Ровно в семь вечера раздался звонок в дверь. Я совершенно не ждал, что она приедет.

— Здравствуйте! Вы меня не ожидали?

— Нет.

— Мне уйти?

— Почему, заходите.

Она переступила порог. Я любил людей с хорошим чувством юмора.

Я стоял не двигаясь.

— Можно раздеться?

Судя по тому, как она сняла ботинки, посмотрела в зеркало в прихожей, прошла в колготках по полу, провела щеткой по волосам, — она была абсолютно московской девушкой. Интересно, а какую я еще ожидал?

— Где мы сядем? — спросила она.

«А почему не ляжем?» — подумал я.

— Я замерзла, можно чаю, чтобы согреться?

— Конечно, конечно, — ответил я, размышляя, зачем мне все это нужно. Теперь напрягаться, стараться ее развлекать и угощать…

Она выпила чай довольно быстро, и мы перешли в гостиную, где стоял стариный темно-зеленый плюшевый диван. Рядом — длинный стол коричневого дерева, который я стал заставлять снедью.

— Неужели это американские конфеты? Никогда не ела!

— Французские.

Я нашел на кухне итальянский шоколад, помыл чернослив и курагу и принес все вместе. Распечатал вафли, открыл коробку печенья и поставил бутылку ликера на стол, рядом с двумя рюмками.

Она сидела на тахте в черном одеянии — какая-то кофта и обтягивающие спортивные брюки. Похоже, чувства цветовой палитры в ее вкусе не было. Да и откуда? Если она никогда не ела американских конфет… Ужасное дерьмо, хуже не бывает.

— Вы знаете, я не пью, — оценив взглядом стол, сказала она и взяла конфету.

— И я тоже.

— Что же мы тогда будем делать, все-таки праздник?! Рождество! Можно по одной выпить.

Я в этом не сомневался. Открыл манговый ликер и налил его в красивые рюмки.

— За нашу встречу!

Я не думал, что за это нужно пить. Но пригубил ликер. Потом подумал, что глупо проводить целый вечер в тоске, да еще с актрисой. И решил ее напоить.

После пятой рюмки она уже не интересовалась, за что мы будем пить, а пила.

Достала из коробки печенье, покрытое шоколадом:

— А какая музыка у вас есть? Вся из Америки? Тогда выберите сами.

Я слушаюсь и повинуюсь, не сразу осваивая хозяйский кассетник с кучей кнопок.

— Что это за группа?

— «Modern Talking».

— Очень приятная музыка. Я могу вас попросить налить мне еще?

— Всенепременно.

— Какой вкусный ликер, никогда такого не пила.

— Из пристанционного киоска, — предупреждая вопрос, говорю я.

— Вы часто сюда приезжаете?

— Нет. А вы ездите за границу?

— Я была в Польше, в Чехословакии, но только на съемках. Очень хочу поехать в Париж, у меня там близкий знакомый. Он актер, может, вы его знаете, — и она назвала ничего не значащую фамилию.

Они всегда в Империи считали, что все за границей должны знать друг друга. А мы — не знали!

— О чем вы пишете? — отсутствующе спросила она.

— О жизни, о любви.

— А почему вы называете меня на «вы»?

— Я не привык людям «тыкать».

— Может, нам пора перейти на «ты»?

— Для этого нужно выпить на брудершафт.

Клянусь, я просто проверял: от тоски и скуки.

— Это как?

— Мы выпиваем, скрестив руки, потом целуемся в губы и говорим друг другу «ты».

— Я никогда не пробовала…

— Не может быть! — искренне удивился я. — Хотите попробовать?

— Да.

Я налил нам по новой стопке.

— Вам стоит подвинуться ближе.

Она тут же повиновалась (мне это понравилось), и ее колено коснулось моего. Она взялась за хрусталь. —

— Теперь нужно завести руку за руку, — ее сероголубые, вернее, серые с голубизной глаза оказались напротив моих, — и выпить до дна.

Она сразу выпила.

— А теперь…

— А теперь поцеловаться! — воскликнула она.

Мы стали медленно, как бы нехотя — по крайней мере я, — а лишь в силу «протокола» наклоняться друг к другу. Но в последнюю секунду поцеловались не в губы, а в щеки.

— Ты Алексей, — неожиданно произнесла она. Церемония ей понравилась.

— Вы Арина, — не смог я сразу переступить этикет.

