Тихон Чурилин. 1930-е годы

Творчество Тихона Васильевича Чурилина сравнительно мало изучено. Во многом это обусловлено отсутствием изданий, где были бы представлены произведения писателя во всём их многообразии (поэзия, проза, драматургия, публицистика и проч.). Так, после 1940 года, когда была опубликована последняя прижизненная книга[1] Тихона Чурилина, его стихи печатались в основном в антологиях и литературных журналах. После довольно долгого забвения творчество Т. Чурилина возвращается к читателю. За последние два года в Мадриде было издано четыре книги поэта[2]. В 2012 году вышла републикация повести «Конец Кикапу»[3].

Попытки изучения жизни и творчества автора предпринимались[4]. Так, например, Миливое Йованович в газетной статье, написанной к пятидесятилетию со дня смерти поэта, бегло рассматривает особенности его стихотворных книг, выделяет сквозные мотивы, делает попытку проанализировать эволюцию творчества в целом[5].

Биография Т. Чурилина тесно связана с его творчеством. Многие события его жизни приобрели символический смысл в художественных произведениях. Кроме того, поэт активно участвовал в литературной жизни русского модернизма, близко общался с М. Цветаевой, В. Маяковским, М. Ларионовым, Н. Гончаровой, В. Хлебниковым, Б. Пастернаком, Н. Асеевым и др., что тоже определённым образом повлияло на творчество Т. Чурилина.

Марина Цветаева вспоминает о Т. Чурилине в своём очерке о Н. Гончаровой: «В первый раз я о Наталье Гончаровой – живой – услышала от Тихона Чурилина, поэта. Гениального поэта. Им и ему даны были лучшие стихи о войне, тогда мало распространённые и не оценённые. Не знают и сейчас. Колыбельная, Бульвары, Вокзал и, особенно мною любимое – не всё помню, но что помню – свято…» (далее приводится один из вариантов стихотворения Т. Чурилина «Смерть принца»[6]).

Тихон Васильевич Чурилин родился в городке Лебедянь Тамбовской губернии 5 (7) мая 1885 года в семье купца и содержателя трактира В.И. Чурилина. Однако настоящим отцом Тихона Васильевича был аптекарь Александр Тицнер, о существовании которого поэт узнал только в отрочестве. История любви аптекаря и матери Т. Чурилина Александры Васильевны Ламакиной (1857–1894) описывается в автобиографическом романе «Тяпкатань»: поэт изменил имена родителей на Волександра Кицнера и Волександру Чудилину.

Образ матери станет одним из центральных в творчестве Т. Чурилина. Поэт будет писать о ней неоднозначно: как о двойственной личности, одновременно чистой и осквернённой. Похожим образом автор изобразит и себя, незаконнорождённого, падшего и в то же время желающего очищения человека:

«Родился в Лебедяни, Тамбовской губернии (там родились для Москвы, Ленинграда и Европы: Замятин Евг. Ив., Игумнов Конст.

Ник. (пианист), Чурилин Т.В. (поэт, переводчик, критик, теоретик). В мае 1885 г. 17.30.[7] числа. По закону – сын купца, водочника-складчика-трактирщика. По факту – сын провизора, служащего, еврея, незаконнорождённый, выблядок. С детства дразнили: жид, Александрыч, у-у-у!!»[8].

Такой видел поэт свою семью: падшая женщина и «53-летний муж-сифилитик» породили иное чудовище – «шемашедшего» поэта. Т. Чурилин воспринимал своё происхождение как проклятие, клеймо на всю будущую жизнь. И даже психические заболевания трактовались поэтом как результат плохой наследственности и опять-таки – незаконнорождённости. Отсюда же берёт начало фатальное восприятие жизни как бессмысленного процесса, неизбежно ведущего к забвению. Так, например, в стихотворении 1913 года «Весна после смерти» поэт напишет: «Капли капнули: дождь. Панихида прошла, // Ты ушла – воздух ладанный лёгкий всё пахнет // Час назад по тропе ты, потупясь, прошла // Всё не зная, что тело в земле моё чахнет».

В 1894 году Т. Чурилин поступает в Лебедянскую мужскую прогимназию. Об этом времени поэт пишет так:

В годы учения Т. Чурилин принимает активное участие в литературных вечерах. Затем становится членом Лебедянского Музыкального Драматического общества и играет в любительских спектаклях под руководством И.П. Уманец-Райской[10]. Был знаком с В.Э. Мейерхольдом и вёл с ним переписку[11].

В 1897 году впервые публикуются газетные заметки поэта: «Первые напечатанные вещи: 2 корреспонденции в Тамб<овских> губ<ернских> вед<омостях> в 1897 году: 1) о погоде; 2) о спектакле «<нрзб.> Молодость»[12].

В 1904 году Т. Чурилин уезжает в Саратов, а оттуда, примерно через год, – в Москву. Там Т. Чурилин связывается с революционными объединениями; в этот же период поэт женится. О первом браке Тихона Васильевича сохранилось лишь несколько упоминаний[13].

Тогда же Т. Чурилин начинает писать стихи. Он увлекается поэзией символистов – К. Бальмонта, А. Белого, Ив. Коневского, В. Брюсова и др. Увлечение символизмом сильно повлияет на раннее творчество поэта, во многом творческая манера Т. Чурилина будет опираться именно на символистскую поэтику и родственную ей экспрессионистскую стилистику. В 1908 году в литературном приложении к журналу «Нива» появляется первое стихотворение Т. Чурилина «Мотивы»:

О годах, проведённых в Саратове и Москве, Т. Чурилин напишет так:

Т. Чурилин недолгое время состоял под надзором Охранного отделения. Из рапорта дежурного полицейского надзирателя (от 21 июня 1913 года) известно следующее: «В 4 часа 35 минут дня в Отделение явился неизвестный господин, назвавшийся Московским дворянином Михаилом Яковлевичем Скуратовым, 70 лет, лежащий в Преображенской больнице, и заявил, что <…> больной Тихон Васильевич Чурилин и старший доктор Николай Николаевич Боде-нов готовят покушение на г. Московского Губернатора. Мною тут же по телефону было установлено, что в Преображенской больнице действительно находятся на излечении вышеназванные больные и что они вольно ходят гулять по городу»[16].

Пребывание в лечебнице, в результате «мании преследования», в сущности, стало основой для создания первой книги поэта, сквозным образом которой станет образ мертвеца среди людей, связанный, прежде всего, с творчеством А. Блока, но также характерный для поэтик многих других символистов, а впоследствии и некоторых футуристов, с которыми сблизится Тихон Чурилин.

Выздоровление было связано с творческим подъёмом – вернувшись к литературе, Т. Чурилин посылает письма со стихами В. Брюсову и А. Блоку. Из сохранившегося письма Чурилина к Блоку ясно, что стихи не вызвали интереса у адресата: «Я получил мои тетради. Благодарю: Вы умеете уважать чужую личную жизнь… даже бездарностей. Извиняюсь за мой нелепый поступок»[17].

В этот же период Т. Чурилин знакомится с авангардными художниками и поэтами: Михаилом Ларионовым, Натальей Гончаровой, Алексеем Кручёных, Велимиром Хлебниковым.

В 1915 году выходит первая книга Тихона Чурилина «Весна после смерти» тиражом в 240 экземпляров. Книга была проиллюстрирована наклеенными литографиями Н. Гончаровой.

Само словосочетание «Весна после смерти» символизирует возвращение поэта к жизни после продолжительной болезни. Пребывание в лечебнице было для Т. Чурилина тяжёлым потрясением. Сам поэт впоследствии назовёт это время в ответе на анкету для «Критико-биографического словаря» С.А. Венгерова «двумя годами духовной смерти»[18].

С авторским восприятием «весны после смерти» кроме всего прочего связано предисловие, в котором Т. Чурилин уверяет читателя в следующем: «Храня целость своей книги – не собрания стихов, а книги – я должен был снять посвящения живым: – моим друзьям, моим учителям в поэзии и знакомым моим. Да и кого может иметь из таковых очнувшийся – воскресший! – весной после смерти, возвратившийся вновь нежданно, негаданно, (нежеланно)?». То есть вся книга стихов есть не что иное, как исповедь мертвеца, очнувшегося весной после смерти, но не уверенного в желанности своего возвращения в мир «живых».

Ранние стихотворения Т. Чурилина собраны в открывающем книгу разделе «Старые стихи» и посвящены памяти поэтессы Н.Г. Львовой.

В стихотворении этого раздела «Старинная мелодия» возникает центральный мотив книги – мотив весны, особенно характерный для поэзии символизма (см., например, у Ф. Сологуба, А. Блока, А. Белого), который станет одним из основных в книге. Мотив весны близок мотиву зари как предвестника воскрешения – у символистов. На это обращает внимание А. Ханзен-Лёве: «У всех символистов – за исключением Волошина и отчасти Городецкого… – фиксация на образе “зари” как таинственной и многообещающей переходной фазы ante lucem… объясняет и персонификацию этого апокалиптического адвентизма в виде провозвестника ожидания и ожидаемого»[19]. И далее: «Заря как момент визионерского ожидания соответствует некоему промежуточному состоянию, в котором активность воображения, мечты обретает апокалиптически-пророческую направленность, хотя сама эпифания ожидаемого при этом не становится доступна восприятию…»[20].

С ожиданием воскресения связаны многие стихотворения поэтической книги «Весна после смерти». Так, в стихотворении «Васильки» лирический герой ждёт, когда «стены тихо отодвинутся // и поля, всё поля, в очи кинутся». В стихотворении «Троица» герой ставит берёзу «к столу над милыми цветами неживыми», в надежде, что она над ними «прозеленеет». Ту же надежду на пробуждение мы видим в строках стихотворения «Иней»: «А утром уже не будет трудно, будет легко – белеть. // И утром, будто обычно, сюда много – искать – придёт».

В следующем за «Старыми стихами» первом разделе книги появляются характерные для Т. Чурилина мотивы покоя/смерти и связанный с ними образ больницы. Здесь же возникают образы пляски сумасшедших («Ёлка в больнице», «Пляска») и мертвеца (беспомощного поэта, умершего в стенах больницы): «Придёт мой день – положат в ящик голым…» (его же мы видим и в следующем стихотворении «И находящимся во гробах дарована жизнь»). Описывая смерть лирического героя в больнице, его беспомощность перед происходящим, автор даёт ему своё имя: «И, вслед, безумный, видя, кличет: с Тишкой?».

На характерные особенности лирического героя «Весны после смерти» обратила внимание Н. Яковлева: «“Сумасшедший”, “урод” и “мертвец” – герой “страшного мира” “Весны” – близок к трагикомическому образу поэта не только Андрея Белого, но и раннего Маяковского»[21]. Именно интерес к футуризму повлияет впоследствии на поэтику Т. Чурилина.

Выступив в первом разделе «Весны» как прямой последователь символизма, во втором разделе поэт обращается к экспрессионистской стилистике, совмещая её с символистскими мотивами[22]. В следующих текстах лирический герой готовится к смерти, поэтому собственно мотива весны-воскресения здесь нет. «Перед смертью комнату на солнце // Для меня найдут, перевезут меня», – пишет Т. Чурилин в стихотворении «Осенняя детская». В стихотворениях 1913–1914 годов из третьего и четвёртого разделов сборника поэт обращается к мотивам, не характерным для предыдущих частей книги: мотив народа-судьи лирического героя («Во мнения»), пожара («Новый год», «Жар»); наряду с мотивом покоя/смерти появляется мотив противостояния смерти («На ночь защита», «Ночью»).

В стихотворении «Бездомный», соответственно, символистские мотивы («Мои залы – ночные бульвары. // Мои гости – ночные нечаянно пары») совмещаются с экспрессионистической стилистикой («Кричат – голоса верещат, трещат – начался разъезд»). В «Конце Кикапу» они реализованы похожим образом («Но их уж нет и стёрли след прохожие у двери. // Да, да, да, да, – их нет, поэт, – Елены, Ра, и Мери»). Экспрессионистская стилистика заметна и в стихотворениях «Случай» и «На ночь защита».

