь единственным одиночкой, — рассеянно бормочу я.

— Джексон одинок, — бросает Картер. — Вы, ребята, можете цеплять цыпочек вместе.

— Я не хочу — я ненавижу — тьфу, — подперев щеку кулаком, я смотрю на меню, затем на Адама. — Где ты с ней познакомился?

— В продуктовом магазине. У прилавка с хлопьями. Она сказала, что любит собак. Это хороший знак, правда?

— Учитывая, что у тебя есть собака, наверное, да.

Адам помешивает соломинку в своем шоколадном молоке.

— Я целую вечность не был на свидании.

Эммет отрывает взгляд от своего телефона.

— Кара хочет знать, можем ли мы проверить ее прошлое, а также может ли она приодеть тебя на свидание.

Я отключаюсь от разговора, размышляю о своем будущем, о том, каким хочу его видеть. Мои друзья променяли ночи в баре на телефонные разговоры в гостиничном номере со своими женами, а похмелье — на ранние утренние походы в Икеа, проводят все свободное время вместе, и в их будущем нет ничего, кроме счастья.

Я не озлоблен. Я завидую. Есть не так уж много игр, в которые парень может играть в одиночестве на своем диване, пока его друзья занимаются всякой ерундой наедине со своими половинками, например, как Кара пригласила нас с Адамом срубить рождественские елки вместе с ней, Эмметом, Картером и Оливией. Они двигаются вперед, а я думаю, что я… остался позади.

Эммет привлекает мое внимание, толкая меня.

— Эй, а что насчет той девушки? Она пялится на тебя. Пригласи ее на свидание.

Симпатичная брюнетка подходит ко мне, и я закатываю глаза. Не отрывая взгляда от затылка Картера, она заправляет волосы за уши и делает глубокий вдох, прежде чем похлопать его по плечу.

— Привет, я Арианна.

Картер не поднимает глаз от меню.

— Я женат.

Я прикрываюсь меню, чтобы скрыть фырканье.

Арианна открывает рот, но Картер прерывает ее, прежде чем она успевает им воспользоваться.

— Счáстливо, — он с усмешкой поднимает глаза и показывает ей улыбающееся лицо Оливии на экране своего телефона. — Разве она не прекрасна? — он листает свои фотографии. — Вот она в день нашей свадьбы. Чертовски великолепна, правда? А вот и малыш, которого она сейчас вынашивает. Это мой малыш. Как думаешь? Девочка или мальчик? Мы специально не спрашиваем у врача. Хотим сюрприз. Я пытаюсь убедить себя, что вижу пенис, потому что девочки меня пугают.

Ха. Арианна, возможно, быстрее Дженни. Она возвращается в другой конец закусочной прежде, чем я успеваю моргнуть.

— Именно поэтому познакомиться с кем-то так трудно, — указываю я, и Адам кивает. — Я понятия не имею, когда кто-то искренне интересуется мной, а когда богатым хоккеистом.

— А как насчет твоей соседки? — спрашивает Картер. — Вы, ребята, все еще трахаетесь?

— Не-а, ничего особенного. Она живет через коридор от твоей сестры, — жалея, что сказал последнее, я утыкаюсь разгоряченным лицом в меню. Я дерьмово умею лгать, еще хуже умею что-то скрывать. Если Картер хоть немного порасспрашивает меня, есть большая вероятность, что я случайно выкрикну, что оттрахал языком его сестру. — Ты сказал, что Дженни некомфортно общаться с соседкой, поэтому я решил, что, поскольку мы, типа, друзья, я больше этим не занимаюсь.

Я осторожно поднимаю взгляд. И расслабляюсь. Картер даже не смотрит на меня. Он пускает пузыри в своем гребаном шоколадном молоке.

— Иногда Дженни может быть немного пугающей, но она сказала, что хорошо провела время, смотря игру вместе с тобой.

У меня отвисает челюсть, а брови взлетают вверх, прежде чем я требую, чтобы мой мозг привел их в привычное положение. Я залпом выпиваю свой напиток, чтобы скрыть, что сейчас я едва держусь на ногах.

— Она правда так сказала?

— Да, сказала, что вкусно поела. Что-то в десерте, который ты принес, было, цитирую «оргазмическое», — он закатывает глаза. — Она такая драматичная.

— Интересно, от кого она это взяла, — бормочет Эммет.

По крайней мере, я думаю, что он так говорит.

Я слишком занят: подавился шоколадным молоком, которое попало не в то горло.

Картер разглагольствует о том, что хорошая еда — единственное, что нужно Беккетам для счастья, и пока я хватаю ртом воздух, вся жизнь проносится у меня перед глазами, особенно под жестким, подозрительным взглядом, которым Адам наблюдает за мной.

Мне пора, но, по крайней мере, десерт был оргазмическим.

Мои любимые игры — в обед субботы. Я начинаю тренировку очень рано, хоккей заканчиваю до ужина, и у нас редко выпадает субботний свободный вечер.

Эммет продолжает убеждать, что двадцать шестой день рождения Кары, это небольшая вечеринка, но я не уверен, что это слово вообще можно употреблять относительно всего, что связано с Карой. Я сомневаюсь, что на ее кухонной стойке будут танцевать девушки, как в прошлом году в баре, так что, думаю, это говорит о том, что вечеринка будет поменьше.

— Как прошло твое утреннее свидание, приятель? — спрашиваю я Адама, растягиваясь рядом с ним. Мое утреннее катание прошло хорошо, и возвращение на лед доставляет мне исключительное удовольствие. Тренер выпустил меня на лед в ограниченное время сегодня, чтобы я не напрягался, но, по крайней мере, я играю. Помимо всего прочего, я был сильно взвинчен после девяти дней без хоккея. Арена гудит, холодок от льда освежает мои щеки, и я не собираюсь смотреть на Дженни всю игру. Ничто не может пойти не так.

Адам вздыхает.

— Она определенно не любит собак.

— Но она говорила тебе об этом.

— Ну, я вроде как хотел уйти после завтрака, — он посмеивается над выражением моего лица. — Поэтому я сказал ей, что мне нужно заехать домой, чтобы выгулять Медведя перед игрой. Она настояла на том, чтобы пойти со мной.

— Чувак. Ты слишком добрый.

— У меня не хватило духу отказать ей! Она дулась на меня этими большими гребаными глазами… — он вздыхает, когда мы поднимаемся на ноги. — Медведь подскочил поздороваться, прежде чем я успел его остановить. Лизнул ее в лицо. Она, э-э… растерялась, мягко говоря. Насчет слюней, волос…

— Ой, да ладно, — Медведь невероятно симпатичный, огромный, пушистый пирожочек. — Она слилась, да?

— Если бы не сейчас, то определенно после того, как провела бы с ним чуть больше времени.

— Кстати, о свиданиях, — снежные брызги хлещут меня по лицу и закрывают визор, когда Джексон Райли, наш новый защитник, останавливается передо мной. Он бросает на меня отсутствующий взгляд. — Андерсен.

— Райли.

Он уже в моем списке говнюков. Честно говоря, он там уже много лет. Он высокомерный придурок, который без умолку болтает. Это доставляет ему массу неприятностей, поэтому его и продали сюда из «Нэшвилла» после второй дисквалификации в сезоне. Тренер думает, что сможет привести его в порядок и выжать из него максимум. Посмотрим.

— Кстати, о свиданиях, — повторяет он. — Кто она?

Я слежу за его взглядом на трибуны и отвечаю на автопилоте.

— Кара и Оливия.

— Я знаю, кто они. Я говорю о той, с ямочками на щеках и убийственной фигурой.

Да, я надеялся, что речь не о ней.

Мой взгляд скользит по Дженни, зажатой между Карой и Оливией. Кажется, что они втроем скупили все закуски.

Дженни сегодня выглядит пугающе хорошенькой. Волосы распущены, а не заплетены в одну из ее фирменных косичек, ее густые каштановые локоны волнами ниспадают на плечи, подчеркивая широкую улыбку и глубокие ямочки на щеках, когда она смеется. На ней также облегающая футболка, которая, как упомянул Джексон, демонстрирует ее звездный торс. Я прикусываю язык, чтобы не похвастаться, что пробовал их на вкус.

Отводя взгляд, я хватаю шайбу, облетаю сетку и забрасываю ее за спину Адаму.

— Она вне досягаемости.

— Твоя?

— Нет.

— Тогда, я думаю, она в зоне досягаемости, — его ухмылка самоуверенна, и мне не терпится стереть ее.

Я улыбаюсь ему в ответ слишком широкой улыбкой.

— Эй, Картер? — зову я, когда он приближается к нам, используя свою палку как гитару. — Каков статус отношений Дженни? Спрашиваю для друга.

— Никто не тронет мою младшую сестренку, — это наполовину крик, наполовину песня, и лицо Джексон вытягивается. — О, привет, — Картер следует за мной к скамейке запасных и, опираясь на свою палку, надувает розовый пузырь из жвачки. — Кстати, о Дженни. Ты можешь поехать с ней домой сегодня вечером? Мне не нравится идея, что она поедет на такси поздно ночью одна.

Моя первая мысль: заднее сиденье машины поздно ночью — последнее место, где я должен быть с Дженни. Во-вторых, она взрослая женщина, которая, скорее всего, сошла бы с ума, если бы узнала, что Картер организует для нее поездки домой под присмотром. Моя третья мысль «о, черт».

— Твоя сестра придет на вечеринку сегодня вечером?

Картер кивает, и мой пульс учащается.

— Зачем? — я случайно спрашиваю вслух, когда Эммет присоединяется к нам.

Он указывает туда, где девочки о чем-то кудахчут. Мои глаза встречаются с глазами Дженни, прежде чем я немедленно отвожу их.

— Потому что она одна из лучших подруг Кары?

— С каких это пор? — тупо требую я, вместо того чтобы просто сказать «конечно, я поеду с ней домой».

— Э-э, с тех пор как Оливия и Картер начали встречаться, и теперь они все время проводят втроем?

— О… Точно, — черт. Я смотрю на Картера и начинаю махать в воздухе рукой в перчатке. С таким же успехом я мог бы держать в руках неоновую вывеску с надписью «Я съел киску твоей сестры, и мне это понравилось». — Эм, думаю, я сяду… за руль, — я не собирался, но, если там будет Дженни, мне абсолютно точно необходимо оставаться трезвым. Я не могу допустить, чтобы алкоголь повлиял на мои способности принимать решения, которые и так несовершенны и слабы, потому что я попытаюсь оказаться там, где я хочу, но не должен, быть, например, между ее бедер, в поисках ее точки G кончиком языка или своим членом. Кроме того, Дженни не пьет, и поддержка в этом вопросе кажется правильным шагом в нашей гребаной дружбе.

— Отлично. Ты можешь отвезти ее домой, — Картер подносит ладони в перчатках ко рту. — Привет, Дженни! Гаррет подвезет тебя сегодня вечером!

Подвезти ее? Это именно то, что я хочу сделать и чего активно пытаюсь избежать. Вместо этого я пытаюсь проглотить весь свой кадык, когда встречаюсь с ней взглядом.

По крайней мере, она выглядит такой же напуганной, как и я, из-за того, как я мог бы ее прокатить.

Интересно, у кого из нас самоконтроль сильнее?

ПОИГРАЙ СО МНОЙ

Как, черт возьми, она их надела?

Я пытаюсь спланировать как стащить с Дженни джинсы, которые создавались именно под идеальную попку и широкие бедра. Но мне нельзя ее раздевать.

Но эти чертовы джинсы. Ее длинные ноги обтягивает выгоревшая джинсовая ткань, которая в районе колен переходит в клеш. Я уже мысленно составляю каталог всех способов, которыми я могу обернуть их вокруг себя (подсказка: позиция номер один — на моих плечах). А еще на ней этот дурацкий укороченный топ, который оголяет ее дурацкий пупок, и все, о чем я думаю, это — как задрать это дерьмовое подобие футболки и провести языком по крошечному фиолетовому камню там.

Мне нужно выкинуть ее из головы.

— Ты не пьешь?

— А? — я отвожу взгляд от Дженни, не впечатленный тем, что сделал это из-за Джексона Райли.

Он указывает на банку вишневой газировки в моей руке.

— Ты пьешь воду.

— Я сегодня за рулем.

— Почему?

Потому что не хочу совершить ошибку в лице «младшей сестренки капитана моей команды», и преждевременно завершить карьеру из-за раздробленных костей.

— Э-э, потому что? — гениально отвечаю ему я.

Взгляд Джексона следует за моим, оказывается на девушке, о которой идет речь, и он ухмыляется. Наклоняясь ко мне, он шепчет:

— Дело в том, что она младшая сестра Картера, который для меня лишь капитан команды, а для тебя — один из лучших друзей. Там, где она для тебя недоступна, для меня она легкая добыча.

Я фыркаю.

— С такими рассуждениями, удачи тебе отсюда выбраться.

— Вот что я скажу. Давай заключим пари.

— Нет, — я не собираюсь развлекать этого придурка. — На что спорим? — лишь совсем немного.

— Я уговорю ее пойти со мной домой сегодня.

Моя хватка на банке становится крепче.

— Думаю, что, черт возьми, нет.

— Потому что ты хочешь ее?

— Потому что ты трахнешь ее один раз и заигнорируешь, а потом у нас не будет защитника, ведь Картер отправит тебя в нокаут, — я осушаю свою банку и сминаю ее в руках. — Дженни заслуживает лучшего.

Джексон ухмыляется, доставая две банки пива изо льда в кухонной раковине. Он бросает эти слова через плечо, направляясь к Дженни.

— Я буду с ней очень аккуратен, Андерсен. Обещаю.

Мочевой пузырь Оливии меня совсем не впечатляет. Она оставила меня здесь одну, и мне вот-вот придется подружиться с этим придурком.

Новичок неспешно приближается ко мне с самодовольной ухмылкой на самодовольном лице.

— Такая красивая девушка, как ты, и одна, — он протягивает руку. — Я Джексон.

Я подношу газировку ко рту.

— Я знаю, кто ты.

И снова о дружелюбности.

Джексон Райли, плохой парень из НХЛ, экстраординарный придурок и новый защитник «Ванкувера», усмехается, убирая руку.

— Хорошо. Это круто. Я тоже знаю, кто ты, — он предлагает мне одну из банок пива, зажатую между его пальцами. — Принес тебе пива.

— Я не пью.

Я улавливаю смешок, и мой взгляд скользит за плечо Джексона, где натыкается на устремленные на нас, полные веселья глаза Гаррета. Я не горжусь тем, что внезапно мужчина передо мной стал мне сильно интересен.

На Джексона приятно смотреть, так что это несложно. У него растрепанные каштановые волосы, карие глаза, широкие плечи и целый рукав татуировок, украшающих его левую руку, — я в восторге. Как из лучших фильмов для взрослых, конечно же. Долгожданная передышка от мысленного образа, который я прокручивала в голове каждую ночь с тех пор, как Гаррет уничтожал меня, слушая, как его имя слетало с моих губ.

Я наклоняюсь к новому защитнику, сжимаю его предплечье и понижаю голос до мурчания.

— Но большое тебе спасибо, что подумал обо мне. Это невероятно мило с твоей стороны.

Его ухмылка слишком гордая.

— Вот почему все называют меня сладеньким.

Я мысленно закатываю глаза, провожу кончиком пальца по цветам, украшающим запястье Джексона, в то время как Гаррет сжимает банку и тянется за новой.

— Правда? Я слышала, что это происходит по совершенно другой причине.

Джексон заглатывает наживку, делая мне шаг навстречу.

— Десерт, возможно, мое любимое блюдо.

— М-м-м… — я хлопаю ресницами, пока Гаррет агрессивно пьет газировку. — Мое тоже.

Я замечаю блюдо с кексами с двойной помадкой на стойке, прямо рядом с локтем Гаррета. Я подхожу к нему, и чем я ближе, тем краснее становится его лицо.

— Извини, — я задеваю его, протягивая руку за кексом. — Десерт, — бормочу я, подмигивая, прежде чем вернуться к Джексону. — Я всю ночь мечтала о чем-нибудь сладком. — я провожу пальцем по помадной глазури, затем медленно втягиваю ее в рот, все это время чувствуя, как Гаррет расправляется с очередной банкой газировки.

Полуприкрытый взгляд Джексона следит за моим пальцем, губами, за тем, как высовывается мой язык, чтобы убедиться, что я не упускаю ни капли десерта. Он убирает прядь волос с моего лица, прежде чем кончиками пальцев скользнуть по моей талии.

— Пойдем ко мне домой.

За его спиной Гаррет сжимает кулак, и я почти уверена, что этим он завершает уже третью банку вишневой газировки за последние пять минут.

ГАРРЕТ

Что ж, это не сработает. Ни в коем случае. Если она не достанется мне, никто другой в этой команде ее не получит.

— Эй, Картер, — зову я через кухню.

Ледяные глаза Дженни расширяются. Она делает отчаянный шаг в сторону от Джексона, подтверждая мое подозрение, что делает это лишь чтобы вывести меня.

К нам неторопливо подходит Картер.

— Что случилось?

Я наклоняю голову в сторону Дженни.

— Приятно видеть, что Дженни и Джексон поладили.

Картер резко поворачивает голову, и его кулак разбивает банку из-под пива.

— Ну уж точно нет, — шипит он, швыряя банку в раковину и направляясь к счастливой паре.

Что ж, Джексон счастлив, а Дженни — нет.

Джексона вот-вот сломают, и он больше не будет счастлив.

Зато я счастлив.

ДЖЕННИ

Надеюсь, Гаррет прожил хорошую жизнь, потому что я собираюсь ее оборвать.

Я отталкиваю руку Джексона и останавливаю брата ухмылкой с особенно выразительными ямочками.

— Эй, ты! Как тебе вечеринка?

Картер в режиме полного раздражения, напирает на Джексона, стратегически блокируя меня от своего поля зрения и любого дальнейшего физического контакта.

— Райли. Вижу, ты познакомился с моей сестрой. Младшей сестренкой. Единственной сестрой. Моей сестрой.

О Боже. Поехали. Гаррет даже не пытается скрыть свою торжествующую ухмылку за четвертой по счету газировкой. Надеюсь, что все ванные комнаты будут заняты, когда они вскоре ему понадобятся.

«Пошел ты» одними губами говорю я, показывая ему за спиной Картера средний палец.

«Ты пойдешь со мной, и тебе понравится» скажет он в ответ, я почти уверена.

— Я просто представился, — говорит Джексон. — Она была очень приветлива. Она красивая.

— Я знаю, что она такая, — огрызается Картер в ответ. — А еще ей двадцать четыре.

Джексон, ухмыляясь, наклоняется к Картеру.

— Мне двадцать шесть.

Картер делает шаг в мою сторону, создавая человеческий барьер, о котором я не просила.

— На два года старше ее.

Я хмурюсь.

— Ты почти на три года старше Оливии.

Голова Картера медленно поворачивается. Я сжимаю губы, глядя на выражение его лица, в основном, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Он может выглядеть угрожающе, но я-то знаю, что он огромный плюшевый мишка, который проводит свое время, распевая песни Диснея, таская на руках свою собаку и прижимаясь ухом к животу жены на случай, если сегодня он услышит ребенка.

— Эй, Картер, я тут подумал, с твоего разрешения…

— Райли, — Картер опускает голову, плечи сотрясаются от его смеха. Он кладет тяжелую руку на плечо Джексона. — Послушай, ты мне нравишься. Ты хороший хоккеист, достаточно приятный парень, — он подходит к Джексону, и легкая улыбка на его лице тает. — Но если ты закончишь это предложение…

— Картер… — его ладонь накрывает мой рот.

— Слушай, я знаю, о чем ты, вероятно, думаешь. Но, Картер, она взрослая женщина.

— Да, — бормочу я из-под ладони Картера. — Да.

— Но, Картер, она может сама принимать решения.

— Могу.

— Я буду с ней аккуратен, бла-бла-бла, — он мотает головой. — Ответ отрицательный. Ты прикоснешься к моей сестре только через мой труп.

Я слабо улыбаюсь Джексону. Это бесполезно, и мне не настолько это важно, чтобы спорить с Картером.

— Приятно было с тобой побеседовать.

Когда Джексон срывается с места, Картер поворачивается ко мне со вздохом и глупой улыбкой.

— Прости, что Райли доставал тебя. Слава богу, что Гаррет предупредил меня.

Мои глаза останавливаются на человеке, о котором идет речь, на том, кто наблюдает за нами, и помахивает рукой.

— Да, — бормочу я. — Спасибо, черт возьми.

ГАРРЕТ

Я передумал. Я хочу ее, и она будет моей.

Картер уходит, оставляя свою сестру пялиться на меня, и когда она показывает мне два средних пальца, я знаю, что только Бог сможет помочь мне.

Да пошло оно все, все равно я пойду на это.

ДЖЕННИ

Что он делает? Почему он так смотрит на меня? Он идет сюда? Он идет сюда.

Вернись, мальчик-демон.

Но и подойди немного ближе.

Нет, остановись прямо сейчас.

Черт. Я не могу решить.

Я провожу влажными ладонями по бедрам, отводя взгляд. Вероятно, он идет не сюда.

Он определенно идет сюда.

У меня отвисает челюсть, он ухмыляется, и я делаю то, что у меня получается лучше всего.

Я убегаю.

— Я совершаю ошибку, — бормочу я, пробираясь сквозь толпу. Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и бегу по коридору. — Если он заговорит со мной, я совершу ошибку. Огромную ошибку. Я не смогу остановиться. Я не смогу остановиться. Огромная ошибка, Дженни. Огромная. Нет. Нет.

Я распахиваю бельевой шкаф и зарываюсь в нем.

Я в безопасности.

Мгновение спустя дверь распахивается, и лунный свет, просачивающийся через окно, освещает пару пронзительных глаз. Незваный гость врывается в крошечное пространство комнаты и запирает нас.

— Отличная мысль насчет шкафа, Дженни, — от хриплого голоса Гаррета у меня по спине пробегают мурашки. Он ударяет кулаком по стене, освещая пространство теплым светом от крошечной люстры, висящей над нами, и выглядит так зловеще, как никогда. — Думаю, мы их потеряли.

Мое сердцебиение подскакивает к горлу, когда он шагает ко мне, возвышаясь. Этот мужчина прямо передо мной — сущий дьявол. Он медленно подталкивает меня, прижимая мои бедра к стене, и пристально глядя на меня.

— Теперь расскажи мне о той огромной ошибке, которую ты хочешь совершить.

ГАРРЕТ

— Дай угадаю… — руки Дженни гладят мои бицепсы, блуждают по плечам. Она запускает пальцы в мои волосы, медленно накручивая их. То, как она включает свою уверенность на максимум, не моргнув и глазом, необъяснимым образом заводит меня. — Ты услышал слово «огромный» и решил, что я говорю о тебе.

— Эй, правда глаза колет?

— Эго, — шепчет она, притягивая мою шею ниже, пока мои губы не нависают над ее губами. — Слово, которое ты ищешь «эго», — ее губы скользят по моей челюсти, и мой член начинает готовиться к быстрому траху в шкафу.

Разве что, я не хочу, чтобы в том, как я трахаю Дженни, было что-то быстрое.

— Удивительно, как хорошо зажила твоя лодыжка за неделю, — бормочу я, когда она откидывается назад. — Так и не скажешь, что ты растянула ее, споткнувшись о свою сумку, повредила ее во время тренировки и споткнулась о своего партнера по танцам. Судя по тому, как ты бежала вверх по лестнице.

Дженни проверяет свои ногти.

— Да, ну, меня заставили остаться дома и отдохнуть неделю, чтобы я не усугубляла ситуацию. Сейчас я чувствую себя прекрасно, — ее взгляд переключается на меня. — Мне жаль, что твоей голове не лучше.

— Сегодня я забил гол и отдал голевую передачу.

— О, я основываю это не на твоем умении играть в хоккей. Просто на том, как ты, кажется, продолжаешь делать… — ее язык высовывается из уголка рта, — опрометчивые решения.

Я опускаю взгляд, наблюдая, как мой палец проводит по поясу ее джинсов, как ее обнаженная кожа вздрагивает от моего прикосновения.

— Не помню, чтобы принимал какие-либо опрометчивые решения. Мне лишь говорили, что десерт был… — запуская пальцы под пояс ее джинсов, я притягиваю ее. Она со сдавленным вздохом прижимается к моей груди. — Оргазмическим.

Чувствую легкую вибрация прямо у нее в горле, когда она пытается скрыть смешок.

— Попкорн был восхитительным, — ее пальцы касаются моей ключицы, когда она застегивает пуговицу на моей рубашке. — Тебе весело играть в эту твою маленькую игру?

— Забавно, что ты спрашиваешь. Этим я сейчас и хочу заняться, — я беру ее руки в свои, прижимая их по обе стороны от ее головы. — Я хочу поиграть.

Между нами повисает тишина, пока мы осознаем сказанное мной. Дженни сдержанно смеется.

— Ты думаешь, я пущу тебя в свой Диснейленд просто ради развлечения? О, Гаррет, ты такой милый. С чего ты взял, что я соглашусь на что-то подобное?

Я прижимаюсь губами к пульсу на ее шее.

— Помимо того факта, что твое тело выдает, насколько сильно тебя интригует эта идея? Наша химия зашкаливает, тебе не кажется? У меня заплетается язык, ты выкрикиваешь мое имя, пока тебе не станет жарко и не надоест, а я все это время думаю о том, чтобы закинуть твои ноги на плечи и полакомиться своим любимым десертом, — я целую впадинку под ее ухом, наслаждаясь ее дрожью. — Это ты, солнышко. Ты мой любимый десерт.

Положив руку ей на горло, я притягиваю ее к себе, пока ее губы не оказываются прямо под моими, ногти впиваются в мои плечи. Затаив дыхание, она прижимается ко мне, когда я шепчу свои следующие слова.

— Ну же, Дженни. Поиграй со мной.

ДЖЕННИ

Этот ублюдок думает, что я сдамся.

— Это мило, но на самом деле ты не в моем вкусе, большой парниша, — я надеюсь, что ложь не так очевидна, как кажется, но шансы невелики. Мой взгляд становится горячим, когда он сползает вниз по его телу, медленно возвращаясь обратно, и мой язык рассеянно скользит по нижней губе, когда я вспоминаю вкус его рта. Когда глаза Гаррета вспыхивают, я понимаю. Я вовлечена также, как и он. Он этого хочет, и он это знает.

Его большой палец нежно касается моей нижней губы.

— Тебе это нравится, не так ли? Напускное безразличие, поддразнивание. Это часть того, что делает отношения между нами такими напряженными.

Упомянутое электричество жужжит во мне, как провод под напряжением, опущенный в воду, но я продолжаю играть.

— Тебе, должно быть, невероятно трудно собраться с мыслями. Богатый, успешный, сексуальный хоккеист, и все же я не могу быть менее заинтересована.

— Богатый, успешный и сексуальный, — бормочет он. — Звучит так, будто я арендую место в твоем мозгу, солнышко.

— Вы же не позволяете нескольким простым прилагательным забиться в вашу чрезвычайно большую голову, не так ли, мистер Андерсен?

Его ухмылка становится злой, и я ахаю, когда он сжимает волосы у меня на затылке, натягивая мою голову. Его затуманенный и горячий взгляд опускается, и он с пьянящим, изголодавшимся видом наблюдает, как моя нижняя губа скользит между зубами.

— Что-нибудь еще?

— Ты слишком робкий и нежный, — шепчу я, уколов его, пока играю с цепочкой на его шее. — Ты не знаешь, как получить чего хочешь.

Мое сердцебиение останавливается в ложбинке между бедрами, когда он без предупреждения разворачивает меня, прижимает к стене, его грудь оказывается на одном уровне с моей спиной. Я слегка покачиваю своей задницей, чтобы посмотреть, как далеко я могу его толкнуть, и сдерживаю свой стон от тяжести его желания, прижимающегося ко мне все глубже.

Его губы задерживаются у моего уха.

— Эта моя внезапная уверенность? Все благодаря тебе, Дженни. Зная, что ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя, я чувствую себя на вершине мира.

— Я не хочу тебя, — выдыхаю я, даже когда опускаю голову ему на плечо, наши пальцы переплетаются, когда он оттягивает ворот моей рубашки.

Его зубы скользят по моему плечу.

— Нет?

— Н-нет.

Пальцы Гаррета танцуют по моему животу, и каждый мускул сжимается, когда он расстегивает пуговицу на моих джинсах. Мой резкий вдох перерастает в бесстыдный стон, и я выгибаюсь дугой у него на груди, прижимаясь к его руке. Я умоляю о внимании там, где хочу этого больше всего.

А потом он отпускает меня.

— Ладно.

Я резко оборачиваюсь как раз тогда, когда он поправляет стояк в своих джинсах.

— Ладно? Что «Ладно»? Что ты делаешь? — я в ужасе смотрю, как он тянется к двери. — Куда ты идешь? Ты не можешь… Ты не можешь этого сделать. Гаррет!

Он нежно, медленно целует меня в щеку.

— Наслаждайся ночью, солнышко.

Я ненавижу его.

Я чертовски ненавижу его, его глупое, горячее лицо и его глупое, горячее тело.

ГАРРЕТ

Черт возьми, она так сильно меня хочет. Это написано на ее лице, на румянце на ее высоких скулах, в убийственном взгляде, которым она смотрит на меня каждый раз, когда замечает, что я пялюсь, потому что она злится на меня за то, что я не закончил то, что начал.

Кара шлепает Дженни по заднице, проходя мимо нее, отмечая, как потрясающе смотрятся ее джинсы, и я готов прямо сорвать их с нее нахрен.

Должен ли я сказать ей? Я должен сказать ей.

ДЖЕННИ

— Ты выглядишь сердитой.

— Я зла, — ворчу я Каре. Я прижимаю руки к груди, затем быстро опускаю их при виде одобрения на лице Гаррета, когда приподнимаю свои сиськи. «Пошел ты» говорю я ему одним ртом.

— Злой секс — это лучший секс, — искренне говорит мне Кара.

— Мне-то откуда знать.

— Ты можешь узнать, — Кара подмигивает, приложив палец к губам. — Я отлично храню секреты.

Иногда избегание — лучшая тактика, поэтому я тянусь к ближайшему предмету, которым оказывается дверца холодильника. Я открываю ее, уставившись в пустоту.

Подбородок Кары опускается на мое плечо.

— Вынужденная близость творит чудеса с двумя горячими возбужденными одиночками.

— Я не… ц.

Еще одно подмигивание, прежде чем именинница уходит, и я поворачиваюсь обратно к холодильнику, довольствуясь тем, что позволяю прохладному воздуху пощипывать мои разгоряченные щеки.

Я понимаю, что в ту же секунду он оказывается за моей спиной. Мое тело реагирует раньше, чем разум, и это раздражает. Я бы хотела послать его к чертовой матери, но мой рот не может произнести ни слова, а мое тело содрогается от желания. Желания прикасаться, чувствовать, позволить себе потеряться в этом мужчине, пока все остальное не потеряет значения.

Гаррет склоняется надо мной, делая вид, что лезет в холодильник, его пальцы порхают над бутылками пива, хотя он так ни одну и не берет. Его бедра прижимаются к моей заднице, когда он шепчет:

— У тебя есть предпочтения в том, как я сниму это с тебя позже? Я могу попытаться быть нежным и снимать их очень медленно, но я склоняюсь ко второму варианту.

Я сглатываю.

— Какой второй вариант?

— Я уничтожу их. Так или иначе, сегодня ночью они будут на полу моей спальни, а ты будешь подо мной произносить мое имя, — его губы опускаются ниже, когда он скользит по моей обнаженной талии своими ледяными кончиками пальцев. — Снова и снова.

ГАРРЕТ

— Не мог бы ты провезти нас через «Макдоналдс» для машин?

Я бросаю взгляд на Картера на моем заднем сиденье.

— Пристегнись.

Ему каким-то образом удается втиснуть свою фигурку снежного человека между передними сиденьями, прямо между мной и его сестрой.

— Я пристегнусь, если ты отвезешь нас к «Макдаку».

— Ты, должно быть, шутишь. На вечеринке было так много еды.

— Я хочу орео Макфлурри, — он пятьсот раз хлопает Оливию по плечу. Она рядом с ним, вот-вот уснет. — Хочешь, тыковка? Побольше орео? Медвежонок Гарри завезет нас.

Она сонно приоткрывает веки, улыбаясь мне в зеркало. Вздыхая, я меняю полосу движения. Беременной женщине, которая хочет мороженого, не откажешь.

— Слабак, — бормочет Дженни себе под нос.

Картер раскидывает руки по обоим сиденьям.

— Я так счастлив, что вы теперь друзья. Это делает меня таким счастливым. — Его лоб прижимается к моему плечу. — Я так счастлив.

Я счастлив, когда он исчезает в своем доме, а Оливия, жуя мороженое, выкрикивает извинения и благодарность.

Дженни рядом со мной выглядит полной противоположностью счастья, сердито глядит на меня, но, с другой стороны, она выглядит так почти всегда.

— Не смотри так мрачно, солнышко. У нас будет приятная, тихая поездка домой, только мы вдвоем.

— Я ни для кого не солнышко, — рявкает она в ответ. Она стала особенно раздражительной с тех пор, как я оставил ее в шкафу.

Я проглатываю фырканье.

— Ясно.

— Так что перестань называть меня так.

— Но тебе это так идет, учитывая то, как ты разбрызгиваешь свет повсюду, куда идешь.

Клянусь, на ее руках, сложенных на груди, навсегда осталось пятно.

— Я ненавижу тебя.

Я протягиваю руку через консоль, скользя по краю ее бедра. Ее руки опускаются на колени, а губы приоткрываются, когда она отслеживает движение.

— Конечно, солнышко.

Раздается рычание, и она шлепает меня по руке, отворачиваясь к окну. Воздух между нами шипит, как электрический ток, каждый раз, когда я ловлю, как она поглядывает на меня через плечо.

В здании дома мы молча едем в лифте, она возится со своим ключом, когда я нависаю над ее плечом перед дверью.

— Ты не… ты не можешь… — она указывает на меня, затем на свою дверь и мотает головой. Я улыбаюсь, потому что мне кажется, мы, возможно, поменялись ролями.

Я тянусь вперед, и она прижимается к двери, каждый вздох тяжелее предыдущего. Наши взгляды встречаются, когда я делаю шаг навстречу. Она вздергивает подбородок, облизывает губы, и я поворачиваю ключ в замке.

Дженни отшатывается назад, прежде чем я успеваю ухватить ее. Взгляд, который она бросает на меня, заставляет меня задуматься о том, что мой бандаж может пригодиться не только для защиты от шайб.

— Спокойной ночи, солнышко.

ДЖЕННИ

— Тупой… ублюдочный… самоуверенный… сукин сын, — я рывком открываю ящик в прикроватной тумбочке, роюсь в радуге резины и силикона. — Он думает, что может так со мной играть?

Горький смешок вырывается у меня, когда я выбираю одного из своих лучших друзей: «Дамский угодник», или, как я его ласково называю «Старый добрый».

— Он мне не нужен. Он мне не нужен был раньше, и он мне не нужен сейчас. Это было не так уж и хорошо.

Я агрессивно стягиваю джинсы с ног и забираюсь на кровать, расставляя ступни пошире, пока фиксирую «Старого доброго» на своем клиторе. Я нажимаю кнопку включения шесть раз, доходя до максимальной скорости, и мои веки закрываются, когда я опускаюсь на подушки.

— О да, — бормочу я, и мой маленький бутон напрягается. Все кажется сверхчувствительным, покалывающим, как поп-рок, и я устраиваюсь поудобнее, готовая отправиться в путешествие. Мои пальцы на ногах поджимаются, когда я поднимаюсь выше, подталкивая этот маленький кусочек магии ближе, и мои губы приоткрываются со стоном, когда…

— Черт возьми. Что за черт? Давай, парень. Ты не зря заслужил свое имя, не подведи меня сейчас, — я нажимаю на кнопку, отчаянно желая большего. Больше силы, больше трения, больше, больше, больше.

Но большего он мне не дает, а того, что он мне дает, откровенно говоря, недостаточно. Всегда было достаточно.

Расстроенная и отчаявшаяся, я протягиваю свободную руку и провожу пальцами по своей щели. Я мокрая, так что это хорошо. Промокшая, на самом деле. Итак, я вставляю один палец, а потом второй.

— О да, — стону я. — Двойная стимуляция. Это то, что мне нужно. Так хорошо. Так идеально, — мои бедра приподнимаются, когда я выгибаюсь навстречу ладони. — Пресс, пресс, пресс, — повторяю я. — У него отличный пресс. И пальцы. О-о-о, и этот язык. Он делает удивительные вещи этим языком. Да, да, да.

Это чувство ослабевает так же быстро, как и возникает, и я качаюсь сильнее, быстрее, умоляя свое тело работать со мной, дать мне освобождение, за которым я никогда раньше так отчаянно не гналась.

Но с каждым шагом вперед я делаю два шага назад. Довольно скоро я просто с несчастным видом щелкаю по вибратору, уставившись в стену, а раздражающе привлекательное и вновь заносчивое мужское лицо улыбается мне в ответ, напоминая в сотый раз, что маленький предмет между моих бедер может сделать не так уж много. Это не те пальцы, которые так тщательно гладили меня, не тот язык, который так жестоко пожирал меня.

И, прежде всего, в ней не хватает того жара, решимости, свирепости, с которыми Гаррет обещал уничтожить меня.

Все волны удовольствия затихают до легкой ряби, и я швыряю «Старого доброго» — требуется новое имя — через всю комнату, прежде чем растянуться на матрасе, побежденная, несчастная и чертовски возбужденная.

ГАРРЕТ

Я низко натягиваю спортивные штаны на бедра, решив отказаться от футболки. Она все равно не останется на мне.

Пробираясь на кухню, я наливаю себе стакан воды и жду, поглядывая на часы.

Я улыбаюсь про себя, когда слышу стук. Громкий и агрессивный, как она, и когда я оставляю ее висеть еще минуту, это переходит в яростные пощечины двери.

Восемь минут. Ага. Я мысленно дал ей пятнадцать. Она всегда меня удивляет.

Я отпираю дверь и открываю ее.

Я ценю, что она снова надела рубашку, чтобы прийти сюда, даже если она вывернута наизнанку. Джинсы тоже снова на ней, расстегнутые и свисающие с бедер, а длинный кардиган, который она добавила, в лучшем случае посредственно скрывает этот беспорядочный наряд. Каблуки, в которых она до этого была, не дошли до ее ног, но образ дополняют ее «щенячьи» тапочки.

Выражение лица Дженни особенно свирепое, щеки розовеют, она тяжело дышит. Она снимает свой кардиган и подходит ко мне.

— Я хочу поиграть.

ПРАВИЛА? ТАК ЛИ ОНИ НАМ НУЖНЫ?

Дженни прижимает меня к стене. Ее теплые пальцы и пламенный взгляд блуждают по моему телу, оставляя за собой след желания — глубокий и горячий настолько, что моя кожа будто горит.

Она медленно проводит языком по губам, и бормочет.

— Чертовски горяч, — ее глаза резко смотрят в мои, в них читается вызов. — Продолжай ухмыляться, как осел, и я уйду отсюда к чертовой матери.

Я разворачиваю нас, прижимая ее бедрами к стене, обхватываю пальцами ее запястья и держу ее руки по обе стороны от головы. Ее губы тянутся к моим — ищущие, голодные, чертовски нетерпеливые.

— Ты никуда не уйдешь, солнышко.

— Правила, — Дженни ахает, когда я зарываюсь лицом в ее шею, ее ноги обхватывают моют талию, и я поднимаю ее. — Мы должны установить некоторые правила.

Мой язык скользит по изгибам ее шеи.

— Так ли они нам нужны?

— Картер никогда не одобрит.

— А я не хочу умирать в двадцать шесть. Это будет нашим маленьким секретом, — Я провожу языком по местечку у нее за ухом, — спойлер: маленького там ничего нет.

— Никаких ночевок.

— Превосходно. Ты похожа на постельного клопа.

Я стягиваю с нее топ и слегка умираю от вида кружевного бюстгальтера цвета мокко, розовые бутоны выглядывают из-под небольшого участка ткани. Хочу зажать их между зубами, пока она впивается ногтями в мои плечи и умоляет о большем.

Глаза Дженни прищурены, зрачки широкие. Она наблюдает за мной с изголодавшимся отчаянием, которого я никогда раньше не видел, но буду лелеять до тех пор, пока буду получать его.

Я зарываюсь пальцами в ее волосы, а языком в ее рот, заглатывая ее стоны, когда наваливаю на нее тяжесть страстного желания. Мне нужно трахнуть ее жестко и быстро, чтобы я смог начать все сначала и насладиться временем с ней. У нас впереди вся ночь.

Но затем она выдавливает свое следующее правило, и два слова искаженным месивом теряются где-то у меня во рту.

— Никакого секса.

Я хихикаю.

— Мило.

— Я серьезно, Гаррет. Я не буду заниматься с тобой сексом.

Мой рот останавливается на ее подбородке, а руки продолжают ее разминать. Я медленно опускаю ее на ноги.

— Ты девственница?

— Что? Нет!

— Тогда почему ты не хочешь заняться со мной сексом?

— Потому что я… ну, я… я просто… — ее взгляд скользит по стене позади меня, она агрессивно накручивает волосы на пальцы, они завязываются узлом и застревают. Я высвобождаю их, а она начинает покусывать кончик своего большого пальца.

Я нежно увожу ее руку ото рта.

— Дженни.

— У меня давно не было, — тихо признается она. — Несколько лет… или около того.

Или около того.

— А.

— Да. Я просто… не совсем готова попробовать снова.

— А.

Жар заливает ее щеки, чем дольше она ждет, когда я скажу что-нибудь более серьезное, чем «о», и я пытаюсь, клянусь. Ничего не выходит.

Свет в ее глазах тускнеет, и она отходит, подбирая свою рубашку. Я никогда раньше не видел ее такой уязвимой, и что-то внутри меня будто ломается при виде ее такой.

— Забудь об этом, — шепчет она. — Это было глупо. Я знала, что ты на это не пойдешь. Зачем кому-то это нужно?

Я хватаю ее за запястье.

— Подожди, — Что я делаю? — Все нормально, — нормально?! Лейтенант Джонсон кричит на меня из-за того, что он ограничен моими трусами. — Никакого секса. Я могу с этим справиться, — «думаю, что, черт возьми, нет», возражает он. Но дело в том, что я уже видел Дженни голой. Я видел ее лицо во время оргазма. Я не только хотел бы увидеть это снова, но и хотел бы стать причиной этого.

Но не только? У нее что-то произошло, что-то, что все испортило. Не всякий секс особенный, но должен быть хоть какой-то, в нужное время. Не знаю, связано ли это с тем, что у нее нет друзей, или доверием, которым она не разбрасывается, но, если она позволит дать мне все — дружбу, доверие, уважение, — я с радостью это сделаю. Я хочу все частички ее, которыми она готова поделиться.

Дженни настороженно смотрит на меня.

— Ты сможешь?

— Взять под контроль сексуальность и установить границы — это чертовски круто, и я это уважаю, — я указываю на футболку, которую она прижимает к груди. — А теперь брось эту гребаную футболку, солнышко. Сегодня вечером я буду восхищаться всей тобой.

Только когда я начинаю подкрадываться к ней со зловещей ухмылкой на лице, она полностью осознает, что происходит, и лихорадочно отбрасывает футболку. Она взвизгивает, когда я подхватываю ее на руки и перебрасываю через плечо. Ставлю ее на ноги, наклоняю ее над кроватью, придерживая между лопаток.

Эти джинсы — просто гребаный грех, они обтягивают ее порочные бедра, а этому маленькому разрезу сзади на талии как раз хватает, чтобы я мог просунуть два пальца вниз и взглянуть на скрывающуюся под ними попку в форме сердечка. Эти джинсы из тех, что имеют стратегически расположенные разрезы, например, на бедре и на колене. Но этот мой любимый…

Я провожу большим пальцем по потертому узкому разрезу, проходящему по задней поверхности левого бедра Дженни, всего на дюйм или два ниже ее ягодицы. Кто бы ни придумал эти джинсы… Я бы упал к их ногам.

Мой большой палец скользит по разгоряченной коже Дженни.

— Новые?

— Купила их на прошлой неделе.

— Коллекция этого сезона? Отлично.

Дженни хмурится. Когда я опускаю четыре пальца под разрез и улыбаюсь, ее губы в ужасе приоткрываются.

— Гаррет, — предупреждает она.

Но предупреждать уже поздно. Я уже тяну, а они рвутся и превращаются в красивое месиво.

Дженни, пытаясь увернуться, задыхается. Я сзади прижимаюсь к ее бедрам, сжимаю в кулаке ее волосы, чтобы удержать на месте, и любуюсь ею.

— Боже правый, — в моем мозгу происходит короткое замыкание. Я провожу пальцем по краю ее трусиков, и ее кожа покрывается мурашками. — Эта задница словно из рая, — я шлепаю ее по ягодице, ухмыляясь в ответ на ее убийственный взгляд. — Пришли мне ссылку на них. Куплю тебе новые.

— Ненавижу тебя, — рычит она.

— Чувствуешь? Ты полностью противоположность, красотка. Дальше некуда, — я сбрасываю свои брюки на пол, переворачиваю ее на спину, становлюсь перед ней на колени и начинаю стаскивать с нее джинсы. — Есть еще какие-нибудь правила, прежде чем я начну? Я чертовски голоден.

Я раздвигаю ее ноги, прижимаюсь губами ко внутренней стороне ее колена, выкусывая томную дорожку вверх по бедру. Она сжимает простыни в кулаках, мотает головой, шепчет мое имя. Но я хочу услышать, как она кричит его.

— Правила, Дженни.

— Я не хочу быть одной из многих, — говорит она, задыхаясь, когда я провожу пальцами по ее клитору через влажное кружево. — Я знаю, это просто секс, но я хочу хотя бы почувствовать себя… — ее глаза встречаются с моими, я нежно глажу ее.

— Особенной? — когда она кивает, я хихикаю. — Ты уже особенная, солнышко. — Я обхватываю ладонью ее шею и прижимаюсь к ее губам. — Лучшие друзья с привилегиями?

Она втягивает нижнюю губу, ее широко раскрытые глаза перемещаются между моими. Она кивает.

— Договорились. Никто, кроме тебя.

— Даже так? Без секса?

— Даже так. Мне не нужно использовать свой член, чтобы трахнуть тебя. Пальцы и язык справятся ничуть не хуже.

Дженни оживает, на ней словно электрическая, кокетливая улыбка, она обвивает руками мою шею.

— Да, так и есть, — она откидывает мою голову назад, ее рот в поисках моего. — На случай, если тебе интересно, минет все еще в силе.

Мое тело замирает, когда мой член ревет от желания.

— Серьезно? Я чист, уверяю. Ты уверена? Ничего страшного, если…

— То, что мы не занимаемся сексом, не значит, что я не собираюсь прикладывать усилия. Я все равно буду сосать твой член.

Если бы у моего члена были руки, он бы победоносно прижал одну из них к себе. Поскольку он не может, это делаю я.

— Да, черт возьми, будешь! — я поднимаю ее на ноги и сажусь сам на край кровати. — На колени, солнышко.

Она разевает рот.

— Но я…

— На колени, — повторяю я шепотом, сжимая ее шею. Дженни опускается на колени, и я запускаю пальцы в ее волосы. — Чертовски сексуальна, когда стоишь на коленях и, впервые в жизни, потеряла дар речи. — Я провожу большим пальцем по ее приоткрытым, припухшим губам. — Ты не возражаешь против небольшой грубости?

Ее глаза мечутся между моими, и ее невинность заводит меня в тупик и подстегивает ко всему сразу.

— Грубости?

— М-м-м, — моя хватка на ее волосах усиливается, и у нее перехватывает дыхание, жар поднимается по ее груди, когда она сжимает мои бедра. — Есть что-то в твоем чертовски властном поведении, что так и просит покомандовать тобой в постели.

Я цепляю ее пальцы за пояс своих боксеров, и Дженни нерешительно стаскивает их. Ее глаза расширяются, и она откидывается назад, будто испугана. Лейтенант Джонсон счастливый и гордый подпрыгивает, приветствуя ее, давая понять, что ей нечего бояться. Он будет с ней очень нежен.

— Я-я-я… — заикается Дженни, что чертовски ново и чертовски сексуально.

— В чем дело? Что случилось со всем этим поведением? — я притягиваю ее к себе, касаюсь губами ее уха. — Я здесь главный?

Ногти впиваются в мои бедра, когда я опускаю руку и провожу двумя пальцами по шву ее промокших трусиков.

— Гаррет.

— Скажи это, — требую я.

— Ты главный.

— Еще какой. Открой рот, Дженни.

Она делает это без колебаний, обхватывая меня тонкими пальцами. На кончике капельки спермы; взгляд Дженни встречается с моим. Она выглядит нервной, возможно, неуверенной. Я собираюсь сказать ей, что она не обязана делать ничего, что ей не нравится, но слова замирают у меня на языке, когда она пробует меня на вкус.

— Твою мать, — вырывается у меня, когда ее рот обхватывает головку моего члена.

Я беру ее лицо в свои руки, не отводя взгляда, пока ее розовые губы скользят по всей длине моего члена, столько, сколько она может выдержать, пока я не касаюсь задней стенки ее горла. Когда я постанываю, эти светлые глаза загораются возбуждением. Уголки ее рта приподнимаются, когда она улыбается мне, и именно в этот момент я понимаю, что ей нужно.

Поощрение. Уверенность. Похвала. Она должна знать, что мне с ней так же хорошо, как и ей со мной. Ее фирменного самолюбия Беккетов нет в этой части ее жизни, но, если у меня есть хоть какое-то право на это — оно появится.

Это будет несложно; она чертовски уверена, что сосет мой член так, словно была создана для этого. Я собираюсь подбадривать ее до тех пор, пока она не поверит в это.

— Черт возьми, да, — шиплю я. — Вот так, Дженни, — накручивая ее волосы на кулак, я заставляю ее посмотреть мне в глаза. — Смотри на меня, солнышко. Всегда смотри на меня.

Дженни хнычет, ерзает, потирая бедра друг о друга. Она отчаянно нуждается в ласке, внимании, трении, и я собираюсь дать ей это сразу, как кончу.

Я направляю ее голову, наблюдая, как она заглатывает столько меня, сколько может, как впадают ее щеки, когда она откидывается назад. Она задерживается на кончике, делая круги языком, обрабатывая рукой основание, прежде чем снова заглатывает меня.

— Черт. Не останавливайся. Черт возьми, Дженни, не смей, блять, останавливаться.

Она становится громче, двигается быстрее, чавкает, как будто это ее чертова работа. Я теряю дар речи, и Дженни расплывается в улыбке. Ее глаза светятся гордостью, когда мои яйца сжимаются, и когда я, захлебываясь словами, говорю ей, что собираюсь кончить, она продолжает, пристально глядя на меня, пока я изливаюсь в ее горло.

— Черт возьми.

Она облизывает уголок рта.

— Как это было?

Я хихикаю, хватаю ее за талию и бросаю на подушки.

— Хочешь знать, как это было? — мои колени ударяются о кровать, и я ползу к ней. — Как насчет того, чтобы я показал тебе, как это было?

Мой рот завладевает ее ртом, скрадывая ее ответ. Есть что-то особенное в том, как ощущается на ее губах вкус меня, и от этого я становлюсь диким, и когда Дженни выгибается на кровати, потираясь своей мокрой киской о мой член, я переживаю, что попытаюсь убедить ее позволить мне воспользоваться тем, что мне пока не принадлежит.

— Дженни, — предупреждаю я, рыча.

— Пожалуйста, — ее ногти впиваются в мои плечи, когда она скользит по всей моей длине, вверх и вниз, покрывая меня собой. Ее запах, ее влажность, ее жар. — Это так приятно.

И, черт, я не могу ей отказать.

Мои пальцы погружаются в ее шикарную попку, когда я прижимаю ее к себе одной рукой, другой провожу по краю ее подбородка, приближая ее изголодавшийся рот к моему. Это приглушенный стон, скользящие языки, покусывание зубами, когда бедра Дженни приподнимаются, а я скольжу по ее складочкам снова и снова.

Ее ногти царапают мой бицепс, когда она отрывает свой рот от моего, хватая ртом воздух, и я втягиваю в рот розовый сосок. Мой язык скользит по напряженному бутону, прежде чем я зажимаю его зубами, и дрожь удовольствия пробегает по моему позвоночнику, ногти Дженни впиваются в мою спину, с ее губ срывается стон моего имени. Я собираюсь кончить, и Дженни не должна отставать.

— Ты кончишь, солнышко?

Дженни закатывает глаза, и ухмыляется той самой ухмылкой Беккет.

— Доведешь меня до этого, Медвежонок Гэри?

Я краду ее улыбку своей собственной, и по всему моему телу словно распространяется лесной пожар. На следующем движении бедер я наклоняюсь и вставляю в нее два пальца, заменяя свой член большим пальцем, и безжалостно тру ее клитор. Дженни взрывается вокруг меня, рот в крике раскрывается, щеки и сиськи раскраснелись, и когда я замечаю эту набухшую, блестящую киску, мой член пульсирует.

— Господи Иисусе, — я сползаю с кровати, когда содержимое моего члена растекается по всей руке, просачиваясь сквозь пальцы на пол, что определенно не то, что я планировал, и какой гребаный беспорядок. — Такого со мной еще не было.

Запыхавшись, Дженни растягивается на матрасе, убирая каштановые волосы с влажного лба.

— Не кончал себе в руку? Или не занимался сексом без проникновения и на сухую?

— Никакой это не «сухой» процесс. У нас тут целый Ниагарский водопад..

Стоя передо мной, она проводит кончиком пальца по своей ключице, поглядывая на меня из-под темных ресниц.

— Я думала о Крисе Хемсворте.

— Пиздеж, — я шлепаю ее по заднице. — Ванная. Душ. Сейчас же.

— Знаешь, ты становишься немного властным.

— А ты чертовски любишь указывать, — схватив ее за загривок, я веду ее в ванную и включаю душ. — А теперь иди туда, чтобы я мог убедиться, что ты тщательно вымыта.

Она повинуется, и я не упускаю момента. Несколько раз подряд, потому что очень важно ничего не упустить, а я еще как умею быть дотошным.

Уже почти четыре утра, когда мы спускаемся на лифте на этаж Дженни, волосы у нас влажные, и мы оба безупречно чистые.

Дженни поворачивается ко мне с застенчивой полуулыбкой, открывает дверь и начинает пятиться.

— Спасибо, что подвез, Андерсен. Твердая шестерка из десяти.

— Шесть из десяти, черт возьми. Я потряс твой мир, солнышко.

Она теребит влажную прядь волос, которая свисает на мой лоб.

— Сегодня мне придется использовать Индиану Боунс только один раз.

Моя грудь вздымается, когда она улыбается, и сжимает в кулаке мою рубашку, притягивая меня к себе. Ее язык скользит в мой рот, мои руки ползут вверх по ее топу, обводя теплую талию.

Я начинаю отводить ее назад, потому что теперь думаю, что четвертый раунд звучит как хорошая идея, но Дженни отстраняется, шлепая меня по рукам.

— Спокойной ночи, Медвежонок Гэри, — пропевает она, а затем быстро захлопывает дверь перед моим носом.

Руки в бока, я смотрю на лейтенанта Джонсона, уютного и довольного в спортивках.

— Мы сделали это, большой приятель. Мы сделали это.

ДОБИВАЮСЬ СВОЕГО

В одно ухо влетает, в другое вылетает. Именно это сейчас и происходит. Мама уже сорок минут рассказывает о планах Оливии устроить вечеринку в честь рождения ребенка. Она перешла все границы дозволенного, я, пытаясь спастись, стала смотреть в окно кофейни.

Медленно падающие снежинки превращают Ванкувер в зимнюю страну чудес. На это приятно смотреть, вид завораживает, несмотря на то что я отсчитываю дни до весны. Мокрый снег делает вождение опасным и усиливает тревожность, а быстротечность светового дня угнетает.

— Дженни? Ты слушаешь? Я не хочу разочаровать Оливию.

Я оставляю мысли об унылом, сером дне по другую сторону окна и перевожу взгляд на маму. Ее широко раскрытые глаза наполнены раздражением и беспокойством одновременно.

— Мам, прошу. Оливию не разочаровать сильнее — она замужем за твоим сыном.

— Дженнифер. Клянусь, ваши с братом поддразнивания друг друга нелепы.

Хэнк рядом со мной потягивает кофе.

— Поддразнивание — это язык любви братьев и сестер, Холли.

Правда, но любовь Картера иногда может быть удушающей. Например, сейчас, когда я проверяю свой телефон.

Лучший братан в мире: тренировка закончится в 5? заеду за тобой.

Лучший братан в мире: ты можешь поужинать со мной и Олли

Догадайтесь, кто придумал имя его телефонному контакту.

Я: Поеду домой на автобусе.

Лучший братан в мире: не думаю, скоро начнет темнеть.

Лучший братан в мире: или ты можешь взять одну из моих машин. их 5.

Я: Спасибо, но нет.

Лучший братан в мире: спасибо, но да. пицца? или индийскую?

Со вздохом я переворачиваю кладу телефон экраном вниз, и смотрю на маму.

— Твой сын не принимает отказов.

— Он получил это не от меня.

Мой телефон снова звонит, и я готова подсказать брату, куда он может засунуть все пять своих машин. Вместо этого щеки краснеют от эмодзи в виде медведя на экране моего телефона.

Медвежонок: Поиграем сегодня? Утром улетаем на несколько дней.

Мой отказ огорчает меня сильнее, чем кажется уместным. Долгие годы мне хватало самоудовлетворения растущей коллекцией игрушек. Несколько жалких дней, и Гаррет все это перечеркнул.

Я сваливаю все на то, что Картер настойчиво похищает меня на ужин. Иначе, я дала бы активное согласие и один из них оказался бы на коленях через тридцать секунд после закрытия дверей.

Медвежонок: Заеду за тобой. Скажи ему, что тебя подвезет друг.

Гаррет, должно быть, почувствовал надвигающийся спор, когда увидел три прыгающих точки на месте ответа. Картер знает, что мои единственные друзья — это его друзья и Саймон, и Картер бы закатил скандал, у него бы лопнула артерия от напряжения, если бы Саймон подвозил меня. Приходит еще одно сообщение, прежде чем я успеваю набрать свое.

Медвежонок: Покажи мне свое отношение, и я покажу тебе свое, выбирать тебе.

Я: Не угрожай мне хорошо проведенным совместным временем.

Медвежонок: Я буду у входа в 5, солнышко.

Я мало что знаю о Гаррете, но знаю, что во мне переключилось то, что я не хочу.

— Боже, знаешь, я надеюсь, что этот малыш не пойдет в Картера по части размеров, — говорит мама, делая пометки в своем журнале планирования, пока я потягиваю свой напиток и возвращаюсь к разговору. — Бедную Олли разорвет.

Мой капучино попадает «не в то горло» и обжигает трахею. Я прикрываю рот рукой, чтобы придержать брызжущую во все стороны жидкость.

— Я думаю именно на это и надеется Картер, — добавляет Хэнк. — Ничто не заставило бы его гордиться собой сильнее, чем создание ребенка чудовищных размеров, под стать его чудовищным размерам, — Хэнк обрывает себя, кожа вокруг его глаз морщится, когда он пытается не рассмеяться. — Прости, прости. Этот парень еще как повлиял на меня за все эти годы. Моя Ирландия вымыла бы мне рот с мылом за такие выражения.

Я хихикаю, отламывая кусочек маффина с яблочным пирогом.

— Вау, Дженни, ты обедаешь со своими бабушкой и дедушкой?

У меня мурашки по коже от голоса, который я хорошо узнала за последние четыре года. Крисси смотрит на меня сверху вниз со своей типичной самовлюбленной улыбкой, рядом с ней два ее светловолосых лакея, Эшли. Да, их обеих зовут Эшли. Ну, технически, одну — Эшлee, два — E (прим. одну зовут Ashley, другую Ashlee).

— Это так мило, — продолжает она. — Мои бабушка и дедушка тоже были моими лучшими друзьями, когда я была маленькой, но сейчас я взрослая.

Я закидываю одну ногу на другую.

— И теперь, когда они узнали тебя получше, они понимают, что ты им не так уж сильно нравишься?

Крисси одаривает меня улыбкой, почти такой же натянутой, как нелепые шишки по обе стороны ее головы.

— Ты такая забавная, Дженни. Нам стоит как-нибудь потусоваться.

Я ненавижу, когда мое лицо выглядит заинтригованным. Если это чувствую я, то и она это видит, а я не понимаю своей реакции. Ни одна часть меня не желает быть частью этой шайки. Каждый комплимент сделан наотмашь, каждый разговор ведется шепотом в углу танцевальной студии, куда они забиваются для обсуждения секретов, в которые я не посвящена. И все же, все эти годы я боролась с завистью к отношениям, что их связывают.

Потому что они есть друг у друга, а у меня никого нет.

Мне не нужен негатив, который, такие люди как они, несомненно, привнесут, но я была бы не против иметь в своей жизни хотя бы каких-то людей, что появились не через моего брата; тех, кто примет меня такой, какая я есть.

Мама провожает взглядом уходящих Крисси и Эшли х2. Она несколько раз молча моргает, прежде чем выражение ее лица сменяется на возмущение.

— Она только что назвала меня бабушкой?

— Ты скоро станешь бабушкой, — замечаю я.

— Для ребенка, Дженни, а не для двадцатичетырехлетней женщины! — Она поворачивается им вслед, и я прячу лицо в чашке с капучино. Она собирается продемонстрировать, что может быть такой же неловкой, как Картер, хотя и утверждает, что он заразился этим не от нее.

— Эй! Да, ты там, с шишками принцессы Леи! Я молодая, ясно тебе? У меня до сих пор идут месячные! — Она встает, проводя обеими руками по своему телу. — Ты еще будешь мечтать, чтобы выглядеть также хорошо в моем возрасте! — Она плюхается обратно, агрессивно взмахивая рукой в воздухе. — Пфф. Бабушка.

— Они подумали, что мы с Холли женаты? — Хэнк широко улыбается, когда отряхивает пыль со своего плеча. — Я всегда знал, что горяч.

И, понимаете, я предпочту иметь рядом тысячу мам и Хэнков, чем одну Крисси и двух Эшли.

— Скучал по тебе на прошлой неделе, Дженни. Рад, что ты вернулась.

Мои пальцы спускаются по руке Саймона к его ладони. Я отворачиваюсь прежде, чем он притягивает меня обратно.

— Давай же. — Он хватает меня за талию, поднимая в воздух. Приземление кажется неправильным, но я преодолеваю это. Я отчаянно хочу, чтобы это поскорее закончилось, чтобы я ушла домой и позволила Гаррету шлепнуть меня по попке. Я также надеюсь перекусить. — Ты действительно не собираешься со мной разговаривать?

Я действительно не собираюсь с ним разговаривать.

— Нет, нет, нет, нет. Стоп. Остановите музыку. — Михаил, наш тренер по танцам, прячет лицо за пачкой бумаг в руке, пока студия наполняется тишиной. Закрыв глаза, он поднимает одну руку, ожидая, а я стою, уперев руки в бедра, пытаясь отдышаться. С тяжелым вздохом он широко разводит руками, разбрасывая при этом бумаги. — Что происходит? Что происходит? Я не зря называю вас моими бриллиантами. Вы рождены, чтобы танцевать вместе, и когда вы делаете это правильно, вы — хлопает — оба — снова хлопает — ослепляете — хлоп. — Я не знаю, что это было, но это было не ослепительно.

Михаил ожидает совершенства; это то, чего он всегда добивался. Он родился в России пятьдесят с лишним лет назад, он танцует с тех пор, как научился ходить, и на сцене профессионального уровня сорок два года из этого. Он волшебный и пугающий одновременно, как мифическое существо, а когда он проходит по залу, все голоса замолкают. Большинство людей остаются в его благосклонности, просто держа рот на замке и делая то, что он говорят. Я одна из немногих, кому время от времени удается воздействовать на него своим обаянием, но сработает ли это — вопрос открытый, и я никогда не узнаю ответа, пока не приложу все усилия.

— Дженни, твоя лодыжка выглядит великолепно, но ты затекла. Ты как… — Он поднимает руки, неловко размахивая ими. — Как чертова марионетка. Это ужасно, совершенно ужасно. Такое ощущение, что тебе некомфортно с Саймоном.

Так и есть.

Он барабанит пальцами по поджатым губам, затем пожимает плечами.

— Нам следует увеличить количество часов на этой неделе? Может, вы двое сможете забронировать студию и поработать во внеурочное время.

— Я думаю, это отличная идея, Мик, — с готовностью предлагает Саймон.

— Э-э, нет. — Упс, я произнесла это вслух? — Просто сегодня чувствую себя не очень. — Кладу руку на живот, и корчу недовольную гримасу. — Вчера вечером зашла в одно сомнительное суши-заведение и…

Михаил поднимает руку.

— Это был «суши-рай»? В Мэйнленде? Клянусь, это худшее место. — Он дважды хлопает в ладоши. — Больше ничего не говори. Давайте закончим пораньше. Дженни, иди домой, выпей воды и пораньше ляг спать. Отдохни, хорошо? Позволь кому-нибудь другому сделать всю работу сегодня вечером.

— Могу я записать это? — Я шучу, затем отмахиваюсь от собственного смеха, увидев выражение его лица. Сегодня не тот день. Хотя Гаррет бы посмеялся. Вероятно, я все равно смогу убедить его выполнить всю работу. Ему нравится иметь полный список дел. Я собираю свои вещи, прежде чем Саймон успевает сказать что-нибудь, отчего мне захочется дать ему коленом по яйцам, и машу через плечо. — Хорошего вечера!

Мы заканчиваем на полчаса раньше, поэтому я пишу Гарретту, сообщая, что приеду на автобусе. Я получаю фотографию фасада здания через мокрое лобовое стекло и подпись «уже здесь», поэтому я направляюсь прямиком туда, игнорируя свое имя, когда Саймон выкрикивает его.

Снег тяжелый и мокрый, из тех, что тает и превращается в слякоть, как только падает на землю. Мои ноги скользят по нему, когда я направляюсь к машине Гаррета, и я закатываю глаза, когда Саймон выскакивает из дверей позади меня.

— Дженни! Ну же! Ты не можешь меня игнорировать!

— Знаешь, когда люди говорят мне, что я не могу что-то сделать, это только заставляет меня хотеть делать это усерднее. — Я поворачиваюсь и тычу его пальцем в грудь. — Я собираюсь игнорировать тебя до конца твоих дней, придурок.

— Да ладно! Твоей лодыжке уже лучше. Необратимых повреждений нет.

— Да, слава богу, я не сломала лодыжку окончательно, когда убегала от тебя. Мне удалось не только избежать серьезных повреждений, которые могли бы поставить под угрозу все, над чем я так усердно работала всю свою жизнь, но и избежать венерического заболевания!

Саймон закатывает глаза.

— Не преувеличивай. Я чист, и тебе не нужно было убегать.

— Правда? Нет, похоже, не сработало. Или этого слова просто нет в твоем словаре? — Я отворачиваюсь и продолжаю свой путь по снегу. Земля скользкая и мокрая, у моих уггов нулевое сцепление с дорогой, и я почти ничего не вижу.

— Послушай, Дженни, прости меня. Я думал, тебе это нравится. Ты всегда флиртуешь со мной. Может, перестанешь посылать мне противоречивые сигналы.

Каждый мускул в моем теле напрягается, удерживая меня на месте.

— Прошу прощения? — Смиренно спрашиваю я, делая один шаг к нему, затем другой. Еще один, когда он отступает, и на моем четвертом, предположительно угрожающем, шаге в его сторону мой ботинок скользит по серой жиже, ноги разъезжаются. Я начинаю падать назад после неудачной попытки восстановить равновесие, хватаясь за воздух. Я злюсь не из-за слякоти, в которой окажусь, а из-за того, что больше не вижу страха в глазах Саймона.

Мощная рука обхватывает меня за талию, быстро ставя на ноги, и сине-зеленые глаза Гаррета смотрят на меня сверху вниз. Растерянность и гнев, исказившие его лоб, — такого выражения я раньше не видела, от него у меня перехватывает дыхание. Положив руку мне на пояс, он решительно ведет меня к своей машине, практически запихивая на пассажирское сиденье.

— О чем, черт возьми, он говорит? — Требует Гаррет, окидывая меня пристальным взглядом. — Он причинил тебе боль?

— Я в порядке, — ворчу я.

— Он. Причинил. Тебе боль? — От его хриплого, резкого тона у меня открывается рот и порхают бабочки. Властность так идет этому человеку.

Я небрежно указываю на свою ранее поврежденную лодыжку. Взгляд Гаррета становится жестче, он уходит.

Гарретт не боец. Он беззаботный, непринужденный парень, этот говор с восточного побережья делает его слова томными и счастливыми. Надо постараться, чтобы вывести его из себя. Судя по тому, как он нависает над Саймоном, держу пари, это один из тех случаев.

Я наблюдаю, как Саймон несколько раз кивает в ответ на все, что говорит Гаррет, прикрываясь руками, словно щитом, прежде чем он, наконец, убирается обратно в здание.

Когда обычно застенчивый, неуклюжий мужчина без единого слова садится за руль, я в равной степени возбуждена и раздражена.

— Что ты сделал, Гаррет?

— Ничего.

— Чушь собачья. Зачем ты влез? Я могу справиться с Саймоном.

Гаррет оглядывается через плечо, прежде чем влиться в поток машин.

— Картер убил бы меня, если бы узнал, что ты повредила лодыжку после того, как этот придурок попытался поцеловать тебя, а я ничего не предпринял.

— Правильно. Картер. — Потому что это всегда возвращается к нему, каждый гребаный раз.

Тишина и гнев, как густой туман, пропитывают воздух между нами. У меня мурашки по коже.

— Мне не нужен парень, — огрызаюсь я, тыча пальцем ему в плечо. — И уж точно мне не нужен компаньон, который думает, что я не могу позаботиться о себе, и присматривает за мной только из-за какого-то нелепо неуместного чувства долга перед моим братом.

Гаррет крепко хватает меня за палец, в попытке проконтролировать мою злость. По большей части, я стремлюсь, чтобы мной никто не управлял. Но мне вроде как нравится, как он контролирует меня, ну, знаете, физически, и когда я голая. Слегка не в себе.

— Я не собирался становиться твоим парнем. Я предложил, прошу заметить, с уважением, воспользоваться твоим телом так, чтобы нам безмерно понравилось. И это лишь при помощи моего языка, который я не могу оторвать от тебя, а ты в это самое время будешь страстно пытаться вырвать волосы с моей головы. Но это не значит, что лишь потому, что мы не встречаемся, я собираюсь молча смотреть на то, как кто-то нарушает твои границы. Я все равно встану на твою защиту.

Окей, я ждала несколько другого ответа. Тем не менее, я отдергиваю и скрещиваю руки на груди, тихо ворча:

— Не нужно меня защищать.

— Запомню на будущее. Но если в будущем я случайно врежу Саймону Сифилису по его хитрожопому рту, не думай об этом как о защите тебя. Думай об этом как о карме.

Уголок моего рта подергивается.

— Это я называю его Саймон Сифилис.

Гаррет одаривает меня кривой улыбкой.

— Чтобы ты знала, я сделал это не только из-за твоего брата. Мне жаль, что выглядело все именно так. То, что происходит между нами, не имеет к нему никакого отношения. И я знаю, что ты можешь позаботиться о себе, Дженни, поверь мне. Я много раз испытывал на себе твой гнев. Но из того, что я понял — ведь ты не хочешь признаться мне напрямую — ты отказала Саймону. И никому, блять, нельзя тебя трогать. Кроме меня, — добавляет он, подмигивая. — С твоего разрешения, конечно, потому что умирать мне не хочется.

Я успокаиваюсь и тихонько хихикаю.

Гаррет прочищает горло, указывая на стакан Starbucks в подстаканнике.

— Я, э-э, захватил тебе напиток. Решил, что холодно и снежно, к тому же ты, наверное, устала.

— Оу. Спасибо. — Я подношу теплый напиток к носу, вдыхая аромат. Пахнет восхитительно, крепкий и божественный, с нотками корицы и мускатного ореха… как Рождество.

— Я не… — Он засовывает пальцы под шапку и почесывает затылок. — Я не знал, что тебе нравится, но от тебя всегда пахнет корицей и кофе, так что… да.

Я улыбаюсь, глядя на крышку.

— Он идеален, Гаррет. Спасибо.

Машина останавливается на светофоре, и взгляд Гаррета переключается с меня на дорогу. Его пальцы стучат по рулю. Когда он переводит взгляд на меня в четвертый раз, я смотрю ему в лицо и хочу попросить его уже сказать, что бы это ни было, черт возьми.

Но он тянется ко мне и быстро целует меня в губы.

— Э-э, привет, — говорит он, будто мы не были вместе последние несколько минут.

— Привет, — смеюсь я. — Ты не обязан целовать меня, когда мы здороваемся или прощаемся. Мы не встречаемся.

— Наверное, но мне нравится целовать тебя, так что это не имеет большого значения, пока тебе нормально. Но если ты против… Если тебе неудобно, тогда я… остановлюсь. — Он смотрит прямо перед собой широко раскрытыми глазами, будто понятия не имеет, что делает.

Честно говоря, я тоже. У меня не было отношений со старшего класса средней школы, и то, они были не особо здоровые. Так, друзья с привилегиями? Я не только понятия не имею, где у такого границы, но и совсем не знаю, как ведут себя нормальные люди в отношениях, в которые они вступили по обоюдному согласию. Думаю, то, что происходит между нами можно рассматривать как тестовый режим.

— Я не против, — наконец говорю я, когда Гарретт заезжает на парковку. — Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал, что тебе приходится заниматься какой-то ерундой, что присуща обязанностям парня, лишь потому что мы раздеваемся друг перед другом.

— Я не прочь заняться какой-нибудь ерундой «парня», например, заезжать за тобой и угощать кофе. Если тебе от этого станет легче, мы можем назвать это «обязанностями» друзей. — Гаррет берет мою сумку и помогает мне выйти из машины. — Кроме того, если бы ты была моей девушкой, я бы сказал тебе нести твою сумку самой.

— Ой, да конечно. Ты неженка.

— Нет. — Он направляет лифт в пентхаус, его взгляд, наполняясь страстью, скользит по мне. — Тогда ты бы наорала на меня за то, что я заставил тебя ее нести, а я бы сказал тебе смириться с этим и перестать вести себя как принцесса. — Он делает мне шаг навстречу, его губы касаются моей челюсти, и задерживаются у моего уха, когда он просовывает руку мне под майку. — Просто хочу еще немного поиспытывать твое терпение, чтобы ты окончательно разозлилась. — Он хватает меня за руку и тащит к выходу из лифта, по коридору в свою квартиру. — Диван или спальня?

— Диван, — отвечаю я, затаив дыхание, когда он стягивает рубашку через голову.

Он стягивает с меня леггинсы, и я неуклюже вылезаю из них, хватая его за предплечья. Он ведет меня спиной, на его лице та самодовольная ухмылка, что я люблю и ненавижу.

Гаррет разворачивает меня и перекидывает через подлокотник дивана. Когда стягивает с меня рубашку, он прижимается грудью к моей обнаженной спине.

— А когда бы ты хорошенько разозлилась, я бы нагнул тебя у дивана, вот так. — Он отодвигает мои трусики в сторону и проводит двумя пальцами по моей щели. От сказанного им я смущаюсь, и, Боже, чертовски хочу его. — И я бы трахнул тебя прямо… здесь.

Я со вздохом подаюсь вперед, вцепляясь в кожу, когда его пальцы проникают в меня, и весь следующий час Гаррет показывает мне, чего именно не хватает в моем правиле «без секса с проникновением», и как повезет его будущей девушке, ведь она получит его тело и внимание.

Гаррет выходит из ванной, взъерошивая полотенцем волосы, в то время как я надеваю трусики.

— Ты голодна?

— Мне лучше уйти, нет? — Я умираю с голоду, но закажу что-нибудь, когда вернусь домой. Я не хочу злоупотреблять гостеприимством, особенно когда «голые забавы» закончились.

— Не-а. Почему? По телеку идет игра, и на этой неделе мы хозяева поля. — Он бросает мне толстовку и пару спортивных штанов. — Давай закажем пиццу и посмотрим. — Он выходит из спальни, где мы оказались где-то между третьим сильным оргазмом и душем, в гостиную, не задерживаясь и не давая мне обдумать простое приглашение.

Так что я подумаю о чем-нибудь другом, например, о его одежде в моих руках. Я должна надеть свою. Но он предложил свою, не так ли? Так что это не странно, да?

Я полностью тону в его спортивках, они окутывают меня теплом. Они пахнут им, этим домашним, успокаивающим ароматом свежего белья и кедрового дерева. Это приятно, и я иду по коридору, туго затягивая веревки на талии.

Гаррет все еще без рубашки, спортивные штаны низко сидят на бедрах, демонстрируя впадины прямо над его идеальной хоккейной задницей, когда он роется в своих шкафах.

— Пицца будет через сорок минут, — бормочет он с набитым ртом, поворачиваясь ко мне. — Но я не мог ждать. — Он поднимает синюю коробку и проглатывает. — Будешь?

— Что это, черт возьми, такое?

Выражение его лица — идеальное сочетание растерянности и отвращения.

— «Поп-тартс»?

— Нет, я знаю, что это «поп-тартс», но… — Я беру у него коробку. — С корицей и сахаром? Я никогда раньше таких не видела. — Я вырываю еще одну упаковку из другой его руки. — А «Дункарус»? Я не ела их с детства! Мне казалось, в Канаде их вообще больше не делают.

— Не делают. Их достает Бев, для меня.

— Бев?

— Да, Беверли, мама Адама. Она живет в Денвере. Она мой поставщик вкуснях.

— Ты просишь маму своего друга присылать тебе вкусняхи из Штатов?

— Черт возьми, да! У них все самое лучшее. — Он указывает на свои шкафы. — Посмотри на мою заначку.

Я роюсь в пакетах и коробках с заграничными хлопьями, печеньем с лимитированным вкусом, конфетами, о которых никогда не слышала, и останавливаюсь, когда добираюсь до желтого пакета.

— Острые луковые кольца… — Я морщу нос. — Звучит ужасно.

Гаррет откидывает голову назад и стонет.

— Они охуенно вкусные. — Когда я давлюсь, он ухмыляется. — Не отказывайся, пока не попробуешь.

Я беру по упаковке «поп-тартс» и «Данкарус», и Гаррет следует за мной к дивану.

— Новое правило: никаких луковых колечек до наших перепихонов.

— Прекрасно, но я волен их есть после того, как я доведу тебя до оргазма, солнышко.

Он растягивается на диване, усаживая меня между своих ног, и включает хоккейный матч. Я снимаю обертку с моих «Дункарус», и Гаррет засовывает пальцы внутрь, крадет печенье и макает его в мою глазурь.

— О, эй. Можешь поиграть пальцами на моей спине? — Спрашиваю я.

— Поиграть пальцами на твоей спине?

— Пожалуйста. — Я сую ему в руки упаковки с едой, кладу подушку ему на грудь и ложусь на живот. Задирая его толстовку на себе, я провожу туда его свободной рукой.

— Это приятно и помогает мне расслабиться перед сном. Так делала моя мама, когда я была помладше.

Гаррет зажимает зубами «поп-тарт», засовывает мне в губы покрытое глазурью мини-печенье и обхватывает своими ногами мои, прежде чем провести кончиками пальцев вверх и вниз по моему позвоночнику, вокруг лопаток.

— Так?

— Так. — Я вздыхаю, прижимаюсь щекой к подушке и обнимаю его.

— Посмотри на нас, — хвастается он. — Да мы просто лучшие друзья с привилегиями. Я знал, что так и будет.

Я поднимаю кулак, и он отбивает свой.

— Мы справились!

ПРИВЕТ, МАМ. Я ИСПОРТИЛ КОВЕР

Я чертов гений.

Дружба с привилегиями с самой горячей девушкой, что я знаю, без всяких ожиданий? Еще бы. Я получаю все плюшки захватывающих, новых отношений без всего того скучного дерьма, что сопутствует долгосрочным, когда их новизна проходит и все становится обыденным.

Кроме того, с Дженни довольно весело заниматься обычными вещами. Например, смотреть телевизор, есть пиццу и перебирать пальцами по ее спине. Я даже не был против, когда она уснула на моих коленях. И даже когда час спустя она проснулась, по-королевски отсосала мой член, после сказала, что ей пора — я тоже был не против. Я проводил ее до двери, поцеловал и в полном одиночестве растянулся на своей кровати.

Знаете, чего нельзя сделать, когда вы в отношениях? Спать, лежа по диагонали.

Конечно, правило «без секса с проникновением» поначалу немного сбивало с толку, но исследовать все остальные способы, которыми мы можем довести друг друга до оргазма, чертовски весело.

А самое главное? Я больше не чувствую себя таким одиноким, когда мои приятели сразу после игр достают телефоны, чтобы написать своим женам. Даже Адам получил сообщение от Оливии, которая присматривает за Медвежонком, пока нас нет. Он с гордостью показывает нам прикрепленную фотографию, на которой Медвежонок и Дублин развалились вместе перед камином.

Пряча улыбку, я открываю свое сообщение.

Солнышко: Тяжелое поражение, большой парень. Никаких поздравительных минетов для тебя.

Я: Может, хотя бы утешительный? Лейтенанту Джонсону грустно, и только ты можешь его развеселить * грустный смайлик*

Солнышко: Не уверена, что это тебе светит.

Я: Я проверял, еще как светит. Собираюсь трахнуть твой рот, когда в конце недели вернусь домой, а потом наслажусь десертом.

На экране появляются три маленькие точки набора текста, исчезают, появляются и вновь исчезают. Мне нравится наблюдать за расцветом этой стороны Дженни. Она чертовски смелая, но немного нерешительная в спальне. Чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее она становится уверена в себе. Она готова ко всему, горит желанием учиться. Знаете, что еще действительно круто? Наблюдать за тем, как медленно рушатся ее защитные стены.

Хотя она все еще работает над сексом по переписке. Есть что-то особенное в том, как подобное лишает ее дара речи.

Мой телефон вибрирует, я достаю его, и слегка замираю при виде отправленной Дженни фотографии: красный фруктовый лед, который обводят ее губы.

У меня нет времени это оценить. Картер громко выругивается, я, прижимая телефон к груди, подпрыгиваю. Вот и все. Мне пора.

Картер хмуро смотрит на свой телефон.

— Олли чувствует, как ребенок часто двигается, а я не чувствую ничего. Судя по всему, он двигался всю ночь.

Мое сердце бьется чаще, и я заставляю себя сосредоточиться на шнурках на коньках, пытаясь сформулировать ответ и дышать.