От нее почти неуловимо пахло тонкими духами. Она склонила голову вниз и как бы подставила свою шею, на переходе в затылок. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать ее нежную кожу. Она стала мягко прижиматься ко мне. Совсем незаметно.

Я понимал, что она слегка выпила и дальше мы никуда не продвинемся. По крайней мере, в этот вечер. Она была из тех, за кем нужно долго и нудно ухаживать. (Как я глубоко ошибался! Как и все мужчины в отношении женщин.)

Однако она продолжала прижиматься, подставляя шею опять. Видимо, ей нравились мои поцелуи. У меня не было особого желания переходить с шеи и целовать ее лицо, поэтому я сказал:

— Здесь не очень удобно сидеть, может, мы перейдем в другое место?

— А куда? — слегка задумчиво спросила она.

— В кабинет…

Я поднял ее за талию (она была одного роста со мной, стройная) и, полуобнимая, полупридерживая (чтобы не сорвалась «рыбка с крючка»), повел в кабинет. Там стоял разложенный диван, обласканный белыми простынями.

Я ожидал возражений, но их не последовало. Мы опустились на пододеяльник. Я понимал, что она села со мной на диван не для того, чтобы сопротивляться, и взялся за ее кофточку. Мне хотелось лишь одного — увидеть, соответствовала ли ее спина той, на экране. Или нет.

Она положила ладони на мои руки. Ее пальцы были слегка влажные.

— Ты хочешь, чтобы я это сняла?

Она была не по-женски догадлива…

— В общем-то да, если вы не против.

И тут она удивила меня первый раз.

— Поставь другую музыку. Любую. Эта не подходит.

«К чему?» — подумал я и пошел менять кассету. На это у меня ушло секунд тридцать, не больше. Когда я вернулся, она лежала уже раздетой под одеялом.

«И в этом есть своя логика», — подумал я.

— Холодно сидеть без кофты… Я решила укрыться.

Брюки и колготки были брошены на кресле.

Интересно, для чего женщина, раздевшись, ложится в постель? Какая гениальная мысль. Хотя я по-прежнему не считал, что мы пройдем с ней через заветный узкий тоннель с первого раза.

— Ты так и будешь смотреть на меня стоя?

— А что вы хотите, чтобы я сделал?

— Согрей меня.

Интересный эвфемизм. Глаголу, которого не существует в русском языке. Начинается на букву «е». С приставкой на букву «в». «А ну-ка угадай!»

— Всю или какую-то определенную часть?

Она едва улыбнулась:

— Если можно, скорей, — и повела плечами. Я опустился на край белоснежного пододеяльника. Ночник светил неярко. Я наклонился и поцеловал ее шею, потом плечи, спустился к груди, она несильно сжала мою голову руками, я прикусил сосок, она стиснула сильнее.

— Разденься уже!.. — услышал я.

Я повиновался. Я вообще послушный. Она приподняла одеяло и быстро впустила меня. Я накрыл ее тело своим и обнял за талию. Спина была восхитительна, а также нежные хрупкие плечи. Мы вяло целовали друг друга, не в губы, и я, скорее, изучал то, что лежало подо мной.

— Выключи свет, — попросила она и коснулась моих губ.

Меня не интересовали ее губы.

Я стал спускаться ниже, пока не коснулся шелка обтягивающих трусиков. И, приподняв даму за талию, потянул их вниз.

— Нет, нет, нет!.. — воскликнула она.

Как я и предполагал. И тут она действительно удивила меня — второй раз. Заявив:

— Только с презервативом.

Сразу три мысли посетили мой утлый челн — «мозг». Вас, наверно, интересует о чем думает самец в такой важный момент, как первое обладание самкой?

Во-первых, после предыдущего опыта с предыдущей имперской девушкой я бы никогда не решился сам это делать без презерватива, да еще с актрисой. Во-вторых, откуда она знает про такие вещи? Какая расчетливая девушка: хочет рыбку съесть и на… Простите. В-третьих, как его надевать, я ими никогда не пользовался?

— Хорошо, — согласился я, одновременно снимая трусики с приподнявшихся, помогающих бедер.

Нужно было опять включать свет. Взяв пачку, я разбросал разноцветные пакетики в изголовье на тумбочке.

— Какой вам больше нравится? У вас есть какое-то определенное предпочтение к цветовой гамме?

— Любой, только скорее.

Мне понравилась эта откровенность. И ощущение цветовой гаммы!

Я боялся лишь одного: что как только надену воздушный шарик, мое сексуальное желание, так называемое либидо, провалится в совершенно темные и невозвратные глубины. Помучавшись, я надел «бронежилет» и лег с ней рядом. Но уже абсолютно без желания.

