— Алекс, будь добр, выбрось револьвер!

— С ума сошла? Может, еще штаны снять?

— Было бы неплохо… Они отсырели, и в них не меньше пуда.

— Тогда и ты разоблачайся. Кстати, избавься от ридикюля. Вот уж тяжесть, так тяжесть!

— От ридикюля? Ни за что! Он еще моей дочери достанется… Если она у меня когда-нибудь будет.

— Хотя бы выпотроши его… Видишь, мы опять снижаемся!

Этот волнительный диалог происходил над Карибским морем на высоте… Никто не знает, какая была высота. Все вокруг вертелось в бешеной пляске ветра и воды, свистело, стонало и закручивалось в немыслимые спирали. Воздушный аппарат, имевший некогда сигарообразную форму, собрался складками наподобие гармоники, сетка обвисла на нем, как рыбацкий невод на заборе, а сплетенная из ивовых прутьев гондола болталась, словно раскачанный озорной рукой маятник.

— Вероника!

— Слушаю, Лексей Петрович!

— Чего ты вцепилась в это дурацкое лукошко? За борт его, за борт!

— Так в нем же все наши припасы! Фляга с водой да утка печеная, что давеча не доели…

— К дьяволу утку! Коли утонем, еда нам уже не понадобится… Бросай, кому сказал!

Корзина со съестным полетела в кипящую морскую пучину.

Алексей Петрович Максимов, русский инженер, отставной военный, никого и ничего на свете не боявшийся, посмотрел вниз, и в его мужественное сердце заполз противный холодок. В прорывах марева, сотканного из тумана и лохмотьев пены, виднелись вздымавшиеся водяные гребни. Они как будто притягивали аэростат и казались клыками исполинского животного, наладившегося растерзать злосчастных воздухоплавателей.

— Алекс, у нас больше ничего не осталось! Что делать?

Это прокричала, перекрывая рев стихии, Анита, жена Алексея Петровича, испанка, принявшая российское подданство. Счастье семейной четы, длившееся более десяти лет, было разрушено прошлой зимой. Максимовы, путешествуя по Европе, имели неосторожность рассориться с видным дипломатом, и он возвел на них такой чудовищный поклеп, что дорога домой была им заказана. Измена Родине, неуважение к правящим особам и еще Бог весть какая галиматья, которой в Петербурге поверили и приняли надлежащие меры. Имение Алекса в Псковской губернии подлежало конфискации, а саму пару вкупе с сопровождавшей служанкой Вероникой объявили в розыск.

Пришлось, как выразился Максимов, дать драпака. Отплыли поначалу на Мадейру, но задержались на ней недолго. Остров, располагавшийся в опасной близости от Европы, вряд ли можно было считать надежным убежищем. К тому же он являлся вторым по степени популярности морским курортом, и его часто посещали бездельники со всего Старого Света, в том числе из России. Кто-нибудь из них мог узнать Алекса или Аниту и донести по инстанциям. Надобно еще уточнить, что Максимовы, хоть и не были особенно стеснены в средствах (спасибо доброму испанскому знакомому, который снабдил их саквояжем, набитым золотыми монетами), все же отдавали себе отчет в том, что рано или поздно деньги закончатся. Летом 1851 года пассажирский пароход «Колумбия», обладатель, между прочим, «Голубой ленты Атлантики» за рекорды скорости, доставил их на далекую Кубу.

Почему туда? С одной стороны, этот остров отстоял на тысячи верст от Евразии, и Максимовы чувствовали себя в относительной безопасности. Какие бы тяжкие прегрешения за ними ни числились, сложно было представить, что царь Николай снарядит за беглецами трансатлантический десант. С другой, Куба по сию пору значилась в качестве испанской колонии. Это означало, что она не отрывалась от европейской цивилизации: на остров регулярно доставляли из метрополии качественные товары, книги, прессу. Что до языка, то и Алекс, и Анита владели испанским свободно, поэтому не испытывали дискомфорта в общении.

Им повезло. В Гаване в первый же день после прибытия Максимов познакомился с прогрессивным фермером, который только что получил выписанный из Лондона новейший паровой плуг системы Фаулера. Фермер мало смыслил в технике, и ему никак не удавалось раскочегарить упрямую машину. Он бы наверняка угробил ее, если б Алекс не подсказал правильный порядок действий. Агрегат радостно запыхтел и пошел обрабатывать поле, а счастливый фермер пригласил новоприбывших чужестранцев отобедать у него на ранчо.

Там, за бутылкой вина, они разговорились. Максимов, видя влечение хозяина ко всему современному, рассказал ему о механической системе орошения полей. Фермер загорелся идеей заиметь такое чудо и упросил гостей пожить у него в доме.

Спустя месяц подвезли заказанные по чертежам детали, Алекс смонтировал их и был вознагражден столь щедро, что получил возможность снять отдельный домик с двумя комнатками, кухней и закутком для прислуги. Жизнь вроде бы стала налаживаться, Куба очаровывала райскими пейзажами, и будущее уже не виделось беспросветным.

Меж тем аппетиты фермера-прогрессиста росли. На продаже сахарного тростника он нажил завидное состояние и мог позволить себе любые капризы. В каком-то из журналов ему попалась статья о французском механике Жиффаре, строившем управляемый аэростат. В те времена воздушные шары были игрушками ветров, но другой француз — Менье — еще в конце предыдущего столетия разработал схему аппарата с двигателем и рулем, что позволило бы аэронавтам лететь не куда придется, а в нужном направлении. Жиффар подхватил идею и воплотил ее на практике. Теперь то же самое по настоятельной просьбе неугомонного дона Алехандро (так звали фермера) предстояло сделать и Максимову.

— Зачем вам аэростат? — спрашивал он у заказчика.

— А как же! — отвечал тот. — Вы видели, сколько у меня угодий? Чтобы объехать их на лошадях, требуется трое суток. А если дождь льет и дороги развезло, то и вовсе увязнешь… Нет! На аэростате я буду каждый день совершать облеты моих владений и держать все под контролем. Тем более с высоты лучше видно, в каком состоянии плантации и чем заняты работники.

Что тут возразишь? Алекс взялся за проект, который, говоря откровенно, занимал его не меньше, чем дона Алехандро. Он составил список всего, что было необходимо для постройки воздушного судна. Из Соединенных Штатов доставили прорезиненную оболочку длиной около тридцати саженей, из Германии привезли паровой двигатель весом в десять пудов. Мелкие детали изготовили здесь, на Кубе.

Никогда еще Максимов не занимался столь сложным конструированием. Оно заняло полгода и было окончено в последних числах апреля. Длинная гондола с выведенной вниз дымовой трубой стояла на козлах, а рядом на земле лежала оболочка, которую предстояло наполнить водородом. Заключительные приготовления происходили на пустыре, в полуверсте от ранчо — чтобы случайная искра из топки двигателя не подожгла дом или дворовые постройки.

Работники-креолы притащили бочки с серной кислотой и железные опилки. При взаимодействии нехитрых ингредиентов добывался водород, им через специальный герметический рукав наполнялась оболочка. На это должно было уйти несколько часов. Максимов рассчитывал, что к утру аэростат будет пригоден для пробного полета.

Но случилось непредвиденное. Жители близлежащих деревушек, не блиставшие образованностью, давно поглядывали на заезжего инженера с явным недружелюбием. По их мнению, он занимался откровенной бесовщиной. А когда над пустырем стала сама собой вырастать матерчатая гора, терпение метисов и мулатов лопнуло. Они вооружились дубьем и пошли громить домик святотатца, а заодно и усадьбу дона Алехандро. Фермеру повезло: его жилище было в достаточной степени укреплено, под рукой имелись верные слуги и целый арсенал. Он заперся у себя в поместье как в крепости и занял круговую оборону.

Максимову и его домочадцам пришлось куда хуже. Никем и ничем не защищенные, они, несомненно, пали бы жертвами невежественных крестьян, если б к тому времени шар уже не наполнился водородом. Иных вариантов бегства попросту не существовало: сухопутный транспорт, которым они располагали, состоял из единственной кобылы, а выйти в открытое море на лодке значило обречь себя на гибель. К рассвету разразился шторм, и гигантские валы обрушивались на берег.

Алекс понимал, что и полет на аэростате в ненастную погоду чреват непредсказуемыми последствиями, однако это было лучшее из всего, что он мог предложить. Анита согласилась без колебаний. Преследуемые по пятам улюлюкавшей оравой, они добежали до гондолы, ввалились в нее, Максимов перерубил якорный канат, и аэростат взмыл в небо.

План был таков: пролететь два или три десятка верст, чтобы избавиться от преследования, и под покровом темноты приземлиться в каком-нибудь безлюдном месте. Бросить аэростат, от которого здесь сплошные неприятности, и пешком добраться до селения. Анита прихватила кошелек с тысячью песо. Сумма скромная, но она позволяла устроиться на постоялом дворе и взять паузу, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Максимов развел пары и попытался направить громоздкий баллон вдоль побережья. Увы, природа внесла в первоначальные намерения беглецов свои коррективы. Двигатель мощностью в три лошадиные силы был не в состоянии противостоять разбушевавшемуся ветру. Аэростат развернуло и понесло над морем куда-то на восток, а после на юг. Там, над вспененными водами, буйствовал ураган. Он яростно трепал изготовленную из шелка и пропитанную каучуковым раствором оболочку, и она, в конце концов, прохудилась. Аэростат стал опускаться.

С момента бегства прошли уже ночь, утро и почти весь день. Аппарат с беспомощными пассажирами унесло за сотни, а то и за тысячи верст от стартовой точки. Навигационное оборудование отсутствовало, поэтому определить вектор полета и тем более текущие координаты не представлялось возможным. Поблизости — ни малейших признаков земли, а в утлой гондоле, плюхнись она в воду, не особенно-то поплаваешь. Максимов выбросил за борт весь балласт, а потом и немногочисленные вещи, взятые из дома. Эти меры слегка замедлили падение. Вечерняя заря гасла, когда скукожившийся аэростат вновь снизился над морем так, что волны били в днище гондолы.

— Не спасемся… — проронила Анита, вцепившись в веревочную снасть.

Если уж она, с ее всегдашним оптимизмом, потеряла надежду, значит, положение и впрямь было аховым. Вероника, забившись в угол, истово молилась. Максимов, стараясь не терять присутствия духа, примеривался, как бы выкорчевать из гондолы котел, цилиндры и прочие части ставшего ненужным двигателя. Это ж какая вага сразу уйдет! Он пошатал давно погашенную и успевшую остыть печку. Держится крепко. Еще бы! — сам старался, вмонтировал на совесть. Но ничего, выломаем… А может, и ломать не нужно?

Он задрал голову. Брюхо аэростата провисло, сетка вот-вот сползет с него. Не залезть ли по веревкам наверх, угнездиться меж шелковых сборок, которые, благодаря каучуковой пропитке, почти не скользят, а подвеску обрубить? Пускай двигатель вместе с гондолой летит в бездну. Это, по прикидкам Алекса, могло подарить горе-путешественникам еще полчаса или даже час. Но что потом?

Он обвел взглядом горизонт, едва видневшийся в прорехах туч, и внезапно воскликнул:

— Смотрите! Корабль!

Да! Это было непостижимо, чудесно, сверхъестественно, но, вне всяких сомнений, вдалеке, в сгустившейся тьме, мерцал зеленый огонек. Он освещал выпуклый бок корабля, подпрыгивавшего на волнах. Огонек трепетал и разбрасывал мириады светлячков. Максимов заключил, что это фальшфейер — трубка, наполненная горючей смесью. Они всегда есть на кораблях, в особенности тех, что совершают дальние рейсы. В условиях скверной видимости или сильной качки, когда бортовые фонари гаснут, моряки время от времени зажигают фальшфейеры, чтобы обозначить свое присутствие встречным кораблям и избежать столкновений.

Вместе с этим волшебным огнем вспыхнула надежда.

— Мы спасемся! — вскричал Алекс.

Он лихорадочно соображал. Зеленый свет всегда зажигают на правом борту — следовательно, корабль движется тем же курсом, что и аэростат. Но поскольку он сидит в воде, скорость у него ниже, и скоро шар обгонит его, улетит вперед. Надо во что бы то ни стало повернуть влево, чтобы маршруты пересеклись.

Легко сказать: повернуть! Вихри швыряли сморщенный эллипсоид как тряпку.

— Винт! — прокричала Анита, сложив ладони рупором. — Запускай винт!

Подсказка была лишней — Максимов уже распахнул дверцу топки. В ней лежала кучка непрогоревшего угля. Этого мало, чтобы привести в движение пропеллер, а другого топлива нет — выброшено.

Алекс, помедлив, извлек из кармана фосфорные спички, протянул Аните.

— Зажигай!

— А ты?

— А я пойду за дровами!

Анита по плечи всунулась в печурку, откуда тянуло гарью. Ветер задувал и сюда, спички гасли, едва загоревшись. Вероника подошла сзади и растопырила свои широкие юбки.

— Повыше, повыше! — просила Анита, а проклятые спички все не разгорались.

Чего не сделаешь ради спасения! Вероника, покраснев от срамоты, задрала юбки выше головы, обнажив исподнее. Ткань парусила, служанку чуть не сдуло в море, зато Аните удалось-таки воспользоваться мимолетной неподвижностью воздуха и растопить печь.

— Ура! — перепачканная в саже, она выпросталась из топки и захлопала в ладоши. — Алекс, у меня получилось!

Он не ответил, так как был занят не менее важным делом — курочил гондолу. По счастью, уцелел нож — с его помощью Максимов резал прутья и собирал их в пучок. Сгорев, они должны выполнить две задачи: привести в действие паровую машину и облегчить аэростат.

— Держи! — он бросил нарубленный хворост Веронике. — Не спите, время дорого!

Вероника одернула свой наряд и принялась усердно запихивать прутья в топку. Анита помогала ей. Тяга была более чем достаточной, и пламя разгорелось вмиг. Оно пожирало жалкую пищу, которую в него подбрасывали, требовало еще и еще. Алекс в считаные минуты раскромсал половину гондолы и дернул рычаг. Мотор заклохтал, его шум смешивался с ревом урагана, и получалась дичайшая какофония, в нее уже невозможно было вплести ни слова.

Слова и не требовались, роль каждого была ясна. Пока женщины занимались топкой, Максимов повернул руль налево, вследствие чего поворотился и треугольный холщовый клин, приделанный к аэростату наподобие хвоста. Обвисшая туша клюнула носом, рыскнула туда, сюда, но все же кое-как встала поперек ветра. Ее заколотило еще сильнее. Двигатель работал на полную мощность, Алекс поднял давление в котле до предела. Из трубы валили черные густые клубы.

Эх, если бы их приметили с корабля! Впрочем, что проку? Он тоже несется по воле волн и не может затормозить.

От гондолы почти ничего не осталось, все трое жались к раскаленной печи, обжигались, но деваться было некуда. Облегченный аэростат чуть-чуть приподнялся, однако продвигался с катастрофической медлительностью. Он и в штиль-то делал не более семи верст в час, а при боковых порывах и подавно полз как черепаха.

— Ну же… ну! — цедил Максимов, сжав кулаки.

Он швырнул в огонь последние обломки гондолы. Стрелка на манометре перескочила на красное поле. Даже Аните с Вероникой было понятно, что в любую секунду может взорваться котел.

Фортуна смилостивилась над горемыками. Ветер неожиданно дунул сзади и толкнул аэростат вперед. Палуба корабля оказалась прямо под воздухоплавателями. Однако до нее было добрых полста саженей, и как преодолеть их, не разбившись, никто не знал.

В сполохах фальшфейеров — слева красный, справа зеленый — Максимов разглядел двух человек, стоявших по бортам шхуны. Зюйдвестки мешали увидеть их лица, но одно было очевидно: аэростат замечен. У штурвала стоял третий человек, удерживал крепкими руками деревянное колесо, норовившее прокрутиться то в одну сторону, то в другую. Он поднял голову и смотрел на невиданное чудище, ни с того ни с сего нависшее над кораблем.

— Э-эй! — прокричал Алекс. — Мы здесь! Помогите!

Моряки, что стояли по бортам, подбежали к рулевому. Втроем они принялись о чем-то совещаться.

— Хорошо, если они не суеверны, — проговорила Анита. — А то, чего доброго, примут нас за нечистую силу, устроят пальбу…

Шхуна (судя по оснастке, это была именно она) не походила на военную — по крайней мере, пушек на ней не наблюдалось. Скорее всего, она перевозила грузы. Но это не исключало наличия у команды ружей и пистолетов.

— Чтоб им пусто было! — обругался Максимов. — Пока они будут валандаться, нас отнесет от корабля!

Справедливости ради стоит заметить, что при всем желании экипаж судна едва ли мог помочь терпящим бедствие аэронавтам. Для этого надо как минимум обзавестись крыльями.

Алекс остервенело крутил руль, силясь подогнать аппарат к грот-мачте. Она маячила слева внизу, но как до нее дотянуться?

— Веревка! — Анита перебросила ему обрывок якорного каната. — Сможешь докинуть?

Максимов передал ей руль и метнул намокший канат с таким расчетом, чтобы он обвился вокруг мачты, под самым клотиком. С третьей попытки это удалось, но произошла авария — ветром снесло выхлопную трубу, дым моментально окутал аэростат, и, что хуже всего, резко возросла подъемная сила. То, чего они добивались четверть часа назад, сейчас уже было совсем некстати. Баллон рванулся вверх, канат натянулся как струна, Алекс с трудом его удерживал.

— Клапан! Выпусти газ!

Это относилось к Веронике. Дура-баба, и без того сомлевшая от переживаемых потрясений, тупо пялилась на переплетения снастей у себя перед носом. Видя, что от нее ничего не добиться, Анита оставила руль, выпутала из строп тонкую бечевку, дернула за нее. Наверху приоткрылся клапан, выпускавший водород из оболочки.

Аэростат пошел книзу. Максимов притянул его к мачте. Обратил внимание, что на ней нет флага — вероятно, сорвало ураганом. Паруса были убраны, в «вороньем гнезде» — никого. Да и смысл в такую непогодь посылать впередсмотрящего на верхотуру — снесет…

Трое на палубе продолжали совещаться, поглядывая на бесформенное чудо-юдо. Враждебных намерений не проявляли, но и помогать не торопились.

— Кто они, Алекс? — не промолвила, а скорее, прокашляла Анита, поскольку снопы соленых брызг взлетали на десятки саженей и набивались в рот. — Вдруг это пираты?

Золотой век пиратства в Карибском море завершился более ста лет тому после усиления военно-морских флотов, наведших в бассейне между двумя Америками относительный порядок. Недобитые разбойники подались к берегам Западной Африки, тем не менее близ Кубы, Гаити и других островов иногда пропадали торговые суда, поэтому опасения Аниты были небеспочвенны.

Однако Алекс рассудил, во-первых, что уважающий себя пират не пустился бы на промысел без орудий, и во-вторых, у воздухоплавателей не было выбора. Либо погибнуть, либо высадиться на шхуну в надежде, что ее шкипер не отправит их на корм акулам.

Манометр зашкаливал. Профессиональный опыт подсказывал Максимову, что взрыв неминуем. Раздумывать некогда.

— Перелезай! — он подтолкнул Аниту к мачте, до которой оставалось каких-нибудь пять-шесть футов.

Ветер не стихал. Если б хоть на минуту установилась тишь, для молодой и физически развитой Аниты не составило бы труда преодолеть ничтожное расстояние, отделявшее ее от клотика. Но сейчас она не была уверена в себе.

— Не медли! — подгонял ее Максимов. — Давай! Ты справишься!

Она зажмурилась и, ухватившись за натянутый канат, поползла по нему. Хвала создателю, что, готовясь к побегу, она надела не платье со множеством нижних юбок, а компактный облегающий костюм, входивший тогда в моду среди новаторски настроенных американских дам. Он состоял из ботинок, брюк и длинного пиджака, который, будучи застегнут наглухо, позволял его обладательнице передвигаться с достаточной маневренностью. Появись она в таком облачении в европейских салонах, ее бы приняли за особу безнравственную либо повредившуюся умом, но в Новом Свете господствовали более свободные нравы, этим она и воспользовалась.

Все оказалось не так страшно. Анита сама не заметила, как ткнулась в осклизлую деревянную опору — топ грот-мачты. Съехала ниже и встала на рею, ухватившись за стеньгу.

— …одец! …нимай …нику! — долетели до нее обрывки слов Алекса.

«Молодец! Принимай Веронику!» — перевела она и призывно махнула перепуганной служанке: лезь, все нормально.

Вероника мешкала. Стояла на карачках, задом к пышущей печи, и никак не решалась передвинуться на зыбкий канатный мостик. Пример госпожи ее не вдохновил, она смотрела вниз, на палубу, окруженную пенистыми протуберанцами волн, и цепенела от мысли, что переправа может обернуться смертельным падением.

— Да лезь же ты! — рявкнул на нее Максимов и в сердцах присовокупил пару малопристойных выражений.

Вероника, белая как известь, зашлепала губами, проговаривая молитву, и вкогтилась в канат. Проползла по нему со скоростью улитки фута три и замерла над пропастью, будучи не в силах шевельнуться.

— Давай же, давай! — призывала ее Анита с мачты, но это было все равно, что увещевать безжизненного истукана.

Котел затрещал, из него полетели огненные клочья. Максимов, не имея другой возможности спастись, совершил воистину кенгуриный прыжок и с маху ударился о рангоутное дерево. В глазах потемнело, сознание стало тускнеть, но он заставил себя обхватить мачту обеими руками, вжался в нее животом и так застыл, пережидая накатившую дурноту.

А позади него грянул взрыв настолько оглушительный, что показалось, будто ураган на мгновение присмирел, застигнутый врасплох раскатом запредельной громкости. Алекс не мог видеть, что творится за спиной, зато все прекрасно видела Анита. На ее глазах котел лопнул и разлетелся на тысячи осколков, каждый из которых был окружен полыхавшим нимбом. Пламя охватило даже промокшие стропы, дотянулось до аэростата, и он вспыхнул, подобно громадному факелу.

— Вероника!

Крик застрял у Аниты в горле. Словно в кошмарном сне, перед ней предстала ужасающая картина: несчастная Вероника сорвалась с каната, который уже не крепился к бывшей гондоле по причине отсутствия таковой, и, кувыркаясь, полетела на палубу. Она делала это безмолвно — видимо, потеряла сознание.

Пылающее облако надвинулось на мачту. Шляпку с Аниты сдуло уже давно, и волосы на голове стали обугливаться. Держась, что было сил за ванты, она засеменила по рее прочь от летающего костра. Ситуация была критической: огонь мог легко перекинуться на скатанные паруса, а если б аэростат упал на палубные надстройки, то шхуну всенепременно охватил бы пожар.

Однако провидение, изрядно потрепавшее наших героев, сменило гнев на милость. Каучуковая оболочка распалась на сотни лоскутьев, и они завертелись на ветру как осенние листья. Их разметало по всем сторонам света, и они осыпались в море. Это было феерично, такого Анита не лицезрела ни на одном из праздничных салютов, а их на ее памяти было немало — как в Петербурге, так и в иностранных городах. Какие бенгальские огни, хлопушки и шутихи сравнятся с той апокалиптической драмой, что развертывалась сейчас над Карибским морем! Как будто библейский дождь из горящей серы сыпался на разъяренную воду, две противоположные стихии смешивались, борясь друг с другом… Это вызывало оторопь, замирание сердца, но вместе с тем притягивало и завораживало.

Анита пересилила себя, отвела взгляд, вспомнила о бедняге горничной, которая либо затянута в глубины, либо лежит на палубе с переломанными костями. Да и самой бы не мешало подумать о безопасности. Балансировать на конце реи под хлесткими оплеухами ветра так себе удовольствие. Если дунет посильнее, снесет туда же, куда и Веронику.

— Нелли! — Это Алекс, очухавшийся после головоломного прыжка, подошел к ней. — Ты как?

Она, не выпуская шершавой корабельной веревки, прильнула к нему.

— Алекс! Вероника…

Анита плакала крайне редко и в исключительных обстоятельствах. Нынче как раз такой случай — разве нет?

— Нелли, она жива! Я ее вижу… вон там!

Анита не поверила, устремила взор на палубу и не удержалась от радостного восклицания.

Двое давешних матросов и рулевой держали растянутое полотнище, а на нем, как на батуте, колыхалась Вероника. Она пришла в себя, ошалело крутила головой. Спасители опустили полотнище на палубу, сгрудились возле потерпевшей. С ними был и четвертый, явившийся невесть откуда. Он подсвечивал им круглым фонарем в стеклянном колпаке.

— Жива, жива! — Анита, переполняемая эмоциями, притопнула каблуком, будто собиралась станцевать чечетку; нога съехала с реи, и Максимов еле успел подхватить неосмотрительную супругу.

— Спокойно! — он приподнял ее за ворот, как котенка за шкирку, и поставил на веревочные ступени. — Ты сможешь сойти на палубу?

— Постараюсь…

Перебирая руками, она начала головокружительный спуск. Не сказать, чтоб мачта была высотой с пирамиду Хеопса, но удержись-ка на ней, когда корабль то кренится, то подлетает к звездам, то проваливается в водяную яму… Аните припомнилось, как много лет назад Алекс впервые прокатил ее на санях по ухабистым русским дорогам, и на крутом повороте ее выбросило на обочину. Но там было мягко, она ухнула в сугроб и не ушиблась, а тут — совсем другое дело. Сумеют ли ребята внизу в случае чего поймать ее так же удачно, как Веронику?

Шажок, шажок, шажок… После всего, что довелось пережить, глупо умирать из-за банальной неосторожности, поэтому Анита спускалась медленно, проверяя ногой каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес тела. Максимов следовал за ней, готовый в любую секунду подстраховать.

Все обошлось благополучно. Когда до палубы оставалось не более двух аршин, Анита спрыгнула с вант. Подошвы впечатались в доски, колени враз ослабели, и она невольно присела. Большая сильная пятерня придержала ее за предплечье.

— Не волнуйтесь, сеньора, — по-испански пророкотал незнакомый баритон. — Вам ничто не угрожает.

Это произнес тот самый рулевой, что стоял у штурвала. Теперь диспозиция изменилась: штурвал удерживал могучими руками один из матросов — великан, на котором штормовой костюм в двух или трех местах разошелся по швам, так как не вмещал гору мускулов. А рулевой при ближайшем рассмотрении больше походил на персону, привыкшую командовать. Ему было лет шестьдесят, но язык бы не повернулся назвать его старым. Под надвинутым на брови капюшоном виднелось волевое лицо с серыми глазами, длинным носом, черными с проседью усами, окладистой бородой и обветренными губами, которые сжимали трубку. Анита удивилась: как он умудряется курить, когда в воздухе влаги едва ли не столько же, сколько в море? Но трубка не была зажжена, дымок над ней не вился. Очевидно, усач-бородач держал ее во рту по привычке или в качестве успокаивающего средства.

С Аниты текло, ее убранство было заляпано, кое-где прорвано и прожжено угольями из топки, что делало его в глазах консервативного обывателя совсем уж непотребным. Однако человек с трубкой смотрел на нее без какого-либо осуждения, выражая лишь любопытство и некоторую настороженность — чувства вполне естественные, когда посреди безбрежного водного пространства, в разгар противостояния судна со стихией, с небес вдруг сваливаются неизвестные люди, прилетевшие на огнедышащем монстре.

— Вы — капитан? — высказала догадку Анита и попыталась сделать что-то наподобие реверанса, смотревшегося, без сомнения, комично. — Как вас зовут?

— Хосе Руэда к вашим услугам, — слегка поклонился усач без тени усмешки. И уточнил: — Вы прибыли сюда на дирижабле?

Термин «дирижабль» в отношении управляемых воздушных шаров еще не стал расхожим, его употребляли в узких кругах. Это дало Аните возможность понять, что ее визави, несмотря на грубую внешность морского волка, начитан и эрудирован.

Максимов представил себя и жену, поблагодарил сеньора Руэду и его подчиненных за спасение Вероники, а также вкратце объяснил, каким образом аэростат угодил в центр урагана.

Руэда вынул трубку изо рта и вытряхнул из нее воду.

— Сочувствую… Да, жителям Вест-Индии еще далеко до идеалов просвещения. Промедли вы хоть немного, и вас запросто бы линчевали как колдунов и чернокнижников.

— Куда идет ваша шхуна, капитан? — задал Алекс вопрос, интересовавший его сейчас больше, чем что-либо иное.

— Мы вышли из Кингстона в Маракайбо. На борту десять человек, включая меня. Везем сахар и… — сеньор Руэда замялся, — и еще кое-какие товары в Венесуэлу.

— Где же мы находимся?

— В последний раз, когда мне удалось определить координаты, мы находились милях в трехстах южнее Ямайки. Нас несет с бешеной скоростью. Не берусь сказать, каково наше нынешнее местоположение.

— А есть ли поблизости какие-нибудь земли?

— Нет, сеньор. Мы пересекаем самый пустынный участок Карибского моря. Если ураган не погонит нас в другую сторону, то вплоть до Южной Америки мы не встретим ни единого островка, — в отсверках последних падавших с неба лоскутьев горящего аэростата капитан оглядел горизонт. — По всем приметам шторм скоро уляжется, и ничто не помешает нам продолжить путь по заданному маршруту.

Южная Америка? Анита имела о ней слабое представление. А не все ли равно? У них с Алексом нет ни гроша, на каком берегу ни высаживайся, все придется начинать с чистого листа. Но об этом они подумают после. В настоящую минуту следует возблагодарить Всевышнего за то, что он вырвал их из гибельной круговерти.

— Тогда, сеньор Руэда, — промолвила она невинно, — не приютите ли вы нас на вашем замечательном судне? Деваться нам, как видите, некуда.

Сеньор Руэда, нахмурившись, посасывал трубку. С капюшона на его усы бежали ручьи.

— Вообще-то, я не беру пассажиров, это не в моих правилах. Но коли вдуматься… Не для того же я позволил вам пришвартоваться, чтобы бросить вас на съедение акулам.

Анита отметила про себя, что он тщится предстать перед ними в образе лишенного сантиментов циника, но у него это выходит не очень удачно. Ладно, главное, чтобы приютил, а что он за птица, разберемся позже.

Держась за филейную часть, подхромала Вероника. Ее все еще колотило, а глазищи были выпучены и круглы, как медные пятаки.

— Ты не ранена? — осведомилась Анита.

Вероника помотала головой; дар речи к ней еще не вернулся.

Сеньор Руэда грыз трубку и о чем-то раздумывал. Наконец изрек:

— Так и быть. Я позволю вам дойти на «Избавителе» до Маракайбо.

— На чем, простите?

— Это название моей шхуны… Только не обессудьте: условия на судне спартанские. Пища самая простая: солонина и пудинги из манной крупы. Свежее мясо бывает два раза в неделю.

— Свежее мясо?

— Да, у нас есть живые куры и петух. Это так, в качестве деликатеса… Пуховых перин тоже не обещаю. И… — он опять замялся, — команда у меня сборная, люди разных национальностей, у каждого свой характер и свои обычаи. Если вам что-то будет не по душе, то придется мириться.

Аните послышалось, или в этом предупреждении прозвучали нотки угрозы? Так или иначе, незадачливые летуны находились не в том положении, чтобы выражать недовольство и диктовать собственные условия.

Максимов раскрыл было рот, чтобы заверить капитана в своей лояльности к установленным на корабле порядкам, но внезапно огромная волна обрушилась на палубу, подхватила Аниту и понесла к борту. Все произошло так неожиданно, что никто не успел среагировать. Никто, кроме второго матроса, который дотоле скромно стоял в сторонке, не вмешиваясь в переговоры. Едва случилось несчастье, он моментально преобразился: скинул с головы зюйдвестку, открыв стриженные ежиком волосы и плоский лик с глазами-щелочками, следующим движением оттолкнулся от дощатого настила и, совершив невероятный кульбит, очутился между отчаянно барахтавшейся Анитой и фальшбортом. Это заняло у него ничтожные полторы-две секунды, и волна не утащила Аниту в море. Азиат уперся лопатками в планшир и поймал бедняжку прежде, чем ее смыло за борт.

Волна схлынула. Максимов, у которого внутри все захолонуло, перевел дух, отмер и подбежал к спасенной супруге. Азиат уже поставил ее на ноги и согнулся в почтительном поклоне, сложив руки под подбородком.

— Спасибо… сеньор… — пролепетала Анита, не зная, как правильно к нему обратиться.

Он совершенно точно не принадлежал к испанской нации. Черты лица и повадки указывали на восточное происхождение. Японец или, быть может, китаец.

Сомнения развеял приблизившийся капитан.

— Позвольте представить, — он указал трубкой на узкоглазого прыгуна, — Накамура, мой боцман. Он из Японии, но по-испански болтает сносно… Как и все на этом корабле. Весьма способный малый.

— Мы в этом убедились, — Максимов, в свою очередь, поклонился японцу. — Благодарю вас, сударь. Надеюсь, когда-нибудь представится случай отплатить вам тем же.

— Это лишнее, — проскрипел боцман Накамура с легким акцентом и вновь отошел в сторонку. Надо полагать, подобно своим сородичам, он был не сторонник пустопорожних разглагольствований и повышенного внимания к своей особе.

А сеньор Руэда продолжал:

— Раз уж я начал представлять экипаж, то вот… — он подвел гостей к штурвалу, за которым громоздился здоровяк-гренадер. — Этого зовут Мак-Лесли. Он нем как рыба, зато у него орлиный глаз. Лучшего рулевого не сыскать на тысячи миль от Флориды до Каракаса. А еще у него нюх как у охотничьего сеттера. Немудрено, ведь десять лет отработал на косметической фабрике, и в парфюмерии разбирается почище парижской кокетки. Но фирма разорилась, он обнищал и был вынужден переменить профессию. Теперь ходит в море.

Гренадер, услыхав капитана, полуобернулся и в жутковатой улыбке обнажил желтые зубы. Аните от его любезности стало не по себе.

— А это, — сеньор Руэда подвел их к человеку с фонарем, — мой помощник Рамос, коренной мексиканец, потомок ацтеков. Он покажет, где вы сможете переночевать.

— Доброй ночи! — Максимов решил сразу же установить дружеский контакт с ключевыми фигурами экипажа и протянул мексиканцу руку для приветствия.

Тот пожал ее, и Алекса обожгло холодом. Он задержал ладонь Рамоса в своей и поднес ее поближе к глазам. В мерцании фонаря увидел железную лапу с пятью когтистыми отростками и при всем своем самообладании содрогнулся.

Руэда перекатил трубку из левого уголка рта в правый и усмехнулся. Его можно было понять без слов: я же вас предупреждал. То ли еще будет!

Мексиканец левой рукой, которая, хвала всем святым, выглядела, как обычная человеческая конечность, пусть и облаченная в лайковую перчатку, поднял фонарь повыше и сделал приглашающий жест.

— Рамос, — обратился к нему капитан, — определите постояльцев в вашу каюту. Думаю, не будет большой беды, если вы переселитесь в кубрик.

— Слушаю, капитан, — покладисто отозвался помощник. — Будут ли еще приказания?

— Нет. Я ухожу к себе. Ураган стихает, Лесли прекрасно справится со штурвалом, а Накамура последит за морем. Через два часа пришлите им кого-нибудь на смену.

— Слушаюсь, капитан.

В тоне Рамоса не слышалось непокорности, он был из тех людей, кто привык повиноваться беспрекословно.

Он, не торопясь, шествовал к корме, Анита, Алекс и Вероника, промокшие и уставшие, плелись за ним. Сильная качка мешала ходьбе, приходилось все время хвататься за различные элементы такелажа, попадавшиеся на пути. Анита опасалась, как бы не нахлынула еще одна волна, подобная той, что чуть не погубила ее. Однако шторм, как и предсказывал капитан Руэда, начинал стихать, ветер ослабел, и море постепенно успокаивалось.

Рамос был тощ, зато высок, и поднятый им фонарь светил, как путеводная звезда.

— Нам очень жаль, что мы доставляем вам неудобства… — заговорил Алекс.

Помощник капитана прервал его:

— Мы не из неженок, сеньор. Мне выпадало ночевать под мостами и в угольных ямах, я не жалуюсь…

В отличие от японца, Рамос не прочь был поговорить, но в матросском кубрике, мимо которого они проходили, что-то загремело, и послышалась неразборчивая ругань.

— Прошу прощения… Вы не подержите? — не дожидаясь ответа, он сунул Максимову в руки фонарь, подскочил к двери кубрика и распахнул ее настежь.

Из помещения, в мутном оконце которого мигал неверный свет ходившей ходуном свечи, кубарем выкатились два сцепившихся человека. Рыча, они мутузили друг друга и изрыгали проклятия: один — по-французски, другой — на неизвестном Аните языке. В плясавших отблесках фонаря трудно было разглядеть их, но тот, что был мощнее, имел темный цвет кожи, каким обладают представители африканского континента, а голову второго прикрывал тюрбан, почти тотчас слетевший и запрыгавший по доскам.

Африканец превосходил противника в силе, быстро подмял его под себя и колошматил от души. Они оба волчком завертелись у ног Рамоса. Тот нагнулся и железной лапой стукнул разбушевавшегося чернокожего по загривку. Удар вышел несильный, зато действенный. Дерущиеся расцепились, вернее, африканец отпустил жертву и вскочил на ноги.

— Опять что-то не поделили? — загремел Рамос, не дав ему вымолвить ни слова.

— Он обыграл меня в карты! — возмущенно пояснил чернокожий.

— И что?

— Он жульничал! Я его знаю!

— Неправда… — второй участник поединка поднялся с палубы; он держался на удивление бесстрастно, говорил ровно, как будто и не было никакой стычки. — Будда свидетель: я всегда играю честно.

Максимов поднес фонарь к его лицу и невольно отшатнулся. Обе щеки говорившего, губы и тонкая, в стрелку, бородка, были измазаны красным. Создавалось ощущение, что его с размаху приложили молотом или вдавили в булыжную мостовую. По всем разумениям, он должен был лишиться половины зубов и испытывать адскую боль.

— Ему нужна помощь! — вскричала Анита. — Он истечет кровью!

— Кровью? — Рамос пригляделся к избитому и засмеялся. — Нет… Это не кровь, это бетель. Знаете, есть такая пальма или куст, растет где-то в Азии, но Санкар умудряется доставать его в любой стране мира. Жить без него не может. Говорит, что бетель бодрит его, особенно когда надо не спать ночью.

— Санкар? Индус?

— Да. Капитан познакомился с ним в Калькутте.

Санкар был закутан в некогда белое, но теперь уже замызганное полотнище. В пылу борьбы из складок одежды выпали пять или шесть обломанных деревяшек с черными прожилками. Все они были величиной с ладонь или чуть меньше. Индус проворно подобрал их, спрятал под полу и поплотнее стянул свое рубище. После чего с подозрением воззрился на Аниту, Алекса и Веронику. Что до африканца, то он пялился на них, выпучив зенки, казавшиеся на фоне антрацитовой кожи особенно белыми.

Понять недоумение этих двоих было нетрудно. Откуда посреди ночи на судне, носимом неистовыми волнами, появились чужие люди?

Рамос не собирался давать сослуживцам пояснений. Вместо этого он ткнул индуса кулаком в ребра и сказал Аните:

— Вы за него не беспокойтесь, у него шкура дубленая. Он из йогов… или что-то в этом роде. Может и на гвоздях спать, и по головням ходить.

— И карты передергивать! — вставил обиженный африканец.

— Уймись, Нконо! — осадил его помощник капитана. И прибавил для гостей: — Это наш кок, он из Сенегала. Кашеварит так себе, зато, чуть что ему не нраву — лезет в драку. Сладу с ним нет.

— Будда свидетель… — завел Санкар снова, но Рамос оборвал его:

— Иди умойся. И больше никаких карт. Когда пробьют четыре склянки, сменишь Мака. И смотри у меня! — он потряс перед обагренной физиономией индуса десницей с хищно загнутыми крючьями.

Санкар потупился и мелко закивал. Громила Нконо перестал разоряться по поводу несправедливого проигрыша, вопросил с почтительностью:

— А мне что делать, сеньор?

— А ты спи. Твоя вахта следующая за ним. Понятно?

Как правило, на судах вахта длилась четыре часа, восемь получасовых склянок. Но в штормовую погоду капитан Руэда сократил время нахождения на дежурстве, понимая, что люди будут уставать быстрее.

Африканец упятился в кубрик, за ним последовал индус. Дверь закрылась, свеча в окошке погасла.

— А они там не передерутся снова? — высказал опасение Алекс.

— Пусть только попробуют! — Рамос забрал у него фонарь и двинулся дальше. На ходу пояснил: — Публика у нас разномастная: попадаются и аристократы, и те, за кем в прошлом водились кое-какие грешки. Ангелов вы среди нас не найдете, но и мерзавцев тоже.

«Час от часу все интереснее», — подумала Анита. Железная хваталка мексиканца притягивала ее, приковывала внимание как нечто зловещее, можно сказать, демоническое. Как было утерпеть и не полюбопытствовать?

— Вы о моей клешне? Старая история… Мне ее на войне в Техасе ядром оторвало. Был я артиллеристом, а стал никем. Долго к новой жизни приспосабливался. Без руки оно, знаете ли, неуютно. Спасибо, нашелся кузнец в Монтеррее, смастерил мне этот протез. Уцепить что или придержать… А уж в драке наипервейшее оружие, получше всяких ножей и кастетов.

— Вы говорили, что в вашей команде аристократы имеются, — напомнил Максимов. — Это кто же?

— Да вот Накамура. Сын феодала из Киото. Родители хотели из него воина сделать, боевым искусствам обучали. Но он смирный как овечка, головы рубить — это не по нему. Ушел в монастырь, пять лет разные науки постигал, в медитации упражнялся. Потом понял, что духовного совершенства ему не достичь, и пошел по свету странствовать.

— А еще кто?

— Еще? Есть у нас юнга, мы его Парисом зовем. Он грек, из обедневших дворян. Скучно ему, видите ли, стало в четырех стенах сидеть. Сбежал из дома, нанялся на первый встречный парусник, потом на второй…

Неизвестно, что еще поведал бы велеречивый помощник капитана о юнге с именем из древнегреческих мифов, если б в пятно света, отбрасываемое фонарем, не выступило из-за мачты волосатое страшилище. Росту оно было среднего — футов шесть, — но каков вид! Покрытое густой шерстью, оно раскачивалось на полусогнутых ногах и сжимало в руке бубен, издававший глухое звяканье. Страшилище не имело ни одежды, ни обуви, только бусы из клыков какого-то зверя мотылялись на его толстой шее. Но наиболее отталкивающее впечатление производила его морда — обезьянья, с приплюснутым носом и бликующими моргалами. Оно могильно завывало и приплясывало, игнорируя качку и водяное сеево, летевшее из-за борта.

Анита вжалась в мачту, сердце ушло в пятки. Вероника измученно охнула и упала в обморок, Алекс подхватил ее. Лишь мексиканец остался невозмутим. Он выставил перед собой когтистую железяку и недовольно проворчал:

— Джимба! Ты опять? Кэп будет злиться…

Пугало перестало выть и свободной рукой ухватило себя за макушку. Рывок — и ряха гориллы исчезла, а из-под нее высвободился смуглый, немного скуластый, но вполне терпимый человечий лик.

— Вот это маскарад! — восхитился Максимов. — В таком только нечистую силу на Святки изображать.

Он пошлепал Веронику по щекам, она ожила, утвердилась на ногах, но веки разлеплять не спешила.

— Трусиха! — укорил ее Алекс. — Ряженых не видела, что ли?

Анита отклеилась от мачты, ощутила стыд из-за того, что попалась на примитивную удочку. Оправданием служило одно: маскарад был и вправду мастерский. Ткань с наклеенным на нее клочковатым мехом крепилась на лицедее посредством хорошо замаскированных завязок, а шлем, сработанный в виде головы примата, был выше всяческих похвал. В полутьме, да когда не ждешь, можно поверить в то, что перед тобой настоящий выродок из геенны.

— Не обращайте внимания, — небрежно бросил Рамос. — Джимба из автралийских аборигенов, вечно кривляется. Протащил на шхуну кучу барахла, утверждает, что его обряды защитят нас и помогут без потерь попасть в нужный порт. По-моему, полная чепуха, но он верит, а капитан смотрит на его чудачества сквозь пальцы.

— Джимба знает, что делает! — прогундосил смуглый и звякнул бубном. — У Джимбы отец шаман и дед шаман. Джимба много умеет, много знает.

Говоря, он причавкивал, словно перекатывал во рту крупную ягоду. Обезьяний покров сполз с него, лег на палубу скомканной ветошью. Джимба оказался сравнительно молодым — лет тридцати — жилистым человеком, облаченным в светлое вретище, спускавшееся ниже колен. Открытые участки его тела покрывал затейливый орнамент: татуированные лианы переплетались со змеями, державшими в пастях цветочные бутоны. Хвосты змей завивались в петли и изгибались под всевозможными углами.

Джимба вперился в чужаков.

— Кто эти люди? Что они здесь делают?

Аните подумалось, что Рамос попросту пошлет его подальше, но, видно, дикарь с его туземными ритуалами сумел внушить к себе почтение. Помощник капитана снизошел до объяснений — коротких и емких. Джимба выслушал, скривил губы и брякнул в бубен.

— Тринадцать! — возгласил он, закатив зрачки. — Тринадцать… и женщины! Несчастье!

— О чем он гуторит? — осмелилась подать голос Вероника, открывшая глаза и разглядывавшая аборигена как скомороха на ярмарке.

— Кажется, он недоволен, что на судне отныне дюжина пассажиров, — предположил Максимов. — Десять человек команды плюс нас трое. Ну а к женскому полу отношение моряков известно…

— Предрассудки! — буркнула Анита. — И потом… мы не виноваты, что нас сюда занесло.

Рамос поднял брошенную австралийцем хламиду.

— Вот что, Джимба. Забирай манатки, извинись перед господами и проваливай в кубрик. Потешился — и хватит.

Манатки Джимба взял, но извиняться не стал. Шипя что-то про кару небесную и Великий Бумеранг, что падет на нечестивцев, он шмыгнул за мачту и был таков.

— Чего ради ему вздумалось рядиться чучелом? — дивилась Анита.

— Это не чучело, сеньора, — растолковал Рамос. — Это йоуи. Так у них в Австралии называют местных леших, которые являются в образе обезьян. Йоуи все боятся, вот Джимба и наряжается в него, чтобы отпугнуть от шхуны злых духов. — И закончил со вздохом: — Дикие народности — они как дети. Что с них взять!

Оставшийся отрезок пути до кормы преодолели без приключений. Рамос толкнул дверь и впустил гостей в крохотную каютку, встроенную в ют.

— Это и есть ваш гостиничный номер, сеньоры. Сожалею, но, как вам уже сказал капитан, ничего лучше у нас нет.

В клетушке без окон с низкого потолка свисала матерчатая койка сомнительной чистоты. Рядом с ней стоял табурет, который, судя по жирным пятнам, использовался еще и вместо обеденного стола. На вбитом в стену гвозде висела матросская куртка. Рамос снял ее и перекинул через плечо.

М-да. Анита оглядела убогие апартаменты, наверняка еще и кишевшие насекомыми, и постаралась придать лицу выражение искренней признательности.

— Ничего лучше не требуется, сеньор Рамос. Передайте от нас благодарность капитану.

— Передам. Не хотите ли перекусить? Остался кусок солонины от ужина…

Анита подавила рвотный позыв, представив, как выглядит предложенное помощником лакомство. Максимов был не так разборчив, но и его не прельстила перспектива жевать солонину.

— Спасибо, мы не голодны, — отказался он за всех троих. — Если можно, нам бы тюфяк или хотя бы дерюгу.

Рамос обеспечил их матрацем, в котором при нажатии хлюпала промокшая прелая солома, пожелал спокойной ночи и удалился.

— Уф-ф! — Анита, обессилев, рухнула на подвесную койку, и та закачалась под ней. — Я думала, этот безумный день никогда не кончится!

— Я тоже… — Алекс с помощью Вероники расстелил матрац на грязном полу. — Устал как собака. Номер нам, конечно, достался хуже, чем в деревенском трактире, но если взглянуть с другого бока… Мы могли бы сейчас плыть по течению — мертвые, раздутые, облепленные жадными рыбешками…

— Тьфу ты, Лексей Петрович! — всплеснула руками Вероника. — Типун вам на язык!