Те же особенности поэтики Т. Чурилина мы наблюдаем в стихах этого периода, не вошедших в книгу. Например, в стихотворении «Красная мышь», ориентируясь, прежде всего, на экспрессионистическую эстетику, поэт пишет о «красном знаке» на брови у только что родившегося ребенка, знаке, который соединяется в сознании лирического героя с образом «красной мыши», проклятием: «Это красная, красная, красная мышь – // В красном доме такая тишь // Умри ж!»[23]. При этом образ «красного знака» можно понимать как в контексте символистской эстетики, так и с точки зрения экспрессионизма, равно как и образ «красной мыши».

По-разному могут трактоваться образы другого стихотворения, не вошедшего в «Весну после смерти», – «Смерть беса»[24], решённого в целом в экспрессионистической стилистике. Главное событие стихотворения описывается в подчёркнуто бытовой ситуации (беса сбивает поезд).

В современной критической литературе отзывы о «Весне после смерти» не многочисленны и скорее отрицательны. Так, например, В. Марков пишет, что «стихи в этой книге скорее плохие, чем хорошие, но интересны своеобразным сочетанием примитивизма и декаданса»[25].

Однако первая книга Т. Чурилина получила немало рецензий от современников поэта, больше, чем прочие его книги, изданные в следующие годы. Например, рецензируя «Весну после смерти», Борис Садовской писал о начинающем поэте следующее:

«Стихи Тихона Чурилина представляют собою большой том, изданный “Альционою” в количестве двухсот нумерованных экземпляров. Таким образом, автор сборника “Весна после смерти”, выступающий, насколько нам известно, впервые, должен быть разбираем в качестве “поэта для немногих”. К таким книгам нельзя предъявлять обычных требований среднего читательского круга, но в то же время обособленность их даёт критику право относиться к ним взыскательнее и строже. Что сказать о Тихоне Чурилине, как о поэте? Он несомненно даровит и оригинален, хотя и не без постороннего влияния: учителями его в поэзии являются Андрей Белый (главнейшее, как автор “Панихиды”) и отчасти Иван Коневской. В стихах г. Чурилина мы не заметили надоедливо-пошлых вывертов дешёвого футуризма; он искренен и прост. Человек, сидевший в сумасшедшем доме, духовно умерший и после воскреснувший – вот тема Чурилинского сборника. Приводим одно из наиболее характерных, по нашему мнению, стихотворений (далее следует стихотворение Т. Чурилина “Конец Кикапу”. – Д. Б.). <…>

Будущее г. Чурилина рисуется нам двояко. Или поэт должен совершенно отрешиться от принятой здесь манеры и забыть первую свою книгу: тогда перед ним откроются новые горизонты и наступит действительно “весна”, или этою же книгой и закончится весь его литературный путь. Повторяться в таких приёмах нельзя, как нельзя жить в склепе, и самоуглубление подобного рода может привести молодого поэта к духовному самоубийству, как то видели мы на печально-поучительном примере г. Игоря Северянина»[26].

В свойственной себе манере критически высказался о «Весне после смерти» Владислав Ходасевич:

«…есть достоинство, ныне у молодых поэтов встречающееся всё реже; в стихах этих отразились движения души, правда, болезненные, изломанные и смутные, но, несомненно, подлинные. Правда, дочитав “Весну после смерти”, испытываешь такое чувство, словно вырвался на воздух из комнаты тяжело больного, но в конце концов сознаёшь, что таким чувством лишь подтверждается внутренняя правдивость книги <…> До сих пор г. Чурилин учился, кажется, только у Андрея Белого, которому и обязан лучшими своими пьесами. Но этого мало: ему предстоит ещё очень много работы, если только он не возомнил уже себя гением <…>»[27].

Ещё более критично высказался Вл. Ходасевич о книге Т. Чурилина в письме к Самуилу Киссину (Муни): «Лидия Яковлевна говорила, что ты просил прислать книгу Чурилина. У Кожебаткина её, конечно, нет. Стоит она 3 рубля. Могу тебе поклясться, что третьесортные подделки под Белого не доставили бы тебе никакой радости. Гурьева знаешь? Так вот Чурилин – плохой Гурьев»[28].

Реакция на книгу была неоднозначной, имели место также и резко отрицательные отзывы о ней. Например, книгой был возмущён Иван Аксёнов, о чём он пишет в своём письме С.П. Боброву от 3 июня 1916 года: «…посмотрел на Чурилина, и гадко стало – бедная Н.С. (Гончарова. – Д. Б.) – зачем она унизилась»[29]. В следующих же письмах И. Аксёнов говорит о Т. Чурилине с некоторой издёвкой, в шутку называет его «трепетной ланью»[30].

Николай Гумилёв также отозвался рецензией на первую книгу стихов Тихона Чурилина в своих «Письмах о русской поэзии»:

«Тихон Чурилин является счастливым исключением. Литературно он связан с Андреем Белым и – отдалённее с кубо-футуристами.

Ему часто удаётся повернуть стихи так, что обыкновенные, даже истёртые слова приобретают характер какой-то первоначальной дикости и новизны. Тема его – это человек, вплотную подошедший к сумасшествию, иногда даже сумасшедший. Но в то время, как настоящие сумасшедшие бессвязно описывают птичек и цветочки, в его стихах есть строгая логика безумия и подлинно бредовые образы (далее приводится фрагмент стихотворения Т. Чурилина «Конец Кикапу». – Д. Б.). <…>

Тема самоубийства, как возможности уйти от невыразимого страдания жизни, тоже привлекает поэта. Ей он обязан лучшим стихотворением в книге (далее приводится стихотворение Т. Чурилина “Конец клерка”. – Д. Б.). <…>

Хочется верить, что Тихон Чурилин останется в литературе и применит своё живое ощущение слова как материала к менее узким и специальным темам»[31].

На связь чурилинского творчества с сумасшествием обращали внимание и другие рецензенты. Например, И. Эйгес: «Особое лицо Ч<урилина> резче всего подчёркивается сохранившимися в его стихах следами пережитой им страшной полосы»; или С. Вермель (под псевдонимом «Челионати»): «<Чурилин> заразил свои слова каким-то безумием, в котором он заставляет их биться»[32].

Но именно слова Н. Гумилёва о своей первой книге стихов Тихон Чурилин считал наиболее точными. Об этом поэт признаётся в письме Н. Гумилеву после выхода журнала «Аполлон» с рецензией на «Весну после смерти»: «Много было рецензий, почти все “доброкачественные”, иногда пышно-дифирамбические, но слова сказали Вы одни. <…> Но разве о Поэзии только сказали Вы? О летописи Тайны, т. е. то, что главное в моём творчестве»[33].

Сам автор «Весны после смерти» придавал выходу книги большое значение. Впоследствии он писал об этом времени в своём цикле очерков «Встречи на моей дороге»: «…уже год как вышла моя “Весна”, и я стал сразу действительно поэтом, да ещё каким: “Кикапу” поэтом»[34].

Действительно, эмблемой первой поэтической книги Т. Чурилина стало стихотворение «Конец Кикапу». Об этом, например, свидетельствуют воспоминания Т. Лещенко-Сухомлиной о Тихоне Чурилине, записанные в 1941 году: «Тихон Чурилин оказался тем самым поэтом, который когда-то написал “Кикапу”, а мы с Милкой Волынской в 1922–1923 годах твердили эти стихи беспрестанно»[35].

Кроме того, целый фрагмент стихотворения «Конец Кикапу» приводит по памяти Георгий Иванов в одном из стихотворений, вошедших в его «Посмертный дневник» (1958)[36], причём стихотворению был предпослан комментарий: «Стихотворение художника Н.К. Чурляниса (1875–1911)». Так Т. Чурилин слился в памяти поэта с художником Чурлёнисом, имя истинного автора было позабыто, но имя персонажа «Кикапу» и строки стихотворения остались.

Интересно также, что С. Шаргородский связывает стихотворение «Конец Кикапу» с самоубийством поэта-эгофутуриста Ивана Игнатьева в предисловии к книге Е. Радина «Футуризм и безумие»: «“Конец Кикапу”, педалирующий мотивы бритья, таза с кровавой водой и распахнутых дверей, явственно воспроизводит газетные отчёты о смерти Игнатьева. Согласно некоторым корреспонденциям, в день самоубийства он к вечеру “удалился в спальню, потребовал себе мыла для бритья и закрыл двери. Когда обеспокоенные домашние обратили, наконец, внимание на долгое отсутствие Казанского (настоящая фамилия Игнатьева. – Д. Б.) и странную темноту в комнате и дверь была взломана, оказалось, что Казанский перерезал себе бритвой горло”. Чурилин никак не объясняет гибель Игнатьева-Кикапу и даёт лишь моментальную фотографию кровавого зрелища»[37].

В период создания стихотворений, составивших первую поэтическую книгу Т. Чурилина, помимо прочего, у автора завязываются близкие отношения с Мариной Цветаевой. Так, например, о Т. Чурилине пишет Анастасия Цветаева в своих «Воспоминаниях»: «Черноволосый и не смуглый, нет – сожжённый. Его зеленоватые, в кольце тёмных воспалённых век, глаза казались черны, как ночь (а были зелёно-серые). Его рот улыбался и, прерывая улыбку, говорил из сердца лившиеся слова, будто он знал и Марину и меня… целую уж жизнь, и голос его был глух… И не встав, без даже и тени позы, а как-то согнувшись в ком, в уголку дивана, точно окунув себя в стих, как в тёмную глубину пруда, он начал сразу оторвавшимся голосом, глухим, как ночной лес… Он… брал нас за руки, глядел в глаза близко, непередаваемым взглядом, от него веяло смертью сумасшедшего дома, он всё понимал… рассказывал колдовскими рассказами о своём детстве, отце-трактирщике, городе Лебедяни…»[38].

Рассуждая о стихотворении «Конец Кикапу», Т.И. Лещенко-Сухомлина предполагала, что одним из его прототипов была М. Цветаева (Мэри): «Мэри – это Марина Цветаева, которая в ту пору совместной ранней их молодости очень была влюблена в Тихона. “Вёрсты” посвящены ему – он в стихах о разбойнике»[39].

Впоследствии Тихон Чурилин подарил Марине Цветаевой свою «Весну после смерти», сопроводив её инскриптом: «Повторением чудесным, наследием нежнейшим, передаётся живой, живущей Матери, Любови и Другу Марине Цветаевой невозможностью больше (дать). Аминь. Март 1916, 9. Весна. Тихон Чурилин»[40].

Кроме того, сохранилась цветаевская помета на книге «Вёрсты»: «Тихон Чурилин – мне: Ты – женщина – дитя – и мать – и Дева-Царь. Было много стихов, все пропали, – все, кроме этой строчки. МЦ. Москва 1941 г.»[41].

О связи некоторых стихотворений М. Цветаевой со стихами Т. Чурилина пишет также Анна Саакянц в своём исследовании, посвящённом жизни и творчеству поэтессы: «В стихах Чурилина царствовали мрак, холод, ночь, и как-то плотски воспевалась и призывалась смерть. Во всём: в стихах, в характере, в облике, в одежде – сказывались одинокость, оставленность, одичалость и, конечно, беззащитность.

Цветаева пишет Чурилину:

Здесь видим у Цветаевой ломку стиха, нарушение ритмики, что напоминает стихи самого Чурилина 1912–1914 годов (далее приводится стихотворение «Предпраздничная ночь». – Д. Б.)»[42].

Таким образом, поэтическая книга «Весна после смерти» не только сыграла свою во многом определяющую роль в творческой жизни Тихона Чурилина, но и повлияла на поэтику ранних произведений Марины Цветаевой.

В 1916 году во втором выпуске альманаха «Гюлистан» впервые будет опубликован фрагмент ранней прозы Т. Чурилина «Любовь» с посвящением Марине Цветаевой[43], вероятно, являющийся отсылкой к взаимоотношениям поэтов. Позднее в своих записных книжках М. Цветаева запишет: «История с М<илио>ти безумно мне напоминает историю с Ч<урили>ным. Тот же восторг – жалость – желание задарить (залюбить!) – то же – через некоторое время: недоумение – охлаждение – презрение»[44].

Помимо «Весны после смерти» в 1915 году Т. Чурилин собирает книгу «Март младенец», так и не опубликованную при жизни, пишет пьесу «Последний визит», продолжает работать над прозаическими произведениями, снова и снова возвращаясь к воспоминаниям о тяжёлом детстве, революционной юности, психиатрической лечебнице и проделанном литературном пути.