— Свет, — опять попросила она. И в три минуты привела меня в прямо противоположное состояние. Я лег на нее, и она зовуще вздохнула. Давая понять, как ей нравится эта тяжесть. Сползши, я поцеловал ей живот и опять взялся руками за ее бедра. Бедра были крепкие и упругие, она поспешно и быстро развела ноги и слегка выгнулась навстречу. Она была готова и сочилась желанием. Я сделал движение и вошел точно в нее, не поскользнувшись вверх или вниз. Арина нежно обхватила меня руками, ногами, локтями. И, поймав мой, еще ищущий синхронности ритм, медленно, толчками поплыла под него. Удивляя своими нежно-сильными движениями попы и бедер и такими хрупкими податливыми плечами.

Буквально в последнюю минуту, поймав слаженный ритм, мы задвигались, как молот (мой), ударяющий в наковальню (ее). Я делаю толчок, еще толчок, рывок, удар, она выгибается, раскрывая мне полностью свой бутон навстречу, и я вонзаюсь в него до самого конца, по рукоятку. Наши тела бьются в одномоментном оргазме, в унисон.

В третий раз она удивила за этот вечер: так точно почувствовав и поймав начало моего конца и буквально двумя-тремя бросками, взмахами, движениями бедер поднявшись неимоверно высоко, догнав и слившись в одновременных содроганиях. Так легко, без усилий. Словно, это что-то естественное между нами. Поразив и удивив меня лишь концом.

Она лежала в моих объятиях молча. Не шевелясь, как будто уснула. Музыка окончилась, она тут же отреагировала, вернувшись ко мне:

— Поставь еще.

Через полчаса взаимных касаний, я взял ее уверенней. И мне казалось, что она готова к третьей серии. По крайней мере, она ощупывала меня руками, как бы не веря, что это я. (Как слепой девушку.)

Время спустя она встала и начала одеваться.

— Уже поздно…

— Вы не хотите остаться?

— Я не могу, меня ждет муж.

— Кто-кто? — не понял я.

— У меня есть муж, — пояснила она. — Который меня ждет.

Для чьей-то жены она достаточно резво отправилась на абордаж.

— А как он относится к тому, что… вас так поздно нет?

— Он приедет и заберет меня.

— Прямо сюда?

— Нет, к метро, я скажу, что ездила по делам. Мы же должны были говорить о деле… Вы не против, если я позвоню по телефону?

Мне ничего не оставалось, как мысленно согласиться с этой логикой. Женской логикой. Когда женщина права, она — права.

Она набрала номер.

— Здравствуй, Костя. Я была занята. — Арина совершенно изменилась. Да настолько, что целой системе Станиславского до такого перевоплощения было очень далеко. — Если хочешь, можешь меня забрать, и убедишься заодно, где я нахожусь.

Это было неслабо. Я надеялся, она не назовет ему точный адрес. И номер квартиры.

— У метро «Динамо». Через сорок минут.

Она задумчиво повесила трубку.

— Давайте пить чай, мне понравилось ваше печенье. Можно я съем еще?

Я понимал, что подобный разговор происходил не первый и далеко не последний раз. С мужем.

Я не сознательно нарушил свою важную заповедь: никогда не спать с чужими женами. Потому что не хотел оказаться в положении их мужей. И потому что роман с чужой женой явился основой романа «После Натальи». Я не хотел больше подобных романов.

Она отрешенно пила чай, не обращая на меня никакого внимания.

— Ты хочешь меня завтра увидеть?..

Я не знал, что ответить, она списала номер с диска телефона. Я подал ей игольчатую шубу, в которой она приехала. И Арина попросила не провожать ее до метро.

Я плюхнулся в постель, еще пахнувшую ее запахом, и умер. Это была первая ночь, которую проспал, как убитый, и — почти выспался.

В девять утра раздался звонок.

— Где ты хочешь, чтобы мы встретились?

Повидавшись с Натали и забрав первые пятьдесят страниц, я просидел полдня над редактурой.

В этот приезд мне не пришлось ее «спаивать». Она разделась сама.

— Можно я быстро приму душ? Я очень замерзла.

Она ушла голая в ванную, попросив меня не рассматривать ее. Я и не спешил, боясь…

Достал свою портативную видеокамеру, поставил ее на пианино и прикрыл шарфом. Объектив был сфокусирован на диван. Я не знал, почему, но чувствовал, что то, что произойдет, я должен заснять.

