<p>Михель Гавен</p> <p>Футляр для музыканта</p>

* * *

– Алло! Это Хелен? Это Хелен Бергер?

Он неожиданно услышал свой голос, и сам не узнал его. Он показался ему глуховатым, словно доносился издалека. Серая пустота скрутилась невзрачной большеголовой змейкой и тут же исчезла, точно юркнула в невидимую дыру, оставляя место широкой лужайке с аккуратно подстриженной травой, серебрящейся от света луны, повисшей над плато.

– Алло! Хелен, это Гленн! Ты получила мою открытку?

Высокие длинноиглые сосны, слегка изогнутые от ветра, постоянно дующего с гор, застыли перед входом в двухэтажный дом с белым балконом над крыльцом. Все окна в доме темны – уже наступила ночь, и хозяева давно легли спать. Держа в руках бархатный футляр в форме сердечка с бусами из мелкого жемчуга – на них он потратил весь свой недельный гонорар за игру в оркестре, – Гленн нерешительно переминается с ноги на ногу, а затем… свистит в два пальца – резко, пронзительно. Пушистая серая сова, сверкнув желтыми глазищами, срывается с ветки – серебристые капли от прошедшего вечером дождя, разлетаясь, ударяют ему в лицо, а свист разносит эхо в ущелье.

«Хелен! Неужели она улеглась спать? – думает он с тревогой. – Я же звонил ей сегодня. Сказал, что приду после работы. Забыла?»

– Хелен! – он уже кричит во всю силу, забыв о том, что может потревожить соседей.

– Что ты орешь?!

Окно на втором этаже распахивается. Появляется белокурая головка Хелен в папильотках. Личико не заспано – она и не спала, – но кривится от недовольства.

– Немедленно замолчи! Я сейчас спущусь.

Через мгновение она появляется на пороге. В полосатом ночном халате, руки уперты в бока. Однако губы накрашены, а на лице – свежий слой пудры.

– Имей в виду, – деловито заявляет она с ходу. – Я никуда не пойду.

– Но я пришел к тебе, у на свидание.

Он берет ее за руку и примирительно гладит пальцы.

– Садись, – тянет за собой, усаживаясь на верхнюю ступеньку.

– Вот еще! Здесь холодно!

Хелен раздраженно выдергивает руку.

– Ты сказал, что придешь после работы, а сейчас сколько времени? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Ее глаза гневно сверкают, но он замечает, что она поглядывает на коробку.

– Я и пришел после работы, – объясняет он терпеливо. – Я музыкант, я играю в оркестре. Мы только что закончили концерт. Садись.

Он снова тянет ее за руку. На этот раз она послушно присаживается рядом.

– Ты совсем не изменилась, Хелен, – вздыхает он. – Все такая же сварливая. И такая же красивая.

И, сделав паузу, открывает коробку.

– У меня для тебя подарок.

Мелкий жемчуг мерцает на черном бархате. У Хелен вспыхивает от радости лицо. Но она еще старается не выдать себя и, сделав усилие, с притворным недовольством кривит губы.

– Подарок? А по какому случаю?

– К твоему дню рождения.

– У меня день рождения в ноябре, а сейчас еще только сентябрь, – замечает она язвительно.

– Так это еще к прошлому дню рождения, – быстро исправляется он.

– Ах, к прошлому!

Хелен смеется и, взяв коробку, рассматривает бусы.

– Очень красивые…

– Позволь, я проверю размер.

Он берет бусы из коробки и хочет надеть их на Хелен. В это время дверь позади них распахивается. Обернувшись, Гленн вскакивает в испуге. На пороге – отец Хелен. Он полностью одет, в руке… охотничье ружье.

– Мистер Бергер… я только…

Он поспешно отступает назад и, потеряв равновесие, чуть не падает с лестницы, успев схватиться за перила. Хелен подхватывает его под руку, ее голубые глаза смеются.

– Спокойно, сынок.

Мистер Бергер проходит мимо по ступеням.

– Я всего лишь иду на охоту. На зайцев…

– Мне кажется, фрау Сэтерлэнд, он пришел в себя.

Женский голос обрывает его воспоминания. Но это не голос Хелен – чужой, суховатый, даже безразличный. К тому же говорят не по-английски. И хотя он с детства знает немецкий – на этом языке между собой частенько переговаривались его бабушка и мать, – он не сразу понимает смысл сказанного. Он приоткрыл глаза – веки как будто слиплись и кажутся тяжелыми. Яркий белый свет сразу ударяет в глаза. Серая тень, заметная на белой стене, движется в его сторону. Через мгновение она обретает реальные очертания. Высокая женщина в строгом черном платье и белом переднике с красным медицинским крестом наклоняется над ним. Из-под белой косынки виднеются подернутые сединой волосы. Взгляд серых глаз, окруженных мелкими морщинками, внимательный и серьезный. Ясно, что это медицинская сестра.

– Фрау Сэтерлэнд, – повторяет она, повернувшись в сторону. – Это совершенно точно. Он пришел в себя. Надо доложить бригаденфюреру.

– Не будем торопиться, фрау Кнобель.

Еще один женский голос прозвучал позади него – ясно и близко, почти рядом. Этот голос был другой – немного низкий, как будто надломленный, но мягкий. Послышался глухой стук каблуков об пол, женщина подошла и встала рядом с сестрой, заслонив окно. Невысокого роста, в белом медицинском халате. Густые каштановые волосы скручены в узел на затылке. Красиво изогнутые темные брови чуть сдвинуты над переносицей, взгляд светлых, зеленоватых глаз – внимательный и спокойный. Она взяла его за руку, проверяя пульс.

– Да, вы совершенно правы, фрау Кнобель, – произнесла через мгновение. – Нашему пациенту лучше.

Она наклонилась и положила ладонь ему на лоб.

– Жар спал.

Он ясно ощутил мягкое прикосновение пальцев и тонкий запах вербены, исходящий от нее. На мгновение он почувствовал успокоение. Вдруг она повернулась к сестре. Белый воротник халата сместился – он увидел серую ткань мундира под ним и две буквы СС на черном фоне. Его точно поразил разряд электрического тока: «Плен! Плен! Я в плену! В немецком госпитале!» – эта мысль заполнила его сознание, он почувствовал сильную боль в затылке, окно за спиной женщины в белом халате закачалось, в нем в беспорядочном вихре кружились снежинки Затем он снова увидел бледное лицо Хелен – широко распахнутые испуганные глаза, комья мокрого снега, застывшие на спутанных волосах. Они ехали в свой первый гастрольный тур. Их пригласил владелец танцевального зала в Бостоне поиграть у него несколько вечеров.

После неудач и безденежья такое предложение казалось везеньем. Но в ноябре шли дожди, затем выпал снег, а ночной мороз превратил дороги в каток. Они попали в сугроб, сломали полуось. До Бостона пришлось добираться едва ли не пешком. Хелен сильно простудилась и попала в больницу. Тогда они узнали, что она никогда не сможет иметь детей.

Снег за окном кружился все быстрее. Растревоженный мозг беспорядочно подбрасывал картины из прошлого – давнего и того, что случилось недавно. Начало наступления союзников в Нормандии. Хлесткие заголовки газет: «Армии союзников штурмуют Францию!», «Кольцо танков и людей сжимается вокруг врага!», «Семь тысяч самолетов союзников над Францией!», «Париж освобожден!».

«Гленн, ваш оркестр обязательно должен выступить в рождественском концерте в зале „Олимпия!“ – он услышал голос генерала Арнольфа так, как будто он находился в той же комнате. – Этот концерт будет транслироваться на весь мир. Все должны узнать, что Париж свободен!»

Он подготовил для концерта новую мелодию – сюрприз для Хелен, – аранжировку песенки «Коричневый кувшинчик», которую она когда-то напевала в юности. И написал письмо: «Обязательно слушай рождественский концерт из Парижа. Там будет для тебя сюрприз. И скажи моему другу Чамми, чтобы не брался за другую работу. Я уже думаю о том, что будет после войны. Осталось немного. У меня куча идей для новых аранжировок».

Он представлял себе, как Хелен улыбается, получив его письмо. Последнее воспоминание, которое приходит неожиданно, – сырой, затянутый туманом аэродром. На сырой взлетной полосе английской авиабазы «Твинвуд Фарм» – небольшой самолет «Норсман С-64». Туман настолько густой, что даже птицы уселись на ветки деревьев и под крыши домов. Он так и сказал генералу Арнольду перед взлетом: «Сэр, туман такой густой, что не видно птиц». «Ничего, ничего, Гленн, – генерал бодро похлопал его по плечу. – Долетите без происшествий. Подготовите все к концерту. Надо снять жилье для музыкантов. Договориться о репетиции. Ваш оркестр прилетит завтра. Не вешайте нос! Вы же летите в Париж!» – генерал хохотнул и как-то игриво подмигнул, намекая. На что – Гленн как-то и не сообразил в тот момент.

Добраться до Парижа ему не удалось. Но, судя по тому, что у его постели стоит немецкий врач, туда он никогда уже не попадет и вряд ли когда-нибудь увидит Хелен и приемных детей, которых любит, как родных.

Моноплан не имел устройств, которые могли бы бороться с оледенением зимой, и потому они летели, прижимаясь к воде, стараясь не подниматься выше полосы тумана. Они сбились с курса и попали в запрещенную зону – во всяком случае, об этом кричал пилот, и Гленн запомнил его полные ужаса глаза, когда он показывал наверх и, задыхаясь, повторял: «Ланкастеры», «ланкастеры»!

В этой зоне бомбардировщики, возвращающиеся с задания из Франции и не использовавшие свой груз, сбрасывали бомбы в Ла-Манш, так как садиться с неизрасходованным запасом бомб на аэродромы запрещалось инструкцией.

Бомбы летели сверху и взрывались под ними, маленький самолетик бросало из стороны в сторону. Он накренился вперед, ткнулся носом в воду, потом его снова подбросило вверх.

Гленн больно ударился головой. Что было дальше – он не мог вспомнить. Он оказался здесь, в немецком госпитале. И у его постели стоит врач с нашивками СС на воротнике мундира. Может быть, ему и не повезло, что он не оказался на дне Ла-Манша.

– Как ты считаешь, его можно допросить сегодня?

Приоткрыв дверь, оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени взглянул на пленного американца, неподвижно лежащего на кровати перед окном. Он был укрыт серо-коричневым клетчатым пледом, голова и руки перевязаны белоснежными бинтами.

– Не думаю, что это возможно.

Маренн подошла к нему и встала рядом.

– У раненого серьезное повреждение черепной кости в затылочной части, – добавила она вполголоса. – В результате аварии произошло смещение обломков. К тому же он потерял много крови. А из-за несвоевременного оказания помощи развилось инфекционное заражение. Несколько дней держалась высокая температура, он бредил. Благодаря инъекциям пенициллина нам удалось подавить воспаление. Сегодня первый день, когда он пришел в себя. Однако его состояние все еще стабильно тяжелое. Я не могу позволить, чтобы его немедленно подвергли такому испытанию, как допрос. Стресс мгновенно ухудшит его состояние, а может привести к смерти. Нет, я возражаю, – заметила она решительно и закрыла дверь. – Надо подождать еще несколько дней.

– Американцы сообщали, что их известный тромбонист Гленн Миллер пропал без вести при перелете через Ла-Манш рано утром 15 декабря.

Скорцени подошел к окну и, щелкнув зажигалкой, закурил сигарету.

– Во всяком случае, концерт в зале «Олимпия» в Париже прошел без него. Место, где был обнаружен раненый, а также все расчеты, учитывающие время вылета самолета Миллера, предположительное время и место катастрофы, показывают, что в наши руки угодил именно он. Как тебе такое?

Скорцени повернулся к Маренн. Она только пожала плечами и села в кресло за рабочий стол, перебирая бумаги.

– Даже если это и так, что тебе от музыканта? – подняв голову, она взглянула на него с недоумением. – Ты хочешь, чтобы он выступил с концертом перед нашими отступающими из Франции частями? Это новая идея Кальтенбруннера? Не думаю, что такое выступление будет иметь успех, – она грустно улыбнулась. – Его просто разорвут на части.

– Очень остроумно, фрау доктор, я не спорю.

Скорцени подошел сзади и положил руки ей на плечи.