— Ладно, ладно! Все позади. Мы живы. Даст Бог, дошлепаем до Маракайбо, а там посмотрим.

Аните очень хотелось снять мокрую одежду, развесить ее для просушки. Но спать голой или в нижнем белье на этом гадком ложе… Бр-р-р!

Легли, не раздеваясь: Анита на койке, Максимов на тюфяке, а Вероника, подобрав юбки, прикорнула прямо на полу, привалившись к стене.

Качка мало-помалу унялась, свист ветра, прорывавшийся сквозь щели, стал тише, но, невзирая на смертельную усталость, сон не шел.

— Алекс, — Анита поежилась, потому что по ней пробежало что-то маленькое и гнусное, — как тебе эта шхуна? Капитан, команда… Странные они, правда?

— Не знаю, — откликнулся он дремотно. — Если ты про то, что они из разных стран, то это в порядке вещей. На Карибах какого только сброда не встретишь! Со всех концов Земли…

— Насколько я поняла, среди них много дилетантов. Парфюмер Мак-Лесли, артиллерист Рамос, индус с мавром тоже не похожи на моряков. Да и сам капитан Руэда… Он корчит из себя Фрэнсиса Дрейка, а на деле, держу пари, больше привык к салонам, чем к таким вот корабельным клоакам.

Она бы говорила еще, но Алекс, лентяй из лентяев, заявил, что ночь — не самое удачное время для дискуссий и что после треволнений сегодняшнего дня категорически необходимо отдохнуть. Завтра они проснутся в другом настроении, и атмосфера на корабле предстанет перед ним совсем по-иному.

Выдав сию тираду, он бессовестно захрапел. Поворочавшись с боку на бок, заснула и Анита. Сон, однако, длился недолго — час или два. Она пробудилась от того, что кто-то тянул ее за штанину.

— Кто здесь? — во мраке она не сразу разобрала, что происходит, испугалась, не пробрался ли в каюту одичалый австралиец или громила-негр.

— Это я, Анна Сергевна, — зашептала ей в ухо Вероника. — Не полошитесь…

— Чего тебе?

— Мутит меня… Не знаете, часом, где у них, на энтом корыте, отхожее место?

Аните несколько раз доводилось плавать пассажиркой, и она уповала на то, что все корабли сконструированы примерно одинаково.

— На носу посмотри. Там должна быть дырка, над ней — сиденье и веревки… Держись за них крепче, а то за борт смоет.

Получив наставления, Вероника вышла из каюты. Дверь осталась приоткрытой. Снаружи сочилась блеклая лунная желчь. Это означало, что тучи рассеиваются и после того, как окончательно уляжется шторм, можно ждать сносной погоды.

Тишину прорезал нечеловеческий вопль. Анита как подброшенная вскочила с койки.

— Алекс!

Он тоже подпрыгнул, стукнулся макушкой о потолок.

— Что случилось?

— Не знаю… Но это Вероника!

Служанка вбежала ни жива ни мертва. Легкий кружевной чепчик — ее привычный головной убор в южном климате — съехал набок, волосы растрепались, а из полуоткрытого рта вырывалось бессвязное:

— Там… этот… басурманин…

— Ты про кого? — Анита взяла ее за плечи, тряхнула: — Говори толком!

Вероника собралась и на одном дыхании выпалила:

— Индиец… на палубе лежит… как есть мертвяк!

Пронзительный крик Вероники перебудил всех на корабле, и когда Анита с Алексом добежали до места происшествия, там уже собралась команда во главе с капитаном Руэдой.

Зажгли фонари и осветили скорченного Санкара. Он лежал возле левого борта, сжимая в руке огарок фальшфейера. Под его лопаткой расплывалось бурое пятно, посредине которого виднелся разрез длиной не меньше двух дюймов.

— Убит, — объявил Руэда, осмотрев рану. — Ножом в спину, прямо в сердце. Умер моментально.

— Профессиональный удар! — оценил Максимов, повидавший на своем веку немало жестоких деяний. — Ножа, конечно, нигде нет?

— Если убийца не дурак, он выбросил оружие в море, — заметила Анита.

На палубе при беглом осмотре не обнаружилось ни кровавых следов, ни оброненных предметов. По распоряжению капитана труп обыскали. Под полотнищем, которое индус наматывал на себя вместо одежды, не нашлось ничего, разве что амулет на шелковой нитке, надетый на шею убитого. Анита вгляделась в затертый образок и различила на нем изображение бородатого мужчины, из-за плеч которого выглядывали перекладины косого креста.

Она показала образок капитану.

— Вы знаете, что это?

— Понятия не имею. Санкар не любил рассказывать о своих побрякушках.

В толпе матросов шумели, переговаривались на разных языках. Анита увидела смоляного Нконо, плосколицего боцмана-японца, аборигена Джимбу, на этот раз нарядившегося не в карнавальный костюм, а в латаный плащик. Присутствовали и те, кто не был ей знаком: голубоглазый юноша со свежим безусым лицом (надо полагать, юнга Парис), заросший рыжим курчавым волосом мужик в парусиновой рубахе и таких же штанах… Определение «мужик» само пришло на ум, ибо он более всего походил на крестьянина из русской глубинки.

Где-то у кубрика качнулась косматая тень. Анита приподнялась на цыпочки, чтобы выяснить, кто это, но тут к бездыханному Санкару протолкался Рамос, он кипел как тульский самовар.

— Кто это сделал?

Он повернулся к капитану, словно тот знал ответы на все вопросы. Руэда куснул трубку и выдал:

— Проведем расследование. Кто нес вахту вместе с ним?

— Я, сеньор, — из рядов выдвинулся широкоплечий детина с редкими пучками волос на лысеющей голове и шрамами от ожогов на щеках.

— Кто это? — шепотом поинтересовалась Анита у Рамоса.

— Хардинг. Он из Сан-Франциско, американец. Искал золото в Калифорнии, не преуспел…

Еще один неморяк, отметила она. А Хардинг начал говорить, монотонно и сипловато:

— Санкар стоял на руле, я жег фальшфейеры. Потом он попросил подменить его, сказал, что глаза устали. Я стал к штурвалу, он ушел на бакборт. Больше я его не видел, но слышал, как он отбил пять склянок.

— Он не звал тебя? Не кричал? — допытывался Руэда.

— Нет. Я ничего не слышал до того момента, как эта… — бывший золотодобытчик посмотрел на Веронику, гадая, как правильно ее обозначить, — как она подняла гвалт.

Служанка уже передала Аните детали своего похода в уборную. Шла она, значит, в потемках, держась за леер, натянутый вдоль левого борта, как вдруг споткнулась обо что-то мягкое. Нагнувшись, пригляделась и завопила во все горло. Это был он, индус. Уже неживой. А рядом? Рядом ни души. Ну, то есть ей так показалось, а в следующий миг она уже неслась сломя голову в каюту к господам.

Руэда, выслушав Хардинга, отправил его обратно к штурвалу, поскольку судно уже несколько минут шло никем не управляемое, после чего задал несколько вопросов присутствовавшим: кто где был в момент убийства и кто что видел. Как и следовало ожидать, ответы не внесли ясности в картину преступления. Капитан сидел у себя, прикидывал на карте, как бы половчее скорректировать маршрут, если шхуну отнесло сильно в сторону, а остальные, помимо вахтенных, спали в кубрике.

— Я тоже закемарил, — винился Рамос. — Лег на койку Санкара и — как отрезало. Кто входил, кто выходил — пес его знает…

Анита, видя, что следствие зашло в тупик, выскользнула из освещенного фонарями круга и, оказавшись за спинами матросов, поманила к себе Алекса и Веронику.

— Идемте! Надо подумать, а они мне мешают…

Возвратились на ют. Анита хотела прилечь на койку, так как тело после вчерашних вынужденных упражнений ломило нещадно, но раздумала. Вши и тараканы вряд ли простимулируют мозговую деятельность. Она принялась ходить из угла в угол: два шага туда, два обратно. Максимов с Вероникой, чтобы не занимать собою лишней территории, почтительно застыли на пороге.

Версия уже сложилась, когда из-за пределов каюты донеслась громкая брань, сопровождаемая звуками сочных оплеух.

— Что там еще?

Анита выглянула из дверного проема.

У фок-мачты разгорелась потасовка. Создавалось впечатление, что человек шесть или семь набрасывались на одного, а он отбивался. С кормы разобрать, кто с кем дерется, было трудно, и Анита устремилась в носовую часть корабля, увлекая за собой Максимова. Вероника помедлила, не зная, где безопаснее, затем юркнула в каюту и заперлась на засов.

Наседали, как выяснилось, на африканца Нконо. Он, как заправский кулачный боец, опрокинул свингами и апперкотами дикаря Джимбу и рыжего мужлана, чье имя было Аните неведомо, но когда с двух сторон подошли Накамура и силач Мак-Лесли, нервы у арапа сдали. Он решил, что силы неравны, и шустро, как шимпанзе, полез по вантам на мачту. Добравшись до реи, переполз на нок, свесился оттуда и зычно прокричал:

— Кто сунется ко мне, того сброшу!

Из капитанских апартаментов вышли Руэда и Рамос, последний держал в руках ружье — разработанный полвека назад штуцер Бейкера, сочетавший в себе современный нарезной ствол и устаревший кремниевый замок.

— Нконо, не балуй! Слезай по-хорошему! — скомандовал мексиканец и поднял ружейный ствол, держа железный коготь на спусковом крючке.

Анита заторопилась к капитану и его помощнику, неловко поставила ступню на мокрые доски, поскользнулась и упала бы, не окажись поблизости шотландского Геркулеса. Он удержал ее от падения, а она безотчетным движением схватилась за ворот его штормовки. Материя, и без того надорванная, разошлась еще вершка на два книзу. Мак-Лесли издал нелюбезное мычание.

Анита, не транжиря времени на извинения, толкнула Рамоса под локоть, сбила ему прицел.

— Что вы делаете, сеньор! За что вы так с ним?

— Вы бы не вмешивались, сеньора, — процедил мексиканец недружелюбно. — Всем известно, что это Нконо прикончил Санкара. Он должен получить по заслугам.

— Почему вы так уверены в его виновности?

— Считайте, что это истина, сеньора. Да вы и сами видели… Он злился на Санкара, подозревал, что тот его дурит, когда они играют в карты. Нконо — он такой: если вожжа под хвост попадет, то и себя не помнит… Ребята в кубрике слышали, как он грозился разделаться с Санкаром. И нож у него есть подходящий.

— Кто слышал? — не отставала Анита. — Им можно верить?

— Мак слышал. Еще Джимба, Хардинг, Парис, Карл… Половина команды!

— Карл? Кто это? Тот рыжий?

— Да. Он рыбак из Скандинавии… И по-вашему, все они врут?

У Аниты не нашлось контраргументов, и Рамос, забыв про нее, снова нацелил ружье на африканца, восседавшего на конце реи. Буря почти утихла, качало слабо, сгрудившаяся у основания мачты команда направила лучи фонарей вверх, и Нконо представлял собой прекрасную мишень для меткого стрелка.

— Капитан! — взмолилась Анита, дернув Руэду за рукав. — Прикажите, чтобы его пока не убивали!

— Я сам этого не хочу, — признался сеньор Руэда и приказал: — Рамос, уберите ружье. Попытаемся договориться без стрельбы.

Анита убедилась, что расправа откладывается, и отвела Максимова подальше от галдевшего экипажа.

— Алекс, идем со мной! Без тебя я не справлюсь.

— Куда? — заморгал он непонимающе, но она уже тащила его к кубрику, озираясь, чтобы удостовериться, что никто за ними не следит.

— Пока они ловят своего сенегальского друга, мы произведем обыск.

— Обыск? Нелли, ты спятила! На каком основании?

— На основании моих подозрений. Не бойся, я все беру на себя. Твоя задача — постоять у входа и проследить, не идет ли кто-нибудь. В случае чего подашь мне сигнал.

— Какой?

— Алекс, ты несносен! Почему я все должна придумывать за тебя? Ну… спроси, например, где тут у них кухня.

Максимов заметно нервничал, задуманное Анитой ему не нравилось.

— На кораблях нет кухонь. Есть камбузы.

— Тогда спроси, где камбуз. Главное, уведи его подальше и дай мне возможность выбраться…

— Кого увести?

— Того, кто придет! — Анита потеряла терпение. — Перестань валять дурака, сосредоточься!

Дверь в кубрик была приоткрыта и, судя по всему, никогда не запиралась. Анита предусмотрительно пересчитала всех, кто осаждал мачту, и не опасалась непредвиденных столкновений. Алекс остался у входа, а она вбежала в кубрик, где вяло горела свеча, прилепленная посреди стола, подвешенного на четырех отрезках ржавой цепи.

Здесь было восемь коек — таких же, как в каюте Рамоса. Под ними Анита увидела восемь стандартных рундуков, вытесанных из сосны и укрепленных железными уголками. Ее интересовал один, конкретный — но как его определить?

Она призвала на подмогу интуицию и сунулась в ближайший к двери ящик. Не тут-то было! Крышка не поднималась, ее удерживал замок. Быстро оглядев его, Анита решила, что он не содержит в себе особенных хитростей, извлекла из волос уцелевшую при крушении аэростата шпильку и вставила ее в замочную скважину. Десяти секунд оказалось достаточно, чтобы справиться с несложным устройством.

Откинув крышку, она углубилась в изучение внутренностей рундука. Плитка табака, набор игральных карт, пузырек с неизвестной жидкостью (отвинтила колпачок, понюхала — ощутила слабый сладковатый аромат), дагерротип миловидной негритяночки… Аниту кольнуло разочарование. Это был не тот рундук. Она поспешно заперла его и принялась за соседний. Второпях вскрыла замок, заглянула под крышку. Ага, кажется, то, что надо! Пара башмаков на слоновью ногу, ворох смятых носовых платков, бумажный пакетик с белым порошком, колечко из затейливо переплетенной проволоки… А это что? Она вынула полотняный мешочек, развязала горловину и обнаружила то, что искала. Теперь прочь отсюда!

Но в этот миг из-за двери раздались голоса.

Говорил Алекс. Мямлил, спотыкался, явно чувствуя себя не в своей тарелке:

— Сударь… не подскажете… в смысле, не покажете, где тут у вас камбуз?

Ему отвечали надтреснуто, как бывает во время простуды:

— Камбуз? У нас его нет. Нконо стряпает прямо на палубе, там у него таганок есть, кастрюли в шкафчике… А зачем вам камбуз?

Хардинг, определила Анита. Чего его сюда понесло? Его вахта кончилась, это понятно. Но пошел он не к мачте, где собрались все свободные от дел члены экипажа, а на отдых в кубрик. Или беднягу-африканца уже посадили под арест? Если так, то сейчас сюда нагрянет вся команда. Вот будет конфуз, когда они застанут здесь сеньору, шарящую по чужим рундукам…

— Живот подвело, — натужно вывернулся Максимов. — Перекусить бы чего-нибудь…

— Припасы в трюме. Бочки с солониной, крупа… Но если желаете, у меня в кубрике есть сухари, могу поделиться.

Анита затравленно окинула взглядом западню, в которую ее угораздило попасть. Висячий стол, висячие кровати — спрятаться совершенно негде. Второго выхода нет, только круглое окошечко-иллюминатор. Оно не закрыто, но отверстие уж больно узкое.

— Нет. Спасибо… А скажите, этот Нконо… его поймали?

Алекс тянул волынку, как мог, но было очевидно, что Хардинг рано или поздно войдет в кубрик, и тогда все пропало.

Была не была! Анита сняла волглый пиджак, закутала в него найденный в рундуке мешочек и просунула сверток в окно. Он мягко упал снаружи. Теперь можно и самой… Она выдохнула, ступила ногой на шаткую койку и стала протискиваться в окованную медью окружность. Поначалу все шло хорошо. Голова, плечи, грудь… Вдевая себя как нить в игольное ушко, она наполовину высвободилась, но бедра — бедра застряли!

Она дернулась вперед, назад — бесполезно. Хоть плачь… Единственный плюс: на палубе темень, едва ли кто разглядит ее, даже если пройдет мимо. Но это так себе утешение.

Анита услышала, как Хардинг пожелал Максимову спокойной ночи. Еще мгновение — и он войдет в кубрик и узреет болтающиеся ноги и пикантную часть тела, торчащую в иллюминаторе. Какой позор!

— Подождите! — вскричал верный Алекс и, судя по шороху, перехватил Хардинга, уже направлявшегося в кубрик. — Что это?

— Где?

— Вон там… над морем… Смотрите!

Молодчина, он делал все возможное, чтобы выполнить свое боевое задание. Сейчас, когда Хардинг, надо думать, отвернулся от двери, самое время выскочить и раствориться во мгле. Но не выскочишь… Засела как муха в паутине, ни туда, ни сюда.

Побарахтавшись, Анита обмякла. Ее душило унижение. Найдись под рукой пистолет или кинжал — покончила бы с собой, честное слово!

Мысли делались все безотраднее, она зажмурилась, готовясь услышать за спиной глумливый хохот, но вдруг кто-то сгреб ее за шиворот и, точно рыбу из лунки, выдернул из треклятого иллюминатора. Осторожно ее положили плашмя на палубу, и в ту же секунду стукнула дверь кубрика — это вошел Хардинг. Он бубнил под нос что-то вроде: «Идиот! И чего ему померещилось?» Вероятно, это относилось к Алексу. Американец погасил свечу, зашуршала койка, скрипнула балка, к которой она была подвешена. Хардинг улегся спать.

Анита встала, нашарила подле себя пиджак с завернутым в него мешочком. Она силилась проникнуть взглядом сквозь окружавшую ее кромешность, но где там! Удалявшиеся шаги, сопровождаемые учащенным дыханием, свидетельствовали о том, что ее спаситель желает остаться неузнанным. Она бы окликнула его, но через распахнутое окно ее обязательно услышит Хардинг, а выдавать себя нельзя ни в коем разе.

Она подавила искушение немедленно узнать, кто же выступил в роли благородного рыцаря, поднялась на ноги и, стараясь не шуметь, надела пиджак.

Из-за угла показался обеспокоенный Алекс. Увидев ее, сдавленно прошипел:

— Ты здесь? Я думал, он тебя застукает…

— Не застукал. Спасибо за поддержку, без тебя мне пришлось бы худо… Но идем, у нас есть дела!

Анита решила пока что не посвящать Алекса в нюансы своего спасения. Узнает о неведомом выручателе — неизвестно как себя поведет. Еще чего доброго взревнует.

Нконо все так же сидел на фок-мачте, ругался то по-французски, то по-сенегальски и плевал на головы осаждавших, число которых заметно убавилось. Анита насчитала троих: среди них были рыжебородый Карл, австралиец Джимба и юнга Парис. Они уговаривали мятежника слезть и сдаться, но он еще пуще заводился и говорил, что лучше спрыгнет с реи и разобьется насмерть, чем признается в убийстве, которого не совершал.

— А ведь он и вправду не убивал Санкара, — шепнула Анита Максимову. — И я собираюсь это доказать.

— Ты знаешь, кто убийца?

— Задачка не из сложных. Я иду к капитану, а ты пригляди за этими… — Она подтолкнула его к троице, окружившей мачту с африканцем. — Не похоже, чтобы они собирались его растерзать, но все-таки…

Действительно, в перебранке, которую вели между собой Нконо и его преследователи, не чувствовалось лютой ненависти. Загнанный в капкан кок был по природе своей экспрессивен, поэтому в оскорбительных выражениях и плевках, рассыпаемых им направо и налево, виделось в первую очередь проявление его натуры. Коллеги знали об этом и не распалялись. Они ничем не угрожали Нконо, у них и оружия-то не было.

Максимову хотелось услышать, о чем Анита будет говорить с сеньором Руэдой. Однако она вознамерилась идти одна, и ему пришлось смириться. По опыту он знал, что она потом все расскажет, надо лишь набраться терпения.

Дверь капитанской каюты — рубки на корабельном полубаке — запиралась изнутри. Анита, прежде чем постучать, приникла к щели, образовавшейся после того, как выпал сучок в дюйме от дверной ручки. Внутреннее убранство каюты было таким же аскетичным, как и все на этом судне. Разница заключалась в том, что, в отличие от кубрика и кельи Рамоса, лежанка здесь была не подвесной, а стояла на четырех ножках, возможно, прибитых к полу. Слева от нее, прямо напротив двери, высился облупленный шкаф, а перед ним, за круглым столом, сидели на стульях сеньор Руэда и его помощник.

Больше Анита ничего не сумела разглядеть. Стукнула костяшками пальцев в дверь и громко назвала свое имя.

Капитан впустил ее, не выказав ни радости, ни недовольства. Что до Рамоса, то Аните почудилось, будто его рот исказила гримаса, тут же исчезнувшая.

За порогом ее ждали несколько открытий, которые невозможно было сделать, глядя в щелку. Во-первых, справа от кровати стоял сундук гораздо больших размеров, чем те, что она видела в матросском кубрике. Во-вторых, сбоку от двери в такт корабельной качке то накренялась, то выпрямлялась башня из полированного дерева, скрывавшая в себе часовой механизм. Циферблат с золочеными цифрами и ажурными стрелками находился на самом ее верху. Человеку среднего роста, каким был Руэда, трудновато было бы до него дотянуться. Часы мерно стучали и показывали начало пятого. Близилось утро.

Капитан предложил Аните сесть, освободив для нее свой стул, а сам переместился на кровать и чинно раскурил трубку.

— Чем могу быть полезен, сеньора?

Анита стрельнула глазами в сторону Рамоса. Не сочтя его способным помешать осуществлению замысла, она смело заговорила:

— Сеньор Руэда, я прошу вас оставить в покое Нконо и арестовать Мак-Лесли.

— Мак-Лесли? — у Руэды дрогнула рука, и он просыпал табак. — Но, во имя всех святых, по какому поводу я должен его арестовать?

— Это он убил Санкара.

— Исключено! — вмешался Рамос. — У него не было причины…

— Вот причина, — Анита выложила на стол мешочек, найденный в рундуке шотландца. — Узнаете?

Она высыпала перед Рамосом и капитаном обломки дерева. Смотрелись они, прямо скажем, невзрачно: коричневый оттенок, черные полоски, налет плесени.

— Что это? — поднял брови капитан.

— Я видел это у Санкара, — вспомнил Рамос. — Но он никогда не говорил, что это такое.

— Это райское дерево, — Анита взяла один из обломков, поднесла к горевшей на столе масляной лампе. — Видите? Характерный цвет, смолистые волокна… Ценится именно такая древесина — старая, заплесневелая, почти трухлявая.

— Что же в ней ценного? — спросили в унисон Руэда и Рамос.

— Это самое дорогое в мире лекарство. Им лечат желудочные инфекции, болезни сердца, печени и многое другое. Смола его используется также в парфюмерии для приготовления благовоний. В Америке райское дерево покупают по пять-шесть тысяч долларов за килограмм. Этой суммы хватит, чтобы приобрести два новых дома в Бруклине. Так что Санкар обладал, по нынешним меркам, целым состоянием. Думаю, он привез это богатство из Восточной Азии, где оно растет в дикой природе, и собирался продать за хорошие деньги.

Руэда с сомнением рассматривал неприглядные деревяшки, верил и не верил.

— Но при чем тогда Мак-Лесли?

— Вы сами говорили мне, что он десять лет работал парфюмером. С таким стажем он не мог не знать, что такое райское дерево и сколько оно стоит. Если учесть, что он нищ, эти обломки для него — подарок фортуны. С их помощью он рассчитывал поправить свое материальное положение.

Часы на стене с натугой пробили четверть пятого. Рамос встал со стула, вынул из кармана ключик, вставил его в дырочку, черневшую на циферблате, и — крак, крак — завел механизм. Действовал он левой рукой, не снимая с нее перчатки. Часы словно приободрились, затикали громче.

— Спасибо, Рамос, — поблагодарил помощника Руэда и разъяснил для Аниты: — Эту штуковину надо заводить два раза в сутки, а она высоковата, мне не дотянуться.

Аниту мало интересовали подробности обслуживания часов, она ждала, что капитан скажет по поводу ее гипотезы. Но он попыхивал трубкой, обдумывал. В конце концов, заговорил Рамос:

— Мак — убийца? Не верится. При его силище, конечно, не составило бы труда вогнать нож в Санкара, но он такой добряк… Есть ли у вас доказательства, сеньора?

— То, что он присвоил имущество Санкара, — это не доказательство? — Аните не нравилось, когда ее выводы ставили под сомнение. — Они были знакомы еще до того, как попали к вам на шхуну. Я бы даже назвала это больше, чем знакомством. Помните амулет на шее у Санкара? На нем изображен апостол Андрей, покровитель Шотландии. Я подумала: откуда у индуса христианский оберег? Посредством одного простого трюка мне удалось подглядеть, что у Мак-Лесли тоже есть талисман — бронзовая пластинка, а на ней нарисовано колесо с восемью спицами. Это ранний символ буддизма. Вам понятно?

— Не совсем, — признался Руэда, однако трубку изо рта вытащил и слушал с возрастающим интересом.

— Ну как же! Они обменялись амулетами, то есть стали побратимами. Видимо, Мак-Лесли старался втереться в доверие к Санкару, чтобы быть рядом с ним и не вызывать у него подозрений. Не исключаю, что это он подбил его наняться к вам на судно. Санкар совсем не моряк, к тому же логичнее было бы отправиться в Соединенные Штаты, где за райское дерево дали бы настоящую цену. Но он пошел с вами в Венесуэлу, и этот рейс обернулся для него несчастьем… Мак-Лесли рассчитал, что в море, где свидетелей раз-два и обчелся, совершить убийство будет проще.

Рамос поднял руку, готовясь что-то возразить, но снаружи в каюту ворвался нечленораздельный рев. Руэда выронил трубку.

— Кашалота мне в глотку! Что там еще?

Анита выскочила на палубу. Лунная желтизна просеивалась сквозь дымку, оставшуюся после того, как пронесся ураган. В этом неверном свете она разобрала движение темных фигур возле кубрика. Одна из них была столь монументальной, что ее нельзя было спутать ни с какой другой. Мак-Лесли! Его силуэт дополняло что-то прямоугольное, воздетое кверху и сотрясаемое мощными руками.

Рундук! — угадала Анита. Мгновением позже сбоку полыхнул огонь факела — это прибежал кто-то из осаждавших фок-мачту. Пламя озарило шотландца, который в звериной ярости ревел и мычал, а после грохнул рундук об палубу и расколотил его вдребезги.

— Свихнулся! — услыхала Анита боязливый шепоток юнги Париса (это он и примчался с палкой, на которую была намотана горящая пакля).

Из капитанской каюты выбежали Руэда и Рамос, последний держал ружье.

— Все назад! — приказал капитан. И отдельно Рамосу: — Не стреляйте! Я с ним поговорю. Я немного понимаю язык жестов…

Руэда храбро подошел к взбеленившемуся гиганту и спросил его о чем-то. Тот растоптал ножищами бренные останки рундука и принялся мычать, размахивая руками. Руэда коротко кивал, задавал встречные вопросы. Все это продолжалось минут пять. Анита и не заметила, как вокруг нее, помимо Рамоса и юнги, выстроились Максимов, Накамура, Джимба… Из кубрика выглядывал Хардинг. Уж он-то должен был видеть, из-за чего с Мак-Лесли произошла эта вспышка. Впрочем, Анита и так знала причину.

— Райское дерево, — еле слышно молвила она Алексу по-русски. — Я обчистила его рундук, вот он и бесится.

Капитан прилагал дипломатические усилия, чтобы унять буяна, но тот распалялся все сильнее. Схватил сорванный ветром со щита и валявшийся у стены деревянный молоток и обрушил на планшир чудовищный удар. В море вывалились две отскочившие от борта доски, а рукоять молотка переломилась пополам. Руэда, не желая попасть под раздачу, отступил, а Мак-Лесли начал метаться по палубе в поисках нового оружия.

Среди матросов возник ропот. Рамос клацнул затвором ружья.

— Все-таки придется его подстрелить, иначе он всех нас укокошит…

Но выстрел так и не грянул. Мак-Лесли, сделав широкий шаг к мачте, внезапно зашатался и рухнул на спину. Такого никто не предвидел, и все хором ахнули. Руэда решился приблизиться к упавшему Голиафу. Он наклонился, взял шотландца за запястье, проверил пульс.

— Он мертв? — спросила Анита, холодея.

— Нет… Похоже, потерял сознание.

— С ним иногда случается, — подтвердил Хардинг и осмелился выйти из кубрика. — Ни с того ни с сего валится без чувств.

— Без причины? — усомнился Максимов. — Разве так бывает?

Рамос опустил ружье.

— Я не разбираюсь в медицине, сеньор, но могу сказать, что если б не этот обморок, произошло бы что-то нехорошее. Либо я бы его пристрелил, либо он проломил бы кому-нибудь черепушку.

— Связать его… связать! В кандалы! — вразнобой заговорили матросы.

Капитан рассудил иначе:

— Снесите его в трюм. У нас там есть железный ларь, в нем в прошлый рейс перевозили ягуара.

— По-вашему, это гуманно? — Анита передернула плечами, представив, как тушу шотландца будут запихивать в узкую клеть.

— Гуманнее, чем заковывать его или перетягивать веревками.

Понадобилось несколько окриков боцмана Накамуры, чтобы матросы преодолели робость и рискнули поднять недвижное тулово Мак-Лесли. Со всеми предосторожностями его спустили в трюм. Анита тоже заглянула туда. В пространстве, напоминавшем подпол деревенского дома и заставленном разнокалиберными бочонками, угадывались очертания большого короба с прорезанной в торце дыркой, через которую внутрь должен был поступать воздух. Капитан лично отпер амбарный замок, запиравший дверцу, врезанную в фасад короба. Ее открыли, внесли внутрь Мак-Лесли и аккуратно уложили на подстилку из сена. После этого сеньор Руэда запер замок, ключ положил в карман и во всеуслышанье подытожил:

— Вот так. Здесь ему будет достаточно просторно, и в то же время никто не пострадает, если он, когда очухается, снова вздумает громить все подряд.

— Выдержит ли ящик? — засомневался Алекс.

— Выдержит. Это первосортное железо, оно используется для изготовления новейших пароходов, которые ломают лед на реках…

Покинув трюм с оставленным в нем узником, Руэда не спешил к себе в рубку. После того как прекратился шторм, жечь фальшфейеры перестали, по бортам корабля и на корме подвесили три фонаря, еще один пристроили на грот-мачту, он висел высоко и его жиденький брезжащий свет дотягивался до самых отдаленных уголков палубы. Капитан дымил трубкой и из-под насупленных бровей оглядывал свое судно. Его лицо ничего не выражало, однако не требовалось телепатических талантов, чтобы определить: на душе у сеньора Руэды неспокойно.

Над морем властвовала ночь, рассвет еще не тронул небо розовой кистью, но никто из экипажа не спал. Матросы собирались группками и перешептывались. Гибель Санкара и арест Мак-Лесли поразили всех. Реабилитированный Нконо примкнул к Хардингу и Джимбе и что-то им доказывал, позабыв, что эти двое полчаса назад обвиняли его в убийстве и пытались задержать. Лишь рыжий скандинав, стоявший у штурвала, казался воплощением бесстрастности. Являлось ли это проявлением его флегматичного нордического нрава или его и правда не волновало творившееся на борту — Бог весть.

— Пусть поднимут паруса, — распорядился Руэда, обратившись к Рамосу. — Хватит дрейфовать, буря нам уже не грозит.

Можно было не форсировать события, отголоски урагана еще слышались вдалеке, но Анита истолковала этот приказ так: пусть команда займется делом, нечего попусту языками чесать.

Воспользовавшись тем, что вездесущий и прилипчивый Рамос отошел к боцману, и они вдвоем стали распределять матросов по мачтам, Анита услала Алекса к Веронике — проверить, не померла ли та со страху, — а сама подступила к капитану.

— Сеньор Руэда, если не секрет, о чем вы говорили с Мак-Лесли?

Капитан выдохнул облако табачного дыма.

— Я спросил напрямую, не он ли убил Санкара. Он взъерепенился, стал мычать… Я понял, что Лесли отрицает свою вину. Мол, они с Санкаром были не разлей вода, он бы и пальцем его не тронул.

— А как же деревяшки, которые он украл?

— Лесли настаивает на том, что это произошло уже после убийства. Будто бы Санкар сам завещал ему свое добро. Попросил, если что-нибудь случится, забрать весь запас райского дерева, продать и часть вырученных денег переслать в Индию. Там у Санкара какая-то родня.

— То есть он предчувствовал, что с ним что-то произойдет?

— Откуда мне знать, сеньора? — хмыкнул Руэда. — Мне сказал об этом Мак… И то — не сказал, а промычал, поэтому нет уверенности, что я все понял правильно. Вот он очнется, тогда и расспросим.

— Вы склонны ему доверять?

Капитан ответил не сразу, помешал табак в трубке стальной проволочкой и зачадил еще сильнее — как английский локомобиль.

— Нашему знакомству с ним — без малого десять лет. И у меня не возникало повода упрекнуть его во лжи или в предательстве. Ваши предположения убедительны, но будь я проклят, если могу вообразить себе Мака, втыкающего нож в хребет Санкару…

Анита дала бы руку на отсечение, что в этой речи нет ни грамма фальши. Руэда искренне сочувствовал запертому в трюме великану, переживал за него.

Она призадумалась. Во всем происходящем была какая-то тайна. Посвящен ли в нее капитан? По крайней мере, он знает больше, чем говорит.

Они замолчали и — каждый со своими думами — смотрели, как расправляются паруса шхуны и как ветер наполняет их, выгибая прочные льняные холстины. Даже не прибегая к лагу, можно было сказать, что судно набирает ход.

— Простите, сеньора, — пробурчал Руэда. — Я должен дать указания рулевому.

Он выбил трубку и зашагал к штурвалу. Анита еще немного задержалась на палубе, пересчитала моряков на мачтах, убедилась, что все, помимо заключенного в короб Мак-Лесли, в наличии, и пошла к себе в кормовую каюту.

Там она застала мирную экспозицию: Вероника, свернувшись калачиком, посапывала на тюфяке, а Максимов сидел на койке и покачивался, отталкиваясь ногой от пола.

— Дрыхнет, — показал он на служанку, хотя факт был нагляден и в комментариях не нуждался. — Еле добудился, чтобы она мне дверь открыла. Вошел, а она опять на матрац — и в сон…

— Пусть спит, — Анита пристроилась рядом с ним и поежилась; на воздухе, пропитанном послештормовой свежестью, было прохладно, хотелось прижаться к теплому боку Алекса и согреться, что она и сделала.

Он обнял ее, прижал к себе. С расспросами не приставал, за что Анита была ему благодарна. Ей требовалось сейчас одно: посидеть в относительном спокойствии и еще раз проверить звенья выстроенной ранее логической цепочки, чья незыблемость уже не казалась абсолютной.

Если Мак-Лесли был давним знакомцем Санкара, то почему тянул с убийством? Не проще ли было провернуть все на суше в какой-нибудь портовой ночлежке, битком набитой неблагонадежными элементами? И неужели он надеялся, что капитан, расследуя ночное злодеяние, не учинит досмотра личных вещей и не обнаружит похищенное у индуса райское дерево?

Руэда, будем откровенны, тоже ведет себя не так, как должно. Аморфен, инициативы не проявляет. Небось, рад был бы пустить дело на самотек. Что-то тут не так…

От безответных вопросов глаза у Аниты слипались, мысли путались, и она стала проваливаться в сонный омут. Петушиный крик, пусть и приглушенный, но вполне различимый, заставил ее встряхнуться и вскинуть голову.

— Где это? — пробормотал Максимов, тоже наполовину погрузившийся в дрему. — Ах, да… в трюме… Свежий провиант…

— Который час? — забеспокоилась Анита.

Алекс сверился с водонепроницаемым хронометром, висевшим над дверью.

— Без пяти пять. А что?

— Обычно петухи в такое время не поют… Может, Мак-Лесли пришел в себя и напугал его?

Сон как норд-вестом выдуло. Анита спрыгнула с койки и переступила через почивавшую Веронику (вот кого из пушки буди — не разбудишь!). Обернулась к Алексу.

— Ты со мной?

— Спрашиваешь! Одну ни за что не отпущу.

Когда они вышли из своей затхлой комнатушки, аврал на шхуне уже закончился. Корабль под всеми парусами держал путь на юг, а команда, выполнив работы, разбрелась по палубе. Хардинг сидел на кнехте и курил тонкую папироску, японец у штирборта откашливался и плевал в море, Рамос шел на корму с лотом в руках, чтобы измерить глубину. Задержавшись около капитанской каюты, Анита на миг прильнула к дверной щели. Сеньор Руэда сидел за столом и водил карандашом по карте. Анита побарабанила пальцами по филенке. Капитан оторвался от своего занятия и с неизменной трубкой в зубах подошел к порогу, приоткрыл дверь.

— Вы, сеньора?

— Я… Не хотите ли с нами прогуляться в трюм? Мне кажется, Мак-Лесли уже в состоянии дать показания.

Люк, ведущий в нижний ярус корабля, не замыкался, но Анита помнила, что узилище шотландца заперто на замок, и ключ находится у Руэды. К тому же проводить допрос полагалось в присутствии официального чина, каковым и являлся шкипер.

И вот они втроем спустились по лесенке в трюм. Сеньор Руэда нес маленькую свечу, и это был единственный источник освещения, еле-еле рассеивавший густую тьму. Что должен чувствовать Мак-Лесли, придя в сознание в своей железной камере? Его-то не снабдили ни спичками, ни кресалом, и он понятия не имел, куда его ввергли.

В трюме Анита услышала только кудахтанье кур где-то за бочками, больше ничего. Капитан стукнул кулаком по стенке короба, она отозвалась гулом.

— Мак! Мак, это я!

Шотландец безмолвствовал — ни мычания, ни шевеления.

Руэда провернул ключ в замке, откинул дужку и распахнул дверцу. Просунул в короб руку со свечой, и вытянутый язычок пламени затрепетал.

— Что с ним?

Арестант лежал лицом вверх, и на его губах застыла блаженная улыбка. Он не дышал и не подавал признаков жизни.

Руэда тронул жилку у него на шее, отдернулся.

— Умер? — произнесла Анита дрогнувшим голосом.

— Да… Теперь уже точно…

— Подержите, — капитан передал свечу Максимову и сноровисто осмотрел бездыханного шотландца.

Он разорвал на нем куртку, под которой, как и говорила Анита, обнаружился амулет в виде колеса с восемью спицами, заглянул в рот, собрал в складку кожу.

— Он мертв по меньшей мере минут десять-пятнадцать. Не зарезан, не застрелен, внешних повреждений я не вижу. И замок, как вы заметили, не был тронут.

— Умер, не приходя в сознание? — внес уточнение Максимов.

— Скорее всего, да. Но из-за чего? Сердечный приступ?

Пока они обменивались репликами, Анита осматривала изнутри короб и к чему-то принюхивалась.

— Господа, — проговорила она вполголоса, — а у вас нет ощущения, что, помимо нас, здесь есть кто-то еще?

Сильный толчок сшиб капитана с ног. Сеньор Руэда выпустил свечу и повалился прямо на Максимова. Они оба грохнулись на тронутый гнилью настил. С визгом разбежались трюмные крысы. Анита успела заметить призрака, который метнулся к лесенке, но упавшая свеча погасла, и вокруг соткалась непроглядная чернота. Призрак ввинтился в отверстие люка, выскочил на палубу и закрыл за собой крышку.

— Держите его! — рычал капитан, барахтаясь на полу. — Не дайте ему уйти!

Анита, презрев осторожность, бросилась к лестнице, но, как на грех, зацепилась брючиной за гвоздь, торчавший из перекладины. Кое-как высвободилась, вскарабкалась на самый верх, откинула крышку и разочарованно простонала:

— Его нет… Ушел!

Правильнее было выразиться: убежал. Но какое это имело значение?

Сеньор Руэда, кряхтя, поднялся. Алекс уже был на ногах, шарил в поисках свечи. Когда лепесток огня вновь разогнал трюмные потемки, Анита с верхней ступени лестницы усмотрела нечто, валявшееся подле бочек. Рискуя сломать шею, она соскочила с высоты и подобрала находку.

— Смотрите!

Она держала отливавшую металлическим блеском шкатулку с выгравированным на ней черепом. Поддела ногтем верхнюю грань, та не поддалась. Пришлось повозиться, отыскать сбоку хитрую защелку. Шкатулка открылась, внутри покоился мельчайший, словно пудра, порошок, от него исходил слабый запах сушеной растительности.

— Чье это? И для чего?

Сеньор Руэда пожал плечами.

— Впервые вижу.

Не похоже было, чтобы он лгал. Его, как и Аниту с Алексом, озадачило нежданное появление неизвестного, чью личность они так и не смогли установить.

— Вы разглядели его, сеньора? Рост, внешность? Какие-нибудь приметы? — капитан, расспрашивая, водил свечой над полом, высматривал выпавшую трубку.

Анита призналась, что кратчайший отрезок времени, на протяжении которого она видела незнакомца, оказался недостаточным, чтобы составить даже приблизительное представление о том, кто это мог быть. По сути, она видела лишь двигавшееся пятно, без определенных очертаний.

— Этот ларчик — все, что он оставил нам на память, — заключила она и закрыла шкатулку. — Вы позволите мне взять его, сеньор Руэда? Временно.

— Берите, — разрешил капитан и поднял трубку, закатившуюся за короб с телом Мак-Лесли. — Постарайтесь не потерять. Как рассветет, предъявим его команде. Может статься, кто-нибудь подскажет имя владельца.

Анита и Максимов переглянулись.

— Не значит ли это, что вы пересмотрели свое первоначальное мнение касательно смерти Мак-Лесли?

— Я разве высказывал какое-либо мнение, сеньора?

— А разве нет? Припоминаю, что вы обмолвились о сердечном приступе…

— Именно, что обмолвился. Вскользь. Я не располагаю достаточным материалом для умозаключений. А раз так, то и не имею права утверждать, что мы не столкнулись с новым убийством. Так или иначе, я желаю установить, кто прятался в трюме и почему этот тип так спешно ретировался.

Он рассуждал здраво, и Анита склонила голову.

— Вы правы, сеньор. Смею заверить, что если понадобится содействие с нашей стороны, мы к вашим услугам.

— Можете на нас положиться, — поддакнул Максимов.

Когда они покинули трюм, на востоке уже алела заря. Ночь, переполненная невероятными событиями, близилась к завершению, но это вовсе не гарантировало, что наступит спокойствие.

Руэда проинформировал оставшихся в его распоряжении членов экипажа о смерти Мак-Лесли. Сперва повисло гробовое молчание, затем Джимба разразился проклятиями по адресу подобранных невесть для чего пассажиров, которые принесли на шхуну несчастья. Австралийцу, вырядившемуся на сей раз в убор из перьев по моде американских индейцев, подпевал Нконо. Максимов вспылил, полез на них с кулаками, требуя извинений. Анита усмирила его и заставила уйти в каюту, где все так же безмятежно спала Вероника.

Руэда возвысил голос и потребовал тишины. Когда она восстановилась, был произведен допрос всех поочередно. Как и предполагала Анита, ничего путного капитан не добился. После того как Мак-Лесли посадили под замок, ни у кого и в мыслях не было следить друг за другом. Рыжий Карл стоял на руле, Нконо, пережив не самые приятные минуты, почувствовал усталость и завалился спать в кубрике. Юнга Парис, стоя у зеленого фонаря, штопал порванный рукав, боцман Накамура у противоположного борта, где горел красный свет, вглядывался в море… Короче говоря, на момент смерти шотландца у каждого нашлось занятие.

Кто-то из них лукавил, но кто? Анита тщетно наблюдала за их лицами и слушала голоса, пытаясь уловить неискренние нотки. Все говорили твердо, глаз не опускали.

— А из трюма кто выскочил? — пропыхтел Руэда, окутавшись табачной облачностью. — Тоже не видели?

Не видели. И шкатулку, предъявленную Анитой, не опознали. Капитан поджал губы, допрос прекратил и, глянув на светлеющее небо, распорядился готовиться к похоронной церемонии. Долго держать покойников на жаре было нецелесообразно и негигиенично.

Вероника уже пробудилась и, потягиваясь, сонно смотрела то на сидевшего на койке Максимова, то на вошедшую госпожу.

— Анна Сергевна, а вы что же, так и не прилегли?

— Некогда, — бормотнула Анита. — У нас тут такое… Ляжешь спать и не проснешься.

Сведав об еще одной смерти, случившейся на корабле, Вероника ойкнула и по обыкновению осенила себя крестным знамением.

— Куда ж это нас нелегкая занесла, а? Люди как мухи мрут… А ежели и мы тоже?

Алекс цыкнул на нее, а Анита, усевшись на тюфяк и скрестив по-турецки ноги, выставила перед собой шкатулку с черепом.

— Не возражаете, если мы проведем маленький эксперимент? Есть у меня догадка, но ее нужно проверить.

Вопрос относился к Максимову, ибо мнение Вероники в учет не бралось.

— Что за эксперимент? — напрягся Алекс. Интонация Аниты пришлась ему не по душе.

— Сейчас увидишь… — она не собиралась раскрывать карты, зато раскрыла шкатулку и взяла на ноготь несколько гран серого порошка. — Сидите и не двигайтесь. Сосредоточьтесь на ощущениях. Раз, два, три!

Она дунула, и воздух наполнился взвесью, тончайшей как микроскопические пылинки. Она рассеялась по всей каюте и медленно оседала, окутывая невесомой кисеей всех присутствовавших. В гортани у Аниты защипало, но не противно. Она хотела зачерпнуть еще порошка, но плоть ослабела, в суставах поселилась свинцовая тяжесть, они отказывались сгибаться и разгибаться. Анита ватно повалилась набок, так же поступила и Вероника. Максимов сидел на койке и стеклянно смотрел в стену.

Ощущения были необыкновенными. Едва Анита оказалась в горизонтальном положении, как тяжесть улетучилась, сделалось легко и весело. Она подумала, что если предпримет усилие, то сможет оторваться от тюфяка и взмыть… пускай не к потолку, но фута на два точно. Однако лень было напрягать мускулы, шевелиться. Она превратилась в желеобразную медузу, плывущую по течению податливым пузырем.

Взвизгнула несмазанными петлями дверь, и в каюту ввалился Мак-Лесли. Он заполнил собой половину пространства, навис над Анитой как утес.

— Вы живы? — не без труда расклеила она слипшиеся губы.

Не сказать, что воскрешение шотландца вызвало у нее вихрь эмоций. Воскрес и воскрес — подумаешь, невидаль! Может, он и не умирал вовсе. Капитан Руэда — не лекарь, немудрено, что ошибся.

Вероника, закрыв глаза, сладко причмокивала. Опять спит, паршивка. А что Алекс? И он тоже. Улегся на койку, ладони под щеку подложил, как малолетний отрок, и высвистывает носом ноктюрн. Вот же сони!

Аниту и саму клонило на боковую, но как заснешь, когда столько всего надо выведать! Через силу приподняв голову, она оперлась на руку и окинула человека-гору взглядом снизу вверх.

— Вы извините, что мы вас в трюм… Это, собственно, не я. Приказ капитана. Чтобы вы сгоряча никого не покалечили…

А с какой стати она оправдывается, словно действительно в чем-то повинна? Наверное, на нее так подействовали габариты этого увальня. Когда на тебя надвигается боров размером с Джомолунгму, волей-неволей сердце екнет.

Он промычал что-то миролюбивое. Кажется, не в обиде. Осмелев, Анита предприняла попытку вытянуть из него полезные сведения:

— Вы знаете, кто прятался в трюме? И почему он не хотел, чтобы мы его видели?

Мак-Лесли кивнул. Стал толстыми, как сосиски, пальцами чертить в пространстве невидимые фигуры, подкрепляя художественные экзерсисы звуками, какие издает стадо, бредущее по сельскому пастбищу. Анита пыталась уловить хоть крупицу информации, но пантомима шотландца не говорила ей ни о чем.