Продолжая макабрическую тему «Весны», Т. Чурилин создаёт гротескное описание своего «путешествия» в образе мертвеца в одном из фрагментов повести «Последнее посещение». «Чурилинский герой, – пишет Н. Яковлева, – проделав путь от ранних стихов через воспоминания о детстве и психиатрическую лечебницу до первой поэтической книги, возвращался “домой” в гробу»[45]:

«…Уже тают снега… теплеет, бухнет земля, и тебя легко могли попортить эти мерзкие черви. Поэтому и потревожили мы тебя, потому и перенесли сюда сегодня – поехать проститься с домом своим, возлюбленной……………

…………………….

Взззз…вззз-люб-лен-ли-ли-ли… возликовала, возликовала вдруг весело, взмела взметы свои; – свввв… – о-ои-и-и-и-и – восплакала, взвыла даже потом, да вьюга́ – гааа-а-а… и заглушила, замела звук золотой, – только твёрдометаллический золотой, – голоса того – или голос примёр, перестал говорить ясно, явственно, или слух наш светлый, свежий ещё, ещё чем нибудь, не будь плох, занялся – только услышали упорно метели милые мёты, только вот они мечутся, возликовав, плачут, скачут… ссскккачччч…. взззз… – люб —.. ллли – и – и…

Продолжает слышь голос ясный, явноязвительный, язвами язвящий, ох жгуче: Лучше, любезней лежать бы тебе тихонько в тёплой теперь, парной землице, золотой мой, мертвец милый – Пьеро, – но неужель улыбаться не будет, не будет больше, твой характерный рот, роскошный в словоизвержениях словесных, снежнобелое поле листов любезной столь тебе литературы украшавших упорноугрюмо – когда увидишь уют усадьбы твоей бывшей, красного дома твоего, тёмного тогда, давно, – и светлого какого сейчас. Туда и едем мы; в сём веселоосвещённом возке везём мы тебя, рокового родственника нашего, на новоселье – нежно встретят тебя, тело твоё тихое, образ, Омегу твою – нежно поцелует Ра, Рахиль, принца своего позднего, Рейхсштадского… – Рррейх – ррррхххх – ссссс – шшштаддд – шумно дохнув, державно дохнув, разразилась разъярённо, взгремела громом своим белосверкающим снежная буря – бедовая; бурно бубнит она в дымный бубен, в небо дымносерое, белыми руками вихрей, взвившихся ввысь, и поёт и подпевает и подпрыгивает вновь в бубен бедовый и свистит вновь невесёлый свой страстный свой свист: – ссссс – штаддддд – тсссс…

И опять ясный голос, грозно теперь, начинает нечто: полно петь прощальные твои заступания, заступница, – земля уж не в твоей власти – вольная весна уж внутри, уж веселит веселоогненно – уже тают снега – седина спадает с тела земли – весна! Молчи, мертвей! И стих стихии голос грозноголосящий, грозный иногда; меньше и меньше и меньше метя, смирилась метель, – мигая нежно, ни на нет сошла вдруг, внезапно, – тишина, тишина, тише… тишь настала. <…>»[46].

В отличие от «Весны после смерти», наполненной макабрической символикой и экспрессионистскими образами, книга «Март младенец» задумывалась как описание воскрешения, наступившего после той самой смерти лирического героя. Вслед за символическим прощанием с солнцем в последнем стихотворении «Весны после смерти» «Вторая весна» лирический герой воскресает в книге «Март младенец».

Так, в открывающей сборник «Благодарности» поэт пишет: «Тебе, молодая, младенец март // Послал посылку – любовь мою. // Венчаюсь весною и вести карт: // – Ты будешь внове – пою, пою»; а в следующем за ним стихотворении, озаглавленном «Март младенец», лирический герой призывает весну к жизни: «О, милый март, – веселье жаркой жизни // И светлый смех и явь ярчайших уст! // Мерцай мне март, над жизнию повисни, // Как миртов, в мир весной взлетевший, куст».

Стихотворения «Марта младенца» часто строятся на противопоставлении стихотворениям предыдущего периода – оппозиции жизни/смерти. «…Вот, воочь // И вслух, о, радость перемены. // Не смерть, а жизнь воскликнул хор!» – пишет Т. Чурилин в стихотворении «Пасха»; лирический герой, в стихотворении «Нине – сакс», клянется марту, что теперь будет жить: «Но я клянусь – у колыбели // Его, младенца марта, – ярко // Горю, пою: – о лель мой, лели!.. // Пою всей жизнью светложаркой» и т. д.

Осуществившееся воскрешение лирического героя в «Марте младенце» изменит тональность утвердившегося в творчестве Т. Чурилина мотива весны. Обращаясь к ней в стихотворении «Чудо в чайной», лирический герой восклицает: «Золоти, злати злое солнце, добрый. // Простри, протяни нежносветлый меч. // И ярчайшую масть – чёрный волос – добрей // На лиловом лице, чтобы свежесть сберечь»; в другом стихотворении – «Весна» – автор даёт следующее описание этого времени года: «Обои чертога // Как зелень июньского сада. // И тень порога // Вся в солнце – веселья засада. // Веселья пчельник // Жужжит, золотой».

Но герой второй книги хорошо помнит происходившее с ним прежде. В стихотворении «Укромный ужин» он вспоминает «мёртвый март», противопоставляемый в этом и некоторых других стихотворениях сборника «алому апрелю»: «И мёртвый март, я чую, снова жив, // Но жив желанно, рост роскошный возле. // Я плачу светло – я уже не миф, // Впервые в темь огонь апрельский розлив».

Обращаясь ко Льву Мазараки в стихотворении «Брату», Т. Чурилин предлагает и ему «ожить», отречься от прежних страхов: «Братец благой – и ты оживи: // Радостно резко ожгёшься о солнце… // Жизнь жаркоогненно вдруг ты поглотишь. // В лёгком лазурном пальто, налегке, // Страхи в ларец ледяной заколотишь». Подобным же образом «зовёт за собой в жизнь» Т. Чурилин и Елену Мазараки в стихотворении «Сестре»: «И оживай и будь блага. // Пришла, пре-шла: глядишь – пустыня, // Где в светлом солнце сны – стога».

Кроме того, кое-где в стихотворениях книги «Март младенец» мы замечаем характерную для следующих книг Т. Чурилина ориентацию на футуристическую поэтику (аллитерацию, часто анаграмматичность, переходящую в словотворчество и фонетическую заумь).

Связь чурилинского символизма и футуризма отчётливо заметна в опубликованной позднее в «Альманахе муз» «полной поэме» «Кроткий катарсис», где уже заглавие поэмы построено прежде всего на созвучиях, а связь заголовочного комплекса и самой поэмы представляется довольно размытой[47].

Рецензируя поэму, Д. Выготский пишет о ней как о «техническом упражнении в поэтике на задачи В. Иванова, А. Белого, В. Хлебникова»[48]. Действительно, поэма отличается высокой техничностью и довольно прихотливой формой. Аллитерационные ряды мы встречаем на протяжении всей поэмы: «Весенним, весеннехмелея, нетленно, неленно – вино!», «Другая, дорогая, догорает», «Солнце – Лучезарный Лимон – олелей лельеносно доха голубая», «Странные страницы // Странницы моей» и т. д. Аллитерация является для Т. Чурилина тем фундаментом, на котором зиждется поэтический текст. Созвучие первично; смысловая связь между словами в строке, а затем и между строками, в сущности, не обязательна, поскольку её заменяет связь фонетическая.

Поэма «Кроткий катарсис» – пограничное явление между символистскими стихами Т. Чурилина и его футуристическим творчеством. Справедливо отмеченное критиком одновременное присутствие в поэме символизма и футуризма хлебниковского толка является тому подтверждением.

В 1916 году во втором выпуске альманаха «Гюлистан» были впервые напечатаны «главы из поэмы» «Из детства далечайшего»[49], главным героем которой является Тиша – «мальчик мёртвый, жёлтый ликом», ставший важным персонажем чурилинских произведений. Эта поэма была воспринята критикой в основном отрицательно. «Даже такой нутряной, неуравновешенный поэт, как Т. Чурилин, – писал А. Серебров, – вместо своих прежних грубоватых, но, во всяком случае, оригинальных выходок, занялся вдруг “словесностью” и целую главу своей поэмы “Из детства далечайшего” посвящает довольно скучным и неумелым упражнениям в стилистике»[50].

В том же году в альманахе «Московские мастера» был опубликован отрывок из другой поэмы Т. Чурилина «Яркий ягнёнок»[51] (никаких сведений об этой поэме пока не обнаружено). Судя по отрывку, поэма наряду с «Кротким катарсисом» является пограничным произведением между символистским и футуристическим периодами в творчестве поэта. Заглавие фрагмента поэмы логически связано с его содержанием (лирический герой называет себя «ярчайшим ягнёнком»), но само словосочетание «яркий ягнёнок» построено на созвучии и не имеет чёткого логического объяснения. Кроме того, оно созвучно (и в некоторой степени, антонимично) другому словосочетанию, встречающемуся в произведениях Т. Чурилина, – «кромешный крот».

В феврале 1916 года Тихон Чурилин заключает договор с Московским Камерным театром о зачислении его в труппу (об этом свидетельствуют немногочисленные документы, хранящиеся в архиве писателя)[52]. В мае того же года он уезжает из Москвы в Крым, где знакомится со своей будущей женой Брониславой Иосифовной Корвин-Каменской, художницей, ученицей Константина Коровина. Судя по хранящейся в архиве «Книжке на получение обмундирования и жалования солдата 12 роты, 2 взвода, 1 отделения Чурилина Т.В.»[53], можно предположить, что в Крыму Т. Чурилин был мобилизован и прослужил там до октября того же года.

Осенью 1917 года (после того, как истекает срок договора с Камерным театром) Т. Чурилин приезжает в Евпаторию и принимает участие в «Вечере новой поэзии и прозы». Он выступает с чтением своих стихов, а также произведений В. Каменского, В. Хлебникова, Д. Бурлюка, Н. Асеева, С. Парнок, М. Кузмина, О. Мандельштама, Б. Лившица, И. Северянина и др.

В 1918 году Т. Чурилин едет в Харьков, где знакомится с Григорием Петниковым и присоединяется к группе «Лирень»[54]. Возможно, именно там В. Хлебников назначил Т. Чурилина одним из «Председателей Земного Шара». Затем поэт возвращается в Крым, где вместе с Б. Корвин-Каменской и Львом Аренсом составляет рукописный манифест МОМ («Молодые Окраинные Мозгопашцы. В´оззыв и Зов»[55]). В манифесте декларировалась принадлежность авторов к футуризму: «Мы утверждаем себя в грядущем, почему называемся будетлянами». Авторы манифеста связывали предлагаемую ими литературную программу с революционными обновлениями, приветствовали Красную Армию в Крыму: «ИХ путь – новобыта, НАШ – новотвора: слова, звука, краски, форм, жеста, мысли […] мы, основоположники содружества МОМ, приветствуем Красную Армию – приход её воссоединяет нас с содругами нашими – Питера и Москвы»[56].

«Мозгопашцы» организуют в Симферополе и Евпатории несколько «Вечеров поэзии будущего», в программу которых входили доклады Л. Аренса «Слово о полку будетлянском» (молодая поэзия будущего) и П. Новицкого «Пафос поэзии будущего», выступление профессора А.А. Смирнова, показ работ Б. Корвин-Каменской, чтение произведений В. Хлебникова, Г. Петникова, Т. Чурилина, Божидара, Н. Асеева, Б. Пастернака, В. Каменского. 14 августа 1920 года был организован «Вечер творчества Т. Чурилина», на котором выступил Л. Аренс со «Словом о творчестве Чурилина», а также С. Прегель, О. Момбрай и сам Тихон Чурилин.

В этот период у поэта собирается книга стихотворений, которая впоследствии получит название «Льву – Барс», но не будет опубликована. Несколько стихотворений из неё вошли во «Вторую книгу стихов»[57].