– Однако у меня есть все основания полагать, что цель Миллера состояла не только в том, чтобы организовать концерт в Париже. И даже вовсе не в том – это только прикрытие. Он также имел тайное поручение генерала Арнольфа. Он вез при себе пакет, адресованный командующему нашим западным фронтом фельдмаршалу фон Рундштедту с предложением о прекращении огня и сдаче. Пакета, естественно, мы при нем не обнаружили. Но мне очень хотелось бы знать даже не столько, куда делся этот пакет, сколько то, через кого Миллер собирался выйти на Рундштедта, кто те люди в окружении фельдмаршала, которые решились на предательство, вступив в сговор с американцами.

– Очень странно. – Маренн с сомнением покачала головой. – У американцев не нашлось для Рундштедта посланника более опытного, чем джазовый музыкант?

– Напротив, это очень удачная кандидатура, – возразил Скорцени. – Его никто не заподозрит, вокруг него всегда много поклонников его музыки, любой агент легко может затеряться в толпе. Мало ли любителей джаза? Это может быть кто угодно: француз, завербованный американец, в конце концов, даже немец, затаившийся в Париже и переодетый в гражданскую одежду, тот, кто хорошо говорит по-французски или по-английски. Никто не удивится новому человеку в окружении Миллера. Популярность его велика.

– Мне не так хорошо известны тонкости твоей работы, но ты прекрасно знаешь мои принципы. – Маренн наклонилась вперед, внимательно глядя на него. – Кем бы ни был этот человек, какое бы важное задание он ни выполнял, даже если это окажется сам Эйзенхауэр, в чем я очень сомневаюсь, – она едва заметно улыбнулась, – пока его жизни угрожает опасность, я не допущу никаких допросов.

– Однако важно время, ты не понимаешь? – бросив сигарету в пепельницу, Скорцени подошел к ней. – Ты не первый день в управлении.

– В каком управлении? – Маренн спросила с вызовом, глаза сердито блеснули. – В Управлении медицинской службы, смею напомнить, оберштурмбаннфюрер. Состояние раненого таково, что, можно быть уверенным, он вообще не отдает себе отчета в том, что оказался в плену. Требуется время, чтобы подготовить его к этому открытию. И если сразу к нему явится посланец обергруппенфюрера Кальтенбруннера, и будьте-ка любезны, выкладывайте все начистоту. Для него это будет шок, который вполне может стать причиной того, что наступит летальный исход. И тогда все – никакого свидетеля, никакой информации вообще. В конце концов, если ты будешь настаивать, я обращусь к рейхсфюреру через своего шефа Гербхардта.

– Скорее через супругу рейхсфюрера фрау Марту, с которой ты дружишь, – Скорцени кивнул головой. – В обход всех адъютантов и секретарей. Нисколько не сомневаюсь.

– У каждого свои способы достижения цели, – откинувшись на спинку кресла, Маренн пожала плечами. – Я не отрицаю.

– Кстати, наш общий шеф бригаденфюрер Шелленберг высказал неплохую мысль, – Скорцени сделал паузу и отошел к окну. – Он хочет, чтобы первый допрос, точнее, беседу с раненым провела ты. – Он быстро взглянул на Маренн, обернувшись.

– Этот день надо запомнить! – она лишь слегка приподняла брови, выражая удивление. – Ты согласился с Шелленбергом. И вдруг выяснилось, что и у Вальтера случаются озарения.

– Не язви. Не так уж часто я спорю с Шелленбергом. Мы не можем терять время, а это самый щадящий вариант для твоего подопечного. Он избежит потрясения, как ты выражаешься, а мы получим информацию, которая нам остро необходима. Что скажешь?

Он повернулся к Маренн.

– Ты знаешь, я не люблю отвлекаться от своей работы и выполнять поручения, которые весьма далеки от нее, а иногда и прямо ей противоречат, – она произнесла задумчиво. – Но в данном случае я и сама не вижу другого выхода, – она вздохнула. – Уж лучше так, чем то, что требует Кальтенбруннер. Придется мне одновременно поработать и доктором, и следователем. Однако, что я знаю наверняка, – она неожиданно улыбнулась, – так это то, что если выяснится что это и в самом деле Гленн Миллер, Джилл будет очень рада и обязательно приедет его навестить. Ей нравится его музыка. Особенно «Серенада лунного света».

– Ну-ну. – Скорцени усмехнулся. – Когда он пойдет на поправку, не забудьте принести ему тромбон. Он вам еще устроит концерт в благодарность за заботу.

– Ну, я очень надеюсь, что какой-нибудь взбалмошный приказ Кальтенбруннера не внесет изменений в мой курс лечения, – согласилась Маренн. – Например, не объявится Мюллер со своими асами выбивать показания. Если речь идет о неких врагах, законспирированных в окружении Рундштедта, он вполне может подключиться.

– Это исключено, – ответил Скорцени уверенно. – Все останется внутри нашего управления. Шелленберг об этом позаботится, а я его поддержу. Это будет второй редкий случай, когда наши с ним мнения совпадут полностью, – добавил он с сарказмом.

– Я же сказала, что сегодняшний день надо запомнить.

– Внимание, приготовились к записи! Раз, два, три, четыре…

Свет в студии погас, темноту рассеивали лишь бледные огоньки лампочек над нотами музыкантов. На экране появились кадры из фильма. Гленн поднял руку – музыка заиграла. Краем глаза он видел, как Хелен тихо пробралась в студию и присела на стул у двери. В руках она держала несколько писем – он даже догадывался, что это за письма. Точнее, одно из них. Две недели назад он послал письмо в военное министерство с просьбой отправить его и его музыкантов в Европу, чтобы они могли своей игрой поднимать боевой дух американских частей, базирующихся на Британских островах. И вот, видимо, получен ответ. Он был уверен, что получил согласие. Но как сказать об этом Хелен? Он с тревогой поглядывал на нее. Лицо у нее было спокойное, но немного грустное. Тем временем фрагмент фильма закончился, музыка стихла. Как ему показалось, получилось неплохо.

– Хорошо, оставляем! Небольшой перерыв! – объявил он и направился к Хелен.

– Привет!

Она наклонилась, и он чмокнул ее в щеку.

– Я как-то не ждал, что ты придешь, – сказал смущенно и сел рядом.

– Я подумала, что ты захочешь пригласить меня на ланч, – она слегка улыбнулась. – Вот почта, – она передала письма Гленну. – Я прихватила их с собой. Мне кажется, здесь есть что-то важное.

– Да, да, ты права, – согласился Гленн неуверенно и, чтобы не встречаться взглядом с женой, повернулся к оркестру: – Чамми, у нас мало времени! Сейчас будем записывать пластинку. Начинайте репетировать!

– О’кей, Гленн!

Музыка снова заиграла, он сразу почувствовал, что ему стало как-то легче.

– Я хотел тебе сказать, – он снова повернулся к Хелен. – Я…

– Мистер Миллер, в два часа вас ждут на примерку концертного костюма, – к нему подскочил секретарь с блокнотом в руке.

– Да, да, спасибо, – он кивнул, все еще не зная, как сообщить Хелен новость.

– Я собственно, ты понимаешь, – начал он уже по третьему разу. – Этот фильм, – он кивнул на темный экран за спиной, – записи пластинок, все это приносит доход. Дела идут неплохо. В любом случае ты и дети будете обеспечены…

– Мистер Миллер, только что позвонили, – снова подскочил секретарь. – Запись на радио в пять часов вечера.

– Да, да, хорошо. – Гленн кивнул, чувствуя раздражение, – его опять сбили с мысли.

– Я так понимаю, что это письмо из военного ведомства, – Хелен кивнула на один из конвертов. – И, скорее всего, речь там идет о присвоении звания. Ты подал заявление в армию…

– Да, я не знал, как тебе сказать.

Гленн выдохнул с облегчением – как всегда, Хелен быстрее него нашла выход из трудного положения.

– Я понимаю, ты расстроена, – добавил он виновато и взял ее за руку.

– Я знала уже с полгода, что именно так и будет, – ответила она неожиданно. Голос ее звучал спокойно, но рука слегка вздрогнула, он почувствовал это.

– Ты знала с полгода, – он растерялся. – Как же так? Я подал заявление только две недели назад.

– Да, я расстроена, – подтвердила она. – Но я еще больше расстроилась бы, если бы ты этого не сделал. Ну, не тяни время, открывай. Я хочу знать, как тебя называть теперь, – она кивнула на конверт и даже заставила себя улыбнуться. Правда, получилось как-то неловко.

Он разорвал конверт, пробежал глазами строчки.

– Капитан Гленн Миллер, – прочел он вслух. – Личный номер 54505273.

Он снова взглянул на Хелен. В глазах у нее стояли слезы. И она не скрывала их.

– Когда же уезжаете, капитан Гленн Миллер? – спросила она негромко.

– Обычно это занимает не более месяца, – ответил он и снова наклонился к ней, гладя по руке. – Понимаешь, большинство моих ребят в армии. Мы создадим оркестр, будем выступать перед солдатами. Это напомнит им о доме. О том, что их любят и ждут. Им сейчас это очень надо.

– Я понимаю, Гленн.

Хелен кивнула, смахнув со щеки слезу.

– Я думаю, тебе очень пойдет военная форма, – согласилась она.

– Сэр, мы так и будем играть эти марши?

Спустя полтора месяца он уже стоял перед полковником Стоуном, своим командиром, и слушал наставления, как надо играть на плацу, чтобы войскам было удобно маршировать, – звучало все это удручающе.

– А что вас не устраивает, Миллер? – Стоун только недоуменно пожал плечами. – Армия сто лет марширует под такую музыку, и всем все нравится. Мы не будем ничего менять! – заявил Стоун решительно.

Во время смотра Гленн с грустью смотрел, как его музыканты вынуждены играть то, что совсем не привыкли, а заодно и на хмурые лица солдат, маршировавших под их музыку перед трибуной с начальством, прибывшим из Вашингтона. Такого равнодушия публики ему еще не приходилось встречать. Воспользовавшись тем, что между марширующими колоннами образовался зазор, Гленн бросился бегом через плац к оркестру.

– Куда! – зашипел сзади Стоун. Но Гленн только махнул рукой на него. Несколько знакомых движений дирижера – и вот уже вместо марша над колоннами зазвучал… блюз. Музыканты явно оживились и повеселели. Гленн боялся обернуться к генеральской трибуне. Он не сомневался, что после парада его ожидает серьезная взбучка. Зато люди в строю улыбались, шагали явно бодрее, а некоторые, особо экспансивные, даже пританцовывали.

– За двадцать семь лет службы в армии я еще не сталкивался с более возмутительным нарушением военной дисциплины!

Голос полковника Стоуна гремел в кабинете, он весь напрягся в кресле, лицо побагровело, на лбу выступила испарина.

– Офицер пробегает между марширующими колоннами. А затем приказывает оркестру играть блюз! Вы хоть понимаете, Миллер, что вы опозорили нашу часть перед генералом Арнольфом, – Стоун угрожающе наклонился к нему, его узкие серые глаза буквально сверлили Гленна, но Гленн выдержал его взгляд. – В каком свете вы нас представили? Как мы теперь будем выглядеть перед генералом Арнольфом?

– У меня не было намерения сделать ничего дурного, сэр, – ответил Гленн невозмутимо.

– А какое было? – с насмешкой спросил Стоун, откинувшись на спинку кресла. – Выпендриться перед начальством?

– Люди казались уставшими, а им предстоит еще передислокация, – Гленн пожал плечами, ему вообще-то не хотелось оправдываться.

– Состояние людей – это моя забота, – резко оборвал его Стоун. – Ставлю вас в известность, капитан Миллер, что за ваше поведение вас ожидает очень серьезное взыскание, – предупредил он.

– Полковник Стоун, я хотел попрощаться.

Дверь за спиной Гленна открылась. Он услышал немного хрипловатый голос генерала Арнольфа. Стоун вскочил, одергивая мундир. Генерал вошел в кабинет.

– Мы возвращаемся в Вашингтон. Мне все понравилось, вы молодцом, Стоун.

Генерал пожал полковнику руку, затем повернулся к Миллеру.

– Особенно хочу отметить вас, капитан. Ваш блюз вызвал огромный моральный подъем, это было заметно. Солдаты услышали то, что они любят. Это им напомнило о доме. Эффект был просто поразительный. Так держать, капитан Миллер! – Генерал одобрительно похлопал Гленна по плечу.