— Сколько ей сейчас? Пять месяцев? Я не чувствовал сестер, пока у моей мамы не начался третий триместр. Скоро ты тоже сможешь наблюдать за тем, как шевелится малышка, это круто, но и жутковато.

— И ты продолжаешь говорить «он», — указывает Адам. — Малышка Беккет может оказаться девочкой.

Картер ворчит, скатывая хоккейные носки в шарик.

— Неа. Я видел пенис.

Эммет вздыхает.

— Я тебе тысячу раз говорил: это была рука. У твоего ребенка нет гигантского пениса.

— Зато есть у его папочки, — самодовольно отвечает Картер.

Я нерешительно снимаю с груди вибрирующий телефон и вздыхаю, когда вижу, что это всего лишь электронное письмо от Levi's. Судя по всему, у меня есть три пары женских джинсов, которые прибудут через пять-семь рабочих дней.

Я набираю короткое сообщение преступнице.

Я: Забавно, когда я давал тебе данные своей карточки, думал, ты всего лишь заменишь джинсы, которые я испортил.

Солнышко: Забавно, я думала, ты будешь уважать мой выбор одежды, а не срывать ее с моего тела.

Я: Я собираюсь проявить неуважение к твоему телу только за это.

Солнышко: Дженни: Гаррет, 1:0

Боже. Черт возьми. Это прекрасно.

Интересно, как долго это продлится. Дженни умная, сильная, нахальная и сексуальная — лучшая во всем. Вопрос времени, когда кто-нибудь еще поймет это, и я буду вынужден отпустить ее. А еще я не уверен, как далеко мы можем испытывать нашу удачу с ничего не подозревающим мужчиной передо мной, что положил свой телефон на одну из полок в укромном уголке.

— Гаррет, пойдем, потанцуешь со мной.

Я снимаю коньки.

— Я не собираюсь сниматься в еще одном из твоих гребаных токтоков, Картер.

— Тик-ток! Давай. На последнем, в котором был ты, так много лайков. Все девушки считают тебя милым, когда ты танцуешь. Райли! — Он догоняет Джексона по пути в душ. — Я научу тебя танцевать очень быстро.

Джексон вытягивает руку, прикрывая свободной свое достоинство.

— Я голый!

— Отлично для рейтингов, — бормочет Картер. Он упирает кулаки в бедра и начинает командовать. Когда вся команда выстроилась, он переводит взгляд на меня, приподнимая брови.

— Гаррет.

— Нет. К черту это. Я не буду танцевать твой чертов танец.

Знаменитые последние слова. Час спустя я сижу в баре нашего отеля и наблюдаю за тем, как наша команда танцует какой-то нелепый тренд. Вся команда опускает руки, разворачивается и трясет задницами перед камерой. Большинство из нас наполовину в снаряжении. Джексону повезло меньше, он прикрывает свой член полотенцем для рук. Видео уже набрало более ста тысяч просмотров. Картер выглядел более гордым, лишь когда Оливия сказала «да» на свадьбе.

Сегодня здесь невероятно много девчонок, вся команата кишит ими. Джексон уже целовался с одной из, Адам продолжает уворачиваться от пальцев, пытающихся запутаться в его кудрях, и когда длинноногая брюнетка проводит рукой по моим плечам, я начинаю паниковать, отмахиваясь от ее прикосновений.

— Э-э, нет, спасибо. Нет, спасибо. Спасибо.

Эммет выгибает бровь, когда она уходит.

— Нет, спасибо? Месяц назад ты жаловался, что мы мешаем тебе трахаться. Сейчас тебя никто не останавливает.

Я прячу свое отвращение за горстью начос.

Эммет ждет, пока я проглочу.

— Что?

— Э-э… — Я чешу подбородок, когда мой взгляд скользит по столу, и останавливается на Адаме, который вежливо отшивает другую девушку, объясняя, что их желания не совпадают. — Нетфликс и расслабон, — выпаливаю я, затем отступаю. — Думаю, я перерос эту стадию. Я предпочту тусоваться дома с кем-то, кто заставляет меня смеяться. — Это не ложь. — «Смотреть Нетфликс и расслабляться», — повторяю я. — Или еще что-нибудь.

Адам ухмыляется.

— Значит, ты хочешь отношений.

— Гаррету нужна подружка, — поет Картер, дочиста облизывая куриное крылышко. — Я уверен, ты кого-нибудь найдешь.

— Это не может быть настолько сложно. У тебя же получилось.

Его кость со стуком падает на тарелку, твердый взгляд медленно поднимается.

— Я ловец, придурок.

Я хихикаю.

— Да, Олли повезло, что она не подхватила какую-нибудь болезнь.

— Ублюдок. — Картер тянется через стол, и быстро начинается игра в пощечины, когда наши руки взлетают в воздух, прежде чем в нее вмешивается папа.

Папа — это Адам. Эммет — плохой дядя, который сидит в углу и подначивает нас. Джексон — пьяная тетя, целующаяся со случайным парнем.

— Мы должны позволить естественному отбору позаботиться о вас, — говорит Эммет, когда мы расходимся. — Выживает сильнейший.

Картер сгибает бицепс, прежде чем поцеловать его.

— Это я.

— Мечтай. — Я вытягиваю руки, вены вздуваются, когда я сжимаю два кулака. — Ведь это я.

— Неважно. Моя сестра может поставить тебя на колени.

Она абсолютно точно может, уже сделала это, и я с удовольствием окажусь на них еще тысячу раз, чтобы распробовать сладкое местечко между ее бедер, пока она дергает меня за волосы и повторяет мое имя, умоляя о большем.

Я пытаюсь собраться с мыслями и сосредоточиться на предстоящем разговоре о времени, которое Адам проводит в детском доме.

— Я нашел свою семью в точно таком же доме, как этот, но я знаю, что не всем так повезло. Подумать только, что некоторые из этих детей сидят там годами, в ожидании того, чтобы кто-нибудь дал им шанс… — Он качает головой, хмурясь. — Это разбивает сердце.

— Я думаю, это здорово, что ты используешь свой опыт работы с системой приемных семей, чтобы помогать другим детям, — говорю я ему.

— Тебя усыновили? — Спрашивает Джексон теперь, когда его рот свободен.

Адам кивает, и Картер добавляет:

— Его отец — Дикон Локвуд.

Брови Джексон подпрыгивают.

— Дикон Локвуд, квотербек «Денвер Бронкос» в отставке и пятикратный чемпион Суперкубка, Дикон Локвуд?

Адам посмеивается.

— Он был так расстроен, когда я предпочел хоккей футболу. На самом деле, я не мог и мечтать о лучшей семье. Иногда ты не рожден у них, ты их находишь.

Джексон хлопает его рукой по плечу, и я борюсь с желанием закатить глаза. Я еще не проникся к нему теплотой.

— Рад, что ты нашел свою команду, приятель.

— Я думал о воспитании детей, но с моим графиком это невозможно. Они через многое прошли, и им нужна последовательность, кто-то, кто может приходить к ним каждый день. — Он пожимает плечами. — Может быть, в будущем, если я когда-нибудь женюсь.

Эммет тихо смеется.

— Ты встретишь кого-то невероятного и у тебя будет потрясающая семья, каким бы то ни было способом ты решишь это сделать.

— То, что случилось с Кортни, было ужасно, — вмешиваюсь я, — и я бы хотел, чтобы ты не пострадал. Ты заслуживаешь гораздо лучшего, чем то, что она тебе давала. Я не уверен, что ты ушел, если бы она не дала тебе причину.

Отношения Адама с его бывшей были шаткими какое-то время, и он достиг той точки, когда отчаянно хотел сделать ее счастливой. Поступая так, он пренебрегал своим собственным счастьем. Если бы он не застал ее с другим мужчиной, я не уверен, что он поступил бы так, как было лучше для него самого.

Адам сосредотачивается на напитке в своей руке, прежде чем поднимает взгляд и улыбается.

— Да. Блять, да. Пошла она.

— Эй, йоу! — Эмметт бьет кулаком по воздуху. — Вот это настрой, Вуди! За это надо выпить!

Хотел бы я поделиться своим настроем.

Вместо этого он остается у меня в руке, у меня отвисает челюсть, взгляд прикован к картинке в моем телефоне.

На меня смотрят два фаллоимитатора — один маленький, фиолетовый и блестящий, другой чертовски гигантский, черный и жилистый. К фотографии прилагается простой вопрос.

Солнышко: Эй, большой парниша, если бы я рассматривала возможность переспать с тобой в будущем и хотела дать себе время привыкнуть к твоему размеру, кого бы я трахнула?

Дженни отлично справляется с сексом по переписке. Быстро учится. Сверхбыстро.

У меня, с другой стороны, получается не так хорошо. Мой мозг, возможно, плавится, а член стал твердый как сталь.

Появляется вторая фотография, на которой пальцы Дженни обхватывают маленький фиолетовый фаллоимитатор.

Солнышко: Мистер «Совсем крошка».

— Почему ты корчишь такое лицо? С кем ты там переписываешься?

В ответ на вопросы Картера я прижимаю телефон к груди, радуясь, что рентгеновского зрения не существует, насколько я знаю. Когда я вскакиваю на ноги, мой стул падает на землю.

— Это моя мама. — Черт, это было так громко. — Я-я-я… — Черт. — Мне пора идти! — Я поднимаю свой телефон повыше и встряхиваю его, по какой-то гребаной причине. — Я нужен ей. Я нужен маме. Я должен… пока!

Я бросаюсь через бар в вестибюль, пальцы летают над экраном.

Я: Мистер «Совсем крошка»? Думаю, совсем наоборот.

Солнышко: Собираюсь лечь спать, чтобы позаботиться о себе. Поговорим завтра.

Я: Не смей, черт возьми.

Я нажимаю на кнопку вызова лифта девятьсот тысяч раз и заваливаюсь внутрь, когда он открывается.

Я: Дженни???

Я: Клянусь богом, если ты прямо сейчас ляжешь спать, я прилечу домой пораньше и разбужу тебя своим членом в твоем чертовом горле.

Солнышко: * эмодзи поцелуя * Доброй ночи, Медвежонок Гэрри.

— Нет. Нет, нет, нет, нет. — По моим венам разливается волнение, пока лифт поднимается. Моя нога не перестает подпрыгивать. Я уверен, что у меня дергается глаз.

Я цепляюсь за двери, когда лифт останавливается, и мне требуется семь попыток, чтобы успешно просунуть карточку в дверную щель. Моя рубашка прилипает к лицу, когда я вваливаюсь в свою комнату, и Дженни отвечает на мой видеозвонок с третьей попытки, потому что она маленькая дрянь, которой нравится заводить меня.

— Мистер Андерсен, — мурлычет она. — Чем обязана такому удовольствию от ночного телефонного звонка?

Я спотыкаюсь о свои ноги, вылезая из штанов, спотыкаюсь вперед и отскакиваю от края кровати.

Хихиканье Дженни наэлектризовывает воздух.

— Что ты делаешь?

— Раздеваюсь. — Дженни краем глаза смотрит на мой член, который высвобождается из моих боксеров и подпрыгивает на месте.

— О боже. Лейтенант Джонсон, похоже, рад меня видеть.

— Он чертовски уверен в этом, и тебе придется бросить мистера «Совсем крошку». Мои пальцы могут трахнуть тебя лучше, чем он. — Я сжимаю основание своего члена и поворачиваю голову. — Теперь сними одежду, солнышко.

Откидывая одеяло, она дюйм за мучительным дюймом обнажает свои звездные изгибы.

— Какую одежду?

Мои глаза закатываются к потолку, когда я стону.

— Боже, я так хочу трахнуть тебя.

Я сбит с толку, когда ее улыбка становится застенчивой. Неужели она не знает, насколько умопомрачительно сексуальна? Я бы продал свою левую руку за VIP-билет «ешь, сколько влезет» в ее Диснейленд. Хотя «ешь, сколько влезет» пока работает чертовски хорошо.

Я перекатываюсь на кровать, ставлю телефон на приставной столик и жду, когда Дженни сделает то же самое.

Она заправляет волосы за уши, совершенно невинное движение, которое заставляет мой член пульсировать. Они длинные и беспорядочные, и я хочу провести по ним пальцами, прежде чем намотать их на кулак и заставить ее смотреть мне в глаза, когда она кончит.

— Итак, э-э, как это… работает?

— Я собираюсь трахать свою руку, пока смотрю, как ты трахаешь свою киску, и я постараюсь не устроить беспорядок, когда кончу. Ты, солнышко, можешь быть такой неряхой, какой пожелает твое сердце.

Дрожь пробегает по ее телу, и она качает головой.

— Две недели назад ты даже не мог связать целое предложение.

— Да, потому что ты горячая штучка и напугала меня до чертиков.

— А теперь ты меня не боишься?

— Нет, не так сильно. Не сейчас, когда я знаю, что могу командовать тобой так же хорошо, но по-другому. — Я наблюдаю, как ее тело краснеет, как светится кожа, порозовевшая от нервных прикосновений, как трепещут ресницы, когда она отводит взгляд в сторону, а затем возвращает его обратно ко мне. — Это тебя заводит. Тебе нравится, как я с тобой разговариваю.

— Ну и ну.

— Что тебе в этом нравится?

Она пожимает плечом.

— Я не…

Чушь собачья. Она притворяется застенчивой, боится сказать это вслух, поэтому я собираюсь помочь ей. Она больше не сможет прятаться.

— Мне нравится, что я могу заставить тебя стесняться. Самая смелая девушка, что я знаю, и я лишаю тебя дара речи. И тогда на твоем лице появляется широкая улыбка, и ты оживаешь, как будто мои слова подстегивают тебя. Ты — лучшее сочетание застенчивости и уверенности, когда ты обнажена, и мне нравится наблюдать, как у тебя это получается.

Ее зубы впиваются в эту шикарную нижнюю губу. Она проводит пальцем по своему бедру.

— Мне нравится… Мне нравится, когда ты говоришь мне, что хочешь со мной сделать. Это заставляет меня чувствовать… — Ее щеки пылают, когда она отводит взгляд.

— Заставляет тебя чувствовать что?

— Желанной, — признается она вполголоса. — Я давно так себя не чувствовала.

Правда в том, что я не уверен, что когда-либо хотел кого-то так, как хочу ее, поэтому я говорю ей именно это, игнорируя то, как она закатывает глаза, словно я подыгрываю ей.

— Помимо твоего потрясающего тела, красивых глаз и идеальной улыбки, Дженни, ты умница, которая умеет постоять за себя. Ты выкладываешься без промедления и заставляешь себя работать. А еще ты чертовски забавная и кричишь на судей, когда они дерьмово делают свою работу. Я всегда хотел узнать тебя получше, чем знал. Я рад, что дошел до этого момента.

Милый носик Дженни морщится, и вот, с ее губ срывается гребаное хихиканье.

— Да, как скажешь, бабник.

— Называй меня как хочешь, я тот, о ком ты думаешь, когда остаешься дома одна и трахаешь свои резиновые члены.

— А моя киска — это та, о которой ты думаешь, когда запираешься в ванной своего отеля, трахаешь свою руку и кончаешь в носок. — Расставив ноги на кровати, она раздвигает их, показывая мне свою безупречную розовую киску. Она проводит пальцем по своей гладкой щели. — Жаль, что ты не можешь этим воспользоваться. Она чертовски мягче и теплее, чем твоя рука.

Мой взгляд следует за медленными движениями пальцев, которые обводят ее клитор, загипнотизированный когда слова срываются с моих губ.

— Это, блять, мое…

— Я единственная, кому принадлежит эта киска. — Мучительно медленно она погружает два пальца внутрь, выгибает спину над подушками, приоткрывает губы с тихим вздохом. — Я просто позволяю тебе иногда пользоваться ей.

— Черт. Господи. Черт. — Я провожу ладонью по рту, прежде чем беру член в руку и поглаживаю. — Покажи мне, какая ты влажная.

— Проси вежливо.

— Пожалуйста, Дженни. Я хочу посмотреть, как ты намокла.

Дженни вытаскивает свои пальцы, блестящие и мокрые.

— Насквозь.

Я стону, сжимая свой член.

— Попробуй себя, Дженни.

В ее глазах искрится желание и неуверенность.

— Не стесняйся меня сейчас, солнышко. Мы оба знаем, что это не ты. Ты мой любимый вкус, так что продолжай и попробуй.

Она проводит пальцем по своей нижней губе, заставляя ее блестеть, и у меня перехватывает дыхание, когда она проводит по ней языком. Не сводя с меня глаз, она берет пальцы в рот, хриплый стон наполняет воздух, когда она облизывается.

— Используй свои пальцы, — грубо приказываю я.

— Ты мне не начальник.

— Конечно нет. Засунь свои пальцы внутрь, красотка, и представь, что это мой член.

Дьявольская ухмылка появляется на ее лице, прежде чем она просовывает пальцы в свою мокрую щель, заставляя себя дрожать и краснеть. Дженни тихо стонет, просовывая два пальца внутрь, ее горящий взгляд прикован к моей руке, пока я работаю своим членом. Я долго не протяну, и это ее вина. Наблюдать за тем, как она любит свое собственное тело, ценит все его изгибы и грани — это самое большое возбуждение.

— Еще один, — требую я. — Можешь добавить еще один?

Дженни, не колеблясь, погружает еще один палец, выгибаясь, когда седлает эту линию. Она сжимает сосок, поглаживая рукой свою идеальную круглую грудь, ее дыхание учащается, а затем опускает эту руку вниз по телу, нащупывая клитор.

— Черт возьми, Дженни. Ты такая сексуальная.

— Гаррет, — всхлипывает она с ошеломленным взглядом. — Я сейчас кончу.

Как и я, черт возьми. Мои яйца сжимаются, позвоночник покалывает, и в ту секунду, когда Дженни вскрикивает, хлопая бедрами друг о друга, запрокидывая голову, мне конец.

— Черт. — Я скатываюсь с кровати, вскакиваю на ноги и случайно вываливаю весь свой груз на ковер. — О черт.

Хихиканье Дженни быстро выходит из-под контроля.

— Ты только что кончил на пол?

— Это был несчастный случай! Я не был готов! — Я хватаю подушку.

— Только не на подушку! Отвратительно! Кто-нибудь ткнется в нее лицом!

— Я в ахуе! — Кричу я, убегая в ванную. Я хватаю комок туалетной бумаги, что, как выясняется, ужасная идея. Она распадается, оставляя белые ошметки по всему ковру, пока я вытираю свой беспорядок. — Это мне дорого обойдется.

— Лучшие деньги, которые ты когда-либо тратил, — самодовольно парирует Дженни.

Со стоном я падаю на кровать как раз вовремя, чтобы заметить, как Дженни кутается в одеяла.

— Итак…

— Итак… спокойной ночи?

— Спокойной ночи? Это все? — Я хихикаю. — Ты хочешь, типа… поговорить?

Она теребит свое одеяло.

— А ты?

— Ну, Адам еще не вернулся.

— Так ты хочешь поговорить?

— Если хочешь поговорить, мы можем поговорить.

— Звучит так, будто ты хочешь поговорить, Гаррет.

Я прочищаю горло, потирая затылок.

— Думаю, мы могли бы поговорить.

Дженни ухмыляется.

— Дай мне умыться и перекусить.

Я следую ее примеру, и когда Дженни присоединяется ко мне, она с миской хлопьев, в толстовке, в которую я одел ее, когда видел в последний раз.

— Что это? — спрашивает она.

Я поднимаю банку, в которую только что макала печенье.

— Масло для печенья. — Я запихиваю все это в рот. — Изф Фтатов. Ты обфязана попфробофать их. Я офстафлю тебе немфного.

Дженни хихикает.

— Ладно, расскажи мне о своем вечере перед тем, как ты испортил ковер.

— Мы тусовались в баре с командой. К Адаму клеились.

— Только к Адаму?

— И к Джексону.

Она ждет.

— Ладно, ко мне тоже. — Я опускаю в соус еще одно печенье. — Итак, я сказал парням, что хочу встречаться, а не трахаться.

— Адам — единственный, кто достаточно чист, чтобы купиться на это.

Я согласен, поэтому рассказываю Дженни о его мечте однажды забрать ребенка из детского дома, и она мягко улыбается на протяжении всего этого, прежде чем рассказать мне о своем дне.

— Мы с Олли повели щенков на прогулку, а потом она попросила меня приготовить ей поднос с пирожными перед игрой. Большую часть матча мы с Карой орали на судей, а Олли потеряла сознание у меня на коленях во время третьего периода.

Я улыбаюсь, наблюдая, как она лениво вытирает молоко, стекающее по подбородку, и облизывает уголок рта. Она встречает мой пристальный взгляд, улыбается в ответ, и я ищу, что бы еще сказать. Наверное, я еще не готов пожелать ей спокойной ночи. Разговаривать ни о чем с ней… приятно.

— Я, э-э… сказал Картеру, что ты моя мама.

Она морщит нос.

— Что?

— Когда ты прислала мне ту фотографию, — уточняю я. — Я даже не мог говорить, он этого не видел, но спросил меня, с кем я переписывалась, и я…

Ее глаза сверкают от ухмылки. Такой широкой и дерзкой, исключительно в стиле Беккетов.

— Сказал, что я твоя мама.

— Мой мозг отключается. Это происходит почти всегда, когда речь заходит о тебе.

Я резко оборачиваюсь, когда дверь издает звуковой сигнал, приоткрывается наполовину, а затем быстро захлопывается на поворотном замке.

— Какого хрена? — Адам дергает ручку, надавливая на замок. — Ты запер меня снаружи, ублюдок?

— Случайно! — Я вскакиваю с кровати, подтягивая штаны одной рукой. Я спотыкаюсь во второй раз за вечер, чуть не падая лицом в беспорядок, который устроил. — Подожди секунду!

Дженни трясется от смеха, зажимая рот рукой, и я бросаю на нее взгляд.

— Спокойной ночи, солнышко, — шепчу я.

Она подмигивает.

— Спокойной ночи, Меджвежонок Гэрри.

Я засовываю телефон в карман, без всякой причины провожу рукой по груди, затем открываю дверь. Адам стоит там, высоко подняв брови, а я уже придумываю оправдания.

Затем он делает шаг вперед, наваливается на меня, и я понимаю, что он чертовски пьян.

По пути он раздевается.

— Можно мне немного печенья? — Он хватает упаковку и банку с моего прикроватного столика, не дожидаясь ответа.

Он резко останавливается, его взгляд падает на испорченный ковер. Кончики моих ушей горят.

Я чешу шею, когда Адам пристально смотрит на меня.

— Э-э, это… Я был… ну, видишь ли, я был…

— Я даже знать не хочу. — Он проходит мимо, встряхивая маслом для печенья у меня перед лицом. — Теперь это мое, потому что я никому об этом не собираюсь рассказывать. Договорились?

Еще как, блин!

Я ОТКАЗЫВАЮСЬ

— Думаю, это фантастическая идея.

— А я нет. — В моей голове ответ скорее похож на «Ты, как всегда, бредишь, говноед».

Михаил хмурится.

— А почему бы и нет? Саймон только что сказал, что согласен.

Саймон всегда согласен, это часть проблемы.

Согласиться на то, чтобы мы изображали влюбленную пару для того, чтобы выступление было «действительно продающимся»? Я предпочту погрузиться в аквариум с акулами во время месячных.

— Мне это не нравится, — честно признаюсь я своему тренеру по танцам. — Я не люблю врать.

— Это называется актерской игрой, Дженнифер.

Он приобнимает одной рукой меня, другой Саймона, и ведет нас вперед. Я понятия не имею, куда мы идем, и, если уж на то пошло, Михаил тоже. Он обожает драматические разговоры, которые обычно означают много бесцельных блужданий, уставившись в никуда, но при этом мы притворяемся, что видим его воображение, и выговариваем все по слогам.

— Для рождественского шоу уже слишком поздно. Дженни, тебе нужно немного поработать над своей актерской игрой. Мне нужно почувствовать как сильно ты любишь Саймона. Но мы можем успеть на концерт в честь дня Святого Валентина, а это самое главное.

Он останавливается и оборачивается, рисуя руками дугу в воздухе.

— Только представьте: вы двое ослепляете собой сцену в День Святого Валентина. В день, предназначенный для любви. Вы разыгрываете самое великолепное представление, которое когда-либо видела эта школа, и завершаете его поцелуем. — Он сцепляет руки под подбородком. — Но не просто поцелуем. А таким, где ты, Саймон, сбиваешь себя, Дженни, с ног, встаешь обратно и воссоздаешь сцену как в фильме. И толпа сходит с ума. — Еще один поворот. — Вы превратите самых больших агностиков в верующих. Все влюбятся в мои бриллианты, и все захотят влюбиться в реальном мире. И что самое приятное? Продажи билетов на наш концерт в конце года в апреле стремительно вырастут, потому что все захотят увидеть, как счастливая пара блистает на сцене.

Саймон ухмыляется.

— Честно, Мик, мне нравится. Лучшая твоя идея на данный момент.

Это худшая идея, которую я когда-либо слышала за всю свою жизнь. У этого парня есть диплом преподавателя? Кто-нибудь, отберите его.

— Я не думаю…

— У нас с Дженни отличная химия. Мы справимся. — Саймон приобнимает меня, широко улыбаясь. Я не стоматолог, но я бы с удовольствием выбила один или два из этих зубов. Однажды они могут пригодиться для идентификации его тела, если до этого все же дойдет.

Михаил убегает, бормоча что-то о магии, любви и химии. Он вальсирует прямо в дверях, хихикая, и я понимаю, что он бредит также, как Саймон.

Я убираю руку Саймона со своего плеча.

— Я ни на что не соглашалась, и совершенно уверена, что не поцелую тебя.

— До этого еще долго, — говорит Саймон, следуя за мной. — У тебя будет немного времени, чтобы все обдумать.

— Я обдумала. Я отказываюсь.

Саймон вздыхает, плюхается на скамейку, когда я натягиваю спортивные штаны поверх шорт.

— Дженни, ты не можешь злиться на меня. Пожалуйста. Я не могу этого вынести. Ты мой друг.

— Не особо было на то похоже, когда ты пытался засунуть мне в глотку свой язык.

— Я ошибся. Я всегда хотел попробовать с тобой что-то большее, и мне нужно было воспользоваться моментом, пока он был. Мы были одни, танцевали, и я не… — Он приподнимает плечо, одаривая меня этими глазами. — Это было слегка романтично. Но я понял: с твоей стороны никаких чувств. Четко и ясно. Больше этого не повторится. — Саймон складывает руки под подбородком, надувая губы. — Пожалуйста, прости меня. Я не хочу терять нашу дружбу, и мне невыносима мысль о замене тебя на другого партнера по танцам.

Я закатываю глаза и направляюсь к двери.

— Очевидно. Ведь я великолепна.

Саймон бежит за мной.

— Итак… второй шанс? Пожалуйста?

Со вздохом я останавливаюсь, скрещиваю руки на груди и наблюдаю за ним. Он не самый искренний парень, но печальная истина в том, что он мой единственный друг здесь, единственный человек, кроме моих учителей, который постоянно сидел со мной и пил кофе, обсуждал не только вероятность того, что мой брат выведет свою команду на Кубок Стэнли.

Боже, я надеюсь, что не пожалею об этом.

— Я не даю третьего шанса, Саймон.

— Да! — Он бьет кулаком по воздуху, прежде чем заключить меня в объятия. — Я не подведу тебя, обещаю! — Он ведет меня по коридору. — Хочешь кофе?

— Мой будет на вынос. Картер заедет за мной по пути домой из аэропорта.

— Не могу поверить, что он не против, что ты встречаешься с одним из его товарищей по команде.

Я делаю неуверенный шаг.

— Что?

— Гаррет Андерсен?

— Я не… — я быстро мотаю головой. — Нет, я не встречаюсь с Гарретом.

— Серьезно? Потому что он сказал мне, что перемелет мои яйца в блендере, если я снова причиню тебе боль.

Я поджимаю губы, проглатывая фырканье. Ладно, возможно, я и доставила Гаррету немало хлопот из-за сближения с Саймоном — сильная, независимая женщина и все такое, — но я должна отдать ему должное, это хорошая идея. Идея, достойная минета. Не то чтобы мне нужен предлог, чтобы отсосать ему. Но забавно делать вид, что ему нужно это заслужить.

— Мы живем в одном здании, — объясняю я. — Он заехал за мной по дороге домой. Мы просто друзья, и он защищает меня лишь из-за Картера.

Саймон с подозрением смотрит на меня, но вместо того, чтобы пытаться убедить его, я меняю тему, и он обнимает меня еще раз, когда видит длинную очередь у кофейного киоска.

Я отправляю сообщение Гаррету, пока жду свой капучино.

Я: Яйца в блендер? Серьезно?

Медвежонок: Ты удивишься, но «Витамикс» может превратить в суп что угодно.

Я: Ты забавный.

Медвежонок: Просто приготовился приготовить немного супа из орешков, если понадобится.

Медвежонок: Я почти дома. Хочешь потрахаемся?

Медвежонок: **Встретимся.

Я смеюсь, смотря в телефон. Мужчины.

Я: Буду ужинать у Картера, извини.

Медвежонок: * грустный смайлик * но я хочу поцеловать тебя.

Ладно, это довольно мило.

Медвежонок: Ой, автозамена. ** Поцеловать твою киску

Вот оно.

— Дженни? — зовет бариста, поднимая мой напиток. Его серые глаза скользят по мне, и мои щеки краснеют, когда я забираю стакан, а наши пальцы соприкасаются. Он высокий и худощавый, с растрепанными кудрявыми волосами, на руках татуировки.

— Привет. — Он поворачивает голову в сторону витрины с выпечкой. — Напиток холодный. Как насчет теплого печенья с имбирной патокой с собой? — Он подмигивает. — За мой счет.

Я хлопаю ресницами.

— Ты пытаешься угостить меня печеньем?

Его локти упираются в столешницу, когда он наклоняется ближе.

— Ты не похожа на девушку, которую можно купить. — Он кладет печенье в бумажный пакет и протягивает его мне. Когда я протягиваю руку за печеньем, он притягивает его ближе к себе. — Но вот что я скажу. Как насчет того, чтобы в обмен на печенье ты позволила мне угостить тебя ужином?

Бабочки порхают у меня в животе. Я никогда не была на настоящем свидании. Идея столь же захватывающая, сколь и пугающая. Мне нравится, как идут дела с Гарретом, но что, если бы у меня могло быть все это? Что, если бы я могла получать удовольствие, веселье, дружбу и любовь, и все это в одном человеке?

— Так ты хочешь угостить меня печеньем и ужином? — Я забираю угощение у него из рук. — Возможно, я смогу тебя втиснуть в свое расписание.

Его глаза закрываются, улыбка становится шире, на подбородке появляется ямочка.

— Я люблю втискиваться. Завтра?

В животе словно что-то переворачивается. Я заправляю выбившуюся прядь волос за ухо.

— Давай.

— Отлично. Мне заехать за тобой к твоему брату?

Мое сердце замирает.

— Что?

— Ты сестра Картера Беккета, верно? Ты живешь с ним? Я бы с удовольствием с ним познакомился. Я могу заехать за тобой к нему домой, и ты нас познакомишь. Нам даже не нужно готовить ужин. Завтра вечером мои друзья устраивают вечеринку. — Он хватает конец моей косы, наматывая ее на палец. — Они большие поклонники вашей работы.

В горле пересыхает, а пульс учащается.

— Моих танцев?

Бариста, на его бейджике написано Нейт, ухмыляется.

— Конечно. Назовем это так.

Огненно-горячая кровь приливает к моему лицу, стучит в ушах. Я сжимаю печенье в руке, к горлу подступает желчь. Болтовня в кафетерии становится неразборчивой и приглушенной, будто я под водой. Недолго думая, я бросаю печенье Нейту в грудь, мой напиток — в мусорное ведро и выбегаю оттуда.

Мне еще чертовски повезло, что Крисси и Э в квадрате услышали это все.

— Фу. — Крисси морщится. — На это было больно смотреть. Должно быть, тяжело быть второй Беккет. — Она гладит меня по плечу, будто заботится обо мне. — Ты в порядке?

— Да, — лгу я.

— Должно быть, очень тяжело, когда тебя отвергают.

Прижимая пальцы ко лбу, я закрываю глаза, пытаясь избавиться от надвигающейся головной боли. Я не в настроении выслушивать бредни Крисси. Я балансирую на гребаном краю, не уверена, чего мне хочется — плакать, визжать или вырвать. Честно говоря, единственное, что меня привлекает — позволить Гаррету заставить меня забыть обо всем этом, напомнить мне, почему так — без обязательств, без чувств, просто наслаждаться — лучше.

— Мы скучали по тебе в прошлые выходные, — продолжает Крисси. — Покупки, ужин, напитки, танцы…Было странно, что там были все танцовщицы, кроме тебя.

— Ты меня не приглашала.

— Разве? Черт, я, должно быть, забыла.

Я поворачиваюсь к двери, игнорируя пронзающую меня боль. Возможно, в этом нет смысла, но мне все равно больно, хотя понимание происходящего было со мной всегда.

Чем старше я становлюсь, тем более заметным становится мой статус одиночки. Но дело в том, что я не хочу быть одна. Может, именно поэтому становится все труднее балансировать между тем, что «я ненавижу их и не хотела бы умереть, растратив свою жизнь на таких людей», и «тем, что я бы хотела, чтобы они пригласили меня».

— Может, в следующий раз, — говорит Крисси.

Моя улыбка слабая, и я ненавижу это. Я ненавижу эту часть себя, свою неспособность заводить настоящие и значимые дружеские отношения; свое стремление вписаться, даже когда на самом деле не хочу этого. Я хочу быть собой и я бы все отдала за то, чтобы нравиться людям такой, какая я есть. Более того, я все еще верю, что понравлюсь им.

Я устала от сомнений, от того, что прячу части себя подальше в надежде, что кто-нибудь может принять меня. Сколько бы я ни пряталась, страх распространяется, как сорняки. Я запутанная паутина неуверенности в себе, и я не узнаю себя.

И все же, когда подъезжает Картер, напряжение в моих плечах немедленно спадает.

Крисси словно мурчит, следуя за мной, будто собирается залезть в машину вместе со мной.

— Это твой брат?

— Нет, — прямо отвечаю я, усаживаясь на переднее сиденье, едва не задев лицо Картера, когда агрессивно бросаю свою сумку на заднее сиденье. — Это моя бабушка. — Я захлопываю дверь и сажусь на свое место. — Да, Крисси, тупоголовая ты пустышка. Это мой брат.

Картер улыбается.

— Ах, моя милая, очаровательная сестра. Как я скучал по тебе.

— Картер! Почему мое печенье на холодильнике?

Я ставлю локти на столешницу, наблюдая за моей крошечной беременной невесткой, которая превращается в Женщину-паука и пытается взобраться на холодильник.

— Чертов сукин… сын, — ворчит она, хлопая по очень высокому для нее холодильнику.

Картер вальсирующим шагом входит на кухню.

— Ты попросила меня положить их туда, куда не сможешь дотянуться. Ты сказала, что слишком много их ешь.

— Я беременна, — рычит Оливия. — И это ты сделал меня такой! И еще кое-что! — Она сердито тычет пальцем ему в грудь. — Мне разрешено есть слишком много печенья!

Картер наклоняется ко мне, прикрывая рот рукой.

— В последнее время она была особенно агрессивной и эмоциональной.

Я закатываю глаза.

— Я возьму…

Он кладет руку мне на грудь, останавливая меня.

— Мне нравится давать ей злиться пару минут. Это утомляет ее, как перевозбужденного котенка.

Боже, надеюсь, что я буду здесь в тот день, когда Оливия, наконец, даст волю эмоциям.

Именно здесь мне и нужно быть, наблюдать за тем, как мама орет на Картера за то, что он прячет печенье своей жены, затем они с Оливией дерутся из-за упомянутого печенья, а Хэнк тайком стаскивает целую пригоршню. Весь остаточный гнев того дня проходит, сменяясь на мягкое, теплое чувство в груди, которое приходит только рядом с семьей.

Полчаса спустя, когда Картер, Хэнк и Оливия счастливо улыбаются, сидя за обеденным столом с упаковками печенья Орео рядом с тарелками лазаньи, тепло все еще сохраняется.

Хэнк разламывает печенье.

— Как учеба, Дженни?

— Хорошо. Великолепно. — Я вздыхаю, когда все прекращают есть. — Жду, когда она закончится, — признаю я.

Картер указывает на меня вилкой.

— Стив тянет тебя вниз. Тебе следует бросить его.

Причина первая, почему я не собираюсь говорить ему, что Михаил хочет, чтобы мы с Саймоном притворялись парой. Однако я, наконец, открываю рот и рассказываю своей семье секрет, который так долго хранила.

— После окончания учебы открывается вакансия в Национальном балете в Торонто. И, э-э… — Я складываю салфетку, разворачиваю ее, затем снова складываю. — Лия порекомендовала меня на эту работу.

— Дженни, — бормочет Оливия. — Это невероятно.

Хэнк находит мою руку, сжимает ее и громко целует.

— Молодец, малышка.

Картер вскакивает со своего места, заключая меня в объятия, которые близки к удушающим. Он отстраняется только тогда, когда кто-то начинает причитать, захлебываясь рыданиями.

Это моя мама.

— Ой, мам. — Я подхожу к ней, обнимаю сзади. — В чем дело?

— Я в порядке, — плачет она. — Совершенно в порядке! — Еще один всхлип. — Просто я в равной степени так рада за тебя, как и расстроена за себя. — Она зарывается лицом в мою шею. — Я не хочу терять своего лучшего друга, но я хочу, чтобы у тебя было все, чего ты хочешь и заслуживаешь, и я не знаю, как выразить все это, поэтому слезы вырываются наружу!

Тяжелая боль пронзает меня, когда она прижимается ко мне.

— Ты никогда не потеряешь меня, мама. Я не думаю, что поеду.

— Ты должна, — вмешивается Картер, поднимая руки вверх. — Это твоя мечта!

Так ли это? Как я могу стремиться к чему-то, не будучи на 100 процентов уверенной, что это то будущее, которого я хочу?

Воздух пронзает еще один сдавленный всхлип, и по щекам Оливии текут слезы.

— Нееет. — Я вытираю лицо. — И ты туда же!

— Я просто очень рада за тебя, но я также очень хочу, чтобы ты осталась, потому что ты будешь лучшей тетушкой на свете, и ты одна из моих лучших подруг, и твоей маме грустно, и это огорчает меня, а моя мама на другом конце страны, и я так сильно скучаю по ней, так что я тоже не хочу скучать по тебе, но ты должна следовать своим мечтам, и еще я просто… — она хватает ртом воздух, хлопая себя по лицу, — …сейчас очень, очень эмоциональная!

Картер встречается со мной взглядом, когда мама и Оливия, рыдая, прижимаются друг к другу.

«Помоги мне» говорит он одними губами.

— Ох, ладно. Люблю вас обоих, — говорю я маме и Оливии, целуя их в макушки, когда Картер вскакивает на ноги. — Я обещаю, что вы никогда меня не потеряете. Картер сейчас отвезет меня домой.

— Ты собираешься оставить меня здесь с этими двумя? — Хэнк недоверчиво кричит нам вслед.

— Ты был создан для этого, — кричит Картер через плечо, ведя меня по коридору. — Отличная мысль, — бормочет он, подавая мне пальто. — Думаю, что мама, возможно, вступает в эту фазу.

— Картер! — Я хлопаю его по плечу.

— Что? — спрашивает он, заводя меня в гараж. — О, и у тебя месячные?

Я недоверчиво мотаю головой.

— Как, черт возьми, Оливия тебя еще не убила?

Он странно горделиво улыбается, когда проводит ладонью по своему торсу.

— Она пытается каждую неделю.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь к машинам. Старая потрепанная «Королла» Оливии стоит в углу, ей не пользуются уже месяцами. Я видела, как она здесь гладит ее, будто ей невыносимо расстаться с ней.

— На какой машине мы поедем?

— На любой, какой захочешь. — Картер постукивает по капоту своего BMW. — Можешь взять «Бумера». — Он берет связку ключей и крутит ими вокруг указательного пальца. — Или «Бенц».

Я морщусь. Я слишком устала для игр, мои тяжелые эмоции снова подкрадываются, а дома ждет сексуальный хоккеист, которому не терпится уткнуться лицом между моих бедер.

— О чем ты?

Он гладит капот своего графитового Mercedes Benz.

— Я думаю, ты хочешь эту хорошенькую леди.

Я складываю руки на груди.

— Картер.

— Нам не нужны все эти машины, Дженни.

— Тогда зачем ты их купил?

— Потому что я выпендрежник, — бормочет он, ведя меня к водительскому сиденью.

— Картер! Это смешно! — Я хватаюсь за дверной косяк, когда он пытается затолкать меня внутрь. — Ты не можешь подарить мне машину! Ты уже подарил мне квартиру!

— У тебя нет своей машины.

— У меня будет одна! — Может быть, летом, когда, надеюсь, найду работу.

— Давай, Дженни. Хотя бы на зиму.

— Я не люблю водить зимой! Дороги скользкие и… и… и случаются аварии! — У меня болит грудь, и я даже не знаю почему.

Взгляд Картера смягчается.

— У нее полный привод и зимняя резина. Позволь мне немного облегчить тебе жизнь. Ты аккуратный водитель.

— О, здорово. Теперь ты меня сглазил.

Картер обнимает меня за талию, поднимает с пола и усаживает на сиденье. Он застегивает ремень безопасности и вкладывает ключи мне в руку, обхватывая их моими пальцами.

— Просто дай ей неделю, хорошо? Если ты так сильно ненавидишь водить, я заберу машину обратно.

Мои руки неохотно скользят по кожаному рулевому колесу. Эта машина симпатичная, в этом нет сомнений.

— Я бы выглядела довольно круто, подъезжая в ней к продуктовому магазину, а?

— Очень круто.

Я вздыхаю.

— Хорошо. Я попробую.

Картер показывает мне все и не открывает гараж, пока я не пообещаю написать ему, когда благополучно доберусь домой.

— О, подожди. — Я опускаю окно. — Я забыла упомянуть об этом пару недель назад, но твоя жена хочет, чтобы ты трахнул ее как следует.

Картер пристально смотрит на меня.

— Что?

— Ты не можешь тыкнуть своему ребенку в глаз, Картер.

Он смотрит на свою промежность.

— Ты уверена? У меня довольно б…

— Остановись. — Я поднимаю руку. — Пожалуйста, остановись. Боже, что за жизнь я веду? — Я вздыхаю. — Хорошо. Спасибо за машину. Надеюсь, я позабочусь о ней. Ты позаботься о своей жене. Пока. Я поехала. До свидания.

Ладно, эта машина довольно крутая. У нее потрясающая стереосистема, и я могу отправлять текстовые сообщения своим голосом, и каким-то образом машина отправляет их. Вот так я и накричала на Гаррета через песню «Дорогой Джон».

— Можешь встретиться со мной в гараже? Это важно!

— Медвежонок ответил: ‘Это ты порезала мне колеса? Я могу тебя отшлепать, если это сделала ты’. Хотите ответить?

— Да, — говорю я Веронике, так я назвала свою новую машину. — Заметка для себя: найти что-нибудь, чем можно проколоть шины.

Вот, по сути, так Гаррет и находит меня распростертой на капоте Вероники, когда двери лифта открываются. Он выходит оттуда во всей красе: с растрепанными волосами, в спортивных штанах и облегающей футболке.

— Что это, черт возьми, такое? — спрашивает он, смеясь. Его взгляд скользит по мне, затем по парковке, прежде чем он просовывает руку под мое пальто и обхватывает ладонью изгиб моей талии. — Привет. — Его мягкие губы касаются моих. — Твой брат не по своей воле позволил тебе взять его «Бенц».

Я втягиваю свои ямочки до упора.

— По своей.

— Черт возьми, он любит тебя намного больше, чем я думал. Это была плохая идея. Нам нужно расстаться. Больше никакой дружбы с привилегиями.

— Пожалуйста. Ты не сможешь вышвырнуть меня из своей постели, даже если попытаешься. — Подмигнув, я снимаю капюшон и тянусь к поясу его спортивных штанов. — Я чертовски хорошо сосу твой член.

Его яркие глаза сверкают, когда он прижимает меня к машине своим телом. Единственное, что в этом есть нежного, — это то, как его губы скользят по краю моей челюсти, пока не находят ухо.

— Продолжай говорить, солнышко. Я запихну тебя на заднее сиденье и заставлю высосать меня досуха.

— Идеально. — Я просовываю руку ему под брюки, поглаживая его толстую длину. — Я закончу через две минуты.

Тридцать секунд спустя мы играем в пинбол вокруг лифта, повсюду руки и рты.

— Ой. — Гаррет сжимает мои запястья по обе стороны от головы. — Ты вырвала у меня волосы.

— Ты укусил меня.

— Тебе это нравится, — рычит он, приоткрывая рот на моей шее.

Мои пальцы зарываются в его волосы.

— Тебе тоже.

— Это просто невероятно, — шепчет голос, и моя кровь застывает. — Вы так увлечены друг другом, что даже не осознаете, что лифт остановился, а я стою прямо здесь.

ДАМЫ И ГОСПОДА, ЭТО ОРГАЗМ № 5

Глаза Гаррета широко распахнуты, полны страха и пялятся в мои. Я сжимаю его рубашку, слишком напуганная, чтобы пошевелиться. Может, если мы будем стоять неподвижно, то сольемся со стеной.

Наконец, я заглядываю через его плечо.

В дверях лифта стоит Эмили, руки скрещены на груди, и выглядит она очень довольной.

— Черт, — невнятно выдыхаю я. Я шлепаю Эмили по руке. — Ты напугала нас до смерти!

— А вы действительно играете с огнем, не так ли? — Она проводит кончиком ногтя по нижней губе, выгибает бровь и пожимает плечами. — Я мало что знаю о твоем брате, Дженни, но, кажется, он из тех парней, что не будут в восторге от члена друга, который трется о пупок младшей сестры, и все это в лифте. — Она указывает на Гаррета, и я прикрываю глаза рукой, издавая стон, когда замечаю то, что видит она.

Гаррет застенчиво улыбается, его милые щечки горят как лава. Он прикрывает руками свой супер-эрегированной членомонстр.

— Обвини меня в том, что я немного взволнован.

— О, приятель. — Эмили смеется. — Взволнован ты отнюдь не немного.

Я, возможно, фыркну от смеха, еще не определилась.

— О, не буду вас задерживать. — Она отходит в сторону, жестом предлагая нам войти в лифт. — Заходите и потрахайтесь уже. Не забудьте обернуть его, прежде чем использовать.

— Боже, мне кажется, она может мне понравиться. Как, черт возьми, это произошло? — Я вожусь со своими ключами, задевая лицо Гаррета, которым он уткнулся в мою шею, пока я пытаюсь отпереть свою дверь. — Гаррет.

— Поторопись.

— Я пытаюсь, но что-то твердое тыкается в мою задницу.

— Просто хочу, чтобы ты знала, как сильно мы по тебе скучали. Мы забыли, как ты выглядишь, как ощущаешься и какая ты на вкус, поэтому следующие несколько часов уйдут на то, чтобы заново познакомиться.

Когда я наконец открываю дверь, мы заваливаемся в мою квартиру. Я хихикаю, когда Гаррет начинает раздеваться, прыгая на одной ноге в попытке снять штаны. Он падает вперед, зажимая меня между собой и стеной, удерживает меня там, пока сбрасывает остальную одежду. Затем он поднимает меня, перекидывает через плечо и тащит по коридору.

— Как прошел твой день? — Гаррет бросает меня на кровать и стаскивает с меня леггинсы. — Как учеба?

— Хорошо, — говорю я автоматически, затем мотаю головой. Поднимаю руки, он снимает с меня рубашку. — Все нормально.

Его движения замедляются, когда он пристально смотрит на меня.

— Не похоже на то.

Я пожимаю плечами, затем, когда он снимает боксеры, сглатываю. Разве члены должны быть привлекательными? Потому что, Боги, член Гаррета будто член Криса Эванса / Капитана Америки. В том смысле, что он похож на выставочный образец, который на полной мощности может начать вибрировать.

Гаррет толкает меня на подушки и стаскивает с меня трусики.

— Хочешь поговорить об этом?

— Э-э, прямо сейчас?

— Конечно.

У меня горят уши.

— Там нет ничего важного.

— Похоже, что наоброт, так что мы обсудим это.

Его широкое тело располагается между моих бедер, мускулы на его спине перекатываются волнами, когда он двигается. Я тянусь к нему, провожу пальцем по его волосам, желая попробовать его на вкус еще раз. Его улыбка — широкая; великолепное сочетание милости и самодовольства; та самая улыбка, что способна сделать безрассудной даже самую умную из девушек.

Он притягивает меня к себе, обхватывает ладонями мою щеку и наклоняет мой подбородок.

— Привет, — шепчет он, затем накрывает мой рот своим, его сладкий язык проскальзывает внутрь. — Мне жаль, что у тебя был неудачный день, но мой стал в сто раз лучше, когда я увидел тебя, растянувшуюся на капоте машины. Так что расскажи мне все о своем дне и почему он был отстойным. Но сначала… — Мягкие губы скользят по моей груди, вниз по торсу, одна рука скользит вверх по ноге, большой палец скользит по внутренней стороне бедра, заставляя меня дрожать. — Раздвинь ноги. К тому времени, когда мы оба кончим, ты уже не вспомнишь, почему все было плохо.

— Гаррет, — хнычу я, и он ухмыляется.

— Да. Если я правильно выполню свою работу, это единственное слово, которое ты будешь произносить в конце.

— Я… ооо. — Моя голова опускается на подушки, когда он томно проводит своим языком по центру моего жара.

— Твой день, солнышко. Расскажи мне о своем дне.

— Я-я… — Мои пальцы погружаются в его шелковистые волосы, дергают. — Черт. Это было… Мик… мой тренер… он хочет… о, Гаррет.

Не сводя с меня глаз, он старательно медленно вводит один палец.

— Сосредоточься, Дженни.

— Он хочет, чтобы мы притворились, что встречаемся, — наконец, с трудом, выдавливаю я.

Брови Гаррета хмурятся.

— Ты и Стив?

— Саймон. — Я ахаю, когда он водит пальцем быстрее.

— Ммм, не-а. — Он втягивает мой клитор в рот, нежно перекатывая набухший бугорок между своими зубами. — Мне это не нравится. Я облизал твой клитор. Он мой.

В моей груди зарождается смех.

— Это только для шоу.

— Мне все равно. Не заинтересован в том, чтобы делиться, даже для шоу. — Он скатывается с меня, и, когда он встает, с моих губ срывается обиженный вздох. Он улыбается. — Не волнуйся. Я сейчас вернусь.

— Куда ты… — Мои слова умолкают, когда он медленно выдвигает ящик прикроватной тумбочки, не отрывая от меня взгляда, и мое сердце бешено колотится, когда он опускает руку внутрь.

— Тебе некомфортно?

Так ли это? Мне было суждено прожить жизнь в центре внимания из-за брата. Вы можете узнать обо мне все с помощью обычного поиска в Google, за исключением нескольких личных моментов, которые пиар-команда Картера усердно скрывает от сети. Вот эта часть меня, то, как я беру свой сексуальный опыт и потребности в свои руки, потому что я так долго не могла доверить их кому-то другому, — это самая интимная часть меня. Было весело и волнующе дразнить его, когда он был за сотни миль отсюда, но теперь он здесь. Я волнуюсь, да, но разве мне неловко делиться этим с Гарретом?

Я подтягиваю колени к груди.

— Я никогда ни с кем этим не делилась. Это всегда касалось только меня.

— Для меня будет честью, если ты поделишься этим со мной, но я пойму, если ты не захочешь. — Гаррет берет мою руку в свою, проводя по каждому пальцу. — Я никогда не буду заставлять тебя делать то, что тебе неприятно. Обещаю, Дженни.

Думаю, я знала это с тех пор, как все это началось, но в любом случае это приятно слышать. Может поэтому я киваю.

— Хорошо.

Гаррет улыбается, и я очень смущена, когда он закрывает ящик и забирается на кровать с пустыми руками.

— Что ты делаешь, Андерсен?

Он обнимает меня, утыкаясь носом в шею, оставляя дорожку поцелуев на моем плече.

— Обнимашки. Я все еще могу потрясти твой мир, позже, если ты к этому готова.

— Это здорово. Вроде как думала, что ты сейчас будешь потрясать его, ну, знаешь… чем-нибудь резиновым.

— Что?

— Я сказала «хорошо».

Он резко садится, чуть не ударив меня кулаком в лицо, когда выкарабкивается.

— Но я думал, ты имела в виду… Я думал, ты просто, как бы… подтверждаешь мое обещание. — Он уклоняется от выражения моего лица, затем прижимается к матрасу, как животное, готовое к прыжку. — Ты действительно этого хочешь?

— Я действительно хочу, чтобы ты это сделал.

Он издает горловой звук. Начинает пронзительно и восторженно, а заканчивает глубоким вибрирующим рычанием — все таким же восторженным. Он сжимает мои запястья, седлает мои бедра и нависает надо мной.

— Скажи это. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.

Приподняв бедра, я прижимаюсь к нему, с удовольствием наблюдая, как искажается его лицо, ведь он вынужден сопротивляться желанию проникнуть в меня. Я испытываю свою удачу? Безусловно. Это весело? Необычайно.

— Фальшивым членом.

— Мне плевать, Дженни. Просто, блять, скажи это.

Обхватив его ногами, я крепко прижимаю его тело к своему. Мне никогда не было так тепло, как рядом с Гарретом. Я знаю, что наши отношения носят физический характер, но то, как он относится ко мне, говорит мне, что в первую очередь я его друг, и что он предпочел бы это всему остальному, если бы пришлось. Он знает, когда нужно быть грубым, командующим, собственником, и в то же время знает, когда показать мне свою терпеливую, нежную и бестолковую сторону. Но, прежде всего, он всегда искренен со мной, и приятно больше не гадать, что у него на уме, когда он смотрит на меня.

Мои запястья все еще в его хватке, и я поднимаю подбородок. Гаррет приникает губами к моим губам, и в последний момент я уворачиваюсь, задевая губами его уши и покачивая бедрами.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня.

Из его груди вырывается чувственный рык, когда он прижимается своим ртом к моему, отпуская мои запястья, чтобы впиться пальцами в мою талию, когда мы двигаемся вместе. Все вокруг горячее и влажное, и мою кровь обжигает такое глубокое, такое дикое желание.

Гаррет протягивает руку между нами, заставляя меня отползти назад, прежде чем он скатывается с кровати. Его рука исчезает в ящике, но он отвлекается, внезапно меняя направление. Он достает крошечную розовую стеклянную пробку с драгоценным камнем на конце, и морщится, когда изучает ее. Его рот приоткрывается, глаза загораются, а взгляд мечется между мной, розовой пробкой в его ладони и опускается к его члену размера XL.

— Даже не думай об этом, черт возьми, Андерсен. — Однажды я попробую почти все, но я совсем не близка к тому, чтобы попробовать это.

— Да, — соглашается он, мотая головой, будто это действительно обсуждалось. — Да, слишком большой.

Он убирает пробку и достает фиолетовую силиконовую палочку. Узенькая игрушка увеличивается в обхвате к головке и самым восхитительным образом изгибается, гарантируя, что никогда не пропустит твою точку G.

Гаррет ставит мои ступни ровно на матрас, широко разводя мои ноги, пока сам заползает между ними.

— Твой день, — бормочет он. — О чем ты говорила?

— Ты же не можешь всерьез ожидать, что я закончу рассказ о своем дне, когда ты… ооо. — Пальцы на ногах подворачиваются, голова откидывается назад, руки вцепляются в простыни, когда Гаррет прижимает вибрирующую головку к моему клитору, заставляя мои ноги дрожать, а позвоночник сотрясаться.

— Твой тренер хочет, чтобы ты и Саймон Сифилис притворились, что вы встречаетесь.

— И ты сказала «нет». — Слова звучат как искаженный крик, когда он дразнит меня, просовывая игрушку в мою щель, подталкивая, фактически не проникая, кружа по моему клитору, пока я не оказываюсь на грани слез. — Гаррет.

— Мне физически больно, что он прикасается к тебе. Не нужно давать ему больше, чем он заслуживает.

Мое дыхание прерывается на сдавленном выдохе, когда он одним движением входит, и когда, ухмыляясь, он вытаскивает игрушку. Я вот-вот воспламенюсь.

— Богом клянусь, Гаррет, если ты не сделаешь этого фууух. О боже… ооо. — Моя спина выгибается, когда дилдо скользит внутрь, растягивая меня, находя то место, которое заставляет меня дрожать.

— Посмотри на себя, солнышко. Принимаешь весь этот член, как хорошая девочка. — Он оставляет теплые, влажные поцелуи на внутренней стороне моего бедра, вытаскивая игрушку и погружая ее обратно, при этом медленно вращая ее. — Что еще? Расскажи мне.

Его большой палец находит мой клитор, нежно потирает его мучительно медленными круговыми движениями. Все, о чем я могу думать, пока задыхаюсь под его контролем, это о том, как сильно я хочу, чтобы он оказался внутри меня.

— Дженни. Скажи мне, или я остановлюсь.

— Крисси была груба только потому, что ей нравится демонстрировать свое превосходство надо мной, просто чтобы ранить мои чувства, — выпаливаю я, со стоном откидывая голову назад, когда волшебная палочка ударяет по моему любимому месту, в этот раз сильнее.

— Кто такая Крисси?

Я срываю простыню, когда Гарретт движется все быстрее.

— Еще одна танцовщица. Все девочки собрались вместе на прошлых выходных, и она сказала… что забыла… пригласи-меня-о-мой-гребаный-Бог, да, пожалуйста. — Его большой палец движется в темп фаллоимитатора во мне, от чего я хнычу. — Я не знаю, почему им не нравлюсь.

— Пошли они нахуй. Они тебе не нужны. У тебя есть я. Ты мне нравишься.

Рот Гаррета скользит вверх по моим бедрам, чередуясь с нежными покусываниями и порочными движениями его языка, и в то же время он никогда не прекращает надрачивать мне. От того, как безумно он трахает меня, мне хочется вымаливать большего. Часть меня хочет бросить все притворства, и речь не только о теле.

Но я не могу, поэтому уберу эту мысль подальше, как всегда. Я так привыкла показывать лишь частички себя, что даже не знаю, как быть с кем-то цельной.

— Что-нибудь еще? — Спрашивает Гаррет, обводя языком мой пупок. Он берет фиолетовый камень зубами, слегка потягивает, и это простое действие подводит меня ближе к пику. Я уже готова сойти с ума, наблюдая за тем, как он опускает лицо. — Продолжай, солнышко. — Он проводит языком по тугому бугорку нервных окончаний, подразнивая меня. — Ответь на вопрос.

— Я-я-я… — Я мотаю головой, закрывая лицо руками. Что со мной случилось? Что он сделал со мной всего за несколько недель? Я схожу с ума, и вместо того, чтобы переживать об этом, хватаю его за волосы, и удерживаю на месте, пока он водит языком по кругу и буквально умывается мной. Я выкладываю все о предложенной мне работе, о потенциальной новой жизни, которая ждет меня в Торонто после окончания учебы.

Язык Гаррета прекращает свои ласки, и он медленно убирает игрушку. Он кладет щеку на внутреннюю сторону моего бедра, надув губы.

— Почему ты так на меня смотришь? И что более важно, — я указываю на свою промежность, — почему ты не доедаешь десерт? Я не прочь сесть тебе на лицо и кончить на тебе.

Гаррет усмехается.

— Ты можешь сесть мне на лицо в любой день, солнышко. — Он медленно вытаскивает палочку, улыбаясь моему горловому стону. — Я смотрю на тебя так, потому что ты только что ограничила по времени лучшее развлечение, которое у меня когда-либо было.

Я сжимаю его руку, молча прося о большем, но он не смягчается.

— Лучшее развлечение? Ты даже не трахаешься.

— На самом деле мне плевать.

— Я не знаю, хочу ли я ехать, — признаюсь я.

Его брови опускаются.

— Почему бы и нет?

— Я не уверен, что это, ооо, то будущее, которого я хочу для себя. — Я запрокидываю голову, когда из моего горла вырывается сдавленный раздраженный и одновременно довольный звук. — Гаррет, пожалуйста.

— Мы поговорим об этом позже. — Его взгляд удерживает мой, игривый, дразнящий, пока он неторопливо прокладывает дорожку вверх по моей щели. — Сейчас я закончу трахать тебя. — Он быстро пронзает меня дилдо, и самодовольно улыбается, когда я выкрикиваю его имя.

Рот Гаррета посасывает мой клитор, когда он входит и выходит, быстрее, жестче, каждый раз ударяя по тому месту, пока я не превращаюсь в хнычущее, дрожащее месиво, умоляющее о том, чтобы кончить. Он сжимает мое горло, скользя вверх по моему телу, прикосновение его взгляда собственническое и дикое. В животе разливается неистовое наслаждение, когда он доводит меня до такого оргазма, который я никогда ранее не испытывала.

— Мне чертовски нравится смотреть, как ты кончаешь, и мне чертовски нравится быть тем, кто доводит тебя до оргазма. — Его рот накрывает мой в обжигающем, всепоглощающем поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание. Он прижимается своим лбом к моему, наблюдая, как я расслабляюсь. — Кончи для меня, солнышко, — требует он, и я подчиняюсь, впиваясь ногтями в его плечи, и он проглатывает свое имя, слетающее с моих губ, снова и снова.

Подушечки его пальцев глубже вдавливаются в мое горло, когда он заставляет меня встретиться с ним взглядом.

— Видишь, как ты еще можешь говорить через это? Этого не случится, когда мой член будет внутри тебя.

— Ты собираешься сказать мне, почему ты не хочешь устроиться на работу своей мечты в Торонто? — Рука Гаррета сжимает мою, поднося ложку ко рту, и я хмурюсь, когда он проглатывает мои кукурузные хлопья. Он уже съел две миски.

— Почему все продолжают говорить, что это работа моей мечты?

— Разве нет?

— Да. Нет. Не знаю. — Глядя на выражение его лица, я смеюсь. Когда он снова тянется за моей ложкой, я запихиваю ее себе в рот. — Я хотела танцевать, и хотела учить этому. Просто… — Я пожимаю плечами. — Мое мышление постоянно меняется. Я провела свое детство, мечтая стать балериной, танцевать в «Щелкунчике» в Нью-Йорке. Но потом я выросла, и все мои мечты о балете вылетели в окно.

— Значит, ты больше не хочешь преподавать?

— Не знаю. Я любила балет, и он служил определенной цели в моей жизни. Он подпитывал мою любовь к танцам. Но это не я. Как мне научить тому, чем я больше не увлечена? Моя страсть где-то в другом месте.

— В контемпорари? — Спрашивает Гаррет, выпивая молоко из моей тарелки, как только я зачерпываю последние хлопья.

Я опираюсь локтями на столешницу, опускаю подбородок на одну руку, а другой накручиваю волосы.

— Могу я сказать тебе то, чего никогда никому раньше не рассказывала?

— Конечно.

— Я… я хочу открыть свою собственную студию. Для детей. Я хочу научить детей самовыражаться, веселиться. Я хочу, чтобы они любили танцы так же сильно, как любила я, и люблю до сих пор. Я не хочу быть тем строгим учителем танцев, который заставляет сомневаться в каждом кусочке пищи, который кладешь в рот, который говорит тебе, что твоей жизни вне танца не существует. Должен быть здоровый баланс между страстной любовью к чему-либо и позволением этому быть частью твоей жизни, но не делать из этого всю жизнь. И честно? Я уже скучаю по своему отцу; я не хочу ставить себя в положение, когда я буду вынуждена скучать по остальным членам семьи.

Гаррет смотрит на меня долгим взглядом, от которого у меня мурашки бегут по коже от дурного предчувствия, он словно запугивает меня обратно в ту пещеру, из которой мне никогда не следовало выползать. Лишь когда он улыбается, берет мое лицо в ладони и запечатлевает громкий, небрежный поцелуй на моих губах, мои плечи опускаются.

И я отползаю немного дальше от тени, в которой мне так нравилось прятаться.

— Я думаю, это здорово, что ты можешь быть честна с собой. Ты признаешь, чего ты хочешь, и что тебе больше не подходит, или когда ты не совсем уверена, каким будет твой следующий шаг. Я также думаю, что это здорово, что ты можешь оглянуться на свою танцевальную карьеру и понять, что не сработало и что ты не захочешь повторять, когда станешь преподавателем. Я действительно горжусь тем, что я твой друг, Дженни.

Мой нос морщится, когда я опускаю взгляд на свои ноги, раскачиваясь на стуле.

— Спасибо, Гаррет.

Он берет меня за руку и тянет вниз.

— Пойдем посмотрим телевизор в кровати. Я поиграю пальцами по твоей спине.

— Ты уверен? У тебя утренняя раскатка через семь часов.

Он притягивает меня к себе, его рот заглушает мои слова.

— Плевать. — Он шлепает меня по заднице. — Иди.

Сегодняшний вечер был именно тем, что мне было нужно, чтобы забыть о дерьмовом дне. У меня есть Гаррет, и он заставляет меня улыбаться. Я снова чувствую легкость, и разворошенная кровать делает меня счастливой. Один из нас — Гаррет говорит, что это была я — сорвал простыню с кровати во время оргазма номер… четыре? Пять? Пять.

Ладно, это была я. Виновна.

Я нахожу свой фаллоимитатор в смятых одеялах и несу его в ванную, чтобы хорошенько почистить. Она сегодня поработал на славу.

— Спасибо за сегодняшний вечер, девчуля. Ты показала себя потрясающе. — Я прижимаю ее к груди и убираю обратно в шкаф. Я поворачиваюсь к уже заправленной кровати, на которой лежит Гаррет, руки за головой, лодыжки скрещены, брови высоко подняты. — Что?

— Должна ли я напоминать очевидное?

Я забираюсь на него сверху, оседлав его.

— Что это?

Пальцы запутались в моих волосах на затылке, Гаррет целует меня в губы.

— Что я внутри тебя буду ощущаться еще приятнее?

— Ммм. Думаю, ты забываешь очевидное. — Я вжимаюсь в него, толкаясь. Его член дергается, и он стонет, и я улыбаюсь, потому что знаю. Единственное, что вернулось на мое тело раньше, была его футболка. Я снова промокла, и теперь его боксеры тоже. — У меня внутри уже много лет не было члена, который не был бы сделан из резины. Там, внизу, я как новенькая. — Мой рот скользит по его ключице, вверх по шее, задерживаясь на мочке уха. — Узкая. Теплая. Ты никогда не чувствовал ничего подобного, и это единственное место, где ты хочешь быть. Я даже не знаю, какого это — быть с настоящим мужчиной, а ты умираешь от желания показать мне. — Наклоняясь, я провожу рукой между ног, и показываю Гаррету свои блестящие кончики пальцев, прежде чем медленно облизать себя дочиста. — Итак, если кто-то и думает о том, как хорошо было бы чувствовать тебя внутри меня… так, так это ты, большой парень.

Гаррет переворачивает меня на спину, крепко обхватывая запястья по обе стороны от моей головы.

— Поверь мне, солнышко. Я не забыл. — Он кусает меня за челюсть. — Не могу дождаться, когда ты однажды впустишь меня.

— Ты думаешь, я пущу тебя в свой Диснейленд просто так?

— Ты не просто впустишь меня; ты пригласишь меня войти. — Он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Может быть, даже запрешь ворота и не позволишь мне уйти. — Изгибая шею, он проводит кончиком носа по моей челюсти. — Я позабочусь о тебе намного лучше твоего бывшего.

От его безобидных слов в моих жилах стынет кровь. Разве что для меня, эти слова отнюдь не безобидны. Горячий взгляд Гаррета сменяется на замешательство, а затем беспокойство, когда он наблюдает, как я замолкаю. Он мотает головой, но слишком поздно; я уже отталкиваю его от себя.

— Дженни. Я не знал… Я не… Блять, я иногда так дерьмово разговариваю. — Он раздраженно проводит рукой по волосам. — Прости. Забудь, что я что-то сказал, хорошо?

Но я не знаю, смогу ли. Сегодняшний день стал очередным напоминанием о том, что есть люди, которые никогда не хотели быть в моей жизни бескорыстно, и первым человеком, получившим один из этих титулов, стал тот самый бывший, о котором говорит Гаррет. Кевин жадно брал все, что я была готова отдать, и оставил меня ни с чем. Я предпочитаю быть самодостаточной одиночкой именно из-за него, а продолжилось все это благодаря таким людям как Крисси и Нейт.

Напоминание об этом душит.

Но когда я спешу в ванную, закрываясь, я говорю себе, что Гаррет — это не Кевин. Он не Крисси или Нейт. У него нет причин хотеть меня для чего-то другого, кроме меня самой. Гарретт добрый и искренний, и он не такой, как они.

Прислонившись к двери, я кладу ладонь на свое бешено колотящееся сердце. Когда я сосредотачиваюсь на дыхании, оно замедляется до легкой рыси, оставляя меня наедине с тишиной за дверью. Я его спугнула? Он ушел до того, как ситуация стала еще более неловкой?

Я не знаю, почему мое сердце снова начинает биться быстрее, когда я нахожу его укрытым одеялом, листающим Netflix.

Он похлопывает по месту рядом с собой. Когда я проскальзываю под одеяло, он притягивает меня к себе, обнимает одной рукой и проводит кончиками пальцев по моей спине. Когда он целует мои волосы и говорит, что ему нравится лежать со мной, я открываю рот и выбалтываю единственную плохую часть моего дня, о которой я умолчала ранее.

— Кое-кто пригласил меня сегодня на свидание.

— Черт возьми. — Он стонет. — Я думал, у меня было больше времени.

Я тихо хихикаю.

— Я не пойду.

— Что? Почему бы и нет? Не милый?

— Он был очень милым. Просто он… — Я смотрю, как мой палец выводит случайный рисунок на простынях. — Он не хотел меня. Он хотел Картера.

И, может быть, что-нибудь еще. Я вспоминаю слова, которые он произнес после упоминания Картера. Мои друзья — большие поклонники твоей работы. Я закрываю глаза на это чувство, проглатываю страх и говорю себе, что те части, которые я хочу сохранить в безопасности, в безопасности. Я просто надеюсь, что это не самообман.

— Его ошибка. Он упускает шанс познакомиться с невероятной женщиной. — Гаррет заставляет меня посмотреть ему в глаза. — Не делай это своей проблемой, Дженни. Это отражение его, а не тебя.

Но что, если у меня никогда не будет шанса показать кому-нибудь, кто я есть без своей фамилии? Что, если никто не потрудится посмотреть? Это… это то, что ранит больше всего.

Вместо этого я прижимаюсь щекой к теплой груди Гаррета и киваю.

Мы выбираем «Бруклин 9–9», тихо смеясь вместе, как он щекочет мне спину, затянувшееся напряжение тает.

— Эй, э-э, послушай. — Кончик его пальца опускается на мою лопатку, затем спускается по позвоночнику, и я почти уверена, что он пишет свое имя. Он прочищает горло. — Я не смогу прийти на твое выступление на следующей неделе.

— О. — Не раздумывая, я начинаю перекатываться к краю кровати, увеличивая расстояние между нами. Гаррет притягивает меня обратно.

— Эй, прекрати это. Ты никуда не пойдешь. — Он опускает губы к месту у меня за ухом. — Я улетаю домой двадцать третьего числа на Рождество, но я посмотрел онлайн программу, и там будет прямая трансляция.

— Ты все еще будешь смотреть?

— Да, черт возьми. Я не хочу пропустить то, как ты там надрешь всем задницы.

Мое лицо теплеет, нос морщится. Я улыбаюсь ему.

— Я собираюсь стать лучшей.

— Так и будет. — Его пальцы касаются моих ребер, щекоча, и я чуть ли не пихаю коленом ему в промежность, перекатываясь, как дикое животное, пытающееся сбежать. Он толкает меня в спину и забирается на меня сверху. — Твоим грандиозным финалом должно быть то, как ты врежешь Саймону Сифилису по яйцам. Так овации тебе никогда не закончатся. Ты бы услышала меня из Новой Шотландии. У-у-у, — шепчет он. — Да, черт возьми, Дженни!

Я хихикаю, борясь с ним.

Он проводит кончиком своего носа по моему, и поцелуем прикасается к моим губам.

— Будет немного паршиво не видеть тебя несколько дней.

Снова этот чертов галоп сердца, без всякой на то причины.

— Я неотразима. Ты не можешь не скучать по мне, когда меня нет рядом.

Гаррет переворачивает меня обратно, чтобы снова провести кончиками пальцев по моей спине, и мои веки закрываются.

— Это правда, — говорит он, когда движение его руки по моей спине убаюкивает меня. — Тебя будет очень не хватать.

Когда я просыпаюсь утром, на моей подушке лежит упаковка «поп-тартс» с банановым кремом и тремя текстовыми сообщениями от Гаррета.

Медвежонок: Ты храпишь, как водитель грузовика. Пришлось убираться оттуда, пока я не придушил тебя подушкой.

Медвежонок: Шучу. Ты выглядела чертовски мило. Не хотел тебя будить.

Медвежонок: * поцелуй эмодзи * Хорошего дня на учебе, солнышко.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз моя улыбка была такой искренней.

ПЕРЕВОД ГРУППЫ: ECSTASYBOOKS

НЕУЖЕЛИ ДЕВЧОНКИ НАСТОЛЬКО РАЗДРАЖИТЕЛЬНЫ ВО ВРЕМЯ МЕСЯЧНЫХ?

Дженни меня раздражает.

С тех пор, как мы виделись, прошло три дня, и она пресекает все мои попытки выйти на контакт. Она проигнорировала все мои звонки по FaceTime, вчера не пришла в компании девочек на нашу домашнюю игру, но прислала мне несколько непристойных сообщений, пока была на занятиях. Я в замешательстве. Ненавижу это состояние.

Кроме того, завтра я уезжаю на трехдневный выезд, а потом улечу домой на восточное побережье, на каникулы. Я был бы не против увидеться с ней перед отъездом.

Я набираю короткое сообщение и стучу в дверь Адама.

Я: Может хватит уже дуться?

Солнышко: Не хватит.

Я: Давай потрахаемся сегодня вечером.

Я: Упс, опять этот т9. ** зависнем

Солнышко: Нет, спасибо.

Дверь открывается, и мне на грудь запрыгивает Медведь, он засовывет мне в рот язык, как только я открываю его.

— Прости. — Как ни странно, в голосе Адама нет ни капли извинений. — Ты же знаешь, ему нравится целоваться.

— Я предпочитаю целоваться с женщинами, Медведь, но сойдешь и ты. — Я несу его в дом и усаживаю перед собой, мое лицо становится влажным от его прикосновений. Адам выглядит усталым, так что держу пари, я уже знаю ответ на вопрос, который собираюсь задать. — Как прошло твое свидание прошлой ночью? Кем она была, номер шесть?

— Восемь. — Он вздыхает, дергая себя за волосы, что наводит меня на мысль, что это было так же ужасно, как и предыдущие семь.

— Что на этот раз? — Я иду за ним на кухню, где он протягивает мне тарелку с бутербродами из поджаренного ржаного хлеба, салями, прошутто и так далее, и именно по этой причине у него не складываются отношения. Он слишком хорош для этого мира. Никто не заслуживает сэндвичей Адама. Кроме меня, очевидно.

— Недвижимость для отдыха. Она хотела знать, есть ли у меня что-нибудь.

Я не знаю, смеяться мне или плакать, и Адам похоже тоже. На свете полно девушек, для которых деньги и слава ничего не значат — мы нашли уже троих из них, — так почему же такому парню, как Адам, так трудно найти хоть одну?

— Мне нужно познакомиться с кем-нибудь, кто никогда не смотрел хоккей, — ворчит он. — Ничего не знает об этом виде спорта и понятия не имеет, кто я такой. Может, тогда узнаю, нравлюсь ли я им таким, какой есть.

Версия Адама, готовая покончить с попытками завести отношения, печальна. Это не тот Адам, которого я знаю. Я хочу, чтобы он нашел то хорошее, что ищет. Я знаю, что она где-то там есть.

— Прости, приятель. Дай этому еще немного времени. Держу пари, она появится тогда, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.

— Надеюсь на это. — Он проверяет свои Apple Watch. — Джексон должен быть здесь с минуты на минуту, тогда мы можем отправляться.

— Джексон? Что? Нет. Он придет? Гонишь. Этот парень?

Раздается дверной звонок, и Адам посмеивается.

— Он хороший парень.

— Он раздражает, — возражаю я, следуя за ним по коридору и запихивая в рот остаток сэндвича. Я не делюсь.

— Картер тоже, но с ним ты дружишь. — Он переводит на меня взгляд, который говорит мне вести себя прилично. — Думаю, тебе понравится Джексон, если ты дашь ему шанс. Давай. Он отказался от своей прежней жизни и переехал в новую страну. У него здесь никого нет.

— Ладно, но он сидит сзади.

Адам открывает дверь, и с крыльца нам улыбается Джексон.

— Чур, я спереди! — кричит он, и быстро бросается к грузовику Адама. Я его ненавижу.

— Тебе обязательно было брать самую большую? — Адам ворчит, когда мы запихиваем мою рождественскую елку в кузов его пикапа.

— Самая большая у меня, — утверждает Джексон.

Я подталкиваю его через сосновые иголки.

— Ой, да конечно.

— Самое большое дерево под стать самому большому члену.

— Ты самый большой мудак, это уж точно.

Адам вздыхает.

— Мне следовало пойти с парами. Тогда бы я не чувствовал себя сейчас отцом-одиночкой, и у моя рождественская елка появилась бы две недели назад.

— Да, и ты бы пропустил все самое интересное, — говорю я, затем хлопаю Джексона по руке, давая пять.

Ладно, сегодня он был не самым худшим, но и не самым лучшим компаньоном. Терпимым. Пара забавных шуток тут и там. Он нормальный. Кроме того, я знаю, каково это — приходить в новую команду одному и надеяться, что кто-нибудь примет тебя в коллектив.

Тем не менее, к тому времени, как мы заканчиваем обед, Джексон уже не кажется таким одиноким. Ему удалось раздобыть номера телефонов хозяйки и официантки таким образом, что они не знали друг о друге. Он уговаривает одну на ужин сегодня вечером, Адам направляется в Second Chance, чтобы поволонтерить, а я ссорюсь с Дженни по смс.

— Я, наверное, мог бы пригласить обеих девочек куда-нибудь сегодня вечером, и ты мог бы присоединиться к нам, Андерсен, — говорит Джексон, когда мы забираемся в пикап Адама. — Если тебе нужна помощь в поиске девушки.

— Мне не нужна помощь в поиске девушки, придурковафель, — ворчу я, набирая сообщение.

Я: Можешь ты хотя покапризничать у меня дома?

Солнышко: БОЖЕ! Ты как будто одержим мной или что-то в этом роде.

Я: Так и есть. Пожалуйста? Я уезжаю завтра и вернусь только после Рождества.

Солнышко: Я не могу, окей?? У меня месячные.

Я: Окей, и??

— Ты только что назвал меня придурковафлей? Что это вообще за хуйня?

Честно говоря, я не знаю. Я провожу много времени с Дженни. Ее оскорбления, мягко скажем, красочные, и они передались мне. Несколько дней вдали от нее, вероятно, пойдут мне на пользу.

Но Рождество еще не наступило, поэтому я отправляю еще одно сообщение с десятью вопросительными знаками.

Солнышко: У меня. НАЧАЛИСЬ. МЕСЯЧНЫЕ.

Я наклоняюсь между передними сиденьями.

— Эй, почему девушка не хочет тусоваться, когда у нее месячные? Они действительно такие раздражительные?

— Какова природа наших отношений? — Спрашивает Джексон.

Я морщу нос.

— А?

— Физическая или эмоциональная?

— Э-э, физическая. — Верно? Может быть, эмоциональная тоже? Тьфу, я не знаю. Мне нравится лизать ее киску, щекотать ей спину, пока мы смотрим телевизор, и это круто, когда она рассказывает мне то, чего больше никто не знает. — Я не знаю, — со стоном признаюсь я, откидываясь на спинку сиденья.

Подозрительный, пугающий взгляд Адама встречается с моим в зеркале заднего вида.

— Физическая, — быстро уточняю я. — Просто девушка, с которой я… трахаюсь. — Я хмурюсь. Это звучит неправильно. Отношения с Дженни для меня больше, чем просто секс.

— Вот тебе и причина, — отвечает Джексон. — Если у нее месячные, ты мало что сможешь сделать, чтобы потрахаться.

— О. — Я барабаню пальцами по коленям, затем снова наклоняюсь к ним, кладя руки им на плечи. — Значит ли это, что она не хочет тусоваться со мной, если речь не идет о сексе?

Джексон медленно расплывается в улыбке.

— Это значит, что она дает тебе возможность выйти, чувак. Она говорит тебе об этом сейчас, чтобы ты не приходил в надежде получить что-нибудь. Будь благодарен.

Наверное так и есть, но чем дольше я размышляю над его словами, тем больше они мне не нравятся.

Наверное поэтому несколько часов спустя, когда елка уже поднята и ужин подан, я спускаюсь на двадцать первый этаж.

— Уходи! — Дженни кричит через дверь, когда я стучу.

Я стучу снова, громче.

— Я уже говорила тебе, Эмили! У меня нет никакого гребаного вина! Извини, я трезвенница! Только если у тебя нет для меня бутылочки Ben & Jerry's, оставь меня здесь, я умру спокойно!

Ха. Я никогда не был так благодарен за то, что между мной и моими младшими сестрами столько лет разницы.

Я дергаю за ручку и радуюсь, когда дверь распахивается. Однако в ту секунду, когда я переступаю порог, я раздумываю о том, чтобы повернуть обратно.

Дженни яростно рыдает, волосы в беспорядке свалялись у нее на макушке. На полу валяются салфетки, а на кофейном столике лежит открытый тюбик теста для печенья.

Она бросает зернышко попкорна в телевизор.

— Я ненавижу тебя, ты злая… улитка! Тебе не следовало брать его к себе, если ты не мог о нем позаботиться. — Она вытягивает руку, указывая на мультяшного лиса по телевизору. — Посмотри на его милое личико! Как ты мог так с ним поступить? Он твоя семья!

— Черт возьми, Господи. Так ты горячая штучка даже когда разбита?

Дженни вскрикивает, скатывается с дивана и врезается в кофейный столик. Она садится, волосы выбиваются из ее пучка. Она сдувает густую волну с лица, открывая заплаканные щеки и красные глаза.

— Гаррет! Убирайся! Почему ты здесь? Кто тебя впустил? Что ты делаешь?

— Видимо, смотрю, как ты плачешь. Опять.

Она яростно указывает на телевизор.