Ее непонимание огорчало немого, он все истовее размахивал лапищами и от мычания перешел к трубному реву. Усердствовал, пыжился и вдруг — начал сдуваться, подобно аэростату, в котором образовалась пробоина. Анита, замерев, наблюдала, как он суживается, становясь все тоньше и тоньше. В итоге он уменьшился до толщины змеи, ноги его срослись в хвост, руки укоротились и всосались в туловище, волосы и уши исчезли, а рот претворился в пасть с высунутым раздвоенным жалом.

Анита, пересиливая слабость, сдвинулась с места и заползла под койку, висевшую низко над полом. Дальше ползти было некуда. Гадюка потянулась следом, извиваясь кольцами.

Ужалит! Анита, не придумав другого способа, стащила с себя пиджак, чтобы накинуть его на мерзкую тварюку. Но в этот миг дверь снова взвизгнула, и на пороге нарисовался еще один оживший покойничек — индус Санкар. Он улыбнулся Аните, достал из-под своего балахона тростниковую дудочку и заиграл на ней. Полилась липучая убаюкивающая мелодия. Змея зевнула, раззявив пасть, и начала обвиваться вокруг ног Санкара. При этом она невообразимо удлинялась, взбираясь все выше и выше. Виток за витком чешуйчатый жгут скручивал индуса, а тот ничего не замечал — дудел себе и дудел, самозабвенно прижмурившись. Плоская голова змеи оказалась вровень с его лицом и вцепилась зубами в дудочку. Мелодия оборвалась, послышался хрип, а потом…

— Пчхи!

Это прозвучало над головой вжавшейся в пол Аниты, и химеры враз пропали — не стало ни индуса, ни змеи. Растаяв без следа, они забрали с собой и тягучий дудочный мотивчик. Наваждение схлынуло, Анита снова слышала всплески волн, поскрипывание досок и видела замурзанные стены каморки и закрытую дверь. О недавнем мираже напоминала только зыбкая пелена, которой было подернуто все видимое вокруг.

Завозился Максимов. Еще раз чихнул и свесил ноги с койки. Анита выползла из-под нее, тряской рукой схватила Алекса за колено. С паузами выдохнула:

— Надо… выйти… отсюда!

Он и так сообразил — поднял ее и на полусогнутых вышел из каюты, боднув дверь лбом. Уложил на палубу, вынес обвисшую, как тряпичный манекен, Веронику и, задыхаясь, свалился рядом с ними.

— Что это было, Анна? Что ты с нами сделала?

Муж не назвал ее Нелли, и это было явным признаком крайнего недовольства.

Что поделаешь — он имел право гневаться. Анита признала, что подвергнуть себя и близких неоправданному риску было с ее стороны легкомысленно.

— Зато мы познакомились с воздействием пейотля. Это такой кактус, он растет в Мексике, и тамошние индейцы почитают его как божество. Из него готовят снадобья, которые используют, когда хотят провести какой-нибудь обряд.

— Ничего себе божество! — Алекс мазнул пальцами по виску, мокрому от струившегося пота. — Я чуть в преисподнюю не отправился…

— Честно говоря, я не думала, что небольшое количество сушеного пейотля так сильно ударит по нашим мозгам… Впервые его описал монах еще в шестнадцатом веке. В книге сказано, что того, кто осмелится попробовать пейотль в любом виде, преследуют галлюцинации. Знаешь, мне привиделся Мак-Лесли! Будто он ожил, а потом сделался гадюкой…

— А надо мной Змей Горыныч летал, — признался Алекс, который всегда был настроен патриотично. — А на нем Кощей Бессмертный сидел и орал на всю ивановскую: «Майор Максимов, это вы ящик коньяка в походный лагерь приволокли?» Совсем как наш полковник, когда я на Кавказе служил…

Вероника потянулась, расправила плечи и после блаженного «а-ах!» промурлыкала:

— А мне сад Эдемский приснился. А в нем фруктов, ягод диковинных — видимо-невидимо! И я хожу по нему, рву их и ем, рву и ем… По сию пору слюни текут!

— Ну хоть кто-то удовольствие получил… — в голове у Алекса прояснилось, он сел, жадно глотая ветер вперемешку с солеными каплями, долетавшими с моря. — А все ж не могу уяснить, какое отношение имеет этот кактус к убийствам на шхуне.

Анита, которая тоже чувствовала себя лучше, пустилась в объяснения:

— Шкатулка с порошком неслучайно оказалась в трюме. Кто-то мог просунуть руку в короб, где находился Мак-Лесли, и развеять там щепотку пейотля. То-то я учуяла необычный запах… В больших дозах в замкнутом пространстве пейотль тлетворно влияет на сердце, вплоть до приступа.

— Полагаю, ты подозреваешь Рамоса?

— С чего бы?

— Он мексиканец, ему проще было достать этот… как его?..

— Пейотль мог раздобыть и Хардинг… Да кто угодно! Учти, что компания, которая собралась на шхуне, не вчера прибыла в Латинскую Америку. А законов, ограничивающих продажу пейотля, пока еще ни одно государство не вводило. Чтобы определить, кто убил Мак-Лесли, мы должны узнать, кому принадлежит шкатулка.

Максимов встал, отряхнулся. Дурнота понемногу отступала. Он подал руку Аните, помог ей подняться, а та, в свою очередь, потянула за локоть Веронику. Служанка охнула, схватилась за леер.

— Анна Сергевна, вы как хотите, а я еще посижу. Мотает меня как пьяную.

— Ладно, посиди. Алекс, побудешь с ней?

— А ты куда?

— Пройдусь по палубе. Обещаю ни во что не ввязываться.

Анита критически оглядела свой затасканный наряд. Брюки снизу разлохматились, от пиджака отлетели две пуговицы, у правого ботинка отстала подметка. Плюс ко всему, одежда и обувь были покрыты грязью, словно их владелица совершила марш-бросок через болото, а потом ночевала в клоповнике вместе с забулдыгами. Видок, признаться, не блестящий… Но где достать обновку на этом чумазом корыте? Максимум, чем можно разжиться, — измочаленные матросские штаны да задубелая от пота рубаха. Фу!..

Смирившись с тем, что в ближайшее время придется щеголять в обносках, Анита направила стопы к каюте сеньора Руэды. Алекс с Вероникой пусть себе прохлаждаются и любуются восходом. Сейчас их присутствие будет только мешать.

Дурман выветрился, и в освеженной голове стали роиться думы — колкие, будоражащие, противоречивые.

Смерти Санкара и Мак-Лесли — связаны ли они? Допущение, что индуса убил шотландец, а шотландца — кто-то другой, выглядит натянуто. Ясно, что дело уже не в кусках райского дерева, они так и лежат в каюте капитана. Надо, кстати, спросить, как он ими собирается распорядиться.

Если же обоих убил один и тот же человек, то чем он руководствовался? Да, Санкар и Мак-Лесли дружили, даже ладанками обменялись, то есть их многое связывало. Выходит, они вдвоем совершили нечто такое, за что, по мнению кого-то третьего, заслуживали казни. Заковыристый ребус!

Погрузившись в раздумья, Анита шла по палубе, пока не наткнулась на ведро, невесть как оказавшееся на ее пути. Повезло еще, что в последний момент она его заметила и задела ногой вскользь. Не опрокинула. Какой болван его тут выставил?

На этом участке палубы не было ни души. Уголок укромный: до кубрика далековато, дверь и окно выходят на другие стороны. А коли выйдет из своей рубки Руэда, то ему придется зайти за угол, чтобы сюда заглянуть.

Анита прислушалась, уловила обрывки разговора. Боцман Накамура за что-то отчитывал рулевого, и это был уже не рыжий Карл, а… Вроде по голосу похож на Джимбу, отбрехивается коротко, коверкает фразы. Слов не разобрать, но вряд ли что-то секретное. Больше никого не слышно и тем паче не видно.

Она уже собиралась идти дальше, но для порядка заглянула в ведро. Что в нем? Темная бурда, которая разит кислым. Обмакнув мизинец, поднесла к носу и губам. Горло сдавило спазмом, по пищеводу взлетел комок. Кровь! Без малого полведра… Ничего себе сюрприз!

Подавив подступившую тошноту, Анита содрогнулась. Не иначе как сам сатана хозяйничает на этом корабле… А раз так, то усилия простых смертных ничтожны в сравнении с его могуществом. И как же быть? Верней всего — бежать без оглядки неважно куда. Но в том-то и загвоздка, что треклятое корыто киснет посреди Карибского моря в сотнях миль от берегов. Как до них доберешься?

Безнадега накрыла Аниту с головой, но тут же и отхлынула как морской прибой. Шаги… Они донеслись со стороны кубрика. Она, не раздумывая, бросилась к мачте, укрылась за ней. Кто бы ни шел, лучше остаться незамеченной.

Ба, да это Нконо! Африканец вышагивал, неся в руках что-то напоминавшее продолговатые мешочки. Анита напрягла зрение и поняла: это обезглавленные куры, которых он держал за лапы. Точнее, курица и петух. С обрубков шей стекали и тяжко шлепались на доски вязкие бурые капли. Нконо подошел к ведру, зачем-то сунул птиц — еще не ощипанных и не разделанных — в кровь, взялся за дужку и пошагал обратно.

Анита неслышным фантомом заскользила за ним. Он дошел до кормы и поставил ведро возле сооружения, состоявшего из стальных прутьев, которые образовывали треногу с обручем наверху. Под треногой лежал закопченный железный лист. Нетрудно было догадаться, что это и есть таган для приготовления пищи. Нконо вставил в обруч котел и бережно, не теряя ни грамма, перелил в него кровь из ведра. Птиц вынул и бросил под ноги. Затем положил на поддон пару поленьев и развел огонь.

«Да я трусливее Вероники! — упрекнула себя Анита. — Корабельный кок готовит завтрак для команды, а я нафантазировала каких-то страшилок».

Поленья разгорелись, лепестки пламени обхватили днище котла, потянулись вверх. Нконо палочкой помешал нагревавшуюся жижу. Анита опять сглотнула неприятный сгусток, поднявшийся из желудка. Что за варево? Может, среди каких-нибудь отсталых племен оно и считается яством, достойным гурмана, но ни один цивилизованный человек такое есть не будет, в особенности, если увидит процесс приготовления. Хотя экипаж «Избавителя», наверное, не из привередливых, ест, что дают. Про себя же Анита решила: обойдусь сегодня без завтрака.

Становилось скучновато, и она подумывала о том, чтобы по-тихому уйти, однако внутренний голос подсказывал: погоди, побудь еще, не то пропустишь самое важное. И она сидела, сжавшись, как еж, за кнехтом, смотрела на плясавший костерок под котлом и на черную фигуру Нконо, который больше смахивал на средневекового колдуна, чем на повара.

Вот он дождался, пока кровь в котле закипит, поднял с палубы безголового петуха, выдернул у него из хвоста красное перо и, воздев его на вытянутой руке, заплямкал губами. Заклинание читает, что ли? Э, да никакая это не кулинария! Дикарский обряд. Анита не причисляла себя к этнографам и о традициях африканских народностей имела весьма смутное представление. Но тут и дилетант бы не ошибся: африканец исполнял хорошо знакомый ему ритуал. Ощипывая петуха, он часть перьев бросал в очаг, часть в котел с кипящей кровью, а два или три воткнул себе в прическу — в намотанный на белую говяжью кость валик жестких волос. Потом он схватил курицу и принялся кромсать ее длинным тесаком, а шматки мяса разбрасывал вокруг себя. Петуха разрубил пополам, разложил части тушки возле скрученного в бухту троса и прошел между ними, поскуливая на тонкой замогильной ноте. Возможно, так он исполнял обрядовую песню.

Анита прикидывала, как правильнее поступить: позвать Алекса или капитана? Прикидывала, но не шевелилась. Действия Нконо — пластичные, не лишенные эстетизма и вместе с тем устрашающие, зверино-первобытные — примагничивали ее, не позволяли отвлекаться.

Он был сейчас облачен не в плащ и не в матросскую куртку, а в цветастые отрепья, вызывавшие ассоциации не то со страусом, не то с попугаем. Покидав сочившееся мясо в котел, где бурлила перьевая похлебка, стал извлекать из своих одежд какие-то сверточки, содержавшие в себе высушенные плоды, коренья и катышки непонятного происхождения. Все это он сыпал в месиво, делавшееся отвратительнее и отвратительнее.

Однако возникла заминка. Нконо хлопал себя по бокам и не находил чего-то очень нужного. Разозлившись, даже зарычал, сердяга.

И тогда Анита совершила безрассудный поступок. Распрямилась, вышла из-за кнехта и, подойдя к африканцу, протянула ему шкатулку с порошком пейотля, которую предусмотрительно забрала из каюты.

— Что-то потеряли? — промолвила вкрадчиво. — Не это?

Нконо несколько мгновений таращился на нее. Над бровями у него прорезались морщины, это означало усиленную работу мозга. По его толстогубому лицу Анита, как по книге, читала обуревавшие его эмоции. Но ступор длился недолго.

— Отдай! — проревел он и протянул руку, чтобы выхватить у нее шкатулку.

Анита упредила это движение, отскочила назад, а ценную улику спрятала за спину.

— Не отдам! Скажи сначала, что ты делал в трюме.

Своей осведомленностью она надеялась сбить его, как выражались русские, с pantaliku. Не тут-то было! Нконо и глазом не моргнул — наоборот, выкатил бельма аж под лоб и ринулся на нее с зажатым в руке тесаком, с которого еще капала куриная кровь.

Эффектная сцена с предъявлением вещественного доказательства сразу показалась Аните непродуманной… Да что там, воистину глупой. Этому зулусу достаточно одного взмаха, чтобы покончить с ненужной свидетельницей. Труп вышвырнет за борт, и к таинственным смертям на шхуне прибавится таинственное исчезновение.

— Эй… не дури! — только и смогла выкрикнуть она, но призыв этот напоминал овечье блеяние и, конечно, не остановил бы взбесившегося африканца.

Остановил его Максимов. Словно актер из-за кулис, вынырнул из рассветной серости в освещенный пламенем круг и рывком за плечо развернул Нконо к себе.

— Отвяжись от нее, слышишь?

Анита отпрыгнула к борту и вооружилась дубовой вымбовкой — рычагом, выпавшим во время шторма из ручного шпиля.

— Алекс, берегись! У него нож…

Максимов все видел и все просчитал. Года четыре тому назад, находясь в Германии, а позже и во Франции, он посвятил немало времени изучению приемов кулачного боя. Техника савата и английского бокса была им освоена досконально и нередко пригождалась.

Нконо замахнулся тесаком. Сделал он это больше для острастки, рассчитывал, что противник смалодушничает и отступит. Не на того напал! Максимов со скоростью молнии выбросил вперед кулак и съездил африканца в солнечное сплетение. Удар был точен и силен. Нконо разинул рот и замер в позе доисторического человека, выставленного в виде восковой статуи в музее мадам Тюссо. Алекс не стал тратить времени на разглядывание экспоната и двинул ему правой снизу в челюсть. Африканец выпустил тесак, и тот воткнулся меж палубных досок. Два следующих удара — в глаз и в приплюснутый нос — свалили кока, и он растянулся, разметав руки и ноги.

Анита отбросила так и не пригодившуюся вымбовку и, подбежав к победителю, наградила его поцелуем.

— Ты прелесть! Это был самый короткий раунд из всех, что я видела.

Максимов зарделся, но не мог не признать, что действовал образцово. Все решили внезапность и натиск — совсем по Суворову.

Настала пора выяснить, из-за чего же случился сыр-бор.

— Он хотел тебя убить? За что?

Анита продемонстрировала шкатулку.

— Вот из-за этого. Я и прежде подозревала, что порошок принадлежит ему, но потом вспомнила еще кое-что и уже не сомневалась. А когда он затеял ритуальные игрища, все стало окончательно ясно.

— Лично мне пока ничего не ясно, — сознался Максимов. — Что мы будем с ним делать? Позовем капитана?

Схватка произошла так скоро, что не привлекла ничьего внимания на судне. Анита мгновенно приняла решение.

— Допросим сами. Ты сможешь перенести его в нашу каюту, пока он в бесчувствии?

— Попробую, — Алекс приподнял нокаутированного Нконо. — Ничего себе бегемот!..

Пригибаясь под тяжестью ноши, он пошел на ют. Анита задержалась всего на полминуты: сняла с таганка котел и выплеснула мерзопакостное содержимое в волны. Дрова на поддоне почти прогорели, она не стала их трогать.

А Максимов внес уже начинавшего приходить в себя кока в каюту и с помощью Вероники, приученной не удивляться поведению хозяев, скрутил его веревками и посадил под стеной против двери.

— Блестяще! — оценила Анита, переступив порожек. — Приступим к делу.

В одной руке она держала конфискованный тесак, а в другой — коробочку с пейотлем. Нконо смотрел на нее тускло, без вызова, но и без страха.

— Что вы от меня хотите? — он выплюнул выбитый зуб.

— Немногого, — Анита приблизилась к нему вплотную, гипнотизируя пристальным взглядом из-под упавшей на лоб челки. — Сначала скажи, что за груз везет шхуна. Капитан заикнулся о сахаре, но это же просто отговорка?

На черном, как вакса, лике Нконо отобразилось замешательство. Этого вопроса он не предвидел.

— Болтают, будто в трюме не сахар, а порох. Кэп везет его в Южную Америку повстанцам.

— Похоже на правду, — Анита повременила и, почувствовав, что настала пора для решающего броска, выпалила: — Это ты убил Мак-Лесли и Санкара?

— Зачем бы мне их убивать? Мы познакомились неделю назад, когда кэп нанимал нас на шхуну.

— Ложь! У тебя в рундуке я видела фотографию молодой негритянки. У вас общие черты лица. Это твоя сестра?

Он пожевал разбитыми губами, продумывал ответ.

— Может быть… И что?

— Судя по фривольным картинкам на заднем плане, снимок сделан в публичном доме. А она одета как… ну, в общем, как работница этого заведения. На пальце у нее колечко — запоминающееся, с узором. Точно такое же было в вещах Мак-Лесли.

— Я не понимаю! — он тряхнул головой. — Отпустите меня!

— Жаль. Хотелось бы по-хорошему, но не получается… — Максимов подтянул рукава. — Придется развязывать язык. С какого средства начнем? С традиционного? — он ткнул пальцем в тесак. — Или предпочитаешь порошочек? В малых дозах он восхитителен, но лишняя понюшка — и ты уже на небесах.

Нконо задергался в своих путах. Оба варианта пришлись ему не по нраву.

Еще немного и пережмем, подумала Анита. Заголосит, сбежится народ, и все пойдет насмарку.

— Подожди, Алекс. Сеньор не остолоп, сеньор сам признается. Мы поступим так: я разложу все по полочкам, и мы увидим, попала я в точку или нет. Договорились? — И, прочтя в гляделках африканца молчаливое согласие, она начала: — Мак-Лесли и Санкар спелись уже давно. Мне неизвестно, какое отношение к ним имеет твоя сестрица, но допускаю, что они подобрали ее на улице, попользовались и сдали в бордель. Или напротив, нашли в борделе, опять же попользовались и бросили на произвол судьбы. Вероятнее всего, она умерла, иначе как ее кольцо перекочевало к Мак-Лесли?

— Они могли ее ограбить, — подсказал Максимов.

— Никогда не встречала богатых негритянок. Нет-нет, Алекс, с нее нечего было взять! Это колечко — дешевое, сделано из меди.

— И что было дальше?

— А дальше наш приятель, — она указала на Нконо, который, вслушиваясь, весь напружинился, — узнал о том, что приключилось с его родственницей, и принял решение отомстить. Эти двое не были с ним знакомы, поэтому, нанявшись вместе с ними на шхуну капитана Руэды, он не вызвал их подозрений. Дальнейшее ты и без меня угадаешь, правда?

— Значит, команда не ошибалась — это он убил Санкара?

— Сперва Санкара, а потом и Мак-Лесли. Он спустился в трюм будто бы за провизией. Шотландец еще не пришел в себя. Нконо всыпал в его клетку порошок пейотля, смертельную дозу. Но тут некстати появились мы с капитаном. Ему пришлось уносить ноги. Второпях он выронил шкатулку…

— А пляски у котла?

— Благодарственный молебен богам за то, что позволили совершить возмездие, — Анита отвела назад руку с тесаком, как бы готовясь пырнуть Нконо.

А тот взял да и рассмеялся ей в лицо. Смех у него был каркающий, а губищи разошлись в издевательской ухмылке.

— Все не так… не так! — просвистел он через дырку, оставшуюся на месте утраченного зуба. — Вы напутали… Санкар и Лесли были моими друзьями. Характер у меня вспыльчивый, иногда мы вздорили по пустякам… Из-за карт и прочего, но все это мелочи! А насчет Нан — той, с фотографии, — она и вправду моя сестра. Лесли наткнулся на нее в Бостоне, в доме терпимости, как вы правильно сказали. Но вы ошиблись: он не пользовался ею. У него появились деньги, он выкупил ее, и мы полгода странствовали вместе. Она, дурочка, втрескалась в него, подарила колечко в знак… как это? Помолвки. Но он белый — ему нельзя было жениться на ней. А потом она умерла от болезни, которую подхватила от кого-то из клиентов. Лесли хранил ее кольцо, а я — фотографию. На память…

Анита с разворота вонзила тесак в стену, немногим выше головы Нконо. Африканец выдержал испытание стойко, подобрал языком кровавую юшку, сочившуюся по нижней губе. Завершил сказанное:

— Это и есть мое признание, сеньора. Другого не будет.

— А петуха с курицей зачем распотрошил? Фрикасе по-сенегальски?

— Обряд упокоения. Чтобы души Лесли и Санкара попали в Джунгли Неземных Наслаждений.

— Так я тебе и поверила!

Говоря по совести, Аните стыдно было признаться, что она могла допустить просчет. Во второй раз кряду! Не может такого быть… Проще убедить себя, что Нконо врет, сочиняет на ходу слезоточивые небылицы, чтобы избегнуть правосудия.

— Нелли, — опять встрял Максимов, — позволь, я ему уши обрежу?

Он взялся за рукоятку тесака и выдернул его из стены.

— Брось, Алекс, — Анита загородила собой умолкшего африканца. — Нужно проверить: вдруг он не лукавит?

— Как проверить? И Мак-Лесли, и Санкар к праотцам отправились. Кого мы еще призовем в свидетели?

— Хороший вопрос…

Она приготовилась спросить у Нконо, может ли еще кто-нибудь из команды «Избавителя» подтвердить его слова, но Вероника, о которой все благополучно забыли, нарушила течение допроса заполошным возгласом:

— Горим!

Она караулила у двери, глядела наружу, следя, чтобы никто не помешал господам инквизиторствовать. Ей, как порядочному часовому, не полагалось вопить без надобности.

— Кто горит? Чего ты несешь, глупая? — Максимов открыл дверь пошире и сам не удержался от восклицания: — Нелли, поди сюда!

Веронике не привиделось. Ближе к носу корабля, у капитанской каюты, горел накрытый парусиной ящик. И как горел! Из него вырывались то алые, то изумрудные космы, разбрызгивались фонтанами, бросая дробящиеся на лету огненные звездочки на борта, на такелаж, на сбегавшихся к пожарищу матросов.

— Горим! Горим! — подхватывали все новые и новые голоса.

Максимов выскочил из каюты и помчался прямо к салютовавшему разноцветными залпами ящику. Анита и Вероника не отставали. Они не успели ни о чем подумать. Да и какие могли быть раздумья? Шхуна вот-вот займется и сгорит.

Спутанный веревками Нконо что-то прокричал им вослед, но его никто не слушал.

Палуба уже тлела, подожженная искрами. Экипаж споро взялся за ликвидацию бедствия: маленькие очажки затаптывали, на те, что побольше, набрасывали обрывки парусов, куртки, плащи… Все, что подворачивалось под руку. А фейерверк не прекращался. В ящике, как нетрудно было понять, хранился запас корабельных фальшфейеров. Сам по себе он загореться не мог. Значит, кто-то поднял непромокаемый чехол и бросил под крышку зажженный фитиль.

Но разбираться с причинами возгорания следовало не сейчас. Усилия поредевшей команды были направлены на то, чтобы не дать судну сгореть. В дыму, распространившемся над палубой, Анита видела мелькавшие лица капитана Руэды, помощника Рамоса, боцмана Накамуры, юнги Париса… Они то проявлялись, как изображение на фотографической пластине, то вновь пропадали за едкой завесой. Рыжий Карл оказался расторопнее всех — он принес ведро с привязанной к нему цепью, зачерпнул забортной воды и вылил на ящик. Зашипело, дым смешался с белесым паром, и палубу совсем заволокло, не видно было ни зги. К счастью, пожар уже не расползался, ящик оттащили от стены и отрезали огонь от палубных надстроек. Рамос выстроил всех, кто имелся в наличии, цепочкой и принес еще два ведра. Емкости передавали из рук в руки и выливали воду на верткие стебли пламени.

Было шумно, голова болела от несмолкаемого гомона и задымленности, но в один из моментов Анита, стоявшая вместе со всеми, уловила донесшийся с кормы громкий щелчок. Что это? Улучить бы хоть полминутки, сбегать и проверить, но человеческий конвейер действовал беспрерывно, и ни одно звено не могло из него выпасть. Анита, ошарашенная происходящим, решила, что услышанный звук — не что иное, как треск перегретых досок.

Сколько прошло времени — минут пятнадцать-двадцать? Никто не засекал. Результат был достигнут — огонь потух. Вскоре развеялся и дым. Сеньор Руэда заглянул в ящик — там, в присыпанной золою луже плавали обугленные остатки фальшфейеров. Отныне шхуна лишалась возможности подавать ночью световые сигналы, но могло быть и хуже, поэтому от жалоб воздержался даже вечно недовольный Джимба.

— А где Нконо? — спросил капитан, пересчитав всех невольных пожарников, собравшихся вокруг него.

К щекам Аниты прихлынул жар. Африканец так и сидел связанный в каюте, и теперь надо было как-то оправдываться. Она вывинтилась из людского скопления и потянула Алекса с Вероникой за собой, шепча на бегу:

— Его надо освободить! Живее!

Дверь в каюту была полуоткрыта. Они вбежали в помещенье, куда наплыли снаружи дымные барашки, и окаменели.

Нконо сидел под стеной, все так же скрученный по рукам и ногам. Выставив кадык, он опирался затылком на сучковатый брус, а над его переносьем багровела рваная дыра.

— Это был выстрел! Выстрел! — простонала Анита и привалилась к столбу, поддерживавшему крышу каюты. — А я…

— Но кто его? — Максимов оторопело ворочал головой, словно надеялся, что убийца притаился где-нибудь в углу и ждет разоблачения. — Мы же все были на палубе, тушили пожар…

— Ты вспомни, как там дымило… Я не видела, что делается в шаге от меня. Кто мне совал ведра и кому я их передавала — шут знает… Мы были как слепые! С таким прикрытием любой мог отлучиться на пару минут, прибежать сюда и застрелить его.

Аниту прорвало, она развивала бы мысль и дальше, но почувствовала, что позади нее кто-то стоит. Обернулась. Стоял не просто «кто-то», а весь экипаж «Избавителя», точнее, те семеро, что еще значились в реестре живых. Замаранные, в копоти, с лицами, перемазанными черным, они молча взирали на труп Нконо.

Из их рядов выступил сеньор Руэда.

— Что вы сделали с нашим коком?

— Мы? — Анита, понимая, что лучшая оборона — это наступление, взяла агрессивный тон. — А может, вы?

— Я?

— Я имею в виду кто-то из команды, — она окинула моряков испытующим взором, после чего лаконично, без пространных отступлений, пересказала то, что наблюдала и в чем принимала участие за последние два часа.

Тишина обвалилась, как разрушенная землетрясением башня. Все одномоментно задвигались, заговорили. Общий смысл произносимого сводился к тому, что во всем повинные чужаки. И правда — пока их не было, жизнь на судне шла своим чередом, никто не умирал. Но как только они появились, последовала вереница необъяснимых смертей. И если заподозрить чужестранцев в гибели Санкара и Мак-Лесли было сложно, то в случае с Нконо они попались с поличным.

— Вы не имели права устраивать самосуд! — сеньор Руэда вознес трубку вверх, точно меч Фемиды. — Нконо из нашей команды, и только я, согласно морскому уставу, могу определять его вину.

— Мы не собирались его судить! — оправдывалась Анита. — Он на меня кинулся, Алекс его укротил и на всякий случай связал. Я всего лишь хотела спросить, не он ли убил своих дружков…

— Как видите, ваши допущения несостоятельны, — сурово оборвал ее Руэда. — Или на моей шхуне целая орда головорезов, которые убивают друг друга без разбора, или все это дело рук одного и того же человека. Но кто он?

Капитан все реже лицедействовал, изображая из себя неотесанного простолюдина. Его истинная сущность давала о себе знать. Бесспорно, он был просвещен, умел изъясняться грамотно и красноречиво. Для чего же ему понадобилось притворяться?

Аните страсть как хотелось разгадать эту шараду, но обстановка не располагала к кропотливой мыслительной работе. Матросы напирали, у них в руках появились ножи, свайки и прочие инструменты, предназначенные в настоящий момент явно не для мирного созидательного труда.

Посыпались угрозы:

— Да чего с ними калякать! На рею их!

Джимба, как наиболее экспрессивный, впрыгнул в каюту, потрясая чем-то, похожим на палицу. Максимов предпочел не дожидаться, атаки и сам сделал встречный выпад, после которого австралиец вылетел наружу как камешек, которым стрельнули из рогатки.

Но остальные шестеро, рассвирепев, полезли напролом. Захрустел дверной проем, матрац прогнулся под ногами наступавших, из него полезла соломенная труха. Вероника втиснулась в угол и в голос причитала. Анита подобрала тесак, валявшийся подле мертвого Нконо. Она была исполнена решимости проткнуть любого, кто посмел бы приблизиться.

Алекс оборонялся храбро и умело. Он, как городошную чурку, сшиб плешивого Хардинга, схватил за шкирку юнгу Париса и вышвырнул его на палубу, словно шелудивого щенка. Однако против Накамуры ему пришлось несладко. Японец завертелся волчком, верхние и нижние конечности замельтешили наподобие крыльев ветряной мельницы. Уследить за их перемещениями было невозможно, и пока Максимов менял стойки, приноравливаясь к сопернику, тот нанес ему два сокрушительных удара. Первый — справа, в висок — оглушил Алекса, отнял у него способность к маневрированию, а второй — прямой, в грудь — отбросил назад. Максимов перелетел через койку, перекувырнулся и неуклюже закатился в угол, противоположный тому, где трепетала Вероника.

Матросы взревели, но их победный настрой мигом улетучился, когда сеньор Руэда громыхнул:

— Довольно! На моем судне приговоры выношу я!

Команда всем составом откатилась за порог. Руэда скользнул по ней жгучим взглядом и веско присовокупил:

— Если кто-нибудь еще вздумает тронуть наших гостей, я забью ему в пасть гандшпуг и отправлю на дно. Уяснили? А теперь по местам! Рамос — к штурвалу. У вас судно идет без рулевого, а вы ушами хлопаете! Боцман, следить за парусами. И заберите отсюда Нконо, мы похороним его вместе с Мак-Лесли и Санкаром.

Ему подчинились беспрекословно. Накамура, Хардинг и Джимба, косясь на Аниту, которая все еще держала перед собой тесак острием вперед, подняли Нконо и вынесли из каюты. Рассосались и остальные. Руэда притворил дверь, висевшую теперь на одной петле, и зажег трубку.

Максимов, цепляясь за неровности стен, поднялся и пересел на койку. Японец отделал его знатно, череп гудел почище церковного колокола.

— Кости целы? — дохнул Руэда табачным дымком. — Считайте, что вам повезло. Накамура досконально изучил восточную борьбу, для него убить человека — раз плюнуть.

— Мы с ним еще потягаемся… — посулил Алекс, ощупывая ушибленные ребра.

— Не советую, — капитан понизил голос. — Знайте, я на вашей стороне. Вы не убивали Нконо… Да и первых двух тоже.

— Спасибо за доверие! — Анита с горьким смешком бросила тесак. — Еще минута — и нас бы в клочки разорвали.

— Я бы не допустил, сеньора. Видите ли… Ваше появление на шхуне нельзя было подстроить. Вы здесь случайные люди, и, следовательно, у вас нет причин уничтожать мою команду.

— Но кто-то же это сделал! Вы знаете свой экипаж лучше, чем мы. У вас должны быть гипотезы…

— Ни единой, — Руэда выпустил изо рта сизое колечко, оно поплыло к потолку. — Поэтому буду благодарен за советы. Вы, может быть, не сильны в дедукции, но в вашей беспристрастности я не сомневаюсь. Часто именно сторонний наблюдатель в состоянии подсказать что-нибудь дельное.

Анита проглотила колкость относительно дедукции и принялась излагать то, что уже пришло ей на ум:

— Нконо погиб от пули. Это сужает круг наших поисков.

— Здравая мысль, — одобрил капитан. — У Рамоса есть ружье, у меня — револьвер. Никому другому я не разрешал проносить на шхуну огнестрельное оружие.

— Его продырявили не ружейной пулей, — со знанием дела заявил Максимов. — Так что неплохо бы проверить, на месте ли ваш револьвер. Кстати, какого он калибра?

— Сорок четвертого. «Кольт Уолкер». Он у меня в каюте. Идемте проверим.

На шканцах Хардинг и рыжий Карл зашивали в парусиновый куль труп Нконо. Поодаль, прикрытые такими же кулями, лежали Санкар и Мак-Лесли, дожидались своей очереди. Анита, проходя мимо, отвела глаза, вид убитых тяготил ее.

Войдя в свое обиталище, сеньор Руэда подошел к кровати и сдвинул лежавшую в головах скатанную куртку, служившую ему подушкой.

— Невероятно! Револьвер был здесь!

— Как видим, его больше нет, — резюмировал Максимов. — Давно ли ваша каюта стала проходным двором?

Он счел себя вправе дерзить, ведь капитан оплошал, что непосредственно привело к убийству Нконо. Вот пусть и отдувается, если сумеет.

Руэда обошел каюту, поискал по карманам, раскрыл створки шкафа.

— Да, револьвера нет, его украли.

— Может, он в сундуке?

Анита не отказалась бы заглянуть в эту пузатую скрыню, на которой висел внушительных габаритов замок. Что там хранится?

— В сундук я его не клал, — ответил капитан. — А по поводу проходного двора… Обычно я всегда запираю рубку, но когда начался пожар, мне было не до того… Не спорю, допустил промах. Но если б я знал, к чему он приведет!

Его раскаяние, возможно, длилось бы еще некоторое время, но в каюту просунулся боцман Накамура и, недобро поглядывая на Аниту и Алекса, отрапортовал, что все готово для погребения.

Анита не прочь была бы проигнорировать церемонию. Она плохо знала погибших и вдобавок не хотела лишний раз мозолить глаза экипажу. Атмосфера на судне наэлектризовалась, и любой пустяк мог привести к вспышке.

Они с Алексом поступили компромиссно: встали на отдалении, чтобы впрямую ни с кем не контактировать. Сеньор Руэда, обнажив голову, произнес прощальную речь — скупую и на редкость обтекаемую. В ней он отметил достоинства погребаемых, но ни разу не употребил слов «убийство» и «преступление». Если бы присутствовал при этом действе кто-либо совершенно посторонний, он решил бы, что трое сравнительно молодых людей скоропостижно скончались от естественных причин.

— Наш капитан — великий дипломат, — обронил Максимов так, чтобы услышала только Анита.

— Или великий хитрец, — так же тихо ответила она.

Зашитые кули с покойниками опустили в море. Похороны подошли к концу.

Максимов видел на своем веку множество смертей, но и его разбередило.

— Пойдем, Нелли. Не найдется ли на этой скорлупе немного рома?

Они повернулись, чтобы уйти на корму, где дожидалась Вероника, но их окликнул боцман Накамура. Перемежая слова кашлем, он передал распоряжение капитана: с этой минуты все, кто на борту, должны находиться в пределах взаимной видимости. Погода славная, поэтому нет ничего легче и приятнее, чем расположиться на палубе между мачтами.

— Капитан не хочет, чтобы еще кого-нибудь убили исподтишка, — закончил боцман и удалился.

Максимов приготовился разразиться проклятиями касаемо самоуправства, но Анита неожиданно для него взяла сторону Руэды:

— Он зрит в корень. Где убиты трое, там убьют и четвертого, и пятого… Как этого избежать? Мы знаем, что убийца — кто-то из находящихся на шхуне. Отсюда и решение: надо держать друг друга в поле зрения всегда, когда это возможно.

— Даже в клозете?

— Алекс, не ерничай. Если один отлучился по какой-нибудь надобности, оставшиеся должны быть вместе. И потом… чем ты недоволен? Гляди, какое солнце!

Дневное светило уже поднялось над горизонтом, и гладь моря сверкала, как ослепительный перламутр.

Ветер, присмиревший после урагана, снова стал крепчать, усилилась качка. Капитан приказал убавить паруса. Юркий Джимба, бывалый Карл и гибкий, как лоза, Парис вскарабкались на грот-мачту, рассыпались по вантам. Анита, запрокинув голову и заслонясь ладонью от солнечных лучей, смотрела, как один за другим опадают белые выпуклости.

Внезапно корабль накренился на правый борт, и тоненькая фигурка сорвалась с реи.

— Парис! — возопили разом несколько человек.

Высота, с которой произошло падение, была небольшой, поэтому юнга не успел сгруппироваться, но и о воду ударился не слишком сильно. Мгновение спустя его голова, уже без шапочки с помпоном, появилась над переливавшейся бликами поверхностью. Длинные каштановые волосы разметались, облепили плечи. Он призывно закричал, поплавком выдергиваясь из моря.

— Спустить все паруса! Лечь в дрейф! — загрохотал Руэда.

Полностью укомплектованный экипаж справился бы с этой задачей в два счета. Однако на «Избавителе» отсутствовала уже почти треть матросского коллектива, поэтому исполнение приказа затянулось. Но и когда все паруса были спущены, шхуна все еще рассекала волны, двигаясь по инерции.

Парис плавал сносно, тем не менее, гоняться за кораблем было ему не под силу. Он барахтался в кильватере, раз за разом погружаясь в воду.

— Вот бараны неповоротливые! — выругался Максимов.

Накамура и Хардинг, не дожидаясь остановки судна, спускали шлюпку. Алекс, глядя то на них, то на утопавшего, изводился от нетерпения, потом смачно плюнул и ласточкой прыгнул за борт.

— Куда? — только и вымолвила Анита, после чего онемела, скованная испугом.

В этом был весь Алекс. Он выбросил из памяти недавнюю драку, в которой участвовал этот юнец, и ринулся спасать его, как истинный дворянин. Широкими взмахами он рассекал прогретую тропическую воду, и расстояние, отделявшее его от обессиленного Париса, быстро сокращалось.

— А этот русский — молодчага! — послышалось за спиной у Аниты.

Она повернулась, но так и не смогла определить, кто это сказал. Капитан Руэда, чертя в водухе зигзаги дымящей трубкой, покрикивал:

— Живее! Не спите, в кишки вам каракатицу!

Шлюпка бултыхнулась, подпрыгнула, закачалась у корабельного борта. В нее соскользнули по тросу Накамура, Джимба и Рамос. Австралиец с японцем сели на весла, помощник капитана взялся за румпель. Шхуна к тому моменту уже практически застопорила ход.

— Раз-два, раз-два! — Рамос задал ритм, и лодка, покачиваясь, пошла прочь от кормы «Избавителя».

Максимов подплыл к Парису и протянул ему руку:

— Хватайся!

Парень с благодарностью уцепился за него. Говоря по правде, ничего экстраординарного в этом происшествии не было. Алекс плавал как пробка, а температура воды делала купание комфортным. Солнце припекало, и освежающая морская ванна пришлась весьма кстати.

— Плывем или подождем здесь? — Максимов смерил на глаз расстояние до шлюпки и решил, что повода для спешки нет. Минут через пять-семь гребцы подгонят свое плавучее средство, а до того времени можно расслабиться.

Он приобнял Париса, чтобы тому проще было держаться на воде. Но юнга отстранился.

— Не надо, я сам!

Гордец! Чуть не утоп, а туда же — героя из себя строит.

Алекс, настроенный великодушно, не стал его воспитывать. Молодо-зелено, все в юности такими были…

— Ты извини, что я тебя тогда… за шиворот… — Максимов лег на воду в позе морской звезды. — Вы тоже хороши, первыми полезли.

Напоминать о потасовке было не совсем к месту, но он желал снять все недоразумения и расставить точки над i. А сейчас самый удобный случай: пацан струхнул, испытал душевное потрясение и вряд ли будет артачиться, тем более высказывать претензии спасителю.

Так и получилось. Юнга покраснел, как девица на выданье, и пробулькал:

— Это вы извините. Мы поступили глупо, набросились стадом… Акула!!!

Последнее слово хлестнуло Максимова по ушам. Он встрепенулся, принял вертикальное положение и беспорядочно заплескал руками.

— Акула? Какая акула?

Концовка фразы застряла у него в гландах. По морю бежала рябь — это продавливала водную толщу объемная рыбина с торчащими кверху плавниками. Максимов разглядел только верхнюю ее треть, но без труда определил, что перед ним — синяя акула. Навидался их и на Кубе, и на Мадейре, так что ошибка исключалась.

В Карибском море можно было встретить и белую, и тигровую, и рифовую акулу, но они старались держаться подальше от берегов. Рыболовы били их на дальних промыслах и привозили на продажу. Акулье мясо не обладает изысканным вкусом, зато дешево, беднякам в самый раз.

Сытая акула на человека не нападает. Но хищница, нацелившаяся на Максимова и его спутника, без сомнения, проголодалась. Ее глазки алчно горели, а пасть, усеянная треугольными зубами, была полуоткрыта. Подплывет и схватит!

Заметили ее и со шхуны. Остолбеневшая Анита протянула руки вперед, будто могла чем-то помочь ненаглядному Алексу. Сообразительный Карл метнулся и принес ружье, оставленное Рамосом на мостике. Навел мушку на продолговатую акулью морду. Стоявший рядом с ним Руэда ударил ребром ладони по стволу.

— Не трать заряды! Отсюда не достанешь…

Он выхватил у Карла ружье и, размахнувшись, бросил его в отплывшую шлюпку. Рамос со сноровкой циркового артиста поймал оружие за приклад и встал на шлюпочную скамью, раскорячившись, чтобы удержать равновесие. При этом он не переставал повторять:

— Раз-два, раз-два, раз-два!

Максимов, уже не церемонясь, обхватил левой рукой Париса, а правой стал загребать, одновременно работая ногами.

Акула неумолимо надвигалась. В ней было не меньше десяти футов длины и пудов двенадцать веса. Перемолоть и сожрать двух людишек для эдакой громады — пара пустяков. А скорость она развивает крейсерскую — не уйдешь. Все, на что уповал Алекс, — выиграть секунд десять и максимально сблизиться со шлюпкой, чтобы позволить Рамосу выстрелить прицельно.

Если б еще юнга помогал! Но он при виде зубастой зверюги окончательно сдал, перестал плыть и попросту висел на Максимове, как ядро на каторжнике.

— Ныряйте! — прокричал Рамос со шлюпки.

Алекс вместе с безвольным мальчишкой ушел на глубину. Вода — прекрасный проводник звуков — донесла до слуха раскатистое «ба-бах!» Прыснули в стороны стайки мелких рыбешек, резвившихся в зеленоватых текучих слоях. Максимов выждал и вынырнул. Парис, позабыв про гордость, хныкал и впивался в него совсем по-кошачьи.

— Прекрати! — Алекс отвесил ему затрещину.

Вокруг них заструились извилистые багряные линии. Это означало, что Рамос попал в цель. Но сразил ли он акулу насмерть или только ранил? Максимов не стал озираться и тратить бесценное время. Таща юнгу на буксире, он с грехом пополам догреб до шлюпки и перевалился через борт.

— Спасены!

О, нет, сказано слишком рано! Выстрел Рамоса пришелся акуле аккурат между глаз, она заизвивалась, зашлепала хвостом, кровь хлынула ручьем, и это немедленно привлекло ее соплеменниц, рыскавших неподалеку.

— Назад! К шхуне! — Рамос, качаясь, как канатоходец, перезаряжал ружье, а Накамура с Джимбой, налегая на весла, разворачивали шлюпку на сто восемьдесят градусов.

Палуба корабля в сложившихся обстоятельствах представляла собой зрительный зал, откуда драма, разворачивавшаяся на море, была видна как на театральных подмостках.

Анита прижала руки к груди и бессмысленно повторяла:

— Алекс! Алекс!..

Пять или шесть акул терлись возле шлюпки, мешали грести. Рамос перезарядил ружье и выстрелил во вздымавшиеся над водой синие лоснящиеся спины. Толчок — и он едва не полетел через борт. Ружье выпало из его рук в красно-белую пену. Акулы — и раненые, и невредимые — защелкали зубами, потянувшись отовсюду к сидевшим в шлюпке людям. Накамура с Джимбой, не сговариваясь, принялись лупить их веслами.

Каким-то чудом лодчонка не перевернулась, и ее даже несло туда, куда надо, — к дрейфовавшему судну. На палубе не зевали: Хардинг размотал и сбросил вниз веревочную лестницу, а Карл где-то раздобыл острогу, готовясь метнуть ее при первой же возможности.

Одна особенно наглая акула, подскочив, изогнулась дугой и норовила выхватить зубами из шлюпки застывшего в ужасе Париса. Джимба всадил ей в пасть весло, она сжала челюсти, и дерево раскрошилось в щепы. Вскоре такая же участь постигла и весло Накамуры. Отбиваться больше было нечем.

Счастье, что шлюпку уже подогнало течением к шхуне. Максимов взял сжавшегося юнгу в охапку и подсадил на первую ступень лестницы. Поддал коленом под зад для ускорения. Парис — вот оригинал! — опалил его взглядом, полным оскобленного самолюбия, и лишь после этого полез наверх. Хардинг и Руэда втянули его на корабль.

Акулы расшатывали неустойчивый челнок все сильнее. Максимов изловчился и врезал одной из них кулаком в нос. Она фыркнула, взвилась на дыбы, подобно лошади, и, показав на миг белое брюхо, опрокинулась назад. Ее место заняла другая, не менее настырная. Рамос мазнул ее по морде железными когтями, разбороздил кожу вместе с глазами. Накамура, чтобы не отставать, заехал пяткой в рыло третьей акуле, вгрызшейся зубами в шлюпку. Ряды морских разбойниц, не готовых к рукопашной, слегка смешались, это позволило Рамосу и Джимбе перебраться на шхуну.

— Теперь вы! — Алекс подтолкнул японца к лесенке.

Тот начал отнекиваться, развел антимонии и едва не поплатился. Акулы сомкнулись с новой силой, шлюпка накренилась. Максимов не без усилий удержал ее и посредством крепчайших матерных выражений высказал Накамуре все, что думал относительно его медлительности.

Дошел ли до азиата сокровенный смысл волшебных слов? Как знать. Так или иначе, они произвели должный эффект. Накамура прекратил жеманничать и мартышкой перепрыгнул на лестницу.

Алекс остался в шлюпке один на один с кровожадными тварями. Геройствовать было уже ни к чему, и он полез вслед за японцем. Порыв ветра припечатал его к борту шхуны, подошва съехала с перекладины, и он повис, держась за лестницу руками. Возле его голени мгновенно ощерилась акулья пасть. Еще чуть-чуть — и он лишился бы ноги, но в непосредственной близости от него пролетела пущенная Карлом острога. Хр-руп! — она вошла в акулу, как нож в масло. Алекс избавил себя от созерцания конвульсий пропоротой гадины и приложил все силы, чтобы как можно быстрее очутиться в безопасности. И вот уже он на палубе — мокрый, изнуренный, но живой!

Втащили шлюпку, закрепили. Сеньор Руэда погрозил трубкой разочарованным акулам, которые уже не были страшны, и отдал приказ поднять паруса. Шхуна после вынужденной остановки снова пустилась в путь.

Анита не отходила от Алекса, ей все не верилось, что он выбрался из передряги, не получив ни царапины. К нему подошел Накамура и, церемонно поклонившись, произнес цветистую фразу по-японски. Было понятно: благодарит и восхищается. Недавняя вражда забылась, Максимов ловил на себе одобрительные взгляды матросов, и в нем крепла уверенность, что он все сделал правильно.