«Вторая книга стихов» Т. Чурилина (хронологически – четвёртая) состоит из 14 поэтических текстов. В них господствуют в основном те же мотивы, что и в «Весне после смерти» (смерти, воскрешения, покоя и т. д.); кое-где присутствует экспрессионистская стилистика (например, «Вывозка воза»). Но при этом в стихотворениях особенно заметно влияние футуризма.

Например, в стихотворении «Музыка на Пасху» мы видим характерное для В. Хлебникова образование отглагольного субстантива: «А пело беспрерывь рокотань-рокотунь, // А тело белое беспрерывь гремело». В стихотворении «Войдём в онь» неологизм появляется уже в заглавии. Также мы находим неологизмы в других стихотворениях сборника: «цветень нецвевый» («Абиссинская Синь – Сыне»), «жужжж» («Войдём в онь»), «родяльник» («Родимчик от дива») и т. д. По своей природе неологизмы «Второй книги» близки неологизмам именно В. Хлебникова, у которого, как и у Т. Чурилина, чаще всего смысл образованного слова заложен в его корне (например, «усмеяльно», «смеянствовать», «надсмеяльный» и проч. из стихотворения «Заклятие смехом»[58]). Также во «Второй книге стихов» Тихон Чурилин вновь часто обращается к тавтограммической аллитерации, переходящей в фонетическую заумь: «И блеск лесный лестный по лику плетью» («Льву – Барс»), «Граде, дар радости радоницы!» («Утешь исцелительная»), «Пролил свой лёд и долю долил» («Абиссинская Синь – Сыне»); кое-где присутствуют тавтограммы: «И заныло, заскрипело, запело» («Вывозка воза»).

Интересной чертой стихотворений «Второй книги» Т. Чурилина является наличие в них эсхатологических элементов, близких как символизму, так и футуризму. Например, в стихотворениях «Орган – хору» («Саваны шейте, шеи готовь, // Топоты в тину вдавите. // – Это новь // Дети, вдовицы <…> Готовьте, готовьте святой засов // Чтоб друга и другу не слопать»), «Вывозка воза» («Воз, как кости там чёрные города. // А доро́ги, радо́гой родимец: гряяязны. // А людищщи! рогаты, грооозны» и далее: «И воз – и возец – и кости-города́: – до горы – да гори!!!»), выполненных в экспрессионистической стилистике.

В стихотворении «Орган – хору» проводится также метафорическая параллель «народ/орган», в связи с чем поэт обращается к гиперболе («О́ра, народ, органный лад – гармоник гой исчах. // Вой и вой и ваи – о́ра, ора, ора!!!»). Гиперболы, характерные как для футуризма, так и для экспрессионизма, присутствуют также в стихотворениях «Абиссинская Синь – Сыне», «Пустыня», «Вывозка воза».

Элементы экспрессионизма мы встречаем и в стихотворении «Бегство в туман», где тоже звучат символистские мотивы мора, болезни, смерти. Поэт обращается к метафоре жара-жора: «Жолтой жор, // Рож ожи́га – // Золы золотые – жар, // Ой, живо – гась!!!…», где также образы жара и жары сочетаются в гротескном описании пира («Са́го, сало, ́село – в брюхо!! // Кровь хлещи в щи, в квас…»). Далее поэт строит описание в экспрессионистском ключе: «Саго страшное – сукровицы сгустки. // Сало смрадное – с трупной утки. // ́Село смертельное – гниющее сутки – // Ух, кинь, ух кинь все во весь скак!!». Экспрессионистская стилистика присутствует также в некоторых других стихотворениях сборника («Войдём в онь», «Вывозка воза»).

В стихотворении «Вывозка воза» гротескное странствие мертвеца осуществляется в урбанистических декорациях. Причём окружающая лирического героя городская среда представлена тоже в экспрессионистских красках. Кроме того, мы вновь встречаем фонетическое описание, время от времени переходящее в звукоподражательную заумь.

В ткань стихотворного текста вплетён неологизм «холодость», некоторые слова фонетически маркированы: «гряяязны», «людищщи», «хоро – // хоррррыы». Изображение странствия «возка» обладает повышенной аффектацией. Но здесь нет характерного для Т. Чурилина противопоставления лирического героя окружающей среде, противодействующей ему. Описание героя сливается с описанием города; люди напоминают ему чертей: «А людищщи! рогаты, грооозны». Таким образом, можно предположить, что лирический герой Т. Чурилина попадает в преисподнюю, образ которой коррелирует в его сознании с образом города.

В стихотворениях этого года, не вошедших в сборник, но частично включённых в следующую книгу, мы также замечаем строки, написанные в близкой к футуристической, хлебниковской манере.

Так, например, в стихотворении 1920 года «Моцарт и Пила»[59] отчётливо присутствует звукопись, присущая стихотворениям «Второй книги стихов»: «И ласково оскаливая пыл, // Пила воздушную пыль пила. // И лай ласковый стали пел». В других стихотворениях заметно влияние символизма, которое, правда, сопряжено с футуристическими приёмами. Таким стихотворением является «Смерть от свадьбы»[60].

«Внутри русского футуризма… – пишет В. Терёхина, – главенствовали две тенденции – романтическая (содержательная, экспрессивная) и конструктивная (заумная, беспредметная, утилитарная)»[61]. В стихотворениях «Второй книги» Т. Чурилин соединяет эти две тенденции, наряду с экспрессивной образностью возникают футуристические неологизмы, заумь и т. д. В период 1917–1921 годов влияние футуризма на поэтику Т. Чурилина становится основным.

В 1920–1921 годах поэт собирает «Третью книгу стихов», которая, подобно предыдущей, полностью ориентирована на футуристическую поэтику. Книга посвящалась Б. Корвин-Каменской («Тебе, Бронислава, 5 июля 1920 года во веки аминь»). В сборник вошло 35 стихотворений.

В «Третьей книге стихов» вновь звучат эсхатологические мотивы вкупе с футуристической гиперболой. Так, в стихотворении «Рождение Серны» герой провозвещает: «Гром в гряде гробов – телег, // Телесное, но и ленное путешествие. // Рождение твое, СЕРНА, – в сердце; те, ЛЕВ, // СЕРНЕ, серпом утром шерсть свиёт». В финале этого пророчества мы встречаем характерное для стихотворений «Весны после смерти» противопоставление «живого» и «мертвого»: «И день рождения СЕРНЫ се гром, // Роды – а в гряде телег грядёт гробовой дом». Рождение Серны противопоставлено миру мёртвых, в котором вслед за её рождением «грядёт гробовой дом».

В Крыму Т. Чурилин создаёт также повесть «Конец Кикапу», посвящённую Б. Корвин-Каменской и являющуюся парафразом одноимённого стихотворения[62]. Повесть выполнена в том же ключе, что и «Последнее посещение», фрагмент которого приведён выше, но в «Конце Кикапу» выше концентрация словотворчества. Кроме того, «Конец Кикапу» – это метрическая проза, в то время как более ранние повести поэта не имеют чёткой метрической организации, т. е. метр, возникающий в них время от времени, можно рассматривать скорее как случайный, нежели как регулярный.

Годом позже Т. Чурилин пишет следующее прозаическое произведение – «Агатовый Ага», отрывок из которого вместе со стихотворением «Печальный чал» и переводами Т. Чурилина «Из татарских поэтов» (из Чабан-Заде) был опубликован в 1922 году в альманахе «Помощь».

После нескольких творчески продуктивных лет Т. Чурилин решает отказаться от написания стихов и беллетристики. В 1922 году он возвращается в Москву, сближается с Н. Асеевым, Б. Пастернаком, О. Бриком, знакомится с Вл. Маяковским. В 1927 году психическая болезнь обостряется, и поэт проводит около четырёх лет в московской Донской больнице.

В 1920-е годы Т. Чурилин, действительно, почти не пишет стихов[63]. Он занимается написанием статей[64], создаёт пьесы «Здорово, Цезари!»[65] (1926) и либретто оперы «Адыгея»[66] (1928). Он пытается приспособиться к окружающей его литературной ситуации, занимается стилизациями под фольклор. Например, пьеса-либретто «Адыгея» явилась результатом участия поэта в фольклорной экспедиции[67].

Однако и в литературно-критических статьях этого периода заметна поэтичность авторской речи, правда, крепко связанная с актуальностью выбранной тематики. В статье 1925 года «Похвала литературной неграмотности – ход к обследованию обращения с художественной литературой» Т. Чурилин рассуждает следующим образом:

«Когда одно из важнейших действий нашей современности – это ликвидация всех видов безграмотности? Ликвидируется простая, буквальная азбучная, неграмотность; борются с политнеграмотностью; насаждается грамотность техническая; прививается грамотность художественная. На какой же предмет понадобилось хвалить здесь неграмотность литературную – и ещё в год торжественного всесоюзного юбилейного чествования двухста лет Российской Академии Наук?

Оттого и идут наши сборы к похвалению неграмотности литературной, что дело статьи касается литературы художественной. Она, как известно, составляет частный вид вообще искусства. А искусство же распространённой вообще, вкоренившейся крепко во все классы общества, традиционной убеждённости – никоим образом не наука. Грамотность же, не что иное, как первая низенькая приступочка к величественной вековой лестнице НАУКИ.

Итого: зачем ненауке и грамотность?

Это “предъизъявление” как будто обнаруживает неподходящую для темы шуточность – игривость, уклон к сатир-юмору в рассуждении о делах нешуточных, впору вписать: мрачных. А в действительности – далее, в порядке статьи, развития мысли и разъяснений, прямо и точно придётся подтвердить: да, статья собирается хвалить самую буквенную “свежую” и сырую литературно-художественную неграмотность, т. е. совершенную неосведомлённость – незнание в этой области искусства у рабочих и крестьян – хвалить, как противопостав существовавшей и существующей в порядке “наследия” форменно страшнейшей – кромешнейшей перепутанице “основ” – “положений” и понятий о том, что идёт у нас за знания и культуру по этой части.

Разве до шутейностей, до игривости в голове, когда в наше горячее-строительное время, наряду с действительно научной сегодняшней работой – социально-экономической – во всех ответвлениях: техно-био-гео-про отделах, где в продукции уже есть и ЦИТовские малые дела и тепловозы и пшеничка ЦЕЗНУМ 3 и редчайшая радиоруда – посмотришь на наши научные позиции в художественной литературе. Продукция там всё ещё историческо-архео меланхолическая, в виде вариаций вальса “Невозвратное время” (Пушкина, Достоевского, Островского, Чехова etc.). В каком сладком вальсовом туре, например, на площади в 35 страниц сборника “Недр”, учёные литературоведы Л. Гроссман и М. Гофман вертят не то Пушкинское, не то Рылеевское стихотворение – “Чаадаеву”, отыскивая автора. Ещё – тот же Л. Гроссман и В. Полонский на куда большей, многотомной, площади “Печати и Революции” сколько бились в письменном турнире: – Бакунина вывел в Николае Ставрогине Достоевский, или нет?

Наше марксистское литературоведение? Незыблемо покоясь на очень почтенного возраста китах-основах: 1) Литература есть познание жизни 2) Её главное дело – отображать жизнь 3) Её глав-орудие – живописный образ и основоположенческое “что”. Неуклонно утверждено на взглядах Плеханова, слишком уж священночитательно принятых для диалектической практики сегодняшнего метода строительства жизни. Никуда ведь не денешься от, неуклонного тоже, зова этой практики: “познавать, чтоб строить” <…>»[68].

Следующим важным этапом в творчестве поэта можно считать выход «Песен Т. Чурилина»[69] (1932). Собственно, стихотворные тексты 1930–1932 годов были собраны поэтом в книгу «Жар-Жизнь»[70], но она издана не была (её приняли к печати в издательстве «Советская литература», но Главлит не дал согласия). Книга должна была противопоставляться «Весне после смерти», первоначальный вариант названия «Да, это жизнь!» был подсказан А. Цветаевой. Уже в заглавии сборника Т. Чурилин обращается к метафоре жара-жары, присутствовавшей в его творчестве и ранее («Бегство в туман»). Но на том этапе она была связана с мотивами болезни и смерти, а здесь ключевая метафора стихотворений интерпретируется автором следующим образом: «Жар – жизнь – это не жар болезни, инфекции, а ЖАР калорийный. Калории дают тепло. Тепло держит – тело. Тело вмещает и выдаёт жар-жизнь»[71].