— Старая леди оставляет его в лесу совсем одного! Темно и идет дождь, а он не понимает! Она же должна любить его! Нельзя бросать того, кого любишь! — Она смахивает слезы, текущие по ее лицу, и я поднимаю ее, обнимаю, растираю спину, пока мы, обнявшись, раскачиваемся.

— Тссс. Все в порядке.

— Она такая злая, — тихо плачет Дженни, вытирая лицо о мое плечо. Она икает и отстраняется, протирая глаза кулаками. — Тод этого не заслуживает.

— Нет, не заслуживает, ты права. — Я целую ее в лоб и похлопываю по заднице. — Иди надень штаны. Ты не можешь ехать в лифте в нижнем белье, и ты не проведешь здесь всю ночь, рыдая над мультфильмами Дисней.

Нос Дженни порозовел, губы распухли, но когда слова наконец доходят до нее, она все равно умудряется выглядеть так, словно готова оторвать мне яйца.

— У меня месячные.

— Да, ты уже говорила. И что?

— То, что ты не хочешь тусоваться со мной во время месячных! Я голодная и рычу, как медведь, эмоциональная, как двухлетка, которая пропустил время сна, и ты ничего не получишь!

— Не хочу тебя огорчать, солнышко, но ты всегда голодная, ворчливая и эмоциональная. Но, эй. — Я беру ее влажное лицо в свои руки. — Ты моя голодная, рычащая, эмоциональная медведица. — Я целую ее в губы. — Давай. Мне нужна помощь кое с чем. И я обещаю накормить тебя.

Она медленно отступает назад, скептически глядя на меня, а я осматриваю ее беспорядок. Помимо салфеток и теста для печенья, на кофейном столике лицевой стороной вниз лежит фотография в рамке. Я переворачиваю ее, и улыбаюсь голубоглазой брюнетке, с широкой улыбкой, сидит на плече своего отца, сжимает в руках розового кролика Принцессу Жвачку. На ее шее висит серебряный медальон, едва заметный на фотографии, и мое сердце разрывается от боли за нее.

Когда Дженни появляется снова, на ней моя толстовка с капюшоном и спортивные штаны, а я остаюсь довольным тем, что никогда не получу их обратно.

Я выхожу вслед за ней за дверь и захожу в лифт, она вздыхает.

— Надеюсь, что у тебя есть мороженое, Гаррет.

— Первое, что я положил в свою тележку покупок для тебя. — Я веду ее в свою квартиру. — Я накормлю тебя мороженым, но сначала ты должна помочь мне, — я указываю на елку, коробки с украшениями на полу, — с этим.

Дженни визжит, взмахивая руками.

— Мы будем украшать елку? — Она бросается к ней, пальцы порхают по сосновым иголкам, глаза блестят от удивления. — Мы не украшали дом с тех пор, как умер мой папа. Маме от этого грустно. Я думала, мне тоже от этого грустно, но теперь… теперь я думаю, что это просто еще одна вещь, которой нам не хватает. — Она одаривает меня благодарной, захватывающей мой дух улыбкой, и крепко обнимает. — Спасибо, что позвал меня присоединиться. — Ее глаза загораются. — У тебя есть горячий шоколад? Нам понадобится горячий шоколад, если мы будем украшать квартиру. И рождественская музыка. Можно я надену звезду на макушку? Мой папа всегда сажал меня к себе на плечи. Это была моя любимая часть вечера. — Она еще раз сжимает меня в объятиях, и открывает коробку с украшениями.

— Хочешь маршмеллоу в свой горячий шоколад? — Спрашиваю я, пока она мечется по моей гостиной. Такими темпами она закончит еще до того, как я подогрею молоко.

— Да, пожалуйста! Просто возьми всю упаковку!

Это странная просьба, но я ее выполняю, в то время как Дженни подключает свой телефон к моим колонкам и начинает слушать старые рождественские мелодии.

Она, пожалуй, самое милое создание на свете, когда поет себе под нос и покачивает бедрами взад-вперед во время работы. Она рассказывает историю каждого детского украшения ручной работы и каждые две минуты делает перерыв на горячий шоколад. По сути, она засовывает зефир из своей кружки в рот ложкой, а затем бросает сверху еще горсть.

— Гаррет, — воркует она. — Боже мой. Это твоя крошечная ручка?

Я обнимаю ее за талию и опускаю подбородок ей на плечо, разглядывая стеклянное украшение, которое она изящно держит в руках. На ней есть маленький белый отпечаток ладони, и каждый пальчик украшен снеговиком. Я разворачиваю его, показывая ей свой корявый почерк, перевернутую букву «Г» и «5», показывающая, сколько мне было лет.

Ее луч такой яркий.

— У тебя есть краска?

— Для рисования? — Я слежу за ее взглядом и перевожу свой на коробку с шестью стеклянными шариками. — Хочешь нарисовать снеговиков отпечатками пальцев?

Она улыбается, согласно кивая.

Что я такого сказал? Она самая милое создание на свете? Прямо сейчас мне кажется, что это довольно точное утверждение.

Сорок пять минут спустя наши руки покрыты серовато-голубой латексной краской, которая не полностью смывается. Она на кончике носа Дженни и над моей левой бровью, а на елке бок о бок висят отпечатки наших разноцветных рук-снеговиков. Дженни самая счастливая, никогда не видел ее такой.

Когда мой телефон начинает вибрировать на всю комнату, Джинни устраивается поудобнее на диване, а я наношу последние штрихи в наше мороженое.

— Э-э, у тебя звонок по FaceTime, — говорит мне Дженни нехарактерно сдержанным тоном. — Некто по имени Габби.

— О, прекрасно. — Я ставлю вазочки с мороженым на кофейный столик и плюхаюсь рядом с Дженни. Беру телефон и жду, когда появится лицо моей младшей сестры. — Привет, Гэбс.

Краем глаза я замечаю, как опускаются плечи Дженни, и она придвигается немного ближе.

— Гаррет!

— Как дела, малышка?

Габби преувеличенно тяжело вздыхает.

— Я так по тебе скучаю. Алекса меня раздражает. Может, она станет лучше, когда ты вернешься домой.

— Заткнись, Габби! — Кричит Алекса. Она на три года старше Габби и чертовски дерзкая. Они с Дженни бы отлично поладили.

— Понимаешь, о чем я? — Габби закатывает глаза, и когда она замечает Дженни, ее лицо загорается. — Кто это?

— Это моя подруга, Дженни. — Я поворачиваю телефон в ее сторону, и Габби приветственно машет Дженни. — Мы собираемся съесть по мороженому.

— Подруга? Типа девушка?

— Нет, — говорим мы с Дженни одновременно, наш смех эхом отражается от стен.

Глаза Габби искрятся озорством, и она улыбается, демонстрируя щель между передними зубами.

— Конечно. Они все так говорят. — Она извивается. — Мама! У Гаррета есть девушка!

— Она приедет на Рождество? — Мама кричит в ответ, и Дженни прячет лицо, утыкаясь в меня.

— Нет, у нее не получится, — говорю я им, улыбаясь Дженни. — Она вот-вот умрет от смущения, потому что мысль о наших отношениях вызывает у нее отвращение.

— Ха! — Мама фыркает издалека. — Она мне уже нравится!

Габби хихикает.

— Ну, я думаю, если ты ешь мороженое, я должна дать тебе съесть его, пока оно не растаяло. Не могу дождаться встречи с тобой, Гаррет.

— Я тоже, Габс. Люблю тебя.

— Она твой близнец, — бормочет Дженни, когда я кладу трубку. — Она выглядит, словно твоя дочь.

Я хихикаю, протягивая Дженни ее мороженое, и принимаюсь за свое.

— Да, мы с Габс выглядим точь-в-точь как наша мама. Алекса и Стефи похожи на нашего папу.

— Ты, должно быть, так рад, что скоро увидишься с ними. Я всегда хотела, чтобы у меня была сестра. — Она крадет кусочек банана из моего пломбира. — Встретишься еще с кем-нибудь, когда будешь дома?

— Моя старая школьная команда собирается вместе каждый раз, когда я возвращаюсь. В нашем выпускном классе было всего шестьдесят человек, так что большинство из нас были довольно близки. Почти все до сих пор живут там.

Трудно сказать, что скрывается за улыбкой Дженни. Она выглядит задумчивой, и, возможно, слегка грустной.

— А что насчет тебя? — Я отталкиваю ее ложку в сторону и, опустошив свое мороженое, копаюсь в ее. — Ты поддерживаешь общение со своими школьными друзьями?

Дженни делает паузу, дочиста облизывая ложку.

— Нет. — Простой ответ звучит мягко, но твердо, окончательно, и то, как она начинает увеличивать расстояние между нами, каким бы маленьким оно ни было, подсказывает мне не настаивать.

— Что ты хочешь посмотреть?

— Мне все равно.

Я сильно в этом сомневаюсь. Мы вместе посмотрели несколько фильмов и телешоу, и мне разрешалось выбирать, только если это были заранее одобренный фильм или шоу из ее списка.

Я бездумно листаю Netflix, краем глаза сосредотачиваясь на Дженни. Она теребит потертый край одеяла, накинутого ей на колени, теребит манжеты рукавов, накручивает волосы на пальцы, и все это время смотрит куда угодно, только не на меня.

Мне не нравится ее настороженность, румянец на щеках, потому что она пытается сдержать свои эмоции; не нравится, как слегка подрагивает ее взгляд.

Я беру ее телефон. Он все еще подключен к моим колонкам, поэтому я выхожу из ее рождественского плейлиста и нажимаю на тот, который называется «Любимые песни Дж», она с любопытством наблюдает за мной.

— Я не умею танцевать, как ты, но могу медленно кружиться по гостиной. Ты бы видела всех девушек, с которыми я познакомился на весеннем балу в восьмом классе. Из-за этого поссорилось столько друзей. — Я протягиваю ей руку, и когда она нерешительно берет меня в ответ, поднимаю ее на ноги. — Давай, Дженни. Потанцуй со мной.

Ее улыбка — медленный взрыв, освещающий все ее лицо в момент, когда все эти опасения исчезают.

— Ты станцуешь для меня?

— Я сделаю для тебя все. — Притягивая ее к себе, я обвиваю рукой ее спину. Когда наши пальцы переплетаются, она кладет голову мне на грудь. — Хотя, по секрету, меня убивает то, что прямо сейчас я медленно танцую под Джастина Бибера.

Мы покачиваемся вместе, нас окутывает уютная тишина, от мерцающих огней рождественской елки она светится в моих объятиях, но думаю, она светится всегда.

Начинается новая песня, и Дженни издает мягкий, счастливый звук, ее тело прижимается к моему. Я слушаю, как она подпевает музыке, и когда слова разливаются по гостиной, мелодия становится знакомой.

— Это твоя любимая песня, — бормочу я.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты везла меня домой после сотрясения мозга, она играла по радио. Ты сделала звук погромче и подпевала. — Позже тем же вечером я просмотрел ее и узнал название: Falling Like The Stars (пер. «Падать, как звезды»). Я помню, как тихо она подпевала, как воздух в машине изменился, стал каким-то более тяжелым. Тогда я осознал, что хочу узнать ее получше, поэтому придумал свой гениальный план. Она бы никогда не отпустила меня одного.

— Я думала, ты спишь.

— Не-а. Просто не мог на тебя смотреть.

— Гаррет, — хохочет она, быстро шлепая меня по плечу.

Я хихикаю, хватаю ее за руку и снова переплетаю наши пальцы.

— Не так. Мы были одни в моей машине, и ты выглядела такой сексуальной, сидя за рулем. Я боялся, что собью нас с пути и брошу тебя на заднее сиденье.

Она тихо хихикает, и я наслаждаюсь ощущением ее в своих объятиях, будто она каким-то образом создана для того, чтобы быть частью моей жизни.

— Дженни?

— Да?

— Могу я спросить почему?

— Почему что? — Ее тело даже не напрягается, ее рука мягкая и теплая в моей, голова на моем плече, пока она напевает. Я хотел бы знать, что это потому, что она доверяет мне, что здесь, со мной, она чувствует себя в безопасности. Но она расслаблена, потому что понятия не имеет, что я собираюсь пойти по пути ее завоевания. Она думает, что окружена неприступными небоскребами, но это всего лишь стены. Стены, которые день ото дня опускаются, позволяют мне заглянуть в ее жизнь, в ее прошлое, даже если она понятия не имеет, что я наблюдаю.

Итак, почему и что? Как мне выразить это словами, не напугав ее? Почему прошло столько лет с тех пор, как у нее был секс? Что произошло и кто это сделал? С ней все в порядке? Как я могу ей помочь?

— Что он сделал? — вот вопрос, который наконец приходит в голову. Я не уверен, что это лучший вариант, особенно когда она напрягается в моих объятиях.

— Думаю, мне пора, — тихо отвечает она, ее руки скользят по моим.

— Что? Нет. Нет, я… — Я смотрю, как она направляется к двери в поисках своих тапочек, и когда она их находит, я хватаю их. — Не уходи.

— Не переживай, — врет она. — Я просто устала.

— Нет. — Я притягиваю ее к себе, погружая в свое тело, пока она вяло сопротивляется. — Пожалуйста, Дженни, — хнычу я. — Не оставляй меня.

Она вздыхает, прекращая борьбу, позволяя мне задушить ее в своих объятиях.

— Я не хочу говорить о нем.

И поэтому мы этого не делаем. Мы устраиваемся вместе на диване, под грудой одеял, Дженни у меня между ног, ее маленькая ручка теребит мою рубашку, пока жители «Кто» в «Ктовилле» готовятся к Рождеству.

Я приподнимаю свою толстовку на ее спине, провожу кончиками пальцев по ее гладкой коже.

— Дженни?

— Да?

— Прости, что я тебя расстроил.

Усталый вздох, и она прижимается глубже, утыкаясь носом в мою грудь.

— Гаррет?

— Да?

— Спасибо, что поднял мне настроение сегодня. Мне повезло, что ты у меня есть.

Но я думаю, что это мне повезло, и когда через десять минут после начала фильма она засыпает, я не бужу ее. Я не бужу ее до полуночи, и даже тогда подумываю о том, чтобы сказать себе «к черту все ограничения».

Вместо этого я беру ее на руки, обвиваю ее руки вокруг своей шеи, ноги вокруг талии и несу обратно в ее квартиру, оставляя на ее губах поцелуй, когда она шевелится, глядя на меня с ослепительной, сонной улыбкой.

СЛОВО НА БУКВУ «Д»

Зимы на Восточном побережье — отстой.

Не так-то часто я по ним скучаю, только когда в Ванкувере наступает особенно мягкая зима и играть в хоккей под открытым небом невозможно. Я дома уже два дня и часами катался на замерзшем пруду либо с друзьями, либо со своими сестрами.

Но прямо сейчас я лежу на снегу на лужайке перед домом моего детства, и меня забрасывают снежками.

Особенно жесткий обледеневший снежок попадает в мои яйца, и я со стоном падаю на спину.

— Упс, — говорит Алекса, и я понимаю, что она сделала это нарочно.

— Гаррет! Ты в порядке? — Габби морщит нос, стискивает зубы и с боевым кличем, который эхом разносится в морозном воздухе, бросается на Алексу. Они сталкиваются, падают на землю и визжат, вокруг них снежная масса.

Надо мной появляется лицо Стефи. Оно загораживает солнце.

— Мы с тобой единственные нормальные люди, — честно говорит она, затем пытается поднять меня. Ей десять, она тощая, с торчащими конечностями и, вероятно, весит семьдесят фунтов лишь когда вся одежда на ней мокрая до ниток. Во мне двести с лишним футов. Она прилагает усилия, но ничего не выходит.

Я безжизненно лежу, и в конце концов она сдается, падает на меня сверху, и выбивает тем самым воздух из моих легких.

Она откатывается, ложится рядом со мной на снег и улыбается.

— Я действительно скучаю по тебе, когда ты не здесь. Я бы хотела, чтобы ты приезжал домой чаще.

— Думаю, мы должны убедить маму и папу переехать в Ванкувер. Тогда нам никогда не придется больше скучать друг по другу.

— Заманчиво. Но папа говорит, что у вас там невкусные омары.

Вы можете готовить что угодно и где угодно, если зарабатываете столько, сколько это делаю я, но ничто не сравнится с лобстерами на восточном побережье. Вот почему вчера на мне был один из этих пластиковых нагрудников в Harbour Lobster Pound. Разговоров было минимально, а стоны выражали вершину блаженства. Я съел так много, что рано уснул и пропустил созвон с Дженни.

Из-за наших загруженных графиков мы мало говорили с нашей последней встречи. По крайней мере, я смогу увидеть ее во время сегодняшнего концерта, даже если только по телевизору.

Когда солнце начинает садиться, а прохладный воздух становится слишком влажным, чтобы наслаждаться им, мы возвращаемся в тепло, и я отправляю сообщение Дженни.

Я: Не могу дождаться, когда увижу, как ты надерешь всем задницу. Надеюсь, ты почувствуешь мою поддержку отсюда, солнышко.

— Гаррет переписывается со своей девушкой! — Габби визжит, перепрыгивая через спинку дивана ко мне на спину, пытаясь повалить меня на землю. — Он назвал ее «солнышком»!

— Она не моя девушка, ты, маленький чудик. — Я обнимаю ее за голову и щекочу, посмеиваясь, когда она пытается отбиться от меня. — Дженни просто мой друг.

Она вырывается из моих объятий и вскакивает на ноги. Затаив дыхание, она убирает свои темно-русые прилипшие к щекам волосы.

— Да, друг, с которым ты смотришь рождественские фильмы и готовишь мороженое. — Она высовывает язык и с визгом убегает, когда я бросаюсь на нее.

— Дженни, — шепчет мама, хлопоча у плиты. Она бросает на меня взгляд через плечо. — Это же не Дженни Беккет?

Когда я не отвечаю, она раскрывает рот.

— Гаррет Андерсен, пожалуйста, скажи мне, что ты не встречаешься с младшей сестрой капитана своей команды.

— Окей. Я не встречаюсь с младшей сестрой капитана моей команды.

Она упирает кулак в бедро, на лице совсем не веселое выражение.

— Что? Мы не встречаемся. Мы просто дружим. — Технически, я не вру.

— Картер знает, что вы дружите?

— Э-э, да. Мы живем в одном здании. Он в курсе. — Все еще вру.

— Хорошо, позволь мне перефразировать свой вопрос. Картер знает, что ты смотришь фильмы по вечерам с его младшей сестрой и готовишь ей мороженое?

Я скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь, ворча:

— Молчи. — Габби встречает мой пристальный взгляд, частично спрятавшись за стеной. Я указываю на нее пальцем. — Тебе крышка.

Маниакальное хихиканье срывается с ее губ.

— У Алексы тоже есть парень! Джейкоб Дэниелс!

— Габби! — Алекса визжит.

— Я видела, как они держались за руки на перемене! — Габби, убегая, кричит, дверь спальни захлопывается за мгновение до того, как Алекса оказывается около нее.

Стефи встречается со мной взглядом.

— Что я тебе говорила? Единственные нормальные.

— А что насчет тебя? — Я толкаю ее в бок. — Есть кто?

Ее щеки пылают, и она смотрит на свои руки, лежащие на коленях.

— Я приму это за согласие.

Она поднимает свой взгляд на меня.

— Что, если я хочу девушку, а не парня?

Я притягиваю ее к себе, целую в макушку.

— Тогда тебе нужна девушка, вот и все.

Стефи прижимается ко мне, и телефон на стене звонит, мама снимает трубку. Мои родители — единственные, у кого до сих пор есть домашний телефон.

Мама отворачивается, понизив голос.

— Ну, во сколько мы можем тебя ждать? Твой сын пробудет дома всего пару дней… Я этого не говорила. Я знаю, что ты экономен. Но было бы здорово, если бы ты смог потратить еще немного денег… хорошо, ладно. Увидимся, когда ты вернешься. — Она вешает трубку, натянуто улыбаясь мне.

— Все в порядке?

— Твой папа собирается поужинать с парнями с работы.

Я не удивлен. Он почти не появлялся с момента, как я приехал вчера утром. Он встретил меня в аэропорту. Это была неловкая поездка, вынуждающая к разговору, который не хотел завязываться.

Я люблю своего отца, и знаю, что он любит меня, но я также знаю, что он испытывает непреодолимое чувство вины за то, что его не было в моем детстве, и за ту боль, которую он причинил. Он прошел через долгую терапию, приложил усилия, чтобы восстановить наши отношения, когда вернулся в нашу жизнь, но я думаю, что ему легче, когда меня тут все эти годы нет. Иногда я чувствую себя не более чем напоминанием о его борьбе.

Я рад, что мои сестры знают его другую версию, но все же я хочу, чтобы сейчас наши отношения были другими, особенно когда он наконец входит в дверь и мои сестры бросаются к нему в объятия.

— Привет, Гэр. — Он сжимает мое плечо. — Извини, я пропустил ужин. Чем занимаетесь? — Его глаза усталые и покрасневшие, и он ненадолго задерживает взгляд на мне. Мозг подсказывает мне поискать в воздухе любой намек на ванильную пряность, дымный аромат его любимого напитка. Сердце напоминает мозгу, что мы ему доверяем.

— Мы собираемся смотреть отчетный танцевальный концерт девушки Гаррета, — говорит ему Габби, когда я настраиваю прямую трансляцию.

— Она не его девушка, — бормочет Алекса.

Я сжимаю ее колено.

— Спасибо, Лекс.

Я опускаюсь на диван, когда группа балерин выходит на сцену, и Габби прижимается ко мне, Стефи сидит на полу между моих ног. Алекса смотрит на нас с Габби и медленно, чертовски медленно, начинает придвигаться ближе.

Ухмыляясь, я хватаю ее, притягивая к себе.

— Иди сюда, ты.

Она хихикает, расслабляясь рядом со мной, и папа улыбается нам.

Он хлопает кулаком в ладонь, когда моя мама находит свободное место.

— Э-э, вы не возражаете, если я… присоединюсь к вам?

— Конечно нет, — говорю я ему. Он улыбается, мгновенно превращаясь из неловкого в восторженного, и это чертовски напоминает мне меня во время тех самых первых встреч с Дженни.

Он заваривает для всех по кружке горячего шоколада, добавляет маршмеллоу и выключает свет.

— Которая из них твоя девушка?

— Она не моя… — Я вздыхаю, вытирая рукой лицо, но когда прожектор освещает танцоров, когда начинается музыка и тело Дженни оживает, я тянусь к экрану. — Вот она.

Я не уверен, что когда-либо видел что-то настолько потрясающее. На ней темно-изумрудное платье, её длинные волосы заплетены лентой цвета шампанского. Когда она плывет по сцене — она затмевает всех. Каждый прыжок, каждое вращение, все, что она делает, выглядит легко и естественно, словно она была рождена для этого.

Дженни и Саймон — продолжение друг друга, всегда так или иначе соприкасающиеся. Кажется, он знает, где она, даже когда не видит ее, и странное чувство охватывает меня, будто я хочу взять ее за руку и притянуть к себе, спрятать ее, чтобы она была только моей.

Я выбрасываю эти мысли из головы, сосредотачиваясь на моей любимой девушке, которая танцует несколько номеров на протяжении девяностаминутного концерта, и все это время моя семья комментирует, как изящно она двигается. В конце Дженни выходит на сцену последней, моя грудь переполняется гордостью, и я долго не ложусь спать, чтобы рассказать ей об этом, когда она позвонит.

Когда фотография Дженни ярким лучом озаряет мой экран, я осознаю, почему «солнышко» — это идеальное прозвище для нее. Потому что она излучает его, и, когда она так широко улыбается, на щеках появляются ямочки, а ее голубые глаза блестят от волнения, она, блять, светится.

— Что думаешь? — Возможно, она вибрирует от волнения.

— Ты была невероятна, Дженни.

Ее глаза искрятся от возбуждения.

— Ты действительно так думаешь?

— Я так горжусь тобой. От твоего вида захватывало дух.

Она теребит бантик на конце своей косы.

— Я думала о тебе во время выступления. Я… я не была уверена, что ты все еще собираешься смотреть. Ты не ответил на мой звонок прошлой ночью, поэтому я подумала, может быть… — Она поднимает плечо и позволяет ему упасть. — Я не знаю. Забудь об этом. Это глупо.

— Расскажи мне.

— Не знаю. Наверное, я подумала, что ты уехал домой и, возможно, забыл обо мне. — Ее лицо вспыхивает, и она машет рукой в воздухе. — Глупая.

Я еще не совсем разобрался почему, но слова Дженни вызывают у меня в груди боль, которой раньше не было. Она — загадка, эта смелая, уверенная в себе женщина, которая отказывается вступать в отношения, но при этом всегда, кажется, ждет подвоха. Она будто ожидает, что в любой момент я уйду, как будто эти отношения ценны для меня не так, как для нее.

— Разве мы уже не говорили о том, что я по тебе очень скучаю?

Дженни перекидывает косу через плечо.

— Так и есть. Ты без меня не выживешь.

Я хихикаю, растягиваясь на маленькой кровати и закидывая руку за голову.

— Прости, я пропустил твой звонок прошлой ночью. Я съел так много лобстера, что вырубился в девять и проспал четырнадцать часов подряд. Ты подумала, что я игнорирую тебя?

Она подтягивает колени к груди, виновато улыбается. Ее зубы прикусывают нижнюю губу. Наконец, она набирается смелости сказать то, что хочет.

— Сделаешь мне одолжение? Когда ты захочешь прекратить это, например, если ты встретишь кого-то и захочешь переспать, начать встречаться или что-то в этом роде, ты прекратишь наши отношения до того, как с этим человеком что-нибудь случится? Я не хочу чувствовать себя глупо или что-то типа того.

Ее вопрос застает меня врасплох, но я удивляюсь каждый раз, когда она показывает мне свою уязвимость. Раньше она говорила, что хотела бы заглянуть в мою голову, но в последнее время я обнаруживаю, что хотел бы заглянуть в ее.

— «Закрытые» отношения, помнишь? Больше никого не будет.

Дженни закатывает глаза.

— Гаррет, ты богатый профессиональный хоккеист. И ты чертовски горяч. Ты постоянно встречаешься с девушками.

— Конечно, и если они замечают только это, то они не для меня.

Стыд исказил ее тонкие черты.

— Я не имела в виду… Я знаю, что в тебе есть нечто большее, Гаррет.

— Я не хочу, чтобы ты сомневалась в нас. Да, я встречаюсь со многими девушками, и, по общему признанию, я мог бы заниматься этим с любой из них. Но есть причина, по которой я делаю это с тобой. Ты мне нравишься, Дженни. Ты веселая и с тобой я улыбаюсь. Мне нравится командовать тобой в спальне, а тебе нравится командовать мной в остальное время. Мы совместимы, и между нами невероятная химия, вот почему я думаю, что наши отношения сработают. Вдобавок ко всему, ты быстро поднимаешься на вершину списка моих лучших друзей.

Ее носик мило морщится.

— Ты просто мне льстишь.

Что неправда. Не знаю, когда она стала моим самым любимым человеком, но это так. Ловлю себя на том, что думаю о ней, когда гуляю с ребятами после игры или разминаюсь на льду. Я пишу ей без всякой причины, просто мне нравится с ней разговаривать.

Мне весело дома, я встречаюсь со старыми друзьями, провожу Рождество со своей семьей, но я не могу дождаться, когда вернусь домой, и проведу вечер, напоминая Дженни, как мне нравится ее компания. Потому что по какой-то долбаной причине, я думаю, она может считать себя подружкой-на-одну-ночь.

— К тому же, наши снеговики на моей елке выглядят рядом друг с другом просто бомбически.

Дженни смеется, и затянувшееся напряжение рассеивается, ее плечи опускаются, когда она оживленно рассказывает о концерте, на который Картер пригласил всех после.

У меня два часа ночи, а у нее десять вечера. Я спрашиваю Дженни:

— Если бы ты могла проснуться завтра и получить на Рождество то, чего ты больше всего хочешь, что бы это было? — Я жалею о сказанном, как только слова слетают с моих губ, и еще больше жалею, когда взгляд Дженни вспыхивает, свет в ее глазах тускнеет.

Я знаю ответ. Это то, чего хочет любой человек, который потерял кого-то особенного.

Больше времени. Еще одно объятие. Прощание, которого не было.

Дженни тянется к невидимому медальону, который должен висеть у нее на шее.

— Принцесса Жвачку. Это глупо, я знаю. Это всего лишь мягкая игрушка, просто ожерелье. Я не могу вернуть своего папу, но… по крайней мере, я могу носить его с собой.

Затем она удивляет меня широкой и ослепительной улыбкой. В ее глазах глубокая грусть, но она улыбается самой ослепительной улыбкой, которую я когда-либо видел.

— Ты когда-нибудь смотрел «Ловушку для родителей»? Это был мой любимый фильм в детстве. У Энни и ее дворецкого было тайное рукопожатие. Это было суперсложное, необычное рукопожатие. Мы с папой часами изучали его. Мы делали это каждый день. Каждый божий день. Перед тем, как он уходил на работу, перед тем, как укладывал меня спать. — Она задумчиво улыбается. — Думаю, если бы я могла получить что-нибудь, что-нибудь, что было бы на самом деле возможно… это была возможность сделать это рукопожатие. — Она машет рукой в воздухе. — Чего бы хотел ты?

Мои мысли возвращаются к сегодняшнему вечеру, к тому, какой единой была моя семья, когда мы вместе сидели на диване и смеялись, просто… были рядом, счастливые и беззаботные. Поэтому именно это я и говорю Дженни.

Когда я заканчиваю, она спрашивает:

— Вы с отцом не в самых лучших отношениях?

— Они просто напряженные. Он испытывает большое чувство вины, а время, проведенное вдали друг от друга, позволяет дистанции в наших отношениях расти.

— В чем он чувствует себя виноватым? Ты не обязан говорить мне, если не хочешь.

— Все в порядке. Я не против. — Устало вздыхая, я провожу рукой по волосам. — Мои родители влюбились в старших классах школы, и мама родила меня, когда ей было семнадцать. Когда мне было шесть, они поженились. Папа… Думаю, он чувствовал, что многое упускал, став отцом в таком молодом возрасте. Он начал много пить, и это довольно быстро вышло из-под контроля. Мама решила, что с нее хватит, когда он забыл забрать меня с хоккейной тренировки. Мне было девять, а он напился в баре.

Выражение лица Дженни осторожное, когда я рассказываю ей о недолговечном браке моих родителей, о борьбе моего отца с алкоголем, даже после того, как моя мама ушла от него, но в ее глазах боль за меня, из-за предательства, которое я почувствовал много лет назад, когда человек, на которого я должен был больше всего положиться, так и не смог быть рядом, потому что он был недостаточно зрелым.

— Когда мне было одиннадцать, папа пригласил меня на ужин. Мы пошли в одну забегаловку. Там было темно и воняло несвежим пивом. Я молча ел пиццу, пока он пил. Один час превратился в два, и в итоге перевалило уже за десять вечера в будний день. — Моя рука скользит по подбородку при воспоминании, от которого у меня сжимается горло. — Я вел машину домой, потому что он не мог.

— Гаррет. — Дженни тихо ахает. — Тебе было всего одиннадцать.

— Наш сосед видел, как я пытался затащить его в дом. Мой папа лишился прав на вождение и прав на встречи со мной.

— Прости, Гаррет. Это звучит так сложно. Жаль, что я не могу обнять тебя.

— Так оно и есть. В конце концов, это было к лучшему. Это был толчок, в котором он нуждался, чтобы обратиться за помощью, и он получил ее. Он вложил в это все силы и с тех пор не притрагивался к алкоголю. Я горжусь им.

— Ты хороший сын.

— Когда ты сказала мне, что не пьешь, мне понадобилось какое-то время смириться с этим. Может, я принял неправильное решение, начав пить после всего того, через что прошел мой отец, после всего, через что он заставил пройти меня и маму. Должен ли я был избегать алкоголя? — Я пожимаю плечами. — Возможно. Вероятно. Но, наверное, я не хотел позволять его ошибкам прошлого управлять моей жизнью.

Я буквально вижу, как крутятся колесики в голове Дженни, когда она обдумывает мои слова.

— Думаешь, решив не пить, я позволяю смерти моего отца управлять моей жизнью?

— Я вовсе так не думаю, Дженни. Думаю, ты видела, какое разрушительное воздействие алкоголь может оказать на семью, и решила, что не хочешь иметь с этим ничего общего. Мы справляемся с этим по-разному, и никто из нас не ошибается.

— Я рада, что ты не позволяешь прошлому твоего отца влиять на тебя.

— Иногда мне кажется, что позволяю. Не сильно, но слегка. Когда он выпивал, он говорил много такого, чего не имел в виду, а может, и имел. Тем не менее, он говорил много обидного, так что в конце концов я понял, что безопаснее держать рот на замке. Если я буду молчать, у меня будет меньше шансов услышать его слова. Иногда мне все еще трудно высказываться, будто я беспокоюсь, что кому-то может не понравиться то, что я хочу сказать.

Чувство вины скривило губы Дженни.

— Мне жаль, что я заставила тебя почувствовать, что ты не мог говорить со мной свободно раньше.

Я мотаю головой, тихо посмеиваясь.

— Я ценю извинения, но в них нет необходимости. Конечно, ты меня запугивала, и из-за этого мне было трудно разговаривать с тобой. Но это потому, что ты была чертовски сексуальна, говорила то, что думала, и я хотел тебя, но знал, что никогда не смогу заполучить. Был велик шанс, что все, что я скажу, выведет из себя, либо тебя, либо твоего брата.

Она расплывается в улыбке, у нее появляются ямочки на щеках. Она очаровательна.

— Я бы никогда не стала динамить твой член. Я люблю твой член.

— Ты бы полюбила его еще больше, если бы пустила в свой Диснейленд.

Дженни смеется, но слегка напряженно, знак, что она немного закрывается. Она опускает взгляд, и мы замолкаем. Не знаю, когда, черт возьми, я научусь держать рот на замке, и начну сначала думать, и лишь потом говорить. Иронично, учитывая наш только что состоявшийся разговор. Но теперь, когда я лучше узнал Дженни, я чувствую себя свободным в своих мыслях. Я не чувствую, что мне нужно так уж сильно скрывать их от нее, потому что знаю, что она ценит мою честность.

В моих словах не было умысла, но возможно для Дженни это прозвучало иначе.

— Эй, прости. Я не пытаюсь подтолкнуть тебя к сексу со мной, хотя я понимаю, что это звучит именно таким образом. Я уважаю твое решение и больше не буду поднимать эту тему.

Дженни кивает, рисуя какой-то узор на своем покрывале.

— Но ты можешь поговорить со мной. Знай это.

Она поднимает голову, ее голубые глаза внимательны.

— Поговорить с тобой о чем?

— О том, что произошло.

Ее взгляд затуманивается и темнеет.

— Картер тебе рассказал?

— Нет, Дженни. Картер мне ничего не рассказывал.

Жаль, что я не рядом, чтобы поговорить с ней об этом лично. Ее первый инстинкт — убежать, а мой — обнять. Все, что я хочу сделать, это заключить ее в свои объятия и пообещать ей, что у всего случившегося есть другая сторона, финал, в котором она сможет пережить это и перестать позволять этому так влиять на ее жизнь.

— Ты замыкаешься каждый раз, когда мы заговариваем о старшей школе, бывших или сексе. Вот откуда я знаю. И я хочу, чтобы ты знала, что, если ты когда-нибудь захочешь поделиться этим, я сохраню это в тайне. — Я защищу тебя.

Она теребит свое одеяло, облизывает губы.

— Как ты думаешь, мы были бы друзьями без Картера? Подсел бы ты ко мне в кафе?

— Думаю, нас связывает нечто большее, чем твой брат. С ним или без него, я бы без колебаний впустил тебя в свою жизнь и держал там.

Есть что-то такое душераздирающее в искре жизни, которую эти простые слова зажигают в ее глазах, в том, как она сдерживает дрожащую улыбку, которая хочет вырваться на свободу, будто она никогда не чувствовала себя такой желанной и не знает, что делать с этим чувством. От этого мне хочется посвятить остаток своей жизни тому, чтобы она больше никогда не забыла это чувство.

— Я бы хотела рассказать тебе однажды, но я не готова. — Глаза Дженни ищут мои, умоляя подождать. — Это нормально?

— Когда ты будешь готова, Дженни, я буду рядом.

Благодарность, сияющая в ее улыбке, сбивает меня с толку. Похоже, все, что ей было нужно все это время, — это чтобы кто-нибудь дал ей шанс подружиться, построить значимые отношения, дать время, чтобы она почувствовала себя непринужденно, открылась и стала самой собой. Я счастлив и для меня большая честь оказаться этим человеком, но мне грустно, что она провела годы без этого. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности, оставаясь со мной самой собой.

Но у меня есть еще один вопрос, который тяжелым облаком нависает надо мной.

— Дженни? Я просто должен узнать одно. — Когда она кивает, я спрашиваю: — Он причинил тебе боль?

Ее рука тянется к косе, когда она опускает взгляд.

— Не физически, нет.

— Пожалуйста, не отмахивайся от того, что произошло, лишь потому что он не оставлял синяков на твоем теле. Синяки, которых ты не видишь, могут причинить такую же боль, как и те, что видимы.

Ее глаза осторожно поднимаются на мои, в их уголках слезы.

— Мне больно не так сильно, когда я с тобой, — шепчет она. — Спасибо тебе за то, что ты мой друг, Гаррет. Думаю, ты действительно был мне нужен.

Тяжесть спадает, когда Дженни расспрашивает меня о моих сестрах, о том, чем мы занимались. Она смеется и улыбается, и я наслаждаюсь каждой из улыбок, которыми она меня одаривает, пока сижу здесь и думаю об этом гребаном слове на букву «Д», о ярлыке, который я поторопился на нас навесить.

Друзья.

О чем, черт возьми, я думал?

ИТАК, ЭТО РОЖДЕСТВО…

Я все жду, когда Рождество без него станет легче, но тоска работает иначе.

Я даже не знаю, есть ли у горевания правила, знаю лишь, что оно почти всегда ощущается иначе от ожиданий. Думаешь, что знаешь, чего ожидать, потому что уже проходила через это в прошлом году, и в позапрошлом, и за год до этого. На этот раз ты будешь готова. Верно?

Горевать не так просто. Это гребаная мясорубка.

Мое сердце разбито, в нем глубокая, тупая боль, которая не утихает, даже когда я устраиваюсь поудобнее под одеялом, крепче прижимая к себе рамку с фотографией меня с папой, всем сердцем желая еще одного Рождества с ним.

Мой телефон жужжит, и я засовываю его под подушку, не готовая натягивать улыбку, которая сегодня кажется особенно пустой.

Но телефон продолжает жужжать, снова и снова, пока я не выдергиваю его, принимаю звонок, прежде чем понимаю, что это FaceTime, и довольно агрессивно рычу:

— Что?

Гаррет моргает. Он ухмыляется.

— И тебе счастливого Рождества, солнышко. Господи Иисусе, кто нагадил тебе в кукурузные хлопья этим утром?

Я не знаю, как этому мужчине удается это делать, но я выдавливаю улыбку. Маленькую, совсем крошечную. Но чем шире становится его улыбка, тем шире становится моя, и вот я уже закатываю глаза и смеюсь.

— Прости. Я не посмотрела, кто это, прежде чем ответить.

— Прошлой ночью ты заснула на мне, так что я хотел…

— Ты разговариваешь по телефону со своей деееевушкой? — дразнит голос.

— Брысь отсюда, Габби! — Гаррет швыряет подушку, и даже с захлопывающейся дверью я слышу пронзительное хихиканье Габби. Он вздыхает, проводя пальцами по своим спутанным волосам. — Она называла тебя моей девушкой последние три дня.

— Тогда лучше объясни ей все как есть. Скажи ей, что у меня не было выбора, когда мой брат стал хоккеистом; я не стану добровольно встречаться с кем-то из них. Однажды она поймет.

Он отворачивается, потирая затылок.

— Да, ну, Габби невозможно приручить. Она говорит и делает все, что хочет, вроде тебя.

— Ах, так тебя окружают сильные, властные женщины.

— Что-то типа того, — говорит он, выдыхая. — Главное добавь в этот ряд «дикие».

Я прищуриваюсь.

— Ущипну тебя за это, когда увижу в следующий раз.

— Нет, я просто свяжу твои руки за спиной, чтобы твои скрюченные пальцы не могли ко мне приблизиться. Плюс, — он поднимает одну руку, напрягая бицепс, и игриво рычит, — это тело было создано богами. У меня нет ни грамма жира, чтобы его можно было щипать.

— Вы, хоккеисты, все одинаковые: дерзкие засранцы. — Я не буду касаться того факта, что мои женские части покалывает при мысли о том, что он свяжет мои руки за спиной. Но, например… может, в будущем, я захочу попробовать.

— Ты не можешь ставить меня в один ряд с остальными. Я в отдельной лиге.

Не могу сказать, что я действительно не согласна. Гаррет совсем не похож на игроков из новостей. Он похож на мягкую булочку с корицей. Многие женщины ухватились бы за шанс заполучить такого мужчину, как он.

Я отбрасываю эти мысли подальше, потому что предпочитаю не обращать внимания на то, что в итоге мне придется попрощаться с единственными значимыми отношениями, которые у меня когда-либо были, с самой глубокой, искренней связью, которую я нашла с человеком. Прощания — отстой, и я совсем не готова к прощанию с Гарретом где-то в обозримом будущем.

— Что ты вообще до сих пор делаешь в постели? — Спрашивает Гаррет.

— Ты тоже все еще в постели, — замечаю я.

— Я вернулся в постель. Мы уже выпили кофе, позавтракали и открыли подарки.

— Но на тебе нет рубашки.

— Хотел порадовать твой взгляд.

Я от души смеюсь, и это приятно.

— Окей, красавчик.

— Ты тоже можешь снять свою, если хочешь.

— Мы не будем заниматься сексом по телефону в утро Рождества, когда ты в одном доме со своей семьей.

Он проводит ладонью по груди и вздыхает.

— Не вини парня за то, что он попытался. Но серьезно, ты можешь кое-что для меня сделать? Мне нужно, чтобы ты забежала ко мне на минутку.

— Но я в постели! — Я откидываю одеяло и направляю телефон на свою флисовую пижаму с собаками в костюмах Санты. — В пижаме!

Его пристальный взгляд скользит по мне, брови удивленно изгибаются.

— Ты действительно оставляешь много пространства для воображения, не так ли?

— Заткнись, осел. — Я выскальзываю из кровати и потягиваюсь, зевая. — Хорошо, я схожу. Но я пойду в этом виде, и я не надену лифчик.

— Дженни без лифчика — моя любимая Дженни.

Я поднимаюсь на лифте в пентхаус Гаррета и набираю код от двери, который он диктует. Здесь светло и душно, утреннее солнце заливает пространство золотистым светом. Разноцветные огоньки мерцают на рождественской елке, привлекая мое внимание. Прошло так много времени с момента ее украшения к Рождеству, мне даже в голову не приходило поставить собственную.

— Под елкой есть коробка, — говорю я, замечая подарок, завернутый в коричневую подарочную бумагу с блестящими красными оленями, с экстравагантным золотым бантом наверху. Я верчу в руках наши снеговички, улыбаясь при виде инициалов рядом с нашим возрастом. — Ты же не забыл подарок для одной из своих сестер, не так ли?

— Нет. Просто хотел быть с тобой, когда ты будешь открывать свой подарок.

Мой взгляд падает на телефон, натыкаясь на мягкую улыбку Гаррета.

— Что?

— Подарок для тебя, Дженни.

Я опускаюсь на колени перед подарком. Конечно, на карточке написано «Солнышко». В моем горле образуется ком, тугой и тяжелый, я не могу его проглотить.

— У тебя есть для меня подарок? Но я… я ничего не купила для тебя. Я не знала… Я…

— Прекрати. Я уверен, что это переходит черту в дружбе с привилегиями, но я хотел тебе кое-что подарить. Так что давай, открывай.

Я скрещиваю ноги и ставлю телефон так, чтобы Гаррет мог меня видеть. Мои руки слегка дрожат от возбуждения и нервозности, когда я заглядываю внутрь. Я провожу пальцем по краю ленты, прежде чем потянуть, смотрю, как бантик распадается, затем быстро разрываю оберточную бумагу.

Когда я открываю коробку, из моего горла вырывается смешок, и я вытаскиваю первый предмет.

— Чтобы мы могли устраивать танцевальные баттлы, — говорит Гаррет, наблюдая, как я верчу в руках видеоигру Just Dance.

— Я уничтожу тебя. Твое эго готово к этому?

— Может, я практиковался.

— Тренируйся сколько хочешь, Гаррет, я все равно похороню тебя заживо. — Я откладываю игру в сторону и достаю толстовку, снова смеясь, когда читаю серебристую надпись на ней. — Блестящая личность? Серьезно?

Он плохо скрывает, насколько забавным он это считает, потому что хихикает и дрожит от смеха.

— Поняла почему? Потому что ты такая приятная и сладенькая.

— Угу. — Следующий предмет — тоже одежда. Голубо-фиолетовый комбинезон из ультрамягкого флиса, спереди застегивающийся на молнию. Когда я замечаю надпись на заднице, смех Гаррета переходит в истерику.

— На попе написано «ангел», — хрипит он. — Ангел.

— Невероятно. Да ты в ударе сегодня, да?

— Прости меня. — Он смахивает слезу. — Я ничего не мог с собой поделать. К тому же они супер обтягивающие, так что твоя попка в них будет безупречна. — Он снова вытирает оба глаза и тяжело выдыхает, пытаясь взять себя в руки. Оба действия раздражают меня, но, хоть убей, я не могу перестать улыбаться. — Есть еще один.

Я вытаскиваю из коробки тонкую серебряную палочку с прикрепленными к головке когтями, которые делают ее похожей на какую-то удлиненную вилку.

— Это чесалка для спины, — объясняет Гаррет, — но я подумал, что если ты будешь пользоваться ею осторожно, то сможешь пощекотать себе спину, когда меня не будет.

Я вытягиваю палочку и засовываю ее под пижамную рубашку. Мои глаза закрываются, когда я стону.

— Оооо, Гаррет. Возможно, ты непреднамеренно заменил себя, здоровяк.

— К черту. Ничто не заменит эти пальцы.

— Мои любимые пальчики. — Я смотрю на кучу подарков. — Большое тебе спасибо, Гаррет. Мне все нравится.

— Это не Принцесса Жвачка, но надеюсь, что все равно принес тебе хоть немного счастья.

— Это сработало. Спасибо, что подумал обо мне.

Мой взгляд опускается на мои тапочки, когда до меня доходит смысл собственных слов. Потому что в самое напряженное время года, жонглируя своим плотным хоккейным графиком, каникулами и поездкой домой к семье, этот человек думал обо мне, и, честно говоря, я не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то делал это.

— Я не могу вспомнить, когда в последний раз получала подарки от кого-то, кроме семьи.

Тишина, как якорь, повисла, заставляя меня опустить глаза. Я волнуюсь, что завела нас на неизведанную территорию, куда Гаррет с обычным подарком не собирался заходить.

— Но я считаю, что ты моя семья, — наконец мягко отвечает он, заставляя меня посмотреть на него, терпеливым и добрым, полным сострадания взглядом. — Ребята, Кара, Олли… Это семья, которую я нашел, которую я выбрал, и думаю, что теперь ты тоже ее часть. По крайней мере, я хочу, чтобы ты была ей. Чтобы ты почувствовала, что тебе тоже есть место.

Я отворачиваюсь, чтобы украдкой поймать слезинку, которая выкатывается из моего глаза и пытается скатиться по щеке. Дурацкие праздники и самоуверенные хоккеисты, которые в тайне — плюшевыве мишки.

— Я не плачу, — говорю я ему, шмыгая носом. — У меня просто хроническое подтекания слезных протоков. Это постоянное явление.

Его смех — мой любимый звук, его улыбка — мое любимое зрелище.

— Счастливого Рождества, Дженни.

— Счастливого Рождества, Гаррет.

Я ДУМАЮ, МЫ СЛОМАЛИ АДАМА

— Я снова выигрываю. — Дженни собирает свои каштановые локоны и закрепляет их бархатной резинкой цвета шампань. — Как себя чувствуешь? Уставшим? Злым? Будто тебе отрезали яйца? — Она играет бровями, на ее лице дерзкая улыбка. — Хочешь, я буду обнимать тебя и гладить спину, пока ты плачешь, здоровяк?

— Заткнись. — Я толкаю ее на диван и выключаю дурацкую танцевальную видеоигру — Ты жульничала.

— Убеждай себя в чем хочешь, если это поможет тебе спать спокойно.

Знаете, что не даст мне спать спокойно? Образ Дженни, танцующей в моей гостиной в одних кружевных красных трусиках и моей футболке. Нет, этот образ определенно не даст мне уснуть сегодня вечером.

Мы поедем на новогоднюю вечеринку вместе— идея Картера; не могу дождаться, когда он об этом пожалеет, — и Дженни пришла пораньше, чтобы потусоваться со мной. Она появилась у моей двери в этом мерцающем темно-синем платье, тесно облегающим ее попку, и быстро сбросила его, чтобы мы смогли побаттлиться в танцах. Танцевальные баттлы были отложены из-за других видов боев, ведь я случайно прижал ее к стене, придерживая за горло, пока доводил ее до оргазма своими пальцами. Пришлось ухватиться за горло, ведь на ней уже был макияж, и она не хотела его портить.

А я так хотел испортить его.

— Что ты делаешь? — Спрашивает Дженни, когда я открываю пакет.

— Заедаю свои чувства, — бормочу я, отправляя в рот горсть огненно-острых луковых колечек. Они хрустящие и пряные, источают аромат, вроде Дженни. Сочетают в себе все, что мне нужно в закусках.

— Фу, сегодня вечером целуйся сам с собой.

— Не-а. — Еще горсть. — Собираюсь спфвятатся ф шквфафу и зафунуть язык тебфе ф рот.

— Сегодня вечером ты не приблизишься ко мне.

Я сглатываю, погрозив ей своими красными от луковых колец пальцами.

— Это ты так думаешь.

Лицо Дженни искажается от отвращения, и она изображает тошноту, когда я облизываю пальцы.

— Это совершенно отвратительно. Я чувствую твое дыхание даже отсюда.

Я убираю пакет обратно на полку и мою руки.

— Хочешь понюхать поближе и лично?

Она скрещивает руки на груди и кладет лодыжки на мой кофейный столик, игнорируя меня, когда я подкрадываюсь к ней.

— Держи язык за зубами, Андерсен, иначе…

— Иначе что?

— Иначе я надеру тебе задницу.

— Оригинально. — Мои пальцы обхватывают ее лодыжки, разворачивая ее на диване и раздвигая ее ноги, чтобы я мог пролезть между ними.

— Я надеру тебе задницу так сильно, что ты будешь целоваться в засос со своими яйцами.

Я сдерживаю смех, оседлав ее бедра и прижимая ее запястья по обе стороны от головы.

— Никогда в жизни не встречал более жестокого человека. К счастью для меня, я понял, что благодаря своим размерам я могу удерживать тебя, и тебе это очень нравится.

Она покачивает бедрами, отрывая их от дивана, ударяется своим тазом о мой, пытаясь сбросить меня. Моя хватка на ее запястьях усиливается, когда я накрываю ее тело своим.

— Гаррет, — тихо предупреждает она. У нее безумный взгляд. Люблю безумный взгляд.

— Давай, Дженни. — Я поджимаю губы, издавая причмокивающие звуки. — Дай я тебя поцелую.

— Гаррет! — Хихиканье наполняет воздух, когда она вертится подо мной, пытаясь стряхнуть меня. Когда мои пальцы опускаются на ее грудную клетку, щекоча ее, она начинает хрипеть, плакать, одновременно смеясь, задыхаясь, и умоляя меня остановиться.

Когда я вижу, что она вот-вот упадет в обморок или врежет мне по яйцам, я ослабляю щекотку. Обхватив ее запястья, я прижимаю их к ее голове и смеюсь, проводя кончиком своего носа по длине ее носа. Когда она снова может дышать, я скатываюсь с нее и направляюсь в свою спальню.

— Куда ты идешь? — Дженни проводит рукой по своим волосам. Ей нужно привести их в порядок, прежде чем мы появимся в доме ее брата.

— Почистить зубы. Я хочу провести ночь, целуя тебя. — Я подмигиваю ей. — Тайно, конечно. — Я хватаюсь за свой половой орган. — Мне нравится, когда мне делают минет. Не смогу этим наслаждаться, если сегодня потеряю свой член.

Дженни швыряет мне в лицо подушку.

— Иди, чисти зубы, брюссельская капуста.

Полтора часа спустя мы подъезжаем к дому Картера и Оливии, и всю двадцати минутную дорогу я пытался просунуть руку под платье Дженни.

— Ты уверен, что не хочешь выпить сегодня вечером? — Она хлопает меня по руке и кладет ее на среднюю консоль. — Можем поехать домой на Uber.

— Не-а, я в порядке.

— Что ж, если ты изменишь свое…

— Нет. Я собираюсь трахнуть твой рот позже, сегодня вечером, и мне не нравится, если при этом я буду пьян, а ты трезвая.

Дженни не отрываясь смотрит в окно.

— Пьян ты или трезв, это не помешает мне сесть тебе на лицо и кончить на твоем языке. — Она смотрит в мою сторону с ослепительной улыбкой. Я оставляю машину на улице, и она сжимает мое бедро, прямо рядом с моим членом. — Готов, большой парень?

МЕНЯ ЗОВУТ ГАРРЕТ АНДЕРСЕН, И У МЕНЯ ХОККЕЙНАЯ ЗАДНИЦА

— Черт, как же хорошо я выгляжу. — Картер вертится, рассматривая себя в зеркало. Он теребит лацканы своего сшитого на заказ пиджака. — Я бы сам себя трахнул.

Он передает телефон Эммету, прежде чем прижать ладонь к зеркалу в пол, выпячивает задницу и оглядывается на нас через плечо.

— Сфоткай. Собираюсь отправить Олли. Дам ей знать, что ее ждет сегодня вечером.

Эммет подталкивает табурет к Картеру.

— Подними ногу. — Он кивает головой, делая снимки. — Да, хорошо. Олли это понравится.

Адам скрещивает руки на груди, наблюдая за мини-фотосессией.

— Черт, эти брюки действительно хороши. — Он показывает на задницу Картера в его бордовом костюме. — Не похоже, что ты сможешь их растянуть, Картер. Я впечатлен.

Картер вытягивает руки и приседает, подпрыгивая.

— Это все стреч-ткань. Они фантастические. Попробуй.

Мы пробуем, все мы. Для ясности: мы — это вся наша команда. Все двадцать пять из нас стоят, полностью в дизайнерских костюмах, сшитые специально для спортсменов с мускулистой нижней частью тела, к низу брюки сужаются. Нас приглашают на массу различных маркетинговых и коммерческих съемок, но думаю, что, возможно, это — мое любимое. Я выгляжу потрясающе.

— Черт. — Я кладу одну руку на бедро, другую на левую ягодицу и делаю выпад вперед. — Они невероятные. Такие удобные. — Я погружаюсь в растяжку, чувствуя жжение в паху, постанывая. Как танцовщица, Дженни невероятно гибкая, а я нет. У нее появляются разные идеи, и я соглашаюсь на них, но, если быть честным, угнаться за ней порой бывает трудно.

Фотограф хихикает, делая мое фото.

— Это здорово. — Ее черные волосы собраны в тугой хвост, спускающийся до середины спины. — Забудьте о постановочных фотографиях. Мы должны были просто дать вам, ребята, волю. Вы все прирожденные модели.

Когда я улыбаюсь, она улыбается в ответ. Ее зовут Сьюзи, и я на 99 процентов уверен, что она флиртовала со мной последний час, в основном потому, что мой костюм, по ее мнению, нуждается в постоянной подгонке. Она милая, но я сказал ей не больше пяти слов. Большую часть моего мозга занимает дерзкая брюнетка.

— Ты потягиваешь себя за пах? — Спрашивает Картер, когда я выпрямляюсь и потираю пульсирующее место. — Что сделал?

Кончики моих ушей горят, затылок становится влажным, особенно когда глаза Адама встречаются с моими. Он не сказал мне ни единого слова о кануне Нового года. Возможно ли, что он забыл, или я просто достаточно глуп, что надеюсь на это?

Кара пообещала никому не рассказывать, но только с оговоркой, что это было разовая акция. Она была за то, чтобы это продолжалось постоянно, но сказала, что не сможет держать рот на замке, если это будет так. Я удивлен, что она сдержала свое обещание. Эммет всю последнюю неделю крутился вокруг меня без единого понятия, были ли какие-либо части моего тела внутри Дженни.

— Я поскользнулся на льду, — наконец объясняю я или вру, как посмотреть. — Да, я поскользнулся, и мои ноги, они подкосились, как… — Я раздвигаю свои указательный и средний пальцы, потому что, видимо, я думаю, что это требует иллюстрации, — Вот так. Так что… да. Больно.

— У Дженни есть потрясающая массажная штуковина, — говорит Картер. — Я называю ее «боксер». Она выбивает дурь из твоих воспаленных мышц. Тебе стоит позаимствовать ее.

— Я определенно сделаю это, да. Я позаимствую ее «боксера». — Хотел бы я перестать трясти головой.

— Попроси ее показать тебе, как им пользоваться. Ты будешь стонать без остановки.

Ага. Определенно.

Я все еще ищу ответ, когда Адам спрашивает:

— Еще раз, что сказать? — Он поправляет манжеты, оглядывая себя в зеркале. Он одет во все черное и выглядит чертовски подтянутым.

— Меня зовут Джексон Райли, и у меня хоккейная задница, — отвечает Джексон.

Адам прочищает горло.

— Меня зовут Адам Локвуд, и у меня хоккейная задница.

Я фыркаю.

— Добавь хотя бы немного изюминки.

— Да, вот так. — Картер снова кладет ладонь на зеркало, оглядываясь через плечо. — Меня зовут Картер Беккет, и у меня хоккейная задница.

— Скорее так. — Я прочищаю горло и вожу плечами, принимая позу: одна рука на узле галстука, другая на бедре. — Меня зовут Гаррет Андерсен, — я оглядываюсь через плечо, — и у меня хоккейная задница.

Картер отталкивает меня бедром с дороги.

— Меня зовут Картер Беккет, — бормочет он хрипло и низко. Он оборачивается через плечо, прищурив глаза, выпячивает бедро и проводит рукой по правой ягодице. — И у меня хоккейная задница.

Я поднимаю пиджак и низко приседаю, бросая тяжелый, обжигающий взгляд через плечо. Я берег его для того, чтобы заманить Дженни в спальню.

— Меня зовут Гаррет Андерсен… — Я подпрыгиваю на корточках, рука поглаживает ягодицу, и поднимаю брови. — И у меня хоккейная задница.

— Черт возьми, — бормочет Картер, медленно покачивая головой. — Да. Да, вот и все.

— Это здорово, — говорит Сьюзи, делая снимок за снимком команды хоккеистов, которые приседают, покачивают бедрами, похлопывают себя по задницам. — Вы, ребята, такие веселые и откровенные. Мы должны сделать пару групповых снимков, а затем видеооператор отведет вас в сторону одного за другим.

Она подходит ко мне и тянется к моему галстуку.

— У меня опять развязался галстук? — Я убираю руки в карманы брюк, когда она начинает возиться с узлом.

Она хихикает.

— Я не знаю, как это продолжает происходить.

Я тоже, потому что единственный человек, который продолжает прикасаться к нему, — это она.

— Этот костюм тебе очень идет.

— Спасибо. Мне тоже нравится. Он супер удобный. — Это технология растягивания ткани. Костюмы узкие в талии и ногах, но достаточно широкие, чтобы вместить наши толстые бедра и — как вы уже догадались — хоккейные ягодицы.

— Ты такой высокий. Какого ты роста?

— Сто девяносто сантиметров, — отвечаю я, игнорируя смешки Картера и Джексона.

— Вау, — изумленно бормочет Сьюзи.

Я показываю на Адама, пытаясь отвлечь ее внимание. Она милая, но я не пытаюсь дать ей никаких неправильных представлений.

— А он сто девяносто шесть.

Она едва удостаивает его взглядом.

— Да, он такой большой. Твоя девушка тоже высокая?

— Эм, я… — Я чешу нос. — У меня нет девушки. — Это не ложь, но так кажется.

Ее лицо проясняется.

— О.

— У тебя есть парень? — Спрашивает Картер, подходя с раздражающей ухмылкой на раздражающем лице.

Сьюзи мотает головой, выжидающе улыбаясь мне, и Картер обнимает меня за плечи, притягивая к себе.

— Ну разве это не здорово? Вы оба одиноки, и Гаррет хочет походить на свидания. Верно, приятель?

Ну, блять. Это нехорошо.

Беременные женщины пугают.

Дженни на полфута выше Оливии, а она все еще пытается спрятаться за диван, уклоняясь от пристального взгляда Оливии.

— Может, ты перестанешь так на меня смотреть? — Дженни наконец кричит на нее. — Я понимаю, тебе не нравится рождественский подарок, который я подарила Картеру! Я не планирую умереть сегодня!

Оливия агрессивно указывает на Картера, что стоит в центре их гостиной с микрофоном, напевая слова из телевизора.

— Две недели, Дженни! Он поет каждый день в течение двух недель!

— Ну, они были на выезде пять… — Дженни закрывает рот, увидев убийственное выражение на лице Оливии. — Да, поняла. Две недели. Караоке было ужасной идеей.

Дженни и Кара смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, пытаясь не рассмеяться, но когда Картер поворачивается и хватает Оливию за руку, поднимает ее на ноги и кружит, пока поет «Поцелуй девушку» из «Русалочки», они взрываются смехом.

— Ладно, Дженни, — тяжело дышит он, когда песня заканчивается, вытирая пот со лба. — Ты и я. «Холодное сердце»?

— Да, черт возьми! — Она вскакивает с дивана, хватает второй микрофон, и я не знаю, что, случилось с моей жизнью, ведь я двадцатишестилетний мужчина, провожу редкий свободный вечер пятницы, наблюдая за тем, как мои друзья поют в караоке песни из мультфильмов Disney.

И все же я бы ничего не стал менять. Просто есть что-то в том, как Дженни выглядит совершенно свободной и непринужденной, будто чувствует себя в своей стихии здесь, с этими людьми, достаточно, чтобы быть самой собой.

— Иногда, — вздыхает Оливия, — кажется, что их двое.

Я похлопываю ее по руке.

— И ты собираешься добавить еще одну. Так храбро с твоей стороны, Лив.

— Мне нужна помощь. Так много помощи.

Я хихикаю.

— Могу я принести тебе что-нибудь, мамочка? — Она уютно устроилась на диване, умудряясь выглядеть одновременно и неловко, и чертовски уютно. Ее беременный животик милый, но для такого маленького человека он слишком большой и отнимает у нее много сил. Я уверен, что ей больно.

— Я бы с удовольствием выпила чаю и съела «Орео». Картер положил печенье на холодильник, куда я не смогу дотянуться, а чайные пакетики в кладовке.

Адам неторопливо подходит ко мне на кухне, пока я готовлю чайник, выглядя чертовски неловко и к тому же немного напуганным.

— Послушай, приятель, — осторожно начинает он. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, чувак.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — пытается он снова.

— Спасибо, приятель. Ценю это. — Я наливаю кипящую воду на чайный пакетик, наблюдая, как он меняет цвет. — Я тоже хочу, чтобы ты был счастлив.

— Э-э, верно. Но для того, чтобы быть счастливым, ты должен, э-э… — Он нервно проводит рукой по волосам, обводя взглядом комнату, прежде чем наклониться ближе и прошептать. — Оставаться в живых.

Я сдерживаю желание рассмеяться только потому, что его беспокойство искреннее, а также потому, что не планирую умирать. Честно говоря, я удивлен, что ему потребовалось так много времени, чтобы прийти в себя. Держу пари, он кипел всю неделю.

Я украдкой оглядываю комнату. Все заняты, и самое главное, Картер все еще поет.

— Послушай, это было всего один раз. Это больше не повторится. — Врать Адаму кажется странным. Мне это не нравится.

— Этого вообще не должно было произойти, — кричит он шепотом. — Ты совершил ошибку!

Я вскидываю руки.

— Я все время совершаю ошибки, чувак! — Я кладу руку на грудь, чтобы успокоить свое прерывистое дыхание, пока ситуация не накалилась еще больше. К тому же, Кара наблюдает за нами из гостиной. Мне не нужно, чтобы она снова совала сюда свой нос. Это чудо, что мы вообще выбрались. — Послушай, все, что мы делали, это целовались.

— Ты сказал, что дезинфицировали!

— Да ладно, чувак! Ты вообще был пьяный? Что ты помнишь?

— Зачем дезинфицировать, если все, что вы делали, это целовались?

— Э-э, потому что Джен- она… неряшливо целуется. Да, супер неряшливо. Я думаю, у нее такое расстройство, из-за которого у нее выделяется больше слюны. — Я вздрагиваю. — Супер странно. — Она оторвет мне яйца, если это дойдет до нее. — Все равно хорошо.

Адам закатывает глаза.

— Отлично, потому что мне определенно было интересно, как она целуется в засос. — Он наклоняется ближе, свирепо бросая обвиняющий взгляд. — Для начала, что ты вообще делал в ванной наверху с ней наедине?

— Все ванные были заняты.

— Все ванные комнаты были заняты ровно в полночь, когда все праздновали наступление Нового года?

Я поджимаю губы.

— Угу.

Адам качает головой.

— Ну, а что вы с Карой делали, когда пошли вместе в ванную наверху? — Я уклоняюсь, а не обвиняю, но он все равно стучит кулаком по моему плечу.

— Потому что все ванные комнаты были заполнены после полуночи, когда нам обоим нужен был туалет, и Кара сказала, что ничего и никого не ждала, придурок.

Я фыркаю от смеха, потому что мне вроде как нравится видеть Адама раздраженным, обзывающимся и все такое.

Он вздыхает, проводит пальцами по своим темным волосам, в голубых глазах читается усталость.

— Ты обещаешь, что это было только один раз?

Я почесываю уголок рта, бормоча.

— Обещаю — скрещивая пальцы, надеясь, что однажды Адам простит меня.

— Значит, ты позвонишь той девушке?

— Девушке? Какой девушке?

— Девушке с сегодняшнего дня! Фотограф!

— Ооо, точно, точно. Она. Да, я собираюсь позвонить ей. — Уже удалил ее номер.

Сьюзи неплохая. Она была милой и очень дружелюбной. Если бы я был свободен, возможно, я бы пригласил ее куда-нибудь. Но я недоступен. Я не думаю, что я доступен. Верно?

Ну, в любом случае, она не Дженни, и это единственное, что имеет значение. Она единственная женщина, от которой я не могу отвести глаз.

Когда Адам, наконец, достаточно удовлетворен, она заходит на кухню.

Она берет кружку, и я наполняю ее горячей водой. Она опускает в нее чайный пакетик.

— О чем говорили?

— Просто хотел убедиться, что ничего не происходит.

Дженни прислоняется к стойке, пряча улыбку за кружкой.

— Бедный Адам. Мне неловко врать такому милому мужчине.

— Я тоже, особенно когда его главное беспокойство — остаться в живых.

Дженни хмыкает, кивая.

— Верно.

Я наклоняюсь к ней, и когда наши руки соприкасаются, я переплетаю свой мизинец с ее.

— Караоке было подарком для тебя или для Картера?

Дженни хихикает.

— Ну и что, что я тоже люблю петь.

— Я думаю, ты была рождена, чтобы играть на сцене.

— Рожденная сиять, детка. — Песня заканчивается, и Дженни, вскинув обе брови, смотрит на меня, убирая руку и направляясь в гостиную со своим чаем. — Следующий Гаррет! Он хочет спеть что-нибудь из Моаны!

Я бы предпочел этого не делать, но Кара вскакивает, заявляя, что споет со мной, и, прежде чем я успеваю опомниться, я уже спел половину песни, а Дженни все это время не перестает смеяться. Мне нравится быть причиной ее смеха.

Когда я наконец сажусь, запыхавшийся и голодный, Картер лопает мой пузырь счастья.

— У Гаррета свидание.

У меня отвисает челюсть, взгляд мечется к Дженни.

— Что? Нет.

— Ну, пока нет. Он получил номер телефона фотографа с сегодняшней съемки.

— Она-она-она… она дала его мне!

— Они все время флиртовали, — продолжает Картер. — Они были так увлечены друг другом.

— Нет, я-я-я… она была, но я был… Я был… — Черт. В ту секунду, когда мои глаза встречаются с глазами Дженни, она отводит взгляд, щеки ее заливает яростный румянец. Взгляд Кары мечется между нами двумя, по ее лицу расползается хитрая ухмылка. Адам просто выглядит чертовски измученным или разочарованным, а может, и тем, и другим.

— Я не флиртовал, — бормочу я, но слова теряются, когда Картер и Эмметт включают «За окном уже сугробы» из «Холодного сердца», исполняя ее дуэтом. Весь следующий час я украдкой поглядываю на Дженни.

К тому времени, как мы возвращаемся в квартиру, я совершенно сбит с толку. Она не смотрит на меня и почти не произнесла ни слова весь оставшийся вечер. Каждый раз, когда кто-нибудь обращался к ней, она просила их повторить слова. Я попытался обхватить ее мизинец своим под кухонным островком, когда мы все выстроились в очередь, чтобы наполнить тарелки, но она вывернулась и повела себя так, словно меня там не было. Максимум, чего я от нее добился, это вручение мне ключей от машины Картера и просьба отвезти ее домой, потому что она боится водить в снегопад.

— Приятно, что вы с Картером так близки. Это видно, просто наблюдая за вами двумя.

Она не отрывает взгляда от окна.

— Да, мы всегда такими были. Он мой лучший друг.

— И я тоже, верно? — Я толкаю ее в бедро и нетерпеливо хихикаю. Я не знаю, почему я ее толкаю. Все так неловко, и все, что я хочу сделать, это прикоснуться к ней, положить руку ей на колено, переплести свои пальцы с ее. — Дженни? — Я толкаю, толкаю еще раз.

Она бросает на меня быстрый взгляд, слабо улыбаясь. Я не думаю, что это ответ. Если это так, то мне это не нравится.

— Ну, ты мой лучший друг. — Потому что я не могу перестать говорить. — Итак, крепкая печенька. — Крепкая печенька? Черт возьми, пожалуйста, заткнись.

Я веду машину еще три минуты в жуткой тишине, и когда мы останавливаемся на красный свет, я больше не могу сопротивляться желанию убрать от нее руки. Я кладу ладонь лицевой стороной вверх, растопырив пальцы, и жду.

Дженни наблюдает за мной, но не заглатывает наживку, поэтому я пожимаю ей руку.

— Давай, Дженни. Возьми меня, блять, за руку, пожалуйста. Мне нельзя было прикасаться к тебе весь день, а это единственное, о чем я думал.

Уголок ее рта кривится, и этого недостаточно, но сойдет. Она проводит своей ладонью по моей, и когда наши пальцы переплетаются, и она сжимает мою руку, мои нервные окончания горят. Интересно, тепло ли ей от меня так же, как мне от нее. Ведь она словно кружка горячего шоколада после возвращения с мороза или выход на улицу весной и ощущение солнечного света на своем лице после долгой зимы.

Возвращаясь в квартиру, мы едем на лифте в еще большей тишине, но она нежно сжимает мою руку. Когда мы подходим к ее двери, она проскальзывает внутрь. Она слишком быстро начинает закрывать ее, прежде чем я успеваю зайти вместе с ней, и от этого мое сердце бьется слишком быстро. Она расстроена, а я не хочу, чтобы она была такой.

Она одаривает меня улыбкой, но я ненавижу ее. Она маленькая, грустная и немного застенчивая, наполовину скрытая дверью, за которую она держится, и на ее щеках едва видны ямочки.

— Эй, я побуду одна. Я очень устала.

— Ох. Хорошо. Ты уверена? Мы можем просто посмотреть фильм или что-нибудь еще? Я могу пощекотать тебе спину.

— Да нет, все в порядке. Просто пойду спать.

— Хорошо. — Я потираю затылок. — Эм… спокойной ночи, я полагаю. — Я наклоняюсь вперед, и она поворачивает лицо так быстро, что я бы даже не заметил, если бы не поцеловал уголок ее рта вместо губ.

И это, блять, отстой.

Между нами повисает тишина, пока мы смотрим друг на друга, отчего я будто весь чешусь. Не знаю, что между нами происходит. Знаю, что чувствую себя уже не так, как тогда, когда все это началось, когда все, чего я хотел, — это просто попробовать ее на вкус. Может быть, это моя вина, что я нарушил правила, дал ей больше, чем она когда-либо просила: фильмы, объятия, гребаные спортивки.

Но я не могу понять ее, и прямо сейчас, когда мои собственные чувства новые и сбивают меня с толку, и я не уверен в их глубине, я не знаю, как действовать дальше, лишь знаю, что мне нужно действовать осторожно. Терпение всегда помогало мне в отношениях с Дженни. Разве бездумно надеяться, что еще немного — и я добьюсь чего хочу? Ее легко напугать, а это — последнее, что я хочу делать.

Дженни теребит кончик своей косы.

— О, и, эм, если ты собираешься позвонить этой девушке…

Так и знал. Она ревнует. Значит ли это, что я ей нравлюсь? Думаю, это значит, что я ей нравлюсь.

— Я не собираюсь звонить этой девушке.

— Что ж, если ты передумаешь…

— Я уже удалил ее номер.

Дженни моргает раз, другой.

— О.

— Да.

— Эм, ну. — Она наматывает косу на руку, переплетая пальцы, и ее щеки розовеют, когда она пытается высвободить руку. Я тянусь к ней и помогаю выпутаться. Она тут же начинает выковыривать воображаемые ворсинки со своей толстовки. — Просто помни, что мы должны покончить с этим до того, как ты начнешь встречаться с кем-то другим, потому что я не хочу чувствовать себя глупо, или чувствовать неловкость, или что-то еще.

— Я не встречаюсь ни с кем другим, Дженни, и мы не собираемся заканчивать это. Это все?

— Что все?

— Ты просто не хочешь чувствовать неловкость?

Ее носик морщится, когда она втягивает нижнюю губу в рот и снова опускает взгляд. Я не уверен, что когда-нибудь привыкну к ее застенчивости, которая проглядывает то тут, то там, но я начинаю понимать, что она нравится мне так же сильно, как и ее громкая уверенность. Рычит она или шепчет, для меня она по-прежнему красива, сильна и неповторимо совершенна.

— Что еще может быть?

Я со вздохом закатываю глаза к потолку. Ей нравится делать это время от времени, отвечать на мой вопрос вопросом. Так она избегает любого серьезного разговора, который мог бы вынудить нас обратиться к тому, к чему все идет, или, по крайней мере, к тому, к чему я хочу, чтобы это привело.

Итак, с дурацкой улыбкой я хватаю ее за толстовку и тяну. Она наваливается на меня, хватаясь за мои бицепсы, чтобы удержаться, и я прислоняю ее лицо к своему.

— Иногда ты чертовски бесишь, солнышко. Ты знаешь это, не так ли?

Вот он, прямо там, в уголке, намек на улыбку. На ее щеках появляются ямочки, и когда солнце расцветает на ее лице, мне хочется расцеловать ее.

— Я ни для кого не солнышко.

— Черт возьми, как я люблю, когда ты ошибаешься. — Мой рот накрывает ее, он открывается, и ее язык встречается с моим в медленном, стремительном поцелуе. — Ты мое солнышко.

БЛЯТЬ

— Столик забронирован на семерых.

— И все придут?

— Все. Это будет потрясающе. Я внесла нас в список в «Сапфир» на потом.

— «Сапфир»? Как тебе это удалось?

Кончик моей ручки беспрестанно постукивает по столешнице, и мой глаз подергивается, когда я мечтаю о том, как засуну ее прямо в глазницу Крисси.

Это слишком? Возможно. Нужно ли это? Ответ тот же.

Саймон забирает оружие у меня из рук, заменяя его на «Звездный луч». Я не могу всадить «Звездный луч» в глаз Крисси. К тому же он розовый. Я не собираюсь тратить его впустую.

— Съешь конфетку. У тебя такой вид, будто ты замышляешь убийство. — Он открывает свой ноутбук и листает YouTube, пока не находит одно из тех смешных видео с собаками, которые мне нравятся. Он проверяет, что звук выключен, и переводит экран на меня, прежде чем снова сосредоточить свое внимание на Лии, стоящей перед нами в лекционном зале.

Я сейчас на взводе. Крисси сидит прямо передо мной и громко рассказывает об их планах на пятницу, делая акцент на всех, кто придет.

Я не принадлежу ко «всем», и мне определенно все равно. Не похоже, что они собираются в лучший, самый закрытый танцевальный клуб Ванкувера, и не похоже, что я люблю танцевать. Не похоже, что весь выпускной танцевальный класс пойдет, и меня не волнует, что все эти годы я сидела в стороне.

Я с самого начала была изгоем, богатой девушкой, которой не нужно было пытаться поступить в одну из самых элитных танцевальных школ в стране, мне была предоставлена стипендия.

За исключением того, что я не богата и никогда ей не была. А та стипендия, на которую я приехала? Я заработала каждый цент, надрывая свои метафорические яйца в течение семнадцати лет, когда все, о чем я ела, спала и мечтала, — это танцевать.

Моя судьба была решена в тот момент, когда в первый день я вошла в кабинет как младшая сестра Картера Беккета, и, как я уже научилась делать, приняла это, решив вместо этого снова спрятаться в тени, стать другом самой себе.

Я устала, но теперь страх быть отвергнутой слишком реален, чтобы я могла хотя бы попытаться.

Моя дружба с Гарретом показала мне, каких связей мне не хватало все эти годы, и пробудила глубокую тягу к большему. Приходить туда, где я вынуждена прятаться внутри, опустошает. Я хочу свободы, которую чувствую с Гарретом, ту, что позволяет мне быть самой собой, и я хочу испытывать это всегда, куда бы я ни шла.

Является ли связь, которую мы разделяем, той, которую ты находишь постоянно? Это тот тип связи, который ты создаешь со всеми своими друзьями? Или эта связь уникальна, и лишь с ним? Уникальна для нас обоих? Это мимолетное и редкое чувство силы, благодаря которому расцветают глубокие и значимые отношения? Такое, за которое ты хватаешься и говоришь себе «несмотря ни на что, не смей отпускать»?

Мой разум видит Гаррета и фиксируется на его лице.

С ним все было тише, нежнее. Будто мы оба ступаем осторожно, на цыпочках, но не переступаем черту, даже боимся.

Это сбивает с толку, пугает и, возможно, немного расстраивает. Существует ли вообще эта черта? Не знаю, где она очерчена, но знаю, что мы по другую сторону от нее, и это делает все еще более пугающим. Потому что за ней есть что-то прекрасное, что можно обрести, есть и что-то прекрасное, что можно потерять.

Когда я подумала, что у Гаррета свидание, меня захлестнуло цунами чувств, которые я отказывалась признавать. Чувства, что фоново кипели всю неделю, что крепли с каждым «добрым утром» в сообщении, каждый поцелуй, каждая ночь на диване, просмотр фильмов с кружками горячего шоколада, каждый тихий, бытовой разговор в постели, где его пальцы играли вверх и вниз по моей спине, прежде чем мы, в конечном счете, желали друг другу «спокойной ночи».

Логическая часть моего мозга анализирует каждое действие Гаррета, его слова, каждую улыбку, которой он одаривает меня, то, как его взгляд скользит по моему лицу, прежде чем он прижимается к моим губам. Эта часть убеждает меня, что между нами что-то вибрирует, что-то сильное и осязаемое. Настолько осязаемое, что я чувствую это, даже когда его нет рядом.

Но есть еще одна часть моего мозга, или, скорее, моего сердца. Осколки, которые застряли и синяки, их последствия напоминают мне, что иногда не все так, как кажется. Некоторым людям удается корыстно убедить тебя, что ты им небезразличен, или, что еще хуже, что они любят тебя.

Мое суждение может быть ошибочным, но я знаю, что Гаррет не такой человек.

Но это не значит, что он чувствует то же, что и я. Я ранее уже ошибалась, и не хочу ошибиться насчет Гаррета. Это очень похоже на потенциальную потерю его, и это не то, чем я готова рискнуть.

— На сегодня все. Всем отличных выходных.

Лия приносит долгожданный конец моим запутанным мыслям. Стулья скользят по полу, все выбегают из лекционного зала.

Саймон убирает свой ноутбук, пока я жду, когда уйдут Крисси и Э в квадрате. Эшли, вторая Эшли — улыбается мне, машет рукой. Она всегда была милой, тихой, и я не понимаю, почему она ошивается с этой группой. Может, она так же отчаянно, как и я, хочет где-то вписаться, хоть куда-нибудь.

Саймон берет меня за руку, помогая подняться на ноги.

— Хочешь стать моей «+1» в «Сапфире» завтра вечером?

— Спасибо, но я не пойду.

— Что? Почему?

— Ты точно знаешь почему.

Саймон вздыхает.

— Давай, Дженни. Пойдем со мной. Нам будет весело.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Меня не приглашали. — Меня никогда не приглашали. — Сапфир в любом случае отстой. — Он потрясающий, попасть туда невозможно, если у тебя нет богатых связей, в виде, например, брата — профессионального хоккеиста.

Между прочим, ходить в танцевальный клуб со своим чрезмерно заботливым старшим братом совсем не весело. Картер обманом заставил своих друзей выстроить вокруг нас, девочек, баррикаду, по сравнению с которой Великая Китайская стена выглядела пластмассовой. Через две минуты я ушла с танцпола, а Картер загладил свою вину шоколадно-банановым молочным коктейлем, посыпанным крошками из Орео по дороге домой.

— Крисси! — Саймон зовет, сложив ладони рупором у рта. — Дженни может прийти завтра, не так ли?

Ее губы кривятся, когда она оглядывает меня.

— Я не знала, что ты любишь танцевать, Дженни.

Я прикусываю язык, чтобы не обозвать ее, потому что я такой же гребаный специалист по танцам, как и она.

— Знаешь, танцев для удовольствия, — добавляет она. — Конечно, ты можешь прийти.

Саймону, как и всегда, безразлично ее отношение, или, может быть, он просто его игнорирует. Он теперь почти не уделяет ей внимания, и иногда я думаю, что это то, что больше всего беспокоит Крисси. Я получаю внимание, о котором она мечтает.

Он громко целует меня в щеку.

— Видишь? Я же говорил, что ты можешь прийти. — Он убегает. — Я напишу тебе завтра перед тем, как заеду за тобой.

Натянутая улыбка Крисси не покидает меня.

— Я просто говорила девочкам, не знаю, почему ты никогда не приходишь с нами выпить.