Она появилась через минуту и попросила:

— Включи, пожалуйста, музыку.

Я поставил Синатру, но она на него никак не отреагировала.

Она сразу зарылась под одеяло, которое я отбросил, так как мне было «жарко». Она никак не могла понять, почему мне хочется лежать голым, без одеяла, зимой.

Я хотел заснять для грядущих поколений наш половой акт, чтобы потом переводить его в слова, когда не будет слов. Да и вообще, кто знает, чего мне хотелось, — эксперимента?

Для этого, правда, нужно было самому расслабиться, я никогда не был перед камерой, тем более голый.

Она нежно обняла меня и сразу прижалась. Я поцеловал сначала ее грудь, потом ребра, живот, устье. Она двигалась и дышала достаточно возбужденно, но сдерживалась. Я развел коленом ее колени и вдвинул его вглубь, коснувшись лона и уперевшись в него. Ей понравилось такое прикосновение. Нежные, упругие бедра сжимали мое оружие, как ножны клийок. Я старался поворачивать ее на «авансцену» и не накрывать телом. Зная, что получусь по-уродски, я, как хороший оператор, волновался только, как получится она.

Арина потянула меня наверх, выше, и коснулась головки губами, потом поцеловала вокруг и под ним… Я сжимал ее груди коленями все сильней.

— Хочу тебя, сейчас, — проговорила она, и я, быстро надев воздушный шарик, спустился вниз. Арина уже развела ожидающе бедра, и только я скользнул в нее, как она сразу же, поймав с первого мгновения ритм, понесла меня на себе, двигаясь безостановочно, все наращивая и наращивая темп. Чувствуя каждое мое движение (в ней) и реагируя на него. Мы неслись во весь опор, слившись, как всадник с прекрасной лошадью. О, какой это был заезд! Скачка, бег! Я уже чувствовал, как несся, рвался навстречу большой, громадный, щекочущий шар, поднимающийся от головки к голове.

Она делала последние четкие, завершающие движения, как художник штрихи к портрету. Я взорвался в ней.

— Да — да — да! — вскрикивал я, вонзившись ей зубами в плечо, а она только ласково, но призывно осаждала меня, по инерции двигая бедрами. Еще находясь в ней, как бы предчувствуя, сам не зная почему, я неожиданно произнес:

— У нас будут сложные взаимоотношения.

— Как пожелаешь, мой принц, — сказала она, и я понял, что «принц» ее удовлетворил.

Она лежала, зарывшись мне в шею, и неровно, вздрагивая, дышала.

Я сжимал хрупкие плечи, прижимая ее тело по всем анатомическим изгибам.

Я чувствовал, что из меня изверглось море и, пока оно не расплескалось, нужно пойти и выбросить все в туалет.

Я встал, а когда вернулся, услышал крик:

— О, какой же ты гнусный!.. Ну какой же ты коварный!.. — Она смотрела на пианино.

— О чем ты говоришь? — мягко улыбаясь, спросил я.

Она, как пума, стоя на четвереньках, щетинилась на диване.

— Что значит этот красный глазок, зачем ты все это снимал?!

— Чтобы смотреть в Америке, когда мне будет одиноко.

— Выключи сейчас же, или я встану! (Какая угроза! Это как раз единственное, что она делать не хотела.)

Глядя на ее готовое к псевдопрыжку обнаженное тело, я захотел ее опять. Три минуты спустя!.. Я нажал на кнопку камеры два раза, выключив и включив снова. Я стоял перед ней голый, прикрывая низ ладонями.

— Убери руки сейчас же, я хочу видеть его. — Я послушался, и она замерла, застыла, разглядывая. — Теперь последует наказание, — и она, наклонившись, нежно поцеловала его внизу. — А теперь проси прощения. — Она подставила изгиб шеи. Видимо, ее чувствительное место.

Потом коснулась снизу и проворковала:

— Какие нежные шарики!.. Можно их поцеловать?..

Она наклонилась и ласково, взасос их поцеловала.

Едва я потянул руку к цветным резинкам, как настойчивый музыкальный звонок раздался в квартире. Я вздрогнул от неожиданности. Не было ни одного живого человека, кто посмел бы прийти сюда!

— Не открывай, не открывай, вдруг это преступники, — тихо прошептала она с улыбкой. — Или мой муж выследил меня! — Этого она, похоже, больше всего боялась! Она взяла моего вечного спутника в рот и не давала нам сдвинуться, водя языком вокруг головки. Звонки продолжались все чаще и громче.