– Слушаюсь, сэр! – ответил тот бодро, успев заметить, как брови на лице Стоуна почти исчезли под волосами от изумления. Он выглядел ошарашенным, точно не верил собственным ушам.

– Я и сам люблю вашу музыку, – признался Арнольф, направляясь к выходу. – Сразу вспоминаю семью. Мои дети крутили ваши пластинки день и ночь.

– Я бы хотел, сэр, чтобы мне разрешили играть с оркестром ту музыку, которую мы считаем нужным, – быстро предложил Гленн, упускать выгодный момент было нельзя, тем более что Стоун как палку проглотил – не произносил ни звука. – Это способствовало бы поднятию духа войск. Мы хотели бы ездить также по госпиталям, выступать перед ранеными, – предложил он. – Нас с удовольствием бы поддержали многие певцы и вокальные группы, я уверен. Мы можем принести большую пользу, сэр.

Генерал Арнольф на мгновение задумался. Затем кивнул.

– Да, я согласен с вами, Миллер. Пожалуй, я постараюсь добиться этого в Вашингтоне.

– Спасибо, сэр.

Так они встретились, музыкант Гленн Миллер и пятизвездочный генерал Джеффри Арнольф. Коренастый, подтянутый Арнольф, с широким скуластым лицом произвел на Гленна приятное впечатление. К тому же – умен, к тому же – поклонник его музыки.

Гленн даже не мог предположить ни тогда, в начале сорок четвертого года, ни чуть позднее, в апреле, когда генерал Арнольф помог ему устроить небольшой отпуск, чтобы повидаться с Хелен и детьми, что расположение высокопоставленного военного обернется для него катастрофой. Сначала его попросят выполнить поручение, весьма далекое от его музыкальных занятий, а в результате – может быть, и не случайно – он окажется в немецком плену.

Почему-то Гленну настойчиво думалось сейчас, что «ланкастеры» оказались совершенно не случайно в той самой зоне, в которой пролетал их самолет, и в то самое время. Ему врезалось в память белое как снег лицо пилота – он явно не допускал даже мысли, что такое может произойти, на них обрушатся бомбы. Его расширенные, мутные глаза перед тем, как все померкло. Он шевелил губами, точно что-то хотел сказать Гленну, но вместо слов из груди вырывался хрип.

Видимо, он понял, что бомбы бросали намеренно, обставив все так, как будто произошла случайная ошибка. Они были приговорены, их хотели убить. Точнее, убить хотели его. Но за что? Что он узнал ненароком такого, чего ему нельзя было знать? Он не мог ответить себе на этот вопрос. Его не покидало чувство, что он вот-вот должен был что-то вспомнить, что-то такое мелькало в памяти, что-то смутное, неопределенное. Какая-то встреча, какой-то разговор, которому он оказался невольным свидетелем.

Но, когда ему казалось, что вот-вот он найдет ответ, все исчезало, резкая боль в затылке заставляла сжать зубы, память обрывалась. Сознание тупо топталось вокруг одних и тех же никчемных мыслей, точно буксовало. Потом он проваливался в небытие, и образы знакомых ему людей, только что наполнявших его мысли, немедленно сменялись фантасмагорическими картинами бреда.

Второй вопрос, который волновал Гленна: что ждет его в немецком плену? Увидит ли он когда-либо снова Хелен и детей? Или, может быть, ему стоит позавидовать пилотам «Норсмана», что они оказались на дне Ла-Манша?

То, что его узнают, в этом не могло быть сомнения. И вряд ли с музыкантом гитлеровские служаки будут обращаться мягче, чем с кадровыми военными, попавшими в плен.

Он уже внутренне готовился к допросам и даже пыткам, но пока в его палате никто не появлялся, кроме средних лет медсестры, очень пунктуальной и аккуратной, а также женщины-врача, навещавшей его дважды в сутки.

По представлениям Гленна, она совсем не принадлежала к тому типу женщин, который так превозносили пропагандисты Третьего рейха. Скорее она была похожа на француженку и даже американку – тонкая, стройная, с копной темно-каштановых волос, связанных в узел на затылке, и с красивыми, зеленоватыми глазами, которые смотрели на Гленна с заботой и сочувствием.

Она осматривала его рану, давала указания медсестре. С Гленном она не разговаривала ни разу. И медсестра тоже молчала, только скрупулезно выполняла свою работу. Но почему-то у Гленна сложилось впечатление, что, если он пожелает заговорить с доктором, она не удивится и ему даже не придется вспоминать немецкий, она ответит ему по-английски. И он вполне допускал, что она намеренно хранит молчание и ждет, что он заговорит первым, так как не хочет, чтобы от волнения его состояние ухудшилось.

На подоконнике за окном послышался стук – две резвые синички, перепрыгивая одна другую, проскакали по покрытому инеем железу, одна из них несколько раз ударила клювом в окно. Затем они дружно перескочили на запорошенную снегом елку, на нижней ветке которой болталась сделанная из картона кормушка.

За дверью послышались шаги – в палату снова вошла доктор. Чуть приподняв голову, Гленн взглянул на нее, затем снова опустил голову на подушку. Доктор подошла к его постели. Достав из кармана халата очки в тонкой оправе, надела их, пробежала взглядом отчет о проведенных утром процедурах, затем сняла очки, ее зеленые глаза, окруженные едва заметными мелкими морщинками, взглянули на него. Он не стал делать вид, что спит или не замечает ее взгляда.

– Я в немецком госпитале? – спросил по-английски. – Как я сюда попал? Я ничего не помню, – признался тихо.

– Да, вы в немецком госпитале, более того, вы в Берлине, – ответила она спокойно и, взяв его запястье, замолчала на мгновение, слушая пульс.

– В Берлине? – изумился он и даже сделал попытку приподняться на локте.

– Нет, нет, лежите. – Она прикоснулась пальцами к его плечу, заставляя снова принять прежнее положение. – Я понимаю ваши чувства. – Она присела на стул рядом с кроватью. – Вы предполагали оказаться в Париже, а оказались в Берлине, тут есть от чего заволноваться, – ее тонкие бледные губы слегка дрогнули, она улыбнулась.

– Но как это случилось? – спросил он и недоуменно пожал плечами. – Последнее, что я помню, – это широкая серая гладь воды внизу, мы падали с огромной скоростью, потом удар – и все. Это случилось над Ла-Маншем. Мы должны были упасть в воду. Кто-либо выжил кроме меня?

– Мне это неизвестно, – темные брови немки слегка приподнялись в удивлении. – Вас нашли не в воде, вас нашли на берегу. Вода в это время холодная, и если бы вы провели все это время в воде, вы бы не выжили, – сообщила она и тут же добавила, заметив, что в его глазах мелькнули недоверие и страх: – Вам повезло, вместе с обломком самолета вы зацепились за разбитую баржу, которую прибило к берегу. Ваше тело находилось над водой, а не в воде, поэтому вы остались в живых.

– Сколько же я находился в воде?

– Не думаю, что очень долго. Вам повезло, что мы вас довольно быстро обнаружили. Температура воды в Ла-Манше в декабре не более плюс пяти градусов. При такой температуре человек может выдержать в лучшем случае полчаса. Резкое охлаждение приводит к перебоям дыхания и нарушению кровообращения. В результате сердце останавливается и наступает смерть. Судя по вашему состоянию, в самой воде вы находились минут семь – десять, не больше, пока вас несло течение к берегу, а затем выбросило на обломок баржи, который уже благополучно доставил вас к нам в руки. Мы сразу оказали вам помощь, растерли спиртом, но и сегодня я не могу назвать ваше положение устойчивым и безопасным для здоровья, – она сделала паузу, затем продолжила: – При падении вы получили довольно серьезное повреждение в затылочной части головы, в рану попали осколки плексигласа, части материи – развилось заражение, из-за чего поднялась высокая температура. Сейчас этот процесс нам удалось подавить, но я не могу вам обещать, что вы быстро пойдете на поправку.

– Я не помню, как я оказался на берегу, – Гленн растерянно пожал плечами. – Сколько же я был без сознания?

– Сразу после падения в воду – часа полтора, не больше, – ответила она. – Надо благодарить случай и течение, которое направило баржу к берегу. Во всяком случае, по данным американцев, ваш самолет пропал из поля зрения около девяти часов утра 15 декабря. Мы нашли вас около полудня недалеко от церкви в Арроманше. Нашим агентам пришлось прокатиться так далеко. – Она снова улыбнулась. – Но их расторопность спасла вам жизнь.

– Но Арроманш – это Нормандия, там находятся англо-американские войска, – заметил Гленн с недоумением.

– Наши агенты были одеты в американскую форму и прекрасно говорили по-английски, – сообщила она. – Мы следили за вами, мистер Миллер. Мы ждали вас в Париже, но, когда поняли, что самолет потерпел аварию, немедленно приказали нашим агентам обыскать побережье. Мы сделали это быстрее ваших начальников, Гленн. Им, правда, было не до того. Вы, верно, не знаете, Гленн, но 16 декабря началось крупное наступление наших войск в Арденнах. Американским генералам стало не до музыки, фронт был прорван, а в тылу повсюду хозяйничали диверсанты, переодетые в американскую форму. Именно они и доставили вас сначала в полевой госпиталь дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», где вы попали ко мне на операционный стол, ну а потом уж мы переправили вас в Берлин.

– Я вижу, вы знаете, кто я, – Гленн начал осторожно, – тогда позвольте спросить: для чего я понадобился немецким диверсантам? Ведь я всего лишь музыкант.

– Вы узнаете об этом в самом ближайшем будущем, Гленн, – ответила она мягко. – Но сейчас нам еще рано об этом разговаривать. Вам надо окрепнуть. Сейчас вы плохой собеседник на серьезные темы.

Она встала, подошла к окну, глядя на покрытые снегом ели за окном.

– Тогда скажите хотя бы какой сегодня день. Как долго я нахожусь здесь, – попросил он. – Надеюсь, это не секрет.

– Вовсе нет. – Она повернулась. – Сегодня тридцатое декабря. Скоро наступит новый 1945 год. Прошло пятнадцать дней, Гленн. Вы должны радоваться, что вы живы.

– Я никогда не вернусь в Нью-Йорк? Никогда не увижу Хелен, – он отважился спросить и с волнением ждал ответа.

– На этот счет я ничего не могу вам обещать, – ответила доктор сухо. – Как вы понимаете, это не в моей компетенции, – затем взглянула на часы. – Сейчас придет сестра, пора принимать лекарства и провести перевязку. Я снова навещу вас чуть позже, Гленн, – пообещала она.

Каблуки глухо простучали по полу, она вышла из палаты. Ее голос еще несколько мгновений звучал в его памяти. «Это не в моей компетенции… Сегодня тридцатое декабря. Скоро наступит новый 1945 год…»

Он закрыл глаза. В ушах нарастал какой-то шум, похожий то ли на отдаленный шум винтов самолета, то ли на плеск волн. Гленн почувствовал, как его бросило в жар. На лбу выступила испарина.

Вдруг совершенно ясно, как на киноэкране, он увидел склонившегося над ним солдата, лицо которого скрывала камуфляжная сетка, спускающаяся с каски. Он приподнял его голову, затем перевернул его на спину. Обернувшись, что-то крикнул назад, позвал кого-то. Послышался скрип гальки под ногами, кто-то подбежал. Голос, тот самый женский голос, который только что звучал в его палате, донесся до него тогда, но он не мог различить слов. Он словно устремлялся вдаль, куда-то к высоким готическим шпилям аббатства, плывущим на фоне темно-серых облаков над прибрежными скалами.

Кто-то осторожно взял его за плечи, он почувствовал тонкий аромат аниса и еще каких-то трав. Он поднял голову, чтобы взглянуть на того, кто присел на корточки сбоку, рядом с солдатом, но успел заметить только длинные тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями.

Сильная боль в затылке заставила его застонать. В глазах замелькали цветные круги, затем все померкло – он потерял сознание. Тающие человеческие голоса, чей-то смех, очень похожий на смех Хелен, отдаленный собачий лай. Сейчас он ясно вспомнил те мгновения. Он не сомневался, что все, что рассказала ему немецкий доктор, – правда. Это она нашла его на берегу, и он слышал ее голос.

– Признаться, когда ты нашел его на этой барже, я подумал, что этот музыкант уже не жилец на свете, – заметил Скорцени серьезно и повернулся к адъютанту, стоявшему рядом с рабочим столом. – В какой-то момент я пожалел, что мы зря рисковали, отыскивая его на побережье.