Я собираюсь напомнить ей, что они ни разу меня не приглашали, но Эшли номер один опережает меня в ответе.

— Дженни не пьет.

— Что? Серьезно?

Я мотаю головой.

Крисси морщит нос.

— Иу. Почему?

Мой подбородок выпячивается, потому что ее тон выводит меня из себя.

— Мне не нужен алкоголь, чтобы веселиться. — Хотя это и правда, но причина другая. Мне не нужно ни перед кем оправдываться.

Она пожимает плечами.

— Тогда, думаю, мы увидимся в понедельник, — бросает она через плечо, когда они втроем уходят, оставляя меня стоять здесь, гадая, почему то, что я трезвенник, означает, что я внезапно осталась без приглашения.

Крисси делает паузу, и я ненавижу, как мое тело нетерпеливо гудит, надеется, что она зовет меня по имени.

— Да? — В ожидании я сжимаю ремень своей сумки сильнее.

— Мы слышали, что тебя рекомендовали на работу в Торонто. Я нисколько не удивлюсь, если ты ее получишь.

Мое лицо сияет от гордости, напряжение в груди спадает, плечи опускаются.

— Спасибо. Я действительно рада этой возможности.

— Очевидно, талант не является их приоритетом, вот почему я не собираюсь утруждать себя подачей заявки. Слышала, что они ищут кого-то, кто готов слепо следовать за ними, как овца. Логично, что Лия подумала о своей любимице. Они знают, что ты не станешь ворошить там дел. Ты такая… — Ее взгляд опускается вниз, затем снова поднимается. — скучная.

Я открываю рот, чтобы послать ее, но вместо этого мой подбородок дрожит. Зубы быстро прикусывают губу, пытаясь унять дрожь, прежде чем она сможет получить хоть какое-то удовольствие от того, что видит это, от осознания того, что ей удалось причинить мне боль.

Я не знаю, что я такого сделала, что заставила ее так сильно невзлюбить меня, особенно когда я так усердно работала, чтобы оставаться на своем месте.

Но придерживаться своей дороги не делает меня скучной. Следование правилам, потому что я не вижу необходимости их нарушать, не делает меня скучной.

Ведь так?

— Я хороший танцор, и я усердно работала, — наконец срывается с моих губ. — Я всегда усердно работаю.

— О, конечно.

— Я заслуживаю того, чтобы меня оценивали по достоинству.

Крисси снисходительно похлопывает меня по плечу.

— Я не имела в виду ничего плохого. Нет ничего плохого в том, чтобы быть предсказуемой.

— Это называется быть надежной.

— И уж точно не помешает, что твой брат — Картер Беккет. Уверена, что это сыграет свою роль. Подумай о дополнительной рекламе, спонсорах… Они выиграют так много, если его младшая сестра будет там преподавать.

Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони.

— Мой брат не имеет к этому никакого отношения.

Крисси жестом приглашает своих друзей следовать за ней.

— Ладно, Дженни. Увидимся в понедельник.

Эшли задерживается, слегка машет мне рукой и сочувственно улыбается.

— Хороших выходных, Дженни.

Я наблюдаю за их удаляющимися формами, требуя, чтобы мой мозг отбросил это, не позволил этому добраться до меня. Но затем стук каблуков в коридоре эхом отдается в моих ушах, совпадая с биением моего пульса, и в горле появляется ком.

— Дженни! Вот и ты. Как поживает моя любимая ученица? Я хотела спросить тебя, что ты решила насчет работы, ведь выпускной все ближе.

Мой взгляд мечется, едва встречаясь со взглядом Лии. Морщины на ее лице смягчаются, ее карие глаза полны сострадания, когда она подходит ко мне и сжимает мой локоть.

— Эй, ты в порядке? Хочешь пойти перекусить?

Это то, о чем говорила Крисси? Кроме Саймона, моя учительница — мой единственный друг в школе, единственный человек, который приглашает меня посидеть с ней в столовой, который просто, блять… разговаривает со мной.

Нет, говорю я себе, зажмурив глаза и качая головой. Не позволяй ей заставить тебя сомневаться в себе. Не позволяй ей, черт возьми, Дженни.

— Дженни, — мягко призывает Лия. — Что происходит? Давай выпьем кофе и посидим.

— Я… — Я чувствую себя идиоткой. Я чувствую себя одинокой. Я чувствую себя такой… скучной. Я не вписываюсь в компанию остальных, и хотя я всегда это знала, сегодня это кажется особенно тяжело и мрачно. Есть ли во мне что-то особенное?

— Мне нужно идти, — наконец бормочу я, убирая руку Лии.

Она зовет меня, но я уже выхожу на улицу. Влажный ветер хлещет меня по щекам. Сегодня утром было мягко, дождливо, но сейчас температура резко упала, и дождь превратился в снег. В такой густой, тяжелый мокрый снег, который делает каждый шаг ледяным.

Я дважды поскальзываюсь на пути к машине, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть лицом вниз. Я запихиваю пальто и сумку на заднее сиденье, и залезаю внутрь. Чем дольше я сижу здесь, сжимая руль, и говорю себе, что эти люди не стоят моих слез, тем сильнее падает снег, но глаза все равно щиплет. К тому времени, как я выезжаю со стоянки, из-за метели и моего затуманенного зрения почти ничего не видно.

Мое сердце в груди колотится, а пульс в ушах грохочет, когда я приближаюсь к четырехстороннему знаку остановки, и когда я нажимаю на тормоз, машину заносит.

И ее несет вперед.

Машина, проезжающая перекресток, сигналит.

Каждый мускул в моем теле напрягается, костяшки пальцев белеют, когда я изо всех сил жму на тормоз и поворачиваю руль. Со скрежетом металла мои слезы наконец проступают.

ИНДИАНА БОУНС СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ

— Ты уже позвонил той девушке?

Мои большие пальцы замирают на игровом контроллере, сердце замирает.

— А?

Эммет смотрит на меня.

— Фотографу? Той, с кем Картер тебя познакомил.

— Не за что, — бормочет Картер, закусывая морковкой. Очевидно, Оливии нужно следить за здоровьем, потому что она замечает, как меняется ее тело на поздних сроках беременности. Она запретила приносить в их дом печенье, и Картер пытается поддержать ее, не поедая его. Мы у Эммета, а Оливии здесь нет, так что я впечатлен, что он придерживается этого.

— Э-э, нет, — наконец отвечаю я, надеясь, что мы оставим все как есть.

— Почему бы и нет? — Спрашивает Картер. — Она показалась мне милой.

— Да, Гаррет, — отзывается Кара из кухни. — Почему бы и нет?

— Э-э, я не… — Я потираю затылок. Я устал уклоняться от вопросов о статусе моих отношений или о том, почему я продолжаю возвращаться в свой гостиничный номер рано и один. — Не думаю, что мы были бы хорошей парой.

— Откуда ты знаешь? — Спрашивает Эммет. — Может быть, вы бы действительно поладили, если бы дали этому шанс.

— Я просто не чувствовал ее. — Я не отрываю глаз от экрана телевизора, когда мой игрок забирает шайбу и катится по льду.

— В последнее время ты ни к кому не испытываешь чувств, — отмечает Эммет. — Не думаю, что видел, чтобы ты развлекался с кем-нибудь в последние два месяца.

— Да, а что это дает? — Спрашивает Картер.

— Почему никто не задает Адаму эти вопросы? — Я ворчу.

— Адама сейчас здесь нет, — напоминает мне Эммет. — И он все еще психически не оправился. И даже не думай упоминать Джексона. У этого парня на коленях три девушки каждую ночь.

— Ну, может быть, я тоже справляюсь с чем-то.

— С чем?

Вздыхая, я бросаю свой контроллер на кофейный столик. Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

— Послушай, я кое с кем встречаюсь. — Появляется приводящая меня в бешенство дерьмовая ухмылка Кары, и я опускаю взгляд, будто он горит. — Ну или типа этого. Все сложно.

Картер макает морковную палочку в миску с соусом из блю чиза.

— Насколько сложно?

— Я не думаю, что она готова к отношениям. У нее проблемы с доверием. — Это не ложь.

Он жует, бормоча:

— Нувжен совфет пфо отнофениям?

— Совет по отношениям? От тебя? Точно нет.

— Почему бы и нет? Я хорош в отношениях.

Я фыркаю от смеха.

— Ты был лишь в одних.

— Да, и я женат на ней, потому что я, блять, справился с этим с первого раза.

Закатывая глаза, я достаю из кармана вибрирующий телефон. Единственный солнечный луч освещает мой экран, и я нажимаю кнопку «отклонить» когда встаю и потягиваюсь.

— Мне пора.

— Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.

Я набираю сообщение Дженни, относя свой стакан на кухню, когда она звонит снова.

— Солнышко, — шепчет Кара через мое плечо, заставляя меня подпрыгнуть. — Кто такая солнышко и почему она тебе звонит?

— Господи Иисусе, эй. Немного личного пространства?

— У меня всегда с ним были проблемы, — размышляет она, наблюдая, как я загружаю свой стакан в ее посудомоечную машину. — Встречаешься с кем-то, да?

— Это не то, что ты думаешь.

Ее улыбка медленная и пугающая, но она почти всегда такая.

— И что это я думаю, Гаррет?

— Э-э… — Это ловушка? — Ничего?

Она делает шаг ближе, потом еще один, пока я не оказываюсь прижатым к столешнице, «помогите» вертится у меня на кончике языка.

— Я думаю, вы с Солнышко солгали мне, когда сказали, что это было разово. Я думаю, вы дурачились какое-то время, возможно, с тех пор как она переехала в ваш дом. Довольно смело с твоей стороны, Андерсен. Не думала, что ты на это способен, ведь она младшая сестра Картера и все такое.

— Заткнись, — шиплю я, переводя взгляд в гостиную, где Картер все еще занят видеоигрой.

— Знаешь, что еще я думаю? — Она наматывает завязки моей толстовки на свои кулаки, притягивая меня ближе. — Я думаю, что сейчас у тебя к ней есть чувства, и держу пари, этого ты не планировал.

Мой телефон жужжит у меня на груди, и когда я убираю его, снова светит это чертово солнце.

— Тебе лучше убираться отсюда. Солнышко зовет.

Я никогда так быстро не выбегал на улицу в холод и снег, подальше от Кары. Я начинаю пятиться с подъездной дорожки и подключаю телефон к динамикам, чтобы позвонить Дженни.

— Гаррет, — кричит она сдавленным голосом, как только звонок соединяется. — Ты мне нужен.

— Блять.

— Он убьет меня.

— Я имею в виду… — Я почесываю голову. — Все не так уж плохо. Самое главное, что ты в порядке.

Я окидываю Дженни взглядом по меньшей мере в десятый раз за последние три минуты. Мои руки исследовали каждый дюйм ее тела, проверяя, цела ли она. Она оказалась в порядке, если не считать ушиба на шее и царапин от пальцев на внутренней стороне ладони. Но ее растерянный взгляд говорит о том, что я не вижу повреждений, которые нельзя исправить с помощью бинтов.

— Гаррет, — кричит Дженни, указывая на передний бампер Мерседеса Картера. — Это ужасно! Посмотри на эту вмятину!

— Расскажи мне еще раз, что произошло.

— Было снежно и дорога обледенела, и у меня… у меня… у меня были проблемы со зрением. — Она проводит манжетами свитера по глазам, кожа вокруг них красная и воспаленная. — Я подъехала к знаку «Стоп» и попыталась затормозить, но колеса продолжали вращаться, а кто-то проезжал перекресток, и я подумала, что врежусь в него, а потом каким-то образом, в последнюю секунду, колеса повернулись, и я выехала на бордюр и врезалась в знак.

Я со вздохом мотаю головой.

— Жаль, что ты не позвонила мне, чтобы я забрал тебя. Ты могла пораниться, Дженни, или что еще хуже. Не стоит садиться за руль, когда ты расстроена, встревожена, и погода плохая.

Ее нижняя губа дрожит, руки прижаты к животу.

Поглаживая ладонью ее затылок, я притягиваю ее к себе и целую в лоб.

— Прости. Я просто разволновался. Рад, что ты в безопасности.

Волнение даже близко не описывает то, что я чувствовал двадцать минут назад. Я полетел домой, проскочив два красных знака светофора на пустых перекрестках, и когда я нашел ее плачущей на парковке, я чуть не задушил ее в своих объятиях. Ее ноги оторвались от земли, и я не опускал ее на землю, пока она не начала колотить кулаками по моим плечам.

Она отводит глаза

— Я больше не хочу водить машину, не по снегу.

— И тебе не обязательно это делать. Я буду забирать тебя, когда буду в городе.

Ее взгляд снова поднимается, широко раскрытые глаза благодарны, но настороженны.

— Правда?

— Конечно. Теперь весь вопрос в том… — Я присаживаюсь, осматривая вмятину на бампере. — Что мы будем с этим делать? — Я провожу подушечкой большого пальца по нижней губе, и когда мне в голову приходит идея, я не знаю, гений я или ненормальный. — Сходи за Индианой Боунс.

— Что?

— Индиана Боунс, — повторяю я, нажимая на вмятину. Она прогибается и отскакивает, и я вполне уверен, что это сработает. — Сходи за ним.

— Гаррет. Ты сейчас это не серьезно.

— О, еще как серьезно.

— Гаррет!

— Дженни. Иди. Возьми. Его.

С искаженным лицом и сжатыми кулаками она топает к лифту.

Она возвращается через несколько минут, прижимая к груди рюкзак, дико озираясь по сторонам.

— Принесла, — шепчет она. — Мы… эм… — Она показывает большим пальцем на мою машину. — Там?

Моя улыбка медленно расплывается, и когда она достигает мегаваттного уровня, я не в состоянии сдержать смех. Дженни хмурится, и я забираю у нее рюкзак, засовываю руку внутрь и достаю этого монстра.

Боже, эта штука чертовски массивная. Толстая. Жилистая. Твердая, но не слишком. Эта штука может нанести некоторый ущерб. Я покачиваю в руках, и Дженни ахает, бросается вперед, втискивая его между нами, когда она обнимает меня и прижимается своей грудью к моей.

Она рычит на мое хихиканье.

— Прекрати смеяться.

— Я только что понял, как мне повезло, что у меня все еще есть оба глаза.

— О Боже. Я ненавижу тебя. — Индиана Боунс начинает вибрировать между нами, и веки Дженни закрываются, когда она глубоко дышит через нос.

— Ты собиралась позволить мне трахнуть тебя этим на заднем сиденье моей машины?

— Что? — Она отстраняется от меня, хватает свой огромный фаллоимитатор, выключает его и ударяет им меня по плечу. — Конечно, нет.

— Угу.

Она наматывает косу на кулак.

— Так что же ты… — Ее рот приоткрывается, когда я опускаюсь на землю, а когда я прижимаю основание присоски к помятой стали, она ахает. — Гаррет!

Я посмеиваюсь над тем, как резиновый член висит там, покачиваясь, и я щелкаю головкой. Всасывание у этой штуки чертовски мощное, что имеет смысл, учитывая ее размер и вес. Я обхватываю его пальцами и упираюсь ногой в бампер, не сводя взгляда с Дженни. С улыбкой я быстро тяну Индиану Боунс.

Я заваливаюсь назад, и член летит вместе со мной, ударяя меня в подбородок. Визги Дженни эхом отражаются от стен, и мгновение спустя она оказывается на мне сверху.

— Ты сделал это, — причитает она, осыпая мое лицо поцелуями. — Спасибо тебе, спасибо тебе! Люблю тебя, Гаррет! — Она скатывается с меня, ее пальцы порхают по бамперу, прежде чем она бросается к машине, обнимая капот.

Я вроде как зациклился на тех трех словах, которые она только что произнесла вместе с моим именем, но вместо того, чтобы вернуться к ним, я встаю на ноги и убираю ее фаллоимитатор в рюкзак.

— На краске есть пару сколов, но я знаю парня, который сможет исправить это. Я позвоню ему завтра.

Дженни молча уставилась на машину своего брата. Наконец, она поднимает на меня глаза, и от их вида у меня становится тяжело на сердце. Это туманные голубая бездна, наполненная слезами, и когда она моргает, они стекают по ее розовым щекам.

— Спасибо, что помог мне, Гаррет.

Взяв ее за руки, я поднимаю ее на ноги, затем заключаю в свои объятия. Она прячет лицо у меня на груди, и мои пальцы погружаются в ее волосы.

— Что случилось, Дженни?

— Я же говорила тебе. Машина…

— Только не машина. — Я отступаю на шаг назад, беря пальцем ее за подбородок. — Что случилось сегодня на учебе? Что тебя так расстроило?

Ее глаза затуманиваются, в них смятение, гнев, разбитое сердце. Все, чего я хочу, это чтобы она сказала мне, как я могу это исправить.

— Как ты думаешь, я достаточно хороша, чтобы преподавать в Национальном балете? Или ты думаешь, мне предложили эту работу из-за Картера? Потому что мой брат знаменит? Тебе кажется, что… я… я скучная? Я слишком скучная? Я…

— Эй. — Я обхватываю ладонями ее лицо, не сводя с нее взгляда. — Прекрати накручивать себя. Картер не имеет никакого отношения к твоему предложению поработать. Я ни хрена не смыслю в танцах, но я знаю, что ты потрясла сцену в канун Рождества. Мой папа хлопал и кричал тебе, стоя в гостиной, и теперь все три мои сестры хотят стать танцовщицами. И, блять, скучная, Дженни? Господи Иисусе, ты, блять, не скучная.

Ее нижняя губа дрожит, и следующий шепот разбивает мне сердце.

— Тогда почему никто не хочет быть моим другом? Никто не заинтересован в том, чтобы узнать меня получше. У меня даже никогда не было настоящего свидания. Я не могу вспомнить, когда в последний раз ходила в кино с кем-то, кроме моей мамы.

Я даже не успеваю обдумать свою идею, как мои пальцы начинают двигаться, и когда я подношу телефон к уху, Дженни хмурится.

— Так, так, так, — напевает Картер, отвечая на мой звонок. — Посмотри, кто приполз за советом по отношениям.

— Последнее, что мне нужно, это твоя версия совета по отношениям, Картер. — Глаза Дженни расширяются, и я удерживаю ее, положив ладонь ей на грудь, когда она пытается отобрать у меня телефон. — Слушай, столкнулся с твоей сестрой на парковке. У нее был немного дерьмовый день, и думаю, ей не помешает отвлечься. Не возражаешь, если мы куда-нибудь сходим?

Меня встречает тишина, и мгновение спустя звонок прерывается. Думаю, что только что облажался, но затем Дженни вытаскивает из кармана зазвонивший телефон, и ее лицо бледнеет.

— Привет, Картер. — Она прижимает руку ко лбу и отворачивается, понизив голос. — Я в порядке. Обычная чушь дрянной девчонки. — Она пинает бордюр. — Нет, мне не нужно, чтобы ты приезжал ко мне… Картер, мне не нужно, чтобы ты нянчился со мной каждый раз, когда что-то случается, нет, я знаю. — Она вздыхает. — Я тоже тебя люблю.

Она убирает свой телефон, и через несколько секунд мой жужжит.

Картер: спасибо, что присматриваешь за ней.

— Что, черт возьми, это было? — Спрашивает Дженни, широко раскинув руки.

— Давай, солнышко. Я приглашаю тебя на свидание.

ДЛЯ ЭТОГО НАМ МОЖЕТ ПОНАДОБИТЬСЯ СУПЕРКЛЕЙ

Я никогда не ожидал, что договориться о свидании с Дженни Беккет с ее братом будет так просто.

Ладно, возможно, я преувеличиваю. Не думаю, что Картер действительно понимал, на что соглашался. Тем не менее, я на публике с Дженни, один на один, и мне позволено это делать.

Я жив, и у Картера нет планов меня убить.

Жаль, что у меня не было больше времени на планирование, на то, чтобы по-настоящему сделать наше первое свидание потрясным и убедить ее, что мы должны повторить его. Судя по удивлению на лице Дженни, когда она погружается в атмосферу моего любимого индийского ресторана, я предполагаю, что она все равно наслаждается.

Я не могу оторвать от нее глаз. Наблюдаю за тем, как опускаются ее плечи, как ее легкая улыбка превращается в счастливое хихиканье, от которого она морщит носик, как ее глаза закатываются, когда она уминает еду. Она ребенок в кондитерской, и к моменту, как я вытаскиваю ее за дверь, кажется, что всего ее плохого дня не было.

— Пока, Рудра! — машет она нашему официанту. Она кладет руку на живот. — Это было так хорошо!

— Скоро увидимся, мисс Дженни!

— Ты слышал это? Скоро увидимся? — Она толкает меня, когда мы направляемся к моей машине. — Ты должен привести меня еще раз. Так сказал Рудра.

Я открываю ей дверь.

— Это то, что он сказал?

— Угу. — Она ухмыляется, приподнимаясь на цыпочки, а я уворачиваюсь от нее. — Упс, — шепчет она, останавливаясь на полпути. — Забыла. Никаких поцелуев на публике. — Она устраивается поудобнее на переднем сиденье, и ее блестящие глаза говорят мне, что она находит огромное удовольствие в том, как мне это трудно. — Давай, Медвежонок. Места, куда можно сходить.

Правила, блять, отстой. Не целовать ее тяжело, но самое сложное — это не держать ее за руку.

Становится только сложнее, когда мы едем через парк Стэнли на поезде под открытым небом, по тропе, освещенной мерцающими огнями. Все, что я хочу сделать, это притянуть ее к себе, почувствовать, как тепло ее тела распространяется на мое.

— Хорошая идея надеть теплое пальто, Медвежонок Гэри.

— Я же говорил, что твое красивое пальто не подойдет.

— Так это некрасивое?

— Что? — Я толкаю ее локтем в бок. — Я не попадусь в твою ловушку, Беккет.

Дженни тихо хихикает, придвигаясь ближе и кладя свою руку на мою.

— Жаль, что у меня нет кружки твоего горячего шоколада. Ты готовишь самый лучший.

— Полпачки мини-маршмеллоу и пару глотков горячего?

— Да. — Она задумчиво вздыхает, глядя на деревья, огни, звезды над нами. — Спасибо, Гаррет. Это лучшее свидание, на котором я когда-либо была.

Я издаю смешок.

— Это единственное свидание, на котором ты когда-либо была.

— Да, конкуренции нет. — Она снимает перчатку и осторожно обхватывает мой мизинец своим, прежде чем снова обратить свой взгляд на то, как сияет эта ванкуверская ночь. Затем она бормочет:

— Думаю, оно все равно было бы самым лучшим.

— Гаррет, можно нам попкорна?

— Мы можем купить попкорн, Дженни.

— Можно в попкорн побольше масла?

— Мы можем добавить в попкорн побольше масла.

Дженни крутится вокруг, ее глаза сверкают.

— Как насчет Скиттлз? Мне нравятся тропический. Не хочешь выпить со мной? Может, «Рут бир»? Не пила его, наверное, несколько лет.

Я хихикаю, делая мысленную пометку запланировать больше свиданий в кино в будущем. Ее счастье заразительно, и я лишь хочу подпитывать его.

Мой телефон жужжит, я вытаскиваю его из кармана.

— Это снова мой брат?

— Ага. — Это уже четвертое сообщение за сегодняшний вечер, и каждый раз вопрос один и тот же.

Картер: что вы сейчас делаете?

Если я не отвечаю в течение первой минуты, он посылает мне ровно семь вопросительных знаков, так что я научился действовать быстро. Это помогает, потому что, если я отвечаю на его сообщения, это означает, что мои руки не там, где им не положено быть.

Нагруженные закусками, мы поднимаемся по лестнице кинотеатра и находим два отдельных места сбоку, прямо у прохода.

Мы съедаем половину попкорна еще до того, как заканчиваются трейлеры, и Дженни в следующий раз удачно промахивается мимо пакета, задевая мой член.

— Упс. — Она хихикает. — Не заметила тебя там, здоровяк.

— Продолжай в том же духе, и мы даже не успеем выехать с парковки, как Индиана Боунс совершит налет на твой храм, солнышко, — бормочу я, запихивая в рот пригоршню попкорна. — Я уложу тебя на кожаный салон машины, пока ты уже будешь стонать мое имя.

Дженни рядом со мной напрягается, и я собираюсь извиниться, если зашел слишком далеко, но ее взгляд прикован к группе парней, поднимающихся по лестнице. Ее рука оставляет мое бедро, хватаясь за подлокотник между нами, а ее грудь быстро поднимается и опускается.

Я толкаю ее в плечо своим.

— Ты в порядке?

Она сглатывает, когда мужчины подбираются ближе.

— Я хочу домой.

— Что?

Один из парней смотрит в нашу сторону, медленно расплываясь в улыбке, когда он надевает шляпу задом наперед.

Дженни быстро поворачивается, сбивая попкорн с моих колен.

— Черт. Черт.

— Эй, что происходит…

— Гаррет, пожалуйста. — Ее глаза встречаются с моими, безумные, умоляющие. — Я хочу домой.

— Дженни, блять, Беккет. — Придурок в шляпе — Из «Торонто Мейпл Лиф» — останавливается рядом с нами, ухмыляясь Дженни. — Черт, сколько прошло времени? Плюс-минус шесть лет?

Она не отвечает, просто смотрит на него, сжав руки в кулаки.

— Хорошо выглядишь. Нам стоит как-нибудь потусоваться. Я скучал по тебе. — Он сдержанно смеется, оглядываясь на экран, где все еще идут превью. — Знаешь, я всегда думал, что там, на большом экране, будешь ты.

Ногти Дженни впиваются в подлокотник.

Я не знаю, кто этот парень, но когда его взгляд останавливается на моем, высокомерный и надменный, я почти готов ударить человека, которого никогда раньше не встречал. На самом деле, я уже ненавижу его сильнее Саймона.

— Как дела, чувак? — Он протягивает руку. — Я Кевин.

— На самом деле мне похуй, кто ты.

Его улыбка дрогнула.

— Что?

— Ты меня слышал. — Я указываю на Дженни. — Ты явно ставишь ее в неловкое положение, поэтому тебе стоит уйти.

Он недоверчиво хохочет.

— Это смешно. Я же не ставлю тебя в неловкое положение, Джен, правда? — Когда он наклоняется и проводит большим пальцем по ее подбородку, мои глаза заливаются красным. — Черт, мне всегда нравился этот ротик.

Я вскакиваю со своего места еще до того, как мой мозг посылает сигнал моим ногам двигаться, и встаю перед Дженни, отталкивая Кевина назад.

— Не прикасайся, блять, к ней, — рычу я, когда рука Дженни скользит по моей толстовке, сжимая в кулаке рубашку и притягивая меня ближе. — Не разговаривай с ней, блять. Даже не смотри на нее, блять.

— Легко. — Кевин, сдаваясь, поднимает руки. — Мы уходим.

— Тогда есть чертовски веская причина, по которой тебя больше нет в ее жизни. — Я хватаю наши куртки, хватаю Дженни за руку и поднимаю ее с кресла. — Подойди к ней еще раз, и тебе понадобится помощь пластического хирурга.

Ее рука дрожит в моей, когда мы идем на парковку, а я занят тем, что мысленно повторяю про себя, что мне нужно, черт возьми, успокоиться. Я не хочу, чтобы Дженни подпитывалась моей энергией, не тогда, когда ей нужно чувствовать себя в безопасности.

Я почти запихиваю ее на пассажирское сиденье, затем улучаю момент, чтобы подавить желание вернуться туда и выбить Кевину зубы за то, что он сделал, чтобы заставить эту невероятную девушку усомниться во всех своих лучших сторонах, растоптать ее доверие до такой степени, что она остерегается когда-либо оказывать его снова.

В машине Дженни дрожит, ее маленькие ручки трясутся. Я прикрываю одну из них своей, и вот так ее тело замирает, когда она смотрит вниз на наши сцепленные руки.

— Хочешь поговорить об этом? — Спрашиваю я. Она мотает головой, и я подношу костяшки ее пальцев к своим губам. — Поедем домой.

Я не знаю, что ей нужно от меня, но я знаю, что хочу дать это ей. Прижаться к дивану? Конечно. Пощекотать спину в постели? Без вопросов. Черт возьми, я даже оставлю ее в покое, если она попросит меня.

Чего я не ожидаю, так это того, что она нажмет на кнопку моего этажа, вместо своего, и введет код пентхауса.

Я не ожидаю, что она скинет туфли у моей двери и будет смотреть мне в глаза, расстегивая джинсы. Я не ожидаю, что она спустит их с бедер и бросит на пол, а потом возьмет мое лицо в свои холодные, дрожащие руки и соединит наши рты.

Мои руки проскальзывают под ее рубашку, на спину, притягивая ее к себе. Она вздыхает, откидывая голову назад, когда мой рот перемещается вниз по ее подбородку, к изгибам шеи. Я поднимаю ее на руки, обвиваю ее ноги вокруг своей талии и несу в свою спальню.

Она стягивает рубашку через голову, когда я укладываю ее на кровать. Приоткрывает губы и наблюдает, как я раздеваюсь. Когда мои колени касаются матраса, и я притягиваю ее к себе, вишнево-красный румянец поднимается по ее груди, окрашивая кремовую кожу. Мои губы следуют по его пути, ощущая тепло, которое согревает ее.

— Гаррет, — шепчет она, когда я расстегиваю ее лифчик, спуская бретельки с плеч. Здесь у нее крошечные, едва заметные веснушки, но я замечаю в ней все. Я прижимаюсь к ней губами, затем покусываю ее ключицу, нащупываю впадинку у основания ее горла, она содрогается под моими прикосновениями. — Я хочу… Я хочу заняться с тобой сексом.

Мое тело замирает, губы нависают над ее шеей, и мой член выдает меня, пульсируя там, где он находится, прямо напротив того места, в котором она говорит, что хочет меня.

Но на самом деле она не хочет этого.

— Дженни…

Ее пальцы опускаются с моих волос, и она ерзает, словно пытается спрятаться, будто не знает, как сильно я хочу ее.

Моя рука скользит по ее подбородку, заставляя ее посмотреть на меня.

— Хватит. Если это недостаточно ясно, я предпочту быть нигде больше, кроме тебя и внутри тебя. — Мои глаза перемещаются между ее глазами, отмечая неуверенность, страх. — Сегодня не та ночь. У тебя был тяжелый день, и ты чувствуешь себя уязвимой, и это нормально. Но я хочу, чтобы ты хотела меня по-настоящему, потому что ты уверена в этом. Я не возьму у тебя ничего, пока ты, без сомнения, не будешь готова отдать это мне. А ты не готова, Дженни.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Но что, если я тебе наскучу?

— Дженни. — Уткнувшись лицом в ее шею, я тихо смеюсь, затем отрываю ее губу. — Сегодня я использовал один из твоих фаллоимитаторов, чтобы залатать вмятину, которую ты оставила в машине своего брата, а затем наблюдал, как ты стонешь над каждым кусочком своего ужина и дочиста облизываешь пальцы. Быть с тобой — все равно что смотреть мое любимое телешоу. Я всегда в нетерпении жду, что будет дальше.

Она сияет.

— Я твоя любимая?

— Моя, блять, любимая.

Она переплетает свои пальцы с моими.

— Покажешь мне?

Я делаю это пять раз подряд, показывая ей все мои любимые места на ее теле, шепча ей на ухо обо всем, что в ней делает мою жизнь лучше. Позже, когда ее тело прижимается ко мне, а мои пальцы танцуют вдоль ее позвоночника, она открывает рот и рассказывает мне, что на самом деле произошло сегодня.

— Это чушь собачья, и ты это знаешь, Дженни, — говорю я, когда она заканчивает. — Ты получила это предложение о работе, потому что твой преподаватель считает, что ты этого заслуживаешь, а не из-за брата, и не потому, что ты следуешь правилам.

Она кончиком пальца выводит свое имя на моем торсе.

— Трудно не думать об этом, когда кто-то вкладывает эту мысль тебе в голову. Я ненавижу сомневаться в себе.

— И при этом ты дала Крисси именно то, что она хотела. Она хочет, чтобы ты недооценивала свой талант. Она хочет, чтобы ты был такой же неуверенной в себе, как и она. Потому что, в конце концов, к этому все и сводится. Она неуверенна в себе и завидует.

— Ты думаешь, именно поэтому я ей не нравлюсь?

Я пожимаю плечами.

— Держу пари, Крисси даже не знает, почему ты ей не нравишься. Потому что это не имеет никакого отношения к тебе, а связано с ней. У нее тараканы в голове, с которым нужно разобраться.

— В этом есть смысл. Просто… иногда мне кажется, что я ни к кому не подхожу.

— Ты не была создана, чтобы подходить, Дженни. Ты слишком выделяешься, чтобы прятаться в тени.

Она кладет свою теплую щеку мне на плечо.

— Спасибо тебе, Гаррет.

Я щекочу ее шею кончиком косы.

— За что?

— За то, что поговорил со мной. Выслушал меня. Помог мне. Но больше всего за то, что запер меня в шкафу и заставил играть с тобой.

— Я не уверен, что все было именно так.

— Оргазмы были замечательными.

— Достаточно замечательными, чтобы выбросить игрушки?

— О, Гаррет. — Она жалостливо и шутливо смеется, похлопывая меня по груди. — Давай не будем увлекаться. Мужчины не вибрируют.

— Может, и нет. — Мой язык скользит за ее ухом. — Но настоящие мужчины заставляют тебя вибрировать.

Хихикая, она прижимается ко мне и вскоре крепко засыпает в моих объятиях. Я включаю Netflix, говоря себе, что разбужу ее позже и провожу домой. Но чем дольше я лежу здесь, тем больше мне не хочется отпускать ее.

Она сногсшибательна, как захватывающий дух шедевр: каштановые волны выбиваются из косы, рассыпаются по шее, темные ресницы обрамляют розовые щеки. Я не знаю, что ей снится, но чем больше она морщит носик во сне, чем чаще она счастливо вздыхает и улыбается, тем больше я молю Бога, чтобы это был я.

Я не могу удержаться от того, и беру свой телефон, нажимаю на красную кнопку «запись». Я хочу видеть это лицо именно таким, какое оно есть прямо сейчас, когда захочу, и через час я посылаю правила к черту. Я выключаю телевизор и погружаюсь в темноту, крепче прижимая Дженни к себе.

Ее рука скользит вверх по моей руке, пальцы погружаются в мои волосы.

— Гаррет? — шепчет она. — Мне уйти?

— Останься.

Я жду, что она начнет спорить, скажет, что это плохая идея. Но вместо этого, после мгновения, которое, кажется, длится вечно, она просовывает свою ногу между моими.

— Я подумала, ты сказал, что я храплю.

— Не-а, ты сегодня во сне очень милая. Я снял видео, чтобы в следующий раз напомнить себе, когда ты будешь бесить меня.

Она смеется, затем замирает.

— Что?

— Видео. Не волнуйся, я его спрятал.

Она вскакивает, чуть не ударяя меня по лицу, когда наваливается на меня, включая лампу, которая заливает комнату светом, заставляя меня щуриться.

— Удали его.

Я тру глаза кулаками.

— Что?

— Удали его. Сейчас же.

— Там ничего не видно. Это просто твое лицо. Ты вытворяешь эту милую штуку своим носиком, морщишь, как кролик, и продолжаешь улыбаться, и— Господи, Дженни, аккуратнее. — Ее колено едва не задевает мои яйца, когда она переползает через меня. Она вырывает мой телефон из зарядного устройства, лихорадочно просматривает мои фотографии в поисках видео.

— Где оно? — Она прижимает это к моей груди. — Удали его. Прямо сейчас.

— Хорошо, Дженни. Я удалю его. Успокойся.

— Не говори мне успокоиться. — Она мечется по комнате, хватая свое нижнее белье и неуклюже натягивая его обратно. — Ты не можешь снимать кого-либо на видео без их разрешения, Гаррет! О чем, черт возьми, ты думал?

О чем я думал? Я думал, что хотел бы чувствовать, что она рядом со мной, когда в следующий раз окажусь за сотни миль от нее.

— Наверное, я не думал, — это неубедительное оправдание, которое я предлагаю, скатываясь с кровати. Я показываю ей свой телефон, удаляя видео. — Вот. Оно исчезло. — Она натягивает рубашку через голову, и я следую за ней в коридор, обхватив руками яйца и жалею, что прямо сейчас я голый. — Что ты делаешь?

— Ухожу.

Я потираю висок, прямо там, где начинает болеть голова.

— Я думал, мы собирались… ты собиралась… остаться?

— Мы не ночуем, Гаррет. У нас есть правила.

Пульс грохочет у меня в ушах, когда она застегивает джинсы и надевает обувь.

— У нас не обязательно должны быть правила. Мы не… мы можем… — Черт Я дергаю себя за волосы. Ну вот, я снова начинаю. Не так уж трудно вести разговор. Я просто хочу, чтобы она осталась. Я просто хочу ее. — Дженни—

— Это была ошибка. — Она бормочет слова про себя, но я слышу их, и они причиняют боль.

— Из-за видео? Я не понимаю.

Дженни собирает свои вещи и распахивает дверь. Я протягиваю руку, обхватывая пальцами ее локоть.

— Подожди, Дженни…

— Не прикасайся ко мне! — Ее лицо пылает, глаза пронзают, когда она поворачивается ко мне, грудь вздымается с каждым неровным вдохом. Ее взгляд мерцает, когда в нем проносятся тысячи эмоций, и я не узнаю ни одной, кроме разбитого сердца, и предательства глубоко внутри. Я могу видеть их, но не понимаю их. — Я не должна была тебя впускать. Мне лучше одной.

Ярость закипает в моей груди и разливается по венам, кулаки сжимаются по бокам, когда я осознаю слова. Она сожалеет об этом. Сожалеет обо мне. Ее прошлая обида управляет ее жизнью, и я устал сидеть сложа руки и позволять этому происходить.

— Это чушь собачья, и ты это знаешь, Дженни. Никому не лучше быть одному.

Я наблюдаю за всем этим в замедленной съемке, за тем, как ее глаза тускнеют, огонь в них гаснет, сменяясь на пустоту, которой я раньше не видел, на отстраненность, которая заставляет ее чувствовать себя далекой от всего мира, когда она закрывается от меня гораздо сильнее, чем когда-либо.

— Мне лучше, — отвечает она, и захлопывает дверь.

— Черт. — Я поднимаю штаны с пола. — Черт. — Я направляюсь на кухню и наполняю стакан водой, быстро осушаю его, затем наполняю снова. Я перешел от состояния блаженства к состоянию осознанности всего за две минуты.

Достала меня, блять, до чертиков. Ей нравится все контролировать, вести себя так, будто она командует, но я отказываюсь позволять ей решать это. Она продолжает говорить себе, что я кто-то другой, убеждает себя, что не может доверять мне, точно так же, как она не должна была доверять людям, которые сломали ее.

Но я не они.

Я не хочу ломать ее. Я хочу показать ей, что она уже цельная. Я хочу быть ее лучшим другом, человеком, к которому она приходит, когда ей нужна помощь, как она сделала это сегодня. Я хочу быть тем, кому она откроется, не сдерживая себя. Я хочу, чтобы она показала мне все это, а я обещаю сохранить все ее части в безопасности.

Я знаю, что после всех этих лет она так устроена, приучена верить, что никто никогда не сможет захотеть ее за все, что в ней есть. Она думает, что в своем пузыре ей безопаснее, что она не пускает людей, которые могут причинить ей боль, но, в конце концов, она только причиняет себе еще больше боли.

Она полна решимости скрывать часть себя, одержима тем, чтобы держать меня вдали.

Это действительно иронично, потому что она ненавидит находиться вдали. Прямо сейчас она сама помещает себя туда.

Так что, может быть, именно поэтому я ошеломлен, когда раздается стук в мою дверь ни свет ни заря, когда я стою в своей гостиной, наблюдая восход солнца с чашкой кофе в руке, в отчаянной попытке избавиться от головной боли, вызванной неразберихой в моем мозгу, полным отсутствием сна, после того, как я сел на свой диван и напечатал пятьдесят текстовых сообщений, так и не отправив ни одного из них.

Потому что, когда я открываю дверь, Дженни стоит там в клетчатых пижамных штанах и моей толстовке с капюшоном, густые волосы заплетены в ее фирменную неряшливую косу, перекинутую через плечо, гладкая кожа на ее лице обрамлена выбившимися локонами.

Ее холодные голубые глаза покраснели и выглядят измученными, разбитыми, а подбородок дрожит, когда она смотрит на меня.

— Прости, Гаррет.

Слова отрывистые и хриплые, и когда мои руки раскрывается, она бросается ко мне, пряча лицо в моем плече, дрожит в моих объятиях, и я знаю: мое сердце никогда не билось так сильно из-за другого человека.

БЕЗОПАСНАЯ ПОСАДКА

Дверь еще даже не успела захлопнуться, а я уже знала, что вернусь.

У меня не было ни капли сомнений, когда я проходила лифт и бежала вниз по лестнице, когда я отпустила иррациональный гнев и позволила горю взять верх, когда слезы текли по моим щекам, в сотый раз затуманивая зрение.

Иррациональный гнев, потому что Гаррет — не тот, на кого я злюсь, и он не заслуживает принимать это на себя.

Горе, потому что я просто отказываюсь от этой гребаной борьбы. Я так много потеряла, слишком много. Упускала отношения, что могли что-то значить, избегала интимных связей, прятала такую большую часть себя, настолько долго, что начала забывать, где ее запрятала.

Я устала быть жертвой обстоятельств. Мне нужно двигаться вперед, но я не знаю как. С Гарретом я продвигаюсь вперед, но есть маленькие шажки, те последние у вершины горы, на которую я не знаю как взобраться. Каждый раз, когда я пытаюсь, мои шаги становятся слишком неуверенными. Я говорю себе закрыть глаза и сделать это, но ничто, что делается вслепую, не бывает легким.

Знаю лишь, что сейчас мое лицо утыкается в его грудь, его руки обнимают меня, а его успокаивающий голос тихо говорит мне на ухо, что все будет хорошо. Кажется, именно тут я и должна быть.

Гаррет — мой надежный человек. Он постоянен в моей жизни, всегда готов мне улыбнуться, предложить дружбу, что никогда не ослабевает, и связь, что крепнет с каждым днем. Он — теплые руки, которые обнимают меня, пальцы, которые скользят по моей спине, тихий голос, который облегчает мои тревоги в конце дня и обещает быть моим безопасным пристанищем.

И вот почему я знала, что вернусь. Вот почему я провела ночь, проваливаясь в отрывистый сон, расхаживала по гостиной, сворачивалась калачиком на диване в ожидании восхода солнца. Все, чтобы вернуться и попросить его выслушать меня.

Мешки под его тяжелыми, затуманенными глазами говорят о том, что он точно также не спал, и я могла сохранить нам время, приди я сюда раньше. Ведь он ждал меня.

Он всегда ко всему готов. Это я делаю слишком много шагов назад, а не на встречу.

Большие руки Гаррета обхватывают мое лицо, убирая волосы с моих щек. Его сине-зеленые глаза полны сострадания, и невероятного терпения. Когда подушечка его большого пальца касается моей нижней губы, я растворяюсь в его прикосновении.

— Спасибо, что вернулась.

— Прости, что я наорала на тебя.

— Ты можешь испытывать чувства, Дженни, и ничего страшного, если это — гнев.

— Но я злюсь не на тебя.

Он перекидывает мою косу через плечо и целует в лоб.

— Зайдешь и поделишься со мной, на кого злишься?

Напряжение между лопатками не покидает меня со вчерашнего дня. Это началось с Крисси, ослабло с Гарретом, но в момент, когда я увидела Кевина на ступеньках в кинотеатре, оно вернулось, с ревом. Крисси и Кевин — одно и то же лицо; они из тех, кто заставляет других чувствовать себя маленькими и незначительными. Мне нравится заявлять о себе громко и гордо, но когда они рядом, я замыкаюсь в себе, надеясь стать невидимой.

Гаррет берет меня за руку и нежно сжимает, напоминая об ответе, которого он ждет. Когда я киваю, он ведет меня к дивану и укрывает одеялом, и обещает, что скоро вернется. Он возвращается с самой шикарной кружкой горячего шоколада в руках. На кружке взбитые сливки, измельченные конфетки и голубые зефирки в форме снежинок.

Я обхватываю ее руками.

— Ты все лучше и лучше в теме с горячим шоколадом.

— Это все ты, — бормочет он. — С тобой я хочу быть лучше.

— Тебе не нужно становиться лучше. Ты и так лучший человек, которого я знаю.

— Также я считаю и о тебе, но у меня такое чувство, что ты относишься к себе по-другому. По крайней мере, в некоторых вещах. — Он кладет руку на спинку дивана, наклоняясь ко мне. — Тебе не нужно ничего менять в себе, Дженни, чтобы понравиться кому-то вроде Крисси. Ты намного лучше таких людей.

Вот это расстройство по поводу дружбы с ней и не имеет никакого смысла. Ни для людей, что знают меня, такие как Гаррет, например, ни для меня самой. Я не последователь. Я прекрасно прокладываю свой собственный путь, и не хочу отказываться от своей индивидуальности, чтобы соответствовать кому-либо. Так почему же я так сильно жажду признания?

— Думаю, я просто хочу чувствовать, что у меня есть место в этом мире, что люди любят меня такой, какая я есть.

— Но тебя любят, — возражает Гаррет.

— Не совсем. Все, кто важен в моей жизни, пришли через Картера.

— И что? Ну, я понимаю о чем ты. Но лишь потому, что они нашли Картера первыми, не значит, что они не любят тебя за все, что в тебе есть. Я точно знаю, что Оливии и Каре очень повезло с тобой. Ты сомневаешься в этом?

Я вспоминаю, как Оливия плакала из-за моего предложения о работе, от мысли о том, что я переезжаю на другой конец страны. Как она, совсем как мама, хочет, чтобы я следовала своим мечтам, но хотела бы, чтобы я смогла сделать это здесь, рядом с ней, с нашей семьей. Я думаю о Каре, которую так легко убедить сохранить наш секрет в тайне не только от Картера, но и от ее мужа. То, как она сжала мою руку и прошептала мне на ухо «если ты счастлива», прежде чем вернуться на вечеринку.

— Они получили двух Беккетов по цене одного, Дженни, и я тоже. Мы все любим тебя такой, какая ты есть, а не за то, кто твой брат. Мне жаль, что кто-то когда-либо заставлял тебя чувствовать, что все, чего ты добилась — это быть сестрой Картера. Это неправда.

Я делаю глоток горячего шоколада, чтобы осмыслить его слова, почувствовать любовь, о которой он говорит, и позволить себе поверить в это. Когда я убираю кружку, Гаррет усмехается.

— Что? — Я провожу пальцем по уголку рта. — Сливки на губах?

Его ладонь обвивается вокруг моей шеи, притягивая меня ближе к нему, его губы касаются кончика моего носа. Когда он отстраняется, его язык высовывается, слизывая взбитые сливки с моих губ. Он сидит сложа руки, терпеливо ждущий, улыбающийся.

Я делаю глубокий вдох и прыгаю в воспоминания.

— Кевин был моим парнем в старших классах. — Моим единственным парнем. — Я даже не знаю, почему он мне понравился. Может, я была легкомысленной. Он был симпатичным, популярным и капитаном нашей футбольной команды. Его все любили. Я думала, что такая особенная, когда он начал ухаживать за мной. Это было вскоре после смерти моего отца, и думаю… может быть, мне не хватало любви, что я потеряла. Было тяжело. Моя мама едва функционировала, а Картер почти не бывал дома. Я знала, что я не одна, но большую часть времени мне казалось обратное. Благодаря Кевину казалось, что меня замечали, он заботился обо мне. — Я сглатываю ком в горле. — Или он вел себя так, будто замечал меня.

Челюсть Гаррета напрягается, кулаки сжимаются. Он думает о том же, что и Картер — что Кевин воспользовался мной, о том, как горе потрясло меня до глубины души. Сейчас я вижу это ясно как день, но тогда я не видела этого. Тогда мы с Картером слишком часто ссорились из-за этого.

— Кевин хотел заняться сексом, но я хотела подождать. Я не чувствовала себя готовой и была напугана. У него был опыт, и он даже был с некоторыми девочками из старших классов. Он сказал, что не против подождать, но это не мешало ему намекать мне на это каждый раз, когда мы оставались наедине. К концу выпускного года я чувствовала лишь давление с его стороны. Давление, вынуждающее пропускать занятия, пить с друзьями, заниматься сексом, как все остальные, просто… вписываться в тусовку.

Острая боль глубоко пронзает мою грудь, каждый вдох становится тяжелее предыдущего. Кончики пальцев Гаррета скользят по моей шее, и ослабляют напряжение настолько, что я снова могу дышать.

— Кевин начал намекать, что ему становится скучно, что он мог бы пойти куда-нибудь еще, чтобы получить то, что он хочет. Сейчас я бы послала его, но тогда я слишком боялась остаться одна. Однажды вечером, когда его родителей не было дома, он устроил большую вечеринку, и все уговаривали меня выпить.

В глазах Гаррета вспыхивает ярость. Таким я его еще не видела, и я его понимаю. Я была и продолжаю придерживаться отказа от алкоголя. Никому не нужен предлог, чтобы сделать это, но алкоголь украл у меня моего отца — и это более чем достаточная причина, чтобы перестать пить. Тогда мои «друзья» не уважали это, и это должно было быть достаточным предупреждением для меня.

Но хуже всего?

— Это случилось через пару дней после годовщины смерти моего отца. Картер был на десятидневном выезде, и я просто… боролась. Я устала. Я хотела забыть. — Гаррет обнимает меня за талию, притягивает к себе, и я кладу голову ему на плечо. — Я не знаю, что я пила. Пахло бензином и жгло, как огонь. Я поднялась наверх с Кевином, и мы дурачились на его кровати, и я сказала, что хочу заняться сексом.

— Ты не хотела, — впервые заговаривает Гаррет. Он смотрит на меня, и мое лицо смягчается. — Ты не хотела заниматься сексом. Ты просто хотела почувствовать что-то другое. И он воспользовался этим.

Много лет разделяют Гаррета сейчас и Кевина тогда, но лишь этот мужчина рядом со мной мужчина. Настоящий мужчина. То, что я чувствовала прошлой ночью, — это то, что я чувствовала много лет назад. Я хотела чувствовать что-нибудь еще, кроме гнева, обиды, предательства, поэтому я предложила Гаррету последнюю частичку своего тела в надежде, что он избавит меня от этих чувств, поможет мне почувствовать что-то другое.

И он отказал мне.

Он видел мои переживания и вместо того, чтобы воспользоваться мной, дал мне то, в чем я нуждалась. Терпение, сострадание, связь. Одним простым действием он укрепил то, что я и так знала: что я могу доверять ему.

— Казалось, что это продолжалось вечно. Он сказал, что хочет, чтобы мне было хорошо. В то время я думала, что это мило, что он просто хотел убедиться, что мой первый раз был приятным.

Мое горло сжимается, а глаза щиплет от слез, которые вот-вот польются. Я не хочу позволить им сделать это. Я позволила слишком много Кевину.

— В конце концов мне стало нравится. Я начала… — Жар заливает мое лицо, пробирается к кончикам ушей. — Постанывать. Издавать звуки. — Мое зрение затуманивается, и Гаррет прижимается губами к моей макушке. — Он внезапно перевернул меня и прямо перед тем, как снова войти в меня, сказал мне… он сказал мне покричать для них.

— Них?

Слезы переливаются через край моих век и свободно скатываются по щекам, когда меня захлестывают воспоминания. Я рассказываю Гарретту о том, как дверь в спальню Кевина распахнулась, как только я простонала его имя, как половина футбольной команды стояла в дверях, направив на нас телефоны; они смеялись и подбадривали Кевина, пока он кончал. Я рассказываю ему, как Кевин шлепнул меня по заднице, когда кончил, как он сказал, что в этом нет ничего особенного, как он оставил меня там приводить себя в порядок, а потом смотрел, как я ухожу, пока он стоял у себя на кухне, пил пиво и смеялся надо мной со своими друзьями.

Я хлопаю себя по щекам, пытаясь смахнуть слезы, но это бесполезно. Они продолжают течь, когда я рассказываю ему, как Кевин не отвечал на мои звонки на следующий день, как я шла по коридорам школы в понедельник и слушала свои собственные стоны, которые воспроизводились мне в лицо со всех телефонов, как я обнаружила своего парня у его шкафчика, он обнимал мою лучшую подругу. Как все люди, которых я считала друзьями, окружили их и стали смеяться надо мной.

— Я потеряла свою девственность, своего парня, своих друзей и все, что имело значение, за одну ночь. Он забрал у меня все, Гаррет, и, что хуже всего, мою гордость. — Слова сдавлены, я тру глаза, и Гаррет крепко прижимает меня к себе. — К вечеру понедельника видео было по всему Интернету. Тела видно не было, но можно было услышать… все. Секс-видео младшей сестры Картера Беккета, — бормочу я, вспоминая заголовки статей о сплетнях, которые пиар-команда Картера до сих пор время от времени удаляет, когда они всплывают.

— Я говорила тебе, что прошли годы с тех пор, как у меня был секс. Чего я не сказала тебе, так это того, что это случилось всего лишь однажды. Я хотела. — Боже, как я хотела. Я так сильно жаждала интимной связи. — Но я была слишком напугана. Слишком напугана, чтобы снова кому-то доверять. Я позволила ему украсть это у меня.

Гаррет ругается себе под нос, впиваясь пальцами в мою кожу.

— Я должен был впечатать его в гребаный пол.

— Картер позаботился о нем. На следующее утро он прилетел домой, ворвался на школьную парковку, нашел Кевина у его машины, и не прекращал, пока я не стала умолять его об этом.

Картер — это многое, но он лучший брат, о котором можно мечтать. Как только его глаза встретились с моими, когда он увидел, что я рыдаю, что он нужен мне, все в нем смягчилось. Он встал, разбил телефон человека, который снимал это все, сделал Кевину последнее предупреждение, затем заключил меня в объятия и увез домой.

— Я закончила семестр, сдала экзамены и больше туда не возвращалась. Картер отправил меня и мою маму в долгое путешествие, и следующей осенью я получила диплом онлайн. Вот почему я потеряла год. Я должна была получить диплом в прошлом году, но мне нужно было время. Перерыв, которым мне, вероятно, следовало воспользоваться после смерти моего отца, вместо того, чтобы бросаться в отношения, которые оставили во мне пустоту, лишь оболочку человека, которым я когда-то так гордилась.

— Ты гордишься тем, кто ты сейчас?

— Я хочу, но иногда я даже не уверена, кто я.

Гаррет мягко улыбается.

— Я знаю, кто ты, Дженни. Ты преданный друг, сестра и танцовщица. Ты трудолюбивая, конкурентоспособная и всегда стремишься стать лучше, чем ты есть сейчас. Ты предана людям, которые тебе небезразличны, даже если не все они преданы в ответ. Ты нахальная и саркастичная, и большую часть времени ты без колебаний отвечаешь всем обидчикам, заставляешь всех замолчать и ставишь на место.

Он поднимает мою непослушную прядь волос, позволяя ей проскользнуть между пальцами, и заправляет ее мне за ухо, костяшками пальцев прикасаясь к моей скуле.

— Но у тебя есть и тихая сторона. Сторона, которая жаждет спокойствия, которая любит обниматься в постели и шептаться о лучших и худших моментах твоих дней. Ты все переосмысливаешь, потому что всегда думаешь о всевозможных исходах ситуаций. Ты ненавидишь, что делаешь это, но тебя слишком волнует, что думают о тебе люди, которые ничего не значат. У тебя большое сердце, и ты плачешь над каждым мультиком Дисней, даже над теми частями, которые не грустные, просто потому что вся эта любовь сильно бьет по твоему сердцу. Ты скрытная неженка, но тебе нравится, когда все думают, что ты немного пугаешь, что ты непоколебима. Но вот в чем дело, Дженни. Тебе не обязательно все время быть сильной и уверенной в себе. Тебе позволено испытывать неуверенность, бояться, чувствовать себя одинокой. Эти вещи не делают тебя слабой, они делают тебя человеком.

Его большой палец ловит слезу, которая стекает по моей щеке.

— Я надеюсь, ты гордишься собой, но если это не так, знай, что я горжусь тобой. Я наблюдал, как ты делаешь шаг за шагом, учишься доверять и открываться мне, даже несмотря на то, что все внутри тебя, вероятно, умоляет тебя этого не делать. — Его глаза осматривают меня, будто фиксируют каждую едва заметную эмоцию. — Мне жаль, что кто-то был так небрежен с твоим сердцем. Спасибо, что доверилась мне.

Я тереблю свободную нитку на подоле его рубашки.

— Иногда мой мозг говорит мне не доверять тебе, но я учусь не слушать его.

Он хватает меня за подбородок, заставляя снова посмотреть ему в глаза.

— Я не такой, как они. Я забочусь о тебе, и когда тебе больно, больно и мне. Поэтому я сделаю все, что нужно, чтобы показать тебе, что ты можешь мне доверять. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя со мной в безопасности, Дженни.

Я смотрю на то, как переплетаются наши пальцы, и без сомнений осознаю, что никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем рядом с ним.

— Я действительно чувствую себя в безопасности с тобой. Вот почему я вернулась. Я хотела поделиться этим с тобой. Но это не значит, что доверять кому-то новому легко. Страшно не знать, чем это закончится, думать, что мне снова может быть больно.

Он сжимает мою руку, нежно улыбаясь.

— Слепой прыжок веры? Обещаю, я поймаю тебя.

— Честно? Сейчас я не чувствую себя такой слепой.

Подушечка его большого пальца скользит по моей нижней губе.

— Я знаю, что твои внутренние стены стоят не просто так. Все, о чем я прошу, это чтобы время от времени ты впускала меня и показывала что там есть. Я буду держать тебя за руку, пока ты будешь это делать, и обещаю, что не отпущу.

Вместо слов, которые я не могу подобрать, я забираюсь к нему на колени и обвиваю руками его шею, прижимаясь к нему, в то время как его рука пробегает вверх и вниз по моей спине.

Все это время я думала, что не смогу заполучить его. Что это временно. Сочувствие Гаррета, его бесконечное терпение по отношению ко мне — это то, чего я не привыкла получать от окружающих. Может, я и боюсь впускать людей, но он единственный, кто пробыл внутри меня достаточно долго, он единственный изо всех сил старался проникнуть туда.

Я не знаю, как и почему, но что-то внутри меня успокаивается, когда я с ним. Я помню, кто я есть, а не то, кем я внушаю себе быть. Было бы глупо с моей стороны хотеть попробовать? Посмотреть, сможем ли мы… получится ли? Захочет ли он этого? Захочет ли он попробовать?

Вопрос вертится у меня на кончике языка, но неуверенность и страхи, которые не исчезают в одночасье, усталость, отнимающая каждую унцию моей энергии, удерживают меня от озвучивания вопроса. Последнее, что я помню перед тем, как закрыть глаза, — губы Гаррета у моего уха, когда он обещает, что с ним я в безопасности.

Не знаю как долго я спала, но просыпаюсь от того, что его пальцы порхают по моей щеке, заставляя мои тяжелые веки открыться. Я замечаю, что его нежная улыбка ждет меня, когда он присаживается передо мной на корточки.

— Прости, что разбудил тебя. — Он хмурится, как будто не уверен в своих следующих словах. — Твой брат уже едет.

Я со стоном вновь закрываю глаза. Голова раскалывается от боли, отчаянно нуждаясь в отдыхе. Сегодня я не могу справиться с заботливым Картером.

Большой палец Гаррета проводит по чувствительной коже у меня под глазами.

— Все в порядке. Появилось несколько фотографий того, что произошло вчера в театре. Картер позвонил мне, потому что ты не взяла трубку.

— Я не брала с собой телефон. Что ты сказал?

— Я был честен. — Он пожимает плечами. — Настолько честен, насколько мог, по крайней мере, не рискуя своими яйцами. Я рассказал ему, что произошло, что мы ушли, а ты вернулась домой расстроенная. Я сказал, что ты вернулась этим утром, потому что тебе нужно было с кем-то поговорить, а потом ты заснула. Все, что его волнует — это ты, Дженни. Он хотел убедиться, что ты в безопасности. Я сказал ему, что ты все еще здесь, и он сказал, что уже едет.

— Если он знает, что я спала, тогда я могу продолжать, верно?

— Конечно можешь, солнышко. — Его взгляд опускается на руку, когда он играет со шнурками своей толстовки, той, что все еще на мне. — Можешь не снимать ее, если хочешь.

Я хочу, но не могу, поэтому позволяю Гаррету стянуть ее, и оставить меня в футболке, а потом он снова натягивает одеяло мне на плечи.

Я хватаю его за рубашку, притягивая обратно к себе.

— Поцелуй меня, пожалуйста.

Он проводит теплыми руками по моему лицу, долго и глубоко, прежде чем прошептать «сладких снов» мне в губы и отстраняется.

Вскоре меня будит стук в дверь.

Стук — неправильное слово. Начинается как стук, но он быстро переходит в шлепки и подергивание ручкой, и раздражающий голос Картера скандирует:

— Гэр. Гэр. Гэр.

Я заставляю свой мозг проспать это, не обращая внимания на поток вопросов. Но даже не видя его, его присутствие подавляет.

— Где она? С ней все в порядке?

— С ней все в порядке, — шепчет Гаррет. — Она все еще спит.

— Что он сказал? — Требует Картер. — Он, блять, прикасался к ней?

Я отключаюсь от разговора, но мои глаза распахиваются, когда пара мягких рук опускается на мое лицо, и в поле зрения появляется улыбающееся лицо Оливии.

— Привет. Я принесла тебе капучино с булочкой с корицей.

Мне удается сесть, и я протираю глаза кулаками.

— Ты пришла с Картером? Почему?

В ее темных глазах вспыхивает боль.

— Потому что ты моя сестра, одна из моих лучших подруг, и я люблю тебя. Если тебе больно, я не хочу, чтобы ты переживала это в одиночку. — Ее руки обнимают меня, удушающими, чудесными объятиями. — Вместе мы сильнее, Дженни.

Мое сердце колотится от обещания, от любви, и я подпрыгиваю, когда ее живот прижимается к моему. Я отстраняюсь, глядя на ее круглый живот.

— Святые угодники. Что, черт возьми, это было?

Оливия улыбается.

— Твоя племянница передает привет своей тете.

— Ты, блять, издеваешься? — Скулит Картер, маршируя через гостиную. — Дженни почувствовала, как он пошевелился?

— Или она, — бормочет Оливия. — Малыш Беккет любит тетю Дженни.

Я сжимаю ее руки.

— Спасибо, что пришла.

Картер поднимает меня с дивана и прижимает к своей груди, мои ноги болтаются.

— Прости, что меня не было рядом.

— Я в порядке, — напоминаю я ему, слова приглушены его плечом. — Гаррет был там.

— Это должен был быть я.

Картер был рожден защитником. Это часть того, что делает его хорошим лидером и потрясающим капитаном. Его команда — это его семья, и он никому не позволит их тронуть. Это также делает его невероятным братом, даже если временами он немного — или много — властный.

Но когда умер наш отец, когда Картер поставил заботу обо мне и моей маме выше заботы о себе, и когда мой парень и друзья разбили мне сердце? Это вывело его на совершенно новый уровень. Он борется с чувством вины, полагая, что не смог защитить меня, и теперь он одержим желанием уберечь меня от душевной боли.

Я понимаю это, правда понимаю. Но он не смог защитить меня тогда, и не сможет защитить меня сейчас. Сердца разбиваются, и люди травмируются. Это неизбежно, и он зря считает, что сможет оберегать меня вечно.

Но сейчас, когда я встречаюсь взглядом с Гарретом через плечо Картера, я с болью осознаю, что есть такая боль разбитого сердца, которую я никогда не хочу испытывать, один человек, которого я никогда не хочу терять, и прямо сейчас его лицо расплывается в нежной, терпеливой улыбке — и все это ради меня.

Так неужели я продолжу позволять страху все сильнее овладевать мной, контролировать мою жизнь?

Или возьму Гаррета за руку и попрошу его прыгнуть со мной в этот омут?

ЗЕЛЕНОГЛАЗЫЙ МОНСТР

— Меня сейчас вырвет.

— Нет. Перестань драматизировать.

— Я. Я собираюсь это сделать. — Я не вру.

— Если она этого не сделает, это сделаю я. — Оливия кладет одну руку на живот, другой прикрывает рот. Ее лицо бледнеет, и Кара закатывает глаза, закидывая конфеты в рот.

Честно говоря, Оливию, возможно, на самом деле вырвет. В последнее время она пыталась быть идеально питающейся беременяшкой, но когда мы ходили обедать она бросила эту затею и выкинула пп-вкусняшки. Вместо них она взяла тако и корзину с острой картошкой фри в сырном соусе. Она стонет от удовольствия уже несколько часов.

— В моем перекусе нет ничего такого. — Кара засовывает руку в пакет и хватает целую пригоршню Skittles и М&М's и закидывает их вместе в рот. — Это иде-фва-ль-но.

Оливия изображает рвотный рефлекс, наклоняясь вперед, а я собираю ее волосы на затылке и глажу ей спину. Она стала такой хорошей актрисой с тех пор, как стала Беккет. Я так горжусь своей Пип-пискуном.

Еще раз преувеличенно закатив глаза, Кара уносит конфеты на кухню.

— Вы отстой. Если бы только попробовали, вам бы понравилось…

— Ни в коем случае. — Я отпускаю волосы Оливии и откидываюсь назад, беря свою тарелку с Поп-тартс. Перед уходом Гаррет оставил мне коробку моего любимого мороженого с горячей помадкой.

Кара приподнимает бровь, глядя на меня, когда она запихивает в рот свой перекус на острове.

— В Канаде такого вкуса нет, Дженни. Он эксклюзивно выпускается лишь в Штатах.

Я напеваю, закусывая.

— Знаешь, у кого всегда разные вкусы поп-тартс? — Эта горсть недостаточно велика, чтобы скрыть ее дерьмовую ухмылку. — У Гаррета. Да, ему их специально присылает мама Адама.

— Правда? Вау. Никогда не встречала маму Адама. Она такая же милая, как он? Похоже на то. — Отвлечение от темы: 5+. Кара открывает рот, но я запихиваю поп-тарт в рот и указываю на телевизор. — Показывают мальчиков.

Кара опускается рядом со мной с приемлемой закуской, а Оливия прижимается ко мне, когда мальчики начинают носиться по льду, разогреваясь перед игрой.

Оливии требуется примерно десять секунд, чтобы перейти от непринужденности к рычанию. Она запихивает попкорн в рот и что-то бормочет себе под нос, хмуро глядя в телевизор.

— О чем ты, Пип? — Спрашиваю я, забирая у Кары чипсы с начос, покрытые сыром.

Оливия дико жестикулирует в сторону телевизора.

— Посмотри на них! Проклятые стервятники. Налетают на нас.

— Кто? — Я получаю ответ на свой вопрос, когда камера показывает наполовину раздетых женщин, размахивающих плакатами за стеклом.

«Беккет, покажи мне хет-трик, и я покажу тебе секс-трюк!»

«Ты можешь положить его в мою 5-лунку, № 87!»

Я морщу нос от отвращения.

— Фу. Не волнуйся, он не обращает на них внимания. — На самом деле, он подкатывается к одной из камер у стекла, и когда он останавливается там, чтобы поговорить с девушкой, основной кадр на телевизоре переключается на него.

— Привет, принцесса! — кричит он из-за стекла. — Скучаю по тебе! — Подмигнув, он уносится прочь, и лицо Оливии светится.

— Видишь? Беспокоиться не о чем. Нам даже не пришлось лететь в Монреаль, чтобы ты смогла надавить на них своим животом и показать, кто здесь главный.

— О, смотри. — Кара хватает меня за предплечье. — У Гаррета сегодня тоже своя секция поклонниц.

Я ненавижу то, как кружится моя голова, и безумное «Что?» срывается с моих губ. Но хуже всего? Я уронила чипсы.

Мои глаза следят за катком по телевизору, где я нахожу Гаррета. Он высокий и широкоплечий. Он скользит по льду, и врезается в Картера сзади, прижимая его к бортам. Следом Эммет прижимает их обоих к борту, а Адам наваливается сверху, когда они опускаются на лед, и я слишком раздражена группой женщин двумя рядами выше, чтобы посчитать это милым.

«Женись на мне, Андерсен!»

«Можно я возьму твою палку, Малыш Г?»

— Глупо. Это дурацкие плакаты. Никакой оригинальности. — Я хватаю упаковку конфеток с кофейного столика, открываю ее и вываливаю половину содержимого в рот. — Взять его палку? Окей. Что это вообще значит? Взять его палку. — Я фыркаю. — Окей.

— Ты сказал это дважды, — бормочет Кара.

— Нет, не сказала.

— Вообще-то, ты это сделала, — замечает Оливия, прищурившись и изучая меня.

Я мотаю головой, снова переводя взгляд на телевизор. Неподходящий момент: одна из женщин спустилась ко льду, и мой брат, кажется, поддерживает разговор между ней и Гарретом.

— Пописать. — Я вскакиваю на ноги. — Мне нужно пописать. В туалете. Извините меня. — Я превращаюсь в мужчину, который тычет в меня своим членом, перенося меня в рай удовольствия. Становлюсь очень неловкой.

Я остаюсь там на пять минут, до тех пор, пока не уверена, что могу безопасно вернуться. Когда я это делаю, я приклеиваю на лицо свою лучшую беззаботную улыбку, беру тарелку с поп-тартс и протискиваюсь обратно на диван между своими друзьями, которые обе крадут поп-тарт.

— Передай Гаррету спасибо за поп-тартс.

Это говорит не Кара. Это Оливия.

— Я горячая.

— Мы любим королев, осознающих свое превосходство, — шепчет Кара мне в волосы. — Да, Дженни, ты великолепна.

— Нет, я имею в виду, я физически чувствую, что горячая.

В настоящее время я зажата между двумя женщинами — миниатюрной и беременной, высокой и долговязой, — они обе решили сделать меня своей сучкой на ночь. Слова Кары. Оливия сказала мне, что ей просто не хватает объятий с мужем. Она уже говорила мне, что плохо спала без Картера, и темные круги у нее под глазами были тому доказательством.

Поэтому, когда она протянула мне пижаму, надула губки и попросила остаться на ночь, я не смогла отказать. Кара сказала, что если Оливия с кем-то будет ночевать, то и она тоже присоединиться. И вот мы здесь, втроем, прижимаемся друг к другу в одной возмутительно большой кровати, после разговора, который длился слишком долго, по FaceTime с Картером, Гарретом, Эмметом, Адамом и Джексоном, и Картер один раз попросил Оливию улизнуть одну в ванную, а Кара и Эммет на самом деле улизнули.

— Это я, — говорит Оливия со вздохом. — Мне все время жарко. Я как печь. Я не могу это выключить. — Она приподнимается на локтях, ее глаза танцуют в лунном свете. — Эй, помнишь, Картер купил мне печь, когда мы начали встречаться, потому что моя была сломана, и он не хотел, чтобы мне было холодно?

— Он такой выпендрежник.

— Ему нравятся его широкие жесты. Но он такой внимательный. — Еще один вздох, на этот раз счастливый, и Оливия плюхается обратно на матрас и просовывает одну ногу между моими, прижимаясь ближе и повышая температуру моего тела еще на десять градусов. — Вы, Беккетты, лучше всех умеете прижиматься.

Чувство полноты и удовлетворения разливается в моей груди, и заставляет меня улыбнуться.

— Кара, я не ожидала, что ты будешь такой уютной.

— О, я растяпа. Да, мне нравится забираться прямо на Эммета и просто спать на нем всю ночь. Не могу сказать тебе, сколько раз этот парень просыпался с головой, запутавшейся между моих ног, и не по той самой причине.

Я хихикаю, и мои мысли возвращаются к Гаррету. Я бесчисленное количество раз засыпала, обняв его, просыпалась посреди ночи с его головой между моих ног по той самой причине. Но каждое утро я неизменно просыпаюсь одна, пытаясь вспомнить ощущение его теплого тела, прижатого к моему, ощущение его пальцев, скользящих по моей спине, его губ, скользящих по моему плечу.

До сих пор моя жизнь была одинокой. Я не осознавала тяжести пустоты, пока Гаррет не заполнил ее с такой легкостью, сняв все тяжелое с моих плеч, с моей груди, позволил мне расправить плечи и дышать глубже.

Ночь тиха и неподвижна вокруг нас, тихий звук ровного дыхания у моего уха, плавный подъем и опускание грудных клеток по обе стороны от меня, и я сижу в тишине, в любви, купаясь в ней.

Пара рук сжимается вокруг меня, и когда я открываю глаза, я обнаруживаю, что темные глаза Оливии сонно смотрят на меня.

— Как дела, Пип?

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — шепчет она, и в ее голосе слышится что-то тяжелое и уязвимое, что-то на грани срыва. — Я не хочу, чтобы ты уезжала в Торонто, когда закончишь школу, и я чувствую себя такой эгоисткой из-за этого. — Лунный свет, проникающий через балконные двери, освещает единственную слезинку, которая скатывается по ее переносице. — Я хочу, чтобы ты добилась успеха, и больше всего я хочу, чтобы ты был счастлива. Но, Боже, как я не хочу, чтобы тебе приходилось уезжать ради этого.

Я думаю, Кара спит, но она переплетает наши пальцы.

— Мы всегда будем вместе, где бы мы ни были. Но когда мы рядом, это всегда приятный бонус.

И, может, не обязательно всегда быть одинокой. С окружающими меня людьми, я точно не ощущаю этого.

Каре пришла в голову забавная идея.

«Забавной» я её называю очень мягко.

Она разбудила нас этим утром, ухмыляясь как какая-то невменяемая преступница, которая только что нашла своих следующих жертв.

«Давайте заставим мальчиков работать на нас», — сказала она с маниакальным хихиканьем.

Очевидно, это означало принарядиться, выйти из дома прямо перед тем, как мальчики приземлились, чтобы они вернулись в пустой дом вместо переполненного, где мы должны ждать их, чтобы поприветствовать после долгой разлуки.

Я не возражаю. У меня полный живот, на мне обалденные алые сапоги на высоком каблуке, и я чертовски хорошо выгляжу в этих джинсах, волосы волнами ниспадают на спину. Мне не терпится увидеть реакцию Гаррета.

То есть, их реакцию, когда они нас наконец найдут.

Другая часть плана Кары включала отправку им видео-подсказок в нашем групповом чате, пока мы гуляем по городу. Они шли по следу, и было очень забавно читать их взволнованные сообщения, когда они поняли, где мы находимся, за чем последовала куча ругани, ведь они обнаружили, что мы уже ушли. Мы были по крайней мере на два шага впереди них весь вечер.

И вот я посреди танцпола в «Сапфир», чертовски потная, когда кружусь по залу, миниатюрная беременная женщина танцует активнее, чем я когда-либо видела — она под кайфом от десерта, — а Кара дважды осушила мартини.

Даже со всем этим шумом невозможно не заметить начавшуюся шумиху, и легкое безумие, которое внезапно возникает, и когда Кара хитро ухмыляется, я знаю: они здесь.

Она сует свой бокал с мартини в руки Оливии и указывает на красивого темноволосого мужчину.

— Ты. Потанцуй со мной.

Его глаза удваиваются в размерах.

— Окей.

Она прижимается к его груди и кладет его руки себе на бедра, когда они начинают раскачиваться вместе, и бедняге кажется, что он в раю.

Он может там оказаться через тридцать секунд. Ведь Эммет выглядит так, будто собирается впечатать его в пол.

Широкоплечий мужчина больше похожий на плюшевого медведя останавливается перед ними, глядя сверху вниз на свою улыбающуюся жену. Его кулаки сжимаются, и он переводит взгляд на мужчину, держащего Кару.

— Руки прочь от моей жены. Немедленно.

Он бросает Кару, будто она горит, и убегает с танцпола, а я хихикаю, когда Эммет подхватывает ее на руки, перекидывает через плечо и тащит к VIP-кабинкам в задней части зала.

Мою шею целует горячее дыхание, дрожь предвкушения пробегает по моему позвоночнику.

— Ты будешь следующей, где-нибудь в более уединенном месте, и с отпечатком моей руки на твоей заднице. Так что на твоем месте я бы перестал смеяться. — Быстрый, резкий шлепок по моей левой ягодице, и Гаррет проходит мимо меня, оборачивается и кричит. — Нашел их!

— Олли! — Картер выходит на танцпол, затаив дыхание. Он смотрит на Оливию сверху вниз, и его взгляд с каждым мгновением становится все теплее. — Олли, — бормочет он. — Детка, ты выглядишь чертовски…

— Вы, говнюшки. — Адам заключает меня в объятия, заглушая комплимент, который мне не нужно слышать. — Вы водили нас по всему городу.

— Это была идея Кары, — говорю я, обнимая Джексона. — Мы просто невинные свидетели.

Джексон расстегивает воротник, обводя взглядом клуб.

— И классная была идея. — Он улыбается мне сверху вниз. — Мне нужно немного выпустить пар сегодня.

— Предполагаю, что это шифр для «переспать»?

Его ухмылка становится шире, и он протягивает руку.

— Хочешь потанцевать?

Я встречаюсь с прищуренным взглядом Гаррета через его плечо.

— С удовольствием.

«Отпечаток на твоей заднице» говорит одними губами Гаррет, прежде чем я исчезаю с Джексоном.

Джексон мне начал нравиться, и это не заняло много времени. Он все такой же эгоистичный осел? ДА. Он как перевозбужденный подросток? А кто нет? Но он дружелюбный и непринужденный, и в нем есть что-то спокойное, от чего с ним легко говорить. Может быть, это потому, что я всегда чувствовала себя немного аутсайдером в этой группе, а когда появился он, он стал меня понимать в этом вопросе. Его приняли без колебаний, так же, как и меня, но иногда я задаюсь вопросом, сомневается ли он в своем месте здесь, так же, как и я.

— Тебе не кажется, что Андерсен взбешен? Мне он кажется взбешенным.

Гаррет опирается локтем на барную стойку, потягивает газированную воду с лимоном и пристально смотрит на нас. Но выглядит ли он взбешенным? Он выглядит так, будто сегодня возьмет то, что хочет, столько раз, сколько захочет, прежде чем, наконец, даст мне то, чего я хочу; вот как он выглядит. В любом случае, похоже, это будет отличная ночь. Жду не дождусь.

— Знаешь, что еще я заметил в этом парне? — Джексон возвращает мое внимание к нему. — Он пьет, когда мы в отъезде и все такое, или если ребята гуляют вместе, но всякий раз, когда ты рядом, он пьет лишь газировку.

Я тоже заметила, хотя мы ни разу не говорили об этом с той ночи, когда разделили наш первый поцелуй. Гаррет никогда не пьет ни капли алкоголя, когда мы вместе, даже если мы тусуемся со всеми остальными. Раньше у него в холодильнике всегда было шесть банок пива, но теперь там горячий шоколад или газировка. Если подумать, я не могу вспомнить, когда в последний раз видела там бутылку пива.

— Он поддерживающий друг, — вот что я говорю Джексону.

— Да, он довольно хороший парень. — Песня заканчивается, и Джексон берет меня за руку, уводя с танцпола. — Даже если и выглядит так, будто хочет меня убить. Возможно, Кара была права.

— Права в чем?

— Что он в тебя влюблен. Она сказала это в канун Нового года.

Я спотыкаюсь о собственные ноги, и большая рука ложится мне на поясницу, подхватывая меня. Гаррет поддерживает меня, затем ведет в нашу VIP-кабинку, проскальзывая за мной.

Джексон выгибает бровь, переводя взгляд с меня на него.

— С тобой что-то серьезно не так, если ты веришь всему, что говорит эта женщина, — наконец произносит Гаррет. Он кивает в сторону женщины, о которой идет речь, которая, оказывается, сидит на коленях у своего мужа, запустив руки в его волосы, засунув язык ему в рот. — Давай, Райли.

Джексон усмехается, качая головой, и садится напротив нас

— Черт возьми, да, ты прав. Каре нельзя доверять.

Кара, не оборачиваясь, показывает им средний палец.

Картер, Адам и Оливия присоединяются к нам мгновение спустя, Картер с подносом различных напитков и меню блюд — его приоритеты — и Адам, наполовину поддерживающий быстро сдающую позиции Оливию. Похоже, что она одновременно переживает из-за съеденного сахара и сожалеет о своем решении надеть каблуки.

Час спустя я так и не сдвинулась с места, и это лучшее время в моей жизни. Возможно, отчасти это связано с чудовищным количеством сексуальной неудовлетворенности, исходящей от мужчины рядом со мной, когда он читает каждое сообщение, которое я отправляю ему, не имея возможности отреагировать внешне.

Я: Мне сегодня прокатиться на Индиане Боунс или на твоем лице?

Я: Боже, не могу перестать думать о твоем языке на моей киске. Люблю, когда я — твой ужин.

Я: Может, мы попробуем эту маленькую стеклянную пробку сегодня вечером, когда я буду сосать твой член.

Я: Если бы ты прямо сейчас просунул руку мне между ног, ты бы узнал, какая я влажная.

Гаррет с такой силой сжимает свой стакан в кулаке, что я боюсь, как бы он не разбил его. Он ставит его на стол и яростно набирает ответ.

Медвежонок: Насколько ты мокрая, солнышко? Не упускай никаких деталей, и я буду с тобой помягче сегодня вечером.

Я: Что, если я не хочу, чтобы ты был со мной мягче, здоровяк?

Медвежонок: Насколько. Ты. Мокрая?

Я: Настолько, что ты мог бы проскользнуть внутрь.

Гаррет вскакивает на ноги, случайно выталкивая Адама из кабинки.

— В туалет! — кричит он. — Мне пора. Пописать. Пока. Увидимся.

Я сдерживаю смех, когда он убегает, а остальные ребята следуют за ним, чтобы взять еще выпивки. Прошло не более тридцати секунд, как к нам подошел высокий худощавый мужчина с темными кудрями, его темно-карие глаза дружелюбно устремлены на меня. Нервы натягивают кожу, и я закидываю одну ногу на другую, занимаясь своим напитком.

— Привет всем, — говорит он, останавливаясь у края кабинки. — Я…

— О Боже! — Оливия оживает, хлопая в ладоши. — Ты Алехандро Перес! — Она визжит, кулаки трясутся у нее под подбородком. — Дженни, он…

— Полузащитник «Ванкувер Уайткэпс», — заканчивает Алехандро, смеясь.

— Мне очень жаль. Я слегка фанатка. В детстве я играла в футбол и…

— Футбол? — Кара потягивает свой напиток. — Слава Богу. Ты сказала «полузащитник», и я подумала, что раньше не слышала об этой позиции в хоккее. Кто из наших парней играет в него?

Алехандро все еще улыбается. У него отличная улыбка, широкая и зубастая, но не такая тупая и однобокая, как у Гаррета. Он протягивает мне руку, и я подставляю свою просто потому, что не знаю, что еще можно сделать.