Я плавно выскальзываю из ее сладкого плена (плена рта) и надеваю голубую рубашку.

— Трусики не надо, пусть она тоже получит удовольствие от созерцания твоего совершенства, — прошептала актриса, нескромно опустив глаза.

— Вдруг это он?

— Тогда он испугается и убежит. Мне до сих пор страшно, что такое было внутри меня, — и она приглушенно засмеялась.

Я приоткрыл дверь, прикрыв ею себя.

На пороге стояла светло-коричневая мулатка, которая, раскрыв ярко-красный ротик, мило спросила:

— Скасите, Мустафа сдесь зивет?

Я думал, я грохнусь на пол. От смеха.

— Какой Мустафа?

— Из франсуского Алзира.

Не сдержав улыбки, я ответил:

— Такого здесь никогда не было.

— Как жаль!..

— Мне тоже.

Я вернулся в спальню-кабинет. Носик высунулся из-под одеяла.

— Надо было пригласить ее сюда, мы бы ей показали — белого Алексея!

Я расхохотался. Она вскочила и сдернула с меня рубашку.

— Я уже устала ждать, — и, судя по вздрагиваниям ее тела, она говорила истинную правду. Я вложил ей руку в промежность и прижал к влажным губкам, ладонью раздвинув левую и правую.

— Да… вот так… я хочу тебя… — она заскользила по моей руке.

Потом оседлала меня. Она двигалась на спутнике, массируя его своим влагалищем (прости, читатель, нету лучше слова!), едва не насаживаясь на него от нетерпения.

— Только надень эту штучку, я боюсь…

Я едва успел надеть «эту штучку», как она широко разверстой плотью насела на меня. О-о! Я ухватился за ее бедра ближе к талии и, сжав ее, стал насаживать розу на стебель, все быстрей и быстрей. Она взлетала, и, не дав ей взлететь, я рвал ее вниз, насаживая на клинок снова. Она чуть прилегла, касаясь соском моего рта, сжала коленями мои бедра, уперевшись руками в плечи, — и так летела!

Это был чудный галоп! Временами мне казалось, что я пронжу ее насквозь, и он выйдет у нее изо рта. Местами — что она, сломав его пополам, сорвется и улетит вместе с ним. Как Маргарита.

Ее груди били по моим губам, повлажневшие пальцы терзали плечи, ягодицы, прыгая, ударялись в мои бедра, губки мяли и обвивали мой член. Ее тело стало содрогаться, потом трястись.

— Мой, мой, мой, — билась она об меня, — хочу, хочу, еще, еще… А! — а! — а! — а! — а!..

Я закрыл ей рот ладонью, в которую вонзились острые зубы. После чего, опомнившись, она стала целовать мои пальцы.

Слегка влажная грудь опустилась на мою, щека замерла на моей шее.

Я был удовлетворен и выжат, как редко когда бывал. Во мне не осталось ни грамма силы, ни атома энергии. Тело было невесомым, как будто я попал в рай. С большим удивлением я смотрел на ее спину. Кто бы мог подумать, что в этой невзрачно одетой девушке кроется такая кошка, пума, пантера, барс-барсик. И, не побоимся сказать, сексуальная львица. Ее талия и спина словно были созданы для любви. Их так сладко было сминать…

— Тебе понравилось? — хрипло спросила она. И не стала ждать ответа. — Мне очень.

Ее губы опустились на мои и замерли. Это был поцелуй благодарной самки.

Она свернулась калачиком и улеглась мне под мышку. Язык лизнул мое плечо, похотливые пальцы соскользнули вниз и стали гладить его. С благодарностью.

— Я не ожидала, что ты такой…

Я вернулся к реальности.

— Я, возможно, не знаю ничего и не понимаю, но что это объезжало, как минимум, всадников сто, это я ручаюсь!

— Почему ты так говоришь?

— А что, двести?!

Она мнимо-застенчиво улыбалась.

Великолепно объезжена была. И это с третьего раза! Когда мы еще и не примерялись, не прилаживались, не приближались… Что же будет дальше?!

— Поцелуй меня в грудь.

— Заказывайте сразу, чтобы я не носил все блюда по одному.

Она засмеялась:

— Я хочу тебя… Я хочу его — в себя, безумно.

И, соскользнув, она, сняв влажными пальчиками резинку, стала целовать его сверху вниз. Меня тронуло, что она не брезглива и у нее это очень органично получалось.