– Мне тоже показалось сперва, что он – мертвец, – согласился Раух, выкладывая на стол из папки документы, только что доставленные из канцелярии бригаденфюрера. – Во всяком случае, зрачки на свет фонарика не среагировали. Но, когда я поднес платок к его носу, я понял, что он дышит. Ну а дальше я уже не сомневался, что, раз он еще не помер, Маренн точно вытащит его. Мы успели вовремя. Опоздай мы минут на двадцать, парню пришел бы конец. Айстофель первым увидел его. – Раух потрепал по загривку немецкую овчарку, лежавшую перед столом. – И сразу понесся с лаем. Я еле успевал за ним.

– Ну как, живой?

Маренн подбежала и, упав на колени в мокрый песок, осторожно приподняла голову раненого. Серые с желтоватой пеной волны Ла-Манша накатывались совсем близко, шурша галькой.

– Мне кажется, что да. Вроде дышит, – подтвердил Раух.

Она сбросила каску и, расстегнув мундир раненого, приложила ухо к его груди. Холодный ветер трепал ее темно-каштановые волосы, выбившиеся из узла на затылке, на них поблескивали капли влаги. Вольф-Айстофель, черно-серая овчарка, нетерпеливо елозил на песке рядом и вилял хвостом, радостный, что первым обнаружил «добычу».

Не утерпев, он лизнул Маренн в щеку, ожидая поощрения. Она погладила его между ушами. Чайка, распластав крылья, пронеслась с криком над их головами и унеслась к стрельчатой громаде собора, возвышающейся невдалеке над обрывом.

– Да, ты прав, сердечный ритм есть, – повернувшись, Маренн серьезно взглянула на Рауха. – Нашему музыканту повезло. Надо срочно везти его в госпиталь.

– Сейчас я распоряжусь.

Он быстро встал, сделав знак, подозвал двух десантников.

– Я доложу оберштурмбаннфюреру.

Подхватив автомат, Раух по песку побежал к острому меловому выступу, за которым остались Скорцени и основная группа. Десантники осторожно подняли раненого, перенесли его на носилки. Маренн приподняла голову американца, чтобы ему было легче дышать. Затем обернулась – Раух уже был рядом с выступом. Ветер бросил ей в лицо прядь волос, она откинула их назад. Фриц тоже остановился и обернулся. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом она спохватилась.

– Быстро уносим его, – приказала она десантникам, кивнув на американца. – Пока его не хватились его соотечественники. Айстофель – вперед!

– Я не понимаю, что хотят от этого музыканта Шелленберг и Гиммлер.

Отложив газету «Фелькишер беобахтер», Альфред Науйокс подошел к столу и, налив в чашку кофе из кофейника, сел напротив Скорцени.

– Тоже мне поймали агента! Они бы еще за Диной Вашингтон выслали десант. Ни много ни мало – «королева блюза». Какой с них толк? Только что устроить тут концерт для ознакомления с музыкой противника. Так она и так всем известна. К тому же доктор Геббельс никакой открытой популяризации джаза не допустит. Так, в ресторанах, он как будто и не видит, и не слышит ничего. Но если официально – это исключается. Ну, даже если и имел этот Миллер какое-то секретное поручение от генерала Арнольфа, должен был кому-то что-то передать в Париже для фельдмаршала Рундштедта, его ведь наверняка использовали вслепую. Не знает он, как его ни тряси, ни заговорщиков вокруг фельдмаршала, ни кто из них поддерживает связи с союзниками. Это Мюллер, шеф гестапо, знает получше него в тысячу раз. И Гиммлеру не надо никаких музыкантов захватывать, Мюллера вызови – он все доложит. У него все армейские под плотным колпаком после покушения на фюрера, не шевельнешься без его ведома, везде агенты и прослушка. Тогда что еще? Торговаться этим Миллером после того, как все рухнет. Мол, мы вам вашего джазмена, а вы нам жизнь сохраните. Что-то я не верю, что им очень этот джазмен нужен. – Альфред криво усмехнулся. – У них там таких джазменов – тьма. Про него все забудут через несколько месяцев. Других будут слушать.

– Можно бы и Дину Вашингтон, как ты предлагаешь, – ответил Скорцени с иронией. – Да только Дина Вашингтон – негритянка, если я не ошибаюсь. Это для нашего рейхсфюрера чересчур большое испытание. Черная женщина – нет, нет, это оскорбление всех его расовых представлений. Когда мы готовили десантников для операции в Арденнах, встал вопрос, что наше подразделение как его ни экипируй в американское обмундирование, как ни вооружай американской техникой, от истинных янки легко будет отличить хотя бы потому, что в нем нет ни одного негра. Шелленберг даже предлагал взять кое-кого из дивизии «Ханджар», там есть черные марокканцы. Но рейхсфюрер и слышать не захотел. «Вы же отправляетесь в американский тыл не на год и даже не на полгода, – отрезал он. – А всего лишь на неделю. Кто там поймет в суматохе, есть у вас негры в составе или нет». У него к расовой чистоте очень трепетное отношение, сам знаешь.

– Все равно цель мне неясна. – Науйокс отрицательно покачал головой и, чиркнув зажигалкой, закурил сигарету. – Бросок в Дюнкерк из района Льежа, а оттуда вдоль всего побережья до Арроманша – это большой риск. Даже в условиях паники, которой были охвачены союзники после начала наступления в Арденнах, даже учитывая все американское головотяпство и шапкозакидательские настроения после удачной высадки в Нормандии, это очень долгий путь, на котором могло произойти все что угодно. Это мало того, что надо еще было вернуться в Аррас да и довезти этого Миллера, чтобы он не помер по дороге. Так вот я и спрашиваю: это для чего все? Для чего рисковать отборными кадрами? Янки-то очухались быстро, контрразведка заработала. Насколько я понимаю, в планах операции никакого Миллера не стояло.

– Зато там значился захват генерала Эйзенхауэра, а его мы проспали, – ответил Скорцени раздраженно и затушил сигарету в пепельнице.

– Мы планировали убрать Эйзенхауэра накануне начала главного наступления в Арденнах, в ночь на шестнадцатое декабря. Это бы деморализовало американцев, облегчив нашим войскам продвижение. Все было подготовлено. Из Льежа мы тайно добрались до пригородов Парижа и спрятались в доме Маренн в Версале. Штаб Эйзенхауэра располагался там же, недалеко. Было задумано, что Рауха доставят в Версаль как пойманного диверсанта прямо в штаб Эйзенхауэра, Он потребует, чтобы его представили самому генералу, так как у него есть важная информация. А там, оказавшись в кабинете, он покончит с ним. Для этого у Фрица при себе было взрывное устройство, специально разработанное Цилле и спрятанное так, что американцы его бы не обнаружили. Но все пошло не так, как мы предполагали, – заметил Скорцени разочарованно. – Американцы нас опередили. Они вбросили информацию, что Эйзенхауэр будет проводить совещание в Вердене и выезжает туда. Пока мы проверяли, дезинформация это или нет, Эйзенхауэр уехал другой дорогой, а нам достался только его двойник, которого нам намеренно подсунули. Постреляли впустую, только раскрыли себя. Было ясно, что рейхсфюрер будет в ярости, и Шелленберг дал понять, что не надо торопиться докладывать о провале. Надо предпринять еще какие-то действия, которые скрасят эту оплошность. Иначе все мы лишимся своих постов. Вот тогда и возник этот Миллер в качестве компенсации. Его вели наши люди, было известно, что он собирается встретиться в Париже с посланцем фельдмаршала Рундштедта, чтобы передать ему послание генерала Арнольфа. Мы рассчитывали захватить его в Париже и даже подготовили проститутку, которая заманит его к нам в лапы. Но, когда выяснилось, что Миллер до Франции не долетел, что его самолет потерпел крушение, мы бросились на поиски, благо мы были в районе Парижа, и это оказалось не очень далеко. Тут уж мы не опоздали. Во всяком случае, Шелленбергу есть о чем отчитаться. Крупную птицу упустили, но захватили поменьше. Тоже добыча. Вкупе с прочими нашими достижениями по дестабилизации ситуации в тылу противника рейхсфюрер вроде бы доволен.

– И все пока при чинах и званиях. Ясно. – Алик усмехнулся. – Но я так и не получил ответа на вопрос, что дальше с этим Миллером? Подлечат, выступит с концертом и – в лагерь? Дожидаться конца войны?

– Не знаю. – Скорцени пожал плечами. – Кальтенбруннеру пришла в голову мысль сделать из него агента. Но не так обыденно, что перевербовать, а потом заслать его обратно в Штаты, чтобы получать от него информацию. Тут еще неизвестно, кому эта информация пригодится, особенно с учетом провала Арденнского наступления и начала наступления большевиков на Восточном фронте. Ему ученые подсунули какие-то новые биологические разработки, которые якобы позволяют полностью перепрограммировать личность человека. И он ищет подопытного, на ком испытать эти новшества. Идея его состоит в том, чтобы создать агента, который мог бы заместить высокопоставленного функционера в большевистской верхушке, а потом провести его в самое руководство партией. И таким образом как он считает, мы получим возможность влиять на действия нашего главного противника.

– Кальтенбруннер, он что, с ума сошел? – Алик спросил негромко, наклонившись вперед. – Я понимаю, наступление провалилось, большевики, напротив, перехватили инициативу. Перспектива не из радостных. Но это же еще не повод, чтобы рехнуться. Кого и куда он собирается продвигать? Большевики уже на границах рейха. Пока он готовит такого агента, мы тут сами все станем биологическим материалом для большевистских опытов, если наши вояки не придумают что-то сверхъестественное. Сам Кальтенбруннер-то где окажется, чтобы агента продвигать, вот что мне любопытно узнать? Как бы его большевистские вожди не съели живьем на завтрак. Или агент уже без него будет действовать? Мол, его так запрограммируют, что он сто лет сможет отрабатывать без участия «хозяина»?

– Пока все эти детали неизвестны, – ответил Скорцени задумчиво. – Но Эрнест уже доложил рейхсфюреру. Тому идея понравилась. И он собирается доложить фюреру. Всем известно, как он любит похвастать достижениями, которые превозносят арийскую расу. Вот создали суперагента, кто еще на такое способен? У фюрера явно поднимается настроение. А раз есть такая перспектива еще раз продемонстрировать, как они верны идеям фюрера и как они для него стараются, они уж не откажутся от идеи, какой бы сумасшедшей она ни оказалась.

– Ну а музыкант-то тут при чем? – спросил Алик недоуменно.

– При том, что необходимо внешнее сходство. Все эти разработки способны изменить личность, исправить память, даже заставить человека говорить на другом языке, как на родном, и забыть свой собственный. Но они не могут изменить его внешность. Тут нужна пластическая хирургия. Но это опасно. Агенту предстоит жить в чужой стране много лет, он будет обращаться к врачам, а на его уровне все они – стукачи НКВД. Внешние изменения легко заметить, это не удастся скрыть, вся игра будет сломана, не успев начаться. Поэтому пластика потребуется, но самая минимальная. Нужно максимальное внешнее сходство с объектом. А, как утверждает Мюллер, этот музыкант очень похож на одного большевистского партийного деятеля, и он уже предоставил Кальтенбруннеру его фото.

– Да, парню не позавидуешь. – Науйокс присвистнул. – Наверное, знай он, что его ждет, он бы предпочел оказаться на дне Ла-Манша. Это все равно что смерть. Он перестанет быть собой. Забудет свой дом, своих родных и близких, всех, кого он любил, кто был ему дорог. Забудет даже родной язык. Превратить знаменитого джазового музыканта, талантливого человека в какого-то заурядного сталинского начальника. Даже у меня это вызывает сочувствие, хотя с чем только ни приходилось сталкиваться за эти годы. Неужели Маренн позволит все это? Не думаю, что Кальтенбруннеру удастся все это провернуть в обход нее. А она возмутится, я уверен. И привлечет на свою сторону Шелленберга. Как обычно, – Алик многозначительно посмотрел на Скорцени.

– Это не исключено, – Скорцени опустил голову. – Но неизвестно, чью сторону на этот раз займет Гиммлер.