— А кто ты?

— Дженни, — тихо отвечаю я, встречая любопытный взгляд Гаррета, когда он подходит.

— Извини. — Он встает между мной и Алехандро, садясь рядом со мной, очень близко.

— О. — Алехандро оценивает близость наших тел. — Вы двое…?

Я смотрю на Гаррета. Он смотрит на меня. На вопрос отвечает Кара.

— Нет, наша Дженни одинока, как Принглс. Не так ли, Медвежонок Гаррет?

Взгляд Гаррета задерживается на мне, прежде чем он опускает его, потягивая воду, и я не знаю почему, но когда он бормочет:

— Верно, — мой желудок скручивает от разочарования.

— Круто. — Алехандро протягивает руку. — Привет, ты Гаррет Андерсен, верно? Правый вингер «Вайперс»? Я большой фанат.

Гаррет пожимает ему руку, одаривая его улыбкой, которая мне кажется немного натянутой.

— Возвращаюсь к тебе. У нас с ребятами уже есть билеты на домашнюю игру открытия сезона.

— Отлично. После нам нужно выпить. — Прежде чем Гаррет успевает ответить, Алехандро снова обращает свое внимание на меня. Я ерзаю на своем стуле, не желая этого, не привыкшая к этому. — И я надеялся угостить тебя выпивкой прямо сейчас, Дженни.

— О… — Неприятный жар покалывает мою шею. — Я не пью.

— Вода сойдет просто отлично.

— Да, Дженни, — подхватывает Кара. — Вода сойдет просто отлично.

Я бросаю на нее предупредительный взгляд, и она поджимает губы. Оливия наблюдает за мной с непонятным выражением лица, переводя взгляд на Гаррета, который словно окаменел рядом со мной. Я не хочу, чтобы он был камнем рядом со мной; мне нравится, когда он теплый, как солнечный свет.

Я прочищаю горло, беру себя в руки и улыбаюсь Алехандро.

— Спасибо за предложение, но меня это не интересует.

— Не интересует вообще или не интересую я?

Мои глаза обшаривают бар в поисках того, что можно сказать, чтобы поскорее покончить с этим. Я замечаю, как мальчики возвращаются с напитками, мой брат идет впереди с чем-то, что выглядит как чрезвычайно роскошная порция голубой и розовой сахарной ваты на бокале шампанского, и я могу предположить, что это единственная причина, по которой он это заказал.

— По правде говоря, я на самом деле не стремлюсь расширять свой круг знакомых профессиональных спортсменов. У меня уже есть один сверхзащитник, мой старший брат.

— Олли, смотри! К этому напитку прилагалась сахарная вата! — Картер сует упомянутую сахарную вату ей в лицо, затем отрывает кусочек и съедает его. Его глаза расширяются, когда он видит Алехандро. — О, привет! Перес!

Алехандро переводит взгляд с Картера на меня.

— Господи, вы двое почти одинаковые. Как я это упустил?

Картер усмехается.

— Да, поразительно привлекательная внешность досталась Дженни от меня.

Возможно, я и не хочу внимания Алехандро, но когда он пододвигает стул и садится рядом с Картером, и все быстро становятся друзьями, меня охватывает странное чувство разочарования, смешанное с дежавю.

Я привлекла его внимание, а теперь его захватил Картер, и именно так складывается жизнь, когда твой брат — капитан команды НХЛ.

Поднося бокал к губам, я делаю глоток, пальцами свободной руки играя с мокрой салфеткой на коленях. Большая рука накрывает мою, вытаскивает салфетку и кладет ее на стол. Секунду спустя Гаррет осторожно обхватывает мой мизинец своим, и я успокаиваюсь.

Ведь я получаю то самое внимание, которого хочу.

Сорок пять минут, несколько непристойных сообщений, один танец с Адамом, два с Карой и безалкогольный коктейль из сахарной ваты спустя, я прячусь в уборной. Становится невозможно не смотреть на Гаррета, и его мизинца вокруг моего уже недостаточно. Мне жарко и голодно, я умираю от желания уйти домой, где мы наконец сможем как следует поприветствовать друг друга.

Я промокаю шею прохладной влажной тканью и вздыхаю, прежде чем выйти в темный коридор.

Сильные пальцы обхватывают мое запястье и тянут в потайную нишу. Мой пульс бешено колотится, огненный жар разливается внизу живота, моя спина прижимается к твердой, широкой груди. Теплая рука опускается под подол моей рубашки, проскальзывая по моему торсу. Мягкие губы касаются моего обнаженного плеча.

— Ты вся в мурашках, — шепчет Гаррет.

— Потому что ты напугал меня до чертиков, придурок. — Слова переходят в стон, когда его рот приоткрывается на моей шее. Его имя со всхлипом срывается с моих губ, и он прикрывает его рукой.

— Тихо, солнышко. Еще немного шума, и я не смогу получить то, за чем пришел сюда, а я должен тебе признаться, что не могу ждать ни минуты. — Он хватает мою челюсть, поворачивает лицо к своему, демонстрируя голод и тьму, что блестит в его глазах.

А потом его рот захватывает мой.

Так, как мне хочется: изголодавшись, по-собственнически, влажно, горячо. Боже, это так горячо. А еще в поцелуе чувствуется… тоска. Страстное желание. Искренний интерес.

Он скучал по мне. Может, даже так же сильно, как я скучала по нему.

Словно в доказательство моей точки зрения, он отстраняется, прижимаясь своим лбом к моему с нежным вздохом.

— Я скучаю по тебе. — Настоящее время, не прошедшее.

Я переплетаю наши пальцы вместе.

— Я прямо здесь.

— Я знаю, но я был занят хоккеем, а ты танцами и вонючим Саймоном. Я просто раздражен, потому что чувствую, что я на тайм-ауте.

— Ну, тогда, должно быть, ты был плохим мальчиком.

— Таким плохим, — бормочет он, снова завладевая моими губами с низким рычанием. Он прижимает меня к стене и бросает взгляд через плечо, прежде чем его пальцы слегка обхватывают мою шею. — Я собираюсь отвезти тебя домой и трахнуть твою насквозь мокрую киску с помощью Индианы Боунс. Потом я вылижу тебя дочиста и заставлю кончить снова, на этот раз на моем языке.

О Иисусе.

— Это понятно?

Я сглатываю, кивая, и глубокая ноющая боль поселяется у меня между ног, когда Гаррет проводит носом по моей шее, и обратно к уху.

— Говори словами, солнышко. Я знаю, что тебе есть, что сказать.

Мой язык скользит по губам, отчаянно желая снова попробовать его на вкус.

— Да.

— Хорошая девочка. — Он прижимается ко мне, позволяя почувствовать тяжесть его собственной потребности. — А теперь давай вернемся к столу, и ты сможешь притвориться, что все еще ненавидишь меня.

— Тебе нравится, когда я притворяюсь, что ненавижу тебя.

— Да. — Он быстро целует меня в щеку, затем засовывает руку в штаны, чтобы поправить свой восхитительный бугорок, шипя. — Меня заводит, когда ты дерзишь мне.

Я хихикаю, но это длится недолго.

На самом деле, все быстро угасает, когда мои глаза встречаются с широко раскрытыми карими глазами, что наблюдают за нами.

Джексон стоит перед нами, переводя взгляд с Гаррета на меня, челюсть все сильнее отвисает. Внезапно он улыбается, но это одна из тех испуганных, неловких улыбок, сплошь блестящие, стиснутые зубы.

— Э-э… — Он прочищает горло и ударяет кулаком по другой руке. — Итак, э-э, я слышал, что…

— О нет. — Я прикрываю дрожащий рот руками. — Нет. — Слезы наполняют мои глаза, готовые пролиться. — Картер убьет меня.

— О… О, черт. Нет. — Джексон беспорядочно машет руками. — Черт, нет, пожалуйста, не плачь. Я не буду— я не скажу ему. Я обещаю. Пожалуйста, не плачь. — Он смотрит на Гаррета в поисках поддержки, прежде чем сжать мои плечи. — Эй, все в порядке. Я сохраню твой секрет, Дженни, правда. И, э-э… — Его взгляд падает на промежность Гаррета. — Я не буду всем рассказывать, что ты назвал свое барахло в честь Индианы Джонса. Такого я еще не слышал. Это… что-то новенькое.

Я шмыгаю носом, вытирая глаза.

— Спасибо, Джексон. Ты хороший друг.

Мы смотрим, как он уходит, и когда он исчезает, Гаррет поднимает ладонь.

— Отлично сыграно со слезами.

Я даю ему ответное «пять».

— Срабатывает каждый раз.

ДИСНЕЙЛЕНД ПРОТИВ ИНДИАНА БОУНС

— Что я говорил?

Я с глухим стуком ударяюсь спиной о стену, затуманенный взгляд Гаррета следит за моим. Сегодня вечером они скорее синие, чем зеленые, темные и немного пугающие, как разгневанное море, от которых мое дыхание становится неглубоким, а тело пылает.

Я позволяю своему языку медленно скользить по нижней губе, наслаждаясь тем, как пульс бьется на шее Гаррета, когда он смотрит на меня.

— Что ты скучал по мне.

Он рычит, делая еще один шаг ко мне.

— Нет.

— Но ты это говорил, — возражаю я, подталкивая его еще немного. Я хочу посмотреть, как далеко я смогу завести его, не заставляя сердиться. Или, может быть, я действительно хочу, чтобы он разозлился. В любом случае это будет весело. — Это было довольно мило, Гаррет, — я провожу пальцами по его щеке и целую в подбородок, улыбаясь сквозь легкий пушок, когда у него урчит в груди. — Ты просто мягкая, клейкая булочка с корицей.

Гаррет сильнее прижимает меня к стене, одной рукой берет за оба моих запястья и закидывает их мне за голову, другой рукой сжимает мое горло. Я сделала это. Я освободила его.

— Тебе нравится выводить меня из себя.

— Не будь смешным, Гаррет. Я это обожаю.

Он отпускает мое горло и проводит широким кончиком пальца по поясу моих джинсов.

— Я, блять, ненавижу эти джинсы.

— Я бы тоже могла, если бы мое имя было указано на кредитной карте, которой за них платили. В конце концов, они были дорогими, и я купила три пары.

Хриплый, мрачный смешок срывается с его губ.

— Тогда мне нужно уничтожить две пары.

— Не смей, — тихо предупреждаю я. Моя задница выглядит божественно в этих джинсах; то, как Гаррет и Джексон не могут отвести от нее глаз, когда я надеваю их при этих двоих, говорит мне об этом.

Не отрывая от меня взгляда, Гаррет просовывает руку под пояс обтягивающих джинсов и толкает мои бедра вперед.

— Тогда они должны быть на гребаном полу, потому что только так они мне нравятся.

Мои кончики пальцев танцуют по его бицепсам, по широкой груди, погружаются в его волосы, когда я провожу губами по его губам.

— Тогда, я думаю, тебе лучше приступить к работе, Андерсен.

Я оставляю его в прихожей и иду по коридору, по пути снимая рубашку, бросаю долгий взгляд через плечо, когда оставляю ее позади. Следующими идут джинсы, и я вешаю их на кончик указательного пальца, прежде чем выбросить за дверь своей спальни. Наконец, Гаррет ускоряется, но не настолько быстро, чтобы успеть поймать меня до того, как я исчезну в смежной ванной.

Я здесь ничем не занимаюсь, кроме как любуюсь тем, как мое тело выглядит в подходящем комплекте — бюстгальтере и трусиках из изумрудного атласа и кружева. За время, проведенное с Гарретом, я немного набрала в весе, что несколько лет назад могло бы отправить меня в долгое путешествие саморазрушения. Но сегодня я сжимаю свои сиськи, наслаждаясь их тяжестью, смотрю на себя в зеркало, и восхищаюсь тем, как дерзко эти трусики сидят на моей заднице.

Я запускаю пальцы в свою косу, расплетая густые волны, пока мои волосы не рассыпаются пушистым беспорядком по плечам. Не могу дождаться, когда Гаррет начнет боготворить меня.

Я говорила это раньше и скажу снова: у этого человека самая невероятная хоккейная задница. Он стоит так небрежно, ожидая меня, рукава его рубашки на пуговицах закатаны почти до локтей, зауженные брюки плотно облегают его тонкую талию, идеальную задницу и крепкие бедра.

Он поворачивается ко мне, зрачки расширяются, горло шевелится, когда я сокращаю расстояние между нами.

— Такой красивый, — бормочу я, наматывая его галстук на кулак и дергая за него. Он поддается вперед, хватаясь за мои бицепсы для равновесия. Я сбрасываю шелковый галстук к нашим ногам и расстегиваю пуговицы на его рубашке. — Ты когда-нибудь трахнешь меня в своем костюме?

Его глаза расширяются, кончики пальцев впиваются в мою кожу. Мне нравится, когда мы меняемся ролями, то смелые, то застенчивые. Мы делаем это так легко, как будто всегда были созданы для того, чтобы дополнять друг друга.

— Гаррет? — мои ладони скользят по его груди и плечам, снимая рубашку, пока она не превращается в лужицу на полу. — Я задала тебе вопрос.

— Я сделаю все, что ты, черт возьми, от меня захочешь, Дженни.

Я улыбаюсь, расстегиваю пряжку его ремня, молнию. Когда моя ладонь обхватывает его член через боксеры, и он стонет, моя грудь вздымается от гордости.

— Хороший мальчик, — бормочу я, спуская его штаны до лодыжек. Я опускаю руки за его боксеры сзади, чувствуя, как его задница прогибается под моими прикосновениями, прежде чем сбрасываю их тоже на землю. — Гаррет?

— Да?

— Я хочу, чтобы ты сел.

— Я…

Кладу ладонь ему на ключицу, подталкиваю его к краю кровати. Его губы приоткрываются, язык пробегает по ним, глаза прикованы ко мне, когда я стою у него между ног. Я беру его за руку и провожу пальцами по моеум животу.

— Хочешь потрогать? Или посмотреть?

Он сглатывает.

— Может ли ответ быть и тем, и другим?

Я тихо хихикаю.

— Нет. Это невозможно.

Я открываю ящик прикроватной тумбочки, мои пальцы порхают над моей любимой радугой, прежде чем обхватить ту, которую я ищу. Гаррет сказал, что хочет трахнуть меня этим, но я хочу показать ему, как я могу трахнуть этим себя.

Его дыхание сбивается, когда я поворачиваюсь к нему.

— Дженни, я охуенно трахаюсь, — он медленно проводит руками по лицу, когда я опускаю основание присоски на пол, прямо у него между ног. — Ты собираешься… ты не собираешься… прямо здесь? О боже, я-я-я-я-я… я, кажется, сломался. Короткое замыкание. Обваляй меня в рисе. Сейчас хорошее или плохое время сказать тебе, что я люблю тебя? — он взволнованно смеется. — Черт возьми, я думаю, что сейчас я действительно люблю тебя.

Боже мой, он самый милый человек, которого я когда-либо встречала. Никто не заставляет меня улыбаться так, как он.

Сначала я снимаю бюстгальтер, атласные бретельки соскальзывают с моих плеч и падают на колени Гаррета, прежде чем цепляю большими пальцами трусики и стягиваю их до бедер.

Он прижимает мое нижнее белье к груди, когда я раздвигаю его ноги шире, и, как только я включаю силу на Индиане Боунс, заставляя его танцевать, рука Гаррета сжимает мою, останавливая меня.

— Тебе нужна смазка или что-нибудь еще?

Я провожу его рукой между своих ног, прямо по центру моего возбуждения, где я абсолютно мокрая. Он стонет, и когда я поднимаю его блестящие пальцы, спрашиваю.

— Что ты думаешь, Гаррет? — судя по сдавленному рыданию, срывающемуся с его губ, когда я медленно втягиваю его пальцы в свой рот, я думаю, что он, возможно, умирает. — Мне нужна смазка?

— Нет, — хрипит он.

— Нет, — соглашаюсь я, собираю влагу на кончиках пальцев, медленно поглаживаю игрушку, покрывая ее.

Стоя на коленях между ног Гаррета, я направляю головку члена туда, где больше всего хочу ощущать этого мужчину. Каждая мысль покидает мой мозг, когда я расслабляюсь на нем, постанывая, когда дилдо растягивает меня.

— Иисус, ебанный в рот, — ногти Гаррета впиваются в плоть его бедер. — Я-я… я-я на небесах. Я мертв. Я мертв?

Боже, это так глубоко, и когда это пульсирует внутри меня, достигая того места, я падаю к нему на колени, хватаюсь за его бедра и кричу.

— Гаррет.

— О Боже мой. Я не мертв, — он сжимает мои волосы в кулаке, его глаза безумны, когда я поднимаюсь и падаю, снова и снова, медленно, наслаждаясь каждой мучительной секундой этого. — Насколько, черт возьми, ты реальна?

Найдя свой ритм, я обхватываю кулаком нетерпеливый член Гаррета. Взгляды прикованы друг к другу, я провожу языком по нижней стороне его твердой, как камень, длины, прежде чем проглотить кончик, и мой рот скользит все ниже, пока его член не упирается в заднюю стенку моего горла.

Голова Гаррета откидывается назад, когда он хнычет, а когда он снова выпрямляется, большие руки обхватывают мое лицо, пока он смотрит на меня сверху вниз, наблюдая.

— Ты, черт возьми, шедевр.

Я не уверена, что когда-либо хотела чего-то так сильно, как хочу отдать себя Гаррету. Я отдала ему кусочки; теперь я хочу, чтобы у него было все остальное.

Это было у меня на уме некоторое время. Но я никогда не была уверена, что готова, и это говорило мне о том, что я не готова. И это было нормально. Ему больше ничего от меня не было нужно, только то, что я была готова дать. Впервые в жизни меня самой было достаточно.

Меня никогда не было достаточно ни для кого, кроме меня самой. Гаррет все это меняет. Я никогда не знала, как сильно нуждалась в ком-то вроде него, пока не нашла его, и я не думаю, что он понимает, как я благодарна ему за то, что он у меня есть.

Итак, я собираюсь показать ему.

Мои пальцы находят мой клитор, медленно кружат, пока я седлаю член под собой. Обхватив свободной рукой яйца Гаррета, я слегка массирую их, и с шипением он дергает бедрами вперед. Его член скользит по задней стенке моего горла, заставляя меня задыхаться, и я улыбаюсь ему.

Гаррет стонет, запуская пальцы в мои волосы, сжимая их в кулаках.

— Не смей, блять, так смотреть на меня, пока мой член у тебя во рту.

Я отпускаю его с хлопком и облизываю уголок своего влажного рта.

— Или что?

— Или я покажу тебе, каково это, когда я трахаю тебя, когда ты ведешь себя как чертовка.

Схватившись за основание его члена, я медленно двигаюсь, удерживая его взгляд, пока облизываю его томными движениями вдоль него, кружась вокруг кончика, пока он шипит надо мной. Мои бедра раскачиваются взад-вперед. Я чувствую, что светлюсь изнутри.

— Это должно быть угроза, здоровяк?

О, привет, сердитый Гаррет. Я сорвала джекпот.

В одну секунду я нахожусь между его ног с его членом во рту, а в следующую он уже позади меня, одной рукой обнимает меня за талию, другой крепко сжимает мои запястья за спиной.

Он держит меня неподвижно, наполняя, но не давая мне достичь своего кайфа. Я хнычу, извиваюсь, отчаянно нуждаясь в облегчении.

Его зубы касаются моего уха, теплое дыхание вызывает дрожь желания у меня по спине.

— В чем дело, солнышко? Хочешь кончить?

— Я могу заставить себя кончить.

— Ты, конечно, можешь. Но когда я здесь, я заставляю тебя кончать, — грубая рука сжимает мою грудь, большой палец проводит по соску, прежде чем начинают танцевать вниз по моему животу, находя тот тугой бугорок, который всегда требует внимания Гаррета. Мягкие губы касаются моего плеча. — День, когда мы трахнемся, будет подобен молнии, Дженни. Я собираюсь осветить все твое небо так же, как ты освещаешь мое.

У меня снова что-то сжалось в груди, то, что было там почти месяц назад. Это сжимает немного сильнее каждый раз, когда я с Гарретом. Я не знаю, что с этим делать. Я хочу рассказать ему о своих чувствах, спросить его, что мы будем делать дальше. Потому что я не знаю. Все это так ново для меня, и я чувствую себя неопытной, ошеломленной. Правда в том, что я чертовски напугана.

Боюсь, что секс его не удовлетворит. Боюсь, что ему станет скучно. Боюсь, что это не сработает и мы не сможем остаться друзьями. Боюсь, что это сработает, но кому-нибудь это не понравится.

Я устала бояться. Я просто хочу быть счастливой.

Подбородок Гаррета нежно ложится мне на плечо, его рука на моей челюсти, когда он поворачивает мое лицо к своему. Он улыбается, такой красивый, что, кажется, моя грудь вот-вот разорвется.

— Привет, — шепчет он мне в губы. — Я надеюсь, ты знаешь, что ты прекрасна, — он целует кончик моего носа, яблочко моей щеки, спускается по моей шее, вдоль подбородка. Он останавливается у моего уха, и мои нервные окончания пускаются в пляс, когда он хватает меня за подбородок, удерживая там. — Но я все равно собираюсь показать тебе, каково это — выводить меня из себя.

Крепко схватив меня за бедра, он насаживает меня на резиновый член. Я с криком падаю вперед, царапая когтями пол, и его грудь вибрирует от зловещего рычания. Затем его открытая ладонь ударяет меня по заднице, и когда я кончаю, я снова кричу.

— Хорошая девочка, — мрачно бормочет он, маневрируя моим телом, толкая и притягивая, беря и отдавая. Господи Иисусе, разве мужчина когда-нибудь отдает? Пальцы обхватывают мое горло, притягивая меня к нему, прижимая к своей твердой груди, пока он работает надо мной, толкаясь, погружаясь, двигаясь. — Я не могу дождаться, когда увижу, как идеально ты подходишь к моему члену. Не могу дождаться, когда увижу твое прекрасное лицо, когда впервые войду в тебя.

Покалывание начинается внизу моего живота, распространяясь подобно лесному пожару по каждой клеточке, когда мое зрение затуманивается. Я извиваюсь в его объятиях, когда второй оргазм накрывает меня с головой, и когда он шепчет: «Кончи для меня», — мне на ухо, он делает именно то, что обещал: заставляет мое небо взорваться.

Флуоресцентные цвета проносятся по моему полю зрения, освещая мой мир. Мои слова растворяются, пока не остаются ничем иным, как искаженными, бессмысленными рыданиями, и я падаю на тело Гаррета.

Он подхватывает меня на руки и встает, неся в душ, где нежно моет под теплыми струями. Я не могу найти в себе сил произнести ни единого слова, пока двадцать минут спустя мы не оказываемся завернутыми в одеяла на диване в моей гостиной, поедая кукурузные хлопья, прислонившись спиной к его груди.

— Я купил билет на твой концерт.

Я поворачиваюсь, чуть не опрокидывая его миску себе на голову.

— Купил?

— Мгм. Не могу дождаться.

Я тоже взволнована. Все мои любимые люди будут там, будут смотреть из зала, а Гаррет — мой самый любимый из всех.

— Я знаю, что потом мы пойдем на ужин, чтобы отпраздновать со всеми…

— На день рождения Картера, — уточняю я.

Гаррет закатывает глаза.

— Он говорит, чтобы отпраздновать твой концерт; ты говоришь, чтобы отпраздновать его день рождения. Я думаю, мы можем отпраздновать вас обоих.

— Беккет не занимает центральное место на сцене, Гаррет.

Он тихо посмеивается и, поставив свою миску, забирает у меня, допивая молоко.

— Ну, я подумал, может быть, мы могли бы чем-нибудь заняться потом. Только мы вдвоем.

— Мы всегда делаем что-то только вдвоем.

— Верно. Но это было бы по-другому, — его взгляд отскакивает в сторону, затем возвращается обратно.

— Как по-другому?

— Я хочу что-то, — он пожимает плечом, — особенное.

— Что особенное?

Его горло работает, а глаза следят за прядью моих волос, которую он накручивает на палец.

— Что особенное, Гаррет?

— Может быть, свидание. Как на День Святого Валентина. Если хочешь.

— Если я захочу? — мое сердце скачет галопом, на лице расцветает улыбка. — А ты хочешь?

Он облизывает губы, неуверенно встречает мой взгляд и кивает.

— Да. Я хочу, — он прочищает горло и переходит к делу: словесная рвота, мое любимое его блюдо. — Я знаю, что до этого осталось две недели, но через два дня я уезжаю в очередную поездку, а потом я буду дома только на одну ночь, и мы снова улетаем домой за день до концерта, так что времени немного, и я знаю, что сказал кое-что особенное, но мы никуда не можем пойти, потому что это секрет и все такое, но я подумал, может быть, мы могли бы просто сделать это особенным, например, если мы оба не закажем десерт в ресторане, мы могли бы вместо этого устроить пикник или что-то в этом роде, может быть, со свечами, подушками и я не знаю, и ты не обязана дарить мне подарок или что-то в этом роде, но я подумал, что, может быть, было бы неплохо, например… — он прерывисто вздыхает и говорит это. — Назначить настоящее свидание? — он чешет висок и морщится. — Это было странно, не так ли?

— Это было ужасно, — подтверждаю я. — Но я думаю, что смогу тебя втянуть.

Его глаза опускаются на мои, лицо заливается краской, и он улыбается.

— Да?

Я тоже улыбаюсь.

— Да.

— Отличклассно, — он съеживается. — Черт побери. Это из «Дрянных девчонок» (прим. В «Дрянных девчонках» используется слово grool как соединение слов «great» и «cool»). Я начал говорить отлично, но закончил сухо.

Хихикая, я поворачиваюсь и обвиваю руками его шею.

— Ты устал. Тебе нужно поспать.

Он вздыхает, сжимая мою задницу.

— Ты права.

Я скатываюсь с него, унося миски на кухню. Я нахожу Гаррета в дверях, он надевает ботинки и застегивает брюки.

— Ты идешь?

Он поднимает взгляд и останавливается.

— Я думал…

— Нет, все хорошо. Просто спрашиваю.

— Потому что ты сказала, что я должен поспать, — объясняет он.

— Правильно. Я так и сказала.

— Так что мне, наверное, следует…

— Может быть, ты хочешь…

— О, — брови Гаррета приподнимаются. — Ты что-то сказала?

— Нет. Нет, определенно нет, — я размахиваю руками, чтобы отвлечься от того факта, что понятия не имею, что делаю. — Ты уходишь.

— Я имею в виду… — он потирает затылок. — Если только ты не собиралась сказать…?

— Кто, я? — я показываю на себя. Да, определенно превращаюсь в Гаррета. — Я не собиралась ничего говорить.

Голова Гаррета медленно покачивается.

— Отлично. Классно. Думаю, тогда я… уйду.

Я ухмыляюсь.

— Отличклассно.

Его смех — мой любимый, сердечный, теплый звук, и когда он притягивает меня к себе, сжимая в кулаке мою рубашку, волна эмоций, захлестывающая меня, поистине ошеломляет.

— Отличклассно, — шепчет он мне в губы. — Так что отличклассно.

Я ТОЛЬКО ЧТО ЗАВЕЛА ДРУГА?

— Геля для волос нет, — бормочу я, копаясь в ящике. — Серьезно? Это у него волосы сами по себе так круто выглядят? Чертовски неправдоподобно.

Для ванной холостяка здесь удивительно чисто. Я бы даже впечатлилась, если бы не тот факт, что никак не могу найти то, что ищу. В итоге раздражение одерживает убедительную победу.

Пока его тщеславие вылилось в дьявольское количество ватных палочек, зубных палочек вместо нитей — что сразу добавляет Гаррету пару очков в моих глазах, — и целый арсенал триммеров для волос. Они все разные, но я не могу понять, зачем ему столько. Хотя жаловаться мне точно не стоит: всё, что он делает со своей щетиной, определённо работает. Особенно мне нравится, как она нежно щекочет меня между бедер.

Я рассматриваю флакон одеколона, прежде чем брызнуть им на свою футболку. Технически она принадлежит Гаррету, так что уже пахнет им, но еще немного не повредит.

— О-о-о, — я прижимаю ткань к носу и глубоко вдыхаю. От него всегда пахнет раем — свежестью цитрусов после душа, — но одеколон добавляет нотки землистого аромата, настолько выразительного, что я невольно представляю его в лесу, в клетчатой фланелевой рубашке, с топором в руках. — Такой восхитительный запах.

— Подглядываешь?

Вскрикнув, я захлопываю ящик стола, оборачиваюсь и вижу Гаррета в дверях. Он голый, что отвлекает. Лейтенант Джонсон очень жесткий и массивный, машет рукой в знак приветствия, что чрезвычайно отвлекает.

— Подглядываю? Нет. Я? Нет, — моя рука машет в направлении столешницы, где разложены его вещи, и я случайно смахиваю с нее его одеколон. Он в красивой стеклянной бутылочке, и я не могу выговорить название, так что, скорее всего, не смогу позволить себе купить еще такое же, если он разобьется у наших ног.

Наверное, поэтому я бросаюсь вперед, раскинув руки.

Гаррет просто протягивает руку и ловит бутылку, прижимая ее к груди, и я врезаюсь в него.

— С тобой все в порядке? — он не спрашивает, цела ли я физически и не чувствую ли боли. Он сомневается в моем здравомыслии, и по его тону видно, что он находит это забавным.

— Я искала зубную щетку, — я прижимаюсь губами к его ключице. — Я не могу поцеловать тебя с утренним дыханием. Это отвратительно.

Его сине-зеленые глаза затуманены, отяжелевшие от сна, когда он смотрит на меня сверху вниз. Если его сон был чем-то похож на мой, он был великолепен. Давно я не спала так крепко всю ночь, когда теплое тело Гаррета обнимало меня, его рука лежала на моем животе, лицо уткнулось в мою шею. Он действительно самый большой плюшевый медведь на свете, и я думаю, что, возможно, я тоже.

Он отпускает меня и подходит к столешнице, убирает свой одеколон и достает маленькую плетеную корзинку. Внутри находится розовая зубная щетка, резинки для волос, дезодорант, бальзам для губ, салфетки для снятия макияжа и небольшая коробка тампонов.

Узел сжимается у меня в животе, как сердитый кулак. Моя попытка подавить волну ревности, захлестнувшую меня, безуспешна. Я сглатываю и натягиваю улыбку на губы.

— Ты хранишь здесь женские товары для девушек, которые остаются у тебя в гостях?

Между его бровями появляются две морщинки, когда они изогнуты. Гаррет наклоняется ко мне, вытаскивает зубную пасту и кладет ее мне в руку.

— Нет, — он зацепляет большим пальцем мой подбородок и притягивает мои губы к своим, глубоко целуя меня. — Я храню здесь женские товары для тебя, — он хлопает рукой по моей заднице, прежде чем неторопливо вернуться в спальню, невероятно покачивая хоккейной задницей взад-вперед.

— Фу, — стонет он, поднимая с пола свои спортивные штаны. Он оглядывается через плечо, на его губах играет дразнящая улыбка. — Ты отвратительно пахнешь по утрам.

Танцы были моей жизнью столько, сколько я себя знала, но когда я потеряла своего отца, они стали моим спасением. Это был единственный способ, где я могла потеряться, выйти за пределы своей жизни, своих кошмаров и возвыситься над этим, пусть даже только на то время, пока длится песня. Не имеет значения, где я и с кем я. Я закрываю глаза, и музыка переносит меня туда, где я хочу быть.

Две сильные руки обхватывают мою талию, и в следующий момент я уже в воздухе. Ветер ласково бьет в лицо, пока Саймон кружит нас обоих. Когда мои ноги снова касаются земли, я мчусь через сцену, а слова моей любимой песни будто преследуют меня, отражаясь эхом в голове. Моё тело словно парит, когда я прыгаю, подпевая Джеймсу Артуру, который поет о двух людях, влюбляющихся друг в друга так же естественно, как падают звезды с неба. И тут в моем сознании всплывает лицо Гаррета. Этот внезапный образ застает меня врасплох, и легкая дрожь пробегает по телу, когда я задумываюсь о том, что он может значить.

Я никогда не была влюблена. Я думала, что влюблена, и когда Кевин разбил мое сердце, я думала, что любовь была причиной такой боли. Но с годами я поняла, что это было не так. Я была просто девушкой, той, кто жаждала принятия, близости, и я ухватилась за то, что он дал мне. Это была не любовь; это был усвоенный урок.

То, что у меня с Гарретом, кажется… другим. Уникальным и мимолетным, чем-то, от чего невозможно избавиться. Но я всего лишь половина целого; я не могу контролировать, когда кто-то другой хочет отпустить. Честно говоря, сталкиваться с чем-то, руководствуясь такой логикой, страшно.

Я учусь держать плечи расправленными и делать уверенные шаги, даже если внутри все дрожит от сомнений.

Но дело в том, что, какими бы неустойчивыми ни были эти шаги, они кажутся гораздо тверже, если в конце пути меня ждет он.

Чья-то рука сжимает мою, и Саймон улыбается мне, когда я открываю глаза. Он притягивает меня к себе, прижимая к своей груди, и его глаза опускаются на мои губы, когда его лицо нависает над моим, медленно приближаясь, когда песня подходит к концу. Мой пульс учащается, когда нас окутывает тишина, хотя я знаю, что он не сократит разрыв. Когда аплодисменты эхом разносятся по залу, мы отрываемся друг от друга, оба запыхавшиеся и потные.

Михаил вытирает несуществующие слезы.

— Прекрасно. Абсолютно сногсшибательно, — он поднимается по ступенькам боковой сцены. — Саймон, эмоции просто зашкаливают. Ты выглядишь абсолютно очарованным мисс Беккет. Дженни, ты выглядишь слегка напуганной Саймоном, но это работает, как будто ваша любовь вызывает трепет.

— Да, трепет, — я убираю волосы с влажной шеи. — Это определенно то слово.

— Мои бриллиантовые звезды, — бормочет он, подперев подбородок кулаком и пристально глядя на нас. — И, Дженни, ты все еще не хочешь поцеловаться в конце?

— Все еще нет.

Он поднимает руки в знак поражения.

— Ну что ж, ладно. Думаю, вы двое и так справились на ура. Никогда бы не подумал, что вы не настоящая пара, — он бросает взгляд на часы. — Ладно, у меня встреча в десять, а потом обед в «Рэпскэллионе». Вам лучше отправиться домой и отдохнуть. Вы это заслужили. Давайте не будем перегружать себя.

— Спасибо, Мик, — я хватаю штаны для йоги и натягиваю их на задницу. — Не забудь взять устриц. Это, — я подношу кончики пальцев к губам, целуя их, — поцелуй шеф-повара.

Саймон обнимает меня за плечи, когда я заканчиваю одеваться.

— Хочешь перекусить? Мексиканская кухня? Итальянская? О-о-о, как насчет тайской?

У меня урчит в животе.

— Я бы точно могла съесть что-нибудь тайское, но я направляюсь к Хэнку с Картером.

— Вечером?

— Не могу, — у меня дома крупный и чрезвычайно сексуальный хоккеист, который улетает позже вечером. Я планирую использовать наше скоротечное время.

Саймон прижимает руку к сердцу.

— Ты убиваешь меня, Беккет.

В моем смехе чувствуется легкость. С Саймоном все пошло гладко после его извинений. Наше предстоящее шоу означает много совместных тренировок допоздна и завершение на полу студии с коробкой еды навынос. Отношения были совершенно платоническими, и приятно иметь друга.

— Мы можем поесть завтра, — говорю я ему.

— Договорились, — обняв, он отправляет меня через парадную дверь, где у тротуара ждет Картер.

— Дженни, — довольно громко зовет Картер, размахивая руками. — Дженни! Я прямо здесь! — его ноги сокращают расстояние между нами, когда он хмуро смотрит на Саймона. — Дженни, — ругается он, беря меня под руку. — Что я тебе говорил о тусовках с придурками?

— Не делать этого?

— Чертовски верно, — он открывает мою дверь и ослепительно улыбается Саймону. — Пока, Стив!

Чрезмерно опекающие отцовские выходки Картера — особенно те, когда он пытается поставить меня в неловкое положение, выкрикивая мои имена и размахивая одной из тех дурацких надувных машинок, которые вы видите в автосалонах, — не поддаются раздражению, но я слишком счастлива, чтобы волноваться прямо сейчас.

Его поведение особенно удушающее после драки в кинотеатре с Кевином. Он винит себя, что абсурдно, но Картер всегда был из тех, кто думает, что мог бы сделать что-то лучше. Он думает, что должен был бросить все, чтобы быть со мной, когда Гаррет упомянул, что у меня был плохой день. Единственное, что хорошего из этого вышло, это то, что Картер не стал расспрашивать меня о том, что мы с Гарретом становимся ближе как друзья.

В любом случае, Картер, как всегда, был невероятно заботлив, так что к тому моменту, как мы добираемся до Хэнка, я уже разворачиваю свой бургер из «Макдональдса» и потягиваю яблочный хрустящий макиато из «Старбакса». Всё потому, что Картер ради меня заехал в два разных места.

— Как так получилось, что она пьет «Старбакс», а я пью кофе из «Макдональдса»? — ворчит Хэнк.

— Тебе нравится кофе из «Макдональдса»! Ты сказал, что предпочитаешь его!

— Я думаю, ты все выдумываешь, — возражает Хэнк, подталкивая меня локтем, когда Картер громко вздыхает. — Выводить его из себя — это так весело.

— Я полностью согласна, — я кладу Дублину кусочек своего коричневого хэша. — Вот почему мы с тобой такие большие друзья.

— Так как же получилось, что Картер заехал за тобой сегодня? Разве он не одолжил тебе одну из своих машин?

— Сегодня снегопад. Я всегда нервничаю, когда вожу по снегу, — и иногда случайно наезжаю на стоп-знаки на «Бенце» моего брата за сто тысяч долларов; подай на меня в суд, если хочешь.

Рука Хэнка ищет мою. Он сжимает ее, и мое сердце тоже.

— Все в порядке, милая. Сядешь за руль, когда тебе будет удобно.

— Я думаю, весной.

— Ну, и как ты тогда собираешься добираться до школы? — спрашивает Картер, пыхтя.

— Так же, как я делала раньше. На автобусе, — отвечаю я, наблюдая, как он разбирает свои сэндвичи и складывает все котлеты вместе. Он ведет себя ворчливо, но на самом деле у него хорошее настроение, потому что сегодня утром они с Оливией ходили на УЗИ. Так что я попытала счастье. — Гаррет подвез меня сегодня утром.

Технически, дважды. Один раз в школу, а до этого — на его лице. Оба случая были приятными, но первый определенно понравился больше, и причины очевидны.

Картер вскидывает голову.

— А?

Я делаю очень большой глоток кофе и киваю.

— Я столкнулась с ним сегодня утром. Он предложил подвезти меня.

— О, — Картер моргает. Три раза. Затем он подносит свой трехслойный сэндвич ко рту и откусывает огромный кусок. — О-тей. Это мило с его стороны.

— Тебе почти двадцать девять лет. Тебя убьет, если ты проглотишь еду, прежде чем заговорить?

Хэнк похлопывает меня по руке.

— Ты не можешь научить старую собаку новым трюкам. Картера нельзя изменить.

Возможно, но год назад я бы никогда не ожидала, что он будет сидеть здесь и воспроизводить звук сердцебиения своего нерожденного ребенка на повторе.

— Док сказал, что его сердце бьется со скоростью сто шестьдесят два удара в минуту. Уже быстрее остальных.

— Только ты можешь соревноваться в частоте сердечных сокращений плода, — бормочу я.

Хэнк ухмыляется.

— Полагаю, ты никогда не слышал бабушкину сказку о том, что учащенное сердцебиение — признак девушки?

Картер фыркает.

— Да, ладно, Хэнк. Как скажешь.

— Ирландия и я всегда хотели маленькую девочку, — задумчиво говорит Хэнк. — Пытались годами, и это разбило ее сердце, когда ничего не получилось. Мое сердце разбилось, потому что я не мог дать ей то, чего она хотела, а я хотел подарить ей весь мир, — он касается уголка своего глаза и улыбается, пожимая наши руки. — Возможно, это заняло намного больше времени, чем я думал, но в конце концов я получил свою девочку и моего мальчика. Может быть, ты немного более самонадеян, чем я себе представлял, но я все равно люблю вас обоих, и я знаю, что Ирландия привела тебя в мою жизнь.

У меня покалывает в носу и появляются морщинки.

— Я пришла сюда не для того, чтобы плакать, Хэнк. Прекрати вызывать у меня чувства.

— Кто-то же должен. Вы, Беккеты, обычно довольно закрытые, пока кто-нибудь не постучится в ваши стены, — его взгляд становится задумчивым, и я чувствую, будто он проникает прямо в мою душу, когда наконец фиксирует его на мне, словно видя меня насквозь. — Картер уже позволил кому-то разрушить свои стены. Когда ты позволишь кому-нибудь сделать то же самое для тебя?

— Дженни!

Я оглядываюсь через плечо, пересекая вестибюль. Моя походка могла бы выглядеть куда более впечатляюще, если бы я этим утром не натянула мокасины. Честно говоря, я просто торопилась. Гаррет сначала раздел меня, потом одел. Потом я случайно раздела его догола, а потом мы случайно оказались в душе. Я готова поспорить, что отпечаток плитки до сих пор красуется у меня на коленях. Суть в том, что у меня была ровно одна минута, чтобы натянуть чистую одежду и найти хотя бы какую-то пару обуви.

Эмили бросается ко мне от стойки консьержа.

— О, ты здесь. Слава Богу.

Я нажимаю кнопку вызова лифта.

— Я здесь живу. Где еще мне быть?

— Я жду уже целый час.

— Чего ждешь? Ждешь меня? Почему?

Она следует за мной в лифт, прислонившись к стене.

— Я потеряла ключи.

— Ну, не повезло.

Она смеривает меня равнодушным взглядом, показывая мне язык. Я тут же показываю свой.

— Для меня готовят новую связку, но она будет готова только сегодня вечером, так что мне нужно куда-нибудь пойти.

— Куда ты собираешься пойти? — спрашиваю я, выходя из лифта. Оглядываюсь через плечо и вижу, что она идет позади, сцепив руки под подбородком, а ее глаза сверкают так же ярко, как и обнадеживающая улыбка. — Да ладно. Ко мне?

— Пожалуйста, — умоляет она, когда я открываю дверь. — Гаррет — единственный человек, которого я здесь знаю. Я не думаю, что тебе понравится, если мы останемся вдвоем в его квартире, хотя я бы и не стала ничего предпринимать.

— Гаррет может делать все, что захочет, — думаю, это не ложь, но мне так кажется просто потому, что мне это не нравится.

Эмили закатывает глаза.

— О, да ладно.

— Мы не встречаемся.

— Конечно, Дженни. Вы не встречаетесь, и, разумеется, тебе абсолютно всё равно, если мы с ним останемся вдвоем на пару часов в его квартире. Потому что ты совершенно не ревнуешь. Ведь вы просто трахаешься, так что ничего страшного.

Скрестив руки на груди, я выгибаю бровь.

— Это такой способ получить приглашение в мою квартиру?

Она снова складывает руки вместе, надувая губы.

— Ты же знаешь, у меня нет вина.

— Да, Дженни, я знаю, — вот опять ее глаза. Я думаю, она закатывает их так же часто, как и я. — Мне все равно. Нам не нужен алкоголь, чтобы веселиться.

Уголок моего рта кривится, когда я понимаю, что всего несколько дней назад сказала Крисси почти те же слова.

— Пожалуйста? — она хватает меня за плечи и трясет их. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я стону, и она радостно кричит, взмахивая кулаком в воздухе, когда протискивается мимо меня и чувствует себя в моей квартире как дома.

Буквально как у себя дома. Она скидывает туфли, бросает сумочку и пальто на диван и начинает рыться во всем моем барахле. Ей требуется всего пять минут, чтобы добраться до последней остановки в моей квартире, которая является моей спальней, и я не смогла помешать ей пройти через все это. Она очень самоуверенная и любопытная, и отчасти напоминает мне Картера.

Эмили медленно оглядывается, напевая что-то под нос. Ее взгляд останавливается на маленькой тумбочке рядом с моей кроватью, ящик наполовину открыт. Я стремительно бросаюсь вперед, чуть не врезаясь в стену, и едва ли не валю ее с ног, чтобы отвлечь внимание. Мое хихиканье пронзительное и чертовски тревожное.

— Да, кстати, не открывай это.

— Почему нет?

— Потому что. Там личное.

До неё доходит осознание, и на её лице медленно расползается раздражающая, самодовольная ухмылка.

— У тебя там секс-игрушка, не так ли?

Жар поднимается вверх по моей груди, к лицу, прямо к кончикам ушей, когда воздух пронзает мое пронзительное хихиканье.

— Нет. Что? Нет. Ха. Это… смешно, — я опускаю голову. — Это больше похоже на коллекцию.

— Так, так, так, — бормочет она. — Дженни — грязная маленькая девчонка.

— Я совсем не удивлена, что Гаррет видит в твоих игрушках союзников, а не врагов. Нам нравятся мужчины, которые знают, как и когда использовать бойфрендов на батарейках, чтобы доставить удовольствие своей даме. Гаррет может быть таким милым, и он по уши влюблен в тебя, так что.

— Он не влюблен в меня, — бормочу я, зубами подтягивая шарф повыше. Эмили уговорила меня на поздний ланч, и теперь мы гуляем по центру Ванкувера, невзирая на суровые погодные условия.

Ладно, это легкие порывы, но все же.

— То есть ты хочешь сказать, что мужчина, который, кстати, может заполучить практически любую женщину, которую захочет, добровольно обходился без секса последние два с лишним месяца, чтобы дурачиться исключительно с тобой, и у него нет к тебе никаких чувств?

— Правильно.

— Ты же не можешь всерьез в это верить.

— Ну, может быть, и нет, но он не сказал этого прямо. Я не хочу ничего предполагать.

— Но вы, ребята, нарушили правила прошлой ночью. Вы ночевали у тебя.

— И что?

— Дженни, — она хватает меня за руки, встряхивая. — Парни не нарушают правил! Это значит, что ты ему нравишься!

Жар приливает к моим щекам, несмотря на холодный ветер, который хлещет по ним.

— Я подумывала о том, чтобы сделать ход, — признаюсь я, когда она ведет меня в теплое кафе. — Он пригласил меня на свидание, вроде как. Сначала я подумала, что он просто был милым, потому что сегодня День Святого Валентина, и он чувствовал, что должен сделать что-то особенное, но, похоже, он нервничал из-за этого… — я вспоминаю, как Гаррет покраснел и запнулся, подбирая слова. — Он был таким милым.

— Для меня это звучит позитивно. Я думаю, тебе стоит попробовать.

— Да? — я снимаю рукавицы, когда мое тело начинает оттаивать. — Наверное, я нервничаю. Для меня это все в новинку, а он друг Картера, поэтому я боюсь все испортить. — Мой взгляд скользит по маленькому кафе, все счастливые люди разогреваются чем-нибудь горячим. В воздухе витает вкусный аромат, и, когда я замечаю худощавого мужчину в бейсболке Toronto Maple Leaf и перевожу взгляд на меню, мне приходит мысль заказать что-нибудь.

Моя голова поворачивается достаточно быстро, чтобы у меня защемило сердце.

— О Боже мой, — шепчу я, прикрывая лицо рукой, и тут же отворачиваюсь от мужчины в бело-голубой бейсболке. — Ты, блять, должно быть, издеваешься надо мной.

— Что? — Эмили бросает взгляд через мое плечо. — Бывший?

— Как мне удавалось избегать его в течение шести лет и каким-то образом столкнуться с ним дважды за последнюю неделю?

— Без обид, Джен, но он выглядит как придурок.

— Он придурок. И я все равно не хочу его видеть. Не возражаешь, если мы пойдем куда-нибудь еще?

Она уже направляется к выходу.

Было бы здорово выбраться отсюда незамеченной, но мне никогда так не везло. Поэтому я не удивлена, когда чья-то рука обхватывает мой локоть и разворачивает меня, когда я выхожу на улицу.

В каком мире, по его мнению, допустимо когда-либо снова касаться меня, и при этом ухмыляться?

— Дважды за одну неделю? Давай, Дженни. Это должно быть знаком.

— Убери от меня свои руки, Кевин, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Прямо сейчас, черт возьми.

— Да ладно. Не будь такой.

Эмили встает между нами.

— Моя подруга попросила тебя убрать от нее руку, Кевин. У тебя проблемы со слухом или пониманием?

— Воу, — он убирает руку, поднимая обе в знак капитуляции. — Успокойся, — его глаза скользят по мне, и я ненавижу то, как они горят, когда он это делает. Но больше всего? Я ненавижу, как они загораются интригой, юмором, как будто для него это все какая-то забавная шутка. — Ты должна смириться с этим, Дженни. Прошли годы, — он пожимает плечами, как будто в том, что кто-то снимает и сливает секс-видео с тобой без твоего согласия, нет ничего особенного. — Ты выглядела сексуально.

Горький, недоверчивый смешок слетает с губ Эмили, и она кладет руку мне на плечо, отводя меня от Кевина. Ее губы наклоняются к моему уху.

— По шкале от одного до десяти…

— Двадцать.

— А ты против насилия?

— Вовсе нет.

— Отлично, — говорит она, разворачиваясь к Кевину, с улыбкой такой широкой и коварной, что это выглядит почти пугающе. Она подходит ближе и, замаскировав намерения приторно-сладким тоном, произносит: — Эй, Кевин?

Его взгляд мечется между нами.

— Да?

Ее кулак соприкасается с его носом с треском, который эхом разносится в холодном воздухе вместе с коллективным вздохом проходящих мимо зрителей.

Она вытирает кровь с костяшек пальцев.

— Иди нахуй.

Когда Эмили берет меня под руку, оттаскивая от мужчины, схватившегося за лицо, на свет появляется самое поразительное откровение.

Несмотря на то, что она переспала с мужчиной, в которого я влюбилась, на самом деле мне… нравится Эмили.

ПАДЕНИЕ

Подарком Дженни на день Святого Валентина станут чертовы «Apple Watch», так что она больше не сможет игнорировать мои текстовые сообщения.

Я никогда не был нетерпеливым или нуждающимся парнем, и все же я здесь, стучусь в ее дверь, хотя она не ответила ни на одно сообщение с вопросом, могу ли я еще прийти. Но я уезжаю уже через два часа, и, черт возьми, я достучусь.

Хотя я немного шокирован, увидев улыбающуюся блондинку, приветствующую меня по другую сторону двери. На самом деле, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не сказалось ли на мне ноябрьское сотрясение мозга, и я забыл, на какой стороне коридора живет Дженни.

— Ты в нужном месте, Казанова.

— Тогда ты не в том месте, — выпаливаю я, затем быстро поджимаю губы. Мне нравится Эмили, но она примерно такая же страшная, как Дженни, и, может быть, чуть более жестокая. Она определенно могла бы взять меня, если бы захотела. — Почему ты здесь? — ненамного лучше, Гаррет. Ты получишь их в следующий раз.

Она отходит в сторону, приглашая меня войти.

— Мы пошли пообедать.

Я останавливаюсь в дверях, на полпути скидывая туфли.

— Ты друг?

Ее ухмылка торжествующая.

— Я гребаный друг, — она собирает свои вещи. — Я ухожу. Спасибо, что потусовалась со мной, Джен!

Джен?

— Пока, Эм! — зовет Дженни из кухни, напевая под музыку, разносящуюся по теплому помещению. Она улыбается через плечо. — Привет, здоровяк. Извини, что не ответила раньше. Я хотела приготовить тебе ужин, прежде чем ты уйдешь, — она привстает на цыпочки и целует меня в губы, и я замечаю шипящую сковородку. — Куриное карри с кокосом и рисом.

— И она тоже готовит, — бормочу я, пробуя предложенную ею ложку. — М-м-м, острое.

— Я всегда готовлю тебе еду.

— Ты всегда готовишь мне миски хлопьев.

— Тебе нравятся хлопья.

— Мне нравишься ты.

Румянец Дженни электрический, розовый румянец, который поднимается по ее шее, как виноградная лоза, окрашивая ее кремовую кожу. Она втягивает нижнюю губу в рот, сосредоточив внимание на сковороде.

— Тебе также нравятся «Flamin’ hot Funyuns», так что твое суждение ошибочно.

Глядя на тарелки, расставленные на краю маленького обеденного стола, я спрашиваю: «Мы что, будем ужинать за столом?»

Щеки все еще пылают, она лениво приподнимает плечо и опускает его. Она искоса смотрит, пока я наблюдаю за ней, затем громко вздыхает, закатывая глаза.

— Перестань ухмыляться, как осел, и иди накрывай на стол.

— Да, мэм.

Я делаю то, что мне говорят, даже расставляю посуду так, как учила меня бабушка, когда я был ребенком. Затем я открываю модную бутылку газированной воды, разливаю ее по бокалам для шампанского и украшаю дольками лимона.

Руки в бок, грудь раздувается от гордости, я отступаю назад и осматриваю сервировку стола.

— Отлично сработано.

Дженни хихикает, переставляя сковороду на заднюю конфорку и выключая плиту. Музыка меняется, из динамиков льется ее любимая песня, и она заправляет волосы за ухо, прежде чем одарить меня ослепительной улыбкой, от которой у меня почти выбивает дыхание из легких.

Она, покачиваясь, пересекает комнату и дергает за карман моей толстовки, в ее затуманенных глазах пляшет озорство.

— Давай, мишка. Потанцуй со мной.

Я протягиваю руку, улыбаясь, когда она берет меня за руку и начинает таскать по гостиной. Я позволяю ей, потому что, честно говоря, я бы сделал все для этой женщины.

— Кажется, сегодня у меня появился друг, — шепчет она, пока мы раскачиваемся.

Я крепко обнимаю ее.

— Я рад за тебя, Дженни.

— Я тоже рада за себя.

Я прижимаюсь лбом к ее плечу, зарываясь лицом в ее шею.

— Эй, кстати, говоря о друзьях… есть кое-что, о чем я забыл упомянуть прошлой ночью, — я прижимаюсь губами к ее шелковистой коже, либо чтобы заглушить слова, либо умаслить ее поцелуем; одно из двух. — Адам знает.

Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Знает что?

Я бы предпочел не вдаваться в подробности, поэтому просто смотрю на нее широко раскрытыми и невинными глазами, надеясь, что она отнесется ко мне помягче.

— Гаррет.

— Прости меня, — я утыкаюсь носом в ее шею. — Это был несчастный случай.

— Как ты случайно проговорился, что тебе нравится трахать меня в рот каждый день?

— Когда ты так говоришь, это звучит намного хуже.

— Ты ужасно умеешь хранить секреты, — ругается она, но кладет щеку мне на грудь, прижимаясь ближе.

Я провожу рукой по ее косе.

— Дженни?

— М-м-м?

— Ты мой любимый секрет.

Она одаривает меня ослепительной улыбкой, прежде чем притянуть мое лицо к своему.

— И ты мой.

Я переплетаю наши пальцы и поднимаю наши сцепленные руки над ее головой. Дженни разворачивается, затем снова поворачивается ко мне. Я прижимаю ее к своей груди, посмеиваясь над тем, как неуверенно мы раскачиваемся на мгновение, прежде чем восстановить равновесие. Сердечный звук застревает у меня в горле от того, как она смотрит на меня из-под ресниц, с мягкой, застенчивой улыбкой.

Она потрясающая, настоящая прекрасная душа, мой лучший друг, даже несмотря на то, что я никогда к этому не стремился. И пока мы раскачиваемся в такт музыке, которая рассказывает о том, как стремительно и тяжело мы падаем, о будущем, которое может раскрыться перед нами, если мы позволим этому случиться, я осознаю, как трудно проглотить слова, готовые сорваться с кончика моего языка.

Она готова?

Выражение ее глаз говорит мне, что она боится, но ее пальцы, переплетенные с моими, говорят мне, что она хочет прыгнуть, пока я буду внизу, чтобы поймать ее.

Я всегда буду с ней. Разве она этого не знает?

Я откидываю ее косу за плечо и оставляю поцелуй прямо там, чувствуя жар ее кожи под моими задержавшимися губами. Проводя подушечкой большого пальца по припухлости ее нижней губы, я даю ей обещание.

— Со мной ты в безопасности.

Что-то в ее глазах меняется, смягчается, открывается. Она накрывает мою руку своей, погружаясь в мое прикосновение.

— Я знаю.

Солнышко: Если бы моя вагина была машиной, что бы это была за машина?

Я открываю строку поиска и ввожу нужные слова. Когда я нахожу подходящую картинку, я отправляю ее Дженни со словами «после того, как закончу с ней».

Ее ответ приходит ровно через четыре секунды.

Солнышко: Ты серьезно прислал мне фотографию разбитой машины?

Мне требуется целая минута, чтобы напечатать свой ответ. Я хихикаю так сильно, что меня трясет.

Я: Поняла? Если бы твоя вагина была машиной, она была бы РАЗБИТА после того, как я с ней закончу *плачущий смеющийся смайлик*

Солнышко: Сколько тебе лет????

Я: Достаточно много, чтобы знать, как испортить твою киску, а потом заставить ее чувствовать себя лучше.

Солнышко: *эмодзи с закатыванием глаз*

Солнышко: Пожалей себя, ты даже не настолько хорош.

Я: Я переверну твой мир, солнышко. Признай это.

Солнышко: Ага, как же.

Прежде чем я успеваю ответить, она снова начинает печатать. Снова и снова эти точки бесконечно покачиваются в течение целых двух минут. Затем они останавливаются.

Я уже почти сдался, когда наконец-то дошло сообщение.

Солнышко: Не могу дождаться, когда увижу тебя сегодня.

Это моя любимая часть дня — безмятежно проводить время в своем гостиничном номере, наслаждаясь этими короткими моментами переписки с Дженни о всяких мелочах, прежде чем мне придется вылезти из своего уютного кокона и начать день, а ей отправиться на репетицию.

Прошедший отрезок пути показался мне самым длинным автомобильным путешествием в моей жизни. Может быть, потому, что я знаю, что меня ждет, потому что завтра я, наконец, открою свой чертов рот и скажу Дженни, чего именно я хочу, и молю Бога, чтобы она тоже этого хотела. Я знаю, что все сложно с ее братом и ее надвигающимся предложением работы, но я бы предпочел совершить прыжок и взять на себя обязательство разобраться во всем вместе, чем никогда не попытаться. Я не настолько безрассуден, чтобы позволить ей ускользнуть у меня из рук.

Итак, когда наш самолет взлетает сорок пять минут спустя, и я доедаю свой завтрак, все, что я делаю, это считаю часы до посадки, пока Дженни не закончит свою последнюю репетицию, и я могу наблюдать, как она направляется к машине, когда обнаруживает, что я жду ее у входа.

— Ты идешь, — ворчливо отдает приказ Картер.

Джексон стонет, отодвигая пустой поднос.

— Танцы — это даже не настоящий спорт.

— Какого хрена? Это не так. Попробуй сказать это моей сестре, а затем посмотри, сможешь ли ты достаточно быстро вернуться назад, чтобы избежать того, чтобы девчонка надрала тебе задницу. Она тренируется так же много, как и я, и я клянусь тебе, что она может победить тебя.

— Что, если завтра вечером у меня свидание? Сегодня День святого Валентина.

— Никто не хочет идти с тобой на свидание, — съязвил я и тут же пожалел об этом.

Глаза Джексона вспыхивают.

— А как насчет тебя, Андерсен? У тебя завтра свидание?

— Э-э, нет. Я буду на концерте, как и все остальные.

— Ночь длинная. Ты ни с кем не встречаешься позже?

Я хмурюсь так сильно, что становится больно, и, прищурившись, чешу висок.

— Нет. Не могу никого вспомнить.

— Правда? Ни одного человека? Вау, — протяжный голос Джексона так же раздражает, как и его ухмылка, и я бросаю на него взгляд, когда Картер смотрит на свой телефон. — Эй, Беккет. Я слышал, твоя сестра близка со своим партнером по танцам. У них что-то есть?

— Ха, — Картер засовывает руку в коробку с «Орео». — Дженни не дотронулась бы до него и десятифутовым шестом.

— Они неизбежно попытались бы сделать это хотя бы раз, не так ли? Танцы — это так интимно, и они вместе уже много лет.

У меня подергивается левый глаз, а пульс бешено колотится на шее.

Картер сминает хлопья в кулаке, прежде чем запихнуть их в рот.

— Абсолютно, блять, нет. Я бы скорее позволил ей встречаться с тобой, чем с ним.

— Ты не можешь выбирать, с кем ей встречаться, — напоминает ему Адам. — Дженни взрослая.

— Разве главным не было бы ее счастье? — добавляю я так небрежно, как только могу. — Неважно, с кем она? Даже если это Саймон, — лицо Саймона встретится с моим кулаком, если он еще раз попытается прикоснуться к ней без ее согласия.

Картер смотрит в окно.

— Она не заинтересована в отношениях, так что этот разговор бессмыслен.

У меня покалывает затылок.

— Что?

— Она не готова, — его глаза встречаются с моими, без слов передавая, что он имеет в виду. Но я также думаю, что он ошибается.

— Может быть, теперь готова.

— Нет.

— Это она так сказала? — спрашивает Эммет. — Или ты предполагаешь? Иногда сестры предпочитают не рассказывать своим чрезмерно опекающим братьям о своей сексуальной жизни.

— Я ничего не предполагаю. Она сказала это всего пару дней назад, когда мы были у Хэнка. Он спросил ее, когда она будет готова впустить кого-нибудь, и она сказала, что прямо сейчас ей не хочется связывать себя обязательствами с чем-либо или кем-либо. Не хотела быть связанной и не видела причин что-либо менять, когда она и так счастлива. Мы не лжем друг другу.

Жаркие взгляды Адама и Джексон обжигают мне лицо. Оба выражают сочувствие, но мне оно не нужно. Я прав насчет Дженни.

Это то, что я говорю себе в течение следующих четырех часов, но с каждой милей, которую мы пролетаем ближе к Ванкуверу, я становлюсь все более неуверенным, и мне неприятно, что в одно и то же утро я перешел от уверенности к сомнениям. Мы теряем Wi-Fi на полпути полета, так что даже если бы Дженни не была занята с Саймоном, я все равно не смог бы получить ответ.

Адам хлопает меня по плечу, когда я иду через парковку, опустив голову, ожидая возобновления обслуживания и уткнувшись лицом в телефон.

— Пусть то, что сказал Картер, тебя не беспокоит. Просто поговори с ней. Я уверен, что вы оба на одной волне.

— Верно, — я киваю. — Да, я уверен, что так и есть.

Включив зажигание и обогрев, я жду, пока мой телефон подключится к машине, постукивая пальцами по рулю с подогревом. Когда он, наконец, подключается, он жужжит и позвякивает, снова и снова, и между моими плечами сжимается узел от ожидающих меня уведомлений.

Восемь пропущенных звонков и двенадцать сообщений. Все от моих сестер.

Я нажимаю на самый последний звонок, тихое сопение Габби быстро наполняет мою машину, страх в ее хриплом и дрожащем голосе вызывает у меня желание немедленно запрыгнуть обратно в самолет.

— Гаррет, — хнычет она. — Мне страшно. Я хочу, чтобы ты вернулся домой.

— Что случилось, Гэбс?

— Мама и папа поссорились.

— Ссора? Все в порядке?

— Они кричали, и Алекса заставила меня и Стефи зайти к ней в комнату.

— Все в порядке? — я повторяю.

— Я не знаю, Гаррет! — ее рыдания пронзают воздух, и мое сердце сжимается в груди.

— Где Алекса? Дай мне поговорить с ней.

Я сжимаю переносицу, пока жду. Мои родители часто ссорились, когда я был ребенком, но причиной всегда было пьянство моего отца. С тех пор, как появились девочки, а мой отец был трезв, все изменилось. Я не могу притворяться, что знаю все, что происходит, когда я вне дома, но каждый раз, когда я приезжаю, они — счастливая семья, и я чувствую себя немного брошенным на произвол судьбы.

— Гаррет?

— Лекс. Что происходит?

— Ты можешь вернуться домой? Пожалуйста?

— Я не могу вернуться домой. Не прямо сейчас. Ты это знаешь.

— Хоккей для тебя всегда важнее, чем мы! — голос Алексы дрожит при каждом прерывистом вдохе, это верный признак того, что она пытается не плакать, едва держась на ногах.

— Алекса, — мягко уговариваю я. — Ты сейчас расстроена и перегружена; я это слышу. Я связан контрактом со своей работой. Это значит, что я не могу запрыгнуть в самолет и улететь домой, когда захочу. Но это не значит, что я тебя не люблю или что ты для меня не важна. Я действительно люблю вас, и вы, ребята, — самое важное в моей жизни.

— Это неправда. Если бы это было так, ты бы никогда не покидал нас.

— Лекс…

— Нет! Тебя никогда нет рядом, когда ты нам нужен! Я… Я… — плотину прорывает, и сквозь рыдания Алексы я все еще слышу, как она выдавливает из себя следующие слова, прежде чем повесить трубку. — Я ненавижу тебя!

— Ради всего святого, — я провожу рукой по лицу, затем по груди, прямо там, где чертовски больно. Я нажимаю на мамин контакт, и звонок соединяется после первого гудка. — Мама? Что происходит? Девочки расстроены, и они сказали, что вы с папой поссорились.

— Гаррет, — тихо плачет мама. — Он ушел.

— Ушел? Что ты имеешь в виду, он ушел?

— Мы поссорились, и он просто… он… ушел.

Мой мозг лихорадочно пытается осмыслить ее слова, но прежде чем я успеваю это сделать, она добавляет шепотом: «Он взял с собой бутылку виски».

Расхаживая по гостиной, я снова и снова набираю номер моего отца, каждый раз надеясь на другой результат. Всегда одно и то же: прямиком на голосовую почту. Я оставляю одно сообщение каждый раз, пока оно не сообщает мне, что его почтовый ящик заполнен.

Я пытаюсь поговорить с единственным человеком, с которым хочу поговорить. Она всегда была той, кто нуждался во мне, но прямо сейчас, я думаю, она нужна мне. Уговорить меня, сказать, что у моего отца не будет рецидива, что он сильнее этого, что он не собирается заставлять моих сестер проходить через то же, через что заставил пройти меня, что он не собирается снова тащить мою маму — и себя — через все это.

Вот только она не может давать таких обещаний. Ни один из этих вариантов не зависит от нее, и единственный человек, который может решить, как все закончится, — это мой отец.

Мне просто нужно, чтобы она была рядом, чтобы ее рука была в моей, чтобы помнить, что хорошие вещи случаются, что не обязательно всегда будет гребаный дождь, когда у тебя так ярко светит солнце.

Но телефон Дженни тоже сразу переключается на голосовую почту.

ОСТАНЬСЯ

— Да, черт возьми!

Саймон хлопает в мои ладоши обеими руками, и я не могу перестать улыбаться, меня охватывает эйфория.

— Это было чертовски круто, — хрипло произносит он, кладя руки на талию и переводя дыхание.

— Мы, блять, справились! — мне так хорошо от этого, что я не могу удержаться и обвиваю руками его шею, крепко обнимая. Он поднимает меня в воздух, кружит.

— Я чувствую любовь, — восклицает Михаил, сцепив руки под подбородком. — Это захватывает дух и внушает благоговейный трепет, и вы двое станете хитом шоу.

Боже, я надеюсь на это. Я невероятно измотана, балансирую на грани безумия. Каждый дюйм моего тела болит от безостановочных репетиций, мой мозг разрушен из-за недостатка сна. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, готова выложиться на сцене по полной, а затем ненадолго оставить все как есть, взять заслуженный перерыв, прежде чем мы на всех парах приступим к постановке хореографии для нашего выступления в конце года.

— Мы всегда были хитом шоу, — говорит Саймон. — Думаю, невозможно не быть хитом, когда рядом со мной эта красивая женщина, — он подмигивает, тыча меня пальцем в талию. — Мне повезло быть твоим партнером.

— Ты чертовски прав, — конечно, я думала об этом, но это говорит Михаил. — Я не могу дождаться того дня, когда заплачу, чтобы увидеть тебя на Бродвее, Дженни.

Фу, звучит устрашающе. Нравится ли мне быть в центре внимания? Очевидно; позволь мне блистать, детка. Бродвей связан с публичностью, слишком долгим пребыванием на позиции «все включено», чего я бы предпочла избежать.

Михаил продолжает болтать о том, какие мы фантастические ребята, и мне особенно приятно, когда он замечает, что поцелуй, который он предложил несколько месяцев назад, не нужен между нашей химией и талантом. Он отправляет нас домой отдыхать, а мы с Саймоном сначала отправляемся в сауну, чтобы немного попариться. Удивительно, как быстро начинают распускаться узлы, но к тому времени, как я вытираюсь полотенцем после душа, я едва могу держать глаза открытыми. Я боюсь, что свернусь калачиком на коленях Гаррета и засну, когда все, чего я хочу, — это поговорить с ним.

Я достаю комплект чистой одежды из своего шкафчика и достаю телефон из сумки. Пропущенные звонки от Гаррета в течение всего дня засоряют мой экран, в основном так выглядят наши дни в последнее время. Нам почти никогда не удается поймать друг друга, и я поймала себя на том, что большую часть наших мимолетных видеочатов я провожу, заново знакомясь с тем, как морщится кожа вокруг его глаз, когда он смеется, или как изгибается его рот, сначала приподнимаясь на правую сторону, прежде чем полностью раскрыться. Его поразительные голубовато-зеленые глаза всегда так уязвимы и невероятно прекрасны, как скорлупа птичьего яйца весной.

Когда я натягиваю свитер, на моем экране снова танцует эмодзи с медвежонком. Я собираюсь ответить, когда слышу этот ужасный, покровительственный смех, от которого мне хочется скрести ногтями по классной доске.

Я кладу телефон в карман и распускаю волосы по плечам, прежде чем завязать их в узел. Я натянуто улыбаюсь Крисси и Эшли.

— Я заметила эти угги и поняла, что это, должно быть, ты. Ты единственный человек, которого я знаю, который все еще носит их.

— Снег идет, — я застегиваю молнию на сумке и перекидываю ремешок через плечо. — Они теплые и удобные.

— Уродские, — она, должно быть, думает, что ее хихиканье смягчает удар, но это только выводит меня из себя. Она прислоняется бедром к дверному косяку, загораживая мне выход, и ее друзья выглядят примерно такими же смущенными, как и я. — Все уходят завтра вечером после шоу. Хочешь пойти?

— Правда? — я не могу сдержать нетерпения, с которым это слово слетает с моих губ, и сжимаю в кулаке ремешок сумки. На моих губах появляется обнадеживающая улыбка, а сердце колотится от волнения.

— Конечно. Ты никогда не выходишь с нами.

— Ты меня никогда не спрашивала, — напоминаю я ей.

Она отмахивается от меня взмахом руки.

— Мы приглашали тебя много раз.

На самом деле они этого не делали, но…

— О черт. Завтра? Я не могу. У моего брата день рождения. Мы собираемся поужинать после шоу.

— Так приходи позже. Встретимся в клубе.

— У меня… — назначено свидание. Настоящее. И хотя я уверена, что он посоветовал бы мне пойти, завести друзей и повеселиться, я бы предпочла быть с ним. — Я не могу. Мне очень жаль.

Глаза Крисси сужаются. Она действительно красивая девушка. Жаль, что у нее характер скользкой, злобной улитки.

— Ты не можешь или не хочешь?

— У меня есть планы, которые я не собираюсь переносить, — я не в настроении заглатывать ее наживку. Я хочу пойти домой и провести остаток ночи со своим лучшим другом. Поэтому я улыбаюсь ей, протискиваясь через дверь в холл. — Я свободна до конца выходных, если вы захотите снова куда-нибудь сходить. Я бы с удовольствием отпраздновала с вами, ребята.

— Когда ты перестанешь жить в тени своего брата?

Этот вопрос останавливает меня на полпути, и я чувствую, как ногти впиваются в ладонь. Моя челюсть сердито дергается, а в ушах шумит резкий, быстрый ритм, словно галоп. Я медленно оборачиваюсь к Крисси и её свите. На их лицах написано такое же ошеломление, как и у меня, из-за её слов.

— Что ты сказала?

— Ты слышала меня, — Крисси приподнимает бровь, скрещивая руки на груди. — Но тогда почему ты вообще хочешь перестать жить в его тени? То, что ты сестра Картера Беккета, позволило тебе так много роскоши. Шикарная квартира, дорогая машина, стипендия на эксклюзивную программу и предложение о работе, о котором большинство людей могли только мечтать, — она на дюйм выше меня, такая незначительная разница, но она кажется огромной, когда она смотрит на меня свысока, как будто я самое маленькое, незначительное существо, с которым она когда-либо сталкивалась. — Чтобы стать самостоятельным человеком, тебе придется хоть раз в жизни ради чего-то потрудиться. И я не уверена, что ты знаешь, как это сделать.

Мои челюсти сжимаются, воздух в легких с грохотом ударяется о грудную клетку. Когда ее губы растягиваются в самодовольной ухмылке, во мне загорается спичка, разжигая такой яростный пожар, что в живых не останется никого.

— Посмотри на себя, — продолжает она мягко и снисходительно. — Ты даже не знаешь, как думать самостоятельно, не так ли?

Раньше я хотела исчезнуть ради Крисси. Спрятать все то особенное, что делало меня самой собой. Но я пришла к пониманию, что устала прятаться; никто не стоит того, чтобы исчезать. Хреново, если она не хочет меня такой, какая я есть; это именно то, что я собираюсь ей дать.

— Прости, Крисси, — бормочу я, сокращая расстояние между нами. — Но я не говорю по-идиотски.

Ее глаза сверкают.

— Что ты сказала?

— Ты слышала меня, — повторяю я как попугай. Когда я делаю шаг вперед, она делает шаг назад. — Не могу поверить, что я когда-либо хотела быть частью вашей группы. Что могло бы побудить меня подружиться с тобой? Я совсем не похожа на тебя. Раньше я думала, что это моя вина, что я не знала, как заводить друзей, что со мной, должно быть, что-то не так. Теперь я знаю, что у меня просто есть гребаные стандарты, — мой взгляд переключается на Эшли и Эшли, когда они отходят от Крисси, как будто не хотят иметь к этому никакого отношения. — Вам, девочки, стоит подумать о том, чтобы тоже иметь какие-нибудь.

— Ты стерва, — выплевывает Крисси. — Единственная причина, по которой кто-то когда-либо захочет быть твоим другом, — это твой брат.

Раньше я тоже так думала, но постепенно начинала понимать, что в моей жизни есть люди, которые любят меня именно такой, какая я есть, и за то, что я могу предложить.

— Мой брат чертовски забавный, сострадательный и любит сильнее, чем кто-либо из моих знакомых. Я не виню людей, если они видят, что он может предложить, и хотят добавить еще одного Беккета в свою жизнь. Честно говоря, мы надерем тебе задницу. Но ты… — я приподнимаю бровь, оглядывая ее. — Ты знаешь, кто ты, Крисси? Ты из тех девушек, которые достигли пика в старших классах. Достаточно хорошенькая, достаточно популярная, с достаточно симпатичным парнем. Ты думала, что дальше все пойдет только вверх. Затем ты шагнула в реальный мир и поняла, что ты всего лишь одна из многих. Что ты не выделяешься так, как хотела. Все остальные выросли, но ты застряла, мечтая о жизни, которой не существует.

Подкрадываясь к ней, я наслаждаюсь тем, как она спотыкается, отчаянно пытаясь соответствовать каждому шагу, и я продолжаю.

— Ты злая, противная, жалкая и, откровенно говоря, в лучшем случае на твердую шестерку из десяти, когда дело доходит до танцев.

Крисси ахает.

— Пошла ты.

— Раньше я задавалась вопросом, почему ты меня ненавидишь, не давала себе уснуть, задаваясь вопросом, как я могла бы стать лучше, чтобы ты захотела быть моей подругой. Но это невозможно, не так ли? Ты ненавидишь меня, потому что ты совсем не такая, как я, но хотел бы быть такой. Ты ревнуешь. У тебя есть друзья, популярность, армия, которая так безрассудно следует за тобой, но ты все равно несчастна. Моя группа может быть небольшой, но мои люди любят меня именно такой, какая я есть, и я отказываюсь меняться ни ради тебя, ни ради кого-либо еще. Значит, буду ходить в тени моего брата? Я, блять, так не думаю. Единственные люди, которые ходят в тени, — это те, кто слепо следует за тобой, кто понятия не имеет, что где-то есть жизнь, частью которой ты не являешься, жизнь более счастливая, с дружбой, которая приносит гораздо больше удовлетворения, чем тот уродливый образ жизни, который ты диктуешь себе.

Неглубокое дыхание Крисси наполняет коридор.

— Я ненавижу тебя.

— Угадай что? Мне похуй. Теперь точно.

Она спотыкается о свои ноги, когда поворачивается, ловит себя, прежде чем упасть, и, стремительно удаляясь, приказывает своим друзьям следовать за ней.

Эшли медлит, переводя взгляд с быстро удаляющейся фигуры Крисси на меня.

— Ты не просто сбила ее с толку, ты разрушила весь ее корабль, — ее голова поворачивается, когда Крисси выкрикивает ее имя, и когда она снова смотрит на меня, она ухмыляется. — Рада, что мне удалось это увидеть. Увидимся позже, Дженни. Не могу дождаться, когда увижу, как ты завтра надерешь всем задницу.

Она поворачивается спиной к Крисси и направляется к выходу вслед за мной, показывая средний палец через плечо, когда Крисси снова вскрикивает.

Медленный хлопок заполняет коридор, и Саймон появляется из дверей спортзала, тихо насвистывая.

— Черт возьми, Дженни. Посмотри, что ты сделала с ней.

— Это давно назрело, — я втягиваю шею в плечи, вздыхая, когда она хрустит. Я высвободила чудовищное количество напряжения, но это только заставило меня осознать, сколько всего я несла на себе. — Я не могу дождаться, когда больше никогда их не увижу.

— Не беспокойся о них, — Саймон сжимает мои плечи, впиваясь пальцами в мои напряженные, ноющие мышцы. — Не все это так весело.

— Говорит парень, который переспал со всеми тремя, — я вырываюсь из объятий Саймона, хотя массаж кажется божественным. — Должно быть, им было достаточно весело трахаться.

— Если бы они были веселыми, я бы все еще спал с ними, — его губы наклоняются к моему уху. — Если бы они были действительно веселыми, я бы спал со всеми тремя одновременно.

Я отмахиваюсь от него.

— Ты отвратительный.

Саймон хихикает.

— Действительно отвратительно. Хочешь вернуться ко мне? Мы можем понежиться в джакузи, дать нашим мышцам отдохнуть.

— Я не могу. Гаррет скоро заедет за мной.

— Твой парень?

— Он не мой парень.

— Он все время заезжает за тобой.

— Не всегда, — иногда его нет в стране. — Мы живем в одном доме. Это чисто для удобства. Между нами нет абсолютно ничего романтического.

Взгляд Саймона скользит по моему лицу, я бы предположила, проверяя подлинность моих слов, но я довольно хорошо научилась лгать об этом.

— Правда?

— Просто друзья.

— Хорошо, — шепчет он, обхватывая ладонью мой затылок и притягивая меня ближе. — Ну, здесь твой друг, выглядящий крайне ревнивым, что странно, поскольку вы… просто друзья.

Я резко поворачиваю голову, обнаруживая Гаррета, зависшего в дверном проеме, ключи свисают с кончика его указательного пальца, другая рука засунута в передний карман толстовки, пока он наблюдает за нами. Глубокая складка на лбу, полные губы, опущенные в хмурой гримасе, и очень заметный тик на подбородке — Гаррет Андерсен совсем не похож на того бестолкового, милого мужчину, которого я узнала за последние месяцы. Одного этого зрелища достаточно, чтобы мой желудок скрутило узлом.

— Увидимся завтра, — бросаю я, бросаясь к Гаррету, моя улыбка становится еще ярче по мере того, как я иду. — Привет, здоровяк.

Складка между его бровями не разглаживается, когда он смотрит на меня сверху вниз, и когда он наконец шепчет: «Привет», — я достаточно хорошо понимаю, что что-то не так.

Я хватаю его за локоть и тащу к ожидающей машине, отчаянно желая уединения.

— Я скучала по тебе. Как долетел?

— Хорошо, — бормочет он, и прежде чем я успеваю спросить его, что не так, он усаживает меня на мое место и закрывает дверь. Я точно не выдумываю: он задерживается у двери, делая вид, что ищет ключи, которые я видела у него в руках минуту назад. Когда он, наконец, забирается внутрь, возвращается прохлада улицы, забирая тепло его нагретой машины.

Первое, что бросается в глаза, — это пустые подстаканники. Обычно Гаррет без спроса появляется с капучино и булочками с корицей, вручает их мне, согревая мои руки своим теплом, и прикасается губами к моим, прежде чем сесть за руль и спросить, как прошел мой день.

Меня беспокоит не отсутствие кофе, а отсутствие всего остального. Физический контакт, гребаный зрительный контакт, даже разговор — всё это исчезло, оставив нас ехать в напряженной тишине. И я понятия не имею, почему.

— Все в порядке, Гаррет? — я умираю от желания взять его за руку, но он продолжает держать ее приклеенной к рулю, и я скучаю по тому, как кончик его пальца скользит по моему бедру. — Ты выглядишь расстроенным.

— Нормально, — это единственное слово произносится так тихо, что я едва его слышу.

Мой разум лихорадочно прокручивает события, пытаясь понять, что я могла сделать не так за те несколько часов, прошедших с момента нашего разговора. Гаррет никогда раньше не злился на меня, и эта внезапная пропасть между нами делает атмосферу тяжёлой и угнетающей. Мы словно снова стали незнакомцами, осторожно ступая вокруг слов, которые на самом деле хотим произнести.

Пока он не открывает рот.

— Ты собираешься сказать ему, чтобы он держал свои руки подальше от тебя, или мне это сделать?

Мое сердце замирает.

— Что?

Гаррет крепче сжимает руль, не сводя глаз с дороги.

— Мне не нравится, как он к тебе прикасается.

— Гаррет… Саймон — мой партнер по танцам. Он должен прикасаться ко мне.

— Ты не хуже меня знаешь, что он хочет чего-то большего. Я могу смириться с тем, как он прикасается к тебе, когда вы танцуете, но я не потерплю, чтобы он касался тебя все остальное время, как будто думает, что ты принадлежишь ему.

— Ладно, прекрати, — я поворачиваюсь на своем сиденье, сцепив руки перед собой. — О чем ты говоришь? Я не принадлежу Саймону. Я никому не принадлежу.

— Верно, — отрывисто соглашается Гаррет. — Ты счастлива, что не замужем.