В стихотворениях из «Жар-Жизни» заметно главенствующее влияние фольклора. Например, в своей «Песни об очереди» (1932) поэт пишет о советской действительности так: «И за водкой черёд // И за хлеб-б-бушкой! // Эзза печеньем, стоя, мрёт, // За вареньем, с сушкой!!»[72]. Кроме того, в книге присутствует цикл из 16 колыбельных, каждая из которых является имитацией того или иного фольклора. В целом, «Жар жизнь» – это попытка поэта «вписаться» в установленную систему координат, приспособиться к советской культурной ситуации, доказать свою «нужность».

В 1930-х годах П. Новицкий пытается организовать творческие вечера Т. Чурилина, в 1933 году он всеми силами пытается поддержать поэта и помочь ему устроить в печать «Жар-Жизнь». В своей рецензии «О лице Тихона Чурилина» Новицкий пишет: «В лице Тихона Чурилина возвращается в советскую литературу чрезвычайно своеобразный поэт, для которого словесное искусство не сводится к рутинному виршеплётству и монотонно обезличенной рубленой речи, но является напряжённой работой творческого порядка над созданием словесного образа, соединяющего словесную выразительность с выразительностью звуковой»[73].

Однако в архиве поэта также сохранилась «Рецензия о книге, сданной для издательства “Огонёк”», автор которой не установлен: «Стихи Чурилина представляют собой интересное явление в нашей поэзии. Но в литературном плане они могут рассчитывать лишь на профессиональный интерес поэтов, этнографов и, может быть, чтецов. Настоящая жизнь их начнётся, когда найдётся композитор, который даст выразительным текстам Чурилина музыкальную основу. По изложенным основаниям для меня, признающего оригинальную ценность работы Чурилина – очень сомнительна возможность и целесообразность издания «Жар-Жизнь» в массовой библиотеке “Огонёк”»[74].

Кроме того, сохранился черновик письма неизвестному адресату, написанный Т. Чурилиным в 1930-е, который свидетельствует о душевном состоянии поэта, его бесчисленных попытках стать частью литературной жизни: «Я не новичок в поэзии, кроме того я активно содействовал подполью в Крыму (квартира моя для явки – для вас и Е. Р. в 1920 г. Еврей Тория Абрам, подполье Евр. ячейки ПКР, материально меня и Б. К. поддержавшему). Итак: устройте мне зал в КД РАБИС, а О. Брик и Асеев выступят со словом о том – и поддержать в ФОСПе о восстановлении – в Ц.С. задержали мою карточку. Разве позорно болеть ТВС? Ну а – психоневрозом или неврозом – позорнее. Эх, пошехонская св…чь! Поддержите меня в беде. Работаю для КИПО – читал Таирову. Он – предлагает сделать оперу (новую) <…> …декадника поэта, а предлагают закрытые выступления, как идиоту, которого стыдно выпустить несмотря на то, что М. Залка, предправления клуба за открытый декадник – Киреев и Лавут – тянут Худ-Пол Совет и всячески меня третируют, как сумасшедшего и как новичка в Лит! Если можете попросите Бубнова позвонить Залке и това<…>»[75].

В 1930-е Т. Чурилин бросает все силы на роман «Тяпкатань». Об этом времени он впоследствии напишет в письме А. Щербакову: «1934 и 1935 гг. были для меня годами тяжёлой нужды, мне приходилось работать над своей книгой в неотопленной комнате без света, так как электричество было выключено за неплатёж»[76]. Во второй половине 1930-х Т. Чурилин устраивает домашние чтения в Москве, приглашает известных писателей (И. Сельвинского, В. Шкловского, Вс. Иванова и др.), это и даёт некоторый отток в тяжёлые годы литературной «ненужности».

Вышедшая в 1940 году книга «Стихи Тихона Чурилина» в некотором роде подвела итог творчеству второй половины 1930-х годов. В сборник включено также четыре текста из «Весны после смерти», так как это издание задумывалась как избранное. Стихотворения, составившие книгу 1940 года, сильно отличаются от того, что писал Т. Чурилин в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Подобно «Жар-Жизни», здесь всё больше заметен мотив восславления жизни, замещающий прежнюю фатальность[77].

Сборник стихотворений 1940 года не дошёл до широкого читателя, сохранилось лишь несколько экземпляров. В журнале «Ленинград» появилась разгромная рецензия А.Л. Дымшица, в которой творчество Т. Чурилина характеризуется как «отравленное тлетворным дыханием декадентства», «юродствующее пасквилянтство» и «графоманство»[78].

Стилистика стихотворений в период конца 1930-х тоже претерпевает изменения. В книге 1940 года нет словотворчества, образный строй стихотворений заметно упрощён по сравнению со стихами ранних книг.

Выбиваются из общей атмосферы сборника только «Песнь о Велемире» и т. н. «детские стихотворения». Если «Песнь о Велемире» склоняется скорее к футуризму, то некоторые «детские» стихотворения, испытавшие влияние поэтики советской эпохи, привносят нечто новое в творческую манеру Т. Чурилина.

Миливое Йованович отмечает, что «лучшей частью сборника 1940 являются стихотворения, которые воспринимаются как детские. Иные из них (“Дождик-дождик”, “Сказ о лесе”, “Скверный день”, “Отчего такой мороз?”) суть поистине хрестоматийны, что Чурилина в свою очередь сближает с обэриутами, авторами стихов для детей»[79].

Примером скандирующей «скачущей» интонации является первое из детских стихотворений Т. Чурилина «Дождик-дождик», написанное в форме детской считалочки («Дождик-дождик, // Дождик – // Дождь, // Ваше непогодье!… Осень-осень, // Осенёк, // Время пред зимою»). Ритм стихотворения не гомоморфен: наряду с преобладающим хореем, здесь присутствуют перебои ритма («Я люблю любить цвет их, // Красный // Темно и ещё какой-то»), что можно соотнести с некоторыми стихами других детских авторов, где в пределах одного текста присутствует смена метров (например, «Муха-Цокотуха» Чуковского, «Посадка леса» Маршака, «Весёлые чижи» Хармса). Ритмическая организация, в целом свойственная детским стихам, соединяется с вполне «взрослыми» образами: «Очень-очень я промок, // Выпить бы с тобою // Водки перечной глоток», – обращается к осени лирический герой стихотворения.

В этом же стихотворении возникает характерная для Чурилина имитация просторечия «Мокнет-мокнет словно морж д’ // Всякий в это время годье», где после буквы «д» стоит апостроф (см. в связи с этим, например, «Комаринско-болотинский пляс Трепак», 1936 – «Эй, холоп-холоп-болярину ты раб, // В Гашнике – дыра – а’ б’… Заголя свой зад по слободам бежит // Д’’ приговаривает // Д’’// Разговаривает», где тоже для имитации просторечия использованы единичные или двойные апострофы).

В стихотворении «Дождик-дождик» мы замечаем образ ножа, свойственный раннему творчеству Т. Чурилина: «Режет небо тихий ножик // Нож-жик! // Жик-жик!…Ножик-ножик, // Жик-жик, нож, // В небе шевелится»; что можно соотнести, например, со стихотворениями из «Весны после смерти» («На ночь защита»: «Ночью меня обидят. // Подойдёт. // Тихо. // Ножик в живот воткнёт. // Спи, Тихон. // Не хочу!»; «Встреча»: «Скользнул кинжал (иль нож простой)… Какой здесь воздух тяжко спертый…» и проч.). Причём, как и раньше, здесь «тихий ножик» режет, только уже не лирического героя, а небо. Некоторые строки «Дождика» можно трактовать как искажённые клише, не свойственные детским стихам: «На столах моих цветы – // Астры // И левкои, // Я люблю любить цвет их, // Красный // Темно и ещё какой-то // Легкорозовый левкой, // Приосенний в нём покой». Таким образом, стихотворение «Дождик-дождик» можно считать скорее стилизацией под детское стихотворение, носящей личностный характер.

В другом детском стихотворении книги 1940 года «Сказ о лесе» Т. Чурилин обращается уже к стилизации иного рода, литературной имитации фольклора: «Дитё непорождённое, // Солнышком лужоное // Месяцем политое, // Мгой сырой повитое, // Дождичком забрызганное, // Пургою овизганное, Волками овытое, // Синим платом крытое»; поэтому в квазифольклорном тексте присутствует обилие простонародных лексических форм.

В «Сказе» лирический герой обращается к горящему лесу, центральным мотивом стихотворения является мотив огня, что так же, как и «Дождик», соотносится с ранним этапом творчества Чурилина (в стихотворении «Новый год» из «Весны после смерти»: «Открылись оба глаза – // И лар // Вновь немой самовар, // А от огарка в комнате – яркий пожар»; в стихотворении «Жар» оттуда же: «Красные огни. // Плывут от вывески гарни, // Светящейся – как угли ада: // Отрада. // Вспомнилось гаданье мне, // Вспомнилось – тоскливо мне: // Туз – десятка пик! // Жар велик, // Жар во мне, // – Весь в огне»; в стихотворении «Бегство в туман» «Второй книги стихов» мы тоже замечаем мотив огня: «Жолтой жор, // Рож ожига – // Золы золотые – жар, // Ой, живо – гась!!!» и др.). Следует также отметить, что в одном из первых стихотворений сборника 1940 года «Негритянской колыбельной» (взятого из «Жар-Жизни»), в котором описывается страшная картина линчевания, связанный с мотивом смерти мотив огня является основным: «Э! Жгли его, трещал костёр. // Э! Не забыть мне до сих пор». Для Т. Чурилина мотив огня чаще всего связан с мотивом смерти.

Лишь в немногих текстах «Стихов…» 1940 года мы замечаем так или иначе выраженный мотив смерти. Однако он присутствует именно в «детском» стихотворении: тема человеческой смерти ранних стихов Чурилина сменилась темой смерти леса – но её эсхатологический компонент остался: «Покроешься, скончаешься // И пропадёшь из глаз – // Раз с пламенем свенчаешься – // Сгоришь-ко ты дотла»; и далее уже говорится об уничтожении всего села: «А пчёлы твои красные // В село к нам залетят, // Они для нас опасные – // Сожгут, изледенят». Однако предсказания лирического героя прерываются в финале стихотворения возгласом «Сходись-ко все, родимые, // Туши лесной пожар!!». Таким образом, в финале описанное событие предстаёт перед читателем в подчёркнуто бытовом изображении, в то время как весь «Сказ о лесе» есть антропоморфное изображение смерти леса, перекликающееся с эсхатологическими мотивами раннего Чурилина.

В двух других детских стихотворениях, датированных уже 1939 годом (т. е. относящихся непосредственно к периоду составления сборника), «Скверный день» и «Отчего такой мороз?», мы больше не видим связи с «Весной после смерти», однако здесь присутствуют некоторые элементы «Второй книги стихов» и всего футуристического периода творчества поэта.

Так, например, в стихотворении «Отчего такой мороз?» мы читаем: «Свиреп, рассвирепел ещё как // Мороз и заскорузил щёки // Дерёт, дерёт по коже щёткой, // А по носу – щёлк, щёлк, щёлк – щёлкает!», где рифмический ряд «ещё как // щёки // щёткой // щёлкает» можно соотнести с рифмами стихотворений Т. Чурилина 1916–1921 годов (например, в «Смерти от свадьбы» «алою стаей / свистала ей» и «остановитесь / рысью и вниз и ввысь» и проч.).

В стихотворении «Отчего такой мороз?» также отразилась основная черта стихотворений этого периода – попытка приспособиться к окружающей литературной ситуации, здесь возникают некоторые элементы поэтики советской эпохи: «Мороз пылает – он не старец, // Он наш советский раскрасавец!»; и далее: «Ну, тут мороз рассвирепелся, // Пары наддал и в холку въелся. // Да как пошёл щелкать по носу // И капитану, и матросу, // И гражданам СССР // И мне, поэту, например».