Желтая бабочка между оконными рамами лежала, распластав крылья. А за окном крупными хлопьями падал снег. Деревья в саду стояли неподвижно, укутанные в снежные покрывала. Утреннюю тишину нарушали редкие крики ворон, которые, перепрыгивая с ветки на ветку, стряхивали снег, и он беззвучно опадал на землю. Подойдя к окну, Маренн отодвинула тяжелую фиолетовую штору и наклонилась к стеклу, рассматривая бабочку.

– Она залетела сюда случайно в ясный летний день, когда окно было открыто, – произнесла она негромко. – А вылететь уже не смогла. Так и осталась здесь – напоминанием о лете в холодный зимний день. Это могло быть совсем недавно, прошлым летом, когда Женевьева мыла окна в моей детской комнате, а могло быть и давно, еще тогда, когда я была ребенком, просто я этого не заметила. Как ты думаешь? – она повернулась к Рауху. Он стоял за ее спиной, глядя на заснеженный сад.

– Я сомневаюсь, что этой бабочке столько лет. – Фриц пожал плечами. – Она давно бы истлела. Скорее всего, запорхнула осенью, где-нибудь в сентябре.

– Ты прав, конечно. – Маренн улыбнулась и прислонилась виском к его плечу. – Но хочется думать, что это посланница из моего детства. Жаль, что Отто запретил зажигать свет в целях маскировки. Я бы хотела показать тебе мои детские рисунки и фотографии Штефана, когда он был совсем маленьким. Женевьева все заботливо хранит. А я помню каждую царапину на старинной мебели, которую я оставила, играя, и за которую моя воспитательница австрийская графиня Гизелла Шантал меня ругала. Правда, обычно недолго.

– Твоя домоправительница всерьез испугалась, когда к ней в дом вдруг ввалился целый отряд «американцев», разговаривавших по-немецки. – Раух повернул ее голову к себе и, глядя в прозрачные зеленоватые глаза, убрал темный локон, упавший ей на щеку. – По-моему, она до сих пор еще не пришла в себя от нашего визита, хотя и старается не показывать вида.

– Да, для Женевьевы это была неожиданность, – согласилась Маренн. – Но ее семья живет в этом доме не один век, столько же практически, сколько здесь живут и Монморанси, а это, считай, еще с царствования короля Людовика Четырнадцатого. Они привыкли ничему не удивляться. Эта привычка передается у них по наследству. Женевьева знает, что я нахожусь сейчас в рейхе, и вполне отдает себе отчет, что, когда по соседству с нашим домом расположился штаб американского генерала, я не имею возможности заранее предупредить о ее приезде из Берлина.

Она сделала паузу. Затем, отстранившись, повернулась, глядя ему в лицу. Спросила прямо.

– Отто сказал, ты будешь изображать пленного и постараешься добиться того, чтобы тебя доставили на допрос к самому Эйзенхауэру. Цилле изготовил взрывчатку, которую ты спрячешь при себе и используешь в подходящий момент. Это значит, что ты, – она запнулась. – Ты не успеешь, – длинные темные ресницы дрогнули, она никак не решалась произнести вслух мысль, которая отчаянно ее беспокоила.

– Ты хочешь сказать, не успею уйти, погибну вместе с американским главнокомандующим? – спросил он мягко, облегчая ей задачу. – Признаться, это не исключается, конечно, – добавил он осторожно. – Но я постараюсь, Мари, тебя не расстраивать, – он усмехнулся.

– А что это за взрывчатка, которую изготовил Цилле? – спросила она. – Отто сказал, главное, чтобы она не оказалась рядом с электричеством. Но это же невозможно обеспечить. В штабе Эйзенхауэра предостаточно электрических приборов.

– Да, взрывчатка может среагировать на электрический разряд, – согласился Раух. – Ну, например, на удар молнии. Однако сейчас зима, и грозы не предвидится, – попробовал пошутить он.

– А если перепад напряжения и перегорит лампочка, – Маренн внимательно посмотрела на него. – Это же тоже электрический разряд.

– Ничто не исключается. – Раух осторожно прикоснулся пальцами к ее плечу. – Однако не думаю, что, как только я окажусь в штабе Эйзенхауэра, там сразу же станут взрываться лампочки. И если мне удастся попасть в кабинет генерала, будь уверена, я не стану ждать, когда у него что-нибудь перегорит. Мне, собственно, не о чем с ним беседовать. Я выполню свою задачу и вернусь назад.

– Однако всегда есть место случайности. Это риск, – возразила Маренн. – Лампочка может перегореть случайно. Или вообще отключат электричество. Или что-то испортится на линии из-за снегопада. Снег-то все идет, – она указала взглядом на окно. – Он прилипает к проводам…

– Война – всегда риск. Мне странно, что это приходится объяснять тебе, – Раух покачал головой. – Если бы еще фрейляйн Джилл, к примеру.

– А где будет спрятана взрывчатка? – спросила она все так же напряженно.

– На рукаве за пуговицей. Даже обыскивая меня, американцы ее не найдут, ведь руки при обыске мне придется поднять вверх. Это очень маленькая капсула, но она обладает большой разрушительной силой.

– Как же она взорвется?

– Очень просто – упадет на пол, – ответил Раух невозмутимо. – Пуговица случайно оторвется. Такое бывает. И американская армия останется без главнокомандующего. Ну, хотя бы на какое-то время. Даже если Эйзенхауэр и спасется, он получит ранения. А его штаб будет разрушен.

– А если эту пуговицу оторвут случайно, когда будут обыскивать тебя? – спросила Маренн с затаенным страхом.

– Я же сказал, при обыске я подниму руки вверх. Конечно, они могут и запретить мне сделать это. Могут, теоретически, – Раух пожал плечами. – Но не думай, что пуговицу так легко оторвать. Во всяком случае, болтаться она не будет. Хотя еще раз повторю: на войне не исключается ничего. Тогда заряд сработает в руках у того, кто оторвет пуговицу. Эйзенхауэр, скорее всего, не пострадает, но штаб все-таки получит повреждения, возникнет паника. А в сложившейся ситуации это тоже неплохо.

– А ты уверен, что тебе удастся выбраться оттуда?

– Я уверен только в том, что я выполню приказ, в каких бы обстоятельствах ни оказался, – ответил Раух твердо. – А вот насчет того, чтобы выбраться, у меня такого приказа нет, – в его голосе прозвучала горькая ирония. – Это уж как получится. Но я обещал тебе, я постараюсь.

– В этом доме легко заблудиться – столько комнат!

В коридоре послышались шаги и цокот собачьих лап. Дверь в комнату открылась. Айстофель влетел в бывшую детскую спальню Маренн и, виляя хвостом, подбежал к хозяйке, лизнув руку. Маренн наклонилась, гладя его между ушами. Вслед за собакой на пороге показался Скорцени.

– Даже если жить здесь с самого детства, все комнаты не обойдешь.

Чуть наклонив голову, оберштурмбаннфюрер вошел внутрь.

– Зачем твоим предкам так много залов? – спросил он иронически. – Что они здесь делали? Трудно представить себе семью, которой потребовались бы все эти комнаты.

– Они вовсе и не требовались, – ответила Маренн, присев на корточки рядом с собакой. – Для жизни, я имею в виду, вполне обходились несколькими помещениями. Но в те времена, когда строился этот дом, его размер свидетельствовал о благосостоянии, о могуществе рода. Все имело значение – и как далеко от королевской резиденции. А мы, как ты видишь, очень даже близко – можно сказать, через дорогу, и уж, конечно, количество этажей и комнат. Что же ты тогда скажешь о замках с огромными стенами и могучими башнями. Мой замок в Марселе в последний раз, если мне не изменяет память, штурмовали во время междоусобицы чуть ли не в десятом веке. Но с тех пор никому не пришло в голову его перестраивать. Это символ власти феодала, его могущества и близости к сюзерену.

– Думаю, что содержать такие поместья недешево, – заметил Скорцени все с той же иронией.

– Ни Монморанси, ни тем более Габсбурги никогда не нуждались в средствах, как тебе известно, – спокойно парировала Маренн. – Они всегда знали, что у них большие расходы, и потому заботились о том, чтобы ни у кого не занимать на это.

– Что ж, королевские привычки иногда очень помогают, – заметил Скорцени задумчиво и, подойдя к окну, посмотрел вниз. – Вот нам, например, при планировании нашего броска из Льежа в Париж не пришлось ломать голову, где найти укрытие. Версальский дворец Монморанси оказался очень кстати. Как твоей домоправительнице удалось избежать того, чтобы здесь расквартировали парочку американских взводов? – спросил он насмешливо. – Обычно они не церемонятся. Какие-нибудь чернокожие ребята из Кентукки вволю посидели бы здесь на королевских диванах и поплевали бы жвачкой в потолок.

– Я не спрашивала Женевьеву, – ответила Маренн, внимательно взглянув на него, его насмешливый тон ей не нравился, он всегда свидетельствовал о том, что оберштурмбаннфюрер не в духе. Значит, что-то пошло не так.

– Я во всем полагаюсь на свою домоправительницу. Она умеет договариваться с квартирмейстерами, на каких бы языках они ни говорили. У нас, у феодалов, как ты заметил, большой опыт в том, чтобы откупиться от незваных гостей.

– Моя заброска отменяется, Отто? – Раух спросил осторожно, они с Маренн переглянулись, она кивнула, догадываясь, что так и есть.

– Мы получили радиоперехват, – сообщил Скорцени, не оборачиваясь к ним, но скулы напряглись, шрам на щеке стал заметнее. – Эйзенхауэр в течение часа покинет свою резиденцию в Версале. Он направляется в Верден и вызвал туда генералов Патона и Брэдли. Похоже, они догадываются, что сегодня начнется наше наступление в Арденнах, и собираются намеренно ослабить фронт на направлениях удара, чтобы наши колонны могли его легко прорвать и углубиться в их расположение. Они отводят силы, формируя мобильные группы с севера и юга, чтобы затем нанести ответный удар и взять наступающие немецкие силы в клещи. Видимо, все это будет решаться на совещании в Вердене. Наша задача теперь, – он наконец-то повернулся к ним, – сделать так, чтобы Эйзенхауэр не добрался до места встречи. Мы должны перехватить его по дороге.

– А что, если поездка Эйзенхауэра – дезинформация? – предположил Раух.

– Мы не можем игнорировать такую возможность, – Отто кивнул. – Цилле и люди из его группы сейчас следят за резиденцией Эйзенхауэра. И мы постоянно получаем радиоперехваты из Берлина Как только станет ясно, что Эйзенхауэр действительно покинул Версаль, мы должны подготовить засаду и напасть на кортеж. Такая задача. Как я сказал, это решится в течение часа. Так что нечего разгуливать по комнатам, – добавил он, и Маренн поймала на себе его жесткий взгляд. – Всем собраться внизу и быть готовыми. Ясно, гауптштурмфюрер? – спросил он Рауха.

– Так точно, – адъютант щелкнул каблуками.

– Отлично.

Скорцени направился к двери.

– Господин оберштурмбаннфюрер, – навстречу ему попался радист. – Еще одно срочное сообщение из Берлина. Этот музыкант Миллер так и не прибыл в Париж. По некоторым данным, его самолет потерпел крушение. Похоже, его разбомбили над Ла-Маншем свои.

– Мне сейчас не до музыкантов. – Скорцени поморщился. – Вернемся к этому позже, – решил он, подумав мгновение. – Все внимание – на Эйзенхауэра! Музыкант подождет. Если он не на дне Ла-Манша, конечно, что вероятнее всего.

Снег был рыхлый и влажный. Прижавшись щекой к мокрому стволу сосны, Маренн неотрывно смотрела на пустую дорогу внизу. С веток капало, она натянула на лоб капюшон белого маскировочного комбинезона. Сдернув перчатку, Раух взял ее за руку.

– Замерзла? – спросил шепотом.

– Нисколько, – ответила она, пожав его пальцы. – Не волнуйся за меня.

Сзади послышался скрип веток, потом глухой стук, кто-то упал в снег рядом со Скорцени.

– Герр оберштурмбаннфюрер, – услышала она громкий шепот Цилле. – Кортеж проехал третий поворот. Они приближаются. Через шесть минут будут здесь.

– Всем приготовиться! – приказал Скорцени, обернувшись.

Вскоре послышался шум моторов. Два «виллиса», окрашенных в блеклый оливковый цвет, выехали на горную дорогу. Их сопровождал грузовик с охраной.

– Приготовиться! – приказал Скорцени. – Как только они поравняются с нами, взрывай фугасы, – скомандовал Цилле.