— Ты можешь, блять, посмотреть на меня? — огрызаюсь я. — Почему ты на меня злишься?

— Я на тебя не злюсь, — лжет он. — Я повторяю мысль, которую ты уже пару раз высказывала.

— Мысль, о которой я явно не знаю, так почему бы тебе не просветить меня? — я складываю руки на груди и жду, пока он заезжает на парковку, отыскивая свое место.

— Ты не хочешь встречаться со спортсменом. Ты не хочешь быть в отношениях. Ты счастлива быть одинокой и предоставленной самой себе, — он произносит каждое предложение так, словно оно высечено на камне, сухожилия напрягаются в его сжатых кулаках. — Ты сказала это уже три раза.

— Три раза?

— Когда Габби назвала тебя моей девушкой на Рождество, когда мы были в том клубе на прошлой неделе, и пару дней назад, когда ты сказала Картеру, что не хочешь быть ни к кому привязанной, что ты счастлива быть сама по себе.

Мои мысли возвращаются к моему последнему визиту к Картеру и Хэнку, где Хэнк приставал ко мне с просьбой впустить кого-нибудь, найти своего партнера так же, как Картер нашел своего. Но я уже нашла своего человека, я просто не могла сказать им об этом.

— Это были всего лишь слова, — тихо заверяю я, утихомиривая гнев. — Я же не могу сказать, что сплю с лучшим другом моего брата, правда? Никто не должен знать о нас.

— И когда ты сказала Саймону, что мы просто друзья, что наши отношения — это всего лишь удобство… это тоже были просто слова? — Несмотря на резкость в его тоне, в нем ощущается уязвимость, которая бурлит прямо под поверхностью, словно он на грани того, чтобы расколоться. Я не хочу, чтобы он сломался, но я хочу, чтобы он впустил меня.

— Гаррет, — нежно уговариваю я, кладя руку ему на щеку. Мое сердце сжимается, когда его взгляд находит мой, печальный, злой и потерянный. — Ты ревнуешь?

Его глаза мерцают, и в горле снова встает этот чертов комок, когда он отводит взгляд.

— Я знаю, иногда тебе трудно выразить свои чувства словами. Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной прямо сейчас. Я слушаю.

— Я-я… я не могу… — его колено начинает подпрыгивать, пальцы растягиваются на нем, прежде чем снова сжаться. Он запускает руку в волосы, сбивая шапку и дергая за эти золотистые волны. — Я не могу думать. Я не могу говорить. Черт. Я ненавижу это.

Я беру его руку в свою, нежно сжимаю.

— Сделай вдох. Я рядом. Я подожду.

Он моргает, глядя на меня, раз, другой, а затем вырываются слова.

— Мои сестры ненавидят меня. Я нужен им, но я здесь, и я подвожу их точно так же, как мой отец подвел меня. И я не могу… Я не могу дозвониться до него. И никто не отвечает на звонки, а ты… — его прекрасные глаза наполняются болью, когда он смотрит на меня. — Я позвонил тебе, потому что я… я… ты была нужна мне. А ты не ответила, — слова — это неровные, сломанные трещины, которые позволяют мне заглянуть в большое сердце этого человека.

Я беру его лицо в свои ладони.

— Прости, что я пропустила твои звонки. Теперь я здесь. Твои сестры любят тебя, Гаррет. Я точно знаю, — я убираю волосы с его лба. — Должно быть, это тяжело, когда вы так далеко друг от друга. Ты это исправишь.

Его глаза впились в мои.

— Что, если это невозможно исправить?

— Все можно исправить.

Он опускает голову.

— Я не так уж уверен в этом, — его голос понижается настолько, что я едва слышу его следующие слова. — Особенно когда вы не на одной стороне, — он сокрушенно выдыхает, проводя пальцами по волосам. — Или даже не читаете одну и ту же чертову книгу (прим. в оригинале используется «be on the same page»)

Почему у меня такое отчетливое ощущение, что речь идет не только о его сестрах?

Прежде чем я успеваю спросить, он высвобождается из моих объятий и выходит из машины. Не говоря ни слова, он берет мою руку в свою большую ладонь, поднимает меня с сидения и ведет к лифту. Все кажется туманным и большим, сбивающим с толку и подавляющим. Он слишком тихий, и я не могу подобрать нужных слов, чтобы заполнить пустоту, унять его боль и сделать все лучше и безопаснее.

Но я что-нибудь придумаю и начну с того, что приготовлю ему большую кружку горячего шоколада, как он всегда делает для меня.

За исключением тех случаев, когда я подпираю бедром дверь и скидываю туфли, Гаррет не следует за мной. Он стоит в коридоре, засунув руки в карманы, и смотрит в пол.

— Я не собираюсь заходить, Дженни.

— Что? Почему? Я приготовлю горячий шоколад. Мы можем заказать ужин. Или я могу… думаю, у меня есть все необходимое для приготовления спагетти. Я могу приготовить спагетти на ужин. Просто скажи мне, чего ты хочешь, — я ненавижу все, что касается отчаяния, звучащего в моем тоне, его вкуса, боли, заставляющей меня чувствовать себя слабой, как будто я нуждаюсь в нем.

Но я думаю, что нуждаюсь, потому что я действительно не находила себя, пока не нашла его.

Его глаза поднимаются на мои, усталость крадет их блеск.

— Я думаю… Я думаю, мне нужно пространство, — то, как мягко он произносит эти слова, пронизанные чувством вины и сожаления, заставляет мое сердце бешено колотиться в груди, ища выход.

— Пространство? — мои плечи горбятся, когда я замыкаюсь в себе. — От меня?

— Из этого. Это… я… — он потирает шею, подыскивая нужные слова. — Я не могу сейчас ясно мыслить. Я ошеломлен, я сбит с толку и я устал. Черт, я так чертовски устал.

— Мы можем просто расслабиться. — Я беру его за руку и тяну вперед. — Мы можем свернуться калачиком на диване и…

— Дженни, нет, — Гаррет высвобождает руку. Его глаза налиты кровью, в них читается поражение, а мои начинают щипать от подступающих слез. — Я не знаю, смогу ли я продолжать это делать. Все… изменилось. Мне нужно немного времени, чтобы подумать, вот и все.

К моему горлу подступает ком, который я не могу проглотить.

— Именно это всегда говорят люди, вместо «прощай», потому что это легче.

Неуверенная манера, с которой он облизывает губы, противоречит его покачиванию головой.

— Я не произносил этого слова.

— Я не понимаю, — моя грудь резко вздымается, в глазах щиплет. — Ты мой лучший друг.

Его взгляд удерживает мой, как будто он ищет любой намек на двуличие. Его нет. За пару коротких месяцев этот мужчина стал моим лучшим другом, моим болельщиком, моей опорой. Я не знаю, как справиться с его потерей.

Но я вижу это, тоску, которую он носит, душевную боль, запечатленную в его глазах, заставляющую их колебаться. Только я не уверена, почему.

Пока он не сглатывает, с трудом и медленно, и, наконец, не произнесит свои следующие слова.

— Мне этого больше недостаточно.

Я отшатываюсь назад, когда до меня доходят эти слова.

Недостаточно? Но… Меня ему всегда было достаточно.

В моих глазах стоят слезы, готовые пролиться. Мои пальцы сжимаются на моем горле, пытаясь прогнать тревожные мысли, страх, что он уйдет и заберет с собой всю меня, даже если я останусь стоять прямо здесь, в полном одиночестве, какой была всю свою жизнь.

Я показала ему себя всю, а он меня не хочет.

Руки Гаррета смыкаются вокруг моих запястий, притягивая меня к своей груди. Он опускает лицо, его грудь вздымается в такт моей.

— Ты просто совершенна, Дженни.

— Если бы это было правдой, ты бы не уходил.

Его губы чуть приоткрываются, взгляд мечется по мне, словно он пытается что-то сказать, даже когда лифт звякает и с легким скрежетом распахивается. Эмили выходит, озаряя нас своей лучезарной улыбкой.

— Привет, голубки.

Гаррет открывает рот, но прежде чем он успевает что-либо сказать, у него звонит телефон. Он достает его из кармана, и на экране высвечивается имя его сестры, Алексы. Он тихо ругается, а когда снова смотрит на меня, в его глазах столько боли, замешательства, душевной боли, что я не могу отделить все это друг от друга. Я не хочу быть причиной всего этого. Я хочу помочь ему пройти через это.

— Гаррет, я…

Его телефон звонит снова, и он сглатывает.

— Мне нужно идти. Прости, Дженни.

Я не хочу, чтобы он извинялся. Я хочу, чтобы он остался.

Он колеблется, прежде чем обхватить ладонью мою челюсть, большим пальцем проводя по моей нижней губе. Он приближает свои губы к моим в поцелуе, который так похож на прощание, к которому я не готова, которого я не хочу.

Его теплые руки исчезают, оставляя меня ощущать холод и уязвимость. Его взгляд, полный сожаления, скользит по моему лицу, словно он пытается запомнить каждую черту. Гаррет аккуратно убирает упавшую прядь волос с моей шеи, нежно целует меня в кончик носа и, бросив последний прощальный взгляд, разворачивается, поднося телефон к уху, оставляя меня стоять на месте.

Когда за ним закрывается дверь лифта, я встречаюсь взглядом с Эмили.

— Привет, — шепчет она. — Ты в порядке?

У меня горит в горле, и я облизываю губы, уставившись в потолок.

И тут это происходит. У меня затуманивается зрение. В носу покалывает. Никакое моргание не помогает. Мой рот открывается, чтобы ответить, подбородок дрожит, но вместо этого падает первая слеза, за ней вторая, и третья, все они каскадом скатываются по моим щекам, и Эмили летит по коридору.

Она крепко прижимает мое дрожащее тело к своему, и мои слова, наконец, приходят, сломленные и разбитые вдребезги, как и я сама.

— Ты же говорила, что он хочет быть со мной.

ВТОРОЙ ШАНС

Сегодня я провел двенадцать часов в самолете.

Двенадцать гребаных часов, из Денвера в Ванкувер, из Ванкувера в Галифакс.

Новая Шотландия — совсем не то место, где я ожидал оказаться этим утром, проснувшись, но вот я здесь. Когда я приземляюсь в Галифаксе, на моих часах чуть больше одиннадцати вечера, но здесь, на восточном побережье, уже три часа ночи.

Три гребаных часа ночи, и вместо дома, где он должен быть, я нахожу машину моего отца именно там, где я и предполагал: единственная круглосуточная закусочная в округе. Он здесь единственный посетитель, не считая того самого старика, который последние двадцать лет каждое утро ни свет ни заря сидит за стойкой.

— Алисия, — приветствую я женщину за прилавком, которая лучезарно улыбается, когда я вхожу, несмотря на нотки раскаяния. Она работает здесь с тех пор, как нам исполнилось шестнадцать. Раньше я подвозил ее к месту смены, потом возвращался за час до ее окончания, садился за стойку и макал бесплатную картошку фри в бесплатный коктейль, пока ждал, когда моя девушка закончит работу, чтобы мы могли поцеловаться на заднем сиденье моей машины. — Почему ты все еще здесь работаешь? Ты сказала, что собираешься увольняться.

— Гаррет, — она толкает вращающуюся дверь и заключает меня в объятия, знакомые и теплые. — Всего пара дополнительных смен тут и там. Дети требуют чертовски много ресурсов, — она отстраняется, ее глаза мягкие и добрые, какими они были всегда. Однажды мы сказали, что собираемся пожениться. Но она хотела, чтобы я остался здесь, а я хотел уехать. Этому не суждено было случиться, и это нормально. — Я пыталась дозвониться до тебя, но твой номер теперь другой. Я собиралась заехать к тебе сегодня утром по дороге домой, сообщить твоей маме, что он был здесь.

— Как долго он здесь?

— Плюс-минус два часа. Думаю, он зашел, когда бар закрылся, — ее взгляд останавливается на моем отце, сгорбившемся в кабинке. — С тех пор, как он здесь, он ничего не ел и не пил.

— А как насчет того, что было раньше?

Она пожимает плечами.

— Не уверена. Он не хочет разговаривать, поэтому я оставила его в покое.

— Спасибо, что присматриваешь за ним.

Она хватает меня за локоть, когда я отворачиваюсь.

— Ты останешься здесь на пару дней?

Я качаю головой.

— Мой рейс в полдень.

Она мягко сжимает мою руку.

— Береги себя.

Мой отец забился в дальний угол, опустив глаза и сжав голову руками. На мгновение мной овладевает сочувствие, и я сочувствую этому человеку. Но потом я думаю о жене и дочерях, которых он оставил дома, напуганных и без ответов, и вспоминаю, что был в таком положении слишком много раз, чтобы сосчитать. И гнев побеждает.

— Какого черта ты делаешь?

Отец вскидывает голову, когда я стою над ним. Его глаза налиты кровью, по щекам текут слезы. И вот так — весь мой гнев снова исчезает, растворяется, хотя в этот раз мне больше всего хотелось бы, чтобы он наконец вырвался наружу. У меня никогда не получалось держаться за это. Гнев делает меня больным, уставшим, опустошенным. Но мне нужна была отдушина, и я был уверен, что найду её здесь. Потому что попытаться сделать своей отдушиной Дженни несколько часов назад было невыносимо трудно.

— Гаррет, — он яростно проводит рукой под глазами. — Кто ты такой… Что ты здесь делаешь?

— Что ты здесь делаешь? У тебя есть семья, которая зависит от твоего возвращения домой, от твоего присутствия. Вместо этого ты всю ночь гуляешь и напиваешься.

— Я… нет, — он быстро качает головой. Его глаза усталые, с покрасневшими ободками, но в них нет того пустого, остекленевшего взгляда, который когда-то говорил мне о его настроении, когда я был младше. Тогда я знал, стоит ли мне попытаться поговорить с ним или лучше спрятаться в своей комнате до конца ночи.

Он лезет под пальто, показывая мне горлышко бутылки виски, печать все еще цела, прежде чем быстро закрывает ее обратно.

— Я этого не делал.

— А что было до этого? В баре?

— Я хотел. Черт, я хотел, — он запускает пальцы в волосы, дергая за них. — Я заказал его. Неразбавленный виски. Двойной. Пялился на это пять гребаных часов. Не позволил бармену забрать его, но и не смог заставить себя выпить, — он проводит рукой по глазам, прежде чем выдавить следующие слова. — Я гребаный неудачник.

— Нет, это не так, — возражаю я, не подумав.

— Да. Вот мой сын, спасающий мою задницу, как он делал это сотни раз до этого. Разница лишь в том, что он больше не ребенок. Мои проблемы никогда не должны были быть твоими.

— Да, не должны, — тихо соглашаюсь я, садясь напротив него. — Но я любил тебя тогда, и я люблю тебя сейчас. Я буду стоять рядом с тобой, пока ты решаешь свои проблемы, — я касаюсь тыльной стороны его ладони, и его испытующий взгляд встречается с моим. — Но я не смогу тебе помочь, если не буду знать, что происходит.

— Я не знаю, с чего начать, — признается он.

— С самого начала было бы неплохо.

Он кивает, между нами растягивается молчание, пока он ищет начало.

— Еще в декабре, прямо перед Рождеством, на работе объявили, что продали фабрику. Ходили разговоры, что новые владельцы собираются всех уволить, навести порядок и начать все сначала. Я сразу же начал искать другую работу, но они появились после праздников, и все было как обычно. Мы думали, что мы в безопасности. А потом вчера… — его грудь вздымается, голос срывается. — Вчера они пришли. Уволили всех. Всех. Просто вошли, сказали нам всем идти домой и не утруждать себя возвращением, — он хихикает низким, раздраженным смехом. — Зарплата за три месяца. Я отдал им двадцать пять лет, они увольняют меня без предупреждения, и все, что я получаю, это гребаную зарплату за три месяца. Как я должен на это содержать свою семью? Я не могу, Гаррет. Я просто не могу.

Напоминание вертится у меня на кончике языка, что я прекрасно могу их поддержать, помогать столько, сколько им нужно. Черт возьми, я годами пытался уговорить их переехать в Ванкувер. Но я знаю, что это не то решение, которое он ищет.

— И ты, наверное, не поговорил с мамой.

Папа качает головой.

— Она знала, что я не беспокоился об этом, когда ты приехал домой на Рождество, но тогда все казалось прекрасным. Я перестал искать работу, и мы оба перестали бояться. Теперь я… я не знаю, как ей сказать. У меня ничего нет, Гаррет. У меня нет диплома колледжа.

— Потому что тогда ты устроился на постоянную хорошо оплачиваемую работу, чтобы обеспечить свою девушку и новорожденного ребенка, — напоминаю я ему. От меня никогда не ускользало, что мой отец отказался от многих вещей, чтобы стать отцом в восемнадцать лет. Единственное, что он сделал для себя, это закончил среднюю школу. То, что на него в юном возрасте возложили такую тяжелую ответственность, только увековечило его привычки, и я много лет чувствовал вину за то, что родился, говоря себе, что он никогда бы не боролся, если бы у них не было меня. Логически я понимаю, что в трудностях моего отца нет моей вины, но когда ты ребенок, который несет ответственность за своего отца больше, чем он за тебя, трудно напоминать себе об этом.

— Как я должен отправить трех девочек в колледж? Я не знаю, как быть мужем, которого заслуживает моя жена, отцом, которого заслуживают девочки, которого ты заслуживаешь.

Я кладу свою руку на его.

— Нам не нужно, чтобы ты был кем-то другим, кроме того, кто ты есть, пап. Нам просто нужно, чтобы ты вернулся.

Его взгляд падает на наши сцепленные руки, и его мозолистый большой палец скользит по моим.

— Я не появлялся из-за тебя, — говорит он, и в его словах слышится раскаяние, но еще больше — признание. Он не ищет оправдания или утешения, не ждет, что я заверю его в обратном. Ему важно, чтобы я знал: он осознает свои ошибки.

— Ненадолго, — признаю я. — Но, может быть, иногда нам нужно опуститься на самое дно, чтобы увидеть всё с новой перспективы. Ты справился, проделал огромную работу и вернулся сильнее, чем когда-либо. Ты стал таким отцом, о котором я всегда мечтала, и я благодарен за то, что знаю этого человека, за то, что именно его знают мои сестры. Тот факт, что ты боролся и что иногда всё ещё продолжаешь бороться, не делает тебя неудачником. Это делает тебя человеком.

Слезы собираются в его глазах и начинают медленно скатываться по щекам.

— Ты и твои сестры — единственное, что я сделал правильно. Я так горжусь тобой.

— И я горжусь тобой.

Когда я въезжаю на подъездную дорожку, в доме темно, если не считать слабого отблеска света над плитой, который я вижу из окна над кухонной раковиной. Мама оставляет его включенным на случай, если кто-нибудь проснется посреди ночи.

Нога моего отца подпрыгивает на пассажирском сиденье, взгляд устремлен на входную дверь, пока он крутит в пальцах свой чип трезвости.

— Что, если она снова меня бросит?

— Я думаю, она простила тебя за вещи похуже, чем участие в крупном увольнении. У мамы большое сердце. Она не сдается без боя.

Выражение его лица говорит мне, что он знает, но страх в его глазах говорит о том, что он уже достаточно раз подводил ее, и он не сможет выжить без нее во второй раз.

— Если это случится, мы справимся с этим вместе. Но тебе нужно верить, что ваши отношения достаточно крепки, чтобы выдержать это вместе.

Тишина заполняет машину, пока он удерживает мой взгляд, и когда он кивает, я выключаю двигатель. Выйдя из машины, он обнимает меня, объятие, в котором я не знал, что нуждаюсь.

— Спасибо, что веришь в меня. За то, что дал мне гораздо больше шансов, чем я когда-либо заслуживал.

Я надеюсь, однажды он поймет, что всегда стоил каждого второго шанса.

В ту секунду, когда я переступаю порог, гостиную освещает свет, ненадолго ослепляя меня, когда моя мама вскакивает с дивана.

На ее искаженном горем лице отразилось замешательство.

— Гаррет? Что ты здесь делаешь?

Я отхожу в сторону, и мой папа делает один неуверенный шаг вперед, затем другой.

— Лукас, — тихо выдыхает мама, прижимая ладонь ко рту, когда слезы наворачиваются на ее глаза.

— Мне так жаль, — тихо говорит он, и я вижу, как слезы текут по их щекам, прежде чем моя мама бросается в его объятия.

Я крадусь по темному коридору, поднимаюсь по лестнице. Двери всех спален открыты, все кровати пусты, кроме кровати Алексы. Когда дверь со скрипом открывается, я вижу, что все три мои сестры прижались друг к другу. Лунный свет падает на их лица из эркерного окна, освещая трепещущие веки Габби.

Она садится, моргая.

— Эй? Кто там?

Включается прикроватная лампа, и Алекса с трудом садится, протирая глаза кулаками.

— Гаррет?

— Гаррет! — Габби вскакивает с кровати и подбегает ко мне в пижаме с котенком.

— Ш-ш-ш, — я обнимаю ее, когда она прижимается головой к моему туловищу. — Не разбуди Стефи.

— Ты пришел домой? — спрашивает Алекса, наблюдая, как я несу Габби обратно в кровать.

— Ты сказала, что я тебе нужен.

Ее нижняя губа дрожит.

— Так ты вернулся за нами?

Я наклоняюсь и целую ее в макушку. Алексе нравится притворяться сильной и жесткой, но у нее такое же мягкое сердце, как у Дженни.

— Я всегда буду рядом, когда понадоблюсь вам. А теперь ложитесь спать. Я просто хотел проведать вас.

Габби улыбается мне, откидывает одеяло и похлопывает по матрасу.

— Ты будешь спать с нами?

Я хихикаю.

— Здесь нет места.

Она надувает губы, придвигаясь ближе к Стефи в середине.

— Мы можем потесниться.

Я бросаю взгляд на Алексу, неуверенность танцует на ее лице. Медленно, ее брови разглаживаются, и она опускает голову обратно на подушку, переводя взгляд на пустое место рядом с Габби.

— Кто-нибудь из вас храпит? — спрашиваю я.

— Только Лекс, — заявляет Габби. — Как дальнобойщик, говорит папа.

— Заткнись, заткнись, болтушка.

Смеясь, я снимаю толстовку и бросаю ее в угол комнаты, оставаясь в футболке и спортивных штанах, когда забираюсь в двуспальную кровать моей сестры, довольный тем, что в какой-то момент ночью я с нее свалюсь.

Габби берет меня за руку и перекладывает ее через себя, когда Алекса выключает лампу, погружая комнату в темноту. Через несколько минут ее дыхание становится поверхностным и ровным, но мои мысли слишком быстро крутятся в моей голове, чтобы заснуть.

Последние двадцать четыре часа стали для меня шквалом проблем и эмоций, к которым я не был готов. Мне кажется, я поступил правильно, но моя интуиция подсказывает, что я загнал своё сердце в тупик. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу лицо Дженни, её затуманенный взгляд, полное непонимания выражение, когда я сказал, что мне нужно пространство.

Была ли это попытка справиться с ревностью, с неуверенностью в её чувствах ко мне, с моими сомнениями, росли ли мы вместе или отдалялись? Или всё это исходило из моей беспомощности перед семейными проблемами?

— Гаррет?

В темноте я замечаю, что Алекса смотрит на меня со своей подушки.

— Хм?

— Прости, что я сказала, что ненавижу тебя. Я не ненавижу тебя.

Я улыбаюсь.

— Я знаю, Лекс.

— Я просто была по-настоящему напугана, и Стефи, и Габби были напуганы, и я чувствовала, что должна быть храброй ради них. Но я не знала как. Я хотела, чтобы ты вернулся домой и был храбрым ради нас.

— Бояться — это нормально. Но как бы то ни было, я думаю, ты была достаточно храброй ради всех нас, — я протягиваю руку через разделяющее нас пространство, и когда Алекса тянется к моей руке, я обвиваю её пальцы своим указательным. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

— В следующий раз, когда ты испугаешься, нам важно пообщаться, хорошо? Почти все можно исправить небольшим общением.

Я не мог не заметить иронии в том, что общение — то, что у нас с Дженни явно не задалось несколько часов назад. Я вырос, балансируя на тонкой грани, слишком боясь высказать свое мнение, чтобы не расстроить отца, каждый раз, когда он был на грани. И теперь я сделал то же самое с Дженни. Я испугался, поэтому просто говорил на неё, а не с ней. Она доверилась мне — доверию, за которое я боролся изо всех сил, — и всего за полчаса я всё это разрушил. Только потому, что испугался признать свою слабость и сказать ей, чего я действительно боюсь: потерять её, потерять отца, подвести свою семью.

— Ты ведешь свою девушку на свидание в День Святого Валентина? — спрашивает Алекса, как будто она точно знает, что происходит у меня в голове.

— Дженни не моя девушка, — ворчу я.

— Тогда как получилось, что ты узнал, о ком я говорю? — язвительно бросает она в ответ.

— Три сестры, — бормочу я.

— Я слышала, как ты разговаривал с ней по телефону после ее танцевального концерта.

— Алекса.

Она хихикает.

— Что? Это было мило. Ты назвал ее своей лучшей подругой и сказал, что вы сделали снеговика из отпечатков своих рук. Я знаю, что мне всего двенадцать, но я почти уверена, что это означает, что она твоя девушка.

— Может быть, она и была моей, или, по крайней мере, я хотел, чтобы она была моей, — признаюсь я. — Я хотел, чтобы она была больше, чем просто подругой. Но я почти уверен, что все испортил, — я закрываю глаза и вздыхаю. — Нет, я знаю, что все испортил.

— Почему? Она порвала с тобой?

— Нет. Думаю, что да.

— Фу. Зачем тебе это делать? Дженни классная и милая, и она подшучивает над тобой, но все равно держит тебя рядом, даже если ты раздражаешь.

Я тихо смеюсь.

— Ты права. В ней есть все это и даже больше. Наверное, я был напуган.

— Я думала, что бояться — это нормально, — шепчет мне в ответ Алекса.

Я вздыхаю.

— Так и есть.

— Ты собираешься с ней поговорить?

— Должен ли я?

Она фыркает.

— Неужели все мальчики такие невежественные? Она тебе не нравится?

— Я не уверен, что «нравится» — это достаточно сильное слово.

— Разве это не ответ на твой вопрос? Почему ты хочешь быть вдали от нее и грустить, когда ты можешь быть с ней и быть счастливым? — она переплетает свои пальцы с моими, сжимая их. — Держу пари, если ты попросишь ее дать тебе еще один шанс, она тебе его даст.

— Ты так думаешь?

— Ты стоишь второго шанса, Гаррет.

В зале темно, атмосфера напряженная, зрители возбужденно гудят.

Я проверяю свой билет в семнадцатый раз, что совершенно необязательно; я выучил его наизусть.

— Извините меня, — шепчу я, указывая на пустое место в середине ряда, прежде чем начинаю медленно продвигаться к нему. — Простите меня. Извините. Мне очень жаль. Простите.

Расстегивая пиджак, я со вздохом плюхаюсь на стул, и Адам, Джексон и Кара приподнимают брови.

Картер обходит всех, тяжело выдыхая.

— О, спасибо, блять. Я боялся, что ты уйдешь. Дженни надрала бы тебе зад прям здесь.

Я думаю, она все равно могла бы, но вместо того, чтобы сказать это, я смеюсь. Это звучит намного пронзительнее, чем мне бы хотелось.

Адам прочищает горло, не сводя глаз с пустой сцены.

— Все в порядке?

— С моим отцом? Да. Он собирается снова начать проходить собеседования, и моя мама помогала ему с резюме перед моим отъездом.

— Хорошо. Я рад. А с ней? — он не называет ее имени. Ему и не нужно. — Она позвонила мне сегодня утром. Спросила, знаю ли я, где ты, потому что вы поссорились, и она пошла к тебе, чтобы попытаться поговорить с тобой, но тебя там не было. Я не должен был говорить ей, Гаррет, поэтому я этого не сделал, но ты должен. Она либо часть твоей жизни, либо нет. Ты не можешь просить ее впустить тебя, а потом не делать того же для нее, особенно когда это влияет на ваши отношения. У тебя есть полное право расстраиваться из-за всего, что случилось с твоим отцом, из-за того, что она сказала, хотя я сомневаюсь, что она имела это в виду… но ты не должен отворачиваться от нее. Ты умнее этого, — его глаза перемещаются в бок, встречаясь с моими. — Ты здесь, так что, я полагаю, это означает, что ты собираешься быть честным с ней.

— Да, папа, — ворчу я.

Его губы кривятся.

— Заставь меня гордиться тобой, сынок.

В зале становится тихо, единственный прожектор освещает сцену.

Картер наклоняется вперед, пристально глядя на всех в ряду.

— Тс-с!

— Никто не говорил ничего… — Джексон закрывает рот, затем притворяется, что застегивает его, широко раскрыв глаза от свирепого выражения лица Картера.

Мой взгляд падает на высокий предмет, лежащий на полу между ним и Оливией, и я закрываю лицо руками.

— У него есть гребаный штатив и видеокамера? Неужели он не знает, что мобильные телефоны теперь оснащены функцией видеосъемки?

Адам посмеивается.

— Он гордый брат.

И правда, гордится. На каждом шоу он сидит, аплодируя вполсилы в конце каждого номера, затем листает программу и объявляет, сколько песен осталось до выступления Дженни. Это самая последняя песня, поэтому, когда мы наконец добираемся до её выхода, и Картер наклоняется вперед, чтобы с важным видом открыть свой большой рот, весь наш ряд и даже те, кто сидит позади нас, хором шепчут: «Теперь очередь Дженни».

Но я не виню его за гордость. Как только занавес поднимается, Дженни автоматически становится самым великолепным человеком, который ступал на эту сцену сегодня вечером.

Окутанная малиновым шелком, лентами и шифоном, она выглядит словно воплощение совершенства. Волны шоколадных локонов ниспадают на её плечи, и каждый дюйм её тела буквально излучает сияние.

Она поднимает голову, демонстрируя помаду глубокого оттенка, которая подходит к ее платью, и печаль, застывшая в ее глазах, потрясает меня до глубины души, когда она смотрит на аудиторию.

Эти бледно-голубые глаза медленно обводят толпу, вверх и вниз по рядам, как будто они заносят в каталог каждого посетителя.

Или ищут кого-нибудь.

Потому что, когда её взгляд останавливается на мне, всё меняется. Морщины на её лице разглаживаются, плечи расслабляются, и она словно выпрямляется, становясь чуть выше. Печаль в её глазах исчезает, уступая место свету, когда начинает играть музыка. Знакомые аккорды её любимой песни заставляют меня улыбнуться, а на её губах медленно появляется улыбка. Это нежное начало вскоре превращается в ослепительный всплеск радости, озаряющий её лицо таким ярким счастьем, что она буквально начинает сиять.

Она всегда чертовски сияет.

Она — шедевр, когда оживает, позволяя музыке нести ее по сцене. Саймон отходит на второй план по сравнению с ней, недостойный быть частью ее шоу. Шоу принадлежит ей, и в этот момент мир тоже принадлежит ей. Если она хочет стать звездой, они станет. Если она хочет иметь собственную студию, она может ее получить. Нет ничего, чего бы не смогла сделать эта женщина, я уверен в этом.

Я настолько увлечен ею, что едва замечаю, как Картер снимает камеру со штатива и встает в проход с видеокамерой, записывая все выступление и покачивая головой.

Я настолько восхищен ею, что даже не задумываюсь о руке Саймона, обнимающей ее за талию, прежде чем он опускает ее. Его рука медленно скользит вверх по ее боку, пока музыка приближается к финалу.

Я настолько безумно одержим ею, что почти пропускаю выражение глаз Саймона, когда он притягивает ее к своей груди, пропускаю, как его рука касается ее подбородка, когда музыка стихает, как он берет ее лицо пальцами и чуть приподнимает его, заставляя посмотреть на себя.

Я почти пропускаю момент, когда их губы соприкасаются, как его рот накрывает её в жарком поцелуе перед их грандиозным финалом.

Но это не я целую ее.

ТАК ЛИ ЭТО НА САМОМ ДЕЛЕ?

Рев толпы звенит в ушах, но мой гнев грохочет сильнее.

Опасный. Взрывоопасный. Смертельно разрушительный.

Мое сердце бешено колотится, стучит о грудную клетку так яростно, словно готово разорваться, пока я жду, когда закроется занавес.

— Дженни, — начинает Саймон, как только мы оказываемся в темноте, его голос нетерпелив и взволнован, когда он отпускает меня. — Это было так…

Я оборачиваюсь так быстро, что перестаю ощущать землю под босыми ногами. Звук моей ладони, ударяющей его по щеке, оглушительно разносится за сценой, заставляя всю съемочную группу замолчать. Остаётся только шепот толпы и одобрительные возгласы из зрительного зала.

Саймон прикрывает красный отпечаток руки на своей щеке. Ошарашенное выражение его лица только подстегивает меня.

— Как ты смеешь, — киплю я. — Как ты, черт возьми, смеешь.

— Ослепительно! Это. Было. Ослепительно! — Михаил бросается к нам, но резко останавливается, его ухмылка исчезает. — Дженни? Все в порядке?

— Нет. Все не в порядке, — я подкрадываюсь к Саймону, каждый дюйм моего тела горит, вплоть до кончиков ушей. — Нет, — я тыкаю пальцем ему в грудь. — Я. Сказала. «Нет». Ты знаешь, что значит «нет»?

Его руки поднимаются в знак капитуляции или защиты, когда он быстро кивает.

— Это забавно. Потому что я сказала это один раз, — еще один удар в грудь. — Я сказал это второй раз, — еще. — Я сбилась со счета, сколько гребаных раз я говорила тебе это слово из трех букв, но ты все еще… — удар, — не… — удар, — понял, — еще один удар, чертовски сильный, просто для пущей убедительности. — Насколько, блять, ошибочны мои суждения о том, что я никогда не могла по-настоящему увидеть тебя таким, какой ты есть? Что я давала тебе шанс за шансом, верила, что в тебе есть что-то достойное?

— Это был несчастный случай, — умоляет он шепотом, сверкая глазами. — Говори потише.

Мои брови взлетают на лоб.

— Несчастный случай? Ты случайно поцеловал меня без моего согласия? Во второй раз?

Вот и тот вздох, которого я ждала, Михаил прямо по сигналу.

— Саймон.

— Я-я… я увлекся. Это было правильно. Вести себя так, будто мы влюблены в шоу и все такое… Это просто было правильно, Дженни.

С моих губ срывается нервный смех, и это не что иное, как угроза.

— Мне не нужно притворяться, что между нами что-то происходит ради шоу. Я чертовски трудолюбивый человек, и мои танцы будут говорить сами за себя, как это всегда бывает, как будто я рассказываю всю мою жизнь.

Я проношусь мимо зрителей, смотрящих танцы, нахожу свою каморку, сумку, наряд для сегодняшнего ужина и перекидываю все это через плечо. Чем быстрее я уберусь отсюда к чертовой матери, тем лучше.

Я останавливаюсь у выхода, встречаясь с обеспокоенным взглядом Саймона.

— Это был последний раз, когда мы танцевали вместе. Я завязала с парными танцами, и я завязала с тобой, — я смотрю на Михаила. — Понял?

Он коротко кивает мне и отдает честь.

— Да, мэм.

Я высоко держу голову, проталкиваясь сквозь толпу, просачивающуюся из зрительного зала, направляясь к тому месту, где Картер обещал ждать.

Он там. Они все там. Кроме одного.

Я стараюсь не замечать, но точно так же, как его присутствие изменило все мое настроение, вернуло меня к жизни на сцене, внезапное отсутствие Гаррета оставляет во мне боль и усталость, и я вспоминаю, что появление этого человека в моей жизни принесло мне столько счастья, о котором я и не подозревала.

Без него так ошеломляюще тихо и серо, и я ненавижу это.

Ярость, которую испытывает Картер, столь же ощутима, как и моя собственная, когда я приближаюсь к нему. Он открывает рот, и я тычу пальцем ему в лицо.

— Даже не начинай. Я не хочу слышать его гребаного имени. Ни сегодня, ни завтра, и если ты все равно упомянешь об этом, ты будешь следующим, кому я дам пощечину сегодня вечером, понял?

Губы Картера сжимаются, глаза широко распахнуты.

— Понял. Я схожу за машиной.

Меня хватают за плечи, передают из рук в руки, семья и друзья хвалят мое выступление, и когда я делаю шаг назад, чтобы подышать свежим воздухом, чья-то рука обхватывает меня за локоть и тянет за угол.

Гаррет берет мое лицо в свои сильные руки, большими пальцами проводит по моим скулам, его взгляд касается каждого дюйма моего тела. Его взгляд тверд, он полон такой глубокой ярости, что его хватка дрожит. Но там есть что-то еще. Что-то осязаемое. Что-то сильное, глубокое и подлинное, что сбивает меня с толку, потому что раньше я верила, что видела это, но прошлую ночь я провела, убеждая себя, что этого никогда не было.

— Ты в порядке, Дженни?

— Я… — нет. Я не в порядке. Саймон забрал то, что ему не принадлежало. Кевин забрал то, что ему не принадлежало. Единственный человек, которому я охотно отдала частичку себя — это этот мужчина прямо здесь. Я сделала это не вслепую или неосознанно. Я делала это медленно, осторожно, иногда смотря страху прямо в лицо, осмеливаясь на это, чтобы доказать, что я ошибалась насчет Гаррета. Этого так и не произошло. Каждый раз, когда я давала ему очередную фигурку, он осторожно брал ее в руки, как будто каждая фигурка была из тонкого стекла, чем-то таким, чем можно любоваться.

Но что теперь? В каком мы положении? Отдала ли я все свои надежды тому, кому они больше не нужны? Потеряла ли я единственного человека, который когда-либо принимал меня целиком?

— Нет, — наконец шепчу я. — Я не в порядке.

Твердость в его глазах исчезает, уступая место мягкости, которую я узнала, нежности, которую я люблю.

Прежде чем он успевает что-либо сказать, появляется Адам.

— Извини, что прерываю. Картер только что подъехал ко входу, Дженни. Он зовет тебя.

Я хочу, чтобы Гаррет сказал «нет». Я хочу, чтобы он отвез меня домой и сказал, что он не имел в виду ничего из того, что сказал вчера. Я хочу, чтобы все вернулось на круги своя.

Но он кивает, и Адам кладет руку мне на поясницу, уводя меня прочь.

Что-то цепляется за мой мизинец, и я оглядываюсь назад, наблюдая, как рука Гаррета сжимает мою, прежде чем ускользнуть, и где-то глубоко внутри меня мое сердце начинает биться чаще.

Мы тихо едем в ресторан, мама, Оливия и Хэнк обсуждают, какой красивой я была на сцене. Картер продолжает открывать рот, прежде чем высказать второе предположение, что, вероятно, к лучшему. Девяносто девять процентов слов, которые слетают с его губ, в любом случае неправильные.

Когда все выходят из машины, я переодеваю другое платье, прямо здесь, на переднем сиденье, пока Картер передает ключи парковщику.

Он берет меня за руку, помогает выйти и притягивает к себе для объятий.

— Ты прекрасно выглядишь, Дженни, — он целует меня в висок. — И ты надрала задницу всем на сцене. Я горжусь тобой.

Нахальная восьмилетняя девочка прижимается ко мне, пока хозяйка ведет нас к нашему столику.

— Ты так сильно зажгла, тетушка Джей, — на самом деле Аланна не моя племянница; она племянница Картера и Оливии. Но мне нравится быть тетей Джей, и я думаю, что она самый крутой ребенок на свете. — Если бы я уже не была классным хоккеистом, я была бы танцовщицей.

— Ты могла бы делать и то, и другое, — слабо предлагаю я. — Может быть, ты станешь моей первой танцовщицей, когда я открою свою студию.

Она морщит нос.

— Дядя Картер сказал, что ты переезжаешь в Торонто, чтобы стать танцовщицей.

— Я не знаю, что я буду делать… — ход моих мыслей сходит с рельсов, когда я замечаю светловолосого гиганта, который уже сидит за нашим столом, озабоченно барабаня пальцами по белой скатерти, и я спотыкаюсь о собственные ноги, отскакивая от маленькой фигурки Оливии.

Взгляд Оливии перемещается между мной и Гарретом, пока мы смотрим друг на друга. Она не говорит ни слова, но выражение ее лица смягчается, прежде чем она выдвигает стул рядом с ним, жестом приглашая меня сесть.

— О, я… я должна…

Кара хватает меня за плечо, толкая на пол.

— Тебе следует сесть.

— Подожди, — Джексон поднимает меня обратно. — Ты не сняла пальто, — он сбрасывает его с моих плеч, кончиками пальцев проводя по моим рукам. Он смотрит прямо на Гаррета, ухмыляясь при этом. — Потрясающе, — бормочет он со свистом. — Правда, Андерсен?

Между нами появляется лицо Картера.

— Ты только что свистнул моей сестре?

Лицо Джексона бледнеет. Он пихает мое пальто в грудь Картера.

— Нет.

— Отлично, — Картер садится рядом со мной, и теперь я застряла между своим братом и мужчиной, я… я… я действительно не знаю, как закончить это предложение.

Что ж, это ложь. Я знаю, как закончить это. Я просто отказываюсь, теперь, когда я… мы… теперь, когда мы…

— У тебя такой вид, будто ты вот-вот заплачешь.

— А? — моя голова поворачивается, когда я вижу, что Картер изучает меня. — Нет, — о, черт. Я точно собираюсь заплакать. — Я не очень хорошо себя чувствую.

— Это иногда случается со мной, когда я слишком усердно играю на льду, тетя Джей, — подхватывает Аланна. — Обычно это проходит после еды, но иногда мне нужно подольше вздремнуть.

Я изо всех сил пытаюсь улыбнуться в ответ через стол, чувствуя на себе пристальный взгляд Гаррета или, скорее, его руку, лежащую у меня на коленях ладонью вверх. Моя ладонь ярко-красная и все еще болит от силы моей пощечины. Я касаюсь подушечек под каждым пальцем, каждая из них слегка припухла. Пока Аланна продолжает, я ненадолго подумываю о том, чтобы опустить всю руку в ведерко со льдом, в котором стоят бутылки шампанского и газированной воды.

— Дяде Картеру, наверное, тоже нужно плотно поесть и вздремнуть. Он выглядел довольно сердитым, когда тот парень поцеловал тебя, и он всегда становится счастливее после того, как поест и вздремнет с тетей Олли. Но он дал мне двадцать долларов после того, как закончил с видеокамерой.

Джереми, отец Аланны и брат Оливии, заливисто смеется.

— Я почти уверен, что дядя Картер раздавил видеокамеру в своих руках.

— Я не раздавил ее, — слабо возражает Картер.

— О, мои извинения. Ты выкрикнул несколько ругательств, а затем закончил словами: «Черт возьми, я разбил камеру».

— Я обрежу последнюю часть. Ничего особенного.

— Ты знаешь что-нибудь о редактировании видеоматериалов, Картер? — спрашивает Адам.

Он подпирает щеку кулаком и хмурится.

— Я заплачу кому-нибудь. Возможно, тебе удастся вырезать С-Т-И-В-А прямо сейчас.

— Я не собака, Картер, — наконец вмешиваюсь я. — Ты не можешь произнести его имя по буквам и ожидать, что я не смогу соединить буквы вместе, как ты делаешь это с Дублином и словом «прогулка».

Картер что-то бурчит про то, что у Дублина характер лучше, чем у меня, и когда остальные втягиваются в разговор, я просто отстраняюсь. Вместо этого меня поглощает одиночество, которое с оглушающим ревом вновь ворвалось в мою жизнь.

Раньше я думала, что я одна, но именно Гаррет показал мне, что это не так, что я окружена людьми, которые любят меня, которые хотят разделить со мной пространство.

Но когда я оглядываю стол, все, что я вижу, — это пространство, которому я не принадлежу. Влюбленные пары. Друзья с большими связями. Куда я вписываюсь? Я думала, что это единственное место, которому я принадлежу, здесь, с этими людьми, но теперь я просто не уверена.

Мое сердце умоляет меня поспорить с разумом, но сил на это уже нет. Не сегодня, и больше никогда. Каждый дюйм моего тела ноет, когда я сворачиваюсь калачиком, отчаянно жаждая уединения, что, как ни странно, иронично: я больше не хочу быть одна. Но я также не хочу исчезнуть.

Мое внимание привлекает звякающий звук, и я с любопытством наблюдаю, как Гаррет зачерпывает лед из своего неиспользованного стакана и заворачивает его в матерчатую салфетку, лежащую у него на коленях. Бирюзовые глаза встречаются с моими, и он берет мою руку в свою под столом, прижимая к ней лед и обхватывая его моими пальцами.

Моя воспаленная кожа мгновенно успокаивается, и на мгновение Гаррет сжимает меня чуть сильнее, его теплая ладонь на тыльной стороне моей ладони, прежде чем он отпускает. Он тянется за бутылкой газированной воды, наполняет мой и свой стаканы, прежде чем отдать бутылку другим.

Я смотрю, как он подносит бокал к своим мягким губам, прежде чем положить обе руки обратно на колени, и, Боже, я хочу прикоснуться к нему. Так сильно я хочу, чтобы его руки были на мне. Я хочу того полного ощущения безопасности, которое приходит, когда мои пальцы переплетаются с его пальцами.

Я не готова сдаться. Меня не волнует, если это делает меня наивной. То, что у нас есть, это не то, что можно просто так отпустить. У меня не так уж много опыта в отношениях, но возникает ощущение, что такое случается раз в жизни.

Сколько раз я могу сказать себе, что устала бояться? Что все, чего я хочу, это закрыть глаза и прыгнуть? За исключением того, что мне не нужно закрывать глаза с Гарретом. Я всегда была уверена в том, кто он, что он значит для меня.

Моя рука движется сама по себе, медленно приближаясь к его руке под скатертью. Он разводит пальцы немного шире, как будто его мизинец тянется к моему, и я знаю, что, что бы ни случилось, мы сможем справиться с этим вместе.

— Прости меня. Гаррет, верно?

Мои глаза поднимаются на черноволосую красавицу, стоящую у края стола и ухмыляющуюся Гаррету. Я убираю руку, когда за столом становится тихо, все головы поворачиваются в их сторону.

Женщина прикладывает руку к основанию своего горла.

— Сьюзи. Я была…

— О! — Картер щелкает пальцами. — Ты фотограф! С фотосессии костюмов. Хоккейные задницы! — он самодовольно приподнимает бровь. — Меня зовут Картер Беккет, и у меня хоккейная задница.

Сьюзи хихикает.

— Да, это я. С вами, ребята, было так весело, как никогда раньше на работе, — ее глаза скользят по мне и расширяются. — И, боже мой, привет! Ты та танцовщица! Я только что сфотографировала твое шоу! Ты была потрясающей! Я получила кучу отличных снимков, а этот поцелуй в конце? — она прижимает руки к сердцу. — Полный обморок. Ты действительно можешь почувствовать любовь между вами двумя, — с застенчивой улыбкой она поворачивается к Гаррету, и в животе у меня все переворачивается, вызывая тошноту. — Я была немного расстроена, не получив от тебя вестей.

— О, я… — щеки Гаррета пылают, глаза бегают по столу. Единственное лицо, которого он избегает — это мое.

— Он с кем-то встречается, — подхватывает Картер. — Или больше нет? — он чешет затылок, нахмурившись. — Ты давно о ней не упоминал.

— Я был, — медленно отвечает Гаррет, и я наблюдаю, как сжимаются его кулаки, а у меня перехватывает горло.

— Мне жаль, что у нас ничего не получилось, — говорит Сьюзи. — Может быть, мы могли бы сходить куда-нибудь вечером?

Кажется, вся моя кровь приливает к голове, пока я жду его ответа, но следующим заговаривает не он.

— Давай, Гэр. Сегодня День Святого Валентина. Нужно с головой окунуться в любой шанс на любовь.

Думаю, все когда-нибудь бывает в первый раз. Как и я, прямо сейчас, расстроена из-за Хэнка.

Гаррет колеблется, прежде чем встать. Нежно касаясь плеча Сьюзи, он указывает в сторону вестибюля.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь наедине, чтобы поговорить?

Салфетка соскальзывает с моего стола и приземляется на пол под стулом Гаррета, лед разлетается во все стороны.

— Черт. — Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но переусердствую, заваливаясь вперед и оказываясь на полу между стулом Гаррета и моим. — О, черт побери. — Я нервно смеюсь, чувствуя, как напряжение нарастает. Просовывая руку под его стул, я хватаю тающие кубики льда и, поднимаясь, умудряюсь стукнуться головой о край стула. — О, мать твою. — Я хватаюсь одной рукой за голову, другой держу лед, неуверенно улыбаясь. — Нашла.

Меня сейчас вырвет. И я буду плакать. И учащенно дышать. Прямо здесь, за столом. В одно и то же гребаное время. У меня вот-вот начнется кризис, и единственный человек, который мог бы обнять меня в этот момент, — это тот, кто сейчас выводит другую женщину из ресторана.

— Дженни, — зовет Кара, в глазах у нее раскаяние человека, который только что посмотрел старомодный «Стук сердца». — Мне нужно в туалет. Ты пойдешь со мной?

— Да. Нет, — мои руки дрожат, а горло сжимается. Все болит. Так ли это бывает? Почему мне кажется, что все мое тело ломается? У меня горит лицо, и я не знаю, как набрать в легкие достаточно воздуха. — Я действительно неважно себя чувствую, — я прикладываю руку к щеке. Она липкая и теплая. — Кажется, меня сейчас стошнит.

Оливия роется в своей сумочке и достает связку ключей.

— Я отвезу тебя домой.

— Что? — Картер переводит взгляд с меня на нее. — Ты не умеешь водить. Я отвезу ее.

— Сегодня твой день рождения. Ты остаешься. Ее квартира дальше по дороге. Я вернусь до того, как принесут закуски.

— Со мной все будет в порядке. Правда, — я быстро встаю, опрокидывая воду Гаррета. Я беру стакан и вытираю пот со лба. — Просто нужно подышать свежим воздухом. Я сейчас вернусь.

Я прохожу через ресторан, прежде чем кто-нибудь успевает возразить, и выхожу на холодный ночной воздух, ветер хлещет по моей влажной коже.

Чья-то рука ложится мне на поясницу, когда я наблюдаю, как Гаррет и Сьюзи разговаривают на парковке.

— Пошли, — говорит Оливия, зажимая мою сумку и пальто под мышкой. — Давай отвезем тебя домой.

Но когда парковщик подогоняет машину и я забираюсь внутрь, наблюдая сквозь снежную пелену, как Гаррет обнимает Сьюзи, все, чего я хочу, — это оказаться в его объятиях.

Пять минут. Пять минут езды до дома, и я не могу держать себя в руках.

Я говорю себе, что со мной все в порядке, что я держу себя в руках, что я была в порядке еще до того, как встретила Гаррета и буду в порядке после него.

Но мы в тридцати секундах от ресторана, когда первая слеза скатывается по моей щеке, когда я смотрю в окно. А за первой слезой следует вторая, затем третья и четвертая.

Оливия не произносит ни единого слова, пока мы едем в тишине, и я, должно быть, полная идиотка, если думаю, что она вот так просто выпустит меня из машины, когда мы вернемся домой.

Ее рука обхватывает мой локоть, останавливая меня, когда я тянусь к дверной ручке. Ее большие карие глаза смягчаются, когда она поворачивает меня лицом к себе и берет мои руки в свои.

— Ради моего брака, Дженни, мы не будем сейчас называть друг друга по именам. Когда твой брат неизбежно узнает, я должна буду в состоянии сказать, что не знала, с кем ты встречалась.

Слезы текут по моему лицу быстрее, и я никогда раньше не чувствовала себя такой слабой. Я ненавижу это.

— Ты сделаешь это для меня?

— Я бы сделала для тебя все, Дженни. Я люблю тебя.

— Все было хорошо, — тихо плачу я. — Все было хорошо до вчерашнего дня, когда он вернулся домой. Он забрал меня из школы, и мы поссорились, но я даже не знаю из-за чего. Я думаю, что задела его чувства, но я не хотела этого. Он мой… он мой… — я шмыгаю носом, вытираю глаза, кончики моих пальцев вымазаны тушью. — Он мой лучший друг, и я… Он так много для меня значит. Я бы никогда не хотела причинить ему боль.

Во взгляде Оливии столько сострадания женщины, которая станет самой замечательной матерью, и я так благодарна, что она есть у моего брата.

— Похоже, что где-то на этом пути произошло серьезное недопонимание. Иногда мы совершаем глупости, когда ревнуем и напуганы, когда нам больно или когда страдает тот, кого мы любим. Вам двоим нужно быть честными друг с другом, выложить все начистоту. Вы, Беккеты, хороши в этом. Не бойся показать ему, что ты чувствуешь.

Она убирает волосы с моего влажного лица, заправляя их мне за ухо.

— Твой брат однажды сказал мне, что мы упускаем лучшее в жизни, когда нам страшно. Мне было страшно долгое время, и когда я, наконец, прыгнула, я даже не могла вспомнить, почему мне было так страшно.

— Это потому, что Картер одержим тобой, — выдыхаю я.

— Если я что-то и увидела сегодня вечером, то это был мужчина, который не сводил с тебя глаз каждый раз, когда ты отводила взгляд, человек, который так же одержим, как и мой муж. Если ты прыгнешь, Дженни, я думаю, он будет ждать тебя там, чтобы поймать.

Я так сильно хочу, чтобы она оказалась права.

Хоть раз в жизни я просто хочу, чтобы меня любили. Любили за то, кто я есть, за то, что я могу дать. Я хочу, чтобы кто-то видел все, что я приношу на стол, и охотно садился со мной за стол.

Я потратила слишком много лет, придумывая оправдания и стараясь казаться меньше перед людьми, которые не знали, как справиться со мной такой, какая я есть. С Гарретом мне никогда не приходилось прятаться. Были моменты, когда я двигалась осторожнее, проверяя почву перед тем, как сделать шаг, но Гаррет всегда был рядом, ждал с открытыми объятиями.

Он принимает каждую часть меня: разрушенное доверие, глубокое, нескончаемое горе, мою смелость и громкость, мягкость и тишину, уверенность и робость — и находит место для всего этого, для всей меня в своем большом сердце. И он никогда не требует ничего большего.

Это и есть любовь? Это и есть то, на что похоже быть любимым кем-то, не обязанным быть кем-то другим, кроме себя?

Представляю как я, теплая и пушистая, сворачиваюсь калачиком на диване холодной снежной ночью в моей любимой толстовке с капюшоном и кружкой горячего шоколада после долгого дня. Как мой любимый человек улыбается мне сверху вниз, прижимается своими губами к моим, прежде чем приподнять одеяло и скользнуть рядом со мной, притягивая меня к своему теплу, защитной сетке, которую он набрасывает вокруг меня каждый раз, когда оказывается рядом.

Потому что с ним я в безопасности. Безопасно быть собой, безопасно чувствовать, безопасно хотеть, безопасно быть.

Если это любовь, то я в ней.

Если это любовь, то я никогда не хочу ее отпускать.

В квартире я разглядываю каждый аккуратно завернутый подарок на день Святого Валентина, красивые упаковки, отделанные красными шелковыми лентами.

Я сбросила платье в ту же секунду, как вошла, и сейчас сижу здесь в его толстовке и шортах для сна. Мое лицо было чисто вымыто, и, несмотря на непреодолимую усталость, которая нарастает, адреналин заставляет меня двигаться, пока я смотрю на часы.

Я не знаю, чем закончится эта ночь, но я не могу больше ждать. Сдерживание этих эмоций сеет хаос в моем мозгу. Мне нужно дать им волю.

Поэтому я сую ноги в тапочки, шаркающей походкой подхожу к своей двери и распахиваю ее.

— Гаррет, — тихо выдыхаю я, оживая, когда смотрю на единственную любовь, которую я жаждала.

Подарочный пакет, который он держит, падает к моим ногам, его взгляд обжигающий и пристальный, когда он врывается в мою квартиру, запирая за собой дверь.

— Я так чертовски устал притворяться.

— Притворяться? — это не что иное, как хриплый шепот, когда он крадется ко мне, повторяя каждый мой шаг назад.

Его сильные руки обхватывают мое лицо, пронзительный взгляд прикован к моему, когда он нависает надо мной. Мое сердце бешено колотится в груди, когда его большой палец проводит по моей нижней губе, и он опускает глаза, наблюдая, как мои губы приоткрываются в прерывистом вдохе, прежде чем снова припасть к моим глазам.

— Я так чертовски устал притворяться, что не влюблен в тебя.

ПЕРЕВОД ГРУППЫ: ECSTASYBOOKS

КАК ЗВЕЗДЫ

В моем мозгу происходит короткое замыкание.

— Я думаю, что ты сказал… нет, потому что ты… Гаррет, я думаю, ты случайно только что сказал…

— Что я влюблен в тебя, — заканчивает он за меня, и это здорово. Я уверена, что мы собираемся поменяемся местами, где он станет уверенным в себе, а я — безмозглой дурой.

Я не знаю, как это возможно, чтобы мое сердце билось так быстро, но вот оно уносится галопом. Мое горло продолжает сжиматься, и я не знаю, как выдавить из себя слова.

— Ты… Ты уверен?

— Я никогда ни в чем не был так уверен, — его слова нежны, как пальцы, которые он прижимает к моей челюсти, запрещая мне отвести взгляд. — Я люблю тебя, Дженни.

Никто никогда не любил меня раньше, не так, как сейчас. И быть любимой единственным человеком, которого я хочу любить сама… Я не могу поверить в это.

— Может быть, ты мог бы, например… — я шмыгаю носом, яростно потирая глаз и одновременно хватая Гаррета за предплечье, чтобы не сделать что-нибудь нелепое, например, не упасть прямо на задницу. — Скажи это еще раз.

У него та самая улыбка, захватывающая дух, глуповатая, с нужной долей высокомерия. Обхватив мое лицо руками, он смахивает слезы с моих глаз и шепчет: «я люблю тебя».

Нет. Нет. Сейчас не время для странных, сдавленных звуков, Дженни. Будь спокойной.

— Еще раз?

— Я люблю тебя, — он целует меня в щеку. — Я люблю тебя, — в другую щеку. — И еще раз, Дженни, для пущей убедительности. Я чертовски люблю тебя.

— Я не плачу, — плачу я. — На всякий случай, если тебе интересно, — я подавляю жалобный всхлип. — Сейчас сезон аллергии.

— Сейчас февраль.

— Заткнись.

Гаррет смеется, притягивая меня в свои объятия. Он теплый и надежный, и я не могу осознать, как сильно я скучала по нему, когда его не было даже ненадолго.

— А как же Сьюзи?

Он отступает назад, удерживая мой пристальный взгляд.

— Я вывел Сьюзи на улицу, сказал ей, что влюблен в брюнетку, которая упала со стула, а затем вскружила мне голову, но я даже еще не сказал об этом этой брюнетке, потому что я тупица. Тогда я сказал, что ты будешь называть меня придурком, а не тупицей, — широкие кончики пальцев скользят по моей скуле, убирая пряди волос. — Больше никого нет, Дженни. Никогда не было и никогда не будет.

— Но почему?

Он хмурится.

— Почему я люблю тебя?

Я киваю. Что он видит такого, чего никто другой никогда не видел? Что именно ему нравится, что все остальные считали слишком сложным, отнимающим слишком много времени?

— Хм, — он подхватывает меня на руки и несет на кухонный остров, усаживая сверху. Он встает между моих ног, обхватывая мое тело руками, лежащими на столешнице. — Короткий и простой ответ: почему нет? Нет ничего, что бы мне не нравилось в тебе. Но я думаю, тебе нужно знать все причины, и я пришел подготовленным, — он подмигивает, постукивая себя по виску. — Они хранятся здесь, в моем банке «Дженни».

— Банк «Дженни»?

— Да, как спэнк банк, только без пошлостей (прим. spank bank — это «мысленный» банк, содержащий образы или воспоминания, специально предназначенные для мастурбации).

Хихикая, я смахиваю остатки своей аллергии со щек, прежде чем закинуть руки ему на плечи.

— Ладно, попробуй.

— Я люблю твои секс-игрушки.

Я отталкиваю его.

— Не очень-то хорошее начало, осел.

Смеясь, он возвращает себе место между моих ног, снова обвивая меня руками.

— Ты не дала мне закончить. Такая нетерпеливая. Мне нравится, что ты остаешься наедине с самой собой. Что ты создала для себя границы и исследовала их. Я думаю, это сексуально не потому, что у тебя лежит кое-что интересное в прикроватном ящике, а потому, что ты не боишься быть человеком, с которым тебе приятно в одиночестве.

— Вовремя спасся, здоровяк.

— Возвращаясь к твоему нетерпению… Мне это тоже нравится. Это не эгоистично и не утомительно, а наоборот. Ты так искренне увлечена столькими делами, что хочешь взять их в свои руки прямо сейчас. Это вызывает у меня желание испытать все вместе с тобой. Твое счастье вызывает зависимость.

Мое лицо пылает, зубы прикусывают нижнюю губу.

— Продолжай.

— Я так давно хотел, чтобы ты впустила меня, — он касается моей щеки, когда мое лицо вытягивается от его тихих слов. — Потому что я хотел знать все, Дженни. Почему ты иногда закрывалась от меня, почему была против таких вещей, как секс, и почему у тебя было мало друзей. Но теперь я понимаю, что это не то, чего ты на самом деле хотела. Ты заставила меня попрактиковаться в терпении, и, поступая так, я научился доверять тебе, немного больше доверять самому себе. Твои стены были не просто так, и ты не позволила мне заставить тебя снести их по моему хотению.

Он улыбается.

— Мне нравится, что у тебя были стены. Ты решила узнать себя лучше, чем кто-либо другой, прежде чем впускать кого-то другого, и я восхищаюсь этим. У стольких людей поверхностные, пустые отношения, потому что они на самом деле не знают самих себя. Но я знаю тебя так хорошо только потому, что ты знаешь, потому что ты способна быть непримиримой.

Обхватив ногами его бедра, я притягиваю его ближе.

— Ты думаешь, что знаешь меня?

— М-м-м. Ты кричишь, когда злишься, и плачешь, когда тебе грустно. Но ты также плачешь, когда злишься, и кричишь, когда тебе грустно. Тебе неловко, когда ты плачешь, потому что ты думаешь, что это делает тебя слабой, но я думаю, что показывать твою мягкую сторону — это сильно и храбро, и я бы хотел, чтобы это делало больше людей, включая меня. Ты молчалива, когда ошеломлена или напугана, и тогда ты больше всего держишь меня за руку. Ты честная и громкая, и ты самый большой поклонник самого себя, когда дело доходит до танцев, но я хотел бы, чтобы ты была таким же большим поклонником всего остального. Твой любимый способ прижаться ко мне — прильнуть щекой к моей груди и просунуть свою ногу между моими, и я думаю разделить с тобой «Данкарус» на диване или получить пинка под зад на повторе «Просто танцуй» — мое любимое занятие в мире. Ты заставляешь меня смеяться больше, чем кто-либо когда-либо, и у тебя самые странные оскорбления в мире, и ты…

— Гаррет? — я кладу руку ему на щеку, возвращая его взгляд к своему.

— Да?

— Сколько еще причин у тебя есть?

Он чешет затылок.

— Э-э, я не знаю. Я просматривал их все сегодня по дороге домой на самолете. Это длилось шесть часов, и у меня не хватило времени.

Я хихикаю, потому что верю в это. Гаррет до боли честен, хотя бы потому, что он самый дерьмовый лжец в мире. Я не думаю, что у него хватит духу на это.

— Почему ты был сегодня в самолете? Где ты был?

Он ставит меня на ноги и, взяв за руку, ведет к дивану, где мы садимся вместе. Он проводит пальцами по волосам, выглядит потерянным, выражение его лица болезненное, тяжелое, измученное.

Я кладу руку ему на бедро.

— Все в порядке?

— Да, теперь это так. По крайней мере, я так думаю. Думаю, это началось вчера утром, во время перелета домой из Колорадо. Мы разговорились, и Картер сказал, что ты не готова встречаться. Обычно я пропускаю мимо ушей все, что он говорит, но он сказал, что ты сказала ему, что была счастлива одна, что ты не хотела ничего менять или быть привязанной к кому-либо. И тебе позволено говорить это и чувствовать это. Мы не говорили о том, чтобы выйти на новый уровень наших отношений, но, думаю, учитывая свидание, которое у нас должно было быть сегодня вечером, я просто подумал, что, может быть… может быть, ты готова. Потом в самолете у меня отключился Wi-Fi, и я не мог написать тебе, а к тому времени, как мы приземлились, у меня была куча пропущенных звонков от моих сестер. Мои родители поссорились, и мой отец ушел с бутылкой виски. Мои сестры были напуганы и хотели, чтобы я вернулся домой, и единственным человеком, с которым я хотел поговорить, была ты, — он смотрит на меня из-под ресниц. — Ты была мне нужна, а тебя не было.

Моя грудь сжимается от душевной боли в его голосе.

— Прости, Гаррет.

Он быстро качает головой.

— Пожалуйста, не извиняйся. Это не твоя вина, и я знал, что ты была занята. Но я позволил своим страхам взять верх надо мной. Я позволил себе подумать, что мы значили для меня больше, чем для тебя.

— Это неправда, — я кладу руку ему на щеку, поворачивая его лицо обратно к своему. — Это неправда, — повторяю я. — То, что у нас есть, значит для меня все тоже самое, что и для тебя. Прости, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна. Теперь я здесь.

— Когда я увидел Саймона с его руками на тебе, когда я услышал, как ты повторяешь все, чего я боялась, что мы были не более чем друзьями, что наши отношения были просто удобными… Это вывело меня из себя. Мне казалось, что я едва держусь за свои семейные дела, а потом…

— А потом ты сказал, что тебе нужно пространство, — в этом есть смысл, но это не останавливает ревущую боль, и я хватаюсь за грудь, прямо там, где болит.

Гаррет кладет свою руку поверх моей, прижимая мою ладонь к сердцу.

— Мне так жаль, Дженни. Мне было больно и я был подавлен, и чем дольше я сидел там один, тем больше я сомневался во всем. И я просто… я не знаю. Кажется, я упал. В моей голове был полный кавардак, и я оттолкнул тебя, потому что не мог разобраться в своих мыслях.

Я сижу, обдумывая его слова, мгновение, прежде чем переплетаю свои пальцы с его.

— Я прощаю тебя.

— Правда?

— Вот что делают друзья, когда любят друг друга, когда совершают ошибки и извиняются. Ты простил меня за то, что я разозлилась и убежала от тебя в ту ночь, когда мы увидели Кевина.

Взгляд Гаррета скользит вниз, к нашим сцепленным рукам, прежде чем вернуться ко мне.

— Ты мой лучший друг, Дженни, но я больше не хочу быть просто друзьями. Мне не нужны некоторые преимущества, я хочу их все. Я хочу тебя всю.

— Я уже твоя, Гаррет, благодаря нашей дружбе.

— Мне это нравится, — он оставляет поцелуй на костяшках моих пальцев, затем рассказывает о своей короткой поездке домой. Он рассказывает мне о том, как нашел своего отца в закусочной, как он был зол всего мгновение, пока не увидел, насколько тот сломлен. Он рассказывает мне, почему его отец был на грани рецидива, как они вместе пережили это, как он привел его домой к его маме и свернулся калачиком со своими сестрами.

— Я годами просил их переехать сюда. Мне кажется, это прекрасная возможность начать все сначала. Он сказал, что подумает об этом, но кто знает, — он пожимает плечами. — Я не хочу, чтобы моим сестрам приходилось звонить мне, когда я им нужен. Я хочу все время быть рядом с ними и не хочу наблюдать, как они взрослеют через FaceTime.

— Ты хороший старший брат.

Он мягко улыбается, прежде чем отвести взгляд и сглотнуть.

— Гаррет? Что еще?

Он колеблется, облизывает губы.

— Мой отец совершил много ошибок, больше, чем я когда-либо мог сосчитать. Но что для меня имело значение, так это то, что он так старался выйти на другую сторону. Он всегда старается быть лучше. Я рад, что он смог дать моим сестрам жизнь, которую не смог дать мне, и я люблю его за это. Но… ты ненавидишь его?

Я удивленно откидываюсь назад.

— Ненавижу его? С чего бы мне его ненавидеть?

— Потому что он вполне мог быть за рулем, — ему не нужно уточнять, чтобы сказать мне, что убило моего отца. — Кто-то, похожий на моего отца, отнял у тебя твоего отца. Я не знаю, как попросить тебя поддержать его, — у меня покалывает в носу, и я морщусь в попытке унять нарастающую боль в груди. Ей удается выскользнуть, как это обычно бывает, одинокая слеза скатывается по моему лицу. Когда я тянусь к медальону, который раньше висел у меня на шее, и не нахожу ничего, кроме кожи, падают вторая и третья слезы.

— Никто не сможет отнять его у меня. Я всегда буду держать его при себе. И тебе не нужно просить меня поддерживать твоего отца. Я поддерживаю тебя и всех, кого ты любишь, всех, кто пытается быть лучше, чем они были. Разве это не жизнь? Разве мы все не пытаемся быть той лучшей версией самих себя?

— Спасибо, — он обнимает меня, крепко прижимая к себе. — Прости, что я не смог лучше рассказать тебе о своих чувствах и о том, как я хотел, чтобы у нас все сложилось. Иногда я не знаю, как выразить свои чувства словами. У меня всегда лучше получались действия, так что я вроде как… — он указывает на подарочный пакет, который ранее оставил у двери. — У меня был этот план, чтобы дать тебе понять, как много ты для меня значишь.

Я прижимаю руки к груди и издаю визг. Я люблю подарки, подайте на меня в суд за это.

— Ты все еще можешь мне показать, — я вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери. — И у меня для тебя тоже кое-что есть.

Он стонет, и я закатываю глаза, раскладывая подарки на кофейном столике.

— На самом деле это глупо. Ничего особенного, — я сую ему в руки первую коробку. — Это кое-что съедобное.

— Лучше бы это было съедобное нижнее белье, — ворчит он, затем ухмыляется, снимая ленту и поднимая крышку коробки с изготовленным на заказ сахарным печеньем. Двенадцать сердец, двенадцать пенисов и множество надписей по типу «Я люблю твой член». Он берет одно крошечное печенье с пенисом и рассматривает его. — Это явно не мой размер.

— Да, это была самая маленькая формочка для печенья, которая у них была.

Гаррет фыркает от смеха.

Я сую следующую упаковку ему в грудь, нетерпеливо хлопая в ладоши.

— Следующая!

Он вытаскивает нижнее белье, лежащее внутри, шевеля губами во время чтения, и тут же падает вперед со взрывом смеха.

Я показываю на ярко-желтый предупреждающий знак на промежности, надпись на котором гласит: ОСТОРОЖНО: ОПАСНОСТЬ УДУШЕНИЯ.

— Это про тебя, здоровяк!

— Ты невероятна, — он целует меня в щеку, затем тянется за последней коробкой.

Я отталкиваю его локтем с дороги, хватаю коробку и прижимаю ее к груди.

— Ты не обязан открывать эту. Это, на самом деле… это… это не для тебя. Они смешались. Это для Дублина.

— Ты подарила собаке подарок на день Святого Валентина?

Я поджимаю губы.

— М-м-м.

— Я тебе не верю, — он выхватывает подарок.

— Гаррет! — я бросаюсь на него, но он прижимает ладонь к моей ключице, удерживая меня на расстоянии. Затем он поворачивается, вдавливая меня спиной в диванные подушки, фактически ложась на меня сверху, когда открывает маленькую коробочку. Мои уши горят, когда он достает маленький серебряный брелок, с выгравированным на металле медведем, стоящим на задних лапах прямо под солнцем. — Это глупо, — бормочу я. — Просто, как будто… — я машу рукой, когда он смотрит на меня через плечо. — Я даже не знаю, почему я это купила.

Он скатывается с меня и сажает к себе на колени.

— Мне нравится, — он притягивает меня к себе за затылок, но останавливается, его губы вопросительно нависают над моими.

— Поцелуй меня, — шепчу я. — Пожалуйста.

В тот момент, когда его губы касаются моих, мое небо взрывается фейерверком, заставляющим ночь сиять. Я погружаюсь в его прикосновения, губы со вздохом приоткрываются, и его язык проникает внутрь, неуверенный, нежный. Он отстраняется, целует меня раз, другой, затем прижимается своим лбом к моему, улыбаясь.

— Моя очередь, — снимая меня со своих колен, он вручает мне розовый подарочный пакет, усеянный сердечками из золотой фольги, папиросную бумагу в тон и хихикает, встревоженно и совершенно по-Гарретовски, почесывая подбородок. — Надеюсь, тебе понравится.

Я вытаскиваю первое, что мои пальцы находят под салфеткой, — длинную, тонкую коробочку из красного бархата. Коробочка скрипит, когда я открываю ее, и я провожу пальцем по золотому подсолнуху на изящной цепочке.

— Это прекрасно, Гаррет.

— Открой его, — мягко призывает он.

Я достаю ожерелье из коробки и аккуратно поворачиваю крошечный цветок между пальцами, пока не нахожу шов и не открываю его. На одной стороне выгравировано "Ты — мое солнышко", что вызывает у меня улыбку. Но именно другая сторона заставляет меня задержать дыхание, а сердце взлететь к горлу. Потому что там я вижу улыбающиеся лица — моего отца и свое собственное.

— Я знаю, что это не тот медальон, который подарил тебе твой папа. Я пытался найти его. Я связался с компанией, но они больше не производят такие. Я подарил тебе этот, потому что ты мое солнышко, и я думаю, что ты принадлежала и своему отцу тоже.

Я бросаюсь к нему на колени, опрокидываю его на спину, слезы застилают мне глаза.

— Спасибо тебе, Гаррет. Огромное. Это лучший подарок на свете.

Он хихикает.

— Ну, есть еще один, и, возможно, он тебе понравится больше.

— Я сомневаюсь в этом, — я засовываю руку в папиросную бумагу, ощущая мягкость предмета под ней. Она плюшевая, но в то же время немного грубоватая, в некотором роде уютная, как что-то очень любимое. — Я не думаю, что что-то может превзойти… — мои слова застревают у меня в горле, когда я вытаскиваю мягкую игрушку из пакета. Его розовый мех, когда-то такой яркий, стал бледным и приглушенным, точно таким, каким я его помню, белое пятно на груди немного посерело от многолетнего таскания повсюду, черный глаз-пуговка слева свободно свисает.

Я прижимаю к груди своего любимого кролика, вдыхая знакомый запах, радуясь воспоминаниям, которые наводняют мой разум, и слезы текут по моим щекам.

— Принцесса Жвачка, — плачу я в ее мех. — Ты нашел ее.

— Я подумал, может быть, она выпала в грузовике. Я позвонил в компанию, и они разрешили мне порыться в корзине для потерянных вещей, но ее там не было. Однажды я проходил мимо дома и везде искал. Ходил взад и вперед по улице, по саду… Я нашел ее в кустах у дороги, наполовину зарытую в кучу снега. Она была вся в грязи, поэтому я вымыл ее для тебя и надеюсь…

Я прижимаюсь своим ртом к его рту, погружаю пальцы в его волосы, сминая свою игрушку между нами. Когда я отстраняюсь, его щеки блестят от моих слез, губы красные, волосы растрепаны после моего нападения.

— Это самый добрый и заботливый жест, который кто-либо когда-либо делал для меня.

— Да, ну… — он потирает затылок. — Я бы сделал для тебя все, Дженни.

— Потому что я твое солнышко?

Он кивает.

— Самое яркое.

— И ты любишь меня?

— Да. Дико, м?

Я ему не отвечаю. Во всяком случае, не словами. Вместо этого я встаю, целую Принцессу Жвачку в макушку, прежде чем уложить ее на свою книжную полку, прямо рядом с фотографией, на которой мы с папой. Затем я беру Гаррета за руку и веду его по коридору.

Его ладонь становится влажной, пальцы крепко сжимают мои, что является верным признаком нервозности, которая нарастает с каждым шагом к моей спальне.

— Нам не нужно ничего делать, Дженни. Это не так… Я не такой, как… Нам не нужно ничего делать, — то, как он подбирает слова, когда волнуется — одна из моих любимых его черт. — Я не против просто пообниматься. И плюс, — он хихикает, проводя пальцами по волосам, когда я тащу его за дверь, — у меня нет презерватива.

— Все в порядке.

— Хорошо, — его тело сдувается со свистящим выдохом. Он опускается на край кровати. — Отличклассно, — он качает головой, поеживаясь. — Черт. Классно. Круто.

— Я принимаю таблетки уже полтора месяца.

О, он такой милый, когда выглядит так, будто его вот-вот стошнит.

КАК ТЕБЕ НРАВЯТСЯ ТВОИ ЯЙЦА?

— Ты хочешь, но я… — лицо Гаррета бледнеет, челюсть отвисает. Он захлопывает ее и качает головой. — Нет.

— Нет? Ты меня не хочешь?

— Нет, я… — он со стоном проводит руками по лицу. — Я сказал тебе, что люблю тебя не для того, чтобы ты занялась со мной сексом. Если ты хочешь подождать подольше, мы можем подождать еще.

Он такой милый, такой нежный, иногда у меня болит сердце. Он никогда не хотел брать ничего, что ему не принадлежало, но я думаю, что эта часть меня всегда была предназначена для него.

Я встаю между его ног, обвиваю руками его шею. Его руки движутся вверх по задней поверхности моих бедер, сжимая мою задницу, прежде чем он сажает меня к себе на колени. Он обнимает меня, зарываясь лицом в мою шею.

— Я люблю, когда ты носишь мой свитер, — бормочет он. — Все во мне кричит «моя», когда ты это делаешь.

— Я твоя, — я целую его в подбородок, спускаюсь к горлу и развязываю галстук. Шелк выскальзывает из моих пальцев, когда я роняю его на землю. Наклоняя его назад, я расстегиваю пуговицы на его рубашке. Мои руки скользят по его широкой груди, когда я снимаю рубашку с его рук, и когда она оказывается на полу, я восхищаюсь потрясающим телом под ней.

Гаррет крепкий и теплый, его кожа золотистого цвета даже зимой. Светлые волосы на его груди становятся мягкими, когда я провожу по ним пальцами, а мышцы, выступающие на его торсе, так и просятся попробовать их на вкус. Прежде чем я успеваю это сделать, его руки проскальзывают под толстовку, скользя вверх по изгибам моей спины, заставляя ее выгибаться под его прикосновениями. Когда я поднимаю руки, он стягивает толстый материал у меня с головы, позволяя ему упасть позади меня.

— Еще одна вещь, которую я люблю в тебе, — подушечка его большого пальца проводит по моему соску, заставляя его затвердеть. — Ты никогда не носишь гребаный лифчик дома.

— Нехорошо ограничивать девочек, — всхлип вырывается из моего горла, когда его горячий язык скользит по тугому бутону. — Нужно дать им подышать.

Гаррет сжимает мои бедра, нежно прижимая меня к себе. С моих губ срывается стон, когда низ моего живота напрягается от желания. Просунув руку между нами, я спускаюсь с его колен. Он следует за мной, и когда я тянусь к его поясу, он кладет свою руку поверх моей.

— Я серьезно, Дженни. Мы не обязаны делать ничего, к чему ты не готова.

— Я знаю, чего я хочу, Гаррет, и я знаю свои пределы. Хорошо?

Его глаза мгновение ищут мои, прежде чем он кивает, позволяя мне снять с него штаны и боксеры, его эрекция высвобождается. Когда я тянусь за своими ночными шортами, он останавливает меня, разворачивая так, что моя спина прижимается к его груди. Его рука скользит по моему торсу, кончики пальцев танцуют вверх, пока он не находит мое горло. Он нежно обнимает меня, его тяжелое дыхание касается моего уха, когда он просовывает свободную руку мне в шорты. В его груди урчит, когда он находит меня горячей и влажной, и когда он касается моего клитора, я вздрагиваю. Мои шорты спадают до лодыжек, и он коленом раздвигает мои ноги.

— Хочешь кое-что узнать? — спрашивает он, поглаживая комок нервов в ложбинке между моими бедрами. Его пальцы погружаются, скользя по моей влажности, и когда он толкает один широкий палец внутрь, я ахаю. — Ты — гребаная мечта, ставшая явью.

Нежные пальцы сжимают мое горло, прижимая меня к нему, пока он ведет меня все выше на мою гору, взбираясь к моей вершине. Его член твердеет от его имени слетающего с моих губ, толкаясь в мою спину, и когда он добавляет второй палец и прижимает большой палец к клитору, я снова вскрикиваю.

— Я так долго мечтал о моем имени на твоих губах, прежде чем ты, наконец, произнесла его. Мечтал о том, как ты будешь лежать подо мной, какой ты будешь на вкус… но я никогда не мог мечтать, что найду своего лучшего друга. Что, найдя тебя, я больше узнаю о себе.

Он удерживает мой взгляд за моим плечом, пока работает со мной быстрее, и когда его пальцы сжимаются, мои колени подгибаются. Уголок его рта приподнимается, когда он смотрит, как я разваливаюсь на части рядом с ним, и когда я всхлипываю, произнося его имя, он заглатывает его поцелуем.

— Я люблю тебя, Дженни. И я так чертовски рад, что застукал тебя за мастурбацией той ночью.

Я хрипло смеюсь, и он ведет меня к кровати, забираясь на меня сверху.

— Чего ты хочешь, Дженни? Скажи мне, пожалуйста.

— Все, пока это с тобой.

— Все мое? — спрашивает он шепотом.

— Все твое.

Его лоб опускается на мое плечо, и он делает глубокий вдох.

Положив руку ему на подбородок, я заставляю его снова посмотреть на меня.

— Ты нервничаешь?

Краска заливает его щеки. Он медленно сглатывает и кивает.

— А ты?

— Нет, — говорю я ему честно. — У меня нет причин для беспокойства. Ты всегда давал мне все, что мне нужно, и я всегда чувствовала себя в безопасности с тобой. Это ничем не отличается. Твое терпение дало мне столько времени, сколько мне было нужно, чтобы понять, что это то, чем я хочу поделиться только с тобой, доверять тебе, влюбиться в тебя. Я никогда не была так уверена, и я так счастлива делать это с тобой.

Его губы покрывают поцелуями мою ключицу.

— Ты права. Это будет… — он вскидывает голову. — Нет, но ты… ты сказала… ты сказала…

— Я тоже люблю тебя, Гаррет.

Его глаза оживают, становятся блестящими и наэлектризованными.

— Любишь? Правда?

— Да, правда.

Его ухмылка взрывается, он нетерпеливо смеется, когда он прижимает меня к себе, падает на спину, увлекая меня сверху.

— Спасибо, черт возьми. Я имею в виду, очевидно. Кто может противостоять всему этому? Самое время тебе признаться в этом.

— Гаррет?

— Да?

— Заткнись.