Остальные – «взрослые» – стихи книги 1940 года имеют мало общего с ранним творчеством Т. Чурилина. В стихотворении «По линии и по бокам бульвара…» заметна стилистика, характерная для позднего поэта: например, ярко выраженный мотив труда («И от усталости сам трактор закачался»). Говоря сначала о «чёрных жирных весною тротуарах» и «жирной земле», поэт создаёт полуутопическое описание советского будущего: «Сияет в севе родина родная! // И Кривонос на пароходе мчится, // С боков к нему всеобщий сев стучится».

В другом стихотворении «Стихов…» «Непогода» Т. Чурилин заметно упрощает образный строй стихотворения и, рассуждая о ненастье, делает не свойственные своему творчеству выводы: «Я жить хочу для счастья и на краю родного края. // Я не умру, пока тебя не повидаю». Лирический герой воспевает «счастье родного края», противопоставляя его мотиву смерти. В стихотворении «Зима» мы читаем о советской стране: «Ей всего только 20 годков // В стуке светлых крепчайших подков!».

При содействии К. Тренёва в марте 1941 года Т. Чурилин получает заказ на новую книгу – о К.Э. Циолковском. План будущей книги «Гражданин Вселенной»[80] был одобрен Союзом писателей.

Однако книга издана не была, и в последние годы жизни поэт был крайне истощён физически и морально, не имея средств на пропитание.

В 1930-40-е годы Т. Чурилин создаёт ряд прозаических произведений, которые не будут изданы. В «киноновелле» «О наглой, крашеной лисе – Гиль-бред-лис, // Которая потеряла весь здравый смысл, // А потом – и всю нагло-спесивую краску!»[81] повествуется в форме притчи о лисе, которая, перекрасившись, стала предводителем всех зверей в лесу, но в финале была смыта «водоворотом страны Снегосоветной»: «Буйная, мощная водопадная мгла Живой воды Снегосоветии выбрасывает четвёрку бандитов на их родной берег. Здесь все – замучены, размякли, повисли на ногах в бессилии. А роскошная краска Гиль-бред-лиса вся сметена живой водой Снегосоветии».

Но не все стихотворения, написанные в 1940-е годы, после издания последнего сборника, ориентированы исключительно на советскую поэтику[82]. Так, в стихотворении «Февраль в темноте»[83] 1940 года поэт пишет: «Весною движется, как губы люботы, // Весной колеблется, как воды теплоты». Здесь мы вновь встречаем мотив весны, который проходит через всё творчество поэта.

После выхода последней книги Тихон Чурилин продолжает писать стихи. В некоторых из них мы замечаем возвращение ко «Второй книге стихов», в некоторой степени присутствует влияние футуризма.

Важным для понимания позднего творчества Т. Чурилина является стихотворение «С растений, с балкона…»[84], написанное в 1944 году и посвящённое «Григорию Петникову в последнюю память». Здесь мы встречаем образ теней, характерный для раннего творчества поэта, но практически отсутствовавший в его поздних стихотворениях. В тексте присутствует мотив пробуждения, характерный для «Весны после смерти» («ветер снаружи рвёт летнюю думку души»), но в отличие от многих ранних произведений, где воскрешение лирического героя не могло осуществиться, это стихотворение заканчивается так: «Но тьма не бумага, // Не злое разлучное с летом письмо, // И дышится сильно и шепчется громко губами, // Так громко, как тёплая песня весны». Здесь лирический герой воскресает.

Таким образом, если в раннем творчестве Т. Чурилина присутствовали ярко выраженные ориентиры на символизм, а также элементы экспрессионизма, то затем, обратившись к словотворческим экспериментам и испытав влияние фольклора, Т. Чурилин приблизился к поэтике советской эпохи. Однако в своих стихах 1940-х годов поэт вновь возвращается к некоторым мотивам, преобладавшим в его ранних текстах, образам, присущим предыдущим книгам стихов. Творческая манера Тихона Чурилина проделала эволюционный путь от символизма к упрощенной эстетике советской эпохи, с её доступностью и дидактикой, вернувшись на своём позднем этапе к некоторым мотивам и приёмам первых поэтических книг.

10 октября 1944 года умерла жена Т. Чурилина Бронислава Корвин-Каменская[85]. В связи с этим событием у измождённого поэта случается рецидив болезни, и вскоре его забирают в московскую психиатрическую больницу № 4 имени Ганнушкина. 28 февраля 1946 года Тихон Чурилин умирает.

Являясь первым представительным изданием стихотворений и поэм Тихона Чурилина, данная книга в полной мере иллюстрирует пройденный поэтом путь. Основная часть стихотворных текстов либо републикуется по прижизненным публикациям, либо публикуется впервые.

Денис Безносов

1. Тихон Чурилин. Дружеский шарж Б. Корвин-Каменской. Конец 1910-х – начало 1920-х гг.

2. Т. Чурилин. Весна после смерти. М., 1915

3. Н. Гончарова. Иллюстрация к стихотворению Чурилина «Иней».

Автолитография. 1912

4. Т. Чурилин. Вторая книга стихов. М., 1918

5. Автограф Чурилина на обороте титула «Второй книги стихов» (экземпляр С.И. Савускан). 6 августа 1920

6. Тихон Чурилин. Рисунок предположительно Б. Корвин-Каменской. 1930-е гг. Частный архив

7. Тихон Чурилин. Москва, 1932

8. Стихи Тихона Чурилина. М., 1940. Обложка Б. Корвин-Каменской

Настоящее собрание стихотворений и поэм является первым представительным изданием наследия Тихона Васильевича Чурилина.

При жизни поэта вышло три книги его стихов: Весна после смерти. М.: Альциона, 1915; Вторая книга стихов. М.: Лирень, 1918; Стихи Тихона Чурилина. М.: Советский писатель, 1940, а также одна книга прозы – повесть Конец Кикапу. М.: Лирень, 1918. Впоследствии стихотворения Т. Чурилина публиковались в различных антологиях, сборниках и журналах.

В 2004 г. в альманахе «Лица» были опубликованы воспоминания поэта под общим заглавием «Встречи на моей дороге» в сопровождении обширной статьи Н. Яковлевой: Чурилин Т.В. Встречи на моей дороге (вступ. ст., публ. и комм. Н. Яковлевой) // Лица: Биографический альманах. 10. СПб.: Феникс; Дмитрий Буланин, 2004. С. 408–494.

В 2010–2011 гг. в мадридском издательстве Ediciones del Hebreo Errante вышло четыре книги поэта: Чурилин Т. Стихи (составление, вступительная статья и комментарии А. Мирзаева). 2010; Чурилин Т. Последний визит (составление и вступительная статья Д. Безносова). 2011; Чурилин Т. Март младенец (составление, вступительная статья и послесловие Д. Безносова). 2011; Чурилин Т. Весна после смерти (составление и вступительная статья Д. Безносова). 2011.

В 2012 г. появилась републикация повести Т. Чурилина: Конец Кикапу: Полная повесть Тихона Чурилина. М.: Умляут, 2012.

В первом томе настоящего издания помещены опубликованные при жизни произведения Т. Чурилина: три поэтические книги, стихи и поэмы из журналов и альманахов, переводы. Во втором томе располагаются произведения, неизданные при жизни поэта: три собранных автором рукописных сборника, а также стихотворения и поэмы разных лет. В каждом томе произведения стоят в хронологическом порядке.

В отдельный раздел второго тома помещены автобиографические документы (Приложение I), манифест МОМ и статья Л. Аренса «Слово о полку будетлянском» (Приложение II).

Сохранены авторские особенности орфографии и пунктуации.

Комментарии к отдельным произведениям ограничены преимущественно пояснением собственных имён и цитат. К сожалению, ряд имён и источников цитат установить не удалось.

В комментариях принято следующее сокращение:

ФОНД ТЧ – Фонд Тихона Чурилина в РГАЛИ (Ф. 1222).

Публикуется по изданию: Чурилин Т. Весна после смерти. М.: Альциона, 1915. Тираж 240 нумерованных экземпляров, 40 из которых не предназначены для продажи. Книга сопровождается литографиями

Натальи Гончаровой. Впервые литографированные рисунки Н. Гончаровой были изданы в 1912 г. небольшим тиражом (точное количество экземпляров неизвестно; часть тиража использована впоследствии в качестве иллюстраций к книге «Весна после смерти») под общим заглавием «6 литографий Гончаровой к стихам Чурилина» (М.: Лит. т-во

Кушнерев и Ко, 1912). В папке – 8 литографий (7 рисунков плюс заглавный лист с виньеткой в виде цветка).

«Не смейтесь над мёртвым поэтом…» – эпиграф взят из стихотворения А. Белого 1907 г. «Друзьям» («Золотому блеску верил…»).

«И слышится начало песни, но напрасно, // Конца её никто не допоёт…» – эпиграф взят из стихотворения М.Ю. Лермонтова 1829 г. «Русская мелодия». Цитата несколько искажена, в оригинале: «И слышится начало песни! – но напрасно! – // Никто конца её не допоёт!..».

Старые стихи

Н.Г. Львова – Львова Надежда Григорьевна (урожд. Полторацкая) (8 (20) августа 1891 – 24 ноября (7 декабря) 1913) – русская поэтесса, более, чем стихами, известная из-за своего трагического романа с поэтом-символистом Валерием Брюсовым. Под покровительством Брюсова Надежда Львова опубликовала свои стихи в нескольких журналах, таких, как «Женское дело», «Новая жизнь», альманахах «Жатва» и «Мезонин поэзии». В 1913 г. вышел единственный прижизненный сборник стихов «Старая сказка. Стихи 1911–1912 гг.» с предисловием Брюсова.

Часть первая

«Некоторые считали его сумасшедшим. Его приближённые достоверно знали, что это не так…» – цитата из новеллы Эдгара По «Маска Красной Смерти» в переводе К. Бальмонта. Вероятно, цитируется по изданию: Собрание сочинений Эдгара По в переводе с английского К.Д. Бальмонта. Т. 1. Поэмы и сказки. М.: Книгоиздательство «Скорпион», 1901.

Часть вторая

«О, кто мне скажет, что в моей крови?..» – вторая строка из стихотворения И.И. Коневского 1899 г. «В моей крови – великое боренье…». Впервые: Мечты и думы Ивана Коневского. 1896–1899. СПб., 1900. С. 192.

«Волос чёрный, жаркий: / Жгучая печать то / Пламени плотского…» – строки из первой части («Святой князь Борис») стихотворного диптиха И. Коневского 1895 г. «Образы Нестерова». Впервые: Мечты и думы… С. 16–18.

«Здесь человек лишь снится сам себе…» – строка из второй части («Родной ландшафт… Под дымчатым навесом…») стихотворения Ф.И. Тютчева 1859 г. «На возвратном пути». Вместе с предыдущей строкой («В каком-то забытьи изнеможенья…») она послужила эпиграфом к стихотворению И. Коневского 1897 г. «Пел на юге весь мир я окрестный», впервые опубл.: Коневской И. Стихи и проза: посмертное собрание сочинений. М., 1904. С. 28–29.

1. Песня (Из повести: Последнее посещение).

Из повести: Последнее посещение – имеется в виду повесть, написанная Чурилиным в 1912–1913 гг., входившая в состав прозаической трилогии «Тайна», из которой были написаны только две части: «Красный дом» и «Последнее посещение». Это произведение в двух частях впоследствии было переработано в драму с прологом «Последний визит». Стихотворение «Песня», а также нижеследующее стихотворение «Весна после смерти» полностью воспроизводятся в драме.

2. Летаргия.

«Погиб – и дан ему покой…» – цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова 1832 г. «Челнок».

3. Слабые сарказмы. II. Конец героя.

Маркиз Поза – мальтийский рыцарь, персонаж трагедии Ф. Шиллера «Дон Карлос, инфант испанский» (1787 г.).

8. Похороны в поле.

Новой Фостэн – см. роман Э. Гонкура «Актриса Фостэн» (La Faustin; 1882 г.), прототипом главной героини которого явилась великая актриса XIX века Рашель (1821–1858).

Таша – холщовая палатка.

12. Былое.

«Былое, как дым…» – цитата из стихотворения А. Белого 1903 г. «Заброшенный дом» из сборника «Золото в лазури» (1904).

Часть четвёртая

2. Последний путь.

Бледный, бледный, // Безумец наследный… – ср. стихотворение Чурилина «Смерть беса»: «Бес мой бедный, принц наследный, непобедный – бледный бес…», ещё более явно отсылающее к «Бесам» А.С. Пушкина.