Лишь юнга Парис, обязанный ему больше кого бы то ни было, стеснительно топтался у бака с пресной водой и воздерживался от словоизлияний. Алекс сам подошел к нему, похлопал по плечу.

— Что, небо с овчинку показалось? Бывает… Я, брат, тоже грешным делом подумал, что нам хана. Слава Богу, обошлось.

— Слава Богу, — эхом отозвалась Анита и сказала порозовевшему юноше: — Вы бы переоделись. Неудобно в сыром-то…

— Я потом… — залопотал Парис, и карминные пятна проступили на его нежных, не знавших бритвы щеках еще отчетливее. — Не сейчас…

Она истолковала его отказ по-своему.

— Да вы не стесняйтесь, мы с Вероникой отвернемся.

Но юнга не согласился ни на какие условия. Отговорился тем, что наступает дневной зной и куда вольготнее обсушиться на солнце. Он так и сделал, расположившись в только что поднятой матросами шлюпке.

Что касается Максимова, то он не прочь был бы переменить промокшее облачение, да где взять сменную одежду?

Выручил Накамура, проникшийся к нему не то, что уважением, а неким даже благоговением. Он отыскал у себя в рундуке ношенную, но вполне еще годную пару: брюки и что-то смахивающее на военный мундир. Алекс примерил все это на себя и сделался похожим на американского солдата времен войны за независимость.

— Откуда это? — спросил он японца.

Тот ответил, что выменял на барахолке в Канкуне. Мексика не так давно сражалась с Североамериканскими Штатами. Американцы победили, оставив на местах боев немало оружия и униформы. По всей видимости, это приобретение японца было снято с убитого. Алекса эта мысль покоробила, но он не стал привередничать. Решил, что два-три часа можно походить и так, а после высохнет собственная одежка, тогда и совершит обратное переодевание.

Был десятый час утра. Происшествие с акулами отвлекло команду «Избавителя» от мыслей о разгуливавшем по судну убийце. Слаженная работа по спасению Париса, отвага и изобретательность, которую проявили все, находящиеся на шхуне, поставили под сомнение вывод, что преступник — кто-то из членов экипажа. Кого в этой дружной компании можно было заподозрить в коварстве?

И все-таки, чем дольше Анита находилась здесь, тем больше вопросов у нее возникало. Помимо главного — кто убийца и чем он побуждаем? Как стая грызучей мошкары налетели и другие. Почему помощник капитана Рамос никогда не снимает со здоровой руки перчатку? Что все время жует австралиец Джимба? Отчего кашляет боцман Накамура, который по всем остальным параметрам казался воплощением здоровья? И откуда взялось неотвязное ощущение, что рыжий Карл норовит оказаться поблизости, когда Анита говорит с Алексом по-русски?

На фоне потрясений, преследовавших шхуну со вчерашнего вечера, эти вопросы выглядели мелкими и недостойными внимания. Но у Аниты сама собой вызрела уверенность, что она задается ими не праздно. Все они каким-то образом составляют единое целое, которое сопряжено с преступлениями, совершаемыми на корабле. Отсюда вывод: если получить на них ответы, то они станут подсказками для решения главной задачи.

Между тем давал о себе знать голод. Время завтрака прошло, а еду еще и не начали готовить. Смерть штатного кухмейстера породила проблему: капитан Руэда созвал матросов и поинтересовался, сумеет ли кто-нибудь состряпать хотя бы простейшее блюдо. Охотников не находилось, и тут Анита предложила Веронику:

— Она вам даже из гарпуна суп сварит — пальчики оближете.

Служанка, узнав, какую ответственность на нее возложили, засуетилась. Ей еще ни разу не доводилось иметь дело с судовым камбузом.

— Чего ты нервничаешь? — Максимов подвел ее к треноге, на которую водрузили отмытый и вычищенный песком котел. — Дров принесут, воды нальют. Вари себе и вари.

— Из чего варить, Лексей Петрович? Из соленой конины?

— В трюме вроде бы есть еще живые куры, — припомнила Анита. — Надеюсь, сеньор Руэда не станет возражать, если мы пустим их на суп?

Руэда не возражал, и тревога Вероники улеглась. Привычное занятие вернуло ей умиротворенное расположение духа. Ощипав принесенных из трюма кур, она распорядилась, чтобы ей выдали соль и все имеющиеся на судне приправы. Соль принесли, а вот приправ не оказалось.

— Что и перца нет? Эх, матросня… Как вы живете? — она запустила руку под свои необъятные юбки и вытащила три газетных сверточка. — Как знала, захватила про запас.

— Что это? — Анита взяла у нее один из сверточков, зашуршала, разворачивая. — Перец?

— Еще и шафран есть, и этот… тьху ты, вечно забываю… кориан…

— Кориандр? Откуда?

— С Кубы. А что? Вспомните, сколько деньжищ мы за них на базаре в Гаване отвалили. Не бросать же!

Вероника иногда поражала своих господ, ее житейская логика бывала непостижимой.

Анита начала снова заворачивать перец в газету, но взгляд ее притянуло мелькнувшее фото. Расправила бумагу, пригляделась и вскрикнула.

С обрывка газетной страницы на нее смотрело лицо Санкара. Она, не жалея, смахнула драгоценный перец на палубу и увидела еще три снимка, напечатанных в ряд. Это были портреты Мак-Лесли, Нконо и… Четвертая фотография была оборвана, но Анита узнала и этого человека.

— Дай сюда! — она выхватила у Вероники сверточки с шафраном и кориандром; специи, подхваченные ветром, завихрились маленькими смерчами.

У служанки глаза полезли на лоб.

— Анна Сергевна, что вы делаете!

— Молчи! Не мешай!

Все три фрагмента составляли часть полосы американской газеты «Огаста кроникл», издаваемой в штате Джорджия. Именно оттуда прибыл в Гавану торговец пряностями. Сложив на кнехте мятую, пропахшую продуктовой кладовкой мозаику, Анита просмотрела строчки статьи, что была напечатана под портретами. Текст сохранился не полностью, кое-что отсутствовало, но и того, что уцелело, оказалось достаточно, чтобы молнией полыхнула новая догадка.

— Как же я его сразу не раскусила! — Анита в наказание за тугодумность дернула себя за локон и с газетными обрывками побежала к капитанской каюте.

К Веронике, которая стояла на коленках и собирала рассыпавшееся кулинарное богатство, подошел Максимов. Прыть Аниты удивила его.

— Что это с ней?

— Не ведаю! — скорбно проныла Вероника, пересыпая смешанные с грязью пахучие крупинки из ладони в ладонь. — Не иначе бес вселился! Сколько перцу рассыпала… А шафран-то, шафран!

Анита не слышала этого плача, и ей было наплевать на перец, шафран и иже с ними. Она нашла Руэду возле обгорелого ящика, приспособленного теперь под урну. Капитан по обыкновению покуривал трубку и стряхивал в ящик пепел.

— Сеньор! — произнесла Анита, запыхавшись. — Мне необходимо с вами переговорить. Желательно без свидетелей.

— Хм… — он посмотрел на открытую дверь рубки. — А нельзя ли здесь? Мой приказ все еще в силе, и я бы не хотел первым его нарушить.

— Вы о том, чтобы все были друг у друга на виду?

— Именно.

— Хорошо. — Анита протянула капитану клочки «Огаста кроникл». — Вы читаете по-английски?

— Сносно, — он потянул носом воздух, не без усилий подавил чих и стал читать.

Его мохнатые брови сдвинулись к переносице, обозначили глубокую задумчивость. Анита, не дожидаясь, пока он дойдет до конца статьи, а вернее, до той полуфразы, за которой уже не сохранилось ничего, стала комментировать:

— Как видите, здесь говорится о банде, которая промышляла на юге Штатов. В нее входили ваши бывшие подопечные, странным образом погибшие за последние шесть часов. Не знаю, в чем они были замешаны — в грабежах или в убийствах. К сожалению, значительная часть корреспонденции нам не доступна. Но очевидно одно: в Джорджии их объявили в розыск, и вряд ли за добрые поступки.

Руэда со скепсисом повертел обрывки.

— Мои матросы — бандиты? Это исключено, сеньора.

— Тем не менее, это факт, подтвержденный прессой. Вот в этом столбце, — Анита коснулась волнообразного края газеты, где строчки можно было прочесть только на две трети, — говорится о безуспешной облаве на них, проведенной в Огасте. Им удалось застрелить кого-то из преследователей по фамилии Блейк… Тут упомянута несчастная Джесси — видимо, его вдова… Они вырвались из кольца и скрылись. Можем ли мы предположить, что, спасаясь от погони, они бежали в Мексику, а потом и на острова, где вы их наняли?

— И что из этого следует?

— Приглядитесь к четвертому портрету. Здесь только половина лица, но вы же узнали Хардинга, не так ли? Он тоже входил в эту шайку, и он единственный, кто пока жив. В газете сказано, что он откололся от своих подельников и может находиться в районе калифорнийских приисков… Как он попал к вам на судно?

Вместо того чтобы ответить, сеньор Руэда задал встречный вопрос:

— Вы его подозреваете? В чем?

— То, что из всей банды выжил он один, — уже подозрительно. Я думаю, что между ним и тремя другими что-то произошло. Возможно, они не поделили золото, которое нашли… А скорее, отняли у каких-нибудь старателей в Калифорнии. И теперь он мстит…

Капитан скомкал разодранную «Кроникл», взял Аниту за запястье и довольно-таки бесцеремонно втолкнул в каюту. Изолировавшись от окружающего мира, желчно прошипел:

— Сударыня! Вы опять суетесь не в свои дела… Я прекрасно осведомлен о так называемой банде, которую организовали эти люди. Они не убийцы и не грабители. Они помогали бежать рабам из южных штатов. Нконо тоже был когда-то собственностью зажиточного фермера, равно как и его сестра Нан, а Мак-Лесли, Санкар и Хардинг… Они им сочувствовали. Устроили побег, а после стали освобождать других таких же невольников. Иной раз доходило и до перестрелок, но это была честная борьба. В Джорджии они постоянно перемещались из селения в селение, все шло к тому, что их бы поймали и повесили по законам, установленным рабовладельцами. Поэтому они и бежали.

Анита стушевалась.

— По-вашему, сеньор капитан, то, что из всей банды… прошу прощения, из группы честных освободителей здравствует лишь Хардинг — чистая случайность?

— А по-вашему, нет? Учтите: сажать его под арест я не стану. Мне достаточно того, что это стоило жизни Мак-Лесли.

Анита завелась, отступать ей было некуда.

— И как вы поступите? Расскажете ему, какая я глупая, и вы вместе посмеетесь?

Капитан посерьезнел, всыпал в трубку щепоть табака из жестяной коробчонки, стоявшей на столе. Рассудил так:

— Давайте условимся: о нашем разговоре — никому. А за Хардингом сам пригляжу. Я устрою так, что он никому не сможет причинить зла, даже если пожелает.

— Как вы это сделаете?

— Это уже моя забота.

Руэда подвел черту под диалогом и вышел из рубки. Найдя глазами Хардинга, повелел:

— Джеймс, ступайте на мачту, побудьте впередсмотрящим. Если не ошибаюсь, в этой части моря попадаются рифы, надо быть начеку.

— Будет исполнено, кэп, — ответил американец с едва уловимой развязностью. — Разрешите взять с собой немного воды? Жарко…

— Берите.

Хардинг отцепил от пояса тыквенную флягу и направился к баку с водой.

Чувство уязвленности, поселившееся в Аните во время пикировки с сеньором Руэдой, прошло. Капитан не выставил ее на посмешище и не признал ее измышления совсем уж никчемными. Хардинг будет в течение нескольких часов изолирован от всех. Поглядим, к чему это приведет.

— А-а-а-а!

Ну кто еще мог так вопить? Конечно, Вероника! Извечную возмутительницу спокойствия опять что-то потревожило. Хардинг выронил флягу, Накамура отпустил штурвал, даже Руэда от неожиданности вздрогнул и просыпал горящий табак из трубки себе на штаны.

При других обстоятельствах Анита снисходительно пояснила бы несведущим, что Вероника блажит по поводу и без, поэтому не надо так болезненно реагировать на каждый ее вскрик. Однако творящаяся на судне кровавая вакханалия предполагала любое развитие событий.

Служанка как полоумная бегала вокруг котла с куриным бульоном и, размахивая половником, повторяла:

— Нечистый! Нечистый!

Максимов встал на ее пути, остановил кружение.

— Какой нечистый? Где?

— С рогами! Оттель выскочил! — она махнула половником куда-то за себя. — Страхолюдный, спасу нет!

— Куда ж он делся?

— За борт сиганул… К водяным, поди…

Алекс шагнул к корме и перегнулся через борт.

Представление, что ни говори, было захватывающее. Над водой висел, ухватившись руками за балюстраду, уродец с двумя рожками, торчащими из всклокоченных лохм на голове. Он перебирал ногами, плевал в кильватерную струю и напевал невообразимую песню с отрывистыми нечленораздельными звуками вместо слов.

— Это что за юродивый? — Максимов смело протянул руку и дернул уродца за рог, который с легкостью отломился, поскольку был выточен из хрупкой ветки.

Нечистый глянул вверх и зашелся в вое, какому позавидовал бы оборотень в лунную ночь. Вместо рожи у него был круглый белый блин с прорезями для глаз и двумя дырками для носа и рта.

За борт просыпалось табачное крошево — рядом с Максимовым возник капитан. К нему вернулось хладнокровие. С трубкой в зубах он прогундосил:

— Джимба! Ты опять за свои фокусы? Прекращай немедленно!

На уродца голос Руэды подействовал магически. Он дернул головой, и маска вместе с оставшимся рогом слетела с него, ударившись об ахтерштевень. Австралиец подтянулся и с ловкостью шимпанзе перемахнул на палубу.

— Вот же ж ирод! — ругнула его Вероника. — Испужал до икоты…

— Джимба желает добра! — заупокойно провозгласил он, воздев очи к небу. — Джимба хочет очистить корабль от скверны!

Говоря, он по обыкновению что-то пережевывал.

— Иди-ка ты, братец, принеси еще дров, — перебил его капитан. — А то огонь еле теплится. Эдак мы завтрака и к обеду не дождемся.

Джимба прекратил вещать и испарился. Руэда обернулся к Аните и Алексу.

— Вы его извините. Даже Нконо не был таким заблудшим. Дитя джунглей, воспитан на мифах, поклоняется идолам… Зато предан как собака. — Завершив сию сентенцию, он гаркнул на стабунившийся экипаж: — А вы чего застыли? Все по местам!

Матросы и с ними Рамос рассеялись по палубе. Джимба приволок Веронике охапку дров, она приняла их молча, надувшись как мышь на крупу, яростно помешивая поварешкой в котле. Хардинг, набрав во флягу воды из бака, водрузился в «воронье гнездо» на грот-мачте. Алекс с Анитой переместились на нос корабля.

— Тебе не кажется, что капитан нарочно набрал к себе на шхуну шутов гороховых? — тихонько произнесла Анита.

— Смысл? — Максимов глянул на монументального Руэду, вид которого отнюдь не свидетельствовал о стремлении превратить судно в шапито.

— Пока не знаю. За всем этим кроется какая-то мистерия, Алекс. И я ее разгадаю!

— Ты уже пробовала. Как-то не очень…

— Значит, буду пробовать еще! — она топнула ногой и отвернулась, как делала всегда, когда он не верил в ее аналитические способности.

Повеяло разладом, но обстановку разрядили корабельные склянки — сеньор Руэда подошел к рынде и отбил один сдвоенный и два раздельных удара.

— Десять утра, — определил Алекс. — Пора бы Веронике подавать на стол. Есть хочется ужасно.

Человек привыкает ко всему, даже к череде убийств. У Максимова сосало под ложечкой, и он не стеснялся в этом признаться. Жизнь продолжалась.

— Капитан! — позвал Руэду Накамура. — Там впереди что-то черное… Не риф ли?

Руэда поднял голову.

— Эй, впередсмотрящий! Заснул? Что там по курсу?

Хардинг не откликнулся. Снизу виднелась лишь рука, плетью свесившаяся с наружной стороны приколоченной к мачте бочки. А секунду спустя о палубу стукнулась выпавшая из его пальцев фляга.

Рамос подскочил к мачте.

— Я посмотрю, что с ним!

— Стойте! — Руэда взмахнул трубкой. — Возьмите с собой еще двоих. Его и его, — он указал на Карла и Максимова.

«Похвальная предосторожность, — подумала Анита. — Когда каждый находится под подозрением, лучше все делать сообща. Тем более, если речь идет о том, чтобы засвидетельствовать очередную смерть».

Трое отряженных капитаном гонцов, и в их числе Алекс, поднялись по вантам к «вороньему гнезду». Они обнаружили Хардинга мертвым. На губах его играла улыбка — почти такая же, как у Мак-Лесли, когда его нашли убитым в трюме.

После того как труп спустили на палубу, Анита вгляделась в его лицо, и от этой улыбки ее охватил озноб, как если бы карибские тропики сковало сибирской стужей.

— Скажите, капитан, — заговорила она с Руэдой, — а у вас не возникло мысли, что все, кто погиб на корабле этой ночью и утром, не испытывали ужаса перед смертью? Она была для них легкой и… — Анита подыскивала нужное слово, — желанной? Нет, это я выдумываю… Но, во всяком случае, убийца сделал все, чтобы не причинить им страданий.

— Я не думал об этом, — процедил Руэда, заскрежетав зубами о трубку. — Отчего он умер? К нему никто не приближался с той минуты, как он залез на мачту. Полчаса назад он ни на что не жаловался, а теперь лежит перед нами неживой. Не апоплексия же с ним приключилась!

Анита подняла упавшую флягу, в которой еще плескалась вода.

— У меня только одно объяснение…

Руэда понял ее с полуслова, выхватил флягу и пинком откинул крышку люка, ведущего в трюм. Все в молчании следили за его действиями. Он сбежал вниз и (Анита видела это, глядя в отверстие люка) поймал последнюю одинокую курицу, бродившую меж бочонков и ящиков. Зубами выдернул из фляги пробку и влил трепыхавшейся птице в клюв добрых полпинты воды.

— Не сверните ей шею, — предупредила Анита, — иначе весь опыт пойдет насмарку.

— Обойдусь без ваших рекомендаций, — огрызнулся он и с курицей в руке поднялся на палубу. — Засеките время, Рамос.

Потянулось томительное ожидание. Длилось оно около четверти часа, на протяжении которой никто не проронил ни звука. Все ждали, что будет. Но вот подопытная перестала барахтаться и безвольно обвисла, склонив голову набок. Сеньор Руэда заглянул в ее подернувшиеся поволокой глазки-бусины и вынес вердикт:

— Она отравлена. Как и Хардинг, — он с гадливостью швырнул дохлую курицу в море, словно это она была виновницей всех несчастий на шхуне.

На Аниту, равно как и на прочих свидетелей этой сцены, сообщение капитана не произвело сколько-нибудь сильного впечатления. Вывод и без проверки напрашивался сам собой. Оставалось выяснить, где конкретно содержался яд: только во фляге или в баке, откуда Хардинг набирал воду.

— Это что ж теперь — весь суп выливать? — жалобно пропищала Вероника. Ее, как главную по кухне, волновал именно этот вопрос.

— Не надо выливать, — послышался голос Рамоса. — Я пил из бака, когда Хардинг уже залез на мачту.

— Я тоже пил, — сказал Карл. — Как видите, живой.

Руэда для всеобщего успокоения зачерпнул из бака воду кружкой и выпил до капли. Ход простой, но требующий мужества. Несомненно, он укрепил репутацию капитана.

Анита посчитала, что теперь пора обсудить очередное убийство. Она была признательна сеньору Руэде за то, что он не предал огласке ее рассуждения относительно причастности Хардинга к предыдущим смертям. Опозорилась бы — только и всего.

Она пребывала в расстройстве и давалась диву: почему ее сообразительность, которая столько раз помогала изобличать самых хитрых злодеев, нынче отказывается служить? Вроде и версии логичные, подкреплены фактами, а поди ж ты — оплошка за оплошкой…

Она поклялась не лезть на рожон, и соображения, если они придут на ум, держать при себе, покуда не возникнет твердая вера в их непогрешимость. При подобной тактике правильнее было помалкивать или задавать вопросы. Анита выбрала второе.

— Когда мы сбежались на крик Вероники, Хардинг уронил свою фляжку… Кто-нибудь притрагивался к ней?

Разумеется, не стоило рассчитывать на то, что убийца выдаст себя. Анита ничуть не удивилась, услышав, что ни один из членов команды не видел, чтобы кто-то подходил к фляге. Ее поднял сам Хардинг перед тем как забраться на свой наблюдательный пост.

— Превосходно! — саркастически пыхнул трубкой Руэда. — Наш палач в своем репертуаре: подстроил все так, чтобы подозрения коснулись любого из нас.

— Кроме Вероники, — вставил ремарку Алекс. — Она находилась в центре внимания и не отлучалась с кормы.

Вперед выступил помощник капитана Рамос.

— Не то чтобы я обвиняю, — начал он, оглядывая угрюмых моряков, — но посудите сами… Из-за кого случился переполох? Из-за нее? — он вытянул палец в направлении Вероники. — Не-ет! Джимба — вот из-за кого мы побросали все и побежали на корму.

Австралиец подпрыгнул как ужаленный пчелой кенгуру, брякнул висевшими на шее костяными бусами.

— Джимба не убивал! Джимба очищал корабль от зла!

— Доочищался… — пробухтел рыжий Карл. — Хардинг, по-твоему, тоже зло?

— Я не травил Хардинга!

Вспыльчивый абориген попер на обидчика с кулаками, но был отброшен. Карл, сложенный, как древний викинг, прихлопнул бы его как муху, но ему помешали юнга и Рамос.

— Полегче, друг, полегче! — одернул скандинава Руэда. — Бездоказательные нападки у нас не в чести.

Анита в который раз отметила про себя, что он сбивается на интеллигентский стиль. Ну какой, скажите на милость, морской волк, урезонивая матросскую братию, будет употреблять салонные выражения? «Бездоказательные нападки»! Еще и честь приплел… Ох, непрост сеньор капитан, очень непрост!

Карл отпихнул юнгу влево, Рамоса — вправо, однако конфликтовать больше не стал и, матерясь, ушел на шканцы. Руэда поднял трубку повыше, по шлейфу дыма определил силу и направление ветра. Шхуна ходко рассекала морскую зыбь, не требуя срочных маневров с парусами. Однако Руэда не позволил матросам бездельничать.

— Подтянуть грот! А фок спустить и подлатать. Вон как бурей потрепало, не ровен час разойдется…

Анита отдала должное его мудрости. В головах у матросов раскардаш, напряжение такое, что из-за любой мелочи может начаться поножовщина. Пусть-ка потрудятся, выпустят пар. Целее будут.

Капитан встал у штурвала, сменив Накамуру. Он, как поняла Анита, не чурался простой судовой работы, а теперь, когда численность экипажа уменьшилась почти наполовину, ему и вовсе было зазорно командирствовать, сложа руки.

Вероника с возгласом «Ой, у меня ж там суп выкипает!» бросилась к оставленному без присмотра котлу. Максимов успел вдогонку спросить у нее, скоро ли поспеет долгожданный завтрак, она пообещала, что часам к одиннадцати справится, и убежала на корму. Накамура и Рамос полезли на грот-мачту, Джимба и Карл — на соседнюю. Юнга Парис замешкался, выбирая, кому подсобить. Рамос, вспомнив о нем, кивнул на Джимбу с Карлом — дескать, иди к ним. Мальчишка двинулся к фок-мачте, но его остановил нарочито смягченный, можно сказать, елейный голос Аниты:

— Это не ваш платок… миссис?

Юнга развернулся юлой, точно его стегнули сзади кнутом по афедрону.

Анита протягивала ему кремовый платочек, отороченный кружевами.

— Это ваш. Он выпал у вас из кармана, когда вы с сеньором Рамосом помешали Карлу побить Джимбу.

Парис залился краской, протянул было руку к платку, но тут же отдернул.

— Это не мое! Вы что-то путаете, сеньора…

— Не путаю, — Анита подошла к нему вплотную и зашептала, чтобы не слышали сидевшие на мачте: — Я давно догадалась, что вы не мужчина. Походка, жесты, поведение… Уж в этом-то я не ошибаюсь.

— Догадались? — потерянно переспросил… хотя теперь уже переспросила особа, чье имя мы пока еще не готовы огласить. — Кто еще об этом знает?

— Я, — сознался приблизившийся Максимов. — Когда я спасал вас в море, вы всячески увертывались от меня, предпочитали держаться на целомудренной дистанции, хотя видно было, что перетрусили. Это меня насторожило.

— Вы опасались, что ваши формы, если Алекс, пардон, нащупает их, могут вас выдать. А потом отказались переодеваться на виду у мужчин, и у меня отпали последние сомнения.

Девица в матросском одеянии порывисто прижала ладони к лицу и всхлипнула. Чувствовалось, что она вот-вот зарыдает.

— Тише! — Анита подпустила в речь строгости. — Вы же не хотите, чтобы вашу тайну узнали все на этом корабле? Держите себя в руках!

— Юнга! — проорал с грот-брам-реи Рамос. — Ты долго там будешь торчать? За работу!

Незнакомка совладала с нервами, отняла ладони от глаз и прокричала в ответ:

— Сейчас!

С места, однако, не стронулась. Анита развернула перед ней платочек, на котором были вышиты две буквы: «Д» и «Б».

— Как вас зовут? Случаем не Джесси Блейк?

Девица побелела, как свежевыпавший снег. Надсадно вытолкнула из себя шесть слов:

— Я не Джесси… Отстаньте от меня!

В особенностях женских душевных струн Анита разбиралась преотлично. Инструмент деликатный, капризный: чуть перетяни — и вместо гармоничной мелодии получишь какофонию. Незнакомка находилась на пределе эмоций, нажим следовало ослабить.

Анита вложила ей в руку платочек, дав понять, что не собирается его никому показывать. Доверительно взяла за локоток, приготовившись наговорить столько утешений, сколько понадобится.

На палубу с шуршанием опустился парус — тот, что был предназначен для штопки.

— Юнга! — снова донеслось с мачты. — Задери тебя Кракен, сколько можно ждать?

— Меня зовут! — девица попыталась высвободиться. — Мне надо идти…

Анита уже готова была смириться с тем, что важное общение придется отложить, но неожиданно вмешался Алекс.

— Джесси Блейк? — проговорил он, осененный идеей. — Постойте… Нелли говорила, что о вас писали в газете. Вашего мужа застрелили, так? И это сделали люди, которых уже нет… Их убили здесь, на шхуне!

Барышня, притворявшаяся юнгой Парисом, отшатнулась. Ее лицо совсем помертвело.

— На что вы намекаете? — выкрикнула она, уже не заботясь о конспирации.

— Не надо, Алекс! — Анита хотела удержать его от дальнейших разоблачений, но он вошел во вкус.

— Я не намекаю, сеньора… или кто вы там на самом деле… Я вас спрашиваю: не вы ли их ухлопали, а? Кровь за кровь, зуб за зуб, и все такое прочее…

Анита опустила руки. Теперь будь что будет. Свой зарок она не нарушила: предположение выдвинуто Алексом, а не ею. Хотя, если быть честной, мысли ее вертелись вокруг того же самого. Отмщение — достаточный посыл для убийства. Кто знает, может, между этой дамочкой и ее благоверным были такие отношения, что и Ромео с Джульеттой не снились. А разве то, что она проникла на судно под видом мужчины, прикрываясь чужим именем, не говорит о враждебных намерениях? Какую еще цель она могла преследовать, переодеваясь юнгой и устраиваясь на шхуну, куда капитан Руэда нанял убийц господина Блейка?

И все же Анита, памятуя о своих промашках, медлила, не присоединялась к мнению Алекса. Ждала, как поведет себя импульсивная личность, что стояла перед нею.

А личность саданула острой коленкой Максимову между ног, подбежала к борту, сдернула с крюка фонарь (из-за треволнений его забыли погасить после ночи) и в два прыжка очутилась возле люка, ведшего в трюм.

— Стой! — Анита припустила за ней, оставив скрюченного Алекса охать на палубе.

Девица спустилась по лесенке в темное нутро корабля, Анита не отставала. Они обе оказались в запутанных, похожих на червоточины, проходах между расставленными бочками. Трюм озарился зеленым светом, шаткие кляксы которого облепили предметы и лица двух разгоряченных беготней женщин.

Погоня в стесненном пространстве длилась меньше минуты. Предполагаемая Джесси, загнанная в тупик, прижалась лопатками к внутренней обшивке трюма.

— Не подходите! — она подняла фонарь над бочкой, что стояла справа. — Я за себя не ручаюсь!

— Ну-ну, милочка! — заворковала Анита, как нянька, что призывает к покою непослушного ребенка. — Вы же не станете делать глупостей…

— Еще как стану! — девица хрястнула фонарем о край бочки; стекло разлетелось, оголив бутон живого пламени, трепетавший на конце пропитанного маслом фитиля.

Анита заледенела. Одно движение — умышленное или неосторожное — и порох в бочке рванет. За ним сдетонирует весь смертоносный груз, складированный в трюме, и шхуну разнесет на мелкие части.

— Джесси, Джесси… опомнитесь!

— Я не Джесси! Уходите!

Застучали подметки по деревянным ступенькам — это спустился в корабельную утробу оклемавшийся Алекс. Он выглянул из-за плеча Аниты и ужаснулся:

— Ненормальная! Она нас всех взорвет!

Где-то над люком зазвучала перебранка — сбежались матросы, капитан Руэда отгонял их. Анита не разбирала фраз, но интонации позволяли составить верное суждение о происходившем.

Так-так-так — вновь шаги по лестнице. Кто-то еще спускался в трюм. Экзальтированная барышня сорвала с бочки крышку и бросила внутрь горящий фонарь.

Максимов подсек Аниту, обрушил ее в крысиный помет, навалился сверху.

«Madre mia! — пронеслось у нее в голове. — Esto es final![1]» В момент свидания со смертью все языки, кроме родного, стерлись из памяти.

Однако взрыва не произошло. Алекс дышал Аните в ухо, дробился стук сапог бежавшего человека — больше она ничего не слышала. Поднапрягшись, приподнялась, поморгала запорошенными пылью глазами.

Джесси — или как там ее звали — застыла возле бочки, над которой курился чад и подрагивал лимонный ореол. Фонарь не погас, но и порох не воспламенился. Как же так?

— Алекс, слезь с меня! — Анита выкарабкалась из-под Максимова и, встав, привалилась к переборке. Ноги держали плохо, в них поселилась предательская слабость.

Алекс вскочил и оттащил несостоявшуюся самоубийцу от бочки.

— Сумасшедшая! Ты же могла нас всех…

— Оставьте ее!

Словно из небытия, соткался капитан Руэда. Максимов отпустил незнакомку, она не убежала, стояла с отрешенным видом, потупив взор.

— Ее? — Анита всмотрелась в полутьму, но капитан отвернулся, скрыв от нее выражение своего лица. — Так для вас это не новость?

— Не новость…

Он сделал шаг к бочке, запустил в нее руку, произвел два-три вращательных движения, и сияние исчезло, фонарь погас. Руэда накрыл бочку крышкой, приказал девице:

— Идите наверх! Я сказал команде, что у вас нервный срыв вследствие нападения акулы. С молодыми юнгами такое случается… Не волнуйтесь, господа обещают, что сохранят вашу тайну. Не так ли? — это уже относилось к Аните и Алексу.

— Я бы пообещал, но пусть мне для начала разъяснят, что все это значит! — потребовал Максимов.

Незнакомка в разъяснениях не нуждалась и не заставила сеньора Руэду дважды повторять просьбу — умчалась в сторону лестницы и скрылась за бочками. Капитан сразу утратил свою уравновешенность и, брызгая слюной, подступил к Алексу.

— Какого дьявола вы снова суетесь не в свое дело? Что вы все время вынюхиваете?

При этом он размахивал трубкой, и из нее сыпались огненные крапины — единственный источник освещения в подбрюшье старой шхуны.

Оскорбление было слишком явным, чтобы его стерпеть. Максимов несильно двинул Руэду в скулу. Тот, не ожидавший физического отпора, отступил, зашелся в остервенелом шипении:

— Да я вас… Вы соображаете, что наделали? Шкипер на судне — лицо неприкосновенное! Я прикажу, и вас вздернут на ноке как безродного каторжника!

Алекс, ничуть не убоявшись, примеривался, с какой руки удобнее врезать капитану еще разок, но тут слово взяла Анита:

— Не стращайте нас понапрасну, сеньор Руэда, а то мы можем и обидеться. Тогда вам придется объяснять команде, что за игру вы ведете.

— Игру? Какую игру?

— Вам виднее… — она сорвала крышку с близстоящей бочки. — Как-то очень уж легко у вас в трюме открывается тара… Не потому ли, что в ней нет ни пороха, ни сахара, ни кофе?.. Что же вы везете? Алекс, загляни!

Максимов ощупью нашел вскрытую бочку, нагнулся над ней.

— Там ни шиша не видно…

— А так? — Анита, не дав сеньору Руэде опомниться, отобрала у него трубку и дунула на тлевший табак, взметнув огненные крошки.

Алекс запустил в бочку руку, зачерпнул что-то сыпкое, поднес к глазам.

— Песок?

Да, это был заурядный песок, какого полным-полно на пляжах стран, окружающих Карибское море. Транспортировать его в Венесуэлу было так же неразумно, как ехать в Астрахань с воблой.

— Что скажете, сеньор? — Максимов сунул капитану под нос горсть желтоватых кристалликов. — Вы пустились в плавание, угодили в шторм, потеряли половину экипажа… Ради чего? Чтобы доставить в Маракайбо бесполезный мусор?

Руэда сник, опустил плечи. Анита вернула ему трубку, и он вгрызся зубами в мундштук, будто хотел размолоть его в прах.

— Вы меня подловили, сеньоры… Я недооценил вашу сметливость, каюсь. Но что теперь! Так и быть, слушайте… Ту женщину, что сейчас ушла отсюда, зовут Деметра. Деметра Иоаннис, по мужу Бартли. Она гречанка, на Ямайку ее привезли родители, которые покинули Европу в поисках лучшей жизни. Их мечты не сбылись, они погибли во время наводнения, а Деметра была вынуждена в шестнадцать лет выйти за ямайского плантатора, чтобы не умереть от голода. Ее муж — сущая мразь, уже через полгода жизни с ним она собиралась наглотаться мышьяка. Я помог ей бежать и взял к себе на судно, чтобы отвезти туда, где ее не найдут. Для маскировки она переоделась мальчишкой. Если вы считаете мои действия преступными, что ж… судите меня.

Он произнес этот монолог так бесхитростно, что у Аниты язык не повернулся потребовать доказательств. А и то — какие доказательства он мог предъявить? Разве что Джесси… то есть теперь уже Деметра захватила с собой документы, но это уже вопрос к ней, а не к капитану.

Все же сомнения закрадывались, и Анита позволила себе их высказать:

— Не обижайтесь, сеньор Руэда, но плохо верится, что вы снарядили корабль себе в убыток только ради того, чтобы переправить эту бедняжку на континент и избавить от мужа-деспота. Либо вы что-то недоговариваете, либо вас с ней связывают отношения более чем дружеские…

Поневоле она задела щекотливую тему. Руэда нахохлился и выдул из трубки кольцо дыма. Потом повернулся и пошел меж бочек к лестнице. Максимов рванулся, чтобы заставить его остановиться, но Анита не позволила. Они направились за капитаном, держась позади.

Он встал под люком, посмотрел вверх, на круглый проем, сквозь который косо пробивались солнечные лучи. Вынул трубку изо рта и разжал губы.

— Не думайте, сеньоры, что вы запугали меня и заставили выдать чужие секреты. Я вижу, что вам можно доверять, поэтому отвечу. Но все это сугубо конфиденциально… Я увожу от несчастий не только Деметру, но и всех, кто ступил на палубу «Избавителя». О Санкаре, Мак-Лесли, Нконо и Харлинге вы уже знаете. Им грозили поимка и виселица. У других проблем не меньше, но позвольте мне не вдаваться в подробности, я не хочу никого компрометировать…

Он окончательно сбросил маску, мысли излагал стройно, используя лексикон, характерный для культурного общества. Уточнять, не состоит ли он в дворянском звании, Анита сочла лишним — это и так само собой разумелось.

Признание капитана открыло ей глаза на многое, что доселе было непонятным. Наличие на судне непрофессиональной команды объяснялось тем, что под видом матросов Руэда собрал под своим крылом тех, кого требовалось вывезти в безопасное место. Иными словами, они спасали себя сами. Чтобы взять их в качестве пассажиров, ему пришлось бы приобрести корабль гораздо большего размера и в придачу нанять настоящих моряков. Дорого и к тому же небезопасно. Кто-нибудь из экипажа мог заинтересоваться, каких это людей предстоит перевезти. Слух дошел бы до властей, те явились бы с расспросами… А так шхуна зарегистрирована в Кингстоне как грузовая, и никому не было дела, какой сброд набран для ее обслуживания. Небогатые шкиперы часто экономили средства и подыскивали себе в портовых кабаках дешевую рабочую силу. Это было их личное право, и разномастные ватаги, выходившие в море под командованием таких скупердяев, мало кого удивляли. Что до груза, то и он при выходе из Кингстона не проходил проверку. Вывозить дозволялось все, что угодно.

Итак, сеньор Руэда организовал этот рейс, дабы вывезти с Ямайки гонимых и притесняемых. Возможно, не только с Ямайки. Что мешало ему перед тем зайти в Мексику, на Кубу, на Гаити? В Южной Америке, на обширном материке, еще до конца не заселенном, они получали возможность затеряться и начать новую жизнь, либо, в зависимости от их устремлений, переждать год-два, выправить новые документы и уехать в Европу, Штаты, Азию.

Шхуна с символичным названием «Избавитель» — своего рода Ноев ковчег, призванный стать островком спасения. Однако на него проник некто, поставивший целью сорвать альтруистические планы капитана. И четверо счастливчиков, избежавших горькой участи на земле, поражены его рукой и обрели покой в водах, что вряд ли соответствовало их чаяниям.

— Сеньор, — заговорил Максимов, — вы повествуете красиво и производите впечатление джентльмена. Я готов вам поверить. Но насколько хорошо вы знакомы с теми, кого решили спасти?

— Вы имеете в виду, что среди них затесался человек недостойный? — разгадал его мысли Руэда. — Это невозможно. Я даю вам слово испанского гранда, что между ними нет ни убийц, ни грабителей, ни прочих негодяев. Вам достаточно?

— Более чем… Тогда, раз уж вы с нами столь откровенны, быть может, скажете, что подвигло вас на такой шаг? Пустившись в это плавание, вы потратили уйму денег, пошли на риск…

Браво, Алекс, про себя похвалила его Анита. Не в бровь, а в глаз. А ну-ка, уважаемый сеньор, внесите ясность!

В отверстии люка появился Рамос.

— Капитан! — позвал он. — Капитан, у вас все в порядке? Ребята уже к вам на выручку собрались…

— Они думают, что меня взяли в заложники? — острота далась Руэде трудно и прозвучала несмешно. — Передай, что я сейчас поднимусь.

Он как будто ощутил поддержку своих подопечных. Обдав Аниту и Алекса табачным амбре, заявил:

— Прекратим словопрения, господа. Я и так сказал вам слишком много.

Он величественно, как на трон, взошел по лестнице и покинул трюм.

— Досадно! — заметила Анита. — Только-только разговорился… Я бы еще послушала.

Ей и Алексу ничего не оставалось, как тоже выбраться на палубу. Вероника с важностью шеф-повара оповестила хозяев о завершении варки супа. Анита передала известие капитану, он распорядился вытащить из своей каюты стол и поставить его посреди палубы.

— Будем завтракать вместе. Этим мы застрахуем себя от нападений.

— А рулевой? — напомнил Рамос. — А впередсмотрящий?

— Впередсмотрящего не нужно. На руле Накамура, он зорок и всегда внимателен. Мы отнесем ему еду. Поскольку на судне больше никого нет, он тоже в безопасности.

Руэда прошествовал к котлу, зачерпнул ложкой приготовленное Вероникой кушанье и снял пробу. Удовлетворенно крякнул и разразился хвалебной тирадой.

— Он говорит, что будь Нконо жив, ты бы давала ему уроки, — перевела Анита.

Служанка засмущалась, а когда ей предложили сесть за общий стол, и вовсе покрылась румянцем, как спелый помидор.

— Да что вы, Анна Сергевна! Негоже с холопьим рылом в калашный ряд. Я где-нибудь в уголочке…

Но капитан Руэда подчеркнул, что приказ о совместной трапезе касается всех, кроме рулевого, и Вероника повиновалась.

Анита завидовала ей. Чернавка, дурнушка… и никакой заботы о том, как она выглядит и в чем предстанет перед сотрапезниками. Анита в очередной раз критически осмотрела свой убор и пожалела, что не может от стыда провалиться сквозь все корабельные конструкции прямиком на морское дно. После тушения пожара на палубе и злоключений в трюме к прежним повреждениям костюма добавились новые. Теперь он гляделся хуже, чем рванье самого нищего парижского клошара, еще и гарью провонял. Что за комиссия! Даже Джимба в попугайских отрепьях выглядел приличнее.

Ладно бы держаться в стороне. Но сесть в узкий круг, где ее будут разглядывать как музейную витрину… О, наказание!

Анита вошла в каюту, отведенную ей и Алексу. Поискала гребень, чтобы хоть спутанные волосы расчесать, но увидела на койке что-то, завернутое в чистую тряпицу. Развернула и глазам не поверила. Туника… Длинная юбка с поясом, на котором блестит серебряная пряжка… Безрукавка, украшенная затейливым орнаментом… Такую одежду она видела на гречанках, когда полтора года назад, по пути из Румынии в Испанию, они с Алексом задержались в афинском порту Пиреус.

Пошито со вкусом, но в целом скромно, без дорогих украшений и художественных вывертов. Где-нибудь в Берлине или в тех же Афинах Анита оценила бы оное изделие на семерку по двенадцатибалльной шкале и прошла бы мимо. Но здесь… Драгоценнейший подарок!

Она закрыла дверь изнутри на щеколду, с наслаждением сорвала с себя пришедшие в негодность штаны и пиджак и облачилась в новое, восхитительно свободное, истинно женственное…

Лебедью выплыла из каюты. Алекса чуть кондратий не хватил при виде такого преображения. А она, продефилировав вдоль борта, подошла к Деметре, которая в образе юнги гадким утенком жалась к планширу, и промолвила тихо-тихо:

— Можно было обойтись без даров, сударыня, я бы и так не стала сплетничать. Но все равно спасибо!

Уселись за стол. Он был невелик, и девятерым было тесно, но кто бы вздумал брюзжать? Помощник капитана, орудуя черпаком, зажатым в железной руке, разлил суп из котла по оловянным тарелкам, и завтрак начался. Приготовленное Вероникой хлебово — без зелени, без зажарки, на застоявшейся воде — не обладало изысканными гастрономическими качествами, но было, по матросским стандартам, более чем подходящим. Чистота столовых приборов и посуды вызывала сомнения, но и на это Анита, привычная к походным тяготам, постаралась закрыть глаза. Все было бы ничего, если б не гнетущее молчание, висевшее над столом.

Анита чахло, без аппетита тянула бульон с блестками жира. Еще до завтрака ей стало нехорошо, подташнивало и мутило. Она приписала это пережитой нервотрепке. Пища только усугубила нездоровое состояние. Анита терпела, терпела, но когда затошнило не на шутку, зажала рукой рот и опрометью бросилась в носовую часть корабля.

— Нелли!

Максимов привстал, готовясь сопровождать ее, но она на бегу сделала ему знак; сиди! — и скрылась за капитанской каютой. Живот скрутило. Нет, до гальюна не добежать… Анита свернула вбок, туда, где ее не видно было ни рулевому, ни сидевшим за столом, навалилась на борт, и ее буквально вывернуло наизнанку. Это было гадко, но она ничего не могла противопоставить накатившей рвоте.

Время приближалось к полудню, солнце пекло нещадно. На лице Аниты выступили капли пота, они стекали, марая тунику. Прошло минут десять, прежде чем спазм улегся. Она не сразу отошла от борта, постояла, глубоко вдыхая знойный воздух.

— Что же это такое? — обратилась она к себе с риторическим вопросом. — Не морская же болезнь? У меня ее никогда не было…

Она подождала, не накатит ли снова, и сделала несколько шагов вдоль борта. Вроде полегче, но мысль о том, что надо возвращаться за стол и приниматься за еду, удовольствия не вызывала.

Погулять, что ли?

Теперь уже не имело смысла прятаться, и она медленно направилась вперед.

В поле зрения попал штурвал, за которым полагалось стоять боцману Накамуре.

Но что это? Японец не стоял, а лежал, распластавшись во весь рост. Анита позабыла о своем недомогании и с прогулочного шага перешла на бег. Подскочив к Накамуре, стала тормошить его. Он не шевелился и не открывал сомкнутых глаз.

Рядом с телом валялась опорожненная тарелка. Анита машинально подняла ее, повертела и со злостью грохнула об угол нактоуза — дубового шкафчика, в котором под толстым стеклом покачивалась стрелка судового компаса.

— Помогите! Кто-нибудь!

Кажется, прокричала достаточно громко, однако на палубе никто не появился. Оглохли они там или как? Анита приникла ухом к груди Накамуры. На то, что он жив, не надеялась, сделала это так, для порядка. Но к своей радости уловила ровное, хотя и заторможенное биение сердца.

— Да где же вы все? Скорее сюда!

Ни шагов, ни голосов… Если бы не волны, хлеставшие о шедшую на скорости шхуну, было бы тихо как в египетской гробнице.

Анита не владела врачебными познаниями, да и не представляла, почему физически крепкий Накамура впал в бессознательное состояние. Она похлопала его по щекам, надавила на грудь — он не очнулся.

Бежать! Бежать за этими глухими тетерями!

Анита выпрямилась, и ей снова стало дурно, но уже не от тошноты, а от того, что перед судном из моря высовывалась глянцевитая скала. Она напоминала коготь утонувшего дракона или какой-нибудь другой мифической рептилии.

Штурвал, скрипя, крутился то вправо, то влево. Шхуна, подгоняемая ветром, неслась на этот коготь, виляя, но не сворачивая с гибельного курса.

— Помогите!

Как и прежде, никого. Бежать за помощью уже поздно. Если немедля что-нибудь не предпринять, судно через считаные секунды врежется в скалу и разобьется вдребезги.

Анита перешагнула через распростертого японца и обеими руками обхватила рукоятку штурвала. Какая же неподатливая штуковина! К разбухшему от влаги колесу точно гирю привязали — оно поддавалось нехотя, а склизкая рукоятка так и норовила выскочить из ладоней.

Риф приближался, увеличивался в размерах. Миг-другой — и нос корабля с хрустом въедет в него, сомнется, как яичная скорлупа.

Анита, костеря на всех ведомых ей диалектах и свое слабосилие, и немилосердную судьбину, поджала ноги и повисла на штурвале. Весу в ней было немного, фунтов сто двадцать, но его хватило, чтобы в решающее мгновение переупрямить руль. Он, скрежеща, провернулся, и форштевень шхуны обогнул скалу, избежав прямого удара. Каменный выступ чиркнул по борту и, проскочив, отдалился.

Море впереди было чистым. Анита бросила штурвал и побежала смотреть, не прорвалась ли обшивка. Она встала ногой на кромку шпигата, приподнялась и, свесившись наружу, выдохнула. На борту обозначилась длинная, фута в три, царапина, но пробоин не было, и плавучести судна ничто не угрожало.

Ух-х!.. Анита вернулась к штурвалу. Накамура все лежал, но теперь, при внимательном рассмотрении, уже не походил на мертвого. Причмокивал и посапывал. Спит, каналья!

Однако не из-за усталости же его сморило… Капитан Руэда отзывался о нем, как о добросовестном служаке. Такие не дрыхнут на вверенном посту.