– Слушаюсь, герр оберштурмбаннфюрер!

Минуты, казалось, тянулись очень долго. Наклонившись вперед, Маренн видела, как «виллисы» приближаются. Она даже могла различить лица солдат в грузовике. Трое из них были чернокожими. Они сидели друг напротив друга и, активно двигая мощными челюстями, жевали жвачку. Она даже различила, как на пухлых коричневых губах одного из них выступила слюна. «Жаль, что рейхсфюрер не разрешил включить в отряд негров, – подумала она иронически. – Мы бы гораздо больше походили на них. А так даже и жевать так, как они, у нас вряд ли получится. Настолько серьезно и сосредоточенно». Сверху на Маренн упало несколько комков снега. Она подняла голову. Пушистая серая белка уселась на ветку сосны прямо над ней и шелушила шишку. Как будто и не было войны – в полной безопасности.

– Уходи, уходи!

Маренн тихонько постучала краем фляги по стволу. Белка насторожилась и, схватив шишку, скрылась в ветвях. Через мгновение последовали две яркие вспышки: одна – впереди «виллисов», другая – позади грузовика. Колонну заволокло дымом. Послышался дробный стук автоматов.

– Вперед! Вниз! – скомандовал Скорцени. Десантники побежали вниз по склону. Маренн видела, как Раух подбежал к первому «виллису», резко рванул на себя дверцу. Навстречу ему с пассажирского сиденья вывалилось тело в генеральской шинели – человек был явно тяжело ранен или даже убит. Подхватив сумку с медикаментами, Маренн подбежала к нему. За разбитым стеклом «виллиса» она видела водителя, уткнувшегося лицом в руль. Он не шевелился – лицо было залито кровью. Раух вытащил генерала на снег, перевернул его.

– Он жив? – спросила Маренн, упав на колени рядом.

– Это не Эйзенхауэр. – Раух вскинул голову и взглянул на нее. – Они провели нас.

Она и сама поняла это. Сдернув перчатку, она убрала снег с лица генерала – глаза его были закрыты, лицо совсем не напоминало известные изображения американского главнокомандующего. Вольф-Айстофель подбежал к ней и уткнулся мокрым носом в руку. Она обхватила его за шею и снова взглянула на Рауха.

– Эйзенхауэр поехал другой дорогой, – констатировал тот мрачно.

В Версале, присев на пушистый ковер перед ярко горящим камином, она грела пальцы о теплый бокал с анисовым глинтвейном и слышала, как, меряя шагами пространство гостиной, Скорцени выговаривает Рауху.

– Я убеждал Кальтербруннера, что в отряд необходимо зачислять только членов ваффен СС, людей убежденных и опытных. Но ему необходимо было выслужиться перед Кейтелем, блеснуть способностями: мол, он умеет оригинально действовать. В результате в отряд пришлось включить этих армейских болванов, так называемых знатоков американского диалекта английского, которых объединили в группу гауптштурмфюрера Хардика. Из всех них только Хардик имел необходимый опыт участия в диверсионных операциях. Остальные же обычные армейские служаки. В результате они сбились с курса, подорвались на минах, их взяли в плен, а с ними в руках американцев оказался план всей операции по захвату Эйзенхауэра. Они даже не потрудились его уничтожить.

– Они не выходили на связь, но Берлин только полчаса назад сообщил, что они захвачены «томми», – добавил Цилле.

– Они проверяли, на это ушло время, – ответил Раух.

– А еще, мне помнится, Кальтенбруннер хотел послать на операцию Джилл, – напомнила Маренн. – Интересно, что он хотел показать этим? И кому? Новую героиню рейха? – она спросила с горькой усмешкой. – А если бы Джилл оказалась в группе Хардика?

– Что же теперь? – поинтересовался Цилле. – Нам надо прорываться назад к Льежу?

– Кальтенбруннер в ярости, – произнес Скорцени задумчиво и подошел к камину. Встав позади Маренн, он положил руку на ее скрученные на затылке в узел пышные волосы и смотрел на огонь. – Он не может доложить рейхсфюреру, что вся его затея закончилась ничем – пшик. Эйзенхауэр благополучно прибыл в Верден и уже проводит совещание по перегруппировке войск для отражения нашего наступления. Ему необходим хоть какой-то успех. И выбор здесь вовсе не велик, – он усмехнулся.

– Он хочет, чтобы мы бегали по всему побережью и искали этого музыканта Гленна Миллера? – догадался Раух. – А для чего? Тоже мне фигура. Как он может повлиять на наступление наших войск в Арденнах?

– На наступление в Арденнах – никак, – ответил Скорцени все так же задумчиво. – Он нужен совершенно не для этого.

– А для чего?

– Для реализации еще одной сумасшедшей идеи, с которой Кальтенбруннер носится в последнее время.

Скорцени снова подошел к столу и плеснул себе в бокал трофейный виски из фляги.

– Кто-то из ученых подсунул ему идею создания сверхагента, – объяснил он. – Мол, появились возможности полностью изменить личность человека, заставить его забыть свое прошлое и убедить его, что он совершенно другой человек. Для этого требуются какие-то операции, вливания медикаментов, психологическая обработка. Кто-то проводил такие опыты в Освенциме с заключенными, и вроде бы что-то получалось. Да, черт знает что! – Скорцени поморщился и взглянул на Маренн. Она неотрывно смотрела на него, взгляд ее помрачнел, красивые темные брови сдвинулись к переносице. – Это не моя задача, – заключил он. – Моя задача – доставить к нему этого музыканта.

– Но почему именно из него решили делать агента? – изумился Цилле.

– Потому что он один в один похож на какого-то сталинского партийного функционера, – ответил Скорцени мрачно. – И Кальтенбруннеру показали их фотографии, чтобы он убедился. Здесь очень важно внешнее сходство, чтобы не делать множество пластических операций. Только тонкая психологическая работа.

– Ты считаешь, это возможно? – Раух обернулся к Маренн.

Она смотрела в пол перед собой и, когда Раух обратился к ней, даже не подняла головы.

– Это возможно, – произнесла она глухо. – Но это значит, насильно лишить человека его собственной жизни и заставить его прожить чужую. Это преступление, перед которым меркнет любое убийство. Я не допущу этого.

Она вскинула голову. Ее зеленые глаза, темные, как два куска малахита, взглянули прямо на Скорцени.

– Меня можешь не убеждать. – Он не отвел взгляда и ответил спокойно. – Будь у меня здесь Эйзенхауэр, я бы не стал связываться со всем этим. Пусть поищут другого исполнителя для этого бреда. Но сейчас я должен найти и доставить в Берлин Миллера. Иначе всем нам не поздоровится, что мы упустили главного американца. И еще неизвестно, как закончится наступление, если вояки его провалят, мы будем первые, кто окажется виновным в том, что не обеспечили удачную реализацию их гениального замысла. Мы доставим его в Берлин, а там…

Голос его смягчился, он обошел стол и подошел к Маренн, встав напротив нее.

– Я уверен, ты сумеешь повлиять на Гиммлера, чтобы он прекратил эту «научную» деятельность Кальтенбруннера. Тебя поддержит Шелленберг, я не сомневаюсь, – Скорцени криво усмехнулся. – Опять же фрау Марта. Думаю, и Мюллер не откажется, – добавил он с иронией. – Я не буду препятствовать, обещаю. Но сейчас мне нужен этот Миллер, пойми это, – повторил он твердо. – И мы отправимся за ним на побережье.

Поставив бокал с глинтвейном на ковер, Маренн обняла руками колени и молча смотрела на огонь. Вольф-Айстофель улегся рядом с ней, положив красивую черную морду на носок ее сапога, и то и дело поглядывал на нее яркими янтарными глазами, сочувствуя.

– Я думаю, за этого американского музыканта можно только порадоваться.

Раух присел рядом с ней. И, закурив длинную черную сигарету с ментолом, передал ей. Она взяла, благодарно кивнув.

– Порадоваться, что из него сделают большевика? – спросила она с сарказмом.

– Во-первых, мы его найдем, – ответил он и, щелкнув зажигалкой, тоже закурил сигарету. – И сделаем это быстрее, чем его соотечественники, которым сейчас вовсе не до него, когда эсэсовские танковые дивизии разорвали в клочья их оборону в Арденнах. А если он упал в воду и до сих пор жив, то время для него чрезвычайно важно. Сейчас же декабрь, не июль. Возможно, эта сумасбродная идея Кальтенбруннера спасет ему жизнь. Ну, а что касается дальнейшего. – Раух пожал плечами. – Отто прав, не все решает Кальтенбруннер, а рейхсфюрер может и передумать, если ему все правильно преподнести. Кто это сможет сделать, если не ты и не Шелленберг? Не думаю, что Гиммлер станет долго возиться с этой затеей и тратить на нее деньги. Большевики уже на границах Польши, у рейхсфюрера есть задачи поважнее, зачем ему агент в стане большевиков, когда надо заботиться о собственном будущем? Так что Отто прав, главное сейчас – спасти этого музыканта, ну а там. – Раух сделал паузу. – Может быть, он вернется к себе в Америку, кто знает? И вспомнит о нас с благодарностью. Хотя бы он один. – Раух грустно усмехнулся. – Ну а Кальтенбруннер прикроет свой провал. Ты согласна? – наклонившись, он заглянул ей в лицо.

– Да, согласна.

Маренн кивнула. Но в глазах у нее стояли слезы.

– Боюсь, я никогда не исполнял подобных поручений, сэр.

Голос Миллера дрогнул, он закашлялся.

– Простите, сэр.

Блеклое зимнее солнце заглянуло в высокое окно с витражами, посеребрило мутную воду Ла-Манша, плещущуюся между круглых гранитных валунов внизу, и тут же снова скрылось в тумане. Гленн Миллер растерянно развел руками.

– Я имею в виду, что я могу испортить все дело, сэр, – добавил он, не дождавшись ответа. – У меня не было такого опыта.

– Я понимаю вас, дружище.

Генерал Арнольф встал из-за стола, подошел к музыканту и дружески похлопал его по плечу. Гленн заметил, что подбородок у генерала странно вздрагивал, словно он старался подавить усмешку.

– Наступают такие минуты в нашей жизни, – продолжил Арнольф, неожиданно повысив голос, как будто давал интервью для радио, – когда мы должны сделать для нашей родины что-то очень важное, преодолеть себя, даже пожертвовать…

Он отвернулся, пожевал губами.

– Да-да, пожертвовать, – подтвердил он, видимо, не найдя более подходящего выражения. – Если придется – пожертвовать, – добавил быстро, почти скороговоркой и пристально посмотрел на Гленна.

– Я ничуть не менее солдата на фронте понимаю свой патриотический долг, – ответил тот смущенно. – Я готов исполнить приказ, сэр. Но я хочу, чтобы вы знали, сэр…

Он не закончил. Махнув рукой, Арнольф перебил его.

– Я знаю, знаю.

Повернувшись к Гленну спиной, он прошелся по кабинету. Остановился перед окном, глядя, как гнутся под ветром ветви вяза на склоне холма. Потом снова обернулся к Миллеру. Запал патриотизма явно угас, лицо генерала приобрело печальное выражение.

– Поймите, у нас нет другого выхода, – признался он. – Перед самой высадкой в июне гестапо раскрыло подпольную сеть, которая поддерживала связь с настроенными против Гитлера офицерами в штабе фельдмаршала фон Клюге. Многие из них были арестованы после заговора 20 июля. Сам фельдмаршал фон Клюге вынужден был покончить жизнь самоубийством, а замещавший его Модель смещен. Те же немногие, которым удалось уцелеть в окружении нынешнего главнокомандующего фон Рундштедта, должны вести себя осторожно. Они смертельно рискуют. Человек, который будет ждать вас в Париже, связан с этими кругами, и он тоже рискует жизнью, если не своей – в Париже ему сейчас ничего не угрожает, – но жизнью близких ему людей, находящихся на территории рейха. Мы просто не имеем морального права увеличивать для него количество опасностей. В Париже осталось полно тайных пособников гестапо, и все наши агенты – под их прицелом. Необходимо новое лицо, которое не заподозрят, и музыкант – самая подходящая фигура, – заключил генерал веско. – Кто может быть более далек от выполнения разведывательной миссии, чем вы, мой друг. – Он усмехнулся. – В гестапо тоже так думают.

– Тот офицер, с которым мне предстоит встретиться, как я узнаю его? – осторожно осведомился Миллер.