3. Конец Кикапу.

Да, да, да, да, – их нет, поэт, – Елены, Ра и Мери… – существует следующая предположительная расшифровка перечисленных имён: «Елена – это Бронислава Иосифовна Корвин-Круковская – жена Тихона Чурилина. Ра – бог Ра – это сам Т. Чурилин. Мэри – это Марина Цветаева, которая в ту пору совместной ранней их молодости очень была влюблена в Тихона» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 69; разумеется, имелась в виду Б.И. Корвин-Каменская).

6. Новый год.

Лары (лат. lares) – божества, хранители домашнего очага, позднее отождествлялись с домовыми; были известны ещё этрускам, от которых поклонение ларам перешло к римлянам, которые выводили этот культ из культа мёртвых.

7. В больнице. I. Случай.

Игумнова!.. // Полоумнова!.. – имеется в виду К.Н. Игумнов

(1873–1948), знаменитый пианист и педагог; он родился, провёл детство и юность в Лебедяни, откуда уехал в 1887 г. поступать в Московскую консерваторию.

9. Жар.

Гарни – в данном случае речь идёт, вероятно, о вывеске ресторана или отеля.

10. Встречная свадьба.

Берсёз (berceuse; франц.) – колыбельная песенка, разновидность вокального произведения.

11. Бездомный.

Бест – вероятно, от best (англ.): лучший, наилучший, самое лучшее.

Кроткий катарсис. Полная поэма.

Публикуется по изданию: Альманах муз. Пг., 1916. С. 183–192. В тексте поэмы пропущен шестой фрагмент.

Берте Г. – по всей видимости, адресат посвящения – Берта Лазаревна Гехтман, сестра пианистки Марии Лазаревны Гехтман (1892–1947). В Чурилинском фонде (РГАЛИ) хранится рукописный экземпляр поэмы «Кроткий катарсис» с дарственной надписью автора Б.Л. Гехтман.

Ра, Аммон – имеется в виду Амон-Ра (егип. Amon, греч. Ammon – «сокрытый, тайный»), верховное божество в древнеегипетской мифологии, отождествляемое с богом солнца.

«Месяцеслов» – стихотворения из цикла публикуются по изданию: Гюлистан (альманах I). М., 1916. С. 123–128. «Любовь», «Грозный гротеск», «Гелиотроп» – стихотворения публикуются по изданию: Гюлистан (альманах I). М., 1916. С. 83–90. «Яркий ягнёнок» – вступление к поэме публикуется по изданию: Московские мастера. М., 1916. С. 17–18.

Публикуется по изданию: Чурилин Т. Вторая книга стихов.

М.: Лирень, 1918. Тираж 150 нумерованных экземпляров, из них

47 авторизованных.

Льву – Барс (Посвящение).

Под «барсом» имеется в виду сам автор, а под «львом» – Лев Евгеньевич Аренс (1890–1967), биолог, натуралист, поэт, литератор, близкий друг Т. Чурилина и Г. Петникова. В 1920-м Л. Аренс вместе с Т. Чурилиным подписал воззвание Молодых Окраинных Мозгопашцев (см. Приложение II к наст. изданию). Изначально Т. Чурилин хотел собрать стихотворения этого периода в книгу под общим заглавием «Льву – Барс», по объёму превышающую «Вторую книгу», но затем замысел изменился, а заглавие книги, одновременно играющее роль посвящения, было ниспослано первому стихотворению в сборнике.

Музыка на Пасху.

Гремль белый!.. – ср. название стихотворений «Гремль» и «Гремль II» из книги Н. Асеева «Зор» (М. [Харьков]: Лирень, 1914.

И лев и лань и лось… «Лев» – см. коммент. к предыдущему стихотворению. Под «ланью» подразумевается жена поэта, Б.И. Корвин-Каменская. В образе «лося», вероятно, представляет себя сам поэт, хотя чаще всего в этой «животной» игре, разыгрываемой между ним, женой и Л. Аренсом, он выступал от имени «пса», собаки» или «барса».

«Медноденной…».

Вера Михайловна Синякова (1896–1973) – сестра М.М. Синяковой-Уречиной, автора графического портрета Т. Чурилина (1940), первая жена Г.Н. Петникова; с середины 1930-х гг. жена писателя С.Г. Гехта.

Пустыня.

Александр Иванович Белецкий (1884–1961) – литературовед, искусствовед, театровед. Академик АН СССР (1958), академик АН УССР (1939). С 1912 г. – приват-доцент, в 1920–1940 гг. – профессор Харьковского университета. На одном из вечеров поэзии Т. Чурилина, состоявшемся 21(8) июня 1918 г. в харьковском «Союзе искусств», А. Белецкий, наряду с другими участниками, выступал с исполнением стихов Чурилина. См.: Крусанов А.В. Русский авангард: 1907–1932 (Исторический обзор). В 3 т. Т. 2. Кн. 2. Футуристическая революция (1917–1921). М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 231.

Войдём в онь.

Онь – существительное, образованное от местоимения «оный» (тот, тот самый; ср.: «во время оно», «во дни оны»). Ср.: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в онь» (Стихиры Пасхи); «Чертогъ Твой вижду, Спасе мой, украшенный! И одежды не имамъ, да вниду въ онь» (Поученіе во вторникъ Страстной седмицы, на литургіи. Еп. Іустинъ (Полянскій)).

Бегство в туман.

Каймак (от тюрк. ḳajmaḳ) – сливки с топлёного молока, пенки (Словарь В. И. Даля). У крымских караимов каймаком называют и сливки, и сметану с сырого или кипячёного молока, и блюдо из пенок кипячёного молока с вареньем.

Публикуется по изданию: Стихи Тихона Чурилина. М.: Советский писатель, 1940. Сборник так и не дошёл до широкого читателя и не поступал в продажу. В журнале «Ленинград» появилась разгромная статья А.Л. Дымшица (Дымшиц А. Перепутаница // Ленинград.

1941. № 1. С. 22–23), в которой творчество поэта характеризовалось как «юродствующее пасквилянтство» и «графоманство». Впоследствии при содействии К.А. Тренева Т. Чурилин получил заказ на книгу о К. Циолковском, «Гражданин Вселенной», которая также осталась неизданной. В последние годы поэт готовил поэтическую книгу о войне (см. РГАЛИ. Ф. 1334 Оп. 1 Ед. хр. 1211). Стихотворения этого периода помещены в раздел «Стихи и поэмы разных лет» (см. том 2 наст. изд.).

В наше переиздание книги не вошли включавшиеся в неё автором стихотворения 1910-х гг. «Песня», «Конец клерка», «Вальс у костра» и «Смерть часового» из «Весны после смерти», а также «Негритянская колыбельная» и «Польская колыбельная» из неизданной книги «Жар-Жизнь» (см. т. 2 наст. изд.).

знают только «мне нравится» или «не нравится», забывая, что вкус можно и должно развивать. (Маяковский) – несколько искажённая цитата из статьи Владимира Маяковского 1926 г.

«Как делать стихи?». Полностью цитируемый фрагмент звучит так:

«Редактора знают только “мне нравится” или “не нравится”, забывая, что вкус можно и надо развивать. Почти все редактора жаловались мне, что они не умеют возвращать стихотворные рукописи, не знают, что сказать при этом». Вероятно, Т. Чурилин убрал из цитаты слово «редактора», чтобы намёк не принял форму прямого обвинения редакторов в отсутствии правильного понимания поэзии и развитого вкуса.

Песнь о Велемире.

Велемир – о написании «псевдономного имени» Велимира Хлебникова см. коммент. к статье Л. Аренса (т. 2; Приложение II).

Пели зензеверы – «Зинзивер» (один из видов большой синицы) «прославился» благодаря широко известному стихотворению Хлебникова «Кузнечик» <1907–1908>. С 2005 г. в Москве издаётся литературно-художественный журнал «Зинзивер».

Осип Эмильич, Николай Степаныч – имеются в виду поэты Николай Степанович Гумилёв (1886–1921) и Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938).

«По линии и по бокам бульвара…».

Демченко Мария Софроновна (р. 1912) – инициатор массового движения колхозников за получение высоких урожаев сахарной свёклы. На 2-м Всесоюзном съезде колхозниц-ударников (1935) дала обязательство вырастить не менее 500 центнеров сахарной свёклы с гектара. Успешно выполнила обязательство, собрав по 523,7 центнера сахарной свёклы. Её почин превратился в массовое социалистическое соревнование, получившее название движения пятисотниц. Именем М.С. Демченко была названа улица в Гродно.

Кривонос Пётр Фёдорович (1910–1980) – паровозный машинист, один из инициаторов Стахановского движения на железнодорожном транспорте, Герой Социалистического Труда. В 1935 г. первым на транспорте при вождении грузовых поездов увеличил форсировку котла паровоза, благодаря чему техническая скорость была повышена вдвое, до 46–47 км/час. В честь Кривоноса в Славянске была названа улица в железнодорожном районе, в Киеве – площадь и железнодорожная станция, установлена мемориальная доска.

Портрет.

Судя по фотографиям, рисункам, литературным портретам, оставленным друзьями Чурилина в воспоминаниях о нём, Тихон Чурилин дал в этом стихотворении собственный автопортрет.

«Отчего такой мороз…».

«Георгий Седов» – ледокольный пароход, названный по имени известного полярного исследователя Г.Я. Седова (1877–1914).

Построен в 1909 г. В 1937–1940 гг. совершил дрейф через Центральный Арктический бассейн. В честь легендарного ледокола названы группа островов Северной Земли со стороны Карского моря

(архипелаг Седова), открытых участниками экспедиции на «Георгии Седове» в 1930 г., и рейд архипелага Норденшельда в Карском море, обследованный в 1936 г.

Будучи активным переводчиком немецкой поэзии (Рильке, Верфель, Эренштейн, Гейм и др.), Г. Петников привлёк Т. Чурилина к работе над знаменитой антологией современной немецкой поэзии

«Молодая Германия», вышедшей в Харькове в 1926 г. Переводы из немецких поэтов взяты из этой антологии. Переводы из Чабан-Заде публикуются по изданию: Помощь: Художественно-литературные и научно-популярные сборники. Симферополь: 1922. № 1. С. 6, 8–9, 15.

Август Штрамм (1874–1915) – немецкий поэт-экспрессионист, драматург, во время Первой мировой войны был удостоен Железного креста 2-й степени, принимал участие в Горлицком прорыве, битвах при Радымно и Гродеке. Погиб во время атаки на русские позиции близ Днепровско-Бургского канала.

Альберт Эренштейн (1886–1950) – австрийский поэт-экспрессионист. В 1920-е много путешествовал, увлекался китайской культурой, в 1934 г. посетил СССР. При нацизме творчество А. Эренштейна было запрещено. Поэт уехал в США, после войны пытался вернуться домой, но не нашёл издателя. Умер в Нью-Йорке в бедности.

Курт Гейнике (1891–1985) – немецкий поэт, в качестве добровольца участвовал в Первой мировой войне. В 1921–1924 гг. работал банковским клерком, в 1933–1939 гг. – на киностудии «UFA». Помимо стихов писал романы и повести.

Чабан-Заде – Бекир Ваапович Чобан-Заде (1893–1937), крымско-татарский поэт, ученый-тюрколог, в 1922 г. был профессором Крымского университета, позже стал его ректором. В 1937 г. был арестован в Кисловодске по обвинению в участии в пантюркистском движении и националистических организациях, 13 октября 1937 г. расстрелян.

Стихи Тихона Чурилина. М.: Советский писатель, 1940.

Чурилин Т. Стихи (составление, вступительная статья и комментарии А. Мирзаева). Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2010; Чурилин Т. Последний визит (составление и вступительная статья Д. Безносова). Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2011; Чурилин Т. Март младенец (составление, вступительная статья и послесловие Д. Безносова). Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2011; Чурилин Т. Весна после смерти (составление и вступительная статья Д. Безносова). Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2011.

Конец Кикапу: Полная повесть Тихона Чурилина. М.: Умляут, 2012.