Анита еще раз осмотрела горизонт. Рифов нет, можно и отлучиться на минутку. Она побежала к импровизированной столовой, устроенной под открытым небом, и застала всю компанию спящей мертвецким сном. Сцена предстала — на зависть Гоголю! Рыжий Карл сидел, уронив лицо в тарелку, как надравшийся купчина в московском трактире. Капитан Руэда скособочился, его трубка, вывалившись изо рта, дымила у ножки стола. Рамос откинулся на спинку стула и выводил оглушительные рулады. Джимба сполз на палубу и свернулся комочком, подобно коту. А Деметра опустила голову на подложенные под щеку ладони — ни дать, ни взять, дитя, утомившееся от игр и сморенное нудными нотациями гувернантки. Что касается Максимова и Вероники, сидевших рядом, то они, бесстыжие, навалились друг на друга и спали в обнимку.

Как и на боцмана, на этих семерых не подействовали ни окрики, ни тычки. Анита нашла у мачты что-то вроде складного ведра — кожаный конус, утяжеленный снизу свинцовыми грузилами, — опустила его на веревке в море, вытянула и плеснула забортной водой на Алекса.

— Вставай, засоня! Basta!

Он вскинулся, толкнул локтем стол. На палубу свалились две или три тарелки. Потревоженная Вероника, которую тоже затронул морской душ, заахала, засемафорила руками и бессвязно заквохтала:

— Боже ж мой… что это? Где я?

— Просыпайся, клуша! — Анита сунула ей опустевшее ведро. — Принеси еще воды, да поскорее!

— Нелли… что происходит? — зашлепал губами Алекс. — Что ты устроила?

— Бужу вас! Вы заснули как сурки, и если бы не я, вас бы уже доедали спруты… Помогай мне!

Максимов наконец проморгался, начал соображать, а Вероника поковыляла за водой. Втроем они вернули к бодрствованию капитана, помощника, Карла и Джимбу.

Пробуждать греческую скиталицу Анита взялась со всей обходительностью. Из ведра не окатила, а смочила платок и провела им по ее щекам.

Личико Деметры не дрогнуло, веки оставались смеженными, она не изменила позы. Какие же сладкие грезы являлись ей в эту минуту, если она так не хотела с ними расставаться?

— Позвольте, я… — сеньор Руэда отвел завиток волос за мраморным ушком гречанки, ласково пощекотал ей шею. Помрачнел.

— Что-то не так? — взволновалась Анита. — Почему она не просыпается?

Капитан отодвинул Деметру вместе со скамьей от стола и с осторожностью приподнял ей голову, явив на всеобщее обозрение темные точки на белой коже худенького горла — оттиски пальцев убийцы.

— Задушена, — хмуро проговорил Максимов. — Пятый труп за девять часов. Если так пойдет и дальше, к ночи мы все будем мертвы.

Смерть Деметры оглушила Аниту. Как? Почему? Полетели в тартарары все скрупулезно выстроенные схемы, аналитика дала сбой, причинно-следственные связи перепутались, как нитки в клубке, с которым играла шаловливая кошка.

Алекс повел себя рассудительнее. Оглядел стол, залитый остатками куриной похлебки, тарелки, надкусанные сухари… Перевел взгляд на Аниту.

— Нелли, когда мы уснули, тебя с нами не было. Ты можешь объяснить, что случилось?

Анита, сбиваясь, рассказала, что произошло после того как она покинула общую трапезу. Дело от этого нисколько не прояснилось, напротив, усложнилось еще больше.

— Накамура тоже спит? — переспросил оторопевший Рамос. — А кто же ведет шхуну?

Капитан Руэда схватился за бакенбарды.

— Впереди могут быть еще рифы, а судно без рулевого!

Джимба с Карлом без каких-либо приказаний бросились к штурвалу. Растолкали боцмана, выровняли курс. Рамос между тем буравил глазами Веронику.

— Что мы имеем? Кто-то подсыпал нам в еду снотворное и, пока мы спали, совершил убийство.

Анита повторила это по-русски.

— Я? — служанка выронила кожаный конус, и он шлепнулся на ее башмаки.

— Перестаньте, Рамос, — кисло сказал Руэда. — Еда готовилась не один час, возле котла вертелись все… Подсыпать снотворное мог любой из нас, включая вас и меня.

Анита согласилась с ним. А еще в мыслях обругала себя. Растяпа! Прогуляться захотелось… Надо было возвращаться за стол — глядишь, и застала бы убийцу в момент преступления, спасла бы Деметре жизнь. Преступник, надо отдать дань его смелости, действовал рисково. Видел же, что неугомонной пассажирке стало плохо, но не изменил своего плана. Если б не рвота, Анита бы тоже уснула вместе со всеми…

Стоп. Но вернись она за стол, шхуна бы налетела на камень и погибла бы не только Деметра, но и все, кто на борту!

Глупо в чем-то себя винить. Что случилось, то случилось.

Анита не могла отвести взгляда от мертвой, которую уложили на подстеленный парусиновый прямоугольник. Преступник вновь проявил милосердие — перед убийством препроводил жертву в царство Морфея, и она не мучилась. Умерла, в отличие от Мак-Лесли, без улыбки, но и признаков боли и ужаса не заметно.

— Зачем он так поступает? — озвучила Анита то, что не давало ей покоя уже давно.

Многое для нее было необъяснимым. Похоже, что кто-то поставил своей целью извести всех находящихся на шхуне. Что же ему стоило подсыпать в котел не снотворное, а сильнодействующий яд? Сам-то он не ел, а лишь делал вид…

Она попробовала припомнить, как держались сидевшие за столом. В воображении сплелся Джимба — оголодавший, он набросился на суп, чавкал и давился. Нет, это не могло быть притворством. Рамос — тоже уписывал за обе щеки, заедая сухарем. Капитан? Тот вкушал степенно, с достоинством, зачерпывал ложкой от себя, как велит застольный этикет, и обхватывал ее губами, не проливая ни капли. Кто еще? Карл? Он как будто вознамерился перещеголять сеньора Руэду в аристократических манерах, даже белую тряпочку за ворот заткнул. Нехарактерно для рыбака-деревенщины, но в манкировании завтраком его тоже не обвинишь.

Кто же из них? Анита перебрала всех и поняла, что есть лишь один человек, которого она вправе подозревать. Однако причин, по которым он мог желать гибели Деметре, не говоря уже о четырех убитых ранее, она не находила, поэтому поостереглась делать выводы.

Капитан прикрыл парусиной тело Деметры, раскурил трубку.

— Мы должны похоронить ее… — он невзначай проговорился и неуклюже исправился: — Я хотел сказать, его. Париса… А с ним и Хардинга. Рамос, займитесь.

— Ладно вам юлить, кэп, — заворчал рыжий Карл. — Мы же знаем, что это была женщина.

— Знаете? Откуда?

— Поживите с нами в кубрике, поймете.

Сеньор Руэда побагровел, собрался вступить в диспут, но смирил себя. Деметры не было в живых, и толки, связанные с нею, казались неуместными. Перемывать еще не погребенные кости — занятие недостойное.

Капитан удалился в свой кубрик, но минуту спустя вышел оттуда, держа в руках секстан. Настал полдень, самое время для проведения топографических измерений. Руэда, глядя в полупрозрачное зеркальце, навел прибор на окоем, закрепил ручку настройки и глянул на хронометр. Измерив углы, произвел на грифельной дощечке подсчеты и озабоченно прикусил трубку.

— Где мы, сеньор? — подступил к нему Алекс. — Нас отнесло в океан?

— Все не настолько плохо, однако от курса мы отклонились… — Руэда развернул истертую карту Центральной Америки с прилегавшими водами. — Извольте взглянуть. Мы сейчас находимся в районе семидесятого меридиана, то есть нас снесло в сторону Гваделупы и Мартиники. Чтобы вернуться на прежний курс, надо взять к западу.

— А целесообразно ли нам теперь следовать в Маракайбо? С такими темпами уничтожения команды шхуна скоро опустеет…

— И что, по-вашему, следует предпринять?

— Направиться к ближайшей земле, — Максимов прочертил ногтем линию на карте. — Это Подветренные острова? Они лежат от нас по прямой к югу. Вот туда…

— До ближайшего из этих островов — миль пятьсот, — просветил его сеньор Руэда. — Боюсь, нас это не спасет. Я принял на себя обязательство дойти до Венесуэлы и буду следовать ему, покуда жив…

— Ваша позиция заслуживает уважения, сеньор капитан.

— Я просто выполняю долг. Но у меня всего четверо подчиненных, они издерганы, устали… Не знаю даже, кого поставить на руль.

— Хотите, я постою? — вызвался Максимов. — Мне однажды показывали, как водить пароходы. Уж с вашей посудиной я совладаю.

Так и сложилось, что Алекс, человек сугубо сухопутный, но наделенный от природы техническим мышлением, занял место у штурвала парусника. Задача была в его понимании настолько легкой, что с нею справился бы и сельский конюх, понятия не имеющий о технике и навигации. Крути колесо и следи, чтобы стрелка компаса лежала на определенном румбе.

— Держите на зюйд-вест, — напутствовал его капитан, — а я пойду, сделаю записи в судовом журнале.

Анита думала, что он запрется в кубрике, но сеньор Руэда не отменил своего приказа держаться всем на палубе и пристроился с журналом в шлюпке. Карл с Джимбой ладили погребальные кули для убитых, а Рамос и Накамура поднимали на мачты заштопанные паруса. Вероника драила котел. Похоже, и на нее — самую эмоциональную из всех — нашло некое отупение, и она утратила интерес к будущему. Чему быть, того не миновать.

Всяк был при деле, кроме Аниты. Она присоседилась к Алексу и стала исподволь выпытывать, что он ощущает, находясь на шхуне, которая стала вратами в загробный мир.

Он отвечал индифферентно:

— Погибших, конечно, жалко, но нам-то с тобой ничего не грозит.

— Почему?

— Кто бы с ними ни расправлялся, мы здесь — публика сторонняя. Никаких счетов с нами у него быть не может.

— Да? А у меня нет такой уверенности.

— Ты слишком мнительна, Нелли, это от переживаний, — Алекс увидел, что компасная стрелка сползла влево, и повернул штурвал. — Не волнуйся. Даже если мы останемся одни на этой лоханке, я сумею довести ее до берега.

— Если останемся… А если нет? Как ты думаешь, Алекс, что на тебе надето?

Он инстинктивно провел рукой по двойному ряду пуговиц.

— Ты об этом тряпье? У меня из головы вылетело, что надо отдать его Накамуре. Моя одежда уже просохла.

— Так что же это? — не отставала Анита.

— Известно что. Мундир штаб-офицера американской армии. В таких они воевали четыре года назад против мексиканцев и еще раньше. Кто-то из команды болтал, что боцман уже лет десять как покинул Японию, перебрался в Чикаго, искал счастья. Перед вторжением американцев в Мексику примкнул к их войску. Там не хватало солдат, добровольцев принимали охотно, а уж колошматить людей он умеет… Но в ходе войны он перешел на сторону Мексики и в Штаты уже не вернулся.

Анита провела рукой по залатанному в нескольких местах мундиру.

— А ну-ка, сними его!

Максимов, посматривая на пестревшее солнечными зайчиками море, стянул с себя темный, с короткими полами сюртук, который был ему тесноват, и сделал с десяток вращательных движений плечами.

— Без него как-то свободнее… На что ты смотришь?

Анита прощупывала мундир и разглядывала нашитые на него заплатки.

— По всему видно, что офицер, которому он принадлежал, в штабе не отсиживался. Вот след от пули, вот сабельный порез… А это что?

Она оторвала пристеганный к нагрудному карману матерчатый квадрат и обнаружила под ним странного вида рассечения: две продольные черты и две поперечные образовывали прямоугольник, в котором виднелись еще две загогулины в форме крючков. Изнанка мундира в этом месте была обильно пропитана засохшей кровью.

— Диковинно, правда? — Анита показала разрезы Алексу. — Напоминает японский иероглиф, обозначающий цифру четыре. Такое ощущение, что его вырезали на еще живом или только что убитом человеке. Иначе откуда кровь?

— И что?

— «Четыре» — по-японски «ши». Точно так же звучит слово «смерть», это известный факт.

— Да, я слышал.

— А ты разве не помнишь, как сеньор Алехандро рассказывал нам об узкоглазом маниаке в черной маске, который орудовал в годы мексиканской войны? Слава о нем прокатилась по всем Карибам…

— Это тот, который под шумок убивал зажиточных военачальников, грабил их и вырезал на телах символы?

— Не просто символы, а точь-в-точь как эти, — Анита вывернула мундир, осмотрела подкладку. — Крови вытекло немало… Снаружи ее застирали и прикрыли заплатами, но не очень старательно. Вот и на воротнике пятно. Бывшему обладателю этого мундира перерезали горло.

Максимов присвистнул.

— И ты считаешь, что наш боцман…

— Тс-с-с! — Анита прижала палец к губам. — Учти, своими теориями я отныне делюсь только с тобой. Не хватало еще раз прилюдно опростоволоситься…

Она осторожничала и имела для этого все основания. Помимо порезанного мундира, у нее не было прямых доказательств вины Накамуры, только косвенные. Ну, к примеру: когда все сидели за столом, вкушая приготовленный Вероникой суп, одного лишь боцмана не было поблизости. Никто не мог подтвердить, что он, как и остальные, поглощал бульон со снотворным. И он не знал, что Анита убежала, прервав трапезу. Вполне допустимо, что, выждав расчетное время и будучи уверенным, что снадобье подействовало, он бросил штурвал, направился к столу, застал там спящих и, не потрудившись их пересчитать, задушил Деметру. А если и пересчитал, то решил не отказываться от первоначального намерения.

С его ухватками разделаться с субтильной девчонкой было проще простого, убийство не заняло и минуты. А после он вернулся на место и прикинулся спящим. По крайней мере, именно так — пункт за пунктом — выстроился в воображении Аниты ход этого дерзкого преступления. Однако ключевым здесь было слово «воображение». Аргументация слабовата, а напридумывать можно, как говорят русские, семь верст до небес…

— А если ты права? — Алекс впал в ажитацию, штурвал из рук выпустил. — Неужто будем ждать следующего убийства?

— У меня не все стыкуется… Если Накамура и есть тот маниак, то почему он изменил своим традициям и перестал вырезать иероглифы? И как такой изувер смог завоевать доверие сеньора Руэды? Ведь капитан дал слово чести, что в команде нет мерзавцев.

— Всему можно найти толкование, — рассудил Алекс, вновь берясь за рулевое колесо. — Положим, он специально прекратил резьбу по коже, чтобы никто на шхуне не вспомнил про узкоглазого убийцу из Мексики. А то бы уже давно распознали и изловили… Насчет капитана — либо они в сговоре, либо Руэда просчитался. В душу каждому не заглянешь, а все эти японцы с китайцами вуалируют свои чувства не хуже первоклассных актеров.

— Но что за причуда — убивать матросов на корабле? Какие у них богатства? Разве что райское дерево у Санкара, но капитан велел вернуть его в рундук до прихода в порт. А Мак-Лесли, Нконо, Хардинг? Тоже богачи?

— На то он и маниак, чтобы поступать нелогично, — философски изрек Максимов.

Анита накинула ему на плечи американский мундир.

— Надевай. Пусть пока побудет у тебя… И вот еще одна головоломка: зачем Накамуре понадобилось снимать его с трупа и забирать себе? Рвань, вся в крови… Проку с нее ни малейшего, зато она может уличить.

Алекс не нашелся, что возразить, и безропотно влез в маломерный сюртук. Застегивать не стал, оставил нараспашку.

— Жарко… — он вытер тыльной стороной ладони пот со лба. — Значит, выжидаем?

— Да. Будь настороже, дело может обернуться по-всякому…

Оставив Алекса на посту, Анита направилась к корме, зорко поглядывая на немногих пока еще избежавших гибели членов экипажа. Ее передернуло, когда она увидела, как зашивают в кули покойников. Подумалось, что пережить еще одну прощальную церемонию будет тяжко. И станет ли эта церемония последней?

Вероника возилась с котлом. Он, собственно, имел уже все основания считаться вымытым, однако она с присущим ей максимализмом начищала его до блеска и жаловалась в пространство на нерадивых матросов, доведших кухонный инвентарь до паскудного состояния.

На расстеленных тряпках сохли тарелки, ложки и пара ножей, которыми Вероника при готовке разделывала мясо. Анита взяла самый длинный и широкий тесак — тот, с которым ночью на нее набросился Нконо. Тронула пальцем лезвие.

Вероника заметила ее действия и не преминула обрушиться на бывшего, пусть и усопшего, кока с новой порцией критики:

— Это ж какой, Анна Сергевна, лодырь! Ножи затупил, что твои валенки… Нет, чтоб взять оселок да подточить!

— А ты, я смотрю, подточила?

— Так нешто мне глядеть? Подточила, а как же. Любо-дорого!

Анита украдкой, чтоб никто не подсмотрел, приставила нож к выемке между большим и указательным пальцами и, слегка надавив, сделала легкое резательное движение. На коже вздулся красный кровяной шарик. Анита зажала ранку губами, а нож обтерла о тряпку. Да, остер как бритва! Хоть капусту шинкуй, хоть человека препарируй — сгодится для всего.

Минут сорок спустя праздный променад привел Аниту к шлюпке, в которой корпел над журналом сеньор Руэда. Он с головой ушел в писанину, словно клерк в уездной конторе. Незаметно приблизившись, Анита открыла, что пишет он не в журнале, а на какой-то бумажонке, выстраивая в ряды убористые бисерные буковки.

Подсмотреть бы еще, что именно он там выводит… Но нет — едва заслышав ее шаги, капитан оторвался от каллиграфических упражнений и сунул бумажонку между страниц журнала.

— Вы что-то желаете мне сообщить, сеньора? — воззрился он на нее, полуприкрыв глаза, как делают люди, не желающие выдавать своих истинных эмоций.

— Да… Нет, не сообщить… Я желала спросить, далеко ли мы от торговых путей? Нам, вероятно, следует держаться к ним поближе. Появление какого-либо судна может оказаться спасительным для нас…

Сеньор Руэда воспринял ее идею без энтузиазма.

— Я уже говорил вам, что на моей шхуне есть те, в чьих интересах побыстрее перебраться на континент. Они не захотят пересесть на судно, где могут подвергнуться задержанию.

— Но здесь им грозит гибель!

— Гибель грозит везде. В море — ураганы, на суше — ягуары, ядовитые змеи, индейцы… Будем оптимистами, сеньора!

Анита прекратила речи, но не уходила. Капитан захлопнул журнал и выбрался из шлюпки. Видно, ему пришла в голову мысль, что он слишком засиделся.

Чтобы отвлечь Аниту от тем, которые явно ему претили, он сделал комплимент Алексу, отметив его дар к судовождению, а затем уверился, что Накамура, Рамос, Джимба и Карл находятся в добром здравии. Они закрепили паруса и подготовили все для предания воде тел погибших товарищей.

— Мы закончили, капитан, — доложил Рамос. — Вы идете?

— Иду… — Руэда спрятал журнал за пазуху, еще раз оглядел палубу. — А где служанка? Я ее не вижу.

— Я тоже, — Анита выразила обеспокоенность. — Она была на корме, мыла посуду, но теперь ее там нет.

— Она что, в каюте? Я же запретил…

— Не будьте так жестоки. Иногда женщине надо уединиться, чтобы привести себя в порядок…

— Я сыт по горло трупами! — заревел Руэда. — Где она?

И, презрев свою начальственную вальяжность, он зарысил к кормовой каюте. Анита еле поспевала за ним. Он рванул хлябавшую дверь и ступил на порог.

Вероника лежала на тюфяке, запрокинув голову. Волосы выбились из-под чепчика, который она на шхуне не снимала, пожалуй, ни разу, и длинными гусеницами облепили лицо. В двух вершках от нее валялся окровавленный тесак, ею же и наточенный. Вне сомнений, этим предметом ее и убили. В правой руке она стискивала поварешку — не иначе как оружие, к которому прибегла от безысходности, чтобы защититься от врага. Но тот оказался сильнее и ловчее, нанес разящий удар в самое сердце. Об этом свидетельствовала расплывшаяся на рубахе клякса, еще не успевшая подсохнуть и превратиться в корку.

— Вероника… Боже! — у Аниты подкосились ноги, и она рухнула на колени.

— Сеньора, сеньора… встаньте! — заблеял капитан в несвойственной ему манере.

Он тоже был поражен. Впервые на судне убили не кого-то из команды, а пассажирку, появившуюся не далее как вчера. Это ли не доказательство, что «Избавитель» во власти безумца, которому все равно, кого губить?

Выкрик Аниты разнесся по палубе, и на ют прибежали все, чьих ушей он достиг. Не было только Алекса, он, стоя на носу, мог и не расслышать.

Анита вытянула дрожащую руку, но тут же спрятала ее в широкий рукав туники, словно тело горничной обожгло ее.

— Смотрите! Вот… на рубашке…

Пятно крови не помешало собравшимся в дверях разглядеть вырезанный на ткани четырехугольник с двумя закорючками. Ровно такой, как на мундире, что носил сейчас Максимов. Иероглиф «четыре», роспись маниака.

Капитан Руэда издал скрежещущий звук, мало не перекусив трубку пополам. Джимба, Рамос и Карл смолчали, они, может статься, и не знали историю про грозу американских офицеров. Зато Накамура… Он растолкал товарищей, оттолкнул Аниту, как неодушевленную помеху, и, хищно нависнув над трупом, испустил истинно ястребиный клекот:

— Дарэ гайя цу тан да? Кики теи наи!

— О чем это ты, друг? — Руэда повернулся к матросам. — Кто переведет?

Анита не владела японским, но сочла, что смысл сказанного боцманом понятен.

— Люди с Востока относятся к смерти не так, как мы. Для них это скорее не безвозвратный уход в небытие, а переход в иное состояние… Но смотрите, как он взволнован! По-моему, он спрашивает, кто это сделал… Не верит, что это действительно свершилось…

— Кто-нибудь видел, чтобы он вел себя так, когда убивали, например, Нконо или Санкара? — это задался вопросом нелюдимый Карл.

— Никто… никто… — прошелестели Джимба и Рамос.

— Так что же с ним? Он не в себе!

Подмечено точно. С Накамурой происходило сверхстранное. Он провел рукой по багровой метке на одежде Вероники, понюхал запачканные пальцы и завыл, словно одинокий волк в лесу. Все пристально смотрели на него. Анита на всякий случай отодвинулась подальше.

Глаза Карла налились красным, как у быка, он прерывисто задышал.

— Так это ты? Ты их всех?..

Накамура не позволил ему договорить, закрутился на месте, подобно балетному танцовщику, при этом и капитан, и Рамос, и Джимба отлетели от него и попадали на палубу. Устоял лишь Карл. Он со звериным рыком сорвал дверь каюты с петель и двинулся с нею на японца, выскочившего на простор. Накамура сделал еще два пируэта и в последующем прыжке ухитрился двумя ногами отбросить противника далеко назад. Карл опрокинулся, дверь в его руках разломилась надвое. Однако он тотчас поднялся, расколол один из обломков еще пополам и в результате вооружился широкой занозистой доской, которую можно было использовать и как копье, и как дубину.

Накамура не отступил, принял оборонительную стойку, но внезапно его скрутил приступ кашля. Карл с доской наперевес помчался в атаку.

— Держите его! — крикнул Рамос и храбро подкатился под ноги рыжего рыбака.

Маневр оказался своевременным, иначе лежать бы японцу с пробитым черепом или распоротым животом. Карл, споткнувшись, выпустил доску и покатился по палубе, а Накамура все так же сгибался в три погибели и выкашливал розовато-желтые пенистые сгустки.

Капитан, массируя ушибленное бедро, направился к нему.

— Боцман! Стойте на месте… Я приказываю!

Японец не послушался и, через силу одолевая припадок, отбежал шагов на десять к носу. Он не видел, как за его спиной Максимов, оторвавшись от штурвала, ладит из тонкого линя лассо.

А Карл в это время боролся с Рамосом. Они катались по истоптанному настилу от угла каюты к мачте и обратно.

— Успокойся! — увещевал помощник капитана, погрузив пальцы в рыжие заросли на щеках рыболова. — Его нельзя убивать!

— Тогда он убьет нас! — Карл, потеряв над собой контроль, упирался в Рамоса коленом и колотил его кулаками.

Анита, выскочив из каюты, пнула разинувшего рот Джимбу.

— Чего застыл, кретин!

Она толкнула его в направлении сцепившейся парочки. Австралиец очнулся от спячки и помог Рамосу унять Карла, но им пришлось держать скандинава за оба локтя, ибо ярость его улеглась не сразу.

Анита присоединилась к сеньору Руэде, который теснил Накамуру к носовой части. Боцман уже справился с кашлем, и для него не составило бы труда сделать из капитана отбивную котлету, однако он не предпринимал попыток к нападению и пятился, как ягненок, на которого надвигается лев. По-видимому, он, как и другие моряки «Избавителя», испытывал к шкиперу уважение, не позволявшее ему нарушить субординацию.

— Довольно, боцман, довольно! — уговаривал его Руэда. — Побузили и будет…

Накамура, отступая, споткнулся о крышку люка. Ногой откинул ее, глянул в черный провал. Может быть, его посетила мысль, что там, во мраке трюма, проще будет держать оборону?

Так или нет, осталось неизвестным. На Кубе Алекс в совершенстве освоил искусство метания лассо. Брошенная им петля захлестнула плечи японца. Максимов дернул линь, Накамура не удержался и, изворачиваясь, упал. Анита и капитан подбежали к нему, но не очень близко. Он брыкался и лягался, бранясь по-японски:

— Рэйдзи… бакаяро! Кутабарэ, кичигай!

— Ладно, Накамура! — прервала Анита вороний грай. — Вы попались. Давайте побеседуем.

— О чем? — прокашлял боцман, прожигая ее взглядом чернильно-синих щелочек.

— О ваших подвигах в Мексике. Вы воевали там?

— Воевал…

Максимов подтащил его к себе, как пескаря, и привязал к нактоузу, а сам вернулся к штурвалу. Так он мог и править судном, и участвовать в допросе.

— Вы спасли мне жизнь, — вела дальше Анита, глядя на боцмана, который перестал брыкаться и лежал смирно в ожидании своей участи. — Я не верила, что вы причастны к убийствам…

— Я и не причастен.

Присутствие духа возвратилось к нему, он говорил со спокойствием и сдержанностью.

— А это? — Максимов отогнул полу сюртука, показал разрезанную подкладку. — Откуда этот мундир?

— Я снял его с друга. Он сам меня просил…

Намечалась прелюбопытная история. Карл остыл и в сопровождении Джимбы и Рамоса подошел к поверженному боцману. Агрессия миновала, все жаждали узнать, что скажет подозреваемый. И он не стал играть в молчанку.

— Я покинул Японию в начале сороковых. Моя страна живет в изоляции, мне это не нравится. Я хотел посмотреть мир, выучил три языка и отправился покорять Америку. Со мной был земляк, его звали… Нет, не буду упоминать имени, пусть оно канет в вечность вместе с ним… Мы переправились в Сан-Франциско, и наши пути разминулись. Я записался в армию, а он связался с обитателями трущоб… Больше мы не общались.

Накамура, по его словам, сдружился с сослуживцем по фамилии Мастард. Тот занимал майорскую должность при штабе и славился демократичным обращением с простыми солдатами. Когда армия Штатов вторглась на мексиканские земли, Мастард выражал недовольство государственной политикой и высказывался против захватнической войны. Накамура держал свое мнение при себе, но оно совпадало с мнением приятеля. Будучи наемником, он подумывал о том, чтобы бросить службу, однако исполнение этого плана пришлось отложить, поскольку объявился тот самый маниак. Он начал резать и грабить офицеров, и как-то раз от его руки погиб Мастард. Накамура счел это вызовом и приложил все усилия, чтобы выследить негодяя. Им оказался земляк, с которым они вместе уехали из Японии в поисках удачи. Охота затянулась на месяц и окончилась победой добра над злом. Накамура настиг потрошителя у отрогов Каскадных гор и после жесточайшей схватки сбросил в пропасть.

— Маниак уничтожен? — не поверила Анита, выслушав поистине эпическую повесть. — А вы поставили в известность армейское руководство или гражданские власти?

— Чьи? — Накамура изогнулся и сел, привалившись к нактоузу; аркан стягивал ему грудь, мешал дышать. — Бои за Калифорнию еще шли, власть не была установлена, а из американской армии я тогда уже бежал… Поймите, главное для меня было ликвидировать гадину, а не хвалиться своим геройством.

— А мундир?

— Мастард как будто предчувствовал, что с ним произойдет несчастье. У него не было близких родственников, и он завещал мне все свое имущество и деньги. Что-то около двухсот долларов и личные вещи — вот все, что мне досталось. Деньги я потратил в Мексике на повседневные нужды, а мундир… Я не решился ни продать его, ни выбросить, это память о друге.

Сеньор Руэда всыпал в трубку табак, помял его пальцем. Задымил.

— Это похоже на правду, господа…

— Я никогда не лгу, — боцман снова закашлял и напряг бицепсы, силясь освободиться от пут. — Развяжите меня, мне трудно дышать…

— Что у вас с легкими? — спросил Максимов.

— Чахотка. Силы еще есть, но они с каждым днем тают. Скоро слягу и уже не встану. Это плавание для меня последнее… Так что я меньше, чем кто-либо из вас, боюсь смерти.

Руэда дал знак Джимбе и Рамосу, и они сняли с Накамуры лассо. Он встал, выплюнул кровавый ошметок.

— Теперь вы понимаете, что на меня нашло, когда я увидел эту девушку… зарезанную… с иероглифом на груди… Одно из двух: или тот, кого я считал мертвым, воскрес и выполз из преисподней, или кто-то копирует его почерк.

— Есть и третье, — Анита подняла выпавший из кармана Накамуры боцманский свисток, дунула в него, а потом повернула голову и посмотрела через плечо.

Из каюты, дверь которой теперь отсутствовала, вышла Вероника. Забрызганная кровью, с ужасной меткой, она выглядела гостьей с того света, хотя в остальном вид ее отнюдь не свидетельствовал о недавнем пребывании в мире теней. Волосы она убрала под чепчик, щеки розовели, как спелые яблоки, да и шла она походкой бодрой и упругой.

— Слава те, Господи, Анна Сергевна! — пропела Вероника как на клиросе. И привычно осенила себя крестом. — Затекла вся, лежучи, думала, не дождусь, когда просигналите…

— У-у-у! — заголосил Джимба, столкнувшись нос к носу с ожившей покойницей, и закрякал что-то заклинательное на своем туземном наречии.

Рамос покачнулся. Накамура зацепенел, превратившись в библейский соляной столп, и даже непоколебимый капитан Руэда выпустил трубку, а борода его отвисла вместе с нижней челюстью. Выдержку сохранили только Максимов, продолжавший нести вахту у штурвала, и Карл, который при появлении служанки сардонически осклабился.

— Спасибо, — поблагодарила Веронику Анита. — Ты настоящая актриса. Сыграть труп не так просто, как кажется, но у тебя получилось.

Лесть пришлась служанке по сердцу. Крепостная девка из псковской деревни, она исколесила с господами полмира. На судьбу не жаловалась — бить не били, за волосья не таскали, если и шпыняли, то по делу. Но она так редко слышала в свой адрес поощрения, что каждое из них было для нее ценнее рублевика. Услыхав слова хозяйки, она заулыбалась и согнула коленки, изобразив книксен, что означало: да заради вас, Анна Сергевна, я хоть труп, хоть лешачиху, хоть кикимору болотную сыграю!

— Она жива? — заплямкал губами сеньор Руэда.

— Жива? Жива? — эхом подхватили Рамос и Джимба.

Карл по-прежнему молча лыбился, а Накамура негромкой скороговоркой вознес хвалу своим японским богам.

— Жива, — подтвердила Анита. — Не сердитесь на нее, она всего лишь выполняла мои указания. Мне захотелось проверить, что будет, если на шхуне обнаружится еще один убитый… убитая. По идее, настоящий преступник должен занервничать. А поскольку я была уверена, что действует маниак, пришлось немного попортить убранство Вероники, — она указала на иероглиф, который служанка тут же стыдливо прикрыла ладошкой.

— А кровь откуда? — полюбопытствовал капитан, понемногу осмысливая проделанный Анитой фокус.

Она задрала рукав туники и продемонстрировала повязку на своей руке.

— Небольшое кровопускание. Исключительно для натуральности.

— Вы меня поражаете, сеньора! — признался Руэда и прибавил, поворотясь к Максимову: — Как вы ей позволили все это проделать?

— Как будто она меня спрашивала! — Алекс с излишней резкостью крутанул штурвал. — Но, между прочим, насчет крови — это уже чересчур, — он осуждающе скосился на Аниту. — Ты же сказала, что нашла где-то красную краску…

— Я соврала. Не дуйся, Алекс! Все должно было смотреться достоверно…

Рамос посчитал, что и он должен внести свою лепту в разговор:

— Ваше самопожертвование ни к чему не привело. Мы узнали чуть больше о нашем боцмане, но лично я снял бы с него все подозрения.

— Не знаю, не знаю…

Анита не стала договаривать. Все смотрели на нее, ждали продолжения. Один Максимов, хорошо знакомый с ее повадками, был уверен, что она больше ничего не скажет. В ее голове крохотным ростком проклюнулось новое предположение, и должно пройти время, чтобы оно окрепло, оформилось, подкрепилось фактами. До того момента Анита будет держать его при себе и не проговорится, хоть душу из нее вынимай.

Вероника почувствовала себя лишней и шажочек за шажочком принялась отходить. На ее беду никто не озаботился тем, чтобы захлопнуть откинутую Накамурой крышку люка. Двигаясь тылом вперед, не заметила опасности. Еще шажочек — и она провалилась в черный зев. Мелькнули вскинутые руки, над палубой взметнулся вопль…

— Ой, божечки!..

— Вероника! — Анита вихрем подлетела к люку, заглянула вниз. — Ты где?

— Ту-ут! — застонала служанка глуховато и с отголосками, словно со дна колодца. — Не извольте беспокоиться, кости целы… В воду упала, не зашиблась.

— Как в воду?

— А вот сами гляньте…

Анита, подобрав подол, сбежала по лестнице в трюм. За нею затопотал сеньор Руэда. Спрыгнув с нижней ступеньки, они по щиколотки погрузились в теплое озерцо, растекшееся по всему дну корабля.

— Проклятье! — капитан выплюнул трубку в ладонь. — Течь!

Аните припомнился риф, впритирку к которому шхуна прошла часа два назад. Серьезных видимых повреждений он не причинил, но в сумятице, вызванной смертью Деметры, судно не обследовали как должно. Вероятнее всего, какой-то подводный, скрытый от глаз, скальный зубец пропорол-таки обшивку «Избавителя». Если бы не падение Вероники, шхуна нахлебалась бы вдосталь, прежде чем кто-нибудь обратил бы внимание на слишком глубокую осадку.

— Кроме рулевого, все сюда! — прокричал сеньор Руэда, запрокинув лицо и встопорщив бороду. — Искать пробоину!

Толкаясь, по лестнице скатились Рамос, Накамура, Джимба и Карл — весь наличный состав. Расплюхивая воду, они разбрелись по трюму и занялись поисками. Рамос догадался взять с собой фонарь, которым по очереди освещал закоулки. Вероника выразила намерение помочь, но Анита погнала ее наверх с приказом принести каких-нибудь палок и тряпок, чтобы сделать светильники. Сеньор Руэда тоже выбрался на палубу — сказал, что приготовит все необходимое для заделки течи.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем в днище отыскались две дыры — одна побольше, вторая поменьше. В ту, что была поменьше, Накамура вогнал толстый клин, а с первой пришлось повозиться. В нее затолкали мешок с паклей, а поверх него приколотили гвоздями деревянный щит, подбитый войлоком. По правилам следовало промазать щели шпаклевкой из сурика, но эта процедура была невозможна, пока в трюме стояла вода.

На шхуне имелась старая помпа с ручным приводом. Накамура и Карл взялись качать ее, однако японец с чахоточными легкими быстро выдохся, его сменил Джимба. Непромокаемый матерчатый шланг с плотоядным чавканьем заглатывал воду, она поднималась на палубу, выше ватерлинии, и выливалась за борт. Вроде бы не очень много ее было, но процесс занял больше часа. Когда австралиец со скандинавом утомились, их сменили Рамос и Максимов, передавший штурвал капитану.

— Если бы у вас тут действительно хранился порох, его бы оставалось только выбросить, — съязвила Анита на ухо сеньору Руэде прежде, чем он поднялся по лестнице, и выразительно глянула на подмоченные бочки.

Ей нечего было делать в трюме, но она не уходила — фланировала туда-сюда, посматривая то на мужчин, занятых откачиванием воды, то на перекрытия у себя над головой. Последние чем-то привлекли ее, она временами останавливалась, залезала на ту или иную бочку, касалась разбухших и изъеденных древоточцами досок.

Помощник капитана стоял к ней спиной, с хеканьем налегал на рычаг насоса, похожий на коромысло, и не мог видеть ее действий. Зато их видел Алекс. Его подмывало спросить, зачем это супруге вздумалось пачкаться, но в присутствии Рамоса он придержал расспросы на потом.

Был разгар дня, когда трюм, наконец, осушили. Проверили еще раз, крепко ли сидит заглушка и не протекает ли щит. Дотошный осмотр не выявил протечек. Рамос принес банку со шпаклевкой и кисть из жесткой щетины. Сказал Максимову:

— Дальше я сам. Отдыхайте.

Алекс и не навязывался. Покинув вместе с Анитой душный трюм, он, взмокший, распаренный, подставился под овевающий прохладой норд и встряхнул натруженными руками.

— А теперь признавайся: что тебе там понадобилось?

— Где?

— Там, внизу. Ты же не просто так под палубой лазила.

— От тебя ничего не скроешь… Да, не просто так, — она задумчиво наматывала на палец прядь своих густых волос. — У этой шхуны есть особенность. Я раньше не приметила, но сейчас…

— Постой, — он боковым зрением уловил движение: это Накамура шел к матросскому кубрику. — Ты не будешь против, если я верну этому господину его собственность?

Он снял надоевший американский мундир и шагнул к японцу.

— Это ваше, возьмите… А за то, что заарканил, прошу прощения. Хорошо, что разобрались.

Боцман, не промолвив ни слова, взял у Алекса мундир и вошел в кубрик. Малообъяснимое и неразборчивое предвиденье повлекло Аниту к окошку, с которым связаны были не лучшие воспоминания (ссадины на бедрах после ночных кунштюков еще давали о себе знать). Она заглянула внутрь. Накамура склонился над задвинутым в угол рундуком, открыл его. Обзор у Аниты был неважный: перед ней горбилась согнутая спина, виднелся бритый затылок — вот и все.

Разглядеть бы, чем занят борец с маниаками! Создавалось ощущение, что его что-то не устраивает в собственных пожитках. Он положил свернутый мундир на койку и сунул руки в рундук.

Слепящая молния озарила кубрик. Затрещало, заискрилось, развернувшаяся веером вспышка обожгла боцмана и, как переставшую быть нужной, сорванную с нитей марионетку, швырнула его на пол.

Аниту словно плетью по лицу стегнули. Она отвалилась от окошка, в глазах зарябило, заплясали оранжевые и фиолетовые дьяволята с расплывчатыми очертаниями.

Максимов, не видевший, что творится в кубрике, схватил ее за руки.

— Что там? Ты ранена?

— Я… нет… — она надавила пальцами на веки, чтобы прогнать разноцветное мельтешение. — Накамура…

Алекс ворвался в кубрик и с ходу оценил обстановку. Первым делом вынес боцмана на свет. Как из-под земли выросли Рамос, Джимба и Карл.

— Чем это его? — спросил спавший с лица помощник капитана.

— Не знаю, — Алекс отвесил японцу пощечину, но тот лежал недвижимо. — Нужен лекарь!

— Тогда это к кэпу, — меланхолично проговорил Карл. — Он смыслит…

Джимба убежал за капитаном, а Максимов и Анита вошли в кубрик.

— В него как будто выстрелили, — рассуждала Анита, восстанавливая в памяти только что увиденное. — Или змея ужалила… Но откуда вспышка?

В рундуке Накамуры лежала одежда: помятая зюйдвестка, матросские штаны из ткани, именуемой «чертовой кожей», рукавицы для судовых работ. Из-под всей этой галантереи высовывался медный прут непонятного назначения. Анита потянулась к нему, но Максимов больно шлепнул ее по руке.

— Отойди! Нет, это не змея…

— А что?

— Сейчас увидишь.

Он натянул рукавицы и аккуратно взялся за прут. Высвободил его из складок зюйдвестки. К пруту были прикреплены два проводка, уходившие в глубь рундука.

— Так я и знал…

Алекс поворошил тряпки и вытащил из них тускло блестевшую сферу размером с арбуз. Переместил ее вместе с прутом на стол, покачивавшийся в центре кубрика.

— Лейденская банка? — догадалась Анита.

— Да. Только усовершенствованная. Ее еще называют «банкой смерти». Что-то вроде конденсатора Фарадея. Сейчас разберем.

— А это не опасно?

— Она уже разряжена, но береженого Бог бережет…

С этой присказкой Максимов, не снимая рукавиц, повертел сферу так и эдак, повернул ее верхнюю часть против часовой стрелки и разъединил две полукруглые половинки.

— Так и есть! — он достал из нижней чаши вощеную пластинку и еще какую-то требуху. — Эта штука имеет свойство накапливать электрический заряд большой мощности. Теперь ты понимаешь, как все было?

— Понимаю. Накамура открыл рундук, ему попалась на глаза медная палка, которую он туда не клал. Он схватился за нее и получил удар током…

— Знатно придумано! Как думаешь, он выжил?

Ответ на этот вопрос они получили, когда вышли из кубрика (причем Максимов нес на вытянутых руках уже обезвреженный шар-конденсатор). Руэда в окружении Рамоса, Карла и Джимбы стоял на коленях перед лежащим боцманом и делал ему массаж сердца, нажимая на грудную клетку. Все его старания оказались бесплодными — жизнь покинула бренную оболочку японца, чтобы никогда в нее не возвратиться.

Безнадежно вздохнув, капитан поднялся и жестом повелел унести тело. Максимов пояснил, как произошло убийство.

— Электричество? — Руэда вынул из кармана табакерку. — Наш преступник прогрессивен, вы не находите? И к тому же изобретателен — всякий раз подбирает новый способ лишения жизни.

Табачной пыли было на донце, он всю ее вытряхнул в трубку. Максимов снял рукавицы, постучал пальцем по конденсатору.

— Меня заботит другое: каким образом он проник в кубрик и установил этот аппарат? Мы бы заметили.

— Необязательно, — возразил Руэда и поднес к трубке зажженную спичку. — Вы забываете, что после обнаружения течи возникла суматоха. Кто-нибудь мог воспользоваться ею.

— Кто же?

— Да хоть я. Когда заделывали пробоину, я стоял на руле, а все вы были в трюме, — он подумал и развил мысль: — Могла это сделать и ваша служанка, которую посылали за факелами…

— Она в электричестве, извиняюсь, ни уха, ни рыла!

— …а также вы сами.

— Что?

— Вы оставались на палубе в полном одиночестве, пока я вас не сменил. Чем не возможность?

У Алекса дыхание перехватило от такой наглости, руки зачесались запустить в сеньора Руэду массивным конденсатором, однако разум воспротивился варварскому акту. Еще и Анита поспособствовала мирному разрешению наметившегося конфликта:

— Не ссорьтесь, господа! Вы упускаете из виду, что этот шар могли подсунуть в рундук Накамуры гораздо раньше. Кто знает, когда он в последний раз туда заглядывал? Сегодня утром? Ночью? Вчера вечером? Это важно, сеньор Руэда. Преступник мог смонтировать электрический капкан еще до вашего приказа всем держаться на палубе.

Капитан не нашел возражений.

— Да, это верно, сеньора… Мне и в голову не пришло.

— Я кое-что нашла в трюме. Обещала показать Алексу, но так и быть, покажу заодно и вам.

И опять она вошла в кубрик. Прошлась по подгнившим доскам, притопнула ногой раз, второй. Звуки разнились — возле стола, ближе ко входу, пол был однозначно тоньше. Анита подозвала Максимова.

— Ковырни здесь чем-нибудь.

— Чем? — он похлопал себя по бокам. — У меня ничего нет.

— Возьмите, — сеньор Руэда протянул ему широкий обоюдоострый нож.

Алекс, присев на корточки, простукал костяной рукоятью квадрат площадью примерно полтора на полтора фута, отогнул острием край доски, и она легко отделилась от пола.

— Да здесь лаз!

Под доской была пустота, откуда пахнуло сыростью и крысами — характерные ароматы трюма.

— Как видим, проникнуть на первый этаж судна можно не только через люк на палубе, — откомментировала Анита. — Вы знали об этом, сеньор Руэда?

Капитан баюкал в руке трубку и выпускал струйки дыма из ноздрей. Он не казался ни удивленным, ни обеспокоенным, ни застигнутым врасплох.

— Нет, сеньора. Эту шхуну я купил три месяца назад и не успел изучить как следует.

— Тогда вам тем более полезно будет совершить маленькую экскурсию.

И Анита ящеркой соскользнула в лаз. Под ним — конечно же, неслучайно — возвышалась башня из поставленных друг на друга бочонков, что позволяло совершить спуск без лестницы.

Алекс в очередной раз восхитился наблюдательностью жены.

— Что тебя навело на эту идею?

— Бочки стоят неравномерно. И если их поставить такими вот штабелями, то во время шторма они могут упасть. Обычно на кораблях так не делают, поэтому я и стала размышлять, что за этим кроется.

— Замечательно, сеньора, — одарил ее капитан квелым комплиментом. — Но что из этого проистекает?

— Показываю дальше. Идите за мной.

Они гуськом дошли до следующей башни, наполовину разрушенной, но все же вытянувшейся достаточно высоко.

— Над ней такое же отверстие, прикрытое доской, — заверила Анита. — Тренированный человек вполне способен до нее дотянуться и попасть в кормовую каюту.

— В нашу? — поразился Алекс.

— В каюту сеньора Рамоса, — поправила Анита. — А если мы пройдем немного в обратную сторону, то увидим третий штабель. С его вершины открывается путь в покои сеньора капитана.

— Фантастика! Проще говоря, ют, полубак и кубрик соединяются с трюмом?

— Да. И люди, находящиеся на палубе, никоим образом не отследят тайных передвижений. А теперь напрягите память. В каком из помещений, которые я перечислила, совершались убийства?

Максимов наморщил лоб и загнул указательный палец на левой руке.

— В нашей каюте застрелили африканца.

— Так… Еще!

— В трюме умер этот… как бишь?.. который из Шотландии. — Алекс загнул средний палец.

— Мак-Лесли. Еще?

— В кубрике — Накамура… — он загнул безымянный палец и умолк.

— Все, — заключила Анита. — Санкара, Хардинга и Париса, то есть Деметру, убили на палубе. В каюте капитана не погиб никто.

Сеньор Руэда понимающе улыбнулся краешком рта.

— По вашей логике, если в моей каюте никого не убивали, значит, убийца — я?

— Необязательно. Просто примечательное обстоятельство, вот я и обратила на него внимание…

Лязгнув крышкой люка, в трюм просунулся Рамос и произнес, глядя в темноту:

— Капитан! Вы здесь? Не пора ли отпустить ребят на свободу? Накамуру мы тоже подготовили.

Формулировка «отпустить на свободу» показалась Аните изящной и вместе с тем надуманной. Едва ли «ребята» в лице Хардинга и Накамуры, а с ними и Деметра, так уж рвались покидать этот мир. Но их мнения не спросили — истребили беспощадно.

— Второе погребение за сутки — это перебор! — пожаловался Алекс. — Особенно когда по три покойника за раз…

Капитан Руэда, напутствуя отправляющихся в вечность, был не так красноречив, как утром. Видимо, ему тоже не доводилось столь часто провожать друзей в загробное царство. Он сбивался с мысли, повторял одно и то же, а концовку речи и вовсе скомкал. Смахнул слезу и отвернулся, дав понять, что прощание окончено. Три куля, булькнув, ушли под воду.

Анита, старавшаяся не сосредоточиваться на тягостном зрелище, вздохнула облегченно и собралась вернуться в кубрик, чтобы еще разок обследовать рундук японца. Но ее намерения были пресечены в корне, потому что смотревший в морскую даль Карл воскликнул:

— Справа по курсу бриг!