– Это не офицер. Это дама, – неожиданно ответил Арнольф. – Молодая дама. Танцовщица кабаре «Мулен Руж». Фривольная профессия – прекрасное прикрытие для серьезной работы, – поспешил он уточнить, заметив удивление на лице Гленна. – Ее сценическое имя Николь. На самом деле ее зовут Жюли. Жюли Делакруа. Имея репутацию довольно легкомысленной девицы, она тем не менее довольно много сделала для Сопротивления. Она была одним из главных связников, которые поддерживали контакты между нами и заговорщиками группы фон Клюге. Это Жюли подала мне мысль направить именно вас на «свидание» к ней. Нет ничего удивительного в том, что известный музыкант и знаменитая танцовщица случайно встретятся на концерте. В конце концов, у них близкие профессии и могут найтись общие интересы.

– Что же я должен передать мадам Жюли? – серьезно спросил Миллер и, сняв очки, протер стекла, хотя нужды не было – так, на всякий случай.

– Не дать, а взять, – поправил его генерал Арнольф. – Взять ту информацию, которую вам передаст Жюли. Это очень важно. Фон Рундштедт успел поддержать Гитлера 20 июля и снова всплыл из небытия, – генерал вернулся к столу и сел в кресло. – Он был в немилости, о нем не вспоминали. Но он вовремя осудил и даже возглавил суд чести над бывшими сослуживцами, и вот опять ветер дует в его паруса. Став командующим Западным фронтом, он привел с собой некоторых своих людей, но в основном ему досталось «наследство» фон Клюге. Он знает, что многие из них если не находились в числе заговорщиков, то всячески поддерживали и сочувствовали. Один из них – молодой барон фон Венцлов, адъютант фон Клюге, тайный жених Жюли. Именно он должен сообщить нам, когда офицеры, поддерживавшие фон Клюге, готовы прекратить огонь, открыть фронт и сдаться. Это значительно облегчило бы наше продвижение. Вы же со своей стороны, Гленн, должны передать им гарантии, которые я только что получил из штаба Эйзенхауэра. – Арнольф кивнул на шифровку на столе.

– Они откроют фронт? Это значит, они предадут свою страну? – Гленн почему-то сам испугался, произнеся эти слова. – Они же профессиональные военные. Они давали присягу…

– Совесть этих немцев и как они будут спать по ночам после разгрома их рейха – это не самое важное, что должно нас волновать, Гленн, – генерал Арнольф презрительно усмехнулся. – Наше дело – обеспечить успех своим войскам. И именно об этом мы должны с вами думать.

– Я подумал, офицеры не должны так поступать. Пусть даже они и офицеры вражеской армии. Сам я на их месте так бы не сделал.

* * *

Назойливая синица снова забарабанила в окно. Приподнявшись, Гленн потянулся вперед, чтобы взглянуть на нее, но Маренн осторожно его остановила.

– Нет-нет, лежите, – сказала она мягко. – Еще не пришло время для резких движений.

– Вы меня ни о чем не спрашиваете, – откинув голову на подушку, Миллер внимательно посмотрел на нее. – Но я уверен, вас интересует, известно ли мне имя того, с кем я должен был встретиться в Париже, а возможно, и того, с кем этот человек был связан в окружении фон Рундштедта. У вас есть наверняка такое задание от своего руководства.

Он замолчал, его воспаленные глаза буквально впились взглядом в лицо Маренн. Она не собиралась кривить душой.

– Да, такое задание у меня есть, – ответила она невозмутимо. – Мое командование очень хотело бы знать имена людей, которых вы сами справедливо называете предателями. Более того, мое командование даже уверено, что вам эти имена были известны, иначе вашу встречу с ними было бы трудно представить – ведь вы не профессиональный разведчик, чтобы оперировать одними лишь кличками и шифрами. Вы очень легко можете их забыть. Имена запоминаются лучше. И это наверняка был кто-то из артистической, музыкальной среды. Выбирая вас в качестве посланца, ваши американские начальники шли на риск, но, видимо, у них не было другого выхода. У них остался какой-то один канал, который они могли использовать только благодаря вам. Мы все это прекрасно понимаем, – она сделала паузу, чтобы дать ему возможность осмыслить все, что она сказала. – Но, как вы сами видите, пока я не прошу вас назвать мне имена. Потому что я уверена, что вы их… не помните. И это неудивительно после того, что с вами случилось. Надо время, чтобы память восстановилась. И на это направлено лечение, которое мы применяем, – она едва заметно улыбнулась.

– И когда лечение подействует и вы будете уверены, что память вернулась ко мне. Вам ведь не надо проверять, вы и так знаете. Тогда вы начнете меня пытать. Точнее, передадите в руки гестапо, где немедленно этим займутся. – Гленн грустно усмехнулся.

Маренн не торопилась отвечать. Она встала, подошла к окну, глядя на падающий за окном снег. «Американцу нельзя отказать в прозорливости. Да и что сложного догадаться?» – подумала она иронически. Только сегодня утром Скорцени сообщил ей, что Кальтенбруннер настойчиво требует, чтобы «арестованного артиста» как можно быстрее передали Мюллеру. «Уж он-то знает, как его разговорить, – нетерпеливо выговаривал обергруппенфюрер по телефону. – Так что скажи своей врачихе, Отто, пусть поскорее ставит ему голову на место. Он нам нужен».

– Ты слышала?

Повесив трубку, Скорцени кивнул на телефон.

– Пока он явно не настроен снимать это дело с контроля, – заметил он.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я не допущу того, чтобы Миллера пытали. – Маренн ответила резко, даже враждебно, глядя при этом не на него, а в бумаги на столе. – Мало того, что пытки мне отвратительны, а тот, кому угрожают ими, даже и не солдат вовсе, а музыкант, он – великий музыкант, Отто. Он действительно артист.

– Всегда, когда ты злишься, мне предоставляется возможность разговаривать с твоим затылком, с этой пышной копной волос.

Скорцени подошел к Маренн и, приподняв за плечи, повернул ее лицом к себе.

– Он – артист, ты права, – заметил негромко, глядя в глаза. – Ну и выступал бы себе на сцене. В какой-нибудь Оклахоме Мюллер в жизни бы до него не добрался. Он ввязался в дело, где проигрыш – это смерть. И он сознательно пошел на это. Так что вряд ли ему стоит ждать снисхождения.

– Талантливый человек не может остаться равнодушным, когда страдают миллионы, когда льется кровь, – возразила Маренн. – Он не может находиться в стороне. Талант толкает его в самую гущу, он приносит себя в жертву, ведь талант всегда на стороне жизни, он против смерти, против уничтожения.

– Это ты знаешь по своему английскому художнику? – Скорцени усмехнулся и, отпустив ее, отошел. – Это самый яркий пример, который ты всегда приводишь. Знаменитый художник, выступивший защитником простых солдат против заговора генералитета, расстрелянный своими родными английскими пушками в спину, чтобы не мешал.

– Он мог бы не делать этого, – ответила Маренн с вызовом. – И многие его парижские и лондонские друзья не делали. Они не пошли в окопы, а сидели в своих уютных мастерских и продолжали заниматься творчеством. Точнее, тем, что они называли творчеством. Он был один, кто пошел, один, кто сделал это. Один, кто не испугался. Он никогда не был трусом. И, как бы о нем ни говорили, что он флиртовал с женщинами, содержал по нескольку любовниц одновременно, главное испытание он выдержал. На право называться художником и человеком. И за это он поплатился жизнью. Можешь быть уверен, что в память о нем, о моем первом муже художнике Генри Мэгоне, я не допущу того, чтобы Миллера подвергли пыткам. Для этого я использую все возможности, которые у меня есть.

– Вальтера Шелленберга, например, – добавил Скорцени язвительно. – Не сомневаюсь, что это тайное оружие обязательно сработает.

– Тебя это не касается, – отрезала она и, убрав документы в стол, встала, давая понять, что разговор на этом закончен.

– Я могу вас уверить, Гленн, что, несмотря на то что опасения ваши небеспочвенны, вам нечего опасаться.

Она вспомнила о Миллере и повернулась к нему. Он лежал с закрытыми глазами, видимо, отчаявшись дождаться от нее ответа. Услышав ее слова, мгновенно вскинул веки. В глазах – ни капли сна, все та же неуходящая, тупая боль.

– Вам нечего опасаться, Гленн.

Маренн подошла к нему и, взяв за руку, ободряюще сжала ее.

– Вас не будут пытать. Я думаю, бригаденфюрер Шелленберг может гарантировать это, – произнесла она негромко, но твердо. – Вы мне верите, Гленн?

– Да, верю. Благодарю вас, фрау.

Его забинтованные пальцы шевельнулись, он ответил на ее пожатие. Потом снова закрыл глаза. На бледных синеватых губах промелькнула слабая улыбка.

– Вы возвращаете мне надежду, – прошептал он.

* * *

– Удивительно, но я узнала, мама, что Гленн Миллер стал знаменитым благодаря случаю, который, как ему казалось вначале, должен был окончательно поставить крест на его карьере.

Аппетитное мясное рагу с баклажанами ароматно пахло на фарфоровых с серебряной вязью по краям тарелках. В свете свечей на столе поблескивало в бокалах красное вино. Джилл наклонилась, чтобы взять сочную черную оливку из салатника, и, взглянув на Маренн, увлеченно продолжила.

– Когда Гленн оказался совершенно без денег и ему нечем было платить музыкантам, директор танцзала в Чикаго предложил ему контракт. У него не было оркестра, чтобы играть по вечерам, а владелец зала требовал денег за аренду. И представляете, на репетиции, перед самым открытием, ведущий трубач порезал губу и выбыл из строя на месяц, а вся аранжировка была сделана именно на ведущую трубу. Я уже не помню, как звали этого трубача, кажется Дон Мэтьюз. – Джилл слегка нахмурила красиво очерченные брови. – Но у него был очень широкий диапазон, и найти второго такого просто было невозможно. Ситуация казалась безвыходной, все отчаялись. Директор зала был уверен, что ему придется отменять вечера и платить неустойку, а это была довольно внушительная сумма. И тогда Миллер совершил невозможное – за одну ночь он переписал аранжировку. Он заменил ведущую трубу на ведущий кларнет – это позволило гармонизировать мелодию в той же октаве…

– Простите, что сделать? Я не понял, где гармонизировать?

Альфред Науйокс промокнул губы салфеткой и попросил с усмешкой:

– Нельзя ли попонятнее для неосведомленной публики? И кто тебе рассказал все это? Доктор Геббельс? Кто же еще у нас сведущ в вопросах культуры?

– Я сама прочитала в американских газетах. – Джилл обиженно качнула головой, блестящие темные волосы, идеально подстриженные в каре, упали вперед, и она нетерпеливо отбросила их рукой. – У нас в управлении имеются все более или менее значимые американские издания за последние двадцать лет, и я прочитала интервью Гленна Миллера для «Чикаго трибьюн», где он сам рассказывает об этом случае. Надеюсь, ты не сомневаешься, Алик, что я умею читать по-английски? – спросила она с вызовом.

– Ни в коем случае, – быстро согласился тот.

– А по части гармонии меня просветила Зилке, она очень серьезно занималась музыкой в детстве и до сих пор берет частые уроки.

– Ну, Зилке – это, конечно, специалист, я не спорю, – Науйокс рассмеялся. – Ее фамилия, случайно, не Бетховен? Я что-то забыл…

– Сходи в управление кадров, там тебе напомнят, – иронично посоветовал Скорцени. – А заодно навести доктора де Криниса. Он тебе посоветует. По части памяти.

– На самом деле Джилл совершенно права. – Маренн поспешила поддержать дочь. – То, что придумал Миллер за одну ночь – четыре саксофона и ведущий кларнет, – было революционным решением. Это принесло ему успех. Кстати, Джилл, ты разве не помнишь, в 1932-м, по-моему в январе, мы с тобой и Штефаном ходили в Нью-Йорке на мюзикл Джорджа Гершвина «Безумная девушка»? – напомнила она. – Гленн Миллер написал для этого представления несколько аранжировок, его имя значилось на афише. Свой оркестр он создал в 1937 году, тогда же и начал играть в танцевальном зале «Одеон» в Чикаго. Мы его уже не слышали вживую, только на пластинках и по радио, – вздохнула она. – Тогда мы уже были в Германии.