— Да, мэм, — он запускает пальцы в волосы у меня на затылке, когда его рот захватывает мой. Обхватив меня рукой за талию, он укладывает меня, оборачивая мои ноги вокруг своих бедер. — Хотя, честно говоря, ты научила меня громко выражать свои мысли и гордиться тем, чего я хочу. Ты — та, о ком я думаю и все, чего я хочу. Так что, может быть, я не хочу молчать об этом.

Моя голова запрокидывается с тихим вскриком, когда он прижимается ко мне, и когда я снова прихожу в себя, он проводит кончиком своего носа по моему.

— Могу я спросить тебя кое о чем, Дженни? Как ты представляла себе свой первый раз? Ты хотела музыки? Свечей? Может быть, это поможет тебе покончить с этим.

Честно говоря, я никогда особо не придавала значения эстетике моего первого раза. Я всегда хотела, чтобы это было что-то особенное, но «особенное» не означало модных вещей или устраивания шоу. Это означало чувствовать себя любимой, принятой, желанной. Это означало чувствовать себя в безопасности, делясь всеми своими ролями с кем-то другим, не сомневаясь в том, что меня достаточно, и зная, что меня все равно будет достаточно и после. «Особенное» означало не торопиться, ценя друг друга за то, кем мы были и за то, кем мы стали друг с другом.

У меня не было такого опыта, и я всегда чувствовала себя ограбленной. Но прямо сейчас? Гаррет дает мне опыт, которого я всегда жаждала, который я заслужила.

— Вот так, — наконец отвечаю я. — Прямо здесь, с тобой, я представляла это таким. Быть с тем, кого я люблю, с тем, кто напоминает мне, что меня и так достаточно.

— Тебя достаточно, Дженни. Раньше я боялся того, насколько ты была достаточной, почти недосягаемой. Я не был уверен, что смогу справиться. Но теперь я знаю. Все, чего мне не хватало — это то, что ты принесла с собой, чтобы провести со мной вечер. Я понял, что меня никогда не было недостаточно. Я ждал тебя, чтобы мы могли быть единым целым вместе.

Его слова затрагивают глубокую часть меня, клеймя мое сердце. Потому что только с Гарретом я раскрываю всю себя.

Я провожу рукой по его лицу.

— Посмотри на себя, выражающего свои чувства словами. Горжусь тобой.

— Видишь, что ты со мной делаешь? Я так влюблен в тебя, что даже не могу мыслить здраво.

— Честно говоря, ты никогда не был способен мыслить здраво.

Он издает смешок, покачивая своими бедрами напротив моих.

— Я не боюсь заткнуть тебе рот своим членом в твоем горле.

— Ты бы этого не сделал.

— Не задумываясь. Но не сегодня вечером. Сегодня вечером, солнышко, я люблю тебя нежно и неспешно.

Я делаю глубокий вдох.

— Я готова.

Он нежно целует меня в губы.

— Спасибо, что доверяешь мне, Дженни.

Сжимая в руке свой член, он вводит его в мою щель, наблюдая, как я принимаю его. Наши взгляды встречаются, и медленно, так чертовски медленно, он проникает внутрь.

— Черт, — стонет он. — Гребаный… рай.

Моя спина выгибается над кроватью, когда я задыхаюсь, чувствуя, как я растягиваюсь, чтобы приспособиться к нему, обвиваясь вокруг него. Он тяжелый и толстый и занимает каждый кусочек пространства, заставляя меня чувствовать себя полнее, чем когда-либо.

Он берет меня за подбородок и не сводит глаз с меня.

— Ты в порядке?

— Я просто… заполнена. Такой большой.

— Пошел ты, Индиана Боунс, — бормочет он, вызывая у меня смешок. Его большой палец проводит под моим глазом, возвращая мой взгляд к нему. — Эй, останься со мной. Мы сделаем это в твоем темпе, хорошо?

Мои ладони скользят по его спине, пока я привыкаю к его размерам.

— Мне нравится, когда ты болтаешь.

Его губы кривятся.

— Что?

— Ты очарователен, когда делаешь это. И ты думаешь, что тебе трудно разговаривать честно, но это говорит о твоих чувствах больше, чем большинство людей могут передать словами, — я держусь за его плечи, когда мои бедра приподнимаются, вводя его немного глубже, и еще один вздох срывается с моих губ, когда я обнаруживаю трение. — Ты такой добрый, и я даже не думаю, что большую часть времени ты это осознаешь. Ты делаешь что-то для других, не задумываясь, например, приносишь мне кофе после школы или танцуешь со мной на своей кухне, чтобы подбодрить меня, летишь домой, чтобы помочь своему отцу, даже если ты был зол на него, и быть со своими сестрами. Ты не боишься быть нежным, и я люблю твою нежность. Я думаю, что каждый заслуживает Гаррета в своей жизни, но эгоистично, я рада, что именно мне удается удержать тебя. Мне так повезло.

Я притягиваю его рот к своему, и его бедра медленно раскачиваются, когда наши языки встречаются. Прижимая меня ближе, мы начинаем двигаться вместе. Он наполовину вытаскивает член, прежде чем снова погрузиться в меня, каждый медленный толчок вызывает еще один всхлип, еще один стон, когда мое тело оживает, желая большего, нуждаясь в большем.

Я вижу это в его глазах, когда он наблюдает за мной. Нерешительность, сострадание. Он так старается, сдерживается только ради меня, ждет моей подсказки. Я хочу всего, все, что он мне даст, но в основном я просто хочу его.

Мои ногти впиваются в его плечи, когда он погружается немного глубже, немного жестче. Когда его член касается этого труднодоступного места, мои глаза закатываются, а голова падает на подушки.

— О черт, — кричу я, впиваясь ногтями в его бицепсы.

— Господи, Дженни, — он продвигается вперед. — Ты убиваешь меня.

Мои пятки впиваются в его задницу, когда он приподнимает мои бедра над кроватью, а мои пальцы запутываются в его волосах, цепляясь изо всех сил, пока он возносит меня выше, чем я когда-либо была.

Гаррет оставляет горячие, влажные поцелуи на моей груди, его прерывистое дыхание обдает каждую из них. Его губы скользят по моему горлу, и он запускает пальцы в мои волосы, глядя на меня сверху вниз, когда его кожа касается моей.

— Невероятно. Так чертовски красиво, что это невероятно.

— Гаррет, — его имя звучит сдавленно и искаженно, почти до неузнаваемости, когда мой позвоночник дрожит, глубоко в животе разгорается огонь, и он двигается быстрее, проникая глубже. Его бедра прижимаются к моим, создавая то трение, в котором я не знала, что нуждаюсь, и весь мой мир начинает рушиться. — О, мой Бог, Гаррет, пожалуйста.

Кончики пальцев вдавливаются в мою челюсть, удерживая меня в плену.

— Я не могу поверить, насколько я влюблен в тебя. Это чертовски умопомрачительно.

Я не могу ясно мыслить, когда он вот так смотрит на меня, как будто впервые видит в цвете. В моей голове царит удивительный беспорядок, где все, что я знаю, это то, что каждая частичка меня загорается от его прикосновений, дает мне понять, что прямо здесь, с ним, я именно там, где мне всегда было предназначено быть.

Мои глаза щиплет от слёз облегчения. Никогда раньше я не чувствовала себя настолько настоящей, как с ним, и я не могу объяснить, какое это чувство свободы — быть собой, без необходимости прятаться. После всех этих лет, всей боли, я наконец нашла свою идентичность, своё место в этом мире. Пелена страданий спадает, оставляя лишь крошечный осколок — напоминание о том, что сформировало меня, привело к тому моменту, в котором я не хотела бы изменить ни единого элемента.

Я хватаю его волосы, притягивая его лоб к своему, пока он приближает нас к финишной черте. Всё вокруг покалывает, сжимается, втягивая его глубже, словно я не хочу, чтобы это заканчивалось. Но я знаю, что дольше выдержать просто не смогу.

Глаза Гаррета перемещаются между моими, читая мои мысли.

— Я тоже, детка, — уверяет он.

Его рот обрушивается на мой, когда он толкается во мне, проглатывая крик, вырывающийся из моего горла. Когда мы соединяемся, все, что я вижу, — это звезды, которые он так легко повесил в моем небе.

Сильные руки прижимают меня к широкой груди, и Гаррет перекатывает нас на бок, шепча, как сильно он меня любит, пока держит.

Я так долго убеждала себя, что мне лучше быть одной. Я так привыкла к своей независимости, говорила себе, что она нужна мне, чтобы быть сильной, что не осознавала, насколько одинокой я себя чувствовала.

Затем Гаррет стал лучшим другом, партнером, который был рядом со мной и держал меня за руку. И мир кажется намного менее страшным, когда мы сталкиваемся с ним вместе, а не по отдельности. Я больше никогда не хочу расставаться с этим чувством.

Губы Гаррета касаются моего плеча, прокладывая дорожку к моей шее своим прошептанным обещанием.

— Я никуда не уйду.

А он не уходит. Я просыпаюсь утром в пустой, смятой постели, но слышу его. Из кухни доносится тихое жужжание музыки, топот его ног, звяканье сковородок.

Я надеваю его рубашку, закатываю рукава до запястий, ровно застегиваю пуговицы и иду по коридору. Я нахожу его готовящим на плите в одних боксерах, утопающим в солнечном свете, льющемся через окна, как будто его место именно здесь.

Он улыбается мне через плечо — захватывающее дух зрелище.

— Доброе утро, солнышко, — притягивая меня ближе, он целует мои губы, обводя линию подбородка, изгиб горла. Он заканчивает громким поцелуем на моей щеке и хлопком ладонью по моей заднице. — Как тебе нравятся мои яйца?

Должно быть, я совсем дура, если считаю ответ оплодотворенным.

Вместо этого я откашливаюсь, заправляю волосы за ухо и задаю настоящий вопрос.

— Можно ли съесть просто пирог?

НЕ БЕЙ ЕГО В ЛИЦО

Я не могу поверить, что Дженни выросла с этим.

Я недооценил ее силу, ее стойкость. Какую изнурительную жизнь она вела. Это столь же печально, сколь и восхитительно.

— Пришло время для другой классики, на этот раз Элтона Джона и Кики Ди, — Картер разворачивается, нелепо приподнимая бровь, и смотрит на аудиторию из шести человек, держа микрофон у рта. — С единственной в своем роде интерпретацией Картера Беккета, которая, возможно, делает его лучше оригинала, — музыка гремит из динамиков, слова начинают звучать по телевизору, и Картер пристально смотрит Оливии прямо в глаза, — Не нападай на Мое сердце, — он указывает на свою жену. — Это для тебя, девочка Олли!

— Иисус Христос, — бормочу я из-за ладони, в которую уткнулся лицом, когда Картер разражается песней и танцем. Это не столько танец, сколько… вращение? Я, блять, не знаю, но Оливия выглядит так, будто вот-вот заплачет. Я трясу ее за колено. — Ты в порядке?

— Конечно, с ней не все в порядке, — парирует Эммет. — Она собирается произвести на свет ребенка, который будет точной копией ее мужа.

Адам подбегает, протягивая ей запотевшую пинту пива.

— Вот. Это безалкогольное, — Оливия делает невозмутимое лицо, и Адам одаривает ее жалостливой, суровой улыбкой. — Я знаю. Мне очень жаль.

— Хуже всего то, что это должен быть дуэт, — бормочет Кара, наблюдая, как Картер кружится, — но он поет обе партии.

— Итак, о-о-о-о, о-о-о-о! — он разворачивается, останавливается перед своей женой — которая выглядит странно невозмутимой — и указывает на нее. — Не нападай на мое сердце!

— Я так влюблена в него, что это невероятно, — думаю, это то, что Оливия бормочет рядом со мной.

— Что?

— О, ничего, — она улыбается, как будто забыла, что я здесь, затем похлопывает меня по бедру. — Итак, Гаррет. Как… все?

— Все? Х-хорошо. Действительно хорошо, — почему она так ухмыляется, вся такая хитрая и коварная? Короче говоря, беременным женщинам нельзя позволять быть хитрыми. Они и так достаточно пугающие. — Да, все… очень хорошо.

— Я не видел тебя с того дня в ресторане в День Святого Валентина. Ты ушел в спешке.

— Ну, последние три дня мы были в пути, — напоминаю я ей.

— Ага, а до этого ты отсиживался все пять дней до финиша.

— Да, я… — я провожу рукой по волосам. — Занят.

Она наклоняет голову.

— Занят?

— Это засос? — на этот раз это Картер, он падает между нами, затаив дыхание. Он толкает меня в ключицу. — Да, это он.

Я шлепаю его по руке.

— Нет, это не он, — это, черт возьми, он и есть. Я говорил Дженни не делать этого, но разве она меня когда-нибудь слушает? Нет, блять, конечно, она не слушает. Ее так трудно обуздать, и я все равно этого не хочу.

Картер хмурит брови.

— Со Сьюзи все хорошо, да?

Кара фыркает. Адам быстро вскакивает на ноги, направляясь на кухню. Оливия отворачивается, а Джексон занят своим телефоном. Картер и Эммет… ничего не замечают.

Больше всего меня удивляет Эммет. Кара обещала никому не рассказывать, но, думаю, я не ожидал, что она будет так предана нам. Я думаю, что на самом деле она верна Дженни.

А Оливия? Я думаю, она просто проницательна. Кроме того, она вернулась после того, как проводила Дженни в День Святого Валентина, и «случайно», когда садилась, чертовски сильно толкнула меня локтем в плечо, так что я был почти уверен, что она знала еще до того, как Дженни сказала мне, что она знает.

Кара встает.

— Я должна уехать. Мне нужно встретиться с несколькими клиентами по поводу благотворительного мероприятия.

Я достаю свой телефон, чтобы отвлечься от ожесточенной битвы за миндалины, которую они с Эмметтом затевают прямо здесь, в гостиной.

— Дженни придет? — спрашивает Оливия.

— Нет, — отвечаю я на автопилоте, просматривая спортивные новости на своем телефоне. Мои пальцы замирают всего на секунду, прежде чем я заставляю их продолжать двигаться, пока я говорю себе вести себя спокойно. — Потому что у нее занятия, верно? Эй, Джексон, «Нэшвилл» занимает первое и четвертое места в последних пяти матчах. Похоже, ты нужен им там, чтобы охранять их вратаря.

Игра называется «отвлечение», и Джексон прекрасно подыгрывает мне, вовлекая в бессмысленный разговор о хоккейной статистике, но Картер все равно не обращает на нас никакого внимания.

Нет, он прижимается лицом к животу Оливии, обхватывает рот руками и издает эти странные, глубокие, прерывистые звуки дыхания.

— Какого хрена ты делаешь, чувак? — Джексон наконец спрашивает.

— Люк, — говорит Картер в живот Оливии. Еще два хриплых звука. — Я твой отец.

— Черт возьми, — я протираю уставшие глаза. — Только не Дарт Вейдер.

Оливия сталкивает Картера со своих колен и встает.

— Гаррет, то, с чем я регулярно сталкиваюсь, довело бы тебя до слез, — обхватив ладонями хмурое лицо Картера, она целует его. — Я не могла любить тебя сильнее, — она начинает ковылять прочь, держась одной рукой за поясницу. — Но, если Дженни не придет, мама пойдет принимать ванну, — на лестнице раздаются ее шаги, прежде чем она зовет: — Картер! Ты можешь убедиться, что курица кунг пао получается очень острой?

— Да, тыковка!

— Я думал, мы будем ужинать из вока «Эми»? — спрашивает Адам, занимая место Оливии на диване. Вместе со своим чаем он вернулся с целой коробкой печенья Орео. — В воке «Эми» нет курицы кунг пао.

— Я знаю. Нужно заказывать отдельно в «Golden Village».

— Почему бы тебе просто не сказать Олли, что у них этого нет, вместо того, чтобы заказывать в двух местах?

Картер корчит гримасу, настраивая Xbox.

— Ты ее вообще видел? Прямо сейчас она чертовски страшная.

— В ней пять футов роста!

Картер тычет его в плечо.

— Пять футов и один дюйм.

Я хихикаю, отправляя в рот печенье.

— Я агви. Оу-ви теперь пветти-страшилище, — я беру переданный мне контроллер и глотаю. — Я бы не хотел связываться с ней.

— У нее такие дикие желания, и никогда ничего не бывает именно тем, чего она хочет. Я с радостью сделаю заказ в двух разных местах, если это позволит ей быть счастливой.

Мы целый час переключались между «Call of Duty» и «НХЛ», и я подавил стон, когда понял, что у меня впереди еще девяносто минут, прежде чем я заберу Дженни из школы. Я не видел ее три дня, что не так уж много и определенно не самый долгий срок за все время, но когда вы провели пять дней до этого, трахаясь, как дикие звери, это кажется чертовой вечностью.

Я не удивлен, что у Дженни есть свои причуды, учитывая разнообразие и количество ее коллекции игрушек, но я был немного удивлен, что она была готова прямо на следующий день окунуться в грубые, дикие игры. Во всем виновата моя невероятно привлекательная внешность и очаровательная болтовня. Дженни говорит, что я милый.

Кроме того, каждый раз, когда мы трахаемся как животные, мы заканчиваем это раундом нежностей. Думаю, это мое любимое. Хотя я люблю дергать ее за волосы и шлепать по заднице, мне действительно нравится смотреть ей в глаза, когда я говорю ей, что люблю ее, целовать ее, когда мы кончаем вместе. Обнимать ее — мое второе любимое занятие сразу после любви к ней.

Я бросаю взгляд на Картера, прежде чем достаю свой телефон, чтобы написать Дженни, но у меня уже есть сообщение, которое ждет меня.

Солнышко: Не могу дождаться встречи с тобой, здоровяк * эмодзи с языком * эмодзи с баклажанами * эмодзи с капельками воды*

Приходит второе сообщение, прежде чем я успеваю признать, насколько действительно похожи брат и сестра Беккет, и это к лучшему.

Солнышко: Скучаю по тебе * эмодзи в виде сердечка*

— Картер-р-р, — раздается голос Оливии сверху.

— Да, тыковка? — он кричит в ответ.

— Я голодна!

Он достает свой телефон и лихорадочно стучит по экрану.

— Заказываю прямо сейчас!

— Я хочу чего-нибудь сладкого! Можешь приготовить мне мороженое с фруктами?

Картер поднимает глаза, моргая.

— Мороженое с фрук… — он бежит к подножию лестницы, и я перегибаюсь через спинку дивана, наблюдая за ним. — С мороженым Орео?

— И брауни, пожалуйста!

— Брауни, — бормочет он, уперев руки в бедра. — Какие брауни, Олли?

— Те, которые ты готовишь из теста для брауни, Орео и теста для печенья!

— О-о-о, — я потираю живот. — Я мог бы трахнуться с ними.

Картер смотрит на меня, хмурясь.

— У нас… у нас их нет. Я могу сходить за ингредиентами.

— Это займет слишком много времени, — причитает Оливия. — Я хочу их прямо сейчас!

Он взволнованно проводит рукой по волосам.

— Детка, у нас сейчас их нет! Позволь мне сходить в магазин!

— Нет!

— Ру-ру, — бормочу я своим лучшим голосом Скуби-Ду, хихикаю и тянусь за еще одним печеньем.

Адам выбивает печенье у меня из рук.

— Не ешь все печенье Олли. Я боюсь.

— У нас есть обычные Орео и пирожные на день рождения, — зовет Картер. — Я могу приготовить тебе мороженое с ними!

— Это не одно и то же, — плачет Оливия.

Картер проводит двумя руками по лицу.

— Я не знаю, что делать! Что ты хочешь, чтобы я сделал? — его руки размахивают над головой, указывая на лестницу. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал!

— Просто забудь об этом! Я умру с голоду!

Лицо Эммета бледнеет.

— О черт. Если Оливия такая страшная, какой будет Кара, когда забеременеет? — он вытирает влажный лоб. — Я не знаю, смогу ли я справиться с этим, если она усилит фактор страха.

Джексон качает головой.

— К черту это. Я буду на девятимесячном карантине. Нет. Эта женщина пугает меня так сильно, что я даже не знал, что это возможно.

Я смеюсь, вытаскивая из кармана вибрирующий телефон. Это Дженни, и когда я с Картером, она звонит, только если что-то не так. Например, иногда она случайно наезжает на знаки «Стоп». Поэтому я бегу в ванную и приветствую ее задыхающимся шумом.

— Ты не мог бы заехать за мной пораньше, пожалуйста?

— Конечно, солнышко. Все в порядке?

Вот нерешительность, которую я искал, та, которая говорит мне «нет», не совсем, внешне не признавая этого.

— Я выезжаю сейчас, — говорю я ей. — Но не забыл: ты крутая и всегда добиваешься своего. Не позволяй никому вытирать об тебя ноги.

Через две минуты я выхожу за дверь, не сказав Картеру ни слова. Он был слишком занят тем, что разбирал свою кладовку и переживал из-за мороженого с фруктами и брауни, чтобы обращать на это внимание.

Когда я подъезжаю к школе оттуда вылетает Дженни, Саймон следует за ней по пятам и кричит ей вслед. Она резко открывает дверь и проскальзывает внутрь, и я действительно хочу поцеловать ее, но я также хочу, чтобы мои яйца были прикреплены к моему телу.

— Привет, — я похлопываю ее по бедру, привлекая ее взгляд к себе, затем притягиваю к себе и целую в лоб. — Подожди секунду, ладно, солнышко?

— Куда ты идешь?

— Я сейчас вернусь, — обещаю я, закрывая за собой дверь.

Сейчас ужасно холодно, и я не могу дождаться конца зимы. Я представляю, как проведу лето у бассейна, где Дженни все время будет скудном количестве одежды.

— М-м-м, м-м-м, — напеваю я про себя, направляясь к Саймону, эта чертова песня застряла у меня в голове. — Не нападай на мое сердце.

Его глаза останавливаются на мне, злые, смущенные, прежде чем на его лице расплывается приводящая в бешенство улыбка.

— Она действительно послала тебя сюда, чтобы ты наорал на меня? Она жалкая. Я тебя не боюсь. Дженни такая чертовски драматичная. Если бы она не флиртовала со мной все время, я бы ее не поцеловал.

Когда я останавливаюсь перед ним, он отступает всего на дюйм, прежде чем быстро прийти в себя.

Сдержанно посмеиваясь, он оглядывает меня.

— Трахаешь Дженни? Классика. Дженни такая же скучная в постели, как и в остальное время? Ванильный секс в дополнение к ее ванильным друзьям…

Звук моего кулака, врезающегося в мякоть его щеки, преждевременно обрывает его слова, и, черт, это было приятно.

Саймон подносит дрожащую руку к своему потрясенному лицу.

— Ты…

На этот раз мой кулак врезается в его нос, кровь брызжет на костяшки пальцев. Я хватаю его за воротник пальто и притягиваю к себе.

— Произнеси ее имя еще раз, — шепчу я. — Я, блять, предупреждаю.

Из его носа сочится кровь, собираясь на верхней губе. Он поднимает руки, сдаваясь.

— Я же просил тебя больше не прикасаться к ней без ее согласия. Что значит «нет», Саймон?

Его губы приоткрываются, но все, что выходит, — это хрип.

— Что значит «нет»? — я снова давлю.

— «Нет», — бормочет он. — «Нет» значит нет.

— Это чертовски верно, Саймон. «Нет» значит нет, — я отпускаю его воротник и вытираю костяшки пальцев о свою толстовку. Мне нравилась эта толстовка, и особенно мне понравилось наблюдать, как Дженни бродит по моей квартире в ней и трусиках. Теперь я должен заменить ее, — заговори с ней еще раз, и я впечатаю тебя в землю.

Я странно спокоен, когда направляюсь к машине, засунув руки в карманы. Вероятно, мне следует как-то извиниться перед Дженни за то, что я ударил Саймона на школьной территории или что-то в этом роде.

— Эй, так, насчет этого… — я встречаюсь с ней взглядом, когда сажусь на свое место. Она просто смотрит на меня, разинув рот, в затуманенных голубых глазах изумление. Я запускаю пальцы под шапку, почесывая затылок. — Ты злишься на меня? Потому что я…

— Я не думала, что меня привлекает пещерный человек, — бормочет она, — но это так. Меня привлекает пещерный человек.

Я замечаю, как она медленно приближается ко мне, прикусив нижнюю губу, и лейтенант Джонсон шевелится у меня в штанах, давая понять, что готов к исполнению своих обязанностей.

— Ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой и подразнил твое тело, как пещерный человек?

— Да, я хочу, чтобы ты отвез меня домой и приложил всю необходимую силу.

— М-м-м… — моя рука скользит по ее подбородку, наклоняя ее лицо к моему. — Показать тебе, насколько я сильнее тебя?

Ее пальцы скользят вверх по моим предплечьям, сжимая бицепсы.

— Я и так знаю, что ты такой сильный.

Мои губы касаются ее губ.

— Ты хочешь, чтобы я связал тебя?

— Я хочу, чтобы ты раздел меня, сделал бессильной и трахал меня так сильно, пока я не смогу ходить и форма твоего члена не отпечатается во мне.

Я смотрю на нее, не моргая, целых двадцать секунд, прежде чем, наконец, бормочу.

— Иисус, блять, Христос.

Она ухмыляется, хихикает, затем запечатлевает поцелуй на моих губах.

— Я люблю тебя. О, одну секунду, — она нажимает кнопку открытия окна, впуская холодный воздух, когда высовывается наружу. — Пошел ты, Стив, — кричит она Саймону, показывая средний палец. Она оборачивается и со счастливым вздохом опускается на свое место.

— Я готова, чтобы меня трахнули прямо на небесах. Пойдем домой, Гаррет.

ЛЕЙТЕНАНТ ДЖОНСОН ПРОТИВ ДИСНЕЙЛЕНДА: ВЫЖИВАЕТ СИЛЬНЕЙШИЙ

— Дженни…

— Нет, я передумала, — она перекидывает свою косу через плечо — сегодня она перевязана изумрудной бархатной лентой, чертовски мило — и уходит, оставляя меня пялиться на ее задницу, пока я следую за ней к лифту.

— Как, черт возьми, ты это сделала?

— Ну, поверь в это, приятель, — она трижды бьет 21 удар и скрещивает руки на груди. — Сегодня ты на скамейке запасных.

Дженни такая забавная и нахальная, что я иногда не знаю, что с ней делать. Ей нравится играть в эту игру, притворяться, что она зла на меня, тянуть до тех пор, пока один из нас не начнет умолять. Ей нравятся оба исхода, и мне, черт возьми, тоже.

Почему она сейчас притворяется, что злится на меня? Мы зашли в закусочную «Старбакса», где не было печенья с имбирной патокой. Они предложили ей овсяное печенье с киноа и изюмом, и я испугался, что она выпрыгнет в окно. Думаю, бариста тоже испугался.

Это не моя вина, но ради того, чтобы вывести нас обоих из себя, она притворяется, что это так.

— Ты ведешь себя как соплячка.

— Я не веду себя как одна из них, Гаррет. Я и есть соплячка.

— Да, расскажи мне об этом, — двери распахиваются, и я подхватываю ее сумку, прежде чем пройти впереди нее. — Большая дрянь, чем все три мои сестры вместе взятые.

Дженни задыхается, прижимая руку к горлу. Я собираюсь сжать его позже.

— Держи рот вот так открытым, и я засуну свой член тебе в глотку, солнышко.

В этих ярко-фиолетово-голубых глазах есть искорка.

— Ты бы не стал.

Я крадусь к ней, волнение нарастает, когда она пятится в свою квартиру и прижимается прямо к стене.

— О, я бы так и сделал.

Она облизывает губы, наблюдая, как я стягиваю с головы свою заляпанную кровью толстовку.

— Нет, — бормочет она, обнимая меня за шею, запуская пальцы в мои волосы и целуя в подбородок. — Ты просто мой милый, нежный великан. Вот почему все зовут тебя Медвежонок Гаррет.

С рычанием я запускаю руку в основание ее косы, крепко сжимая ее в кулаке. Я прижимаю ее грудь к стене, и ее задница выпячивается, прижимаясь к моему члену. Ныряя под ее топ, я танцую кончиками пальцев по ее животу, чувствуя, как напрягаются ее мышцы. Приоткрываю рот на ее шее, и ее голова со стоном опускается на мое плечо.

Я задеваю пояс ее леггинсов.

— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? — мои губы скользят по ее коже. — Попробовал тебя на вкус? — я провожу кончиком пальца вверх по шву ее ног. — Трахнул тебя?

— Боже, да.

— Умоляй об этом.

— Гаррет, — всхлипывает она, дрожа.

— Да, — бормочу я. — Чертовски хорошее начало.

Она разворачивается, кладет руки мне на грудь и прижимает к стене. Она скидывает туфли, срывает через голову рубашку и стягивает леггинсы. Я следую ее примеру, пока на нас не остается ничего, кроме нижнего белья.

Дженни прижимает меня к стене, положив ладонь на мою ключицу, свободной рукой скользя вниз по моему торсу. Пробираясь под пояс моих боксеров, она сжимает мой член в кулаке. Я шиплю от прилива удовольствия, и на ее лице загорается торжествующая ухмылка.

— Я не умоляю, — шепчет Дженни мне в губы. — Ты будешь умолять, — она отпускает мой член, похлопывает меня по животу и… уходит.

Я, конечно, не возражаю против вида, сплошь черные кружева и длинные золотистые конечности. Я позволяю ей пройти половину коридора, прежде чем сбрасываю боксеры, сокращаю расстояние между нами и прижимаю ее к стене, прижимаясь грудью к ее спине.

— Не сегодня, солнышко. Сегодня я хочу, чтобы ты встала на колени.

Я запускаю руку в ее трусики и издаю стон в ее шею от того, что меня ждет.

— Господи, Дженни. Ты, блять, промокла насквозь.

— Думаю о том, чтобы взобраться на кости Индианы, — выдыхает она, задыхаясь, когда я погружаю в нее один палец. — Он всегда так хорошо меня трахает.

Я двигаю пальцем в темпе, который, я знаю, сводит ее с ума, ожидая, пока она выгнется в моей ладони, извиваясь подо мной.

— Забери свои слова обратно.

— Такой большой, — хрипит она, покачивая бедрами. — Такой хороший.

Эта изумрудная лента дразнит меня с притворной невинностью, поэтому я наматываю один конец на средний палец и дергаю. Ее шелковистые волосы выбиваются из косы и каскадом ниспадают по спине, а аромат ванили и корицы обволакивает меня, заставляя задыхаться наилучшим образом.

Ее густые волны проскальзывают сквозь мои пальцы.

— Такая чертовски великолепная.

Она бросает мне дерзкую ухмылку через плечо, на щеках появляются ямочки.

— Я знаю.

Она думает, что выиграла.

Я медленно убираю палец, получая огромное удовольствие от ее расплывающейся улыбки, сверкающих глаз, когда она поворачивается.

— Какого хрена ты делаешь?

— Дегустирую.

Ее взгляд загорается, когда она наблюдает, как мой палец исчезает у меня во рту. Она делает маленький шаг вперед, протягивая ко мне руку. Я обхватываю ее запястья, останавливая ее. Ее тело гудит от предвкушения, когда я наматываю ленту на ее запястья, заканчивая бантиком.

Взяв ее за подбородок большим и указательным пальцами, я встречаю ее взгляд со своим. Желание, которое плывет в нем, доверие, любовь, это разбивает меня вдребезги. Я так сильно люблю ее, но это не остановит мои следующие слова.

— Встань на колени.

Ее глаза блестят, когда она облизывает губы.

— Заставь меня.

Я делаю шаг вперед, глядя на нее сверху вниз. Она удерживает мой взгляд и приравнивает каждый мой шаг к своему обратному, пока мы не оказываемся рядом с ее кроватью. Широко раскрытые голубые глаза смотрят на меня, ожидая указаний, но в то же время готовые бороться с ними.

Однако она не собирается сопротивляться.

— Встань на свои гребаные колени, — тихо повторяю я, и она опускается на них без дальнейших протестов. — Хорошая, блять, девочка.

Эта очаровательная смесь нахальства, дерзкой уверенности в себе, милой невинности и ее жажды похвалы — вот что делает отношения между нами такими взрывоопасными, то, как мы можем отключаться, брать контроль в свои руки и распоряжаться им так, как нам заблагорассудится, всегда давая и получая то, что нам нужно.

Все это и она просто делают все лучше. Я был целым без нее, но неуравновешенным, как будто все было не совсем так, все немного не по центру. С ней все становится ярче и понятнее, разжигая страсть, которая так сильно вибрирует между нами.

Я провожу большим пальцем по ее нижней губе.

— Из-за этого рта у тебя много неприятностей, да?

— Ты называешь это неприятностями, я называю это весельем.

— Самое охуенное развлечение. А теперь открой рот, солнышко.

Мои пальцы перебирают ее волосы, когда я погружаюсь в ее горячий, влажный рот. Она нетерпеливо берет меня, жадно постанывая вокруг меня.

— Трахни его, — удерживая ее на месте, я отстраняюсь, затем толкаюсь вперед.

Ее связанные запястья приподнимаются, и она обхватывает мои яйца, нежно массируя их. Мой член ударяется о заднюю стенку ее горла, снова и снова, и Дженни начинает извиваться, раскачиваться, ища трения. Ее руки опускаются, и удовлетворенный стон вибрирует вокруг меня, когда она опускает трусики и теребит розовый бутон в ложбинке между бедер. Ее глаза закатываются к потолку, а горло открывается, когда она тянет меня дальше, как будто пытается проглотить.

— Господи, Дженни. Черт возьми. Вот так.

Я собираюсь кончить, и я могу сказать по отчаянию в ее глазах, по тому, как она сжимает свою руку, по искаженным звукам, которые заглушает мой член, что она тоже.

Но предполагается, что она должна умолять.

Я отрываю от нее ее руки, держащиеся за зеленую ленту, и она вскрикивает, выглядя чертовски близкой к слезам, когда я снова толкаюсь вперед, проливая жидкость ей в горло.

— Ты…

— На кровать, — грубо приказываю я, обхватывая ее рукой и бросая именно туда. Ее грудь вздымается, припухшие губы приоткрываются, когда я сжимаю свой член в кулаке. — Раздвинь ноги.

Она не колеблется, ставит ноги на матрас, показывает мне свои промокшие трусики, влага покрывает внутреннюю сторону ее бедер. Я лежу у нее между ног, и она вздрагивает, когда мой рот проводит по гладкой линии вверх по ее бедрам, пробуя, смакуя.

— Гаррет, — умоляет она, извиваясь, когда я слегка сдвигаю ее кружева в сторону, покусывая, облизывая. — Сними их.

— Зачем?

— Оближи меня, — умоляет она. — Пожалуйста.

— Я прекрасно могу лизать тебя в них, — мой язык томно скользит вверх по центру ее трусиков, вызывая дрожь во всем ее теле. — Ты хочешь почувствовать мой язык?

— Боже, да.

Я провожу кончиком пальца по ее шву, обводя клитор.

— Попроси вежливо.

Ее глаза горят от нежелания отступать, поэтому я провожу языком по этому нуждающемуся, покрытому кружевами клитору и наблюдаю, как быстро она сжимается.

— О, черт. Пожалуйста, Гаррет. Пожалуйста.

Зацепив пальцем промежность ее трусиков, я медленно спускаю их. Она пахнет как рай, дико опьяняющей смесью землистого и сладкого. Если бы это была моя последняя ночь на земле, я бы с радостью провел ее, зарывшись между ее бедер, поглощая ее всю до последней частички. Она была бы моей последней трапезой, и я умер бы счастливым человеком.

— Что «пожалуйста»?

Она с рычанием откидывает голову назад.

— Ради всего святого, Гаррет, уткнись лицом между моих чертовых ног и заставь меня выкрикнуть твое имя, прежде чем я заплачу, пожалуйста.

Я подавляю свой смешок, прижимаясь к ее бедру.

— Ты сейчас ведешь себя не очень любезно. Так что эти… — приподнимая ее запястья, я прикрепляю ленту к железной перекладине кровати. — Иди сюда. Никаких прикосновений, — она выгибается мне навстречу, когда я сжимаю зубами один напряженный сосок. — Поняла, солнышко?

Она хнычет, когда я снимаю с нее трусики, обхватывая ее киску рукой.

— Используй свои слова, Дженни. Тридцать секунд назад у тебя, похоже, не было с этим проблем.

— Да, — единственный слог сбивчивый, насыщенный разочарованием, желанием.

Мой рот скользит по выпуклостям ее груди, любуясь каждым розовым соском, прежде чем продолжить свой путь вниз, наблюдая, как напрягается ее живот.

Я делаю паузу, разглядывая кольцо, которое выглядывает из-под ее пупка. Оно новое, серебряное, с крошечным бирюзовым камешком сверху и еще одним, побольше, внизу. Я не знаю, как я не заметил этого раньше, но, по-моему, я был слишком занят, чтобы замечать что-либо, кроме того, как ее глаза были прикованы к моим, в то время как рот у нее был полон моего члена.

— У тебя новое кольцо в пупке. Мне оно нравится.

Дженни улыбается, ее ресницы трепещут.

— Я так и думала, что тебе понравится. Оно того же цвета, что и твои глаза.

Я стону, накрывая ее тело своим весом, прежде чем обжечь ее поцелуем.

— Ты, блять, лучшая.

Я протягиваю руку и шлепаю по прикроватному столику, пока не нахожу ручку ящика. Внутри я вытаскиваю первое, что нахожу. Он маленький, черный и чертовски мощный. Мы не использовали его вместе, но я включал его для нее в FaceTime. Если она увеличит скорость до десяти, то сможет кончить через две минуты.

Я кладу его рядом с ней и начинаю свой обратный путь вниз по ее телу, теребя зубами кольцо на животе, посасывая тазовую кость, покусывая внутреннюю сторону бедра, пока она не начинает хныкать, умолять, едва дыша.

— Гаррет, — кричит она, когда я неторопливо глажу ее набухшую, блестящую щелочку. Она борется с перилами кровати, упираясь ногами в матрас, когда приподнимается, придвигаясь ближе. Когда я беру в рот ее клитор, ее голова откидывается назад с резким вздохом.

— Я чертовски люблю эту киску, — обхватив руками ее бедра, я притягиваю ее ближе. — На вкус как гребаное блаженство.

Она уже близко, дрожит, пальцы на ногах поджимаются, и когда я погружаю в нее два пальца, она вскрикивает. Я одержим ею, тем, как она пристрастилась смотреть, как я ее возбуждаю, как будто одного этого зрелища достаточно, чтобы довести ее до оргазма. Одного взгляда на то, как она медленно распадается, достаточно, чтобы довести меня до оргазма. Пока я двигаю пальцами, скольжу языком по ее бутону, я наслаждаюсь тем, что она чувствует, когда кончает, сжимаясь вокруг меня и выкрикивая мое имя.

Не теряя ни секунды, я хватаю крошечную игрушку, включаю ее на 50 процентов и присасываюсь к ее клитору, продолжая двигать пальцами.

— О боже… — ее слова растворяются, прерывистый вдох пронзает воздух, когда я увеличиваю мощность до десяти. — О Боже мой. О, Боже, да. Черт возьми… — ее голова откидывается, а глаза закатываются, устремленные в потолок, пальцы сжимаются вокруг спинки кровати. — Ф-ф-ф-фу-у-у. Я-я… — ее голова наклоняется вперед, широко раскрытые глаза останавливаются на мне, когда она тяжело дышит. — Я собираюсь… Я собираюсь…

— Кончай, — я сжимаю пальцы, и огненно-красный жар ползет вверх по ее шее, окрашивая щеки, когда я касаюсь того места, которое она любит. Ее бедра приподнимаются, когда она кончает во второй раз, оставляя мою руку мокрой.

Я отцепляю ее от перил, обвиваю ее связанные запястья вокруг своей шеи, сажаю ее к себе на колени и быстро насаживаю на свой твердый как камень член, пока сам не воспламенился.

— Господи Иисусе, — шиплю я, когда она утыкается своим криком в мое плечо.

Я хватаю ее за талию, приподнимая над собой, прежде чем опускать снова и снова, погружаясь по самую глубину, мои ногти впиваются в ее кожу, когда она проводит своими по моей спине. Она дергает меня за волосы на затылке, выгибаясь дугой, ее идеальные сиськи подпрыгивают у меня перед лицом, и я наклоняюсь вперед, втягивая сосок в рот.

Я хочу проникнуть глубже, пока она снова не почувствует меня в своем гребаном горле. Я хочу запомнить, как она чувствует себя рядом со мной, как будто мы всегда были созданы друг для друга, как последние две части головоломки.

Стаскивая ее с себя, я развязываю ленту. Она, не теряя времени, обхватывает мое лицо ладонями и приникает своим ртом к моему. Когда она отстраняется, я переворачиваю ее на четвереньки, быстро разрисовывая ее задницу в форме сердца отпечатком своей руки.

— Моя, — говорю я ей, прижимаясь губами к ярко-красной отметине.

Она хотела пещерного человека, пещерный человек — это именно то, что она получает.

Она сжимает в кулаке простыни, когда я снова погружаюсь в нее.

— Твоя.

— Черт возьми, Дженни, — я сжимаю ее бедра и двигаюсь вперед. — Иногда я просто хочу трахать тебя… уничтожать тебя. Трахать тебя, пока ты не почувствуешь себя невесомой, как будто паришь и больше ничего не чувствуешь. Трахать тебя так сильно, что ты сможешь чувствовать меня, даже после того как я уйду, — я притягиваю ее к себе, прижимаю спиной к своей груди и держу за горло. — Ты совершенство, безупречность, и все, что я хочу сделать, это оставлять отметины на твоей теле, которые будут напоминать тебе о том, что ты моя, а я твой, что мы принадлежим друг другу.

Дженни сжимается вокруг меня, дыхание хриплое и прерывистое, когда она откидывается назад, ее рука на моей шее, пока мы кончаем вместе.

Отпуская ее горло, я провожу ее рукой между ног. Прижимая ее пальцы к ее клитору, я двигаю наши руки по кругу, заставляя ее тереться, когда мой оргазм начинает прокатываться по позвоночнику. Мои яйца сжимаются, и когда Дженни шепчет мое имя один раз, затем два, я хватаю ее за бедра и толкаюсь вперед так сильно, как только могу, снова и снова, пока мы вместе не переваливаемся через край обрыва, свободно падая в небо.

Задыхаясь, я падаю на спину, накрыв Дженни собой, безвольную и безжизненную, хватающую ртом воздух. Я хлопаю рукой по ее заднице и целую в губы.

— Я люблю тебя, — говорим мы одновременно, сопровождая это смехом.

— Господи, я устал, — я провожу рукой по своим влажным волосам. — Ты необузданная.

— Я?

— Да, ты, солнышко. Ты нарочно меня разозлила.

— В «Старбаксе» не было моего печенья с имбирной патокой. Они предложили мне изюм и киноа, Гаррет.

Мой желудок урчит, напоминая мне, что я пропустил ужин, чтобы пораньше забрать Дженни.

— Китайская кухня, — бормочу я так соблазнительно, как только могу, скользя губами по ее подбородку.

Дженни смеется.

— Позволь мне привести себя в порядок и взять меню.

Я следую за ней в ванную, где мы решаем, что лучше всего быстро принять душ, и я провожу 99 процентов времени, целуя ее под ровной струей. Пока она приносит меню с кухни, я вытираю игрушку и убираю ее обратно домой.

Мой взгляд привлекает блестящий драгоценный камень, и я вытаскиваю маленькую розовую стеклянную пробку, к которой он прикреплен. Когда Дженни возвращается в спальню, я вопросительно смотрю на нее, приподняв брови. Она любит приключения, и мне нравится быть предприимчивым вместе с ней.

— Ни в коем случае, Гаррет.

Я надуваю губы и поднимаю голову.

Она закатывает глаза и вздыхает.

— Ладно, может быть, когда-нибудь.

— Это чертовски возможно, леди и джентльмены! — я захлопываю ящик, ныряю на кровать, прижимая ее к себе, пока она хихикает, и я прижимаюсь к ней, пока мы вместе читаем меню.

Мы едим в постели, когда приносят еду, а затем выпиваем по одной порции чего-нибудь мягкого и сладкого, прежде чем она обвивается вокруг меня, как коала, устраиваясь на ночь.

Без моего разрешения мои мысли возвращаются к Картеру. Помимо того, что он мой капитан, он один из моих лучших друзей. Он забрал меня в тот момент, когда я сошел с самолета много лет назад, когда у меня никого не было. Он пригласил меня в свой дом, в свою жизнь, выходящую за рамки хоккея, и сделал это, не раздумывая.

Поначалу было весело, секретность, подкрадывание, когда по плану все должно было быть временным. Но сейчас, когда я смотрю на ее лицо, отмечая, как каждая крошечная черточка поблекла от умиротворения, которое приносит ей сон, я знаю, что Дженни — это та, без кого я не хочу жить.

Чем дольше мы будем скрывать это от Картера, тем хуже будет результат. Ложь становится все труднее проглатывать, от нее у меня сводит живот, а чувства к Дженни становятся невероятно глубокими.

Кроме того, я устал от того, что не могу говорить о ней так, словно она не самое лучшее и яркое существо в моем мире. Я устал от недолгих мгновений, от томительных взглядов через переполненные комнаты, от вынужденной дистанции и отстраненности.

Проводить время с Дженни — это как воскресенье, которое не хочется когда-либо заканчивать. Каждый момент, предшествующий этому, прекрасен, выходные пролетают слишком быстро. Воскресенье наступает раньше, чем ты этого хочешь, и ты цепляешься за каждое мимолетное мгновение, за каждую отдельную минуту, не готовый отказаться от этого, сказать «прощай». Ты думаешь, что если просто не будешь закрывать глаза, тебе не придется этого делать.

Но потом наступает ночь, неизбежное прощание, и ты просыпаешься утром в понедельник в одиночестве, готовый начать еще одну утомительную неделю. Ты откладываешь свои выходные и становишься тем человеком, которым на самом деле не хочешь быть, притворяясь, что справляешься без человека, который важнее всего, с которым все становится проще, просто снова ждешь выходных, когда вы наконец сможете быть вместе.

Я больше не хочу ждать, и я устал прятаться.

В ПУЗЫРЧАТОЙ УПАКОВКЕ

Я люблю этот пузырь.

Все в нем тепло и ярко. Я постоянно греюсь на солнышке, меня обнимают сильные руки, прижимают спиной к твердой груди, непрерывный поток слов «Я люблю тебя» шепчут мне на ухо.

Беспокойству здесь не место. Здесь нет места страхам или неуверенности. Все это существует только за пределами пузыря, где мы вынуждены притворяться, что не существует нас, что мы не две половинки невероятного целого.

Это мое любимое место, где я могу быть рядом с этим человеком, окруженная его любовью, его поддержкой, тем, как он постоянно поднимает меня.

Я провожу ладонью по его обнаженной груди, ощущая жар его кожи, нежный стук сердца, бьющегося внизу. Интересно, знает ли он, что я излучаю счастье, потому что он дал мне возможность сиять.

Мои губы касаются его ключицы, и тело подо мной гудит и оживает, он прижимает меня к своей груди одной мускулистой рукой, в то время как другая вытягивается над его головой, длинные ноги сгибаются.

— Ты такая гребаная постельная совратительница, — ворчит Гаррет прямо перед тем, как я оказываюсь на спине, распластанная под тяжестью его тела, лежащего на моем.

Его веки трепещут, сонные бирюзовые глаза смотрят на меня сверху вниз. Уголок его рта приподнимается, когда он перемещается, оседлав мои бедра, обхватывает пальцами мои запястья, прижимая их по обе стороны от моей головы.

— Моя кровать, — шепчет он, целуя мое плечо. — Моя Дженни, — его губы движутся вверх по моей шее, подбородку, пока он не нависает надо мной, растрепав золотистые волосы. На его лице расцветает улыбка, такая теплая и манящая, опьяняющая. — Мое гребаное солнышко, — его рот накрывает мой, язык проникает внутрь, когда он отпускает мои запястья, чтобы переплести наши пальцы вместе, разжечь огонь желания внутри меня, когда он скользит по моему боку.

Гаррет сжимает мою талию, насаживая меня на него. Я обвиваю его ногами и стону, приподнимая бедра, молча умоляя, и проглатываю его вздох, когда он погружается внутрь.

— Сколько раз — это слишком много?

Я ахаю, когда он поднимает мою ногу, погружаясь глубже.

— Заниматься сексом?

— Говорить тебе, что я люблю тебя.

— Мне нравится это слышать. Никто никогда не любил меня так, как любишь меня ты, и я никогда никого не любила так, как люблю тебя.

Он улыбается мне сверху вниз, прежде чем прижаться своим лбом к моему. Когда мы двигаемся вместе, мы оба берем и отдаем, когда я кончаю с ним внутри себя, а он следует за мной, я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Мы просто одно целое; одно тело, одна любовь, одно сердце.

— Ты взволнована предстоящим вечером? — спрашивает он, когда я натягиваю трусики и пижамный комбинезон, который он подарил мне на Рождество, с надписью «ангел» на заднице, и заканчиваю парой его толстых шерстяных носков.

Я заползаю обратно на кровать и сажусь, скрестив ноги.

— И да, и нет. Я ненавижу притворяться, что мы всего лишь друзья.

Так продолжается уже две недели, время от времени мы встречаемся, а в следующий момент остаюсь одна, и мне приходится прятаться каждый раз, когда мы оказываемся рядом с нашими друзьями. Взгляды знающих людей усложняют задачу, но именно человек, который не знает, делает ее невероятно пугающей. Сегодняшний вечер ничем не отличается, но все равно, я рада, что у меня есть друзья, с которыми я могу провести время, провести с ними вечер. Хотя я хотела бы, чтобы мне разрешили потанцевать с моим парнем.

Гаррет берет мою руку, кладет ладонью вверх. Он проводит по всем линиям, длине моих пальцев, и его горло вздрагивает, прежде чем он поднимает на меня взгляд.

— Я хочу сказать Картеру.

Не могу сказать, что я этого не предвидела. В последнее время он ужасно беспокоится из-за Картера.

Это сказывается на нем, хотя Гаррет внешне в этом не признается, за исключением того, что говорит, что хотел бы все время держать меня в своих руках. Большую часть времени он находит способ, будь то поглаживание моей поясницы, когда проходит мимо меня, его мизинец обхватывает мой, если нам посчастливится сидеть рядом на диване или за столом. Если нам особенно повезет, я получу полный захват за задницу.

Но то, что начиналось как забава и простая ложь, превратилось в полномасштабные тайные отношения за спиной моего брата, одного из лучших друзей Гаррета. Картер может быть эгоцентричен, но его семья и друзья — это его мир, и лгать ему так долго кажется величайшим предательством. Он навсегда останется моим лучшим другом, моим защитником, плечом, которое всегда было рядом, когда я в нем нуждалась. То, что я так долго лгала ему, может разбить ему сердце, и мне стыдно быть причиной этого.

— Мне больше не нравится лгать ему, Дженни. Не сейчас, когда я не вижу конца для нас.

Мое сердце учащенно бьется.

— Не видишь?

— Я действительно не вижу, солнышко.

— О, хорошо. — Мое тело расслабляется от облегчения. — Я тоже, но я не знаю, как это сделать.

— Ты была бы готов рассказать ему об этом завтра утром? Вместе? Может быть, если мы пригласим его и Оливию прийти на завтрак. Или попросим его, чтобы у него не случился сердечный приступ еще до того, как он доберется сюда. — Его смех натянутый и тревожный, и он с гримасой потирает грудь.

Я сжимаю его руку.

— Ты нервничаешь.

В его встревоженном взгляде я вижу безграничное сострадание, которое плещется в нем, все его мягкие, нежные черты, которые делают его тем, кто он есть, мужчиной, которого я люблю.

— Я боюсь, что он подумает, что я недостаточно хорош для тебя.

— Ты так хорош для меня, Гаррет. Но более того, мы подходим друг другу. За несколько месяцев ты помог мне преодолеть то, с чем я не могла справиться несколько лет. Я думаю, в конце концов, это будет то, что важно для Картера.

Гаррет кусает губу.

— Может быть, я привезу Орео в качестве мирного подношения. Я приберег для этого случая специальное издание из Штатов.

— Ты шутишь. Как долго?

— В последний раз мама Адама присылала мне коробку на Рождество, так что… примерно тогда?

— Но…

— Но ничего. Именно тогда я понял, что у меня есть чувства к тебе, и в конечном итоге мне нужно будет подкупить Картера, чтобы он позволил мне встречаться с его сестрой.

— Возможно, мне было бы неинтересно, — бросаю я в ответ с дерзкой ухмылкой.

Он переползает через меня, толкая обратно на матрас.

— Черта с два, ты бы этого не сделал. Ты одержима мной.

В его телефоне зазвенел будильник, и он со стоном прижался лбом к моей груди.

Я убираю волосы с его лица.

— Ты должен приготовиться. Несколько взволнованных детей ждут встречи со своим героем.

— Не могу поверить, что я чей-то герой.

— Я могу. — Он был моим раньше, даже если я всегда хотела быть единственной, кто спасал меня. Но иногда тебе нужно впустить кого-то другого, чтобы он помог спасти тебя.

Поскольку Адам проводит так много времени в детском доме, он установил невероятные связи с детьми там и превратил их всех в хоккейных фанатов. На их последнюю домашнюю игру, которая состоялась во второй половине дня, он купил билеты для всех, снабдил всех закусками и организовал экскурсию перед игрой. Сегодня у него в гостях вся команда.

— Ты собираешься заехать к Картеру и Олли этим утром, или хочешь, чтобы я подвез тебя по дороге к Адаму? — Гаррет зовет из ванной, включив душ.

Сейчас только первый день марта, но весна уже пробивается сюда, на западное побережье. Я не жалуюсь; я ненавижу выбирать между моим милым пальто и моим теплым.

Из-за отсутствия снега я чаще выезжаю на дорогу на машине Картера. Я не заехал ни на один знак остановки и, по сути, теперь останавливаюсь примерно в десяти футах от него. Гаррет говорит, что это тоже не здорово, но Гаррет может поцеловать меня в задницу.

— Ты можешь меня подвезти? — Я как бы невзначай обронила Картеру, что Гаррет подвозил меня до школы по пути за утренним кофе. Это должно сработать в нашу пользу, потому что это показывает Картеру, что наша дружба крепнет, что у нас было время узнать друг друга получше.

Или, может быть, я полностью брежу и надеюсь на чудо.

— О, я вспомнила, — кричу я поверх шума воды. — Вчера мне пришлось подкачать воздух в шины. Я получил отличную сделку!

Ничего, кроме шума падающей воды.

И затем: — Сделку? На воздух?

— Да, я отвезла ее в магазин на Ренфрю, и они сбили цену до четырехсот долларов!

Вода перестает, в воздухе повисает тяжелая тишина, из ванной просачивается пар. Медленно, как патока, Гаррет появляется в дверях, голый, насквозь мокрый, даже не потрудившись прикрыть свой член размера XL.

— Прости?

— Сто баксов за шину! За воздух премиум-класса! Ты можешь в это поверить?

— В… Воздух премиум-класса?

— Они сказали, что обычно берут двойную плату!

— О Боже мой. — Он поднимает руки, голова быстро двигается между ними, как будто он не уверен, что делать, прежде чем он, наконец, проводит ими по лицу. — О Боже мой. Дженни, какого хрена? Как-как-как… Тебя обокрали!

— О чем ты говоришь?

— Воздух — это… Боже мой! Дженни, заправка воздухом твоих шин стоит около доллара!

— Что?

Его руки взлетают над головой.

— Ты делаешь это на заправке! У тех маленьких насосов со шлангом! Черт возьми, Господи. — Он трет лицо, и я думаю, это забавно, что ему каким-то образом удается добиться эрекции прямо сейчас. — Нам придется пропустить завтрак. Мы заедем в магазин по дороге к Картеру. Я верну тебе твои деньги.

У меня урчит в груди. Я прикусываю губу, пытаясь остановить это, но когда взволнованный взгляд Гаррета встречается с моим, я ничего не могу с собой поделать. Из моего горла вырывается смешок, и я наклоняюсь вперед, когда наружу вырывается остаток моего смеха.

— Это тренд в ТикТоке, — выдыхаю я, перекатываясь по кровати. — Не могу поверить, что ты купился на это. Ты такой доверчивый!

Он поднимает скомканную пару носков и швыряет мне в голову.

— Я собираюсь выебать тебе мозги позже вечером только за это.

— О нет, — передразниваю я. — Все, что угодно, только не это. — Я спрыгиваю с кровати и направляюсь в ванную, обнимаю его сзади. — Я люблю тебя.

— Вы, Беккеты, и ваши гребаные токтоки.

— ТикТоки. — Я сжимаю его еще раз, лейтенант Джонсон быстро пожимает мне руку. — Я пойду приготовлю нам завтрак.

— Дженни? — зовет он меня вслед. — Я тоже тебя люблю.

Я знаю, что он любит, поэтому я готовлю ему башню из четырех блинчиков, покрытую сверху пастой Reese’s и нарезанными бананами, посыпанных сахарной пудрой и политых настоящим кленовым сиропом, с гарниром из канадского бекона. Я как раз заканчиваю покрывать его, когда он крепко хлопает двумя руками по моей заднице, заставляя меня ахнуть.

— Твоя задница выглядела одинокой без моих рук на ней. — Он целует меня в щеку и вдыхает. — Выглядит и пахнет потрясающе.

— Спасибо. Все натуральное.

Он щиплет меня за задницу.

— Я говорил о завтраке, ты, черепаха.

Он разворачивает меня, и я отталкиваю его на шаг назад, скользя взглядом по его телу. Он так до смешного красив, что это причиняет боль.

— Что это? — Спрашиваю я, дотрагиваясь до воротника его куртки.

Он смотрит на себя сверху вниз.

— Джинсовая куртка.

— Хм. Мне она нравится.

Он ухмыляется и дергает за лацканы джинсовой ткани.

— Да?

— Да, — бормочу я, скользя по пуговицам, когда мои зубы впиваются в нижнюю губу. Схватившись за воротник, я притягиваю его к себе. — Ты мне нравишься.

Гаррет смеется, сердечно и раскатисто, обеими руками сжимая мою задницу. Кончик его носа касается моего, когда он нежно целует меня в губы.

— Я не могу дождаться, когда смогу полюбить тебя открыто.

— Я готова, — честно говорю я ему.

— Я тоже.

— Это самая невероятная вещь в мире.

— Не так ли? — Карие глаза Оливии сияют, когда она улыбается, глядя на свой живот. — Я бы хотела, чтобы ты почувствовала это изнутри.

Моя ладонь скользит по ее упругому круглому животу в поисках моей племянницы. Оливия берет мою руку и кладет ее справа, у основания своей грудной клетки. Она прижимает мою руку к своей коже, и мгновение спустя что-то отталкивает ее назад.

Я ахаю, с удивлением наблюдая, как подпрыгивает ее живот.

— Тетя Джей уже так сильно любит тебя, — шепчу я своей племяннице или племяннику, проводя рукой по дому, который оберегает его или ее. — Не могу дождаться встречи с тобой.

Открывается входная дверь, и Дублин слетает с дивана и летит по коридору.

— Привет, Дабс, — воркует Картер. — Кто мой красавчик? Ты скучал по папочке? Папочка скучал по тебе. Да, я скучал, мистер красавчик. — Он заходит в гостиную, неся на руках семидесятифунтового пса, прежде чем поставить его на землю. — Поздоровалась со своим племянником?

— Или племянницей, — указываю я, затем ахаю, когда он фактически толкает меня на пол, чтобы прижать руки к животу Оливии. Я бью кулаком по его квадрицепсу. — Ты мудак.

— Привет, детка, — говорит он, уткнувшись ей в живот. — Как поживает мой маленький человечек?

— Картер, ради всего святого, помоги своей сестре встать и перестань предполагать пол нашего ребенка.

— Ладно, командирша. — Он подсаживает меня обратно на диван, затем обхватывает ладонями лицо Оливии и прижимается поцелуем к ее губам. — Но ты будешь чувствовать себя ужасно глупо, когда этот ребенок вырастет мужчиной.

— Это ты не хотел ничего узнавать, — напоминаю я ему.

— Потому что я просто знаю. — Он постукивает себя по виску и подмигивает. — Назови это связью отца и сына.

— Назови это невежеством, — бормочет Оливия, затем лучезарно улыбается, когда Картер ставит на кофейный столик тарелку с угощением. — Ммм, иди к маме.

— Разве ты не отказалась от вредной еды? — Спрашиваю я, когда они набрасываются на еду.

— Я поняла, что во время беременности лучше не иметь никаких целей или ожиданий. Таким образом, я не расстраиваюсь на себя, когда случайно захожу в закусочную Taco Bell, заказываю три тако, один Crunchwrap Supreme и крупную картошку фри с сыром чили, а затем съедаю все четыре за десять минут.

— Должны ли мы это выяснить? — Внезапно спрашивает Картер. — Пол? У нас еще есть месяц. Мы могли бы это выяснить. Ты хочешь это выяснить? — Он поднимает руку. — Нет, не отвечай на этот вопрос. Я не хочу это выяснять.

Он плюхается на стул, барабаня пальцами. Его глаз дергается? Его челюсть определенно дергается. Он вытягивает руку, а затем, передумав, заносит ее обратно, подпирая подбородок кулаком.

— Что, если это будет девочка? Этого не будет, верно? Нет, потому что моя мама родила меня первым, а твоя мама родила Джереми первым, так что это значит, что сначала у нас будет мальчик. Это просто наука.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что это не так работает, но Оливия касается моей руки и легонько качает головой, продолжая наблюдать за Картером. Он попеременно смотрит в пространство и дергает себя за волосы, рассуждая о генетике и ДНК, о которых он не имеет права говорить.

Внезапно он вскакивает на ноги с дикими глазами и прижимает руку к груди.

— Если это девочка, Оливия, я умру. Я просто умру. — Он мчится по коридору, запуская пальцы в волосы и бормоча что-то себе под нос. Тяжелые шаги раздаются на лестнице.

— Что, черт возьми, это было? И он только что назвал тебя полным именем? — Единственный раз, когда я слышал это в разговоре, это когда они произносили свои клятвы. Обычно это Олли, Ол, Лив, принцесса, тыковка, тыквенный пирог или Миссис Беккет, но никогда Оливия, если только он не поет ту песню, которая ему нравится.

Оливия пренебрежительно машет рукой в воздухе.

— Он только что мысленно превратил себя в папу для девочки, и теперь он думает о том, что однажды кто-нибудь попытается отнять ее у него. Это действительно расстраивает его. Ему нужно немного времени, чтобы остыть. — Она подтаскивает кофейный столик поближе и хватает с тарелки еще одно печенье. — Такое случается примерно раз в неделю. — Она смотрит в конец коридора. — У тебя есть всего пятнадцать минут, чтобы побеситься, Картер! Тебе нужно принять душ, одеться и быть готовым к выходу через полчаса!

— Я не схожу с ума! — Картер визжит в ответ. — Ты сходишь с ума!

Она разламывает свое печенье.

— Рост шесть футов четыре дюйма, вес более двухсот фунтов, зарабатывает на жизнь тем, что вдавливает людей в борты, и мысль о семифунтовой малышке приводит его в адский ужас.

— Я так надеюсь, что это девочка.

— Мы с тобой обе, Дженни. Ты и я, мы обе.

— Картер, если ты еще раз озвучишь Дарта Вейдера, я ухожу.

Оливия так говорит, но я на 100 процентов согласна с ее решением. Мы втроем идем ужинать, прежде чем встретиться со всеми остальными в клубе, и Картер привлек столько внимания разговорами с животиком Оливии.

— Прекрасно, но когда этот ребенок выйдет оттуда, меня никто не остановит. — Он потягивает пиво, переводя взгляд на троих мужчин за соседним столом, которые орут в телевизор, на столе разбросаны пустые пивные кувшины и стаканы. Он снова смотрит на нас. — В любом случае, сегодня было весело со всеми детьми. Они были так рады нашему присутствию. Адам говорит о проведении пары дополнительных мероприятий по сбору средств в этом году, чтобы они могли обновить оборудование, посмотреть, сможем ли мы познакомить этих детей с какими-нибудь семьями и тому подобное. Кара собирается помочь с планированием.

— Этот мужчина — самый милый человек на этой планете, — говорит Оливия. — Я надеюсь, он найдет того особенного человека, которого ищет. — Она озорно улыбается мне. — Эй, Дженни, может быть…

— Нет. — Картер гладит ее по голове. — Нет, тыковка.

Я фыркаю от смеха, когда мой телефон вибрирует. Если мысль о том, что я встречаюсь с Адамом Локвудом, золотым мальчиком, является каким-то признаком, то рассказать ему о Гаррете и мне — значит устроить пожар в мусорном контейнере.

Медвежонок: Ты будешь вести себя так же позже вечером?

Я: У меня уже есть один, большой парень.

Медвежонок: Идеально. Хочется дернуть тебя за волосы и трахнуть в глотку.

Местечко между моих ног покалывает от предвкушения обещания, и я ерзаю на своем стуле.

— Подруга Гаррета тоже была там, — говорит Картер. — Эмма? Твоя соседка.

— Эмили, — поправляю я.

— По-видимому, она время от времени работает там на общественных началах, работает с детьми. Некоторые из них действительно испытывают трудности. — Он хихикает. — Гаррет думал, что она чирлидерша.

Медвежонок: PS. Ты знала, что Эмили детский психолог??? Она была сегодня у нас дома.

В моей голове всплывает смутное воспоминание о том, как она говорила мне, что ее работа скучная и неважная, отмахиваясь от меня, когда я задал этот вопрос через полчаса после того, как она ударила Кевина по лицу.

Я выбираю ее контакт и набираю сообщение.

Я: Скучная и неважная работа, да?

Эмили: Заткнись.

Я: Моя маленькая неженка.

Эмили: Не разрушай мой образ плохой стервы, Джей.

— Я почти уверен, что она и Гаррет все еще трахаются. Потому что он говорит, что не встречается с той девушкой-фотографом, но на прошлой неделе у него были царапины по всей спине в раздевалке, а сегодня они с Эмили разговаривали в углу.

Медвежонок: Она отвела меня в сторону и спросила, как я думаю, готовы ли Джексон и Адам заняться сексом втроем.

Эмили: Ты можешь уговорить своего парня свести меня со своими сексуальными друзьями? Он не думал, что я говорю серьезно, но если бы на меня набросились двое парней одновременно, я бы, по крайней мере, хотела быть совершенно разбитой, понимаешь? Они выглядели способными на это.

Я: Я не думаю, что Адам любит секс втроем, Эм. Извини.

Эмили: * вздох * Да, у меня тоже есть эта атмосфера. Я бы, наверное, испортила его. Эй, хочешь устроить девичник в следующие выходные?

Я: Девичник?

Эмили: Да, ты знаешь, еда на вынос, фильмы, безалкогольное вино…

Что-то расцветает у меня в груди, когда Картер болтает о том, что у них достаточно детей, чтобы создать собственную хоккейную команду, и хотя Оливия сидит прямо передо мной, она пишет в нашем групповом чате Каре, спрашивая, не хотим ли мы остаться с ночевкой, когда мальчики уедут в следующий раз. Эмили начинает перечислять другие вещи, которые мы можем сделать, если я не хочу оставаться дома, например, пойти поужинать или потанцевать. Гаррет присылает мне фотографию маленького талисмана на брелке, который я подарила ему на День Святого Валентина, мишку и солнышко, смотрящих на меня с его ладони, с сообщением, что он любит меня и что он уже разработал план с Адамом и Джексоном, как заставить нас посидеть вместе в клубе, и я чувствую себя настолько переполненной, что это почти болезненно.

Откуда взялась вся эта любовь? Эта невероятная семья, дружба, которыми я был благословлена? Они всегда были со мной, и я просто была слишком строга к себе, чтобы поверить, что они действительно были здесь ради меня?

Пока Картер оплачивает счет, мужчины рядом с нами просят еще один раунд.

— Извините, — говорит официантка. — Я больше не могу вас обслуживать.

— Что, черт возьми, это значит? — спрашивает один из них, неуверенно поднимаясь на ноги. — Мы смотрим игру и хотим еще одну.

Она качает головой.

— С вас, мальчики, хватит. Я могу вызвать вам такси, как только вы оплатите счет.

— Нам не нужно гребаное такси, — выплевывает он, вырывая купюру у нее из рук.

Комок беспокойства поселяется у меня в животе, и Картер берет руку Оливии в свою, а другую кладет мне на спину, ведя нас к двери. Я оглядываюсь через плечо, наблюдая, как мужчины хватают свои пальто, бросая купюры на стол. По какой-то причине мое сердце бьется немного сильнее, и грудь начинает сжиматься.

Когда мы вступаем в прохладную ночь, я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Узел в моем животе медленно распускается, и я расслабляюсь, когда мы направляемся к машине.

Дверь ресторана с грохотом распахивается, и трое мужчин выходят.

— Гребаная сука, — говорит один.

— Куда мы теперь пойдем? — невежественно замечает другой.

Третий выуживает из кармана связку ключей от машины.

— Я знаю одно место.

Нет. Нет. Я хватаю брата за руку.

— Тебе лучше убрать их к чертовой матери, — рычит Картер, указывая на ключи. — Если ты в твоем состоянии хотя бы шагнешь к машине, я продавлю тебя сквозь землю.

Человек, держащий ключи, покачивается, его глаза остекленели, когда он смотрит на Картера. Затем он смеется и делает шаг вперед.

— Убирайся с моего пути, суперзвезда.

Картер кладет руку ему на грудь, нависая над ним.

— Еще один шаг. Я прикончу тебя, черт возьми.

— На глазах у твоей беременной жены? Нет, я так не думаю. Нас трое, и ты один. Как ты думаешь, кто пострадает?

— Картер, — тихо умоляет Оливия, протягивая к нему руки. — Мне страшно.

— Слышал это? Твоя жена напугана. Садись в свою машину и отвези ее домой.

Картер сжимает ее руку и подводит ко мне.

— Дженни, садись в машину и вызови полицию.

Моя грудь резко вздымается, глаза обегают мужчин, когда они смыкаются вокруг Картера. Оливия сжимает мою руку, одна рука у нее на животе.

— Дженни, — хнычет она. — Я плохо себя чувствую.

— Садись в машину, — повторяет Картер. — Сейчас.

Я пытаюсь, но мои ноги не двигаются. Почему мои ноги не двигаются? Почему эти люди вот так идут к нему? Почему он не идет с нами? Я пытаюсь позвать его, но что-то внутри меня замирает от страха. Когда я закрываю глаза, все, что я вижу, — это неузнаваемая машина моего отца. Все, что я чувствую, — это запах протухшего пива. Все, что я чувствую, это… ужас.

Один из мужчин смотрит на Оливию, потом на меня и ухмыляется.

— Вам двоим будет неинтересно на это смотреть.

У Оливии перехватывает дыхание, ее глаза расширяются от паники, и я выхватываю телефон, набирая эти три номера.

— Девять-один-один, вам нужны пожарные, скорая помощь или полиция?

Мой ответ застревает у меня в горле, когда все трое мужчин одновременно наваливаются на Картера, сплетенная масса тел, качнувшись, влетает в ближайшую машину, прежде чем упасть на землю.

Душераздирающий крик Оливии заглушает все остальное, кроме моего собственного голоса, когда я выдыхаю.

— Кажется, у меня приступ паники.

ЛОПАЕМ ПУЗЫРЬ

— Мам, прекрати. Я в порядке, обещаю.

Она смахивает слезы со своих налитых кровью глаз, тех, на которых, как она настаивает, на самом деле нет. Она складывает дрожащие руки на коленях, и я накрываю их своими.

— Я была так напугана, — шепчет она.

Мое сердце падает. Я притягиваю маму в свои объятия, крепко обнимая ее. Один раз — это слишком много раз, чтобы отвечать на телефонный звонок, в котором замешан пьяный водитель.

— Я в безопасности. Оливия и ребенок в безопасности, и Картер в безопасности. Мы все в безопасности.

Все, кроме Рэндалла Дункана. У Рэндалла сломан нос. Его рот тоже довольно сильно разбит.

Двое других легко отделались, решив, что они предпочли бы не подставляться под кулак Картера после того, как увидели, какой урон он наносит Рэндаллу. Они бросились прочь, но далеко не ушли.

Рэндалл выдул 0,23 балла, почти втрое превысив разрешенный лимит. Я сижу здесь последний час, размышляя о том, что могло бы произойти, сядь он за руль, чья жизнь могла быть потеряна.

Мама целует меня в лоб.

— Я собираюсь найти торговый автомат.

— Хорошо. — Я ковыряюсь в игле на тыльной стороне ладони, к которой прикреплена капельница. — Эта штука чертовски чешется. Могу я ее вынуть?

— Дженнифер Беккет, не трогай это. Подожди, пока не вернется медсестра. Ради всего святого, ты потеряла сознание.

— У меня была паническая атака. — Я закатываю глаза, чтобы это звучало как-нибудь по-другому, а не как серьезное событие, в то время как я пытаюсь забыть, что в тот момент все, о чем я могла думать, это о пьяном водителе, лишающем жизни другого человека, которого я люблю. — Я собираюсь навестить Оливию.

Мама толкает меня обратно на кровать, когда я встаю.

— Ты подождешь здесь, пока я не вернусь.

Я снова на ногах, когда за ней закрывается дверь. Мы с моей капельницей выходим за дверь.

Я нахожу комнату Оливии за тридцать секунд; я слышу, как Картер спорит с персоналом.

— О, она не будет это есть. Мы посмотрим меню премиум-класса, пожалуйста.

— У нас только одно меню, мистер Беккет.

Я наблюдаю из дверного проема, как Картер держит треугольник жареного сыра между большим и указательным пальцами, держа его на расстоянии, как будто болезнь может вырваться наружу.

— Это слишком сырое блюдо. Что это за сыр? Олли любит сыр на гриле с ржаным пумперникелем и выдержанной копченой гаудой, бонусные баллы, если добавить бекон.

— Ладно, ну, у нас нет… — бедная женщина чешет горло, лицо красное. — У нас нет копченой гауды.

Картер вздыхает, бросая сэндвич обратно на поднос.

— Хорошо.

Оливия улыбается женщине.

— Это прекрасно. Большое тебе спасибо. — Ее взгляд встречается с моим в дверях, когда женщина уходит. — Дженни! Как ты себя чувствуешь?

Картер вскакивает со своего места и летит через комнату, ведя меня за локоть со скоростью улитки.

— Полегче, — бормочет он.

— Картер. — Я освобождаюсь от его хватки, но, если честно, мне приятно быть объектом его внимания, даже если это эгоистично с моей стороны. Оливия и ребенок важнее, и они — его жизнь. Он нужен им прямо сейчас, а не мне. — Я могу ходить сама.

— Я могу ходить сама, — передразнивает он, подводя меня к своему креслу. Его большие руки поглощают всю мою голову, когда он притягивает меня к себе, запечатлевая поцелуй на моих волосах. Когда он садится по другую сторону кровати Оливии, я замечаю его распухшие, потрескавшиеся костяшки пальцев, сильно покрасневшие. — Не знаю, как мне удалось заполучить двух язвительных брюнеток.

Шансы на то, что через несколько недель ему достанется третья, смехотворно высоки, но сейчас он выглядит невероятно напряженным. Я не буду давить на него.

Оливия берет меня за руку, и я придвигаюсь ближе, прижимаясь к ней.

— Прости, — бормочу я в ее волосы, прежде чем отстраниться.

— Прости? За что ты извиняешься?

— Ты была напугана, и я была нужна тебе, а я…

— Ни в коем случае. Ни в чем из этого нет твоей вины. — Она резко оборачивается, указывая пальцем на Картера. — И это тоже не твое, так что даже думай о том, чтобы снова пойти по этому пути.

Картер ударяется подбородком о кулак, хмурится и мяукает одними губами.

— Как ты себя чувствуешь? — Я кладу руку ей на живот, слегка поглаживая его.

— С ребенком все в порядке. Мы видели, как он или она вертелся на аппарате УЗИ и… — она поднимает руку, заставляя Картера замолчать, когда он открывает рот. — Это была чертова рука, Картер, не заставляй меня повторять. — Его лицо вытягивается, и я проглатываю смешок. — Пульс был в норме. Все выглядит хорошо.

— А как насчет тебя? Как чувствует себя мама?

— Я в порядке, — отвечает она, но ее слова мягкие, осторожные. — Все это было просто страшно.

— Доктор сказал, что у нее пережила сильный стресс, — ворчит Картер. — Наверное, дети в школе, а потом это…

Да, наверное, дети в школе…

— У меня развилась гестационная гипертензия, при которой у тебя повышено кровяное давление, — поясняет Оливия. — Все в порядке, но нам нужно будет провести некоторое наблюдение. Это может привести к более серьезным последствиям, таким как преэклампсия.

Я никогда не видела, чтобы Картер выглядел более напуганным, чем сейчас, когда он подносит руку жены ко рту, оставляя поцелуй на костяшках ее пальцев, а другой рукой медленно проводит по ее животу.

— Я позабочусь о тебе, — обещает он. — Ванны и растирания ног, и все блюда будут доставляться прямо тебе в рот, и я буду носить тебя вниз по лестнице и…

— И я не думаю, что мне будет позволено что-либо делать для себя, пока этот ребенок не решит выйти.

Я тихо смеюсь.

— Я помогу со всем, что тебе нужно.

Оливия благодарно улыбается.

— Спасибо, Дженни.

— Я пытался выяснить, есть ли способ скрыть это от Гаррета, — начинает Картер, — но я почти уверен, что Кара уже открыла свой длинный рот.

Я хмурюсь.

— Почему ты хочешь скрыть это от него?

— Потому что я знаю, какой он. Он ничего не скажет, но у него в голове появится идея, что когда-то давно это могло быть из-за того, что его отец облажался. Он будет задаваться вопросом, не напоминает ли это нам об отце, а затем убедит себя, что он значит для нас меньше, потому что любит кого-то, кто воспользовался тем же, что убило нашего отца, что подверг всех нас сегодня опасности.

— У Гаррета большое сердце, — мягко говорит Оливия, бросая взгляд в мою сторону. — Я не удивлена, что он берет на себя вину других. Но мы позаботимся о том, чтобы он знал, как он важен для нас.

Я не хочу, чтобы он сомневался, как он сделал, когда у его отца чуть не случился рецидив. Я не хочу, чтобы он брал на себя ответственность за чужие решения. Я хочу показать ему, как он любим не только мной, но и всеми.

— Мне лучше вернуться в свою комнату, пока мама не вернулась после поисков торгового автомата. Я проведаю тебя завтра. — Я встаю, и Картер берет меня под руку, ведя в коридор.

— Как дела? Ты молодец, правда? Ты в порядке? — Его яркие зеленые глаза скользят между моими, в них тяжелое и темное беспокойство, как будто это единственное, что он способен чувствовать прямо сейчас.

Так как же мне сказать ему, что ответ «нет»? Что, хотя я физически в порядке, я чувствую себя так, словно хожу по натянутому канату, готовая сорваться? Что в тот момент, когда он столкнулся с теми тремя пьяными мужчинами, когда они вместе упали на землю, когда Оливия закричала и мне показалось, что у меня разрываются легкие, я искренне подумал, что он умрет?

Я понимаю; это радикально. Но так устроена жизнь после того, как ты потерял кого-то в результате трагедии. Как бы хорошо ни складывались дела, ты постоянно ждешь, что упадет вторая туфелька, что произойдет что-то ужасное, что изменит твою жизнь, что твое счастье вырвут из твоих рук, как бы крепко ты за него ни цеплялся.

Но у Картера нет времени беспокоиться обо мне. Я не могу взваливать это на него.

Поэтому я натягиваю улыбку и заверяю его.

— Я чувствую себя прекрасно, Картер.

Он заметно сдувается, прежде чем заключить меня в одни из своих удушающих объятий.

Мы оба напрягаемся, когда слышим слабый голос Оливии, зовущей его по имени, за которым следует звук рвоты. Он целует меня в висок и исчезает, а я возвращаюсь в свою комнату.

— Где ты была? Я ужасно волновалась.

Многозначительно взглянув на маму, я присаживаюсь на край кровати. Она жует Сникерс.

— Да, ты действительно так выглядишь взволнованной. — Вздыхая, я начинаю теребить медицинскую ленту на своей руке. Я хочу убраться отсюда ко всем чертям. Я становлюсь все более настороженной с каждой минутой.

Проходит еще полчаса, прежде чем входит медбрат Мэтт, весь улыбающийся.

— Все в порядке, Мисс Дженни. Вы можете идти. Принимайте достаточное количество жидкости и хорошо питайтесь. Может быть, сегодня вечером расслабитесь за просмотром кино. — Он берет мою руку в свою, отсоединяет капельницу и извлекает иглу. Прикрывает маленький укол пластырем с Чудо-женщиной и подмигивает. — У меня для вас самые особенные.

Я хихикаю и тянусь за своим пальто.

— Спасибо, Мэтт.

Мэтт отводит взгляд, затем снова возвращается.

— Итак, сейчас не самое подходящее время спрашивать вас об этом, и я знаю, что ваша мама здесь, но я, э-э… ну, я думаю, вы действительно милая, и я подумал, не хотите ли вы, может быть… — он откашливается в кулак. — Дашь мне свой номер.

Хотела бы я, чтобы это было моим воображением, но моя мама просто визжит, показывая мне два поднятых больших пальца.

— Спасибо, что спросил, Мэтт, и я тоже думаю, что ты милый. Но я занята.

— Что? — Мамины широко раскрытые глаза встречаются с моими. — Подожди. Правда?

— Это что то новое, но я уверен в том, к чему это идет. — Я улыбаюсь Мэтту. — Большое тебе спасибо за твою помощь сегодня вечером.

Мама набрасывается на меня, как только мы выходим, направляясь в комнату ожидания, где ждет наша семья.

— Ты с кем-то встречаешься? С каких пор? Кто он? Почему я с ним не знакома? Ты приведешь его на ужин?

Я потираю висок, как будто могу избавиться от боли. Все болит, и в голове такой сумбур. Я хочу заползти в постель и забыть обо всем, что произошло.

— Мы можем поговорить об этом позже? — Спрашиваю я, когда в поле зрения появляется комната, Кара вскакивает на ноги. — Я устала и хочу… Гаррета.

Двери в комнату ожидания распахиваются, являя единственного мужчину, которого я хочу видеть прямо сейчас, его отчаянный взгляд обводит пространство. Его глаза останавливается на мне, и я не знаю, почему у меня начинают дрожать колени, почему вся тяжесть на моих плечах внезапно тает, а глаза наполняются слезами, но в ту секунду, когда он шепчет мое имя и начинает двигаться через комнату, я двигаюсь тоже.

Я обвиваю руками его шею, а ногами обвиваю его талию в тот момент, когда он поднимает меня. Когда его губы встречаются с моими, по комнате разносится общий вздох.