Люди на палубе мигом ожили, задвигались, заговорили. Неизвестный корабль! Он шел с западной стороны параллельно «Избавителю». До него было несколько миль, на гладкой поверхности моря он смотрелся миниатюрным семечком с двумя тонюсенькими шипами, на которых вздувались белые пузырьки парусов.

Капитан навел на него подзорную трубу, подкрутил кольца настройки.

— Действительно, бриг… Парусное вооружение прямое, есть грота-гаф-трисель…

Анита щурилась, однако на такой дистанции мало что могла разглядеть невооруженным глазом.

— А какой на нем флаг, капитан?

— Флага не вижу, не поднят. И это настораживает.

Она могла бы припомнить, что и он не очень-то трепетно блюдет морские обычаи. «Избавитель» тоже обходился без опознавательных атрибутов. Но сейчас прения были неуместны.

Как уже говорилось выше, в середине девятнадцатого века Карибское море в целом считалось свободным от пиратов. Однако единичные случаи не исключались. Сюда могло занести свирепых берберийцев, которые еще недавно хозяйничали у берегов Северной Африки. С тех пор, когда совместные усилия Франции, Испании и других европейских стран изрядно уменьшили их численность, они умерили пыл и нападали на суда крайне редко, стараясь держаться подальше от вод Старого Света. Пересечь Атлантику отваживались лишь наиболее смелые, но все же такое происходило.

Хотя почему только берберийцы? Лет пятнадцать назад Мексиканский залив бороздил парусник «Амстэд», захваченный бежавшими с плантаций невольниками. Словом, встреча с разбойным людом в акватории между двумя Америками не казалась такой уж нереальной.

Все это, безусловно, знал капитан Руэда и потому пристально вглядывался в чужой корабль.

— По левому борту шесть орудий, — проговаривал он в голос то, что видел через подзорную трубу. — По правому, должно быть, еще столько же…

— Полноценная артбатарея! — оценил Максимов. — А у нас и ответить нечем.

— Да, если завяжется бой, у нас не будет ни единого шанса. Поэтому я бы предпочел разойтись с этим бригом по-хорошему.

Как бы ни стремилась Анита покинуть шхуну, на которой уже двенадцать часов кряду происходила необъяснимая бойня, она отдала должное рассудительности капитана. Мирные суда редко ходят без флага. Разве что ночным ураганом сорвало. Но проверять — себе дороже. Если на бриге пираты, они разнесут шхуну вдрызг. Лучше уйти от них подальше, покуда не заметили.

Ан нет — заметили. Нос брига начал медленно поворачиваться к востоку. Сеньор Руэда опустил подзорную трубу и скомандовал стоявшему у штурвала Карлу:

— Меняем галс! Держать на зюйд-ост!

Максимов посмотрел на паруса. Они были подняты все, это означало, что судно лишено возможности увеличить скорость. Бриг тем временем обрастал все новыми белыми лепестками и приближался, увеличиваясь на глазах.

— Они нас догонят? — вымолвила Анита не столько с вопросительной, сколько с утвердительной интонацией.

Алекс скрипнул зубами.

— Догонят. Корабль у них и новее, и современнее. Куда нашей калоше с ним тягаться!

Как бы подкрепляя его выводы, бриг прибавил ходу и значительно сократил расстояние, отделявшее его от «Избавителя». Уже и без оптических приспособлений стали видны снасти, а также люди, сновавшие по вантам и бегавшие по палубе. Обнаженные до пояса, они были наряжены в темно-синие широкие шаровары длиной чуть ниже колена.

— Берберийцы… — констатировал Рамос. — Какой нечистый их сюда принес?

Бриг подошел еще ближе, и на грот-мачте взвились три вымпела с полосками, кругами и крестами.

— Это сигнал? — заинтересовалась Анита. — Что он означает?

В мире давно обсуждался вопрос создания единого международного свода сигналов, но пока его не удосужились согласовать и выпустить во всеобщее обращение, действовала британская система, придуманная в начале века сэром Хоумом Попхэмом. В ней каждый вымпел соответствовал определенной цифре, а из цифр складывались комбинации, обозначавшие те или иные сообщения.

— «Приказываем немедленно остановиться», — прочитал сеньор Руэда. — Но мы же не настолько наивны, правда?

Он старался держаться бодро, всем своим видом являл оптимизм, но эта бравада вряд ли кого-то могла обмануть. Пояснения Алекса относительно скоростных характеристик брига и шхуны убедили Аниту, что надеяться можно только на фортуну. Допустим, разразится новый шторм и разбросает корабли миль на двадцать. Или на море падет непроницаемый туман. Или пиратское судно наткнется на риф. Но, говоря откровенно, вероятность чудесного спасения равнялась почти нулю. Два-три перистых облачка на небе не обещали ни бури, ни тумана, а шансов наскочить на подводные скалы «Избавитель» имел не меньше, чем его преследователи.

Бриг пристроился шхуне в кильватер и неуклонно нагонял ее. Анита, стоя на корме, различала все больше деталей: выструганную из потемнелого дерева грудастую русалку, выступавшую над палубой, высокого бородача, который, скрестив по-наполеоновски руки, наблюдал за беглецами (он был единственным на бриге, облаченным в халат и чалму), двух канониров, возившихся у носового орудия…

— Нелли, — Максимов тронул ее за руку, — незачем красоваться перед этими гайдамаками.

— Ревнуешь? — она попробовала пошутить, но он дал ей понять, что юмор сейчас не к месту.

— Когда они подойдут к нам саженей на сто, откроют огонь. У них на носу стоит английская карронада… Если зарядить ее картечью, то в нас полетят штук пятьсот железяк, и каждая из них способна пропороть человека насквозь. Так что не будем искушать судьбу, хорошо?

Карронады во флоте использовались со второй половины восемнадцатого века. Эти неказистые короткоствольные пушки не отличались дальностью стрельбы, зато не требовали многочисленной обслуги и обладали высокой скорострельностью, что в бою имело немаловажное значение. А еще моряки ценили их за универсальность: по мере необходимости их можно было зарядить не только картечью, но и ядрами, и даже книппелями — сдвоенными снарядами повышенной убойности.

В военных вопросах Анита целиком полагалась на знания Алекса, поэтому не стала перечить и послушно отошла от кормы.

Капитан Руэда выжимал из своей шхуны все, что только мог, однако ей не под силу было оторваться от быстроходного брига, отбитого, судя по всему, у военных, штурмовавших пиратские государства Магриба. Превосходный трофей!

Было около половины четвертого пополудни, когда с вражеского судна раздался первый пушечный выстрел. Вопреки ожиданиям Максимова, карронада выплюнула не картечь, а сорокадвухфунтовое ядро. Оно описало в воздухе параболу и грохнулось прямо в котел, оставленный Вероникой для просушки на еще теплом таганке. Бестрепетный Карл вынул круглый чугунный снаряд из помятой посудины и выбросил за борт. На бриге его действия встретили ором и ружейно-пистолетной пальбой, громкой, но бесполезной, ибо расстояние между кораблями раза в три превышало дальность полета пули.

— Мы пока еще вне досягаемости, но через полчаса они будут совсем близко, — обронил сеньор Руэда, замерев с погасшей трубкой.

Пост у штурвала занял Рамос. Джимба и Карл стояли с баграми наготове, чтобы в случае, если обстрел вызовет на шхуне возгорание, быстро растащить объятые пламенем части деревянных конструкций.

Никто из четверых моряков экипажа не роптал, не сетовал на несчастливый рок, преследовавший шхуну в этом рейсе. Как ни пафосно прозвучит, но все они преисполнились решимости выполнить свой долг до конца.

Алекс и Анита поддались их сурово-мужественному настрою и безгласно смотрели на приближавшийся пиратский бриг. Плакалась и молила ангелов о пощаде лишь Вероника. Предыдущие события подкосили ее и без того слабую нервную систему, а появление пиратов стало последней каплей, переполнившей чашу. Анита знала по опыту, что утешать ее — занятие напрасное. Да и как утешишь, когда смерть гонится по пятам, вот-вот срубит своей острой косой. В данном случае — разнесет при помощи гладкоствольной артиллерии.

Пиратские пушкари не заставили себя ждать. Когда бриг после первого выстрела сократил отставание от шхуны почти вдвое, из дула карронады вылетело второе ядро. Оно попало точно в ют и разметало его, словно карточный домик. В каюте никого не было, жертвами стали только прелый тюфяк и облюбованная насекомыми подвесная койка, но удар получился впечатляющим и, помимо прочего, доказал, что берберийцы могут стрелять наверняка.

— Ну, сейчас завертится! — Максимов оттеснил Аниту дальше к носу шхуны. — Перехлопают нас в два счета.

Карронада огрызнулась еще дважды. Одно из ядер проломило фальшборт и прокатилось по палубе до фок-мачты, второе повредило ахтерштевень. Бородач в чалме не казался довольным, он рассчитывал на большее. Двое полуголых канониров по-новой зарядили пушку, но он не дал им отмашку, а обратился к рулевому, показав ему вправо.

— Обойти нас задумали, — распознал Алекс намечавшийся маневр. — Умно… У них по борту шесть стволов. Зайдут сбоку и первым же залпом нас ко дну пустят.

Аниту охватил страх, но она крепилась.

— Что это за пираты, которые топят суда ради забавы? По-моему, они для начала должны нас ограбить, или нет?

— Возможно. Тогда они снесут ядрами весь такелаж, шхуна остановится, они пристыкуются к ней и возьмут на абордаж… Поверь, лучше сразу на дно.

Она представила себе этих выродков на борту «Избавителя» и согласилась с Алексом: лучше на дно. На шхуне есть столярные инструменты — не попросить ли капитана вскрыть заделанные бреши, чтобы вернее затонуть?

— А ежели договориться? — осмелилась подкинуть идею Вероника, глядя, как бриг, свернув с прежнего фарватера, плавно убыстряется и обходит преследуемых с наветренной стороны. — У капитана вон какой сундучище… Небось, каменьями драгоценными набит, а то и золотишком. Чай, откупимся от нехристей.

Сеньор Руэда словно почуял, что речь идет о нем, — возник как по мановению волшебной палочки.

— О чем это она?

— Сундуком вашим интересуется, — поддел его Максимов. — Нет ли у вас там дублонов или пиастров, чтобы у господ пиратов наши жизни выкупить?

На нервной почве его тянуло дерзить, а еще он злился на капитана за то, что тот, пустившись в плавание, не удосужился запастись пушками, винтовками и револьверами в количестве, достаточном для отражения атаки разбойничьей орды. После того как Рамос в бою с акулами лишился ружья, на судне не осталось огнестрельного оружия. А ножами много ли навоюешь?

— Дублонов у меня нет, — ответил Руэда. — Все мои сбережения ушли на покупку шхуны и снаряжения. Да и будь у меня в сундуке все сокровища мира, это бы нас не уберегло. Извольте поглядеть!

Он драматически вытянул руку с трубкой, указывая на бриг. А там кучка арабов впряглась в тонкий линь, на котором трепыхался флаг.

— Поднимают знамя перед битвой? — скривился Максимов. — И что же на этом знамени? Череп и кости?

— Хуже.

Флаг дотянули до верхушки грот-мачты, ветер подхватил его, развернул, и стало возможным увидеть нарисованные на линялом полотне песочные часы.

— Это значит, — протрубил Руэда в свою носогрейку, точно в горн, — что наши противники пленных не берут. Шхуна и все имущество достанется им в качестве приза, а нас они просто перережут.

— Грязные скоты! — Алекс стукнул кулаком по планширу. — И что прикажете делать?

— Для начала рекомендую дамам спуститься в трюм. Там безопаснее.

Вероника воспользовалась предложением капитана без долгих уговоров — прошмыгнула, как норушка, в люк и затаилась. Анита же проявила строптивость, не желая уходить с палубы. Максимову пришлось чуть не силой загнать ее в укрытие, но и то — она согласилась спуститься на три ступеньки и стояла на лестнице, выглядывая из отверстия, чтобы быть в курсе происходящего.

— Анна Сергевна! — шептала ей Вероника. — Идите сюда!

Она нашла себе укрывище — железный короб, служивший намедни арестантской камерой для Мак-Лесли. О том, что шотландец упокоился именно в этой клети, она уже не думала, ей казалось, что прочные стены вкупе с палубным настилом защитят от бомбардировки.

— Заткнись! — отбрила ее Анита и, высунув голову из люка, неотрывно смотрела на разбойничий бриг, который поравнялся со шхуной и шел от нее не далее чем в тридцати саженях.

Бортовые карронады, такие же, как носовая, изрыгнули вместе с пламенем шесть ядер. Залп был удачен: с палубы начисто снесло матросский кубрик и походную кухню, на которой Вероника еще утром готовила суп. К счастью, никто не пострадал — все пятеро мужчин, не дожидаясь приказа, попадали на доски и залегли за оставшимися палубными надстройками.

Анита отметила, что пиратский главарь пожалел шхуну — видно, рассчитывал заполучить ее без фатальных повреждений. Если б захотел потопить, то велел бы целиться в борт.

Рулевой на бриге взял левее, и суда стали сходиться. Шхуна еще не потеряла скорость, паруса были целы, но ею уже никто не управлял — Рамос укрылся за нактоузом и отказался от мысли играть с пиратами в салки, так как победитель в этой игре был известен заранее.

Тишину, установившуюся после залпа, нарушил голос капитана Руэды:

— Карл! Джимба! Приготовить шлюпку!

Что он задумал? Бежать на шлюпке от корабля, идущего под парусами, — глупее не бывает. Но распоряжение прозвучало так властно, что Карл и Джимба не посмели ослушаться. Они по-пластунски подползли к шлюпке и стали возиться с талями. Шлюпка крепилась у правого борта, поэтому все происходило на глазах у берберийцев. Анита подумала, что сейчас из орудий вылетит картечный рой и превратит двух смельчаков в фарш, но пиратский атаман, вероятно, заинтересовался непонятными манипуляциями обреченных, и карронады замолчали.

Пользуясь затишьем, сеньор Руэда поднялся и вбежал в свою рубку, еще не тронутую ядрами.

Анита, не вылезая из трюма, подозвала Максимова:

— Алекс! Посмотри, что он делает?

Он, пригнувшись, подошел к наполовину открытой двери. Постоял с полминуты, вернулся. Вполголоса доложил:

— Пишет… Сундук открыт, но что внутри, не знаю, не видно.

У Аниты зрела уверенность, что с минуты на минуту все разъяснится. По-другому и быть не могло. Бриг подходил к шхуне все ближе, на его борту уже готовили абордажные крючья, в руках у многих берберийцев появились сабли и пистолеты.

— Шлюпка готова, капитан! — крикнул Карл. — Спускать?

Сеньор Руэда появился в дверном проеме. Вместе с ним из каюты выкатилось изжелта-серое облако, и Анита почувствовала запах химикатов. В ранней молодости она слушала лекции в университете Саламанки и всерьез увлекалась химией, этот запах — неприятно-горький, душный — был ей знаком. Она напряглась и вспомнила, а, вспомнив, похолодела.

— Азотная кислота!

Эти два слова сорвались с ее языка, и капитан повернул к ней голову.

— Совершенно верно, сеньора, — подтвердил он так ровно, будто находился в учебной лаборатории и читал лекцию студентам. — При взаимодействии с этанолом и нитратом серебра происходит реакция, которую я сейчас и запустил. Рамос, помогите мне! Надо вытащить сундук.

Мексиканец нырнул в каюту и вскоре показался в обнимку с капитанским сундуком. Последний был тяжел, и Максимов по собственной инициативе ухватился за другой его угол. Из-под некрепко закрытой крышки валили зловонные азотно-спиртовые испарения, которые теперь уже нельзя было спутать ни с чем иным.

В мозгу у Аниты, словно написанные мелом на доске, возникали цифры и формулы. Если смешать перечисленные Руэдой ингредиенты, то получится вещество, известное под названием гремучего серебра. Его открыл в минувшем столетии англичанин Ховард, и оно уже стоило жизни нескольким неосторожным исследователям.

Следуя указаниям капитана, Рамос с Максимовым подтащили сундук к борту и с помощью Джимбы и Карла погрузили его в шлюпку. Пиратский вожак разгадал в их действиях угрозу либо ему просто надоело ждать. Он рассек жаркий воздух загорелой ладонью, и еще шесть ядер вылетели из пушечных жерл. В только что покинутой капитаном каюте от прямого попадания образовалась огромная дыра, но еще хуже было то, что два ядра подломили фок-мачту. Она со скрипом накренилась и под звуки лопающихся вант повалилась на левый борт. Шхуна дала сильный крен. Аниту швырнуло назад, она ударилась подбородком о край люка и повисла, ухватившись за верхнюю ступеньку лестницы. Где-то внизу взвизгивала Вероника, которую болтало в металлическом ящике, как игральный кубик в стакане.

Так и не спущенную на воду шлюпку перекосило, сундук съехал по ее дну на сторону и, наверное, выпал бы, если б Джимба и Карл не удержали его за боковые ручки.

— Очистить палубу! — прогремел Руэда и, оборотясь к бригу, замахал руками: — Не стреляйте! Мы сдаемся!

В него выпустили три или четыре пули, но неприцельно, а так, для порядка. Пират в чалме отчитал своих приспешников и, как явствовало из жестов, запретил им стрелять. Вслед за тем он поманил к себе пальцем сеньора Руэду и в ожидании принял все ту же горделиво-надменную позу со скрещенными на груди руками.

Рамос и Максимов топорами рубили остатки снастей, удерживавших поваленную мачту. Когда все тросы были рассечены, ее спихнули в воду, и она свалилась, подняв тучи брызг. Шхуна резко выровнялась, и Аниту вдавило в лестницу так, что перехватило дыхание. Кувыркавшаяся в трюме Вероника перешла с повизгиванья на скулеж, перемежаемый безутешными рыданиями.

Капитан на прощание обнял Джимбу, сжал плечи Карла и перебросился двумя фразами с Рамосом. Анита плохо видела, что происходит у противоположного борта — обзору мешала полуразвалившаяся рубка.

— Алекс! Подойди сюда… Что там делается?

Он подошел, устало сел на разогретую солнцем и присыпанную древесной пылью палубу.

— Капитан собрался нас покинуть. Вместе с сундуком. Ты не знаешь, что он надумал?

— Гремучее серебро взрывается не слабее пироксилина. Если у сеньора Руэды хотя бы полсундука этой смеси, то я не позавидую ни пиратам, ни нам…

Алекс не был подкован в химии, но, поскольку вопрос касался взрывного, то есть отчасти военного, ремесла, кое-какие познания всплыли у него в памяти.

— Гремучее серебро очень чувствительно к ударам и трению. Боюсь, наши молодцы даже не успеют спустить шлюпку, как нас всех разорвет…

— Чувствительность гремучего серебра зависит от величины кристаллов. А мой преподаватель в Саламанке говорил, что оно куда менее взрывоопасно, чем, например, гремучая ртуть или пироглицерин. Но посмотрим!

Джимба и Карл медленно опустили шлюпку на воду. Взрыва не последовало. Сеньор Руэда соскользнул вниз по талям и оттолкнулся багром от шхуны. От брига его отделяло каких-нибудь саженей двадцать, можно было обойтись и без весел, течение гнало лодку в нужном направлении.

Едва шлюпка отчалила, как Рамос пробрался к штурвалу и принялся разворачивать шхуну влево. За ним никто из пиратов не следил, все взоры были прикованы к Руэде, который стоял, опершись на крышку сундука.

Анита без спросу вылезла из трюма. Коли суждено помереть, то не в подполе, не сжавшись по-кроличьи. Они с Алексом подошли к торчавшему, как корявый перст, обломку фок-мачты. Отсюда видны были и пираты на бриге, и капитан в шлюпке.

Сеньор Руэда выколотил трубку и забросил ее далеко в море. Взялся обеими руками за багор и чуть приподнял его, как будто собирался зацепиться за борт брига, до которого оставалось всего ничего.

«Подгони шлюпку поближе и прыгай! — молила про себя Анита. — Если нырнешь глубоко, то осколками, может быть, и не накроет…»

Каким на самом деле был расчет капитана, она так никогда и не узнала. Пират в чалме заметил дым, шедший из сундука, выдернул из-за пояса американский револьвер, перевесился через борт и выпалил в сеньора Руэду. Позиция для стрельбы была неудобной, пуля просвистела мимо, но этот выстрел послужил сигналом для остальных бандитов. На бриге загрохотало, выше ватерлинии он весь окрасился пороховыми дымами. Капитан «Избавителя», пораженный в плечо и в шею, зашатался, но все же нашел в себе силы поднять тяжелый багор над головой и обрушить его на сундук. Шлюпка в этот момент стукнулась о бриг и разорвалась как гигантская бомба.

Вырасти в этой точке Мирового океана вулкан, и то он не произвел бы столько грома, сколько произвел взорвавшийся капитанский сундук. Из его развороченного нутра выплеснулась огненная лавина, и море на мили вокруг озарилось багрянцем. Многотонный бриг, сделавшись в одночасье невесомым, был выдернут из воды, совершил оборот и ухнул в образовавшуюся воронку, которая на мгновение затянула его по нижние реи мачт. Затем он вытолкнулся наружу, уже с выдранными клоками обшивки, рушащимися надстройками и сыплющимися за борт людьми. В проломы хлынули потоки, они в минуту-две затопили весь трюм, и покалеченный корабль стал погружаться, засасываемый морем. Он напоминал раненого слона, попавшего в зыбучие пески и переставшего содрогаться перед лицом неотвратимой смерти.

Анита, Алекс, Карл и Джимба, не отрываясь, смотрели, как гибнет разбойничье судно. Вот уже его корпус целиком провалился в замутненную воду, виднеются лишь верхушки мачт. На них карабкаются те, кому посчастливилось спастись при взрыве: три… пять… семь… Больше никого. Какой-то раненый, с оторванной рукой, от которой по воде расходились красные круги, попытался удержать обрывок привязанного к парусу каната, но уцелевшая конечность ослабла, пальцы разжались, и его унес водоворот вслед за остовом брига.

Из команды «Избавителя» один Рамос отказался от созерцания разыгравшейся катастрофы. Он буквально сросся со штурвалом и уводил шхуну от места трагедии. Изуродованная ядрами, она счастливо избежала попадания осколков, разлетевшихся после взрыва, и мексиканец спешил отогнать ее как можно дальше.

«Избавитель» уходил под призывы о помощи, которые посылали ему вслед берберийцы, облепившие мачты брига, еще видневшиеся над уровнем моря. В этих мольбах, возносимых на тарабарском наречии, было столько боли, что сердце Аниты сжалось.

— Неужели мы их бросим? Это же бесчеловечно…

— Бесчеловечно поступили бы они, если бы мы угодили к ним в лапы, — заверил Максимов.

Анита с ним не согласилась и двинулась к Рамосу, но ее остановил Джимба. Он скорчил шутовскую рожу и зачастил, глотая слова:

— Спасать не надо! Кто будет спасать пиратов, тот сам умрет… Морской бог покарает. Гляди!

Он потыкал пальцем куда-то в море близ тонущего брига и злорадно расхохотался.

Добрый (хотя уместен ли здесь подобный эпитет?) десяток акульих плавников разрезал воду, придвигаясь все ближе к загнанным на мачты берберийцам. Хвостатые плавающие хищники не прочь были закусить хищниками двуногими и сухопутными. Увы! — пираты не имели возможности чувствовать себя в океанской стихии настолько непринужденно, чтобы уйти от нападения или обеспечить себе должную защиту. Увидев акул, они разразились дичайшими воплями. Те, у кого сохранились револьверы и пистолеты, защелкали курками, но мокрый порох отказывался воспламеняться, и не раздалось ни единого выстрела.

Из трюма вылезла помятая, вся в синяках, Вероника. После полумрака солнечный свет ослепил ее, она замигала, осоловело закрутила головой. Перед ее слезящимися глазами предстала картина: оконечности мачт потопленного брига совершенно скрылись под водой, и пираты, вынужденные покинуть и без того ненадежное пристанище, пустились вплавь к шхуне. Кое-кто, загребая одной рукой, во второй держал саблю и отбивался от наседавших акул, но разве это можно было назвать борьбой? Ловкие и увертливые людоедки ускользали от ударов. Если клинки и задевали их, то проходили вскользь, не причиняя серьезного ущерба толстой складчатой коже. Ответные выпады оказывались куда эффективнее. Вот один пират, плывший медленнее других из-за раны на ноге, очутился меж двух ощеренных пастей, забултыхался, не зная, как вырваться, и в следующий миг был схвачен зубами-кинжалами с двух сторон. Его последний крик — нечленораздельный, пробирающий до костей и сводящий с ума — взвихрился над морем и оборвался на самой высокой ноте. Акулы с алчностью растерзали живую плоть.

Чувствительная Вероника, как и ее госпожа, не могла спокойно смотреть на это омерзительное пиршество.

— Да как же ж так-то? Христиане мы аль нет? Анна Сергевна, Лексей Петрович, что ж вы молчите?

А что тут было говорить? Рамос, прислушавшись к увещеваниям, приказал Джимбе и Карлу спустить паруса. Но сделать это вдвоем было нелегко. Разворот шхуны с поврежденным рулевым управлением занял бы еще больше времени. Иными словами, ее несло дальше к юго-востоку, а стая акул уже окружила берберийцев и тем самым отрезала им путь к спасению.

— Идем отсюда, Нелли, — предложил Максимов и обнял ее, повернув лицом к себе. — Финал тебе лучше не видеть.

Он увел ее с кормы. Анита шла, передвигая негнущиеся ноги и прислушиваясь к долетавшим жутким шумам, свидетельствовавшим о нещадной расправе. Минут через пять все было кончено.

Прочь, прочь отсюда! Карл и Джимба, успевшие убрать половину парусов, вновь поставили их, причем никому и в голову не пришло выказать недовольство по поводу бессмысленной работы. Обстоятельства менялись с каждой минутой, приходилось своевременно реагировать на них.

Анита, чтобы избавиться от въевшихся в душу кошмарных впечатлений, заглянула через пролом, имевший в поперечнике не менее двух аршин, в капитанскую рубку. Стены еще держались, но, как выразился бы Алекс, на соплях. Пол устилал хлам, в который превратились койка, стол и шкаф. По удивительной прихоти рока сохранились только часы — на них не было ни царапины, ни скола, и они исправно тикали, отсчитывая время.

Половина пятого, зачем-то зафиксировала Анита и переступила порог, отодвинув висевшую на нижней петле дверь. Разгром, свалка, что здесь можно найти?

Максимов, настроенный более практично, подошел к Рамосу.

— Теперь вы командуете нами, сеньор. Я в вашем распоряжении. Экипаж, мягко говоря, невелик, поэтому лишние руки не помешают.

— Благодарю, — сухо ответил бывший помощник капитана. Он еще не свыкся с новыми функциями и испытывал нервозность.

— Каковы планы? И, если мне позволено узнать, что вам сказал сеньор Руэда перед тем, как…

Алекс не досказал, какой-то внутренний барьер помешал ему произнести концовку фразы. Но она и не требовалась.

Рамос выдержал паузу, заговорил без желания, врастяжку:

— Капитан дал мне советы, как вести судно… Мы продолжим путь к Южной Америке, это был его наказ.

— И все? Может, он сказал что-то еще?

Новоиспеченный командир «Избавителя» сверился с компасом, чья стрелка дрожала под ободранным стеклышком нактоуза, и довернул штурвал вправо. Молчание затягивалось, Алекс думал, что ничего более не добьется, но Рамос, не глядя на него, промолвил:

— Капитан извинился.

— За что?

— Он не уточнил. Вот его слова: «Простите меня, Рамос, но это я во всем повинен. И я заслуживаю той участи, которая мне предстоит».

— То есть он признался вам, что достоин смерти?

— Не возьмусь судить, сеньор, но мне тоже так показалось. Капитан знал, что погибнет, и говорил со всей искренностью…

Алекс потер лоб. Ну и пищу для размышлений подкинул доблестный Руэда! «Я повинен… заслуживаю участи…» Не хотел ли он сознаться в том, что шесть трупов на борту шхуны — его работа? Бред, да и только!

Пока Максимов напрягал мозговые извилины, Анита отыскала в разваленной каюте толстую тетрадь с записями не то на иврите, не то на идише. Как ни прискорбно, она не владела этими языками, но иллюстрации, сделанные между отрывками текста, ее поразили. Карандашом, весьма схематично, там были набросаны органы человеческого тела и стрелочками показаны пути воздействия на них.

Перелистывая находку, Анита подошла к Рамосу.

— Вы когда-нибудь видели у капитана эту тетрадку?

Он бегло глянул на страницы, которые она раскрыла.

— Да, видел… Капитан иногда доставал ее из сундука.

— Значит, эти записи и рисунки сделаны им самим?

— Этого я не знаю.

Анита показала ему и стоявшему подле Максимову иллюстрацию с изображением туловища и воткнутого в него остроугольного предмета.

— Посмотрите! Здесь нарисован нож и показано, как вонзить его в человека… Вам это ничего не напоминает?

— Именно так был зарезан Санкар! — воскликнул Алекс.

— А это? — Анита перевернула тетрадный лист. — Лицо анфас, крестиком помечен участок лобной доли, а сбоку — видите? — нарисована летящая пуля…

— Выстрелом в голову убили Нконо!

— А на следующей странице — химическая формула отравляющего газа… Помните, как умер Мак-Лесли? Я думала, его отравили растительным порошком, но все могло быть и по-другому.

— Капитан Руэда — убийца? — Рамос оставил штурвал и развернулся к Аните так порывисто, словно хотел ее ударить. — При всем к вам уважении… Что вы себе позволяете, сеньора?

— Я всего лишь опираюсь на факты, — Анита протянула ему тетрадь. — На предпоследней странице есть запись на латыни. Это то немногое, что мне удалось разобрать. Перевод из «Республики» Платона. В этом фрагменте говорится о необходимости очищать человечество от ненужных индивидуумов, производить так называемый искусственный отбор. У этой концепции всегда имелись ярые сторонники…

— Ты думаешь, капитан Руэда из них? — засомневался Алекс.

— Не хочу гадать. Но все вы поняли, что он имеет отношение к медицине. Стало быть, мог со знанием дела подходить как к спасению людей, так и к их уничтожению. Это раз. У него, как ни у кого другого, имелась возможность совершить все те убийства, чьими свидетелями мы стали. И его поведение часто выглядело странным, верно? Это два. И наконец… я краем уха услышала ваш разговор… Он в чем-то каялся, да?

Максимов уже не тер лоб — он взбил волосы так, что они встали дыбом.

— Нелли, помилуй! Я не успеваю за ходом твоей мысли… Пусть Руэда был любителем Платона и поклонником концепции очищения человеческой расы. Но зачем он устроил казни на шхуне?

— Алекс, я ни на чем не настаиваю, я, если хочешь, просто фантазирую… Да-да, сеньор Рамос, не надо смотреть на меня волком. Капитан мертв, и мои выдумки ему не навредят. Что до вопроса, почему убивал… Очевидно, он собрал на шхуне тех, кого считал непригодными для проживания в подлунном мире. И сам произвел чистку.

— Но это не так! У него были совсем другие намерения. Он истратил все свое состояние, чтобы перевезти этих людей в безопасное место и избавить от преследования…

— От кого мы это знаем? От него самого? Никто не подтвердил… Вот вы, сеньор Рамос, как здесь оказались?

Рамос облокотился на перекладину штурвала, но не рассчитал нажим, и шхуну повело. Он повернулся лицом к бушприту, встал, как положено рулевому. Бросил через плечо:

— Мы с капитаном знакомы восемь лет. Он нанял меня на этот рейс, заплатил аванс.

— Я правильно понимаю, что вы ни от кого не бежали?

— Не бежал. Но за других членов команды говорить не берусь.

— А мы их спросим! И Карла, и Джимбу.

— Ваше право. Если они захотят с вами откровенничать.

Максимов, слушавший эту перемолвку, решил, что пора ее прекратить.

— Остынь, Нелли. Все это сейчас недоказуемо… Но мы скоро сможем понять, права ты или нет.

— Это как?

— Посмотрим, прекратятся ли убийства. По мне так уже достаточно.

Разумное высказывание. Анита заставила себя извиниться перед Рамосом и устремила взгляд на море, набегавшее на шедшую вперед шхуну. Надо быть начеку. Не появился бы еще какой-нибудь корабль с рейдерами, буканьерами или как их там называют.

Алекс с нежностью поцеловал ее, прижал к себе. Будто и не было никаких ужасов…

— Вы думаете, что это Руэда всех порешил? — произнес кто-то за их спинами на чистейшем русском. — Ошибаетесь…

Кто это сказал? Анита развернулась с такой стремительностью, что едва не сшибла обнимавшего ее Алекса.

— Карл?

Рыжий крепыш, стоявший на отдалении, сделал три шага к ней и отвесил ироничный поклон.

— К вашим услугам, мадам.

С его манерами что-то случилось: это был уже не угловатый неотесанный рыбак-мизантроп. Теперь в нем сквозило что-то эстетское, даже аристократическое, на что не могли повлиять ни шрамы на лице, посеченном щепками при пиратском обстреле, ни поношенная и порванная матросская куртка.

— Вы говорите по-русски? — удивился Максимов.

— Не хуже вас, сударь. Разрешите представиться: Карл Ильич Фастов, потомственный дворянин из Петербурга. Папаша мой в министерстве по финансовой части служил. Большой человек, при чинах, при звездах… Не слыхали-с?

Дисгармонично звучала его речь — смешливо-изысканная, со словоерсами — на палубе скрипучего ломаного корабля, затерянного в Карибском море.

— Нет, не слыхали, — папаша-финансист интересовал Аниту постольку-поскольку, а вот к самому Карлу Ильичу вопросов было хоть отбавляй. — Отчего же вы до сих пор нам не открылись?

— Присматривался, — Фастов, разом утратив свою нелюдимость, игриво подмигнул ей. — Свалились вы, прямо скажем, как снег на голову. Откуда мне было знать, кто вы такие? Выжидал, смотрел, слушал…

«Ему есть, кого опасаться, — решила Анита. — Ну да — человек без пятен в биографии вряд ли стал бы выдавать себя за другого».

— Как вас занесло сюда, Карл Ильич? — спросил Алекс без обиняков. — И почему нам представили вас как скандинава?

— Об этом позже… Отложим наше толковище, господа, а то сеньор новый капитан очень выразительно на нас поглядывает.

То была правда. Рамос прислушивался к незнакомым речам, и выражение его лица выдавало непокой.

— О чем вы говорите? — не вытерпел он.

— Расслабься, дружище, — перешел Карл Ильич на испанский, вернувшись к прежнему развязному стилю говорения. — Ты-то, может, морским воздухом питаешься, а у меня брюхо нормальной еды требует, особенно после всей этой свистопляски. Завтракали мы когда? Утром? А нынче уже день к вечеру катится. Вот я и спросил у сеньоров, не состряпает ли нам их девка что-нибудь на ужин.

— Она уже состряпала… — выдавил Рамос не без злости. — В следующий раз вместо снотворного яду нам плеснет?

Веронику он обидел незаслуженно, и Анита заступилась за нее:

— Она ни при чем. И если ее услуги вам не нравятся, готовьте сами. Тем более суп уже не сваришь: ни котла, ни очага — ничего нет.

— Раз так, достану солонины и сухарей. Будем ужинать всухомятку. — Карл Ильич, не дожидаясь разрешения, пошел к люку, который вел в трюм. При этом украдкой обернулся и снова подморгнул Аните.

Она расценила его клоунаду как приглашение поговорить келейно.

— Пойдем и мы, — это относилось к Алексу. И отдельно, для сеньора Рамоса: — Положим тетрадь туда, где она лежала. И немного приберемся. Память о капитане надо уважать.

Мексиканец, по-видимому, не относился к числу тонких психологов, поэтому она не удосужилась подпустить в свои слова сколько-нибудь искренности. Сошло и так. Он остался за штурвалом, а Анита с Максимовым ушли в продуваемую насквозь рубку. Решето решетом, однако частично устоявшие стены и грот-мачта скрыли их от посторонних глаз. Вероника ковырялась в груде мусора, образовавшейся на корме, выискивала неповрежденную утварь. Джимба крутился возле, прыгал и развлекал ее австралийскими напевами.

— До нас никому нет дела, — определила Анита. — Это радует.

Она положила тетрадь на обломок шкафа. Убийца капитан Руэда или нет, но записки его следует приберечь. Хорошо бы, добравшись до континента, найти грамотного еврея-толмача, чтобы переложил эту абракадабру на какой-нибудь из удобоваримых языков.

Алекс проявил хозяйственность и начал сгребать разнокалиберный сор в кучу.

— Оставь! — сказала ему Анита. — Мы здесь не за этим.

— Да? А как же порядок, память о Руэде и все такое?

— Память подождет, а заниматься уборкой сейчас не время. Поищи-ка вход в трюм. Он должен быть где-то тут, — она указала на квадрат пола рядом с часами.

Алекс выбросил за порог несколько досок, смахнул крупную и мелкую пыль и натолкнулся на бронзовое колечко, потянув за которое, отворил лаз, похожий на тот, которым они уже однажды воспользовались.

В трюме мерцал огонек — это Карл Ильич сидел на бочонке и держал над собой зажженную свечу.

— Спускайтесь! — прошептал он. — А то я заждался.

Максимов спрыгнул первым, поймал последовавшую за ним Аниту.

— Люк прикройте, — посоветовал Фастов. — Не хочу, чтоб слышали, как мы секретничаем.

Ему было, о чем сказать им, иначе не позвал бы. Анита вся обратилась во внимание, но торопыга Алекс вкрутился с вопросом:

— А на шхуне знают, что вы русский?

— И да, и нет. Капитан Руэда, царство ему небесное, был осведомлен о том, что я не совсем скандинав. Но подобрал он меня в Швеции, где я прожил полтора десятка лет.

— А как вы туда попали?

— Долгая история. В России меня преследовали, я кое-кому не угодил… Потому и перебрался в Стокгольм. Выучил язык, освоился, ходил с рыбаками в море. Ко мне привыкли, считали за своего… Как видите, меня с полным правом можно назвать и русским, и шведом. А для латиноамериканцев это и вовсе одно и то же. Но я-то о корнях не забываю… Так что счастлив приветствовать сородичей!

И он с истинно славянским радушием пожал руку Максимову, а затем троекратно облобызал его.

Анита посчитала, что дань патриотизму и ностальгии отдана, и вернула Карла Ильича к более насущным предметам:

— Вы о чем-то хотели с нами переговорить?

— Хотел… — Фастов отступил в глубину трюма и поманил их за собой. — Здесь уж никто не подслушает… — он прилепил свечу к бочке и заговорщицким тоном продолжил: — Руэда к убийствам не причастен. Клянусь! Когда застрелили Нконо, он все время был около меня, мы тушили пожар на палубе, и я передавал ему ведра — из рук в руки! И Санкара он не мог зарезать. Я тогда не спал, вышел покурить. Санкар прошел мимо меня — от ящика с фальшфейерами к борту. Я не видел, кто его укокошил, кинулся туда уже после крика вашей крепостной… А капитан все это время был у себя в каюте, ходил взад-вперед. Дверь была чуть приоткрыта, и его тень перекрывала полоску света…

— Важное свидетельство! Отчего же вы только сейчас это рассказываете?

— А что, капитана кто-то подозревал? — Карл Ильич подхихикнул. — Думали на кого угодно, только не на него. Поэтому я и молчал. А сейчас услыхал, как вы пытаетесь его очернить, и сразу вмешался.

— Кто его очернял? — оскорбился Алекс. — Нелли поделилась догадкой, только и всего…

Назревал спор, но Фастов вытянул вверх ладони с растопыренными пальцами, взмахнул ими и словно отсек бессодержательные словопрения.

— Господь с ним, с Руэдой! Я засвидетельствовал перед вами, что он не виноват, по одной лишь причине. Настоящий убийца все еще на шхуне! Понимаете, к чему я клоню?

Анита в знак понимания наклонила голову.

— Если исключить нас с Алексом и Веронику, то остаетесь вы, Рамос и Джимба. Кто же?

Карл Ильич укоризненно поцокал языком.

— Меня вы, значит, тоже внесли в реестр? Благодарю покорнейше… А ведь я вам услугу оказал, Анна Сергеевна!

— Какую же?

— Помните, как вы давеча из кубрика вылезали и застряли? Кто вас из окошка вытащил и от конфузии избавил, а? То-то!

Кровь горячей волной прилила к лицу Аниты. О, да! Как о таком забыть…

— Это были вы? А я гадала!..

— Выручить соплеменницу — святое дело. Я уже тогда подумал, что вы не из тех пустышек, что на балах фижмами крутят и в сплетнях упражняются. Вам же страсть как охота до правды докопаться?

— Да, — не стала лукавить Анита.

— Во-от… А мне охота жизнь сберечь. И себе, и вам.

— Каким образом?

Фастов обвел руками полукольцо, прося собеседников сдвинуться в тесный кружок.

— Сужу я так… Надобно этих двоих — Джимбу с Рамосом — лишить возможности напакостить нам. Тогда и не будет убийств. А я с вашей помощью берусь довести шхуну до берега.

— Лишить возможности? — проговорил Максимов раздельно. — Поясните. Как минимум один из них невиновен — за что же с ним так жестоко?

— Жестоко? Я вас умоляю! Мы запрем их в трюме, обеспечим всем необходимым. Посидят, а как причалим, выйдут на свободу. Никто не пострадает.

Перспектива арестовывать Джимбу и Рамоса восторга у Аниты не вызвала. Не по-людски это, нехорошо… Но коли вникнуть, то не так уж и неразумно. Карла Ильича тоже нельзя сбрасывать со счета, преступником может оказаться и он, но уследить и, в случае чего, справиться с ним одним будет легче. А за тремя — уследишь ли?

— Что скажешь, Алекс?

— Хм… — он испытывал те же сомнения. — Задача ясна, но как ее решить?

Его, как инженера, заботил технический аспект.

— Решим! — загорелся Карл Ильич, видя, что предложение принято. — Их двое, а нас трое. С вашей служанкой четверо. Ужель не одолеем?

По первости он заявил, что действовать надо гусарским наскоком. Разделиться на пары и напасть одновременно на обоих, чтобы те не смогли поднять тревогу и объединиться. Однако Алекс, в котором затрепетала военная жилка, развенчал эту стратегию в пух и прах. Он доказывал, что пары получатся так себе, ибо на женщин, как на бойцов, надежда слабая («Прости, Нелли!»). Посему надобно действовать всем скопом и всенепременно хитростью. Как? На этот счет у него вызрели собственные соображения, каковые он не замедлил воплотить.

Карл Ильич на скорую руку нахватал из бочонка солонины, из ящика сухарей и выбрался на палубу. Раздал еду товарищам по экипажу, и они устроили перекус у рулевого колеса. Этим моментом и воспользовался Максимов. Лавируя меж бочек, он добрался до кормы и приоткрыл лаз, который вел когда-то на ют. Сейчас на этом месте громоздилась груда деревяшек, смешанных с матрасным тряпьем и соломой. Убедившись, что Джимба отлучился, Алекс позвал Веронику, и она спустилась под палубу. Там он ввел ее в курс дела и дал необходимые указания.

Анита в приготовлениях не участвовала, ее раздирали противоречивые думы. Затея с временным арестом двух из трех подозреваемых виделась ей то гениальной, то идиотической. Она размышляла, терзалась и не могла прийти к однозначному мнению.

А операция, задуманная потомственным дворянином Фастовым, разворачивалась с кавалерийской молниеносностью. Сразу после трапезы Карл Ильич отпросился у Рамоса якобы проверить и укрепить заглушки в пробитом днище судна. Рамос ничего не заподозрил, он не отходил от штурвала и весь сконцентрировался на том, чтобы не дать кораблю-инвалиду самовольно свернуть с маршрута.

Фастов сбежал по лестнице в трюм и просигнализировал Алексу, что все готово, можно приступать к решительной фазе. Вероника по щелчку барина вознеслась посредством бочек из темного подпалубья и павой проплыла перед австралийцем.

Доверчивый Джимба расцвел в похотливой улыбке. Пышнотелая русская нравилась ему, он этого не скрывал. При всех своих аборигенских странностях он не был лишен тяги к прекрасному, а к женскому полу и подавно. На эту его слабость и уповали коварные заговорщики. Вероника, покрутив юбками, как кабацкая танцовщица, призывно стрельнула глазами на Джимбу, а после как бы провела взором черту от него к трюмному лазу. Все было проделано с истинно женским кокетством и вместе с тем предельно доходчиво — чтобы и лопух догадался, куда и зачем его кличут.

По части сердечных заигрываний Джимба оказался на редкость смышленым. Он глянул на Рамоса, чья спина виднелась из-за грот-мачты. Экс-помощник, а ныне капитан стоял, как мраморная скульптура, и сжимал рукоятки штурвала. Джимба мешкал всего секунду. Решив, что победа над красоткой, прежде столь неприступной, уже достигнута, он рассудил, что грешно будет не воспользоваться сладкими плодами любви. Вероника ширококрылой птахой порхнула в трюм. Ее объемные одеяния распушились, задев за края отверстия; она спешно прижала их руками к округлым ягодицам. Джимба не видел этого, он, искушаемый плотским вожделением, не спрыгнул, а вслепую свалился следом за прельстительницей. И это стало его роковой ошибкой.

Вероника укрылась за бочками, где ее поджидала Анита, и незадачливый ухажер натолкнулся на Фастова. Не зная, как себя повести, опешил и пропустил несильный, но эффективный тычок. Отлетел назад, где Алекс накинул ему на голову мешок и опутал нашедшейся среди корабельного снаряжения рыболовной сетью.

Что сказать, все было проделано мастерски. Австралиец и пикнуть не успел, как подскочивший Карл Ильич повалил его ничком на дно шхуны и придавил коленом.

— Слушай меня! Мы ничего тебе не сделаем. Посидишь взаперти, пока мы куда-нибудь не причалим. Не бойся, с голоду не помрешь, еду и воду обещаю. Компания тебе тоже обеспечена, подожди чуток… Ты меня понимаешь?

Джимба что-то промычал. Карл Ильич счел это проявлением смирения, перевернул его лицом вверх, приспустил мешковину и предупредил:

— Не орать! Вякнешь — заткну рот… А теперь встань и иди. Вон туда.

Он подпихнул Джимбу к железному ларю, ставшему камерой смерти для Мак-Лесли.

Быть может, туземец и не стал бы противиться пленению, однако камера эта вызвала у него резкое неприятие.

— Нет! — выкрикнул он вопреки запрету. — Джимба не пойдет туда!

Он со всех ног понесся к лестнице. Карл Ильич догнал его и сбил, как кеглю. Запутавшийся в сетке австралиец не мог оказать действенного сопротивления. Фастов без посторонней помощи заткнул ему рот лоскутом, оторванным от мешка, связал руки и водворил в темницу.

— Ловко у него получается! — шепнул Максимов Аните. — Наш Карл Ильич тот еще пострел…

Анита поджала плечи, как будто в прокаленном трюме ей вдруг сделалось знобко.

— Алекс… По-моему, мы делаем что-то не то…

Разошедшегося Фастова было не остановить. Помощь ему больше не требовалась, он, кажется, и думать забыл о своих союзниках, а его собственные силы удесятерились, как это бывает у людей одержимых. Выскочив на палубу, он стервятником накинулся сзади на Рамоса. Тот, не ожидавший нападения, ткнулся в штурвал и повис на нем. Повинуясь инстинкту моряка, он не сразу выпустил рукоятки, сделал это с запозданием, и Карл Ильич, почти не утруждаясь, смял его.

— Ко мне! На помощь! — проник в трюм отчаянный зов мексиканца.

Недоставало еще сакраментального: «Измена!»

Анита и Алекс наперегонки устремились к лестнице, мимо колотившегося в коробе Джимбы, и наскочили на спускавшегося в трюм Карла Ильича. Он — былинный витязь! — нес перекинутого через плечо Рамоса, чья голова болталась, как у тряпичного паяца.

— Что с ним? — ужаснулась Анита. — Что вы с ним сделали?

— Да живой он, живой! — прорычал Фастов. — Треснул его по темечку, вот он и обмер. Через пять минут восстанет.

Аниту передернуло. Карл Ильич говорил, как должно было говорить чудовище, созданное доктором Франкенштейном из романа Мэри Шелли, — зло, жестко и скрипуче. И в глазах его, черных, как горелые угольки, не было ничего человеческого.