См., например: Karlinsky S. Surrealism in Twentieth-Century Russian Poetry: Churilin, Zabolotskii, Poplavskii // Slavic Review. 1967. № 4; Богомолов Н.А. Рука мастера // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 211–212; Очеретянский А. Письмо в редакцию // Там же. 1995. № 12. С. 461; Яковлева Н.А. О смерти Тихона Чурилина // Там же. 1996. № 19. С. 194–196; Чурилин Т.В. Встречи на моей дороге (вступительная статья, публикация и комментарии Н. Яковлевой) // Лица: Биографический альманах. 10. СПб.: Феникс; Дмитрий Буланин, 2004. С. 408–494 (далее – Альманах Лица, с указанием страницы. – Д. Б.).

Йованович М. Взлёт и падение поэта: К пятидесятилетию со дня смерти Тихона Чурилина // Русская мысль. 1997. № 4161, 13–19 февраля. С. 9.: «В истории русской поэзии Чурилин останется автором лучшего сборника 1915 года – “Весна после смерти”. Сохранят определённое значение и его заумно-звуковые эксперименты, учитывающие необходимость их взаимосвязанности с тонким сюжетным построением. Забудется же то, что (впрочем, как и у ряда других истинных поэтов) имеет отношение к революционному иллюзионизму и к разного рода уступкам ушедшей в прошлое поэтики соцреализма»; к подобному выводу приходит и М.Л. Гаспаров в книге «Русский стих начала XX века в комментариях» (М.: Фортуна Лимитед. 2001. С. 283): «После 1930 (Т. Чурилин – Д. Б.) – тщетный подражатель В. Маяковского».

Стихотворение было включено автором в цикл «Военные стихотворения» 1914 г. (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 17, далее – ФОНД ТЧ. – Д. Б.). Остальные стихотворения, перечисленные Цветаевой, обнаружены не были.

Чурилин родился 17(29) мая 1885 года. Сам поэт в автобиографических материалах указывал несколько неточную дату: 17(30) мая, вероятно, прибавляя к 17-ти (дата по ст. ст.) не 12, а 13 дней. В некоторых источниках и публикациях приводится неверная дата: 5(17) мая, которая впервые была введена в научный оборот Л. Чертковым, автором заметки о Т. Чурилине в «Краткой литературной энциклопедии» (КЛЭ. М., 1975. Т. 8. С. 563).

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 4.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 4.

См.: Альманах Лица. С. 415.

РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 2600 (письма Чурилина к В, Мейерхольду).

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 4.

См. там же: «Женился: в 19 лет»; также см. посвящение «Зое, жене моей» к поэме «Кроткий Катарсис», опубликованной в «Альманахе муз» в 1916 г.

Чурилин Т. Мотивы // Нива: Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения. 1908. № 6. Стлб. 283–284.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 4.

Цит. по: Альманах Лица. С. 417.

Там же. С. 419.

Ответ на анкету «Критико-биографического словаря» С.А. Венгерова. – ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3852. Цит. по: Альманах Лица. С. 418.

Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм. Космическая символика / Пер. с нем. М.Ю. Некрасова. СПб.: Академический проект, 2003. С. 233.

Там же. С. 233.

Альманах Лица. С. 420.

О продолжающейся связи с символизмом также свидетельствуют выбранные автором эпиграфы ко второму разделу стихов – оба взяты из И. Коневского.

Чурилин Т. / Публикация, вступительная заметка, подготовка текстов и примечания А. Мирзаева // Футурум АРТ: Литературно-художественный журнал. 2002. № 4. С. 118 (далее – Футурум АРТ. – Д. Б.).

Там же. С. 119.

Марков В. История русского футуризма. СПб: Текст, 2000. С. 246.

Садовской Б. Весна после смерти // Лукоморье. 1915. № 26. 27 июня. С. 16.

Цит. по: Альманах Лица. С. 420.

Киссин С. (Муни). Лёгкое бремя: Стихи и проза; Переписка с В.Ф. Ходасевичем. М., 1999. С. 255.

Аксёнов И.А. Из творческого наследия: В 2 т. Том 1: Письма, изобразительное искусство, театр (составитель Н. Адаскина). М.: RA, 2008. С. 84.

Там же. С. 106.

Гумилёв Н.С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 193–194.

Цит. по: Альманах Лица. С. 421.

Там же. С. 421–422.

Там же. С. 459.

Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее: Дневник-воспоминание. М., 1991. С. 69.

Иванов Г.В. Собрание сочинений в 3-х т. Т. 1. Стихотворения. М.: Согласие, 1993. С. 570:

Футуризм и безумие: Параллели творчества и аналогии нового языка кубо-футуристов. Предисловие С. Шаргородского. Б. м.: Salamandra P.V.V., 2011. – Факсимильное издание. С. 7.

Цит. по: Крамарь О. Тихон Чурилин и Марина Цветаева // Марина Цветаева: Личные и творческие встречи, переводы её сочинений. Восьмая Цветаевская международная научно-тематическая конференция (9–13 октября 2000 года). Сборник докладов. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2001. С. 130.

Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 69.

Саакянц А. Марина Цветаева. Страницы жизни и творчества (1910–1922). М.: Советский писатель, 1986. С. 92–93 (далее – Саакянц. – Д. Б.).

Книги и рукописи в собрании М.С. Лесмана. М., 1989. С. 226.

Саакянц. С. 92.

Чурилин Т. Из детства далечайшего // Гюлистан. М., 1916. С. 91–96.

Цветаева М. Неизданное. Записные книжки: В 2 т. Т. II: 1919–1939. / Подгот. текста, предисл. и примеч. Е.Б. Коркиной и М.Г. Крутиковой. М.: Эллис Лак, 2000, 2001. С. 75.

Альманах Лица. С. 426–427. См. также об этом: Сигей С. Тайное знание русских футуристов // Slavica tergestina. 9. Studia Slavica II. Trieste, 2001. С. 195–232.

Там же.

Альманах муз. Пг., 1916. С. 183–192.

Выготский Д. Альманах муз // Летопись. 1916. № 12. С. 322–323.

Полный текст см.: ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 18, 31.

Серебров А. Гюлистан. Альманах II. М., 1916 // Летопись. 1916. № 11. С. 310–311.

Чурилин Т. Яркий ягнёнок // «Московские мастера». М., 1916. С. 17–18.

См. договор Т.В. Чурилина с Московским Камерным театром о зачислении его в труппу актёром от 25 февраля 1916 г. (ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 6.).

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 1.

См.: Марков В. История русского футуризма. СПб., 2000. С. 247; см. также свидетельство Т. Чурилина (ФОНД ТЧ. Оп. 2. Ед. хр. 1): «Участник: в 1918 – “Лирня” (Хлебников – Петников – Асеев), в 1923 – “Кузницы”, с 1924 – соратник Маяковского, Асеева, Мейерхольда».

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 7.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 7.

Чурилин Т. Вторая книга стихов. М.: Лирень, 1918.

Хлебников В. Творения. М.: Советский писатель, 1987. С. 54.

Футурум АРТ.

РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 15. Л. 128.

Терёхина В.Н. Экспрессионизм в русской литературе первой трети ХХ века: Генезис. Историко-культурный контекст. Поэтика. М.: ИМЛИ им. А.М.Горького РАН, 2009. С. 114.

Чурилин Т. Конец Кикапу. М.: Лирень, 1918. В выходных данных книг, выпущенных «Лирнем», значатся либо Москва, либо Петербург (Петроград), хотя в действительности все они печатались в Харькове.

См. очерк о Маяковском из «Встреч на моей дороге» // Альманах Лица, с. 463: «…я понял – что писать стихи так, как я писал – и писали вообще, до Маяковского, по темам современности, – нельзя. Я тогда применил физический принцип закона сопротивления материалов именно к этому моменту, и осознанию этого момента. Я искренне думал, что замызганное, рафинированное и источенное поэтическими червяками и сверчками слово, прежняя лексика, ни к чёрту не годна для начинки сильнейшим динамическим и динамитным взрывным материалом революции, современности. Я думал, что слово, лексика не выдержат нагнетения этого сильнейшего действия – его, её “разорвёт”. И окончательно и бесповоротно решил отказаться от писания стихов и беллетристики и перейти целиком на газетную, журнальную и литературоведческую работу. И я не писал стихов с 1920 г. по 1931 – т. е. 12 лет».

См., например, статьи «Похвала литературной неграмотности – ход к обследованию обращения с художественной литературой» (ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 35), «Накопление и стабилизация в художественной литературе» (ФОНД ТЧ. Оп. 3. Ед. хр. 2), а также «Сегодняшнее – вчерашнее» (Альманах Пролеткульта. М., 1925, С. 167).

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 36.

Там же. Ед. хр. 37.

Также результатом участия в экспедиции явился цикл «Песен Адыгейских племён» (РНБ. Ф. 1294. Оп. 1. Ед. хр. 7). В книгу «Жар-Жизнь» вошли «Адыгея. Новая ода» и «Адыгея. Ряд песен для оперы» (ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 24) – характерные для данного периода творчества имитации фольклорных текстов.

ФОНД ТЧ. Оп. 3. Ед. хр. 2.

См.: Асеев Н. Песни Т. Чурилина // Литературная газета. 1932. № 15 (184), 29 марта. Также: Чурилин Т. Стихи и песни. М.: ГИХЛ, 1932.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 4.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 9.

Футурум АРТ. С. 122.

ФОНД ТЧ. Оп. 3. Ед. хр. 30.

Там же.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 24.

ФОНД ТЧ. Оп. 3. Ед. хр. 17.

См.: Йованович М. Взлёт и падение поэта: К пятидесятилетию со дня смерти Тихона Чурилина // Русская мысль. 1997. № 4161, 13–19 февраля. С. 9 (далее – Йованович. – Д. Б.): «Из мотивов “Весны после смерти” сохранилась лишь концепция любви-разлуки; тема смерти совсем исчезла, сменившись противоположной темой восславления жизни (ср. хотя бы оду “кремлевскому солнцу” в “Севере” и мотив “песни” – “снаряда” в “Зиме”), борьбы за жизнь, даже за личное здоровье; из “Второй книги стихов” остались одни следы установки на фольклорное начало и книжность, а также на звуковой эксперимент».

Дымшиц А. Перепутаница // Ленинград. 1941. № 1. С. 22–23. Цит. по: Альнамах Лица. С. 452.

Йованович. С. 9.

ФОНД ТЧ. Оп. 3. Ед. хр. 9, 10, 11.

ФОНД ТЧ. Оп. 1. Ед. хр. 42. Дата в автографе не указана, предположительно это 1940-е гг. См.: 42. Шифр: ф. 1222 оп. 1 ед. хр. 42 “О наглой крашеной лисе Гильбред-лис”. Сказка. Количество листов: 3 Автограф.

Некоторые поздние стихи были опубликованы в сб.: Серебряный век в Крыму: взгляд из XXI столетия (вступительная статья, публикация О.В. Байбуртской) // Материалы Вторых Герцыковских чтений в г. Судаке 21–23 сентября 2001 года. М.; Симферополь; Судак: Дом-музей Марины Цветаевой; Крымский центр гуманитарных исследований, 2003. С. 227–235.

Там же. С. 230–231.

Там же. С. 234–235.

См.: Байбуртская О.В. Тихон Чурилин: Потерянные даты. Документы из фондов Старокрымского литературно-художественного музея // Серебряный век в Крыму: взгляд из XXI столетия: Материалы Шестых Герцыковских чтений в г. Судаке 8–12 июня 2009 года. М.; Симферополь: Дом-музей Марины Цветаевой: Крымский центр гуманитарных исследований, 2011. С. 234–240. Здесь приводятся неопровержимые документальные свидетельства в пользу этой даты.

Боляток (Арх. об., Подосиновец) – болезнь у ребят (дизентерия). – Прим. автора.

Высыпальня – усыпальница, покойницкая. – Прим. автора.

Юг – река на Севере, впадает в р. Сухону (Архангельская обл.). – Прим. автора.

Паузок – паром на северных реках (Архангельская обл.). – Прим. автора.

Вича (Арханг. обл.) – прут. – Прим. автора.

Кесэ – безродный, безусый (почти) скопец и фанатик. – Прим. автора.

Эти стихи поэта положили сами на музыку крымские татары-эмигранты в Анатолии. – Прим. автора.