Моя мама снова визжит.

Гаррет прижимается своим лбом к моему.

— Ты в порядке?

Положив руку ему на щеку, я киваю, и эти чертовы слезы текут из моих глаз по щекам. Я зарываюсь лицом в его шею, когда он крепко обнимает меня.

— Я был так напуган, — шепчет он. — Так чертовски напуган, Дженни.

— Я не знала, — шепотом кричит Кара Эммету, поднимая руки вверх. — Ладно, я знала, ну, совсем немного. — Она указывает на Адама и Джексона, которые вошли вслед за Гарретом. — Но они тоже знали!

Эммет вскидывает руки над головой.

— О, так все знали, кроме меня?

— Это неправда, — возражает Кара.

Адам проводит рукой по лицу.

— Да, Картер тоже не знает.

— Я не знала! — Мама плачет, сцепив руки под подбородком. — Но я так счастлива!

— Что? — Спрашивает Хэнк, мотая головой взад-вперед. — Что я упускаю? Что происходит?

Кара наклоняется, что-то шепчет ему на ухо, и на его лице появляется улыбка.

— О боже. Картеру это теперь не понравится, не так ли? Мистер славный парень Адам, возможно, был бы более безопасной ставкой, Дженни, но если ты собираешься пойти на это, иди до конца, вот что я всегда говорю.

Гаррет вздыхает.

— Прости. Я действовал не подумал. Я увидел тебя и я… я… я не знаю, Дженни. Я был в ужасе.

Я прижимаю свои слова, произносимые шепотом, к его губам.

— Я люблю тебя.

— О, черт. Черт. Черт. — Тело мамы прижимается к нашему. Она хлопает меня по руке, пытаясь просунуть свои ладони между нами, затем дергает меня за плечо. — Вниз. Пригнитесь!

— Картер! — Зовет Кара, затем бросается по коридору, скрываясь из виду.

Я соскальзываю с тела Гаррета, и он подносит мою руку к своим губам и грустно улыбается мне, прежде чем отойти. Пять секунд спустя появляются Кара и Картер, за которыми следует доктор.

— Все в порядке. С Оливией все в порядке, и с ребенком все в порядке. — Без Оливии рядом с ним он выглядит на годы старше, совершенно измученным. Кожа на его лице пепельная и тусклая, в глазах нет обычного игривого блеска. Он выглядит… сломленным. — Они собираются оставить нас на ночь…

— Э-э. — Доктор поправляет очки на носу. — Технически нам нужно оставить только Миссис Бек… — ее зубы клацают, когда она захлопывает рот, встречаясь с угрожающим выражением лица Картер. — Вы оба. Нам определенно нужно оставить вас обоих.

— Они проведут некоторое наблюдение, прежде чем отправить ее утром домой. Ей нужно уйти с работы, пока не родится ребенок, успокоится и повалятся на диване. — Картер опускает голову. — Я не хочу, чтобы она была одна.

— Она не будет, — говорит Джереми, брат Оливии. Он заключает Картера в объятия, похлопывая его по спине. — Мы присмотрим за ней, когда ты будешь в дороге.

Включается вспышка камеры, и Кара, шмыгая носом, убирает телефон.

— Она никогда не поверит, что вы двое обнимались, если у меня не будет фотографических доказательств. — Она похлопывает по воспаленной коже под глазами и перекидывает сумочку через плечо. — Хорошо, я собираюсь купить ей двадцатую упаковку острых наггетсов и большую порцию Орео Макфлурри. Она не может есть эти больничные помои. — Она крепко обнимает меня. — Так рада, что ты в безопасности, Дженни. Я зайду утром и принесу тебе завтрак.

Когда она отстраняется, я ловлю на себе пристальный взгляд Картера. Я думаю, он отключился. Я почти не узнаю его в таком состоянии и не знаю, что изменилось так быстро, или он просто не может больше с этим справляться.

Он переводит взгляд с Гаррета на меня.

— Раз уж ты здесь, Гэр, ты не против отвести Дженни домой? Тогда я смогу остаться.

Гаррет кивает, его рука на моей пояснице, когда он нежно ведет меня вперед, и как только мы проходим через двери, он переплетает свои пальцы с моими и говорит мне, как сильно он меня любит.

Есть кое-что, что можно сказать о человеке, который водит машину, держась за руль только одной рукой. Что-то такое по своей сути сексуальное в том, как он находит способ все время держать руку на моем бедре, сжимая, проводя пальцами, как будто ему нужно чувствовать меня, чтобы знать, что я рядом, что я в безопасности.

Он не отпускает меня, пока мы не оказываемся в моей квартире, где он заставляет меня сесть за кухонный столик, чтобы поесть, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Когда я заканчиваю, нахожу Гаррета в главной ванной, он стоит на коленях перед ванной с закатанными до локтей рукавами. Он вытирает лицо запястьем, а когда встает и поворачивается ко мне, его правая бровь покрыта пузырями.

Я хихикаю, смахивая их.

— Что ты делаешь?

— Я приготовил тебе ванну с пеной. Чтобы ты могла расслабиться.

— Спасибо. Это мило с твоей стороны. — Я стою неподвижно, пока он раздевает меня. — Ты собираешься залезть ко мне? Это большая ванна.

— Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Я киваю, тянусь к подолу его футболки, и он позволяет мне снять ее с него.

Он включает музыку и помогает мне войти, затем заходит сзади, погружаясь в пузырьки. Обхватив пальцами мои бедра, он опускает меня между своих ног. Когда я со вздохом замираю, он обвивает меня руками и зарывается лицом в мою шею.

— Гаррет? — Я кладу свою руку на его руку, когда она скользит по моему животу. — Я люблю тебя, и я горжусь тобой.

— Гордишься мной? За что?

— За то, что дал твоему отцу шанс измениться. За то, что всегда поддерживал его, даже если иногда путь казался долгим и сложным. — Я поворачиваю голову, когда чувствую его щеку на своем плече, и он смотрит на меня. — Я горжусь твоим отцом за то, что он выбрал себя и свою семью, потому что я не могу представить, как тяжело каждый день бороться со своей зависимостью. Он такой сильный, и я надеюсь, что однажды мне удастся с ним встретиться.

Гаррет накрывает мой рот своим.

— Спасибо, Дженни. Я знаю, что сегодня не обо мне, но, думаю, мне действительно нужно было это услышать.

— Что мы собираемся делать завтра? Я не хочу напрягать Оливию всем этим, но я устал прятаться.

— Я не знаю. Может быть, мы сможем посоветоваться с ней, посмотрим, что, по ее мнению, будет лучше.

Это звучит как хорошая идея, но, если честно, у меня на уме нечто большее, чем просто рассказать о нас брату, не доведя его до сердечного приступа и не отправив Оливию рожать слишком рано.

— Гаррет?

— Да?

— Ты сказал, что конца этому не видно, но… как насчет моего собеседования? Может быть, мне просто отменить его.

— Ты должна ехать, — тихо настаивает он. — Я знаю, ты больше не уверена, что это то, чего ты хочешь, но ты обязана ради себя проверить это, дать этому шанс. Поезжай в Торонто и посмотри, что ты почувствуешь.

— Но что, если я почувствую себя опустошенной без тебя?

— Я не думаю, что это возможно. Я не нужен тебе, чтобы чувствовать себя полной. Тебя и так достаточно. Это нормально — не хотеть расставаться, но я не хочу, чтобы ты принимал какие-либо решения из-за меня.

— Я не хочу это потерять. — Он. Я не хочу его терять.

— И не потеряешь. Если ты этого хочешь, даже если захочешь уехать, мы все уладим. Я обещаю.

Тихий стон срывается с моих губ, когда он проводит пальцами по внутренней стороне моего бедра в теплой воде и обхватывает ладонями мою грудь.

— Трудно сосредоточиться, когда ты это делаешь.

— В этом весь смысл, — шепчет он мне в шею. — Я хочу, чтобы ты забылась, всего на несколько минут. Забудь о сегодняшнем дне, забудь о завтрашнем дне, забудь о работе. — Он проводит пальцем по моей щели, заставляя меня вздрагивать. — Позволь мне позаботиться о тебе. Позволь мне что-нибудь сделать.

— Ты делаешь все. — Моя голова падает ему на плечо, когда он входит в меня. — Ты для меня все.

— Ты — мое все.

Я никогда не была чьей-то, но Гаррет заставляет меня чувствовать, что я ничего не упустила, как будто все это время я просто ждала его, чтобы он мог показать мне, что значит быть любимой, найти своего лучшего друга, своего партнера, свою вторую половинку, все в одном лице. Найти человека, который точно знает, как у тебя дела, как помочь, когда ты слишком упряма, чтобы попросить об этом, как быть терпеливым и позволить тебе выползти из тени в твоем собственном темпе, при этом будучи уверенной в том, что он рядом, он ждет и будет продолжать ждать. Человек, который соответствует твоему ритму, чьи плавные грани смягчают твои неровности.

Я не знаю, как выразить все это словами, сказать ему точно, что он значит для меня, поэтому, когда его пальцы двигаются внутри меня, каждый толчок целенаправленный и глубокий, когда его большой палец точно обводит круги, я тянусь назад, погружая пальцы в его локоны, прижимая его ближе. И когда он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах сияет столько необузданной любви, когда он поднимает меня выше, пока музыка плывет вокруг нас, заключая нас в этот идеальный пузырь счастья, я прижимаюсь губами к его губам.

— Только маленькую чашечку, — строго говорит мне Гаррет, наблюдая, как я надеваю его рубашку на пуговицах поверх трусиков, пока он сливает воду из ванны. — Слишком много горячего шоколада не даст тебе уснуть. — Он натягивает боксеры и хлопает меня по заднице, когда мы, спотыкаясь, выходим в коридор, и он просит Google выключить музыку.

— Что, если я не устала? — Я прижимаю его к стене. — Что, если я хочу отвезти в Паундтаун (прим. Pound Town — разговорное выражение, обычно используемое как эвфемизм, обозначающий интимные отношения, часто с юмористическим или откровенным подтекстом)?

Он тихо смеется, его руки скользят вверх по задней поверхности моих бедер, сжимая мою задницу.

— Если кто-то и отвезет кого-то в Паундтаун, так это я тебя.

— Может быть, ты возьмешь меня первым, а я возьму тебя второй.

— Завтра, солнышко. — Веселый, но твердый взгляд в его глазах говорит мне, что он не собирается смягчаться, и когда я вздыхаю, он берет меня за подбородок и обжигает поцелуем. — Не будь упрямой.

— Звучит как вызов для меня, здоровяк.

Взяв его за руку, я веду его на кухню. Свет над плитой отбрасывает тени по темному коридору, и у меня сжимается в груди, когда одна из этих теней выходит из дверного проема на свет.

— Картер, — выдыхаю я, тело Гаррета врезается в мое, когда я резко останавливаюсь.

— Черт. — Гаррет обхватывает меня руками за талию, удерживая в вертикальном положении. Теплый воздух из вентиляционных отверстий обжигает мои голые ноги, как и жар его обнаженной груди, когда он прижимает меня к себе.

— Я постучал, — шепчет Картер, его взгляд мечется между нами. Мы едва одетые и все еще мокрые. С каждым мгновением его грудь вздымается все быстрее, каждый вдох слабее предыдущего. — Но ты не… Я волновался, что ты… Я…

— Эй, чувак, послушай. — Гаррет делает шаг вперед, вытягивая руки перед собой, как будто приближается к пойманному животному.

Глаза Картера вспыхивают гневом, предательством, и его кулаки сжимаются, когда он смотрит на меня. Он отступает назад.

Я качаю головой, протягивая к нему руку.

— Нет, это не… это не то… — мое сердце подскакивает к горлу, когда он делает еще один шаг назад, потом еще. — Картер.

Я не знаю, чего я ожидал, но это было не это, тишина. С яростью, я думаю, я могла бы справиться. Крики. Но не это, не мой брат, которому всегда есть что сказать, просто стоит здесь и смотрит на нас, на меня, как будто он никогда не чувствовал себя таким обманутым.

Я хочу, чтобы он наорал на меня, чтобы все выяснить. Я хочу, чтобы он сказал мне, что он зол, что мы солгали. Я хочу сказать ему, что впервые в жизни влюблена в мужчину, который относится ко мне как к мечте, о которой всегда мечтал.

Вместо этого он берется за ручку двери и отворачивается.

— Картер, пожалуйста, — умоляю я. — Не уходи. — Тяжесть прошедшего дня возвращается внезапно, сдавливая мою грудь. Я кладу на нее руку, сжимая ее, пытаясь дышать. Слезы текут по моим щекам без предупреждения, и, поскольку Картер колеблется, опустив голову, я шепчу. — Прости.

Он смотрит в потолок, его горло подпрыгивает.

— Нет, — наконец произносит он, это слово едва слышно. Он открывает дверь, но прежде чем она захлопывается за ним, он произносит нам еще два слова, и тот пузырь, в котором мне так нравилось оставаться, разбивается вокруг нас, как стекло. — Пошли вы.

ПУЗЫРЬ ЛОПНУЛ

Картер не отвечает на звонки уже шесть дней.

Шесть гребаных дней.

На четвертый день Дженни сдалась. Она плакала и злилась. Она села одна на диван и сказала, что хочет побыть одна, прижалась ко мне и попросила не отпускать.

Каждый раз, когда Дженни закрывала глаза и засыпала, я звал его.

Но если Картер Беккет не отвечает на телефонные звонки своей сестры, то уж точно не отвечает на звонки парня, который ее трахает.

Потому что Картер думает, что это все. Он думает, что я рассматриваю Дженни как возможность, легкий доступ четырьмя этажами ниже. Он думает, что я солгал, выбросил годы дружбы из-за куска задницы.

Он не видит преданности, любви, гребаной бесконечной, разрушающей землю дружбы, которую мы построили, вложили в нее все, чтобы укрепить доверие, преодолеть все препятствия, помочь друг другу стать лучше по отдельности, чтобы мы могли быть лучше вместе. Он не видит, что я не могу представить свою жизнь ни с кем, кроме Дженни, рядом.

Если бы он просто взял свой чертов телефон и послушал, он бы знал.

Я продолжаю говорить Дженни, что ему просто нужно время, но я не знаю, сколько еще она сможет выдержать. Чем дольше он молчит, тем больше Дженни думает, что он никогда не вернется.

У нас был план, но если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что никогда ничего не идет по плану. Почти все летит насмарку.

Думаю, это не совсем так. Потому что жизнь дала мне Дженни, а Дженни дала мне жизнь.

Но у меня заканчиваются идеи. Я не знаю, как заставить Картера выслушать, просто дать нам чертов шанс объяснить, что мы никогда не хотели, чтобы все это произошло. Я, черт возьми, и представить себе не мог, что она ворвется в мою жизнь и станет моим лучшим другом, моим любимым человеком за такое короткое время. Только она смогла. Она моя, а я ее. Я думаю, так всегда и должно было быть.

Я больше не позволю ей быть только моим воскресным вечером. Я хочу, чтобы она была моим сонным утром в понедельник, моей благодарностью за то, что сегодня пятница, моим лежанием в постели в субботу и во все остальные дни тоже. Я не собираюсь заставлять себя жить без самого светлого человека в моем мире.

Я заезжаю на свое парковочное место у арены, затем со вздохом смотрю на свой телефон: текстовое сообщение от Оливии, в котором спрашивается, действительно ли Дженни больна или она просто не хочет видеть ее прямо сейчас. Когда я говорю ей, что на самом деле она не больна, она отвечает, что пошлет Кару вытащить ее за волосы.

Я ценю упорство этих двоих, то, что они редко позволяют Дженни прятаться, не то чтобы она часто пыталась. Они терпеливы с ней, а также знают, когда ее нужно немного подтолкнуть, чтобы привести свою задницу в порядок.

Ей позволено расстраиваться. Это свидетельство того, как страстно она любит своих людей. Но мне нужно, чтобы она помнила, что не ее брат наполняет ее жизнь людьми, которые любят ее. Это она.

В залах относительно тихо для предварительной игры, но я пришел пораньше. Картер не играл всю неделю, вместо этого ухаживал за Оливией после несчастного случая. Он может избегать моих телефонных звонков, но теперь, когда он вернулся, он не может избегать меня здесь.

Я оставляю свои вещи в раздевалке и отправляюсь на поиски Картера. Я нахожу его в кабинете нашего главного тренера, он развалился в одном из кресел напротив стола и жует яблоко. Когда тренер встает, его взгляд устремляется на меня, и что-то в этом заставляет мою кожу зудеть от неуверенности.

Я всегда был хорошим игроком. Я не нарушаю спокойствия, не беру глупых пенальти и хорошо отношусь ко всем. Я делаю то, что мне говорят, потому что не вижу причин не делать этого, и я оставляю все личные вещи в раздевалке и выкладываюсь по полной каждый вечер на льду.

Я засовываю руки в карманы, когда Картер открывает дверь с невозмутимым выражением лица.

— Э-э, привет, — осторожно начинаю я. — Я надеялся, что мы могли бы…

— О, хорошо. Ты здесь. Нам нужно поговорить.

— Да, поговорить было бы здорово. Это то, на что я надеялся.

Я направляюсь обратно в раздевалку, но Картер остается в дверях. Наклоном головы он указывает внутрь.

— О… Хорошо. — Я захожу внутрь, сглатывая от неловкого взгляда, которым одаривает меня тренер, искрящегося сочувствием. У меня от этого становятся липкими руки, и я вытираю их о штаны, прежде чем сесть. — Что происходит?

Тренер постукивает ручкой по столу.

— Сегодня вечером мы собираемся попробовать тебя на второй линии.

— Вторая линия? — Я смотрю на Картера, его глаза холодные и отстраненные. — Но я… я всегда играю с тобой и Эмметом. На первой линии.

— Мы думаем, что так будет лучше, — просто говорит Картер.

Раздражение сжимает мои легкие.

— Мы или ты?

— Ты играл не лучшим образом. — Чушь собачья.

— Мы стараемся избегать любого напряжения, которое может повлиять на остальных членов команды и игру, — объясняет тренер.

— Мы пересмотрим следующую игру, Андерсен.

Меня переполняет гнев. Я коротко киваю ему, прежде чем направиться к двери.

— Да, капитан.

Я играю как гребаное дерьмо. Я игрок первой линии не просто так, и я заслужил свое место в стартовом составе своей команды. Мы с Картером и Эмметом играем вместе уже много лет. Мы синхронно играем на льду, плавно, как будто слышим мысли друг друга. Я слишком быстр для второй строчки. Думаю наперед. Мы не играем так, как я играю с Картером и Эмметом, и к тому времени, как звучит сигнал в конце третьего периода, даже несмотря на то, что мы выиграли, у меня минус три очка, это моя худшая игра в сезоне.

— Трудная игра, — говорит Картер, проезжая мимо на коньках и снимая шлем. — Возможно, придется задержать тебя на некоторое время.

Уже больше десяти вечера, когда я забираюсь в свою машину и закрываю лицо руками, когда разгорается жар, согревающий замкнутое пространство.

Это просто чертов хаос, настолько, что само слово «хаос» не передает всего масштаба бедствия. Я не знаю, кто больше разозлится из-за того, что Картер столкнул меня с линии, я или Дженни. Или Оливия. Для миниатюрной беременной женщины она может быть чертовски страшной, почти такой же страшной, как Кара. И Дженни.

Черт возьми, меня окружает так много страшных, могущественных женщин.

Когда я синхронизирую свой телефон с машиной, появляется текстовое сообщение от моего отца с просьбой позвонить. Месяц назад это было бы необычно. Я думаю, мой отец вроде как преуспел, несмотря на нашу дистанцию, когда я уехал из Новой Шотландии. Возможно, он отчасти избавился от чувства вины, которое носил в себе, потому что меня не было рядом как постоянного напоминания о его ошибках. Но физическая дистанция увеличивала эмоциональную дистанцию, и мне повезло получить сообщение о хорошей игре.

Конечно, прошло всего три недели, но он изменился с тех пор, как у него чуть не случился рецидив. Я вижу, какие усилия он прилагает не только ко мне, но и к самому себе. В последнее время он излучает счастье. Возможно, в каком-то смысле потеря работы была для него лучшим выходом.

— Привет, Гэр, — радостно приветствует он, хотя на восточном побережье уже больше двух часов ночи. — Сегодня тяжелая игра, приятель. Я так понимаю, Беккет все еще не в восторге от того, что ты встречаешься с его сестрой?

— Ты угадал. — Я провожу рукой по своим влажным волосам, прежде чем стянуть шапку с головы. — В чем дело? Разве тебе не пора спать?

— Возможно. Думаю, я немного взволнован.

— Насчет чего?

— Я слышал, что у вас есть отличная программа поддержки. По-видимому, одна из лучших в стране.

— О, да?

— И у них есть большой сталелитейный завод на берегу реки Фрейзер, они ищут крановщика.

Мое сердцебиение учащается.

— Что ты говоришь?

Наступает момент колебания, но когда мой отец заговаривает дальше, все, что я слышу, — это энтузиазм, блаженство.

— Я говорю, что у меня есть работа, Гаррет. Я начинаю в конце апреля.

— Вы… Вы, ребята, переезжаете в Ванкувер?

— Да, Гаррет. Мы переезжаем в Ванкувер.

Когда я переступаю порог, в моей квартире тепло, тускло освещенной пламенем над плитой.

Дженни делает это. Она убавляет температуру на пару градусов перед тем, как лечь спать, если знает, что я приду поздно, чтобы полы были теплыми для моих ног, когда я вернусь с холода и сброшу обувь. Таким образом, я буду милым и теплым, когда заберусь в постель и обниму ее своим телом.

Свет над плитой — это тоже она. Она не хочет, чтобы я возвращался домой в темноте, и это напоминает мне о моей маме, о том, как она начала оставлять включенным тот же свет, когда я начал выползать из постели посреди ночи за чашкой воды, продолжала оставлять его включенным в те подростковые годы, когда я, спотыкаясь, возвращался домой после комендантского часа.

На кухонном столе лежит записка, написанная розовой ручкой на стикере для щенков, сообщающая мне, что в микроволновке готов ужин, и я доедаю его быстрее, чем когда-либо ел, отчаянно желая быть со своим человеком.

Она свернулась калачиком на моей стороне кровати, одна рука между ее щекой и моей подушкой, другая под подбородком, шоколадные волны рассыпались по ее плечам. Она так красива, что на нее больно смотреть, на острый угол ее высоких скул, мягкую припухлость губ в форме сердечка, нижняя из которых немного полнее верхней. Ее темные ресницы касаются разгоряченной кожи, и если тебе повезет регулярно находиться так близко, как я, ты сможешь сосчитать мельчайшие веснушки, усеивающие ее переносицу.

Мой большой палец проводит по краю ее подбородка, вверх по подбородку, следуя за изгибом ее рта. Когда я касаюсь ее скулы, ее ресницы трепещут, сонные голубые глаза моргают, глядя на меня.

— Привет, солнышко, — шепчу я, и мое сердце учащенно бьется от ее улыбки с ямочками на щеках.

Дженни откидывает одеяло, и я не думаю, что мне когда-нибудь надоест видеть ее в своей постели, одетую только в мою футболку. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, ноги — вокруг талии, и я подхватываю ее, прежде чем перекатиться на освободившееся место и уложить ее на себя.

Она прижимает ладонь к моему сердцу.

— Мне жаль, что игра прошла не так, как ты хотел.

Я накрываю ее руку своей.

— Все в порядке. Тебе хотя бы было весело смотреть с Олли и Карой?

Она не отвечает, и я знаю, что она не ушла. Я не буду давить на нее.

Через мгновение она спрашивает:

— Картер перевел тебя туда? На вторую линию?

— Да.

Она напрягается.

— Прости.

— Эй. — Взяв ее пальцем за подбородок, я приподнимаю ее лицо. — Это не твоя вина. Именно так он справляется с этим прямо сейчас, но это не навсегда. Не извиняйся за чужие решения.

Я вижу, как ее это съедает, это желание возразить мне, сказать, что она виновата не только в этом, но и всех его решениях за эту неделю. Вместо этого она прижимается еще теснее.

Я накручиваю ее волосы на свои пальцы.

— Могу я сказать тебе кое-что хорошее?

Она одаривает меня лучезарной улыбкой.

— Я люблю хорошие новости.

— Мой отец позвонил после игры. Он устроился на работу.

— Гаррет! Это потрясающе!

— Ммм. Но это еще не все. — Я провожу кончиками волос по длине ее носа, наблюдая, как он завивается. — Работа здесь.

— О Боже мой. — Она откидывает одеяло и поднимается на колени, при этом чуть не сбивая меня с ног. — Они переезжают в Ванкувер? Я познакомлюсь с твоими родителями? Твои младшие сестры? Боже мой! Они будут терроризировать тебя в каждый день, и я собираюсь помочь им!

Смеясь, я протягиваю руку и быстро шлепаю ее по заднице.

— Попробуй, и я привяжу тебя к этому столбику кровати.

Она обратно прижимается ко мне, обнимает меня за талию.

— Заметка для себя: помочь сестрам Гаррета терроризировать его. — Ее лицо утыкается мне в грудь, когда я выключаю лампу, вокруг нас опускается темная ночь. — Я так рада за тебя, Гаррет. Здесь будет твоя семья.

Дженни засыпает в моих объятиях, и я знаю, что моя семья уже здесь.

Но это чувство длится недолго, потому что, когда я просыпаюсь, мои руки пугающе пусты.

Еще нет и семи утра, едва наступает рассвет, и без Дженни, прижимающейся к моему телу, мне холодно. Я натягиваю спортивные штаны и футболку, бреду по коридору и резко останавливаюсь, когда нахожу ее сидящей под окном в гостиной, сжимающей Принцессу Жвачку, плечи сотрясаются от ее тихих криков.

Дженни — это многое. Она смелая и громкая, уверенная в себе и свирепая, тихая и мягкая. Она сильная и жизнерадостная, настойчивая. У нее большое, чувствительное сердце, которое чувствует все. Но она не хрупкая. Она борется за все. Она преодолевает себя и выходит с другой стороны, всегда, даже если это требует времени.

Эта ее версия, такая сломленная и потерянная, заставляет каждый дюйм моей души болеть за нее. Я не знаю, как это исправить, и я ненавижу себя за это.

Я подхожу к ней, сажаю к себе на колени, и она прижимается ко мне, дрожа от рыданий.

— Я ненавижу это, — рыдает она мне в грудь. — Я так сильно это ненавижу.

— Я знаю, детка.

— Я скучаю по своему брату. Я скучаю… — ее рот приоткрывается от вздоха, от которого у меня перехватывает дыхание. Она хватается за грудь, как будто эти слова причиняют боль. — Я скучаю по своему папе. Я так сильно скучаю по нему, Гаррет. Все кажется таким тяжелым и мрачным.

— Твой брат и твой папа оба любят тебя, Дженни. Картер всегда будет рядом с тобой. — Я прикрываю ее сердце рукой. — И твой папа всегда будет здесь. Ты никогда не будешь одна.

— Он так зол на меня. Что, если он никогда меня не простит?

— Эй, посмотри на меня. — Обхватив ее лицо руками, я вытираю слезы, которые продолжают капать. — Он простит нас. Он увидит, как сильно мы любим друг друга, и поймет.

— Что, если этого будет недостаточно? Что, если он будет держаться за это так долго? Что, если я потеряю Оливию? Кару? — Ее голубые глаза мечутся между моими, наполненные агонией. — Что, если я потеряю свою племянницу?

— Этого не случится, Дженни. Я обещаю тебе.

Она качает головой, поднимаясь на ноги.

— Ты… ты не можешь этого обещать. Ты не можешь, Гаррет.

— Я абсолютно могу, — уверенно говорю я ей, следуя за ней. — Я могу, Дженни, потому что Оливия и Кара любят тебя.

Она отворачивается, одна рука у нее на лбу, другая на бедре, и ее розовый кролик падает на мой ковер.

— Они любят меня из-за Картера. Потому что это удобно. Вот кто я такая, Гаррет. Удобная. — Она указывает на дверь. — Четырьмя этажами ниже тебя, насколько удобнее я могла бы устроиться.

Тьма клубится внутри меня.

— Не смей, блять, так говорить. Я люблю тебя такой, какая ты есть, а не из-за твоего брата, и уж точно не потому, что ты живешь четырьмя этажами ниже меня. Ты могла бы устроиться на ту работу в Торонто, и я бы все еще любил тебя, и я продолжал бы любить тебя всю оставшуюся жизнь. Потому что я люблю тебя, Дженни.

— Ты вообще знаешь, кто я? Тебе нравится уверенная в себе я. Язвительные реплики и смелая девушка, которая говорит все, что приходит ей в голову. Но что, если это я? Что, если эта сломанная версия и есть то, что реально?

— Тебе позволено чувствовать, Дженни. Тебе позволено горевать. Тебе позволено быть неуверенной, а не уверенной. Эти вещи не делают тебя сломленной; они делают тебя тобой.

— Никто из вас никогда бы не нашел меня, если бы не Картер.

Мое сердце сжимается от жалости к ней, от того, как она убеждает себя, что теряет не только Картера, что без него ей нечего предложить. То, как такая уверенная в себе женщина, как Дженни, может временами быть настолько неуверенной в том, что она предлагает, выворачивает наизнанку. Я бы хотел, чтобы на пять минут она увидела себя глазами всех остальных, увидела, что даже в самые тяжелые для нее дни ее всегда было достаточно, не только для нас, но и для нее самой.

Дженни всегда была подобна солнцу, восходящему после черной, но беззвездной ночи, проведенной за рулем в одиночестве. Ты немного заблудился, немного сбился с пути, но ты продолжаешь идти, ища этот свет, и когда ты находишь его, он сияет так ярко, что ведет тебя домой. Но когда она перестает сиять, все становится мрачным и серым, унылым, как туманное утро у черта на куличках. Когда она перестает вставать, я не могу найти дорогу домой. Не без нее.

— Ну и что? — Наконец говорю я. — Может быть, мы нашли тебя из-за Картера. Это не значит, что мы остаемся не из-за тебя.

Ее взгляд на мгновение задерживается на мне, как будто она взвешивает правду, стоящую за моими словами. Когда я останавливаюсь перед ней, ее рот открывается и застывает, как будто она не уверена, правильно ли произносить следующее предложение.

— Может быть, мое место в Торонто.

Панический комок скручивает мой желудок при мысли о том, что я могу потерять ее, но прежде чем я успеваю что-либо сказать, она продолжает, сломленная.

— Может быть, я стояла в тени Картера.

— Ты сияешь слишком ярко, чтобы стоять в чьей-либо тени, Дженни.

Она медленно моргает, и слезы градом текут по ее прекрасному, убитому горем лицу.

— Я могу начать все сначала. Может быть, я… Может быть, я научусь стоять на ногах. А ты… Ты получишь обратно своих друзей, свою команду. Ты будешь играть на той позиции, которую заработал, на той, которую заслуживаешь, потому что я уйду, и твоя семья тоже придет, и… — Она шмыгает носом, вытирая тыльной стороной запястья. — И все встанет на свои места.

Ярость оплетает мою грудь, как виноградная лоза, и я подхожу к Дженни, хватаю ее за подбородок, не сводя с нее пристального взгляда.

— Если ты остаешься в Торонто, ты делаешь это по правильным, черт возьми, причинам. Ты остаешься, потому что тебе это нравится, потому что эта работа — твоя мечта, больше, чем владеть собственной студией, чем учить детей любить танцы так же, как любишь их ты. Ты остаешься, потому что чувствуешь себя там как дома, и ты влюбляешься в этот город, и тебе кажется неправильным находиться где-то еще. Ты остаешься не потому, что стоишь в чьей-то тени; ты даже не стоишь в своей собственной. Ты остаешься не потому, что твои друзья пришли от твоего брата. Эти друзья — это семья, которая выбрала тебя, которая продолжает выбирать тебя изо дня в день. И ты уж точно не останешься, чтобы научиться стоять на ногах самостоятельно, потому что ты уже, блять, взлетаешь без чьей-либо помощи.

Мой пульс стучит у меня в ушах, когда она дрожит, ее пальцы обхватывают мои запястья, там, где я держу ее. Глубина ее глаз молит о понимании, о снисхождении, о гребаной помощи.

— То, что ты делаешь прямо здесь, пытаясь убедить себя, что тебе не место среди людей, которые тебя любят, звучит как — прощай, Дженни, и я ненавижу это. Я не буду с тобой прощаться.

Ее губы приоткрываются в крике, когда мой рот обрушивается на ее, и она прижимается к моей груди, когда я притягиваю ее ближе, где, как мне кажется, нам обоим самое место.

Но ее мозг в замешательстве, а сердце устало, так же как и мое, когда я ушел от нее три недели назад, когда не знал, в какую сторону повернуть.

Вот почему полчаса спустя она обещает, что вернется, что это не прощание, когда она прижимается своими губами к моим.

Пока прощай — последнее слово, которое выпадает из ее уст, как она исчезает с ее сумкой через плечо, и мое сердце на полу.

СТРАЙК 13: АДСКИЙ ХОЛОД

Здесь намного холоднее. Суровый, пронизывающий ветер безжалостно хлещет каждую открытую часть кожи, пока ты не почувствуешь одновременно онемение и жжение. Это колючее, неприятное ощущение заставляет меня морщиться. С раздражением подношу телефон к лицу и открываю список плюсов и минусов Торонто, добавляя в колонку минусов: “адский холод”.

Для человека, который провел в городе всего час, список пугающе длинный.

●Нет Гаррета

●Нет мамы, Картера, Оливии, Хэнка, Кары

●Никаких детских поцелуев

●Нет Дублина

●Нет танцевальной студии

●Работать на кого-то другого и следовать правилам

●Никакого караоке с Картером

●Никакого горячего шоколада с Гарретом

●Никаких танцевальных батлов с Гарретом

●Никаких медленных танцев на кухне с Гарретом

●Никаких щекоток спины с Гарретом

●Никаких объятий с Гарреттом

●Адский холод

У меня не так уж много причин делать что-либо, кроме как оставаться в Ванкувере.

Мой взгляд опускается на плюсы.

●Меня здесь никто не знает.

Но для меня это заманчивая причина уехать, даже если она немного пугает.

Комок подступает к моему горлу при мысли о том, что я не смогу поехать к маме, прижаться к ней на диване и посмотреть фильм, когда захочу.

Мой телефон жужжит, а сердце колотится так, словно надеется, что это может быть Гаррет, хотя я просила немного побыть наедине.

Эмили: Красное или белое безалкогольное вино? У тебя уже есть немного игристого.

Я: Что?

Эмили: Девичник?

Я: О черт. Мне так жаль. Я забыл. Я в Торонто на собеседовании.

Эмили: Фу.

Эмили: Я имею в виду, круто, следуй зову сердца и все такое. Но есть ли это в Торонто?

Появляется фотография, и мой экран заполняют сморщенный нос Эмили, сложенные губы и скошенные глаза.

Я: Это форма для черлидинга?

Эмили: Да, собираюсь принимать гостей/заняться кое-чем приятным * подмигивающий смайлик*

Хихикая, я возвращаюсь к своему списку.

●Нет Эмили

…

●Нет Гаррета. Нет Гаррета. Нет. Блять. Гаррет.

Болезненный вдох слетает с моих губ, когда я прижимаю телефон к груди, тяжесть того, что я могу потерять, заставляет меня глубже зарыться в подушки дивана, в котором я свернулась калачиком.

Я выглядываю в окно своего гостиничного номера, словно ответ прячется где-то среди небоскребов или оживленных улицах, где город несется своим чередом. Это суматоха, но завораживающая — словно наблюдаешь за стремительным танцем, где все двигаются в унисон, несмотря на кажущуюся суетливость их движений, в этой игре где нужно брать и отдавать.

Вот только там нет ответа, никакого знака, указывающего мне, какой путь выбрать. Просто сплошной хаос, который в точности отражает текущее состояние моего мозга: хаотичность.

Мне всегда нравился город, яркие огни, то, как все оживает ночью. Но есть кое-что, что стоит сказать о тихом утре с видом на горы, море сосен, окрашивающих горизонт, о том, как они танцуют в ряби воды, которую обрамляют.

Здесь, в Торонто, так громко, что ты едва можешь думать. В северной части Ванкувера твой разум принадлежит тебе. Я просто не уверена, что хуже. Когда ты из тех, кто колеблется между чрезмерным анализом и необходимостью отвлечься, и у того, и у другого есть свои преимущества.

Со вздохом я встаю со стула, чтобы подготовиться к собеседованию.

Я потратила три часа, примеряя наряды для Гаррета, только чтобы он каждый раз решал, что они не подходят, и их нужно немедленно снять. В итоге так и происходило, поэтому выбор одежды занял целых три часа. В конце концов он выбрал первый наряд, который я примерила, — маленький говнюк. Так что я надеваю свои расклешенные брюки и белую блузку, заправляя ее в высокий пояс, а образ завершаю любимыми черными ботильонами. Я вытаскиваю резинку из косы, провожу пальцами по волосам, чтобы волны свободно падали на плечи, и заканчиваю несколькими быстрыми мазками туши и лёгким оттенком на губах. Гаррет помог выбрать и это.

По крайней мере, мне так кажется. Я протестировала каждый оттенок, оставляя отпечатки помады на его прессе. Все его ответы были смутными, но больше всего он задохнулся, когда я поцеловала его разгоряченную кожу. Тогда я поняла, что это был правильный выбор.

Это, конечно, не имело никакого отношения к тому, что эти следы располагались так низко на его торсе, прямо над поясом нижнего белья. И определенно не имело ничего общего с тем, что эти губы обхватили его член десять секунд спустя.

Жаль, что я не послушала его насчёт пальто, потому что, выходя на улицу, я тут же начинаю проклинать себя за то, что проигнорировала его предупреждение. Он настаивал, чтобы я взяла тёплое пальто на всякий случай, но вместо этого я стою здесь в своём красивом сиреневом пальто, которое идеально подходит для западного побережья, но совершенно бесполезно в здешнем холоде.

— Ну и дура, — бормочу я, забираясь в ожидающий меня Uber.

Дорога туда должна была занять всего десять минут, но у нас уходит тридцать. К счастью, я все спланировал заранее; пробки в Торонто — это настоящее дерьмовое шоу.

— Большое тебе спасибо, Мэнни, — говорю я своему водителю, выходя из машины.

— Удачи тебе на собеседовании, Дженни! — кричит он в открытое окно.

Здание передо мной не такое уж высокое, но когда я смотрю на него, оно кажется огромным, как решение, которое давит на меня, тянет мое будущее во все стороны, как тряпичную куклу. Нерешительность клубится у меня в животе, вызывая боль, и мой взгляд блуждает по пространству в поисках места, где можно присесть, перевести дыхание.

— Я не знаю, что делать, — бормочу я, расхаживая по дорожке. Дурное предчувствие сжимает мою грудь, и мое сердце учащенно бьется. Я прижимаю к ней руку, как будто могу остановить бешеную гонку. — Я не могу этого сделать. Что я здесь делаю?

Мой телефон звонит один раз, затем второй раз, и мир замирает, когда крошечный медвежонок освещает мой экран.

Медвежонок: Я знаю, тебе нужно пространство, чтобы принять это решение самостоятельно, но я не мог позволить тебе войти туда, ничего не сказав сначала.

Медвежонок: Ты можешь это сделать. Ты заслуживаешь этого. Ты заслужила это. Если ты этого хочешь, все, что тебе нужно сделать, это протянуть руку и взять это. Я горжусь тобой, Дженни, и, несмотря ни на что, ты всегда будешь моим лучшим другом, а я всегда буду твоим надежным пристанищем.

Подлая слеза предательски вытекает из моего такого же подлого слезного протока, оставляя за собой подлую дорожку на моей, в общем-то, не такой уж подлой щеке. Я быстро смахиваю ее, шмыгая носом, и перечитываю его сообщение раз, другой, а потом и третий — просто чтобы окончательно в этом убедиться.

Успокаивающе вздохнув, я убираю телефон, поднимаюсь по ступенькам и распахиваю двери.

— Дженнифер?

— Хм? — Мой взгляд отрывается от пустоты, и я начинаю искать того, кто произнёс моё имя. Это Моника, подруга Лии, она мягко улыбается и смотрит вправо, где на меня внимательно глядит Аннализ. — Ой, простите. Всё никак не привыкну к смене часовых поясов. — А ещё она продолжает называть меня Дженнифер, хотя я уже несколько раз просила звать меня Дженни.

— Казалось бы, у тебя должно быть больше энергии, ведь мы здесь опережаем тебя, на сколько? Часов на четыре?

— На три. — Сейчас 18:30, что значит, у нас дома 15:30. Гаррет, скорее всего, забирал бы меня из школы, и мы поехали бы домой, чтобы немного вздремнуть. Дневной сон — одно из моих любимых времён дня.

Аннализ улыбается. За этим скрывается намек на напряженность, заметную по тому, как она плотно сжимает губы, но опять же, я ни разу за весь день не видела ее зубов. Ей за шестьдесят, и что-то подсказывает мне, что у нее не было секса по меньшей мере двадцать лет.

— Тем не менее, мы только что сказали, что, по нашему мнению, ты бы отлично подошла нам здесь.

Я в этом не уверена. Ранее сегодня я наблюдала, как половина из них выкрикивала приказы балеринам, которые выглядели на грани обморока или слез. Именно поэтому я в своё время и ушла из балета. Тем не менее, осознание того, что они всё-таки хотят видеть меня, всё равно вызывает во мне волнение. Мои плечи расслабляются, я выпрямляюсь и лучусь улыбкой.

— Правда?

— Конечно. Мы наблюдали за тобой много лет. Ты прекрасно танцуешь.

— И Лия всегда отзывается о тебе только положительно, — добавляет Моника.

Мне нравится Моника. Как и Лия, она моложе и всё ещё, не знаю… полна жизни? Не сломлена диктаторами профессионального танцевального мира? Просто приятный человек? Она дружелюбна, открыта и представительная. Большую часть тура она шептала мне на ухо что-то об Аннализ каждый раз, когда та отворачивалась. В какой-то момент мне даже пришлось притвориться, что кашляю, чтобы скрыть смех.

Прежде чем я успеваю ответить, к нашему столику подходит молодой человек.

— Мы готовы сделать заказ?

Аннализ жестом указывает на меня.

— Почему бы тебе не начать?

— Хммм… — я пробегаю глазами по меню. Филейная часть терияки весом в шесть унций. Оно. Мой желудок поет от радости, и я нажимаю на выбор. — Я буду филейную часть, средней прожарки, с дважды запеченным картофелем, полностью заправленную и…

— О, Дженнифер, милая. — Покровительственный взгляд Аннализ поднимается над ее очками без оправы. — Разве ты не предпочла бы что-нибудь полегче?

— Эм… — На самом деле нет, блять?

— Это очень строгая программа, поэтому мы, конечно, ожидаем, что наши инструкторы будут такими же преданными делу, как и наши ученики, когда дело доходит до тренировок. Это включает в себя питание.

— Конечно. — Я натягиваю улыбку, оберегающе прижимаю руку к животу под столом, прогоняя стыдливые мысли, которые пытаются проникнуть внутрь, напоминая себе, что я уже не такая стройная, какой была всего несколько месяцев назад. — Мне, пожалуйста, салат капрезе с курицей-гриль.

— Отличный выбор, мэм, — отвечает официант, но веселые огоньки в его глазах говорят мне, что он не хуже меня знает, что это гребаная чушь. Под моим прищуренным взглядом он опускает голову, чтобы скрыть ухмылку, и берет мое меню. — А что будете пить?

— Она будет водку с содовой и лимоном. — Аннализ подмигивает. — Без сахара.

— Вообще-то, я не пью. Рутбир (прим. root bear — безалкогольный газированный напиток с травяным вкусом, популярный в Северной Америке) было бы великолепен.

Интересно, вызваны ли ужас и неверие в выражении ее лица моей вынужденной трезвостью или газировкой с сахаром. Прежде чем она успеет отчитать меня за что-либо из этого, я говорю ей.

— Мой отец скончался, когда мне было шестнадцать, после того, как его машину сбил пьяный водитель. Я целую вечность не пила рутбир, вплоть до недавнего времени, потому что это был любимый напиток моего отца. Нам нравился тот сорт, который выпускался в коричневых стеклянных бутылках, папин старомодный рутбир, так он назывался. — Я смеюсь. — Мой папа говорил мне, что он сам это сделал, вот почему на нем его имя. Каждую пятницу он приходил домой с работы с упаковкой из шести банок пива, и мы все выпивали по одной, пока ели нашу семейную пиццу и ходили в кино.

— Это… ну…

— Мне тоже, пожалуйста, рутбир, — перебивает Моника. — Не пила его с тех пор, как была ребенком. — Она смотрит на Аннализ. — Ты хвалила танцы Дженни?

Она колеблется, прежде чем кивнуть.

— Да, как я уже говорила, ты была бы прекрасным дополнением здесь. — Она разводит руки в стороны, а затем сцепляет их под подбородком, и я, наконец, получаю от нее зубастую улыбку. Это странно напоминает знаменитую улыбку Чендлера Бинга на помолвке из — Друзей. — Итак, что ты думаешь? Это означает да?

Мои брови взлетают на лоб.

— Это означает да? Ты предлагаешь мне работу?

— Да!

— О. Боже мой. Вау. Я… правда?

— Конечно, правда! Ты наш первый выбор, поэтому мы отложили все остальные предложения.

Странное напряжение охватывает мои плечи, а в животе порхают бабочки, но на самом деле они не похожи на хорошие.

— Должна ли я принять решение прямо сейчас? Я этого не ожидала. Я думал, у меня будет немного времени.

Ее улыбка дрогнула, и я быстро отступила.

— Моя семья в Ванкувере. Я так благодарна за эту возможность, правда. Это сбывшаяся мечта. Я просто не уверена, что готова…

— Стоять на своем? Жить своей жизнью?

Под столом мои пальцы впиваются в бедра. Стоять на своем? Жить своей собственной жизнью? Мне действительно нужно переехать через полстраны и оставить семью, чтобы заниматься этим?

— Я не уверена, что готова быть так далеко от них, — тихо заканчиваю я, и когда остальные за столом соглашаются, что это важное решение, которое я могу принять до того, как улететь домой, я провожу остаток ужина, размышляя об этом, о жизни без них.

— Блять… проклятая… восточная Канада… зима…

Я стаскиваю свои кожаные ботинки, и снег, выпавший этим вечером и покрывший их, взмывает в воздух, падает на ковер и быстро тает.

Я хочу вернуться домой, где весна уже начала показывать свое впечатляющее лицо.

Я переодеваюсь в свои самые теплые пижамные штаны и толстовку с капюшоном Гаррета, прижимаясь к уюту, запаху, как будто я завернута в его объятия.

Когда я готова лечь спать, я забираюсь под одеяло и смотрю в окно. На небе не светится ни единой звезды. Город внизу бодрствует, и горизонт имеет неприятный сине-серый оттенок, замусоренный загрязнением, которое приносят все огни.

Чем дольше я лежу здесь, ожидая откровения, тем больше запутываются мои мысли. Все болит. Это напряжение, которое я не могу объяснить, так туго завязывается у меня в животе, ползет вверх по спине. Огромная пустота на вкус как яд, тишина такая оглушительная. Это тяжело и мрачно, пугающе и душераздирающе, и все, что я хочу сделать, это отложить его в сторону.

Но я не знаю как, и когда мои веки закрываются, как будто я могу отгородиться от страхов, слезы просачиваются из уголков глаз, скатываясь по вискам. Я сворачиваюсь калачиком на боку, сжимая Принцессу Жвачку, в то время как мой мир умоляет меня помочь ему исправиться.

У меня звонит телефон, Хэнк звонит по видеосвязи, как всегда вовремя. Не спрашивайте меня, почему он настаивает на видеосвязи, когда он ничего не видит. В основном мы позволяем ему делать то, что он хочет. Он настойчив.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он, и широкий луч света закрывает его лицо.

Я хихикаю, сажусь и подтягиваю колени к груди, благодарная, что он не видит слез, которые я смахиваю.

— Тебе нравится мой наряд?

— О да. Просто сногсшибательно. Ты надела это на собеседование?

— Нет, я не уверен, что им понравилось, если бы я пришла в пижаме.

Хэнк смеется, и вокруг его глаз появляются морщинки.

— Хорошо, что они охотятся за твоим талантом, а не за твоим чувством стиля. Итак, ты хочешь сначала поговорить о своем интервью или о причине, по которой ты плачешь? Или эти два явления связаны?

Из горла вырывается бульканье смеха. Я провожу тыльной стороной запястья по носу, шмыгая им.

— Я ненавижу твою проницательность, — говорю я со вздохом. — Интервью прошло нормально. Это было прекрасно. На самом деле хорошо. Я просто… я не знаю. Я не уверена, что это то место, где я хочу быть.

— Почему?

— Я бы многое оставила позади. Многих людей, которых я люблю.

— Хм. Так почему ты хочешь получить эту работу?

Это не то, о чем мне даже нужно думать.

— Впервые в жизни я уверен, что меня выбрали не из-за моего брата, а из-за того, что я предлагаю к столу.

— И этого достаточно, чтобы взяться за эту работу?

По правде говоря, я не знаю. Еще неделю назад у меня не было намерения соглашаться на это. Я была взволнована, наблюдая, как отношения между мной и Гарретом продолжают развиваться. Я была на седьмом небе от счастья стать тетушкой, и мне не терпелось, хотя и немного страшно, сказать своему брату, что я влюбилась.

— Наверное, я просто… не знаю, где мое место.

— Твое место там, где ты хочешь быть, Дженни.

— Это достаточно легко сказать, но Картер был единственным человеком, на которого я могла положиться всю свою жизнь. Он всегда был рядом, а теперь его нет, и я не знаю, что с этим делать, или кем быть без него. Так много во мне привязано к нему.

Хэнк на мгновение замолкает, обдумывая мои слова.

— Ну, может быть, это и правда, что вы двое связаны друг с другом, но это неправда, что ты не знаешь, кем быть без него. Ты самостоятельная личность, Дженни. Всегда такой была.

— Тогда почему он является катализатором, который приводит ко мне каждого человека, который мне дорог? Как мне узнать, действительно ли я нравлюсь этим людям такой, какая я есть, или я просто удобство, потому что я всегда рядом? — Вопросы улетучиваются прежде, чем я успеваю проглотить их обратно.

— Нашли ли тебя некоторые из самых важных людей в твоей жизни через твоего брата? ДА. Ну и что с того? Я верю, что жизнь ставит нас на пути тех людей, которые нам нужны, что мы так или иначе столкнемся друг с другом. Давай не будем оценивать, как это происходит, а просто будем благодарны, что это происходит, что наша жизнь наполнена любовью людей, которые приносят нам счастье и комфорт, тех, кто заставляет нас смеяться, кто может изменить весь наш день улыбкой или объятием.

Черт возьми. Опять эти подлые, протекающие слезные протоки.

— Ты снова плачешь?

— Нет, — кричу я, вытирая лицо рукавом толстовки Гаррета. — Я не плачу. Никогда.

— Верно. Вы, Беккеты, все очень стойкие, бесчувственные люди. Именно это делает вас всех такими холодными и отстраненными. — Хэнк колеблется. — Позволь мне спросить тебя кое о чем, Дженни. Как вы с Гарретом полюбили друг друга? Это наверняка была не любовь с первого взгляда; ты встретила его много лет назад.

Я улыбаюсь, вспоминая последние несколько месяцев. Бесчисленные неловкие встречи, бесстыдный флирт, первый поцелуй, которого я никак не ожидала. Тихие ночи, проведенные на диване, в объятиях друг друга. Горячий шоколад, танцы, украшения с отпечатками ладоней. Тихие разговоры поздно ночью под одеялом, ревность, которую я никогда раньше не испытывал, желание сделать что-то своим. Борьба и слезы вперемешку со смехом и улыбками. Пересекая и раздвигая границы шаг за шагом. Два незнакомца, которые стали лучшими друзьями, а затем и больше, намного больше.

Медленно, и все же внезапно, он появился.

Однажды Гаррет был незнакомцем, мужчиной, который краснел каждый раз, когда я заговаривала с ним, который не мог связать несколько слов, чтобы сформулировать ответ. И вдруг он оказался везде, во всем, открылся мне, показал мне человека под застенчивой внешностью, невероятного друга, сострадательного брата и сына. Он вовлек меня, и с каждым кусочком, который он мне давал, он показывал мне место, где он тоже должен был держать части меня.

Поэтому я говорю Хэнку именно это.

— Похоже, присутствие Гаррета в твоей жизни имеет прямое отношение ко всем частичкам тебя, Дженни, которые заставили его захотеть остаться. Не к человеку, который привел его к тебе.

Хэнк прав. Гаррет влюбился в меня не из-за Картера. Он выбрал меня не из соображений удобства. Картер ввел его в мою жизнь, и Гаррет обнял меня.

— Ты достойна всего, чего желаешь, Дженни. Никогда, ни за что не отказывайся от своей мечты, какой бы она ни была.

Моя мечта? Я не думаю, что это она, не здесь.

Моя мечта — дома. Моя мечта — это позволить себе быть любимой людьми, которые хотят любить меня, кто заставляет меня чувствовать себя такой наполненной, красивой и впечатляющей, что я чувствую, как меня распирает.

Однажды я прочитала, что есть разные виды любви. Те, в которых ты учишься, где ты растешь, понимаешь, что тебе нужно. Что ты будешь влюбляться снова и снова, пока, наконец, не прибудешь к месту назначения. Ты находишь того, кого так долго искал, и все просто… подходит.

Но я не могу представить лучшей любви, чем Гаррет. Вместе мы сделали все это. Мы учились, росли, осознавали наши потребности и выражали их. Он дает мне все, о чем я только могла мечтать, и я думаю, что делаю то же самое и для него.

И подходит ли мне кто-то больше чем он? Где я могла бы найти кого-то, чьи грани так идеально сливаются с моими, собирая все наши маленькие осколки и делая нас единым целым?

Я потратила свое время на поиски своего места в этом мире, но чем больше я вижу, тем больше понимаю, что все это время оно было прямо у меня под носом.

Зачем мне продолжать поиски? Все, что я бы делала, это блуждал все дальше от тех самых людей, от того места, которое наполняет меня счастьем.

Я слишком часто позволяла своим чувствам брать верх. Зажатая между стремлением удовлетворить жажду принятия и подлинной связи и желанием спрятаться, уйти в себя. Я берегла свои особенные качества, опасаясь, что, если отдам их не тем людям, они уничтожат их без труда, сожмут в своих руках, оставив меня лишь оболочкой — незначительной и неузнаваемой. Но если я сохраню всё это внутри, я останусь собой, когда они исчезнут.

И теперь я стою здесь, размышляя над единственным вопросом, который мне когда-либо следовало задать себе: почему любить себя менее важно, чем мысль о том, что другие люди любят меня?

Гаррет однажды сказал мне, что я не создана для того, чтобы вписываться, что для меня невозможно прятаться в тени. Так почему же я постоянно пытаюсь? Почему я стала самозванцем в своей собственной жизни? Я никогда не сомневалась в своих талантах. Я была уверена во всем мире, когда дело касалось танцев, в моей способности удивлять. И все же, так часто я была готова расшибиться в лепешку, чтобы соответствовать чьему-то представлению о том, кем я должна быть, быть той, кого все остальные считали достойной.

Просто быть той, кого я сочла достойной. Достойной любви, принятия.

Я прожила слишком большую часть своей жизни под давлением. Но, возможно, все это давление было напрасным для… меня. Люди, которые имели значение, никогда не просили меня о большем или о чем-то другом. Они увидели меня всю, раскрыли объятия и приняли все части, истории, страхи, нюансы, которые делали меня той, кем я являюсь.

Может быть, я привыкла к одиночеству. К мысли, что я ни для кого не просто подхожу, ни для каких отношений, дружбы или чего-то еще. Может быть, я убедила себя, что меня это устраивает. Одиночество стало для меня мирной отсрочкой. Это было мое тихое место, где я могла отдохнуть, снять все свои маски и позволить себе быть самой собой, не боясь быть отвергнутой.

Но что, если влюбиться — это когда быть с этим человеком лучше, чем чувствовать комфорт одиночества? Что, если любовь — это когда вы принимаете это вместе, хаос в своем разуме, и делаете это лучше, чем вы когда-либо думали, что это может быть?

Потому что посреди моей бури, в центре всего моего хаоса, Гаррет ждет с распростертыми объятиями, готовый разбить меня вдребезги такой безусловной любовью, о существовании которой я и не подозревала до него.

И вдруг что-то щелкает.

Я могу постоять за себя, но я не обязан. Мне позволено быть частью целого.

Мне позволено выбирать любовь.

ПАУНД ТАУН

— Должен ли я позвонить ей? Я должен позвонить ей, верно? Да, я позвоню.

Я беру свой телефон, большой палец зависает над этим солнечным лучом.

— Нет, — стону я, швыряя телефон на кровать. — Мне не следует звонить.

— Я боюсь, — шепчет Джексон с порога.

— Я тоже, — шепчет Адам в ответ. — Я никогда раньше не видел, чтобы он разговаривал сам с собой.

— Я разговариваю не сам с собой, вы, гребаные индюки. — Я запихиваю свои спортивные штаны и толстовку в ручную кладь. — Я разговариваю с вами, двумя ослами.

— Выбирай одно из двух, Андерсен, — говорит Джексон с раздражающей ухмылкой на лице, наблюдая, как я собираю вещи для нашего полета позже вечером. — Индейки или ослы. Мы не можем быть и теми, и другими.

— Ты будешь тем, кем, черт возьми, я тебе скажу быть.

Глаза Адама искрятся весельем.

— Медвежонок Гэри сегодня утром какой-то колючий.

— Спасибо, — ворчу я, хватая батончик гранолы, который он протягивает мне, когда я прохожу мимо.

— Ради всего святого, Гаррет, просто позвони ей.

— Я не могу. Ей нужно было пространство, чтобы сделать это самой. — Рывком открываю холодильник, достаю апельсиновый сок и пью его прямо из кувшина. — Я не хочу доставать ее.

— Я не думаю, что если ты просто спросишь как она и скажешь «привет», это как-то ее побеспокоит. Ты бы дал ей понять, что думаешь о ней.

Я не могу перестать думать о ней. Мой разум не отключался с тех пор, как Дженни ушла отсюда двадцать четыре часа назад. Проблема в том, что ни одна мысль не является связной. Все представляет собой неразбериху из — что, если, один страх ведет к другому, пока я не бреду по темной дороге, задаваясь вопросом, на что похожа моя жизнь с ней в Торонто. Я мало что вижу, кроме того, что это холодное, безрадостное будущее, которого я не хочу.

— Что, если она уйдет? — Выпаливаю я. — Что, если она согласится на работу и переедет в Торонто?

Адам и Джексон внимательно наблюдают за мной.

— А что, если она это сделает? — Адам, наконец, отступает. — Ты не можешь последовать за ней. По крайней мере, не сейчас. И твоя семья переезжает сюда.

У меня сжимается горло.

— Я не хочу с ней прощаться.

— Большие расстояния — это тяжело, — говорит Джексон. — Это тяжело для любых нормальных отношений, а твои — ненормальные. Ты играешь в профессиональный хоккей. Когда ты не путешествуешь, ты обязательно в Ванкувере. Ты бы увидел ее в межсезонье. Это то, чего ты хочешь?

Чего я хочу, так это Дженни, я могу заполучить ее любым способом. Если мне придется кончать на ковер в моем гостиничном номере по FaceTime в течение восьми-десяти месяцев в году, я это сделаю.

— Может быть, ты мог бы попросить ее остаться, — предлагает Джексон.

— Я не могу.

Я хочу. Я хочу быть эгоистом. Но я не могу. Дженни заслуживает этой возможности. Я не просто хочу, чтобы она осталась, я хочу, чтобы она следовала своим мечтам.

И я бы никогда не попросил ее предпочесть меня своим мечтам.

— Ты беспокоишься, что это недостаточная причина для того, чтобы она осталась?

Я не беспокоюсь о том, что недостаточно хорош для Дженни. Никогда эта женщина не просила меня быть кем-то другим, кроме самого себя. Все, что я мог дать, всегда было правильным, именно таким, как ей нужно. То же самое можно сказать и о том, что она мне дает. Я не знаю, сколько существует способов объяснить, как два человека так идеально подходят друг другу, но я готов провести остаток своей жизни, составляя предложения, если это то, что нужно, чтобы заставить ее поверить, что этого достаточно. Что ее, черт возьми, достаточно.

— Я думаю, что любовь — это достаточно веская причина для большинства поступков, но мне не нужно, чтобы она оставалась в Ванкувере, чтобы я любил ее. Я буду любить ее, где бы она ни была, и я собираюсь убедиться, что она это чувствует.

Потому что это, я думаю, самая большая проблема Дженни: непонимание того, что ей не нужно жертвовать ни единой частичкой себя, чтобы получить всю любовь, которой она заслуживает.

Настоящая любовь не обусловлена. Это видеть кого-то таким, какой он есть, и принимать его всего. Это знать, что вы, в первую очередь, друзья, а во вторую — любовники, понимать, что споры — это возможность узнать друг друга глубже. Ужин ждет тебя в микроволновке, свет оставлен включенным, чтобы ты благополучно вернулся домой. Принимать вместе душ, чтобы вы могли дольше целоваться. Это два часа ночи, когда раскрываются секреты, пока вы увлечены друг другом, танцуете на кухне, смотрите фильмы Диснея на диване и плачете навзрыд. Это поддерживает мечты, расти вместе и расти порознь. Потому что, когда ты можешь быть сильным сам по себе, ты можешь быть сильным и вместе.

Если я должен любить Дженни на другом конце страны, это именно то, что я собираюсь сделать. И если расстояние меня не остановит, то Картер Беккет уж точно не остановит.

Он не собирается меня останавливать, но чертовски уверен, что пытается, и он чертовски бесит меня, пока делает это.

— Андерсен, ты неплохо выглядишь на второй линии. — Он объезжает меня на коньках, держа палку поперек бедер.

— Тогда я должен вернуться к первому. Поскольку, как ты знаешь, это мое место.

— Но тогда где бы играл Кайл?

— На его месте, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы. — На второй линии.

— Я согласен, — вмешивается тренер. — Нам нужно, чтобы Андерсен вернулся на — первый — с тобой и Эмметом. Вы трое — наш звездный состав не просто так. — Он обрывает Картера, как только тот открывает рот. — Беккет, посмотри мне в глаза и скажи, какое место в этой команде принадлежит Андерсену.

Челюсть Картера сжимается.

— На первой линии.

— И почему?

Его взгляд переключается на меня, и за всей злостью я вижу что-то еще. Что-то уязвимое и мягкое. На мгновение, несмотря на его дерьмовое отношение на прошлой неделе, я сочувствую ему.

— Потому что он ценный игрок и незаменимый лидер.

— Вот именно. Так что разбери свое дерьмо и давай сегодня вечером поиграем в настоящий хоккей. Андерсен, ты снова на первой линии.

— Молодец! — Эммет хлопает меня рукой в перчатке по заднице. — С возвращением, детка. Мы скучали по тебе.

— Говори за себя, — ворчит Картер, и то сочувствие, за которое я цеплялся минуту назад, исчезает. Заплаканное лицо Дженни всплывает в моем сознании, и что-то внутри меня обрывается.

— Повзрослей, блять, Беккет.

Картер подходит ближе.

— У тебя проблемы, Андерсен?

— Да, у меня гребаная проблема. — Я катаюсь вперед, пока моя грудь не касается его. — Моя проблема в том, что тебе двадцать девять лет, но ты ведешь себя как гребаный малыш, у которого задули свечи на день рождения.

Я не знаю, кто из нас первым бросит клюшку и перчатки на лед.

Картер сжимает в кулаке мою футболку, промахиваясь мимо моего лица и хватая меня за плечо, когда замахивается.

— Ты трахаешь мою сестру!

— Нет, я не собираюсь! — Я дергаю его на себя, сбивая с него шлем. — Это больше…

— Ты сказал, что собираешься отвезти ее в Паундтаун!

Наши ноги переплетаются, когда он обхватывает мою голову рукой, и мой шлем слетает, когда мы падаем на лед.

— Она сказала это первой!

— Да, ну а теперь я собираюсь сводить тебя в Паундтаун, и не в самом веселом смысле!

— Жаль, что ты уже там, — ворчу я, наваливаясь на него сверху, прижимая его извивающееся тело ко льду. Мой кулак едва дотягивается до его рта, когда его рука закрывает мое лицо. — Потому что я только что… трахнул… тебя!

— Господи Иисусе, — бормочет кто-то.

— Чертовски неловко, — добавляет другой голос.

— Пусть они сами разбираются. Сегодня вечером они должны играть вместе.

— У меня сотня на Беккета. Он жаждет крови. Андерсен трахнул его сестру.

— Я принимаю пари. Нужно быть сумасшедшим, чтобы испытывать Беккета таким образом. Думаю, Андерсен на это способен.

Глаза Картера темнеют, его боевой клич эхом разносится по льду, когда он наваливается на меня.

— Ты трахаешь мою сестру!

— Я, черт возьми, люблю ее!

Его рот приоткрывается, когда его хватка на моей футболке ослабевает.

— Что?

Я бью его по запястьям, глотая воздух.

— Я сказал, что чертовски люблю ее, ясно?

Он садится, но не слезает с меня.

— Но я думал…

— Потому что ты, блять, не слушаешь! — Я хватаю перчатку и швыряю ей ему в лицо. — Дело не в тебе, Картер! Дело было в том, что мы с ней нашли друг друга!

— Но она моя сестра. Ты не можешь…

— Почему бы и нет? Ты думаешь, я недостаточно хорош для нее?

— Что? Нет, я… — Его глаза виновато блестят. Он качает головой. — Я этого не говорил.

— Тогда в чем дело? Потому что все, чего ты хотел, это чтобы Оливия дала тебе шанс, а теперь ты мне его не даешь.

— Ты мог бы… ты мог бы… — Его грудь быстро поднимается и опускается, в центре нижней губы собирается капелька крови. — Ты мог бы причинить ей боль!

Еще одна чертова перчатка в лицо.

— Это ты сейчас причиняешь ей боль, Картер! Она не может смириться с тем, что ты вот так отдалился от нее. И почему она должна это делать? Ты ее брат. Разве она недостаточно потеряла в своей жизни?

У Картера перехватывает горло, и вина в его глазах начинает затуманивать их.

— Она провела свою жизнь, чувствуя, что ты затмеваешь ее, думая, что все, что она может предложить кому-либо, — это быть младшей сестрой Картера Беккета. Она наконец поняла, что в ее жизни есть люди, которые хотят быть рядом с ней, а не с тобой. Она нашла любовь, после всего, через что ей пришлось пройти, всей этой гребаной сердечной боли, и что ты делаешь? Ты бросаешь ее. Ты говоришь ей, что она не может этого получить.

Он качает головой.

— Нет, я… я бы никогда так не сказал.

— Но именно так звучит твое молчание. Разве ты этого не понимаешь? Тебе позволено злиться, но ты ведешь себя как ребенок. Дженни не нуждается в твоей защите. Ей нужно, чтобы ты был рядом, был ее другом и братом и наблюдал, как она живет своей собственной жизнью, потому что она сама надирает всем задницы. Ты должен хотеть, чтобы она была счастлива, где бы она ни нашла это счастье.

— Я действительно хочу, чтобы она была счастлива, — шепчет он, наконец слезая с меня и растягиваясь на льду рядом со мной. — Дженни заслуживает всего мира.

— И я хочу подарить ей его.

Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Олли сказал, что я поступаю нечестно. Заставила меня спать на диване.

— У тебя есть, типа, три свободные спальни.

— Четыре. Она сказала, что я не заслуживаю постели.

Я вздыхаю, проводя рукой по своим мокрым волосам.

— Я не разговаривал со своим лучшим другом почти два гребаных дня.

Картер внимательно наблюдает за мной.

— Лучший друг?

— Дженни — моя лучшая подруга, Картер.

— Что, если она согласится на работу в Торонто?

— Потом разберемся с этим. Но, честно говоря, я даже не думаю, что она хочет эту работу. Я думаю, единственная причина, по которой она рассматривает возможность принять это предложение, заключается в том, что она думает, что ты не хочешь, чтобы она была здесь сейчас, и что без тебя она потеряет всех, кого любит.

— Черт. Я облажался.

— Это мягко сказано, да.

— Беккет, — зовет тренер с другого конца льда. — Убирайся со льда! Ты закончил!

Картер резко садится.

— Что? Нет, мы просто…

— Тренер, все хорошо. Мы не будем…

Он останавливается перед нами, посыпая Картера льдом и ухмыляясь.

— Ты нужен в больнице.

Позвоночник Картера выпрямляется.

— Что?

— Ты скоро станешь папочкой.

— Срань господня! — Картер переворачивается, бросается на меня сверху в некоем подобии объятий, прежде чем вскакивает на ноги, широко раскидывает руки и визжит: — Я собираюсь стать папой!

Адам поднимает меня на ноги, пока Картер летит по льду.

— Оливия! Я иду, детка!

— Это ваш первенец?

Секретарша за стойкой наблюдает за Картером с улыбкой. Это один из тех юмористических типов, вероятно, потому, что он расхаживает по коридору, хлопая себя по лицу. Кара записывала, чтобы показать Оливии позже. Сейчас не время бросать ей в лицо, что ее муж разваливается на части.

— Малыш? Нет. — Он кладет руку себе на грудь. — Я отец собаки.

Холли прищуривает глаза.

— Картер.

— Что? — Он смотрит на нее. — О, человеческий ребенок? Да, это наш первый человеческий ребенок. И наш последний. — Он тревожно смеется. — Просто шучу. У нас, наверное, будет трое. Может быть, пять. — Еще один пронзительный смех. — Пять человеческих младенцев. — Он проводит дрожащей ладонью по губам, его кожа необычайно бледна. — Эй, у тебя тут есть где-нибудь ведра?

Брови секретарши хмурятся.

— Ведра?

Картер указывает на мусорное ведро в другом конце комнаты и шагает к нему.

— О, этого хватит. — Он хватается за край и быстро вываливает все содержимое своего желудка в мусорное ведро.

Аланна, племянница Картера и Оливии, подталкивает меня локтем.

— Как раз вовремя, а? Час назад я думала, дядю Картера стошнит. Он такой драматичный, и у него сводит животик, когда он напуган.

— Я не боюсь! — Картер кричит, затем его снова тошнит в мусорное ведро. — Это овсянка, которую я ел на завтрак! — У него снова урчит желудок. — Должно быть, это было плохо!

Аланна приподнимает брови в стиле — я же тебе уже говорила.

— Пугливая кошечка.

Картер пробыл здесь четыре часа, остальные — два. Он входил и выходил из этой комнаты тринадцать раз, и каждый раз высота его звука повышалась на целую октаву. Его лицо красное, лоб мокрый от пота, а волосы торчат в разные стороны. Этот человек не просто напуган; он чертовски напуган.

— Я знала, что это случится, — бормочет Холли, роясь в своей сумочке. Она достает зубную щетку в упаковке и крошечный тюбик зубной пасты, засовывая их в грудь Картер. — Вот. Иди почисти зубы и больше не отходи от своей жены.

— Может быть, мне стоит пойти туда, — предлагает Кара, вставая. — Мы действительно доверяем Картеру? К тому же, когда они оба расстроены, они подпитываются энергией друг друга. Ты видела, как эти двое ссорятся? Это не красиво.

Эммет тянет ее вниз.

— Картер собирается надеть трусы большого мальчика и быть сильным ради своей жены.

Думаю, Картер соглашается, долго молча качая головой, прежде чем, наконец, побрести по коридору, сжимая в кулаках зубную щетку и пасту.

Я откидываюсь на спинку стула, барабаня пальцами по бедрам.

— Кто-нибудь, э-э… звонил Дженни? Чтобы… дать ей знать.

Холли улыбается мне.

— Ее рейс вылетел сегодня рано утром. Она скоро должна быть здесь.

Я сажусь.

— Ее рейс? Но я думал, она останется еще на день? Она должна была вернуться домой завтра.

Холли просто подмигивает. Я не понимаю. Если ее самолет вылетел этим утром, она не знала, что у Оливии начались роды. Так почему она возвращается домой раньше?

— Что она делает… она… аааа. — Я закрываю лицо руками и опускаю локти на колени. — Просто забудьте об этом.

Следующие полтора часа я провожу, бесцельно бродя между автоматом с закусками и «Tim Hortons» в кафетерии этажом ниже. Я умудрился съесть всю упаковку из двадцати мини пончиков, и когда Адам тянется к пустой коробке, он хмурится.

— Прости, — бормочу я, проглатывая пончик со вкусом праздничного торта. — Я ем, когда нервничаю.

Где-то громко хлопает дверь, затем раздаются быстрые, твердые шаги. В комнату влетает Картер, одетый в синюю больничную робу, с одной из тех маленьких шапочек на голове.

— Это девочка, — всхлипывает он, захлебываясь слезами, текущими по его лицу. — Я чертовски напуган!

Он исчезает так же быстро, как и появился, и мы взрываемся радостными криками, обнимаемся, и я жалею, что Дженни здесь нет.

— Я, блять, тебе говорил, — говорю я, протягивая ладонь. С коллективным стоном Эммет, Адам, Джексон и брат Оливии, Джереми, суют купюру в мою протянутую руку. Я прячу свой выигрыш в карман. — Хэнк, ты знал лучше, а, приятель?

— Я знал, что это будет девочка, в тот момент, когда Картер сказал, что это будет мальчик. Моя милая Ирландия всегда хотела маленькую девочку, и я жалею о том, что так и не смог подарить ей ее. Я тоже мечтала о ней. Миниатюрная версия самой доброй женщины, которую я когда-либо знал, с таким же большим сердцем. — Он улыбается потолку, его глаза остекленели. — Держу пари, она сейчас здесь, следит за тем, чтобы эта маленькая леди добралась в целости и сохранности до своей семьи.

Холли похлопывает его по руке.

— Я думаю, ты прав, Хэнк. Твоя Ирландия всегда была с нами.

Час спустя акушерка Оливии приветствует нас с улыбкой.

— Мама и папа были бы рады, если бы вы пришли познакомиться с их маленькой девочкой.

Я отстраняюсь, пока все поднимаются на ноги.

— Гэр? — Адам оглядывается на меня. — Ты идешь?

— О. — Я машу рукой. — Нет. Наверное, не я.

— Картер специально сказал — все, — уточняет акушерка

— О… Хорошо. — Я вытираю липкие ладони о бедра и встаю. — Круто.

Комната огромная, даже несмотря на то, что мы все здесь выстроились в очередь, чтобы поприветствовать отважную маму.

Я обнимаю Оливию одной рукой и целую ее в щеку. Несмотря на то, что она выглядит измученной, она все равно прекрасна.

— Привет, маленькая мама. Ты чертовски храбрая, раз впустил нас всех сюда сразу.

Она смеется, обнимая меня крепче.

— Нам нужно было, чтобы наша семья была здесь. — Ее взгляд скользит по комнате, и она хмурится, когда видит пропавшего человека.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что боль была забыта, как только я услышала ее крик?

— Моя мама сказала то же самое, когда родилась Алекса. — Я сжимаю ее руку. — Ты сделала это.

— Она будет самой счастливой маленькой девочкой с таким дядей, как ты. Я даже прощу тебя за то, что ты разбил Картеру губу именно сегодня, только потому, что он это заслужил.

Я хихикаю, но смех быстро затихает при звуке голоса, кричащего из коридора.

— Я здесь! Я здесь. Черт возьми, я здесь.

Дженни проскальзывает в комнату, запыхавшаяся, с волосами, собранными в узел на макушке, утопающая в моей толстовке. Ее взгляд встречается с моим через всю комнату, и когда она улыбается, я думаю, что умер и попал на небеса.

— Тетя Джей, с тебя один доллар за клятву джей…

Джереми зажимает рукой рот Аланны.

— Не сегодня, дорогая.

Картер медленно обходит кровать Оливии с их дочерью на руках, закутанной в шалфейно-зеленое одеялко.

— Хэнк, мы хотим, чтобы ты сначала подержал ее.

Белые брови Хэнка подпрыгивают.

— Я? Правда?

— Правда.

Его руки поднимаются по обе стороны от головы, он дрожит и взволнован.

— Ну, тогда ладно. Кто-нибудь, найдите мне стул. Прошло много времени с тех пор, как я держала на руках ребенка, и этот ребенок мне особенно дорог.

Адам помогает Хэнку сесть, и Картер берет на руки свою новорожденную дочурку — все семь фунтов и одиннадцать унций совершенства.

В глазах Картера нет ничего, кроме гордости и любви, когда он гладит ее по щеке и шепчет.

— Познакомься со своим псевдодедушкой, милая Ирландия.

Хэнк вскидывает голову, Холли давится рыданиями, а Дженни яростно бьет себя по щекам.

Слезы наворачиваются на голубые глаза Хэнка, когда он шепчет.

— Ирландия?

— Мы с Олли не могли представить более совершенного имени для нашего маленького чуда.

Рука Хэнка дрожит, когда он проводит ею по крошечному свертку. Кончик его указательного пальца останавливается на ее крошечном подбородке, и он обхватывает ее круглую щеку своей обветренной ладонью. Его подбородок дрожит, и слеза скатывается с его ресниц, падая на ее одеяло.

— Ты, милая Ирландия, будешь самой сильной, свирепой, страстной и любимой маленькой девочкой. — Он проводит ладонью по ее руке, и ее рука взлетает вверх, тончайшие пальчики обхватывают один из его. Падает еще одна слеза, потом еще, и Хэнк поднимает захваченный палец, кладет ее крошечную ладошку себе на щеку и закрывает глаза.

Я в восторге, когда Дженни обнимает свою племянницу так, словно она самое дорогое, что есть на свете. Я думаю, что она просто не может быть другой: розовые щеки, густая копна темных волос и ресницы в тон, надутые губы в форме сердечка, к которым Картер наклоняется и целует каждые две минуты. Я не могу отвести взгляд, да и не хочу.

— Я ненавижу это делать, — начинает Эммет, — но нам пора уходить. Мы должны попасть на арену. — Он кладет руку на животик Ирландии. — Я собираюсь выбить из тебя все дерьмо через два дня, когда мы вернемся домой.

Адам и Джексон прощаются, но мои ноги не двигаются, пока я наблюдаю за Дженни.

— Нам пора идти, Гэр.

— Да, но я…

— Гаррет.

— Ладно, я просто хочу…

— Сейчас.

Звук разочарования клокочет у меня в горле, и я откидываю голову назад, сжимаю кулаки и уж точно не топаю ногой.

Адам удивленно приподнимает бровь.

— Ты действительно только что топнул?

— Нет, — ворчу я и, бросив последний взгляд в сторону Дженни, следую за Адамом, Эмметом и Джексоном в коридор.

— Перестань ворчать. — Джексон щелкает меня по виску. — Она здесь, на целый день раньше, чем должна была быть, и она улыбалась тебе.

— Я просто хотел обнять ее, — бормочу я.

— Что?

— Я сказал, что просто хотел обнять ее. Она была рядом, и все, что я хотел сделать, это… уф! — Чье-то тело сталкивается с моим сзади, и тепло разгорается, распространяясь по мне, как огонь, когда две руки обхватывают меня за талию, крепко прижимая к себе.

Дженни становится передо мной, одной рукой прикрывая мое сердце, другой обхватывая мое лицо.

— Я тоже хотела тебя обнять. — Она приподнимается на цыпочки и прикасается губами к моей щеке. — Я скучала по тебе, — шепчет она мне на ухо, и когда она пытается отстраниться, я прижимаю ее к своей груди, зарываясь лицом в ее волосы. Она пахнет так же, как теплый ванильный сахар, корица и кофе, и я никогда не отпущу ее.

— Разойдитесь, голубки, — зовет Эммет. — Мы должны быть на арене через пятнадцать, а до нее еще двадцать минут.

Дженни улыбается.

— Удачи, здоровяк. — Когда она еще раз целует меня в щеку, я знаю, что определенно умер и попал на небеса.

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ и ХАОС

Приходилось ли вам когда-нибудь видеть, как мужчина ростом шесть футов четыре дюйма укачивает на руках свою крошечную новорожденную девочку, напевая — «Ты мое солнышко»?

— Черт возьми, — бормочу я. — Они такие милые.

— На мне взрослый подгузник, и я порвалась в тех местах, где женщины вообще не должны рваться, все потому, что у него нет самоконтроля и он не смог вытащить его один гребаный раз. Но я так чертовски влюблена в этих двоих, что это абсолютно невероятно. — Оливия пристально смотрит на Картера и Ирландию, пока они медленно раскачиваются вместе. Клянусь, я вижу намек на слезы, прежде чем она морщит нос и стряхивает их. — Он так далек от совершенства, Дженни, но в его сердце так много любви. Он очень любит тебя.

— Иногда у него забавная манера показывать это. — Я смотрю, как он улыбается Ирландии, затем опускает свои губы к ее. — Это он научил меня общению, тому, как важно было высказывать свое мнение, а потом он исчез.

— Я знаю. Ты имеешь полное право расстраиваться из-за него. Он совершил несколько ошибок, и теперь ему нужно их исправить. — Она трет глаза и вздыхает. — В ночь твоего интервью Кара и Эм были здесь, пели караоке. Он исполнил твою песню, ту, которую вы двое всегда поете вместе.

Я улыбаюсь, вспоминая, как идеально мы подхватываем друг друга на нашей любимой песне из Холодного сердца — «Love is an Open Door».

— Он никому не позволял петь с ним, но и твои реплики тоже не стал петь. Он был несчастен, позволив микрофону висеть у него на боку. — Она качает головой. — Я не знаю, почему он просто… не выбрал другую песню.

Ее догадка так же хороша, как и моя.

Оливия наклоняется ко мне, кладя голову мне на плечо.

— Могу я быть честна с тобой, Дженни?

— Всегда.

— Я рада, что ты решила, что Торонто не для тебя. Если бы ты решила, что это так, я была бы рада за тебя, но… печальна за нас. Я так сильно люблю тебя, но я действительно хотела продолжать любить тебя прямо здесь. Я знаю, это эгоистично с моей стороны, но…

Я заключаю ее в объятия, сердце сжимается.

— Спасибо.

— Я так благодарна за тебя, Дженни. — Она незаметно вытирает глаза. — Ладно, Картер. Пора подарить тете Джей немного детской любви.

— Что? Но я еще не закончил! Она просто… — Он прижимает Ирландию к груди и хмуро смотрит на Оливию, уворачиваясь, когда она пытается забрать их дочь. — Ты не можешь получить ее!

— Картер, отдай мне ребенка.

— Нет.

— Картер.

Его брови так сильно хмурятся, что он морщит лоб. Раздраженно он поворачивается ко мне.

— Ты должна быть осторожна.