— Кто вы? — лепетнула она.

Он загоготал — так же скрипуче и демонически. Забросил свою ношу в короб к Джимбе и закрыл дверцу. Ключа у него не было, и он подпер ее ломом. С чувством выполненного долга обтер руки о штаны.

— Хотите знать, кто я? Что ж… Теперь самое время раскрыть карты.

В его руке появился нож с широким лезвием. Карл Ильич полюбовался солнечными зайчиками, прыгнувшими на отполированную сталь через открытый люк, и начал:

— Я тот, кто убил всех… И Санкара, и Мак-Лесли, и Накамуру, и Нконо… Всех! Я резал, стрелял, травил — для каждого у меня был заготовлен свой метод. Не люблю повторяться! — он снова гоготнул и посмотрелся в нож, как в зеркальце.

Сколько гонора! Ему бы в Александринском театре выступать… Однако ж цели он достиг — по спине у Аниты побежали мурашки, ее уже не знобило, а промораживало до костей.

В железном затворе, как жук в спичечнице, колготился Джимба, слышалось его неразборчивое бормотание. Постанывал приходивший в себя мексиканец. Они избавились от кляпов, но волю голосовым связкам не давали, прислушивались. И правильно — от исхода противостояния между рыжим рыбаком и четой пассажиров зависела их свобода и, что вернее, сама жизнь.

Алекс — не человек, кремень! — оставался спокойным.

— Нелли, как думаешь, не дать ли ему по сусалам? — спросил он уголком рта.

— Не надо… Пусть договорит.

Если б предстоял раунд на кулаках, Анита не стала бы возражать. Но Карл Ильич был вооружен и потому опасен вдвойне. Алексу не стоило рисковать.

— Ценю ваше благоразумие, сударыня, — поклонился ей господин Фастов. — Этим вы отсрочили смерть… как вашу, так и вашего супруга. Отсрочили, но не предотвратили.

— Вы нас убьете?

— Еще как! У меня для вас заготовлено кое-что особенное… Кстати, благодарю за содействие. Ни Рамос, ни дурачок Джимба никого не убивали, они невинны, как овечки. Но вы помогли мне их изолировать… А уж с вами я справлюсь!

— Уверен? — Максимов, разозленный откровенной издевкой, звучащей в словесах этого оборотня, засучил рукава и двинулся на него, как гладиатор на арене. — Да я тебя… как червя…

Карл Ильич, скаля зубы, не тронулся с места, лишь наклонил вперед острие ножа. Анита схватила Алекса за ремень штанов.

— Стой! Он тебя зарежет!

Алекс не слушал, пер и пер. Назревало кровопролитие, воспрепятствовать которому могло только обстоятельство из ряда вон выходящее.

И оно произошло.

Шхуну тряхнуло от носа до кормы. Повалились нагроможденные бочки, Вероника не удержалась и покатилась по полу. Аниту унесло бы вослед, но Алекс, своевременно схватившийся за брус у себя над головой, поймал ее за тунику.

Не упал и привыкший к сильной качке Карл Ильич. Не выпуская из руки оружия, он поднял голову и посмотрел на круглую дыру, словно там ему должны были показать препятствие, на которое наскочило судно.

— Что такое?

Воинственный пыл противоборствующих сторон иссяк. Фастов выскочил наверх, Максимов с Анитой тоже.

— Вот же …! — сорвалось с языка у Алекса мужицкое ругательство.

Несдержанность его была простительна. Перед шхуной покачивалась на волнах пузатая каравелла с тремя мачтами, на которых вскидывались и опадали выгоревшие на солнце паруса. Это была каравелла-редонда — из тех, на которых совершались великие географические открытия в эру Колумба и Магеллана. Ее возраст насчитывал не менее трехсот лет, причем половину этого немаленького срока она бороздила моря, брошенная экипажем. Перила на ее низких бортах обвалились, снасти истлели, обшивка изъедена и заткана плесенью. Позеленевшие, частью отвалившиеся буквы складывались в название: «С…н-Се…ас…ьян».

Корабль-призрак… В океане такие — не редкость. Они и породили знаменитую легенду о Летучем Голландце. Иногда команда покидала их в страхе перед чем-то неведомым, таящимся в малоизученных глубинах, а иногда на борту разворачивалась резня из-за недовольства командованием или из-за несправедливого распределения барыша. Так, по всей вероятности, произошло и с «Сан-Себастьяном». На его палубе валялись выбеленные дождями и ветром человеческие кости вперемежку с алебардами, мечами, аркебузами и прочими инструментами для умерщвления. Кое-где виднелись обрывки гнилого сукна и кожаная обувь.

— Дурачье! — цвыркнул меж стиснутых губ Максимов. — Поубивали друг друга…

— Почем ты знаешь? — возразила Анита. — Может, на них кто-то напал?

— Нет. Корабль не обстреливали, а клочья одежды — все на один фасон. Врагов здесь не было, они сами…

— Почему мы не двигаемся? — махнул ножом Карл Ильич. — Прилипли, что ли?

— А вы приглядитесь. Бушприт в полуюте застрял!

В переложении, понятном для людей, несведущих в моряцком деле, это означало, что наклонный шест, увенчивавший нос «Избавителя», накрепко вошел в кормовую надстройку «Сан-Себастьяна». Трухлявое дерево поддалось легко, но вот назад не выпускало, и шхуна с каравеллой, сросшись, кружились на месте, точно танцующая парочка.

Выход был один — перерубить бушприт и поддерживавшие его бакштаги. Максимов бросился за топором. В этот миг из люка выскочили Рамос и Джимба. Сами освободились или их выпустила Вероника, про которую все позабыли? Теперь это не имело значения. Важнее было то, что шансы господина Фастова на осуществление преступного замысла свелись к ничтожно малой величине.

Он тоже понял всю безнадежность своего положения. Отпрыгнул к борту, прикрываясь лезвием ножа, который в лучах клонившегося к закату солнца казался обагренным кровью.

Рамос выдернул из разбитой капитанской рубки жердину, взял ее наперевес, как пику. Прибежал Алекс с топором. Безоружный Джимба растопырил пальцы с длинными ногтями и вперился в Карла Ильича немигающим взглядом, будто хотел пригвоздить его к месту.

— Сдавайтесь, любезный Карл… или как вас там, — проговорил Максимов и поднял топор повыше. — Не то каюк вам настанет…

Шхуну и каравеллу разделяли не больше пяти аршин. Фастов глянул через плечо, наметил путь к отступлению. Рамос сделал движение жердью снизу вверх, подбил ему руку и вышиб из нее нож, который, сверкая, взлетел над палубой и воткнулся в планшир.

Карл Ильич, лишенный последнего средства защиты, прыгнул к Аните, застывшей возле бушприта, и схватил ее поперек туловища.

Алекс на миг онемел и опустил топор. Рамос и Джимба замерли, не решаясь приблизиться к рыжему, который со своей трепыхавшейся жертвой, встал на фальшборт и спрыгнул вниз.

— Нелли! — прорезалось у Максимова.

Палуба «Сан-Себастьяна» была гораздо ниже палубы «Избавителя». Фастов прыгнул неловко, выронил Аниту. Оба при падении должны были в лучшем случае сильно ушибиться, а в худшем переломать себе кости, однако сопревший настил раздался под их тяжестью, и они, пробив его, полетели еще ниже — в трюм.

— Они убьются! — Максимов отшвырнул топор и собирался прыгнуть за ними, но Рамос придержал его сзади за руку.

— Осторожно! Держите веревку!

Джимба уже приматывал конец длинного пенькового каната к бушприту. Алекс еле дождался, пока он закончит, и соскользнул на скрипевшую внизу каравеллу. Подошвы мягко вдавились в древесную гниль.

Анита не убилась. Удар о дно корабля смягчила вода, которой в трюме набралось по пояс. Здесь было достаточно светло — солнце проникало сквозь многочисленные трещины и проломы в бортах и палубе. Удивительно, что при наличии таких прорех каравелла все еще держалась на поверхности и не затонула.

— Ничего… меня так просто не возьмешь! — пробулькал кто-то рядом.

Подняв фонтан, из воды вынырнул Карл Ильич. У него откуда-то взялся ржавый, весь в зазубринах, но вполне годный для боя меч. Анита, отступив к шпангоуту, осмотрелась. В трюме в былое время тоже кипели страсти: кругом лежали скелеты, некоторые сжимали в фалангах пальцев рукояти мечей и сабель. А поодаль стояли бочонки, с двух или трех были сорваны крышки, и Анита разглядела слитки желтого металла. Золото! Вот из-за чего вспыхнуло побоище, сгубившее экипаж.

Несмотря на дыры и гулявшие сквозняки, воздух в трюме был спертым, дышалось трудно. По дну каравеллы ползали крабы, копошились омерзительного вида слизни, а все, что располагалось над уровнем воды, обросло бурым мхом. Однако Аните было не до особенностей интерьера, она не спускала глаз с Фастова, который фехтовал мечом, аки заправский тамплиер, и подходил все ближе и ближе.

— Что, Анна Сергеевна, страшно? Я вот приколю вас сейчас, как бабочку, к переборке — и душа ваша прямиком в облака вознесется… Хотите?

— Не хочу, — по-честному призналась Анита.

Главное, потянуть время. Алекс и остальные не замедлят, подоспеют. Надо только дать им возможность подобраться к невменяемому Фастову и обезвредить его. А то, что он невменяемый — спору нет. Сразу припомнились припадки ярости, которые прежде накатывали на него… Эх, сделать бы вовремя правильные выводы! Сама прошляпила, сглупила…

— Скажите… а чего ради вы убивали? Вам это доставляло удовольствие?

Так себе вопросец. Он вызвал у Карла Ильича озлобление, которое, к счастью, не обернулось ничем непоправимым. Он лишь ускорил шаг, оттесняя Аниту в глубь трюма, и заговорил гневливо:

— Удовольствие? Я не из Бедлама сбежал… И нечего на меня таращиться! Я же вижу: вы мне уже диагноз поставили… А я… Если хотите знать, у меня идейные соображения были!

— Идейные?

— Именно! Я вам солгал… самую малость… Я не обычный дворянин, я царственный отпрыск! Незаконнорожденный сын императора Павла Петровича. Братья мои на меня облаву учинили, боялись, что я на российский престол посягну. Гоняли меня, как лисицу, по полям, по лесам… Потому я и за кордон рванул. Искал приюта и поддержки. Весь свет исколесил: Англия, Африка, Австралия, Япония, Америка… Никто меня нигде всерьез не воспринял, отовсюду турнули, словно шавку приблудную. Тогда-то я и решил мстить! Вы не задумывались, почему на шхуне столько разных наций собралось? Это я их присмотрел, еще на берегу… И Руэде присоветовал. Он купился, олух… А я их по одному — в ад… За все свои обиды, за поругание!

Судьба уже сталкивала Аниту с самозванцами, в том числе с теми, кто записывал себя в сыновья императора Павла. Господин Фастов (будем пока именовать его так, хотя в подлинности означенной фамилии, равно как и имени-отчества, возникают здоровые сомнения) был не из самых искусных. Начать с того, что внешностью — формой лица, цветом волос и глаз — он не походил на представителя рода Романовых. Да и было ему от силы лет сорок, а Павел Петрович убиен бысть уж более полусотни лет назад. Ложь, сплошная ложь… Что взять с душевнобольного?

Выслушивая бредятину насчет гонений и поруганий, Анита посматривала поверх головы Фастова. Алекс уже заглядывал в пролом, а в соседних пробоинах виднелись физиономии Джимбы и Рамоса. Давайте, дорогие, делайте что-нибудь!

— Я вам сочувствую, — заверила она рыжего, подступившего к ней так близко, что он мог пронзить ее мечом насквозь. — Но я вас не притесняла…

— Вы откуда? Из Испании? О, там я тоже был, и меня позорно изгнали! А муженек ваш — чистопородный русак… Ненавижу!

Он вскинул меч, задев клинком просевшую палубу. Анита мысленно попрощалась с жизнью, но удар обрушился не на нее, а на стенку трюма. Потерявший разум Фастов принялся рубить корпус каравеллы. Истончившиеся, прохваченные тленом доски крошились, как коржи из печеного теста. В трюм полились водопады, они стали резво затапливать нижние отсеки корабля.

Максимов, видя, что срок для выстраивания планов по захвату Фастова упущен, спрыгнул вниз и ушел под воду с головой. Вынырнув, он вплавь устремился к Аните, которая взобралась на бочонок с золотом и балансировала на нем, держась за скользкую балку. Примеру Алекса последовали и Джимба с Рамосом. Теперь все трое плыли наперегонки.

А Карл Ильич, или, по его собственной версии, Павлович, все громил и громил несчастный парусник, открывая доступ новым потокам. Каравелла, имевшая дотоле осадку футов в пятнадцать, просела еще на три или на четыре. Близилась катастрофическая развязка.

Неожиданно Фастов прекратил варварский разгром и, повернувшись к Аните, уставился на нее большими и холодными, как оловянные пуговицы, глазами. Он раскорячился между бочками, вода доходила ему до груди.

— Так-то, Анна Сергеевна… — проговорил он каким-то чужим голосом, после чего взялся за эфес меча двумя руками и всадил клинок в себя.

Анита вскрикнула. Доплывший до нее Максимов придержал ее за талию, чтобы не упала. Карл Ильич-Павлович напоследок погрозил им кривым пальцем и ухнул лицом в воду. Мелькнул выперший из его спины острый конец меча, затем мутные слои сошлись и поглотили тело самоубийцы.

Раздумывать над причинами его поступка было некогда, трюм затопило уже не две трети. Алекс помог Аните слезть с бочки, и они оба пустились в путь к корме, навстречу Джимбе и Рамосу. Те видели, что безумец погиб, но это не означало, что опасность миновала. Рамос углядел в полумгле лестницу, ступил на нее и тут же обвалился вместе с перекладиной.

— Нам не выбраться! — выплюнул он вместе с набравшейся в рот водой.

— Выберемся! — Максимов отнял у долговязого скелета алебарду и проломил в обшивке еще одну дыру.

— Что вы делаете?!

— Спасаю всех нас! За мной!

Он в два приема расширил отверстие, бросил алебарду и выплыл наружу, увлекая за собой совершенно обессилевшую Аниту. Она едва не захлебнулась, но он вытолкнул ее из воды и несильным шлепком по щеке привел в чувство.

— Дыши!

Они очутились в своеобразных тисках: справа была шхуна, а слева — погружавшаяся на морское ложе каравелла. Вода уже захлестывала ее палубу. При этом бушприт «Избавителя» по-прежнему торчал в полуюте, трещал, но не ломался. И шхуна мало-помалу кренилась на нос, опускаясь вместе с «Сан-Себастьяном».

Из трюма выплыли Рамос и Джимба.

— Надо… туда! Наверх! — прохрипел мексиканец. — Обрубить…

Алекс предпринял попытку уцепиться за борт шхуны, но руки съезжали, не находя выступов. Тогда он повернулся к каравелле, впился в ракушки, усеявшие обшивку. Подтянулся, выбросил вверх руку, чтобы схватиться за обломок перил.

Хрустнуло — вывалилась державшаяся на честном слове доска, и Максимова волной смыло обратно в море.

— Не могу… Не получается…

Что не получилось у него, цивилизованного белого человека, то сумел сделать Джимба. Он словно ящерица взобрался по испещренному борту каравеллы, ничего не сломав и не обрушив, оттолкнулся от уже залитой водою палубы и повис на бушприте. Перебирая руками, перелез по нему на шхуну. Ее нос был низко наклонен, а корма приподнялась на целый фут над морем.

— Руби! Руби! — заплескал руками Максимов.

— Нет! — оборвал его Рамос. — Нельзя! Каравелла утонет и потянет нас за собой…

Действительно, наполненный до краев «Сан-Себастьян» держался исключительно за счет сцепки со шхуной. Если бы бушприт сейчас обломился, судно, помнившее еще конкистадоров Кортеса и Писарро, камнем пошло бы на дно вместе с находившимися в непосредственной близости пловцами.

Джимба принес веревочную лестницу и спустил ее с борта. Алекс подсадил Аниту, и она стала подниматься. Лестница из-за неправильного положения шхуны висела криво, ее мотало на ветру, шершавые перекладины больно драли кожу на ладонях. Анита едва не сорвалась. Джимба вытянул длинные руки и вытащил ее на палубу, как репу из грядки.

А в воде завязался спор между Рамосом и Максимовым: кому лезть во вторую очередь. Каждый проявлял тактичность и уступал лестницу другому. Что-то похожее происходило утром между Алексом и ныне покойным японцем, когда бились с акулами.

— Совсем голова дурная? — крикнул им сверху Джимба. — Шхуна ломается, потонем все из-за вас!

Алекс приложил Рамоса трехэтажным русским матом, которого тот не мог понять, и взялся за вихлявшуюся лестницу. Со всей возможной поспешностью взобрался на палубу, где его ждала Анита. Мексиканец, довольный тем, что вышел победителем из джентльменского состязания, влез последним, втянул лестницу и схватился за топор.

Корма шхуны поднималась все выше, наклон палубы составлял уже градусов тридцать, на ней трудно было устоять. Рамос, не дожидаясь, пока суденышко, и без того потрепанное, расколется надвое, ударил топором по бушприту. Джимба раздобыл где-то второй топор и встал с другой стороны. Вместе они в минуту перерубили прочное дерево и освободили его от такелажа.

Шхуна словно сбросила с себя неподъемный груз. Корма обрушилась в воду, которая взлетела рассыпчатым хрустальным столбом и окропила палубу до самого носа. Корабль закряхтел, заскрежетал, паруса на грот-мачте заполоскались, потеряв ветер.

Откуда-то из-за развалин кубрика выползла на четвереньках Вероника. Никто не стал пенять ей, что она укрывалась там, пока бесновался рыжий Карл, теперь уже упокоившийся в трюме «Сан-Себастьяна». Рамос поймал рукояти бешено крутившегося штурвала и увел «Избавитель» от каравеллы, предоставив ее самой себе.

С оконечностью бушприта, торчавшей из полуюта, она мигом погрузилась по нижние реи, но и в таком положении не задержалась. Разыгравшиеся волны накатывали со всех сторон, кружились пенистые завитки. Еще немного — и море поглотило ее.

Обломанный бушприт, разбомбленные надстройки, снесенная мачта — «Избавитель» представлял собою зрелище жалкое и вызывавшее предчувствия одно тревожнее другого.

«Не потонем ли и мы вслед за каравеллой?» — размышляла Анита, опершись на руку Алекса. Они стояли на носу корабля. Солнце наполовину зашло за горизонт, однако зной еще не спадал, туника быстро сохла, и недавнее пребывание в теплой купели казалось уже скорее приятным, тем более все окончилось благополучно, если не считать гибели Фастова. Наверное, выражение «если не считать» применительно к утрате человеческой жизни было излишне циничным, но Анита не обманывала себя: не соверши Карл Ильич святотатства, пронзив себя мечом, все могло обернуться куда трагичнее.

Рамос уже просветил ее и Алекса относительно допущенной ими ошибки.

— Капитан предупреждал: у Карла нездоровая психика. Я не знал его слишком хорошо, но пока длился рейс, у него раза три ум заходил за разум. Мог вспылить ни с того ни с сего, переставал разбирать человеческую речь… Сладить с ним было непросто.

— Зачем же капитан взял его на шхуну? — недоумевал Максимов.

— Точно не скажу, но по слухам сеньор Руэда был Карлу чем-то обязан, потому и терпел все его выходки. И нам наказывал обходиться с ним помягче. Не как с хулиганом, а как с больным, понимаете? Но я чувствовал, что когда-нибудь случится несчастье…

— Сумасшествие… — проговорила Анита. — Жаль, что мы поздно это распознали! Чуть не позволили ему расправиться со всеми нами… И с вами тоже.

— Знаете, сеньора… — Рамос полуобернулся, глянув туда, где скрылась каравелла «Сан-Себастьян», ставшая склепом для Фастова, — для меня удивительно, что Карл угрожал убийством. Он, конечно, славился непредсказуемостью, но у меня всегда было ощущение, что его безумие имеет предел, через который он не смеет перешагнуть.

— Перешагнул же! — вставил Алекс. — Он сам признался нам в своих преступлениях.

— И ты ему поверил? — Анита отнюдь не разделяла убежденности мужа. — Этот Карл Ильич… Хотя, конечно же, его звали по-другому, был большой фантазер. Приписал себе родство с царствующей династией… Что ему стоило выдумать и все прочее?

— Что, например?

— Что он странствовал по свету и был отовсюду изгоняем. Что помогал капитану набирать экипаж. Что господа Рамос и Джимба невинны, как агнцы. Что он видел сеньора Руэду и может подтвердить его алиби…

— К чему нам теперь алиби капитана? Он мертв. А что убийца — Карл, в этом я уверен на все сто.

Максимов и мысли не допускал, что убийства на шхуне совершены кем-то иным. Перекошенное лицо Карла Ильича все еще маячило у него перед глазами.

— Ты, как всегда, торопишься с выводами, — Анита отпустила его руку. — Наш убийца дьявольски расчетлив и хитер. Он все проделывает так, что komar nosa ne podtochit. А Карл… Неуравновешенный, теряющий рассудок… Да он бы давно уже допустил какой-нибудь просчет! И как ты объяснишь его самоубийство?

— Это как раз логично. Муки совести…

— Уволь! Какие муки у нелюдя, который за неполные сутки убил шестерых? Тут другое… Я смотрела на него, когда он кромсал мечом каравеллу. Взгляд у него был затуманен, а потом вдруг остекленел. И если я правильно помню, в этот момент издалека долетел звук — часы в рубке капитана пробили семь раз.

— Ты услышала? Из трюма каравеллы?

— Корабли стояли вплотную, а трюм был весь дырявый, рубка тоже… Слышно было плохо, но Фастов как-то сразу застыл, перестал махать мечом, а через секунду покончил с собой.

— Не вижу связи. Ты тоже фантазируешь, Нелли.

— Может, да, а может, нет… — Анита тщательно подбирала слова, стараясь доходчивее донести свои соображения до Алекса и до слушавшего их разговор мексиканца. — Мне доводилось присутствовать на месмерических сеансах. Представьте себе: магнетизер внушал кому-либо из зрителей некое действие, которое тот должен был выполнить по особому сигналу. Допустим, по свистку встать и достать из кармана портмоне. Причем со времени внушения до времени выполнения приказа проходил иногда час или больше.

— Шарлатанство! — Алекс готов был парировать домыслы Аниты, но ее поддержал Рамос:

— Я тоже бывал на таких сеансах. Впечатляет! Меня самого однажды погрузили в транс, всего на пару секунд. Я не помню, что мне говорили, но через минуту у меня возникло живейшее желание съесть свою шляпу. Я снял ее и начал жевать… Зал хохотал до упаду, а я ничего не мог с собой поделать. Сила внушения!

Максимов раздумал спорить и решил достроить новую теорию, чтобы выявить ее дефекты:

— Если вы правы, то кто-то внушил Карлу, чтобы он, когда часы пробьют семь, убил сам себя?

— Так или близко к этому, — подтвердила Анита. — Человек, находящийся под месмерическим влиянием, лишается воли и мало что чувствует. Он расстался с жизнью быстро и, думаю, безболезненно.

Слово «безболезненно» она выделила голосом. Отчего-то ей казалось, что это немаловажно.

Алекс же рассуждал в другом ключе:

— Больно жертве или нет — убийцу подобные глупости не заботят… Кто из нас обладает даром магнетизма? Признавайтесь!

Анита прикрыла глаза, и услужливая память подсунула ей виденное после столкновения шхуны с каравеллой: Джимба и его взор, который, как бурав, ввинчивается в рыжего Карла… Не после этого ли в лже-потомке императора Павла произошел окончательный надлом? Как сказали бы русские, он бесповоротно свихнулся. Прыгнул на каравеллу, прихватив заложницу, а потом взбеленился, пошел громить все подряд и в финале нанес себе смертельный удар.

Какими способностями обладает Джимба? Прежде он выставлял себя ярмарочным Петрушкой — рядился в скоморошьи одежды, скакал, паясничал. Но кто гарантирует, что все эти ужимки не были притворными?

Алекс пришел к схожим выводам:

— Дикари… Оккультизм, шаманизм… Я читал, что они научились подавлять человеческую волю задолго до Месмера и его опытов с магнетизмом. И у них от природы развиты всякие там шестые чувства.

— Шестые чувства тут ни при чем, — внесла поправку Анита. — Но я согласна: в духовных практиках аборигены сильны.

— Джимба? — уловил ход их мыслепостроений Рамос. — Нет! Он и мухи не обидит. Чудаковатый малый, не спорю, но он как дитя — играет себе и играет…

Джимба инфантилен, это так. Но и дети нередко бывают злыми: стреляют из рогаток по воробьям, отрывают крылышки у стрекоз. И опять же — насколько его инфантильность искренна?

— Где он, кстати?

Анита подумала, что этот взрослый отрок снова увивается возле Вероники, но нет — она толклась рядом с господами. А Джимбы и не видно.

Оставив Рамоса управляться с обезображенной и плохо слушавшейся руля шхуной, Анита отправилась на поиски австралийца. Алекса взяла с собой, она здесь не доверяла никому, кроме него.

На небольшом судне затеряться проблематично, поэтому Джимбу они нашли быстро. Да он и не прятался — сидел возле разрушенного кубрика и копался в древесном ломе. Действовал сосредоточенно — выуживал из-под разбитых досок вещи, выпавшие из рундуков, осматривал их и откладывал в сторону. Анита и Алекс спрятались за мачтой, он их не замечал.

— Подождем, — прошуршал Максимов тихо. — Посмотрим, что он учудит…

И Джимба учудил. Перво-наперво он нашел свой рундук, извлек его из руин, как извлекает археолог ценный экспонат, снял крышку (петли были сколоты) и вынул с полдюжины птичьих перьев внушительной величины. Они имели коричневый цвет различных оттенков — от светлого до темного.

— Страусовые? — поделился Алекс догадкой с Анитой, которая неотрывно следила за действиями туземца.

— Да… Австралийцы используют перья эму для своих обрядов. Сейчас мы увидим что-то интересное…

Чередуя оттенки в только ему ведомом порядке, Джимба разложил перья вокруг себя и извлек из рундука свернутую валиком грязно-белую накидку. Развернул ее, встряхнул, подняв тучу пыли. Накидка напоминала южноамериканское пончо. Джимба укутался ею и стал похож на кокон, неприкрытыми остались только нос и глаза, да еще руки торчали из боковых прорезей.

Намурлыкивая нескладную песенку на родном говоре, он взял в правую руку подобие кисточки, а в левую — глиняную баклажку размером с маленький капустный вилок. Обмакивая кисточку в баклажку, он принялся обмазывать перья карминной краской, производившей впечатление загустелой крови. Сначала трудился с тщанием, но затем заспешил, стал ляпать неаккуратно, иногда промахивался и пачкал палубу.

Пользуясь тем, что он увлечен работой и не отвлекается на окружающее, Анита с Алексом еле слышно переговаривались.

— Что он делает, Нелли? Тоже сбрендил, как наш рыжий?

— Нет. Это и есть обряд. Поинтереснее, чем у Нконо! Знать бы еще, с какой целью он его устроил. Изгоняет дьявола или, наоборот, вызывает?

— А по мне так это не совсем обряд… Это гадание! Видишь? Он присматривается к перьям, хочет что-то по ним определить…

Джимба в паузах между размашистыми движениями кистью склонялся над перьями эму и рассматривал их, после чего вновь начинал расплюхивать краску направо и налево. Когда баклажка опустела, а палуба приняла вид земляничной поляны, по которой потоптался мамонт, Джимба достал из рундука мешочек из жесткого растительного волокна, развязал его и высыпал на ладонь горку… Анита из укрытия не сразу поняла, чего именно. Потом разглядела: то были засушенные насекомые — мушки, жужелицы, тараканы. Одним словом, гадость. И вздумалось же ему насобирать их и таскать с собой через моря и океаны!

Измельчив это добро в щепоти, Джимба обсыпал им разукрашенные перья. Засим из бездонного рундука явилась склянка с прозрачной жидкостью, закупоренная корковым цилиндриком. Джимба открыл ее и нацедил на перья тонкую струйку. Высек с помощью огнива искру, и невысокие язычки желтого пламени проворно побежали по окружности.

— Спалит шхуну! — обронил Максимов, вспомнив, с какими усилиями была сопряжена ликвидация пожара прошлой ночью.

— Тише!

Джимба действовал обстоятельно, согласно регламенту, который он, видимо, знал назубок. Не пролив ни единой лишней капли, он убрал склянку в рундук и дождался, пока огоньки погаснут. Они не выходили за пределы перьевого круга и почти не давали дыма. Минуты три спустя потух последний. Джимба присел в центре выгоревшего кольца и взялся изучать пепел, в который превратились перья. Делал он это с той серьезностью, с какой облеченный знаниями естествоиспытатель изучает привлекшие его внимание химические вещества. Длинной щепочкой он проводил над золой невидимые линии, делал подсчеты, загибая пальцы, и бормотал, бормотал без устали.

Анита пожалела, что не владеет языками коренных австралийских народностей. Но Джимба под конец своих исследований, как будто нарочно для нее, произнес на скверном испанском:

— Да! Только так… только так… Смерть против смерти!

Выговорив эту фразу, он распрямился и втоптал остатки перьев в палубу. Опрокинул рундук со своим скарбом набок. Из вывалившихся предметов выбрал два кинжала, вытесанных из камня вроде жертвенных ножей, которыми пользовались жрецы майя. Засунул их за обвитую вокруг пояса веревку и прикрыл накидкой. Но этим не ограничился — прибавил к своему вооружению еще и сделанную из коры духовую трубку вкупе с кожаным футляром, судя по всему, не пустым.

— Чего это он? — поежился Максимов. — На войну собрался?

— Похоже на то… — поведение австралийца Аните тоже не понравилось. — Кажется, перья наговорили ему много интересного.

— Смотри! Вероника!

Ни о чем не подозревавшая служанка шла по палубе, ища куда-то запропастившихся хозяев. Алекс негромким свистом позвал ее, она не расслышала и остановилась, лишь когда увидела Джимбу. Он принял величественную позу, спрятав руки под накидку и гордо вскинув голову — вылитый Цезарь в древнеримской тоге.

— Ишь ты, вырядился! — добродушно сыронизировала Вероника. — На огород бы тебя, ворон разгонять.

Смысл ее слов до него не дошел, но насмешка улавливалась. Джимба выдернул руку из-под накидки. Его пятерня сжимала кинжал.

Алекс решил, что пора вмешаться, и выскочил из-за мачты, захватив вместо оружия первую попавшуюся палку. Скомандовал Аните:

— Предупреди Рамоса! Пусть идет сюда… — и Джимбе: — Брось нож, дурень! Ты что удумал?

Австралиец поразмыслил и убрал кинжал под накидку.

— Вот и славно! — одобрил Максимов. — А теперь побеседуем.

Нет, Джимба не был расположен к беседе. Он выпростал обе руки, в них были духовая трубка и футляр, в котором оказались выструганные из дерева стрелы длиной в четыре-пять дюймов. Джимба всунул стрелу в трубку и прицелился в противника.

— Алекс, назад!

Анита подбежала к Максимову и потащила его к пока еще не рухнувшей стене капитанской каюты. Вероника без напоминаний сорвалась с места, словно лошадь, получившая шпоры, и за секунду обогнала господ на добрых две сажени.

Стрела вжикнула над ухом Алекса и угодила в ларь с огарками фальшфейеров.

— Как ты думаешь, она отравлена?

— Не знаю… Проверять не хочется…

Анита толкнула Максимова за распахнутую и перекосившуюся дверь рубки, там же укрылась сама.

Стреляющие духовые приспособления не характерны для австралийцев. Зато они чрезвычайно распространены среди африканских племен, а также в Бразилии и в Индонезии, где ими пользуются даяки. Последние могли завезти трубки со стрелами на север зеленого континента, а уж ядов в Австралии хватает. Достаточно привести в пример сиднейского паука или тайпана, змею, способную умертвить сто человек. И это без учета представителей флоры, среди коих выделяется жалящее дерево, более известное как гимпи-гимпи, содержащее в себе солидную дозу сильнодействующей отравы.

Хотя что мешало Джимбе запастись ядом в Мексике, где ассортимент убийственных животных и растений тоже весьма велик и разнообразен?

— Изведет он нас… как есть изведет! — пророчествовала Вероника, словно Кассандра. — Не затаиться ли нам в подполе?

Но господа идею отвергли, им надоело прятаться по трюмам.

Джимба подходил вразвалку, не таясь. Знал, поганец, что нет у них ничего против его стрелялки.

— Пугает, — предположила Анита. — Хотел бы убить, убил бы.

Ответом ей стала вторая стрела — она вонзилась в дверь, которой Максимов, как щитом, прикрывал себя и женщин.

Громыхнуло — это Вероника свалилась в трюм. Анита подтянула к себе дубинку — метровый обломок сваи. Раз нет возможности сражаться по канонам просвещенного девятнадцатого века, применим то, чем дрались наши предки в каком-нибудь палеолите.

— Что здесь происходит? — взлетел над палубой глас нового капитана.

Рамос, когда Анита рассказала ему о взбунтовавшемся Джимбе, сперва закрепил штурвал, чтобы шхуна не виляла, и только потом проследовал к месту боя.

— Прекрати немедленно! — потребовал он у австралийца. — Не то просидишь у меня под арестом до Маракайбо!

С учетом ситуации угроза почти невыполнимая. Джимба не испугался, разве что шаг замедлил и руку с духовой трубкой опустил. Рамос стоял перед ним открыто, попасть в него отравленным шипом было проще простого, но абориген, похоже, не решался на хладнокровное убийство. Как и предполагала Анита, он задумал что-то другое.

— Ступай на вахту! — приказал ему Рамос.

Он изо всех сил старался вести себя по-капитански — решительно и сурово. Однако до авторитета, каким обладал сеньор Руэда, ему было ох как далеко.

Джимба будто и не расслышал приказа, задолдонил свое:

— Худая шхуна, несет проклятье… До Маракайбо не дойти. Надо остановиться, а то по всей земле будет худо. Так сказал Радужный Змей Вонамби. Я спросил, он ответил. Джимба знает, что делать. Не мешайте!

— Что ты там блеешь? — осерчал Рамос; непослушание единственного подчиненного вывело его из себя. — Ты с нами разделаться задумал? Как с Карлом и всеми, кто был до него?

— Вполне вероятно, — вбросил реплику Максимов, на пару дюймов высунувшись из-за двери (несолидно было прятаться, когда Рамос встречал опасность с открытым, как говорится, забралом). — Мало ли что ему боги напели. Очистить планету от скверны, снять проклятие. Вот он и возомнил себя всемирным санитаром…

— …и настолько проникся своей миссией, что постиг основы электротехники, химии и запасся ядами, — закончила Анита не без язвительности.

— А что? Он же не вчера с пальмы слез. По всему видать, повращался в обществе. Нахватался знаний каких-никаких.

Пока они переговаривались, Джимба подошел к Рамосу вплотную. Тот сохранял выдержку, но давалось ему это с большим трудом: лицо посерело, а руки подергивались от напряжения.

Джимба со степенностью, совершенно не свойственной моменту, раскрыл футляр и губами вытянул из него четыре или пять стрел.

— Отнимите их у него! — прокричала Анита, но опоздала.

Австралиец мгновенно вскинул ко рту духовую трубку и стрелы полетели в Рамоса с промежутками в доли секунды.

Хорошо еще, что тот наделен был отменной реакцией — отскочил в сторону и скрылся за дверью, которую придерживал Максимов.

Теперь уже никто из них не помышлял о героизме. Неизвестно чем смазанные колючки могли вызвать смерть мучительную и страшную.

Алекс вырвал у Аниты дубинку и завертел перед собою, как китайские монахи вертят посох.

— Отступаем к трюму! Держитесь за мной!

Бесславная ретирада состоялась бы, однако Джимба, освободив себе дорогу, пробежал мимо рубки и проследовал прямиком к рулевому колесу. Это до такой степени встревожило Рамоса, что он осмелел и, развернувшись перед отверстым лазом, помчался за мятежником.

— Эй! Куда?

Это выкрикнули одновременно и Рамос, обращаясь к австралийцу, и Анита с Алексом — не совсем понятно, по чьему адресу.

Дикарь добежал до штурвала, загородил его собой и вытряхнул из футляра еще порцию стрел.

— Джимба, отойди! — потребовал Рамос, держась от него на расстоянии футов двадцати. — Мне надо проверить курс. Видишь, уже темнеет. Опять на что-нибудь напоремся…

Вечерело. Был час, когда так называемые гражданские сумерки переходили в навигационные. Солнце уже скрылось за горизонтом, на небе показались звезды, но очертания предметов в сгущающейся мари все еще были различимы.

Джимба держал духовую трубку наготове, еще и кинжал достал из-под накидки левой рукой. Он определенно намеревался стоять на страже штурвала и никого не подпускать.

— Чего ты добиваешься? — взывал к нему Рамос. — От кого из нас хочешь избавиться?

— От корабля, — прошамкал Джимба ртом, набитым стрелами. — Я сказал: он проклят… И он сейчас остановится. Замрет посреди моря! Так будет по воле великого Вонамби!

— Совсем ополоумел! — Максимов, стоя позади Рамоса, прищелкнул языком и с дубиной в руке стал сдвигаться вправо.

Он понадеялся, что в надвигавшейся тьме Джимба упустит из виду этот тактический экивок, и тогда удастся зайти во фланг.

Внезапно Джимба вскинул обе длани вверх, выпалил переполненную согласными тарабарщину, и шхуна замерла на месте. Нет, она не столкнулась с рифом или блуждающим по морю брошенным судном. Никто не ощутил толчка, не услышал стука, разве что киль скрипнул обо что-то твердое. И — полная неподвижность, прекратилась даже качка.

Анита на миг уверовала в то, что австралийский бог наделил Джимбу могуществом, способным останавливать течение вод и движение кораблей.

Максимов, так и не завершивший свою вылазку в обход, замер с поднятой дубиной. Застыло как будто все на шхуне и вокруг нее. Джимба посмотрел через борт, его губы раздвинулись в победительной улыбке, отравленные иглы просыпались на палубу, но он не стал подбирать их, а взял да и махнул куда-то вниз.

— Что с ним? — поразился Алекс. — Решил акулам провизии подбросить?

Хотел еще добавить, что так было бы лучше, меньше хлопот, но Рамос добежал до перерубленного бушприта и провозгласил:

— Мы на что-то сели!

Анита подошла к нему и глянула за борт. Там, в воде, тускло подсвеченной последними отблесками вечерней зари, виднелось каменное ложе. Шхуна с разбега наползла на него, потому и остановилась. Оно было гладким, без выбоин и выступов, это позволило избежать столкновения и, надо полагать, повреждений.

— Мель посреди моря? — Максимов прислонил ставшую ненужной дубинку к нактоузу и тоже оглядел нежданно возникшее препятствие.

— Это возможно, — ответил Рамос. — Капитан говорил, что в Центральной Америке много этих… сейсмических зон. Произошло подводное извержение, вот скала и поднялась к поверхности моря. Наше счастье, что она плоская, как стол.

Анита приоткрыла люк.

— Вероника! Эй, ты в трюме? Глянь-ка, не протекает ли корабль!

— Тут глаз выколи, Анна Сергевна! — донеслось снизу. — Ни бельмеса не видать… А на слух… не журчит вроде…

— Я сам проверю! — Рамос загрохотал сапогами по ступенькам.

Анита вновь повернулась к скале, застопорившей ход «Избавителя». Вода покрывала каменную плоскость дюймов на десять. В угасавшем свете определить точную площадь мели не представлялось возможным. Приблизительно в полутора десятках саженей от носа шхуны Анита различила выступавшую над водой глыбу с замысловатыми контурами. Туда, к этой глыбе, спешил Джимба, вздымая тысячи брызг.

Анита поделилась с Алексом пришедшими на ум опасениями:

— А ведь мы застряли намертво! Вытащить нас некому.

Максимов посоветовал ей не унывать:

— Подумаешь! Шхуна цела… ну, почти. А снять ее с мели — пустяк! Бросим якорь, зацепимся за дно и сдернем ее, как пушинку!

Столько бравады было в его тоне, что Анита безошибочно определила: он и сам не верит в легкость осуществления своей задумки.

Из трюма вылез Рамос, Вероника за ним несла зажженный факел. Яркий огонь, раздуваемый ветром, засиял над палубой, по ней растеклись бледно-желтые отсветы, и только теперь стало понятно, что уже совсем стемнело, и шхуну окружила самая настоящая ночь. А ведь капитанские часы не прозвонили еще и восьми вечера.

— Новых пробоин нет, — отчитался Рамос. — На старой немного отошла заплатка, я поправил.

Алекс немедля высказал ему идею касательно снятия судна с мели посредством якоря. Мексиканец отнесся к ней скептически.

— Учтите, что у нас нет кабестана, его разбило пиратским ядром. А стягивать шхуну со скалы вручную малыми силами… Удастся ли?

— Надо пробовать! Не век же нам тут торчать!

Энергия Максимова передалась Рамосу, и он более не перечил. Вдвоем они перенесли тяжеленный якорь на корму и забросили как можно дальше. Будь на шхуне шлюпка, его бы полагалось отвезти в море на всю длину имеющейся цепи, но, как мы помним, единственная лодчонка — четырехвесельный ялик — погибла вместе с капитаном Руэдой при взрыве неприятельского брига.

Женщинам было поручено обеспечить подсветку. Анита и Вероника встали у обводов кормы, каждая с факелом. Якорь ушел на дно. Рамос подергал цепь, она висела дрябло.

— Давайте еще раз!

Анита то и дело озиралась — ожидала, что Джимба, прогулявшись по скале, которая не должна была простираться слишком далеко, вернется на судно, причем незнамо в каком настроении. Вдруг он раздумает миндальничать и перестреляет всех из своей трубки как кроликов?

Но Джимба не появлялся и не давал о себе знать ни малейшим звуком. Это тоже настораживало.

Якорь забросили вторично, и цепь туго натянулась. Максимов и Рамос ухватились за нее и уперлись ногами в пол, как на соревнованиях по перетягиванию каната. Шхуна, однако, не сдвинулась ни на миллиметр. Анита воткнула факел в расщепленный борт и крикнула Веронике:

— Помогай!

Они выстроились как герои русской народной сказки. Дернули — раз, другой. Максимов запел «Дубинушку», Рамос — что-то ободряющее мексиканское. Корабль покачнулся, казалось, он вот-вот сойдет со своего постамента. Но силенок явно не хватало.

Тянули, пока не выдохлись. Вероника первой разжала руки и села, обмахиваясь ладонью и приговаривая: «Ой, мамочки, ой, божечки!» Прочие повалились кто куда.

— Ерунда! — упрямствовал Максимов и яростно лохматил слипшиеся от пота волосы. — Отдохнем и начнем сызнова.

Рамос отговорил его, сославшись на то, что сейчас в этой местности — время низкой воды. Говоря иначе — отлив. Для повторной попытки вернее будет дождаться глубокой ночи, когда море поднимется и достигнет наивысшей точки. Правда, предупредил:

— Приливы здесь невелики, больше чем на пятнадцать дюймов можем не рассчитывать. Но и то хлеб…

Таким образом, выходило, что какие-либо усилия по вызволению шхуны из плена в данный момент бесполезны — следовало ждать. Алекс был недоволен и не скрывал этого. Во-первых, его бесило вынужденное бездействие, а во-вторых, вечером стала ощутимо портиться погода. Крепчал ветер, он с разгону налетал на паруса, и Рамос принял решение спустить их от греха подальше, ибо запасные отсутствовали, и в случае порчи бегучего такелажа его ничем нельзя было заменить.

— Не нагнало бы нам ненастья, как в прошлую ночь, — высказала опасение Вероника, прислушиваясь к разволновавшемуся морю.

Мысли Аниты были заняты сбежавшим Джимбой. Почему он скрылся и куда? Скальный пятачок невелик, запрятаться там негде. Не готовится ли какая-нибудь каверза, в сравнении с которой стрелы и кинжалы покажутся детскими игрушками? Не зря же звучали все эти филиппики с упоминанием Радужного Змея и проклятья, якобы нависшего над кораблем…

— Мы должны найти его! — Анита перешла с кормы на нос и осветила факелом пространство вокруг себя, но мало что разглядела, потому что огонь рассеивал мрак лишь в пяти-шести футах от ее руки, а далее чернота была гуще дегтя.

— Должны? — Алекс думал иначе. — Зачем? Чтобы ему было сподручнее всадить в нас иголку с ядом? Ну уж дудки! Субъект, который убил семерых, не преминет убить и еще четверых.

— Ты несправедлив. У нас нет подтверждений, что он убил хоть кого-то… А найти его надо, чтобы еще раз попытаться снять шхуну с мели. Джимба силен, его мускулов нам как раз и недостает.

— Сеньора речет разумно, — рассудил Рамос в стиле древних мудрецов. — У меня нет убежденности, что Джимба поддастся на наши уговоры, но мы в любом случае не можем бросить его здесь.

Большинством голосов выступили за то, чтобы высадиться на скалу. Максимов, видя, что остался в меньшинстве, поворчал немного, но упираться не стал и снарядился так, словно готовился к военной кампании: засунул за пояс нож, прихватил топор и острогу. Рамос тоже понимал, что прогулка вряд ли выдастся безмятежной, и вооружился ломом.

Служанке наказали сидеть на судне, она не возражала. Алекс предложил и Аните не рисковать, но получил отказ. Она ни за что не хотела пребывать в неизвестности, покуда ее благоверный будет бродить где-то в потемках, отыскивая помешанного на божественных знаках фанатика.

На носу шхуны пристроили два факела и велели Веронике следить, чтобы они горели исправно. Еще два взяли с собой, рассчитывая зажечь уже внизу.

Спуск по веревочной лестнице прошел благополучно. Ступни и лодыжки погрузились в теплую воду. Анита предварительно разулась и чувствовала себя превосходно.

Прежде чем пуститься на разведку, Максимов для очистки совести подковырнул корпус корабля острогой — вдруг получится столкнуть его с каменного стапеля. Рамос использовал в качестве рычага лом, но потуги оказались напрасными. Шхуна сидела как приклеенная.

— Довольно! — прекратил мексиканнец бесплодные старания. — Или надорвемся, или попортим обшивку. Ни то, ни другое нам ни к чему.

Зажгли факелы. Колеблющееся море в их свете играло малахитовыми, лазоревыми и пурпурными красками. Будто цветные камушки выпали из разбитого калейдоскопа, которым, судя по размеру, забавлялся титан, и рассыпались на версты вокруг, но не утратили своего блеска. «Чудо-чудное, диво-дивное!» — как сказывали старухи в русских деревнях.

— Джимба! — Рамос вычертил в воздухе огненный зигзаг. — Ты где? Иди к нам!

Ни отклика, ни шороха, который выдал бы местонахождение австралийца.

Анита указала своим факелом на кривобокую громаду, выступавшую из темноты.

— Он может быть только там!

Громада впечатляла и своими габаритами и формой: что-то среднее между крестообразным дольменом и небрежно высеченной фигурой человека с разведенными в стороны руками. Но при ближайшем рассмотрении Анита признала, что сие творение — сугубо природное. Нынешний вид скале придал не резец мастера, а совместный труд ветра и воды.

— Интересно, — Максимов понизил голос, как будто они вошли под своды храма или приблизились к святыне, — Джимба знал об этом рифе?

Рамос отринул озвученную гипотезу как несостоятельную:

— Эта мель нигде не обозначена, я справился с атласом капитана Руэды. Нас занесло сюда случайно, потому что шхуна сбилась с курса.

— Но место красивое, — признала Анита. — И завораживающее. Словно добро и зло сошлись воедино.

— Ну ты и горазда выдумывать! — привычно попрекнул ее Алекс, но больше ничего не сказал, потому что они обошли выступ и узрели Джимбу.

Он сидел, вжавшись спиной в нишу в скале, подобрав ноги, и держал перед собой в полусогнутой руке какие-то сморщенные комочки. Они помещались в ладонной выемке. Он слизывал их языком и пережевывал. Взгляд его был светел и привольно блуждал по морским ширям. Появление попутчиков и свет факелов, разорвавших темень, не вывели его из душевного равновесия.