Он восстал тут же — под ее губами. Что-то щелкнуло, это кончилась кассета. Неужели сто двадцать минут мы безостановочно занимались сексом?!

А кто ее остановит?! Смотри, какая ненасытная сексуальная тигрица! Это мне нравилось. И даже как-то льстило. Мне нужно было разрядиться — от долгих лет скучного, пресного секса. Сначала супружеского, потом… Разломив до хруста ее ноги, я ринулся внутрь. И стал наваливаться и наседать на нее с такой силой, как будто хотел сломать ее нежный пах. Я бился, ворота не ломались, во мне что-то сломалось и прорвалось. Она даже не кричала. А только радостно стонала, дергая пальцами мои бедра на себя.

— Еще, еще!..

Наши тела бились нежно и сильно, как умалишенные, друг об друга. А ее влажные пальчики безостановочно рвали и рвали мое тело на себя. Уже катилась волна.

Арина выгнулась аркой, невероятно и ввинтившись, закрутилась, дернулась, замерла, поймав мой оргазм своим, на самом верху, и наши губы, как бешеные, слившись, впервые поцеловали друг друга, давя крик в гортани.

— Все, все, все, — жарко, в судорожных всхлипах, шептала она. — Ты мой, мой, не уходи…

Я лежал на ней, в ней, с ней и думал: «Откуда мне такое чудо?» Я думаю, если бы я не пережил этот взлет, этот оргазм, схлестнувшийся с ее в высшей точке, я бы многое в этой скучной жизни потерял.

Скучной потому, что именно прозябание составляет основу действительности.

Она всхлипнула, и я ощутил у себя на щеке слезу. Потом еще одну, она плакала.

— Что с тобой, тебе больно?!

— Мне хорошо, не говори ничего, помолчи. Я все еще на небе!..

Она плакала несколько минут, потом затихла.

— Я хочу тебя помыть и обцеловать всего в ванной.

Ее желание было беспрекословно выполнено. После такого раза!..

Я смотрел на ее голые бедра и все никак не мог поверить, что именно они удовлетворили меня. Я предложил чай, и она с радостью согласилась:

— Я всегда потом хочу пить…

«Еще бы, — с уважением подумал я. — Такой перерасход…»

— Поставь, пожалуйста, саксофонную музыку, которую ставил в первый вечер. Там была одна классная вещь…

— «Европа».

Я поставил ей Гато Барбиери. С его призывным потрясающим соло. Она была в шелковых трусиках и моей рубашке. Обняв меня за голые плечи, она едва двигалась, скорее прижимаясь своим телом ко мне.

— Какой он хороший, — шептала она, — как он мне понравился… Никому его не отдам…

«Чем бы дитя не тешилось… Однако это дитя могло дать фору папе», — подумал с приятностью я. И улыбнулся.

— Ты всегда такой…

— Какой?

— Хороший.

— Нет, — честно ответил я.

— Не меняйся, — ласково прижималась она.

— Как прикажете.

— А в своих книжках ты так же описываешь секс, как его делаешь?

Я смутился. И вспомнил анекдот: «Графиня, в жизни я просто импотент».

— Мне очень интересно теперь прочитать твои книжки, чтобы сравнить.

Оригинальная причина. Раньше таких читателей у меня не было. С этой точки зрения книги ни одного писателя не вызывали ни у кого интереса. Их никто не читал. Но ее интересовало все, что было связано с сексом, и даже то, что с ним не было связано, но как-то касалось его. Хотя она никогда не подавала даже и вида. Ее внешняя развязность (раскованность) в постели была связана с каким-то целомудрием. Даже застенчивостью. Хотя от застенчивости там, по-моему, даже тени не было. Застенчивость… О, как я ошибался, о, как я ошибался! И в феврале мне предстояло это узнать сполна.

Она допила чай и коснулась моей ноги:

— Мне пора ехать. Как это ни грустно.

— Вы можете остаться, и мы…

— Не сегодня, но как хочется! — вздохнула призывно она. Вот тут я ей верил на сто процентов: ей всегда хотелось.

— Я могу вас проводить.

— Я не хочу, чтобы ты выходил, я хочу, чтобы ты уснул в моем запахе. А завтра, рано утром, не просыпайся, я приеду и разбужу тебя.

(Она уехала в час ночи и в семь утра вернулась.)

Она разбудила меня так, именно как точно говорил папа-уролог: такими женщинами можно и нужно (!) лечить импотенцию.