— Что это у тебя? — Алекс взял один комочек, прикусил зубами. — Фу! Похоже на сушеный гриб.

Анита забрала у него трофей, тоже попробовала на зуб, причмокнула и скривилась, ощутив горький привкус.

— Это и есть гриб. Но не простой, а из тех, что употребляют шаманы, чтобы связаться с богами, духами, короче говоря, с потусторонним миром.

Наконец-то она открыла причину непрекращающихся жевательных движений, производимых Джимбой. И для нее многое стало очевидным.

— Еще за три тысячи лет до нас китайцы использовали гашиш, скифы — конопляное семя, а южноамериканские индейцы жевали листья коки. Человечество всегда искало способ вызвать «искусственную радость», в особенности, когда надо было отвлечься от неприятностей. И понемногу привыкало к наркотикам. Помнишь, Алекс, у тебя в Петербурге был друг-опиоман? Сначала он храбрился, уверял, что может расстаться с этой привычкой в любой день, когда захочет. Но опиум поборол его, все кончилось трагично…

— Джимба пристрастился к зелью? — Рамос ударил снизу по ладони австралийца, и кусочки дурманных грибов просыпались на водное зеркало, волны подхватили их и унесли далеко-далеко.

— Зачем ты? — Джимба мутно посмотрел на него. — Все равно нам не выжить. А с этим, — он пошарил под накидкой и извлек еще горсточку сухого грибного фарша, — с этим умирать не так жутко…

Он не проявлял агрессии, не доставал ни кинжала, ни духовой трубки. Воинственная страсть, полчаса назад владевшая им, улетучилась. Он сидел, наполовину залитый водою, в позе брахмана, жевал свою малопривлекательную закуску и был настроен на думы о вечном.

— Вставай! — Рамос схватил его за вихор и потянул к себе. — Шхуна на мели… Между прочим, по твоей вине. Норд-вест раздувается, мы должны поскорее снять ее со скалы.

— Снимайте, — ипохондрически ответил Джимба и забросил в рот не меньше унции грибов. — Я вам не мешаю.

— Да он над нами издевается! — вскипел Максимов. — Чего с ним возиться? Берем за руки, за ноги и тащим к кораблю. Макнем пару раз в море — авось протрезвеет.

— Это не подействует, — Рамос передал Алексу свой факел. — Отойдите. Я поговорю с ним с глазу на глаз.

Максимов глянул на Аниту, как бы испрашивая разрешения. Она кивком одобрила план Рамоса и осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой каменной плите, отошла шагов на пять к шхуне. То же самое сделал Алекс.

Они стояли в качавшихся световых разводах, отбрасываемых двумя факелами, которые горели позади них на носу корабля. Еще один факел полыхал в руке у Аниты, с него падали тяжелые капли смолы и с шипением опускались на скалистый пьедестал.

— Анна Сергевна, Лексей Петрович! Ну что там?

Вероника свесилась через борт и изнывала от любопытства. Максимов, не оборачиваясь, зыкнул на нее.

Ожидание затягивалось. Алекс топтался на месте, обмакивал то одну, то другую ногу.

— Не по душе мне это, — выговорил он, когда ждать стало совсем невмочь. — Слишком долгий у сеньора Рамоса тет-а-тет с дикарем, который после своих грибов лыка не вяжет… Не находишь?

От фразы веяло моветоном, но по большому счету спорить было не с чем.

— Пойдем посмотрим, что они там делают?

— Пойдем!

Они зашагали вперед, разгоняя волны, но, едва дошли до каменистого выступа, как из-за него показался Рамос. Он был растерян, факел держал вкривь и не замечал, что смола в трех местах прожгла ему куртку.

— Джимба… С ним неладное…

Анита, охваченная скверными предчувствиями, завернула за дольмен. Джимба сидел в нише с откинутой назад головой, его руки плетьми свесились вниз. Зеницы неподвижны, рот приоткрыт, губы сизые — определить летальный исход можно было и без медика.

Максимов набросился на Рамоса.

— Что вы с ним сделали? Вы его убили?

— Да нет же! Я говорил с ним, он слушал, даже жевать прекратил, а потом вдруг захрипел, дернулся — и вот…

— Кроме вас, рядом с ним никого не было! От чего же он умер?

— Понятия не имею! На теле нет повреждений — гляньте сами. Я подумал, что он чем-нибудь отравился, но у него не было ничего, кроме сушеных грибов, а к ним он уже привык.

— Нонсенс!

И все замолчали, устремив взоры на мертвого Джимбу, который теперь никогда не сумеет раскрыть ни тайны своей гибели, ни других мистерий, если они у него имелись.

Аните причудилось, что он шелохнулся и скосил на нее зрачок. Она помимо воли отступила на край залитого водой скального плато. Внезапно кто-то сзади схватил ее поперек и сжал в объятиях, как в тисках. Факел выпал и погас. Она захлебнулась криком, дыхание сперло, а неизвестный злодей сдернул ее со скалы и поволок на глубину.

Очутившись по горло в воде, Анита схватилась за кромку рифа. Та оказалась скользкой, пальцы съезжали, а навалившаяся тяжесть тянула книзу.

— Алекс!

Максимов уже и так был рядом — протягивал ей руку.

— Хватайся!

Для начала неплохо бы избавиться от того, кто на нее напал. Анита извернулась и лягнула его пяткой, попала в мягкое. Заработала наугад локтями, и они тоже с противным чмоканьем замолотили по сгустку слизи.

Да кто же это?

— Нелли, пригни голову!

Она нырнула под воду, и над ней пролетела острога. Клещи разжались, и освобожденная от груза Анита сумела вдеть босую стопу в расщелину скалы. Приподнялась, вынырнула. Максимов вынул ее из воды, подержал на вытянутых руках, давая обтечь, и поставил перед собой.

— Спасибо, Алекс! Если бы не ты, этот дракон утянул бы меня на дно…

У страха глаза велики. Напавшее на нее животное вовсе не походило на дракона: близ мели извивался клубок щупалец, в середине которого торчала острога. Цвет кожи уродца на глазах менялся, становясь из малинового зеленым, а вокруг растекалось бурое облако.

— Это карибский осьминог, сеньора, — пояснил Рамос. — Обычно они не превышают пяти фунтов, но вам попался на диво крупный…

— Мне всегда везет… Он хотел меня слопать?

— У этих осьминогов в ходу каннибализм, то есть они могут питаться себе подобными. Но о том, что они нападают на человека, я никогда не слышал. Наверное, его кто-то напугал или разозлил.

Осьминог постепенно ослаб, прекратил борьбу, и тяжелая острога увлекла его в глубь моря.

Мокрая туника облепляла Аниту, делая формы неприлично рельефными. Утешало одно: факел в руке сеньора Рамоса почти догорел и света давал с гулькин нос. А в сумраке интимные подробности скрадываются. Еще и Алекс заслонил ее собой.

— Надо возвращаться на шхуну, — сказал он. — Вода прибывает, часа через два можем попробовать снять судно с мели.

— А как же Джимба? — Анита посмотрела на австралийца, застывшего в нише подобно памятнику.

— А что Джимба? Он нам уже не помощник.

— Я не об этом. Бросим его на съедение рыбам?

— А у нас есть выбор? Сейчас не до похорон. И какая разница: оставим мы его здесь или зашьем в мешок и опустим в море? Участь одинакова: рыбы и осьминоги в любом случае до него доберутся. Если возражаешь, давай спросим у нашего капитана. Решение за ним.

Факел догорел, и Рамос бросил почерневшую палку под ноги. Ее подхватило ускорившимся течением, понесло через мель.

— Сеньор Алекс прав. Эта скала станет для Джимбы подходящей могилой. Мы едва ли что-то можем для него сделать…

Огласив свой вердикт, он направился к кораблю. Анита и Алекс шли по бокам — натуральный почетный эскорт. Анита как смогла выжала тунику и расправила, подставив ветру.

Однако не заботы о гардеробе одолевали ее. В голове докучливой мухой билась мысль, что из всего экипажа «Избавителя» выжил только Рамос. И поскольку Анита совершенно точно знала, что ни она сама, ни Алекс, ни того пуще Вероника убийцами не являются, выходило, что со своими товарищами по команде разделался он. Смерть Джимбы — лишнее тому подтверждение, ибо один лишь Рамос имел возможность спровадить его на небеса — задушить или легонько тюкнуть отравленной стрелой, не оставив кровавой раны. При отсутствии лекаря, который способен провести подробный осмотр и вскрытие, уличить его невозможно. Он это знает, потому и держится так безмятежно.

Но как быть с мотивами? С чего бы мексиканцу замыслить и осуществить эдакое злодеяние? С маниаком он не схож, религиозные ритуалы, тем более с жертвоприношениями, тоже, кажется, не по его части. Месть Анита отмела сразу. Не могла же вся разношерстная команда в такой мере насолить Рамосу, что он объявил ей вендетту. Выгода? Глупо. Все, что ему достанется (хотя и в этом Анита не была уверена, потому что не знала местных законов), — ломаная-переломаная шхуна, которую нужно еще довести до берега. Не тот приз, ради коего решаются на душегубства.

Рамос не был графом Калиостро и не обладал способностью читать людские помыслы, как буквы с листа, однако сейчас ему и не требовалась особая проницательность, дабы уразуметь, о чем задумалась вымокшая до нитки, но по-прежнему прекрасная сеньора.

— Вы считаете, что это я всех погубил? — он уловил ее замешательство и подбодрил: — Говорите смело, я хочу знать правду.

— Сеньор Рамос, — дипломатично начала Анита, — вас я заподозрила бы в последнюю очередь, но факты… Всех, кто, по моему мнению, был способен это совершить, уже нет на свете, а смерти продолжаются. Остались только вы. Прошу прощения, но какой вывод мне следует сделать?

Рамос, храня молчание, влез на шхуну, за ним поднялись и Анита с Алексом. Вероника встретила их так бурно, словно они вернулись из экспедиции, в которой не имели шансов выжить. Сообщение о гибели Джимбы вызвало у нее смешанную реакцию: она и рада была избавиться от «самашедчаго папуаса», но христианские убеждения не позволяли ей желать ему смерти. И чему, скажите на милость, радоваться, когда костлявая продолжает орудовать своей косой?

— Кто ж теперича-то, Анна Сергевна? — залепетала Вероника, умоляюще глядя на Аниту, как на спасительницу, от которой всецело зависело будущее. — Неужель и за нас примется?

Анита не ответила. Не из вредности, а потому что не знала. Она чувствовала себя опустошенной и побежденной — как Бонапарт после Ватерлоо. Целые сутки, начиная со вчерашнего вечера, над нею откровенно издевались, водили за нос. Она добросовестно дедуктировала, перебрасывала мостики между причинами и следствиями, подводила под свои выводы доказательные базы, но действительность словно в насмешку переворачивала все с ног на голову. Ни одно из ее подозрений не оправдалось. Хуже: все, кого она причисляла к преступникам, тут же отправлялись на рандеву с предыдущими жертвами, исчезали с лица земли, и приходилось начинать сначала.

«К чему же мы пришли?» — спросила себя Анита. Возводить обвинения, кроме Рамоса, больше не на кого, но она, хоть тресни, не может поверить в то, что он убийца. Не может, и все тут.

— Я не убивал, — эхом, созвучным с ее мыслями, отозвался голос Рамоса. — И вам это известно.

— Кто тогда убил? — спросил Максимов. — Не сами же они! Индус, пусть и йог, но не сумел бы пырнуть себя ножом в спину. А Нконо со связанными руками не выстрелил бы себе в лоб…

— Нет-нет! — перебила его Анита. — Это были убийства. И я жалею, что сеньор Рамос не хочет нам помочь раскрыть имя преступника.

— Вы напрасно думаете, будто оно мне известно. — Мексиканец смерил ее долгим взглядом, помолчал и закончил: — А если бы я его и знал, то все равно не назвал бы.

Бом-м! бом-м! бом-м!.. В простреленной, перекосившейся рубке начали бить капитанские часы. Они били медленно, с надсадой, а их механизм клокотал, как легкие заядлого курильщика. Рамос двинулся к пролому в стене.

— Скоро остановятся, надо завести…

Какой же он был ответственный, этот латиноамериканский кабальеро! Гибли его товарищи, шхуна могла трижды утонуть или разлететься на куски, а он думал о том, как выполнить наказ мертвого капитана и не дать остановиться часам, которые никому уже не были нужны.

Рубка зияла дырами, как швейцарский сыр. Аните хорошо было видно, как Рамос подошел к башне с ходиками и проверил, не повреждена ли она. Неисповедимый рок хранил ее, ни один осколок не задел шлифованных дубовых граней и циферблата. Рамос легонько, чтобы не поцарапать, придержал ее своей железной лапой, а левой рукой в перчатке достал ключик.

«Их надо заводить дважды в сутки», — вспомнила Анита.

Внезапно ее размышления круто поменяли русло.

— Сеньор Рамос! Когда я… когда мы с Алексом попали сюда, на корабль, меня одолевало множество вопросов. Кашель Накамуры, жвачка Джимбы… Все эти загадки уже разрешены. Кроме одной. Почему вы никогда не снимаете перчатку с левой руки?

Рамос вздрогнул и промахнулся ключиком мимо черного отверстия в циферблате.

— Зачем вам это, сеньора? Есть вещи, о которых мне не хотелось бы распространяться…

Но она настаивала:

— Что у вас там? Покажите!

Рамос угрожающе вскинул железную длань. В нестойких факельных проблесках, прорывавшихся в рубку, он смотрелся как посланец Люцифера.

Но Максимов не страдал чрезмерной впечатлительностью.

— Да что его упрашивать, Нелли? Сейчас поглядим!

Он поднял валявшийся на палубе лом, который они брали с собой на скалу, и вошел в рубку.

Рамос попал-таки ключиком в скважину, но, видя, с какой решимостью приближается Алекс, отложил дела на потом.

— Право же, вам лучше бы этого не требовать. Хотя… теперь уже неважно.

Он вцепился зубами в перчатку и содрал ее с руки. Узловатые пальцы были изборождены нагноившимися язвами, усеяны темными пятнами и сыпью.

Алекс встал, будто его приколотили гвоздями к полу рубки, и бросил лом.

— Проказа?

— Так и есть, сеньор. Она у меня уже два года. Не зря ее называют «ленивой смертью». На лице еще ничего не видно, но она точит меня изнутри, а воспаления на руках начались этой зимой. Не из-за ядра мне пришлось отнять правую, а из-за этой болезни, будь она неладна…

— Руэда знал об этом?

— Знал. В свое время я спас его: он приехал из Европы в Мехико, сидел в таверне, когда на него набросились трое молодчиков. Если бы не я, они бы его на уздечки порезали… С того дня он проникся ко мне уважением, мы подружились. Он был славный малый, я ему доверял. И когда заболел, первым делом рассказал ему. Он понимал в медицине, тут вы угадали… И еще он не любил врать. Так мне и сказал: эта болячка не лечится.

— И он взял вас на судно с проказой? — воскликнул Максимов. — Вы же могли всю команду заразить… И нас тоже!

— Ты не читаешь медицинских журналов, Алекс, — укорила его Анита, появившись в дверном проеме. — Благодаря новейшим исследованиям доказано, что проказа не так заразна, как о том свидетельствует народная молва. Чтобы ее подхватить, надо иметь определенную предрасположенность, но даже при контакте с больным необязательно произойдет заражение. Есть уважаемые в научном мире медики, которые утверждают, что проказа — одно из наименее прилипчивых инфекционных заболеваний. А сеньор Рамос, как я погляжу, соблюдает меры безопасности. Эта перчатка, застегнутая наглухо куртка… Из всех участков тела открыто у него только лицо, но он ни к кому не лезет с поцелуями.

— Вас бы я расцеловал, сеньора, — без тени улыбки промолвил Рамос. — Вы невероятно сообразительны. Капитан говорил мне все то же самое, призывал жить полноценно и поменьше думать о недуге. Но я понимал, что обречен… Еще год-полтора, и я сгнию заживо.

Он натянул перчатку на изъязвленную руку и взялся за ключик, торчавший из циферблата.

Едва он это сделал, как в голове у Аниты щелкнуло.

— Стойте! Я теперь все знаю!

Она была зла на себя. Могла бы додуматься и раньше, ведь разгадка лежала на поверхности. Прокаженный Рамос, чахоточный Накамура, теряющий сознание Мак-Лесли, подверженный умопомрачению Карл… На корабле не было ни одного здорового человека. Их болезни не всегда имели ярко выраженное внешнее проявление, но все они разъедали своих носителей и в скором времени должны были свести их в могилу. Убийца только ускорил этот процесс, избавил их от мучений.

— Сеньор Рамос… вы тоже умрете!

— Вы не сделали открытия, сеньора. Я бы даже желал, чтобы это произошло поскорее…

И он начал заводить часы. Крак, крак, крак — хрипкие утробные звуки врезывались в Аниту, как ножевые удары.

— Алекс, останови его! — взмолилась она, явственно представив, что произойдет дальше.

Максимов безотчетно повиновался ее велению — отбросив лом, ринулся на Рамоса с распахнутыми объятиями, чтобы облапить его и оттащить от часов. Однако тот, изловчившись, огрел Алекса по маковке железной лапой.

Ох, и тяжелой оказалась десница, выкованная кузнецом из Монтеррея! Зрение у Максимова погасло, ходившая ходуном палуба вздыбилась, как норовистая лошадь, и он рухнул между каркасом разбитого шкафа и скомканным суконным покрывалом, сползшим с разломанной кровати.

Рамос в последний раз провернул ключик. Выдернул, но отступить не успел — циферблат откинулся, наподобие круглой дверки, и из открывшегося черного зрака вылетела короткая стрела — точь-в-точь как те, которыми пользовался Джимба. Она летела прямо в лицо Рамосу. Он дернулся, но она все же задела его щеку и оставила розоватую полоску.

Помощник капитана, так недолго пробывший главным на судне, провел перчаткой по царапине и поворотился к Аните, будто вопрошая ее, что это была за шутка. Его лицо не выражало ни испуга, ни боли, ничего, кроме легкого удивления.

Анита стояла в дверях рубки и не двигалась. Что уж было суетиться и кричать, когда, как писал соратник Алекса по Тенгинскому полку, «судьбы свершился приговор»… Да и сам сеньор Рамос, осознав неизбежное, не спорил, не паниковал. Складки на его челе разгладились, он как будто испытал облегчение. Такой вид бывает у людей, исполнивших давнюю и заветную мечту. Он отодвинулся от часов, выронил ключик и не упал, а сел под стеной, усмехаясь каким-то своим чувствам и думам.

Очнулся Максимов. Путаясь в покрывале, встал, еле удержался, схватившись за выбоину в стене. Отупело посмотрел на стрелу, застрявшую напротив часовой башни, потом на Рамоса, который уже не дышал, но продолжал улыбаться. Теперь это была вечная и нестираемая улыбка мертвеца.

— Его что… тоже пристукнули? — Алекс потер область головы, где в обозримом будущем должна была вскочить шишка.

— Как видишь… — Анита безучастно привалилась к дверному косяку, вбирая в себя вибрацию шхуны, в бока которой все сильнее и сильнее били волны.

— Это стрела Джимбы…

— Вот мы и познакомились с действием яда, которым она пропитана. Мгновенная смерть и, по-видимому, не такая уж болезненная. Сеньору Рамосу не придется гнить от проказы, он уже не с нами.

Максимов подошел к глубоко засевшей стреле, осмотрел ее, но тронуть не решился.

— Ничего себе! А мы-то держали Джимбу за дикаря…

— Он таким и был, Алекс. Рамоса убил не Джимба.

— Но стрела!

— Я бы, пожалуй, все тебе объяснила, но, если глаза меня не подводят, вон там, в часах, что-то лежит. Кажется, записка… Будь любезен, достань ее. Не бойся, ловушек больше не будет. Все, кому суждено было погибнуть в этом рейсе, погибли.

Максимов не подошел, а подкрался к башне с часами. Прежде чем протянуть руку к тайнику, пристально вгляделся в Рамоса. Осмелившись, запустил пальцы во внутренности ходиков, взялся за белевшую в темноте бумагу, вытащил ее.

Это были страницы, вырванные, судя по формату, из судового журнала. Несмотря на заверения Аниты, Алекс счел за благо отойти подальше от стреляющих часов. Зашуршал найденными листками, но из-за царившего в рубке мрака ничего не смог разобрать.

— Вероника! — позвала Анита.

Подошла служанка с факелом. Она видела все, что произошло с Рамосом, но не смела приблизиться, пока госпожа не потребовала ее присутствия. Факел в ее руке сновал челноком вверх-вниз и выплясывал беспорядочный танец.

— Да не дрожи ты так! — сказала ей Анита. — Все кончено, никто тебя не тронет… Посвети нам. Надо прочитать письмо.

Максимов вышел из рубки и расправил первую из обнаруженных страниц. Вероника услужливо светила ему, подняв факел повыше.

Алекс вчитался в мелкие, тесно лепившиеся строчки.

— Где-то мне уже встречался этот почерк…

— Это писал капитан Руэда, — подсказала Анита. — На наше счастье, он выбрал испанский язык, а не какой-нибудь арамейский или китайский. Читай вслух. Посмотрим, совпадет ли его исповедь с моими предположениями.

— Думаешь, это исповедь?

— А что же еще? Я даже знаю, когда он ее написал.

Алекс откашлялся и приступил к чтению:

— Многоуважаемая сеньора Моррьентес! Очень рассчитываю, что мое послание попадет к вам, и вы его прочтете. Если это случилось, значит, вероятнее всего, задуманный мною план исполнен до конца. Он касается только меня и моих друзей, вы ни в коем разе не должны пострадать и, надеюсь, не пострадали… — экий словоплет!

— Я всегда знала, что образованности и красноречия у него в достатке… Читай дальше!

— Я пишу это письмо, пользуясь короткой передышкой. Под предлогом заполнения журнала я уединился в шлюпке и попытаюсь бегло, за неимением достаточного запаса времени, изложить вам то, до чего вы и сами, без сомнения, додумаетесь. В последнем я убежден, ибо уже неоднократно оценивал вашу прозорливость. Кстати, не корите себя за сделанные ошибки — я со своей стороны постарался, что бы вы шли ложными путями и как можно дольше заблуждались. Иначе мне не удалось бы воплотить свой замысел в полной мере… — Алекс вновь оторвался от чтения, блеснул во мгле глазами. — Да кто он такой, и что это был за замысел?

— Ты еще не понял? Читай!

— Руэда — моя подлинная фамилия, и я действительно моряк, но стал им сравнительно недавно. А по первой специальности я — врач, окончил медицинский факультет в Мадриде. Да-да, мы с вами соотечественники, и тем проще мне будет облегчить душу перед вами. Собственно, для этого я вам и пишу. Сойти со шхуны мне не суждено, священника на ней нет, а я вдруг ощутил потребность рассказать кому-нибудь, что подвигло меня на деяния, которые подавляющее большинство людей посчитали бы преступными. Оправдаете ли вы меня, простите ли — это не имеет значения. Прошу лишь об одном: дочитайте до конца… — какое длинное вступление!

— Алекс, не будь жестокосердным. Подумай: легко ли было бы тебе признаться в девяти убийствах?

— Но довольно пустословия. Я обмолвился, что люди, собранные мною на шхуне в качестве экипажа, — мои друзья. Это абсолютная правда. С каждым из них меня связывает не шапочное знакомство, а многолетняя дружба. Скажу больше: многим из них я обязан жизнью. Рамос вытащил меня из переделки в мексиканской таверне, Карл подобрал в Северном Ледовитом океане, когда лодка, на которой я плыл, разбилась о торос. Близ австралийского побережья на меня напала акула, и если бы не Джимба, мои кости хрустели бы у нее на зубах. Мне всегда сопутствовала удача, я объездил весь мир, десятки раз бывал на грани смерти, но всегда находился кто-то, кто не давал мне погибнуть. И я открыл для себя, что добрых людей, способных на самопожертвование, больше, чем мы привыкли думать… — Максимов перевернул страницу и поднял голову от письма. — Я ничего не понял, Нелли. Он убил своих друзей в знак благодарности?

— Не отвлекайся, Алекс. Он сейчас все разъяснит. В противном случае, зачем бы ему это писать?

— Итак, я странствовал, обрастал друзьями, принимал от них помощь и часто задавался вопросом: чем же могу выразить им свою признательность? Так получалось, что действовали они бескорыстно, и судьба крайне редко предоставляла мне шанс сделать для них что-то, равноценное тому, что они делали для меня. Как вы уже знаете… и как догадывались с первых часов пребывания на шхуне, я — врач. Врач, без ложной скромности, неплохой, разбираюсь в различных медицинских сферах. И, поддерживая связь со своими друзьями, я стал замечать у некоторых из них признаки неизлечимых заболеваний. Что скрывать, сеньора, мы живем в несовершенном веке. Мним себя просвещенными, делаем открытия, но все еще не можем побороть ни чахотку, ни проказу, ни инфлюэнцу… А они, вкупе с другими болезнями, ежегодно уносят миллионы жизней по всему свету. Немудрено, что и часть тех, кем я особенно дорожил, попала в черные списки. Хардинг после золотых приисков стал чувствовать себя плохо, у него выпали волосы, на коже появились волдыри и ожоги. Индейцы толкуют о золотом проклятии, но я знаю, что есть такая болезнь, которая поражает старателей и приводит к образованию злокачественных опухолей[2]. Мак-Лесли — огромный и сильный, как буйвол, — страдал от недуга, названного греками «диабетом». Предложенная французами диета — единственное известное сегодня лечение — не действовала, он терял сознание, и я видел, что осталось ему недолго. У Карла было наследственное психическое расстройство, которое с течением времени привело бы его к беспросветному помешательству. Он либо совершил бы что-нибудь непоправимое и попал на эшафот, либо окончил бы свои дни в желтом доме… Подобные откровения я мог бы сделать и об остальных членах команды, которые к моменту, когда вы читаете эти строки, уже наверняка все до единого мертвы. Но я дорожу каждой минутой и хочу успеть сказать вам главное…

Алекс умолк, ему требовался перерыв. Не то чтобы его утомила читка, нет. Но совершенно невероятными были признания капитана, чтобы воспринимать их с лету, без мысленного переваривания. А Анита — та ничего, слушала с видом участника консилиума, которому коллега втолковывает то, что и так было понятно.

— Следующие два-три абзаца можешь пропустить. Или лучше пробеги их глазами и сверь с тем, что я скажу… Капитан пишет, что друзей у него было много, но эти девять входили в категорию обреченных. Причем настигавшая их смерть обещала стать мучительной. Тогда-то он и придумал этот рейс в никуда — на судне с символическим названием «Избавитель» и с грузом, состоящим из бесполезного песка. Шхуна не должна была дойти до Маракайбо. Истребив экипаж, он взорвал бы ее вместе с собой при помощи реактивов, которые для этой цели хранил в сундуке. Думаю, таков был изначальный план.

Максимов просмотрел следующую страницу.

— Да, об этом он и пишет… «Хотел избавить их от страданий… это и стало бы моей благодарностью… Я рассматривал их положение с медицинской точки зрения и сделал вывод, что так будет лучше…» По-моему, у него не все дома! — и Алекс покрутил пальцем у виска.

— Мы не вправе его осуждать, он действовал с позиции милосердия. Не смотри на меня так, Алекс… Я бы никогда не смогла спровадить ближнего к предкам, у меня бы рука не поднялась. Но Руэда — медик. А знаешь, что писал по этому поводу Фрэнсис Бэкон в шестнадцатом веке? «Врач должен не только пытаться излечить больного, но и стараться облегчить его муки, даже тогда, когда спасти его нельзя. Возможность сделать смерть больного легкой воспринимается в этом случае как великое счастье…» Великое счастье — вдумайся в эти слова!

Максимов и к Бэкону применил неблагозвучный эпитет, но затягивать полемику не стал, вновь углубился в чтение письма, желая поскорее добраться до сути.

Анита же, не встретив сопротивления, говорила дальше:

— Я с самого начала обращала внимание на то, что убийца стремится причинить жертвам минимум боли. Удар кинжалом в сердце или выстрел в лоб — это мгновенная смерть. Мак-Лесли и Деметру он убил во сне, они даже улыбались… Для Хардинга был приготовлен быстродействующий яд, для Накамуры — электрический разряд, который сразу парализовал его и отнял чувства.

— Все это так… Но что произошло с Карлом и Джимбой? Они погибли, когда капитан сам уже покоился на дне Карибского моря. Как он достал их оттуда?

— Вот это самое интересное… У меня есть версии, но давай дочитаем письмо. Может, сеньор Руэда по доброте своей подарил нам и эту разгадку?

Алекс распрямил последнюю страницу. Буквы на ней были написаны второпях и с помарками, словно капитан очень спешил.

— Свое письмо я дописываю под обстрелом пиратов. Предвидеть их появление было невозможно. Я запустил реакцию синтеза гремучего серебра, и у меня есть минута-две, чтобы сказать вам, сеньора, и в вашем лице всем людям Земли последнее прости. Я знаю, что погибну, но эта участь куда благороднее той, которую я задумал вначале. Что касается моего плана, то он будет доведен до конца и без моего непосредственного присутствия. Я когда-то брал уроки у великого французского месмериста Жозефа Делёза, он нашел меня весьма способным учеником. Это умение пригодилось мне сейчас. Я внушил Карлу, что он должен убить себя, когда пробьет семь. Так и произойдет. С Рамосом еще проще — он исполнителен и вечером по обыкновению заведет мои часы. И получит смертельный гостинец, который я позаимствовал у Джимбы и снабдил пружиной. Эти часы с секретом подарил мне один швейцарский мастер, но вдаваться в историю некогда, реакция уже идет, а пираты подходят вплотную, я могу опоздать… Кого еще не упомянул? Ах, да! Когда я был в Японии, где познакомился с Накамурой, мне привелось столкнуться с редким местным явлением, которое используют ниндзя. Оно называется «касанием отсроченной смерти», суть его в том, что мастер воздействует на определенную точку на теле человека — как правило, в районе пупка, — после чего в организме наступают необратимые изменения. Они проявляются не моментально, а могут быть отложены на день, на неделю — в зависимости от расчета. Этой техникой владеют очень немногие, но мне посчастливилось свести знакомство со знахарем, приехавшим с Окинавы, он и передал мне азы своего мастерства. По моим прикидкам, Джимба должен умереть сегодня ближе к ночи. Мне жаль его, но его пристрастие хуже опиомании, и он так же неизлечим, как и другие мои товарищи…

Анита, слушая, кивала.

— Да… да… И про отсроченную смерть я когда-то слышала. Странно, что капитан Руэда не применил этот способ ко всем без исключения жертвам…

— Наверное, не хотел повторяться? Разнообразие способов убийства запутывало нас, мешало определить виновника…

— Так или иначе, я проявила непростительное тугодумие. Еще прошлой ночью, когда обшаривала матросские рундуки, мне попадались среди прочих вещей самые разные порошки и жидкости в стеклянных пузырьках. Нужно было пошевелить мозгами и догадаться: это лекарства и обезболивающие препараты. Вся команда состояла из больных! Я об этом даже не подумала, а ведь все было так просто… Что там еще в письме?

Максимов повертел листок, исчерченный почти неразборчивыми каракулями.

— Больше ничего важного. Капитан прощается с нами, извиняется за доставленные неудобства… А, вот еще постскриптум, если сумею прочитать… — он едва разобрал сделанную внизу листка приписку: — Желаю вам добраться до берега. Не могу снабдить деньгами, но у меня есть маленький подарок, который поможет вам обосноваться на новом месте. — И где же этот подарок?

— Посмотри в часах. Тайник, кажется, просторный.

Алекс передал Аните письмо и запустил руку в часы. Сделал это смелее, чем в первый раз, и был вознагражден.

— Райское дерево!

Анита взяла у него хорошо знакомые гнилушки.

— Привет от Санкара… Конечно, он привез его не для продажи, а как панацею для себя и приятелей. Но, как не жаль, панацеи не существует, это миф… — она взвесила деревяшки на ладони. — Это настоящее сокровище. Сеньор Руэда щедр. Он сделал нам поистине королевский дар.

— Мы же не станем от него отказываться? Мертвым сокровища ни к чему, а у нас ни гроша за душой.

Анита могла бы напомнить, что в открытом море деньги не имеют ни малейшей ценности, но Алекс и сам это знал.

— Нелли, я обещал тебе, что доведу шхуну до берега, и я это сделаю. Время к полуночи, идет прилив, можно попробовать еще раз сняться с мели.

При других обстоятельствах он подождал бы еще часок или два, чтобы вода достигла наивысшей отметки, однако ветер уже разгулялся вовсю. Грозила повториться буря суточной давности. Шхуна всхлипывала разболтанными снастями, волны старались повалить ее. Промедление могло обернуться бедой.

Анита провела рукой по волосам, они потрескивали и липли к пальцам.

— Будет гроза…

Подтверждая ее слова, где-то вдали пророкотал гром. Исполненный решимости, Максимов прошел на корму и взялся за якорную цепь.

— А ну… все вместе!

— Алекс, подожди… — Анита оглянулась на покинутую рубку. — А что с Рамосом?

— Лишний пассажир, да еще с проказой, нам только в тягость. Мы от него избавимся.

— Ты выбросишь его в море?

— А что еще я могу сделать? Хоронить его со всеми почестями? Прости, но у нас нет на это времени…

— Давай снесем его на скалу и оставим рядом с Джимбой. Это же быстро!

Максимов не скрывал недовольства по поводу ненужной (как ему казалось) задержки, но отказать Аните не сумел. Он наскоро спеленал Рамоса холстиной, перевязал обрывком линя и так, в виде свертка, спустил на скалу. Быстро сошел сам. Вода поднялась уже выше колен, шхуна, как неваляшка, перекатывалась на киле.

Алекс пристроил Рамоса рядом с Джимбой, а когда вернулся назад, не полез сразу на палубу. Попросил Аниту сбросить вниз лом.

— Распределим силы… Я подтолкну отсюда, а вы будете тянуть. Авось снимемся!

Только на авось и можно было полагаться в создавшейся ситуации.

Анита с Вероникой перешли на корму. Цепь, прикрепленная к якорю, засевшему глубоко на дне, была толста. Анита обвила ее вокруг мачты, создав таким образом дополнительный блок. Теперь тянуть можно было, стоя лицом к носу корабля. Эх, еще бы шкив какой-никакой!

— Готовы? — докричался до них Максимов сквозь усиливающийся вой ветра. — Поехали!

Анита с Вероникой, напрягая все имевшиеся силы, потянули цепь на себя. Залязгал лом — это Алекс старался сковырнуть шхуну со скалы. Она, раскачиваемая волнами, ерзала, кренилась, но ни на вершок не сползала с каменной платформы.

— Вероника, еще! Не сдавайся! — простонала Анита.

Служанку не надо было понукать — она при всей своей недалекости осознавала, что дело швах, и корабль во что бы то ни стало должен высвободиться из плена. Если б все зависело только от желания!

Силы иссякли, Анита бросила цепь и прислонилась к фальшборту. Чувствовала она себя отвратительно: мышцы сковала слабость, от перенапряжения и накопившейся усталости разболелась голова, вдобавок подступила тошнота — как тогда, за завтраком на палубе.

Факел, воткнутый в щель на корме, прогорел и свалился в воду. Но, удивительное дело, — свет, если и убавился, то ненамного. Он исходил теперь откуда-то сверху — жидковатый и рассеянный.

— Анна Сергевна! — всполошилась Вероника, воздев очи. — Глядите! Никак ангелы за нами пожаловали…

На концах рей и верхушке грот-мачты распустились небывалые цветы — пушистые, состоящие из бесплотных тончайших ворсинок, каждая из которых горела бледным пламенем. Если не знать, что это такое, то можно и впрямь помыслить о проделках потусторонних сил.

Но Анита, в отличие от неграмотной служанки, имела представление о природе физических явлений.

— Это коронный разряд, дуреха. В народе его называют огнями святого Эльма, но на самом деле его зажигают не святые… Атмосферное электричество. Гроза будет сильной…

Аните делалось все хуже, она и говорила, как умирающая. Перебирая руками верхнюю кромку борта, всю изломанную и щербатую, развернулась лицом к морю, и ее стошнило. Непонятно чем, поскольку она не ела уже более двенадцати часов. О еде сегодня и не думалось, нервы пронизывал ток — того и гляди, сама засветишься, как вольтова дуга…

— Что с тобой, Нелли? — это подошел Максимов. — Ты нездорова?

Чтобы ответить, потребовалось собраться с силами. Она отерла рукою мокрый лоб, позволила Алексу усадить себя на кнехт. Вероника, встревоженная состоянием госпожи, хаотически металась вокруг, предлагала то тряпку, то пресную воду. Анита взяла и то, и другое: водой освежила горло, в тряпку высморкалась. Стало полегче.

Громовые раскаты приближались, огни на мачте разгорались все ярче.

— Отдохни, — сказал Алекс, хотя отдыхать было совсем некогда. — Ты перенервничала, утомилась. Поспи. Через час прилив будет на пике, и я тебя разбужу.

— Нет, Алекс, какой тут сон… А худо мне не потому, что устала.

— А почему?

Анита взглянула на Веронику, точно определяя, достойна ли она быть посвященной в сокровенную тайну. Глубоко вздохнула и выговорила:

— У нас будет ребенок.

Она и не подозревала, что Алекс может быть таким смешным — с вылупленными глазами, разинутым ртом. Вроде не до веселья сейчас, а все ж не сдержалась, прыснула в кулак.

— Ты чего? — двинул он челюстями, как заржавленными.

— А ты чего? У тебя вид, как будто по голове сковородкой треснули.

Для полноты картины надобно добавить, что и Вероника не осталась безучастной к хозяйкиной новости — притиснула к дородной груди полные ладошки и изрекла тривиальное: «Ой, божечки!» Но реакция Вероники Аниту не волновала, куда важнее было, что скажет Алекс. Ужаснется, растеряется, разразится проклятиями?

Он вытянулся перед ней, как солдат на плацу. Чуть не по стойке «смирно» встал. На смурном лице его, как солнце, выглянувшее из-за тучи, появилась улыбка. А потом он поднял Аниту на руки и закружил по палубе, как в давние юные годы, когда их переполняла светлая и чистая влюбленность.

— Нелли, ты не представляешь себе, какая ты у меня замечательная!

Внутри у Аниты от этого кружения снова пробудилось что-то вязкое, толкнувшееся в гортань. Но так не хотелось останавливать Алекса, который в искреннем порыве был прекрасен и счастлив, как никогда.

— Анна Сергевна! — вторглась в идиллию Вероника. — Как же вы в эдаком положении… А кругом-то море сплошное!

Максимов, как хрустальную статуэтку, поставил Аниту перед собой, глядел и глядел на нее с обожанием и ничего не слышал.

— Месяцев семь в запасе есть, — сказала она, успокаивая и себя, и его, и горничную. — Если мы за это время доплетемся до какой-нибудь земли, будет очень хорошо.

— Доплетемся? Да неужели ты думаешь, что я позволю тебе полгода в этой луже болтаться? Домчим как на рысаках!

Алекс, Алекс… Горяч и безрассуден как в двадцать пять лет. Но жена твоя давно уж не глупышка. На рысаках, говоришь? Да этот рыдван к скале прирос прочнее прочного — не отдерешь. Не отпускает Нептун, держит мертвой хваткой.

Но вдохновленный и окрыленный Максимов уже взбирался на грот-мачту. Там он, снуя меж электрических светляков, по-своему перетянул паруса, превратил их в ловушки для ветра. Шквал, дотоле бестолково налетавший сбоку, теперь давил на шхуну под определенным углом и, раскачивая, сдвигал ее назад.

— Готово! — Алекс скатился с мачты, поплевал на руки и взялся за якорную цепь. — У-ух-нем!

Вероника схватилась за железные звенья. Дернули, потянули. Анита, устыдившись своего бездействия, качнулась было к ним, но взгляд Алекса — повелительный, жесткий — остановил ее, как барьер.

— Назад! Сами справимся…

Не иначе Антей в него вселился! Бицепсы вздулись буграми, тело, оплетенное жгутами жил, затвердело под разорванной рубахой. Казалось, сейчас или мачта переломится, или шхуна наконец умерит строптивость и сойдет с мели.

— Движемся! Алекс, мы движемся!

Анита, не сдерживая ликования, захлопала в ладоши. Впрочем, радость была преждевременной: судно продвигалось короткими рывками — по вершку, по два, — а силы бурлаков, как про себя окрестила Анита Алекса и Веронику, таяли на глазах.

Тучи закрыли луну и звезды, блеснуло прямо над головой, и через секунды уши заложило от грохота. Гроза подошла уже совсем близко, до ее центра, таившегося в беспросветной облачности, было не более версты. Анита не понаслышке знала, какой всесокрушающей и не ведающей предела бывает стихия в открытом море. Горе тому, кто угодит под нее даже на большом и надежно построенном корабле. А дырявый, лишенный половины оснастки «Избавитель» — укрытие столь ненадежное, что и говорить нечего…

Анита глянула за борт. Там вскипали буруны, они обхватывали шхуну, тянулись вверх, облизывая борта, и рассыпались на грязно-белые пузыри, которые снова превращались в воду, стекавшую обратно в море. Уже не видно было каменной плиты, хотя глубина увеличилась ненамного. Ветер задул неравномерно, толчками, паруса полоскались и трещали.

Настала полночь. Анита вздрогнула, услыхав, как прорывается сквозь рев бури бой капитанских часов. Они ходили, несмотря на сатанинскую качку и оставшийся распахнутым тайник. Но им не суждено было отбить все двенадцать положенных ударов — циклопических размеров вал вздыбился над шхуной, навалился на перекошенную рубку и смел ее вместе с немногим сохранившимся содержимым. Брусья, доски, осколки стекла, шестерни часового механизма — все это, влекомое потоком, пронеслось по палубе и, проломив противоположный борт, низверглось вниз.

Косо хлынул дождь. Он лупил по лицам, застил глаза пеленой. Анита, охваченная страхом, бросилась к Алексу. Скользя, втиснулась между ним и Вероникой, сдавила руками цепь.

— Еще! Еще! Взяли!

Шхуна как будто услышала ее, очнулась, корма сползла со скалы и нависла над глубиной.

В это мгновение из просевших туч выскочила разветвленная, в виде трезубца, молния. Она озарила небеса ярчайшим всполохом, дотянулась до грот-мачты и расколола ее с такою ж легкостью, с какой отточенный топор раскалывает хлипкую чурку.

Остров Маргарита — самый крупный из Подветренного архипелага — отделяли от материка примерно десять морских миль. Расстояние незначительное, и многие жители Венесуэлы перебрались сюда — кто временно, кто на постоянное жительство. Остров представлял собой два горных массива, соединенных длинной песчаной косой. Ничего привлекательного, зато климат здесь был куда мягче, чем на континенте, где с декабря по апрель царил сухой сезон с изматывающей жарой. На Маргарите погоды стояли ровные, температура воздуха никогда не опускалась ниже двадцати градусов по шкале Цельсия, но и не поднималась выше сорока. Из засушливых районов Южной Америки дули знойные ветры, но с остальных трех сторон остров овевался влажными бризами, так что в целом условия были довольно комфортными.

Пабло переселился на Маргариту в позапрошлом году. До этого он жил в венесуэльской Валенсии, рыбачил у берега, улов продавал на рынке, вырученных денег хватало и на еду, и на одежду, и на поддержание в должном порядке маленькой хижины. Семьей он так и не обзавелся, предпочитал одиночество и покой. Но после обретения страной независимости от Испании, а потом и от Великой Колумбии, о покое пришлось забыть. Власть переходила из рук в руки, постоянно вспыхивали восстания, что привело к кровопролитной гражданской войне. Пабло был сугубо аполитичен и мечтал лишь о том, что бы заваруха поскорее улеглась. Однако она все более разрасталась, и тогда он, продав хижину, переплыл на своем челне на Маргариту.

Отголоски бунтов докатывались и сюда, но все же на малонаселенном острове, где проживали, в основном, рыболовы, было гораздо тише и спокойнее. Пабло быстро освоился, тем более в поселочке, где он нашел себе приют, ему встретились земляки — такие же, как он, переселенцы из Валенсии и Каракаса. Словом, жизнь пошла своим чередом.

Был май, весна близилась к исходу, через две недели должно было наступить календарное лето. Хотя в тропических областях, неподалеку от экватора, смена времен года ощущалась слабо.

Под вечер Пабло неторопливо прогуливался по косе, поглядывал на море. На Маргарите он столкнулся с единственной проблемой: добываемая рыба мало кому была нужна. В селениях, где каждый второй ходил на промысел, а остальные были членами их семей, торговля морской добычей шла трудно. И все же он находил покупателей — то были пассажиры и экипажи судов, изредка встававших тут на якорь, а также представители местной интеллигенции — церковники, судейские, руководство порта, — то есть те, кому по статусу не полагалось самим добывать себе пропитание в океанских глубинах.

Сегодняшний улов был распродан весь, и Пабло имел законное право на вечерний моцион. Он шел по песчаному пляжу, и ленивый прибой ласково обволакивал его босые ноги.

Но что это? На севере, облитый красным заревом угасавшего солнца, вырисовывался корабль. От побережья его отделяло не больше полутора миль. Пабло заслонился рукой от света и рассмотрел невесть откуда взявшийся парусник.

То была шхуна, и ей изрядно досталось во время плавания. Палубные надстройки разрушены, бушприт обрублен, фок-мачта сломана у основания, да и от грот-мачты осталась хорошо если половина. На искривленных, местами обугленных реях висят изорванные паруса.

— Э-эй! — Пабло запрыгал на песке и замахал руками, надеясь привлечь внимание команды, если она была на этом жалком подобии водного транспорта.

Тишина. То ли не слышат, то ли нет там никого. Шхуну, никем не управляемую, течением несло вдоль прибрежья.

Пабло постоял с минуту, погрузив пальцы ног в липкий песок. Есть ли ему дело до этого корабля? Плывет себе, ну и пускай плывет. Но с другой стороны, если шхуна брошена, то, стало быть, она ничья. Вдруг на ней сохранилось что-нибудь имеющее ценность? Пабло не считал себя настолько богатым, чтобы пренебрегать случайными находками.

Он добежал до своей лодки, вытащенной на отмель и привязанной к камню, размотал веревку и взялся за весла. Челн взлетел на волну. Гребцу, который не спускал глаз со шхуны, почудилось, что там, над разбитым бортом, показалась чья-то голова, обмотанная цветастой лентой, но тут же обессиленно упала, скрывшись из вида.

Люди? Может, и так. Тем более надо проверить. Не только из человеколюбия, а и ради шанса получить награду от спасенных. Что если это кто-то из островной знати? Отправились на прогулку в море, заблудились, попали в ураган… Бывает.

Пабло поплевал на ладони, налег на весла, и лодка, подпрыгивая на воде, поплыла наперерез медленно двигавшемуся кораблю.

Писатель, поэт, сценарист. Член Союза писателей России. Автор 37 книг, многие из них выходили в крупных российских издательствах. В Беларуси в издательстве «Четыре четверти» в 2023 г. вышел роман «Призрак Заратустры».

Публиковался в периодических изданиях и альманахах Москвы, Санкт-Петербурга, Берлина, Мурманска, Самары, Саратова, Набережных Челнов, Абакана, Петрозаводска и др.

Обладатель диплома Союза русскоязычных литераторов Австрии (2010) и «Литературного Оскара» в области публицистики (Германия, 2010). Лауреат литературной премии Баева-Подстаницкого (1996), премии губернатора Мурманской области за особый вклад в развитие культуры и искусства (2006), премии «Неизбывный вертоград» (2011), почетной грамоты Союза писателей России (2013). За книгу «Зов Полярной звезды» удостоен национальной премии «Русский детектив» в номинации «Открытие года» (2021). Издание входило в топ-20 самых продаваемых романов детективного жанра в России.

Кавалер медали Приволжской книжной лиги «За заслуги в культуре и искусстве» и литературной медали «Григорий Коновалов».

Автор сценариев мини-сериалов, выходивших на различных ТВ-каналах.

Мать моя! Это конец! (исп.).

Подробнее о соседстве месторождений золота с природным ураном рассказывается в романе «Полюс вечного холода» из цикла о Вадиме Арсеньеве (Прим. авт.).