– Мне так нравится эта его мелодия, кажется, баллада «Серенада лунного света», – добавила оживленно Джилл. – Я с удивлением узнала, что он написал ее как домашнюю композицию по заданию его учителя, профессора Шиллингера, у которого он брал частные уроки. И этот профессор, к слову, был эмигрантом из России. А еще «Чаттануга Чуча». Очень заводная, веселая пьеса.

– Кстати, вам теперь не стоит жалеть, что не попали в «Одеон» на танцы, – заметил Алик, скрыв улыбку. – Этот знаменитый Миллер здесь сыграет вам на саксофоне, как только поправится. Но еще до того, как Кальтенбруннер сотворит из него советского партийного функционера, конечно.

– Не на саксофоне, а на тромбоне, – поправил его Скорцени. – Как-то непростительно разведчику путать.

– Вот, знаешь, нет для меня никакой разницы, – честно признался Науйокс. – Я узнаю только рояль.

– Ну, это трудно не узнать. Даже тебе. – Скорцени иронично покачал головой, закуривая сигарету. – Наш шеф Вальтер Шелленберг не пропустил бы твоей оплошности.

– Еще бы! – Алик усмехнулся. – Сам-то он ни за что не спутает. Ничего и никогда. Энциклопедия.

– Кстати, Кальтенбруннер требует, чтобы Миллеру назначили освидетельствование.

Скорцени обернулся к Маренн.

– Он хочет, чтобы его осмотрела комиссия и представила ему заключение. Де Кринис что-то сообщил тебе об этом? – поинтересовался он. – Он должен был получить его распоряжение.

– Какое заключение, мама? О чем? – спросила Джилл, ее темные глаза смотрели на Маренн с тревогой.

– О том, можно ли сделать из парня родом из Айовы русского Ивана, – жестко сказал Науйокс, – и заставить его работать на себя. Потрясающая идея. Ты не слышала? – он бросил на Джилл насмешливый взгляд. – Автор – некто доктор фон Херф из «Лебенсборна». Кстати, это его родной брат возглавляет наше управление по кадрам, так, на всякий случай, – Науйокс многозначительно посмотрел на Скорцени. – Так что связи у него имеются. Кальтенбруннер говорит, что этот доктор проводил некие эксперименты, которые прошли удачно. Уж не знаю, что он там делал такое: из кошки собаку или из крокодила обезьяну, это все, конечно, засекречено, но эффект произвел впечатление на наших начальников, одержимых евгеникой. Большевики уже стоят на границах рейха, а Кальтенбруннера волнует, как бы создать суперагента с измененными наследственными функциями. Он все думает, как бы в генофонде что-то подправить. Лучше бы подправили в вермахте и люфтваффе, чтобы в конце концов прекратить эту череду поражений.

– Там же уже подправили после 20 июля, – заметил Скорцени. – Тебе не нравится?

– Улучшений не видно, – ответил Алик уклончиво. – А для Миллера они разработали целую операцию. Этот его большевистский «спарринг-партнер», которого они подобрали, он сейчас находится в Карелии, второй секретарь их партийной организации там. Фон Херф торопится и подгоняет Кальтенбруннера. Это ясно – времени объективно мало. После октябрьского наступления большевиков финны отступили фактически до своей старой границы. Но обстановка на освобожденной территории мутная, есть еще люди, на которых можно опереться. Можно скорее внедрить агента, пока НКВД не начало ужесточать режим. После того как они там все прочистят, будет очень сложно. Желательно провести операцию как можно скорее. Выкрасть настоящего большевика с территории Карелии и заменить его агентом. Вот это их главная идея. По-моему, они сошли с ума, но, как понятно, нас никто не спрашивает. Все одержимы жаждой порадовать фюрера и заслужить его похвалу, а возможно, и очередную награду. – Алик усмехнулся. – А уж успехи евгеники, на которой наш фюрер просто помешан, не могут его не порадовать. А что там дальше будет с этим агентом – это никого не волнует.

– А как они нашли этого большевика в Карелии? – изумилась Джилл. – Это где-то очень далеко. Не на Украине и не в Белоруссии. Это как-то странно.

– Так же как и Миллера, нашли случайно, – ответил Скорцени. – Через картотеку адмирала Канариса, которая им досталась после переподчинения абвера. Этот господин Трохов, если не ошибаюсь, руководил большевистскими террористами, партизанами, так сказать, которые действовали у финнов в тылу. Абвер тесно сотрудничал с разведкой Маннергейма. Трохова пытались вербовать, искали подходы, но все бесполезно. Пока Красная армия терпела поражения, он на контакты шел, но очень осмотрительный, осторожный. Как понял, что ветер переменился, что успех теперь на стороне большевиков, все прекратил. Более того, связника сдал. Тот пытался на Трохова указать. Но не вышло, доказательств не было, так тот все устроил. Связник – из бывших русских аристократов, бежавших в Финляндию. Его расстреляли, конечно. Но у него в Финляндии осталась семья, и Кальтенбруннер рассчитывает на то, что они согласятся помочь, чтобы отомстить Трохову.

– Как я понимаю, если бы не смерть связника, с ним вообще можно было бы договориться, – предположил Науйокс. – Он бы не отказался пожить в безопасности где-нибудь на теплых островах, пока кто-то под его фамилией пытается увернуться от сталинского молота. Но этот факт не дает ему, конечно, шансов. Он будет уничтожен, это решено.

– Мама, ты думаешь, это им удастся сделать с талантливым музыкантом? Отправить его в лапы Сталина? – снова напряженно спросила Джилл.

– Нельзя сказать, что в наших лапах ему намного вольготнее, – усмехнулся Науйокс.

– Но мы, по крайней мере, европейцы, – возразила Джилл. – А там… Там просто – дикари.

– Судя по тому, что они творят в Польше, – это правда, – согласился Алик.

– Мама, почему ты молчишь? – Джилл неотрывно смотрела на Маренн, ожидая ее ответа.

– Ты знаешь, как я к этому отношусь, – произнесла та через мгновение. – Я категорически против. И это прекрасно известно Кальтенбруннеру. Да и рейхсфюреру тоже. Не сомневайся.

– Ты полагаешь, тебе удастся убедить их, что все, что предлагает этот фон Херф, – абсолютная чушь? – осторожно спросила Джилл. – Это возможно?

– Я надеюсь на это. – Маренн опустила голову. – Во всяком случае, я сделаю все, что от меня зависит.

Она старалась говорить спокойно, уверенно. Но, как никогда, в этом деле с американским музыкантом она чувствовала свое одиночество и всерьез не могла рассчитывать на поддержку тех, кто ее окружал. Даже сейчас, находясь в собственном доме, казалось бы, в кругу людей, с которыми она провела последние семь лет, и все они не раз оказывались в ситуациях, когда жизнь висела на волоске, и помогали друг другу – среди по-настоящему близких ей людей. Она понимала, что в ситуации с Миллером она останется одна.

Какие бы дружеские отношения ее ни связывали с верховными деятелями рейха – есть некие границы, на которых сталкиваются не просто честолюбие, карьеризм, желание испортить репутацию соперника и занять место поближе к начальнику. Эти побуждения свойственны в той или иной мере большинству людей как в тоталитарных, так и в демократических обществах. Это часть природы человека.

Но есть некие базовые ценности, от которых невозможно отступиться, так как именно они лежали в основе процесса, в результате которого эти люди собрались вместе и противопоставили себя всему остальному человечеству. Базовые ценности, которых она никогда не разделяла, некая первооснова, отличительный код, как в животной стае «свой – чужой». Код, по которому она для них всегда чужак, пленница, пусть даже и в золотой клетке, некое иное, а значит, враждебное существо.

И евгеника, эта любимая игрушка рейхсфюрера, мечта о создании идеального арийского человека, – это, безусловно, одна из таких ценностей. То, что роднит их всех – всю верхушку рейха, так же как идея насильственного принуждения к коммунизму и ненависть ко всему буржуазному сплачивает вокруг Сталина его сатрапов.

Основополагающая идея – вот с чем ей предстоит бороться в случае с Миллером. Создание «идеального» агента, человека-робота. «Идеальное» – вот слово, от которого замирают все нацистские вожди. Идеал – ради него они приносят в жертву целые расы, которые объявляют неполноценными. То, что не имеет недостатка. Чудовищная сублимация довольно-таки заурядных людей, получивших власть в результате послевоенной смуты, сумевших насадить свою идеологию в массы и вынуждающих служить их интересам многих способных и по-настоящему талантливых людей.

Можно бесконечно пользоваться поддержкой рейхсфюрера в том, что касается снабжения войск медикаментами, можно даже при наличии смелости и желания склонить его к гуманному решению по судьбе того или иного конкретного человека, которого переведут из лагеря в более комфортные условия содержания. Но бесполезно убеждать рейхсфюрера, что эксперименты над живыми людьми – это зло. Так же как его бесполезно убеждать в том, что евреев не надо уничтожать. Рейхсфюрер не может перестать быть рейхсфюрером. Это и есть те базовые ценности, покусившись на которые ты должен отдавать себе отчет, что ставишь на карту собственную жизнь. На кого она может опереться, в ком найти поддержку? Маренн задавала себе этот вопрос. И сама давала себе ответ – невеселый ответ. Ни на кого. Науйокс, как бы возмущенно он ни рассуждал о «новых придумках» Кальтенбруннера, на самом деле давно сделал ставку на того в тайной борьбе двух кланов вокруг рейхсфюрера, один из которых представляли как раз заместитель Гиммлера, Мюллер и Науйокс, а другой – более образованная и реально мыслящая часть аппарата, возглавляемая бригаденфюрером Шелленбергом. Даже Вальтер Шелленберг, который служил ей опорой всегда, пожалуй, отступится, только заикнись она, что намерена разоблачить человеконенавистнический эксперимент доктора Херфа. Он хорошо знает, что Кальтенбруннер давно задумал сместить его с поста руководителя Шестого Управления РСХА, и только расположение Гиммлера препятствует тому, чтобы эти планы осуществились. Что же, он сам, собственными руками это расположение разрушит? А ради чего? Ради спасения жизни одного американского музыканта? Пусть даже известного и талантливого. Впрочем, в том, что касалось Вальтера, Маренн не могла покривить душой, убеждая себя, что он смолчит. Нет, Вальтер не смолчит, конечно. Смолчит Науйокс. Скорцени тоже, скорее всего, смолчит. Шелленберг, конечно, не отступится, она понимала это. Он просто не позволит себе отступиться. Но последствия такого шага, которые она предвидела, могли привести не только к гибели Миллера, но и к смещению Шелленберга с его поста, а значит, вполне вероятно, к значительному ухудшению ее собственного положения, а главное – положения Джилл. Их вполне могли вернуть обратно в лагерь, и если бы речь шла только о ней одной, она бы могла быть уверена, что выдержит, но Джилл – ни в коем случае. Она погибнет – это Маренн осознавала со всей очевидностью.

– Мне кажется, тебе надо бросить эту мысль – пытаться перевоспитать рейхсфюрера.

Скорцени заметил насмешливо. Они остались одни в столовой. Ужин закончился. Науйокс уехал домой. Джилл поднялась к себе в комнату, сославшись на усталость.

– Ты рискуешь задеть его ахиллесову пяту, – не дождавшись ответа, продолжил он. – Он очень раним в вопросах евгеники. Тут никакая фрау Марта не поможет.

– Я знаю.

Маренн подошла к камину и села в кресло, глядя на огонь. Отблески пламени играли на ее длинных темно-каштановых волосах, распущенных по плечам.

– Я знаю все, что ты мне скажешь.

Что, собственно, еще она могла ответить? Отто как будто читал в ее душе. Но в этом не было ничего удивительного. Они давно были вместе, и он прекрасно знал о ее убеждениях. Далеко не все из них разделял – она смирилась с этим. Частично по долгу службы, частично исходя из воспитания, полученного в детстве, он не всегда был с ней согласен, но никогда не пытался изменить ее взгляды. Они принимали друг друга как есть, не переделывая, и именно это дало им возможность сосуществовать рядом все прошедшие годы.

– Если у Гиммлера есть религия, ну, помимо того что он стоит в церкви по воскресеньям со всем семейством, то это, конечно, учение о селекции человека.

Отто подошел к ней сзади и, положив руки на плечи, поцеловал ее волосы. Она с нежностью прислонилась щекой к его руке.

– Как всякий, кто не получил систематического образования, наш рейхсфюрер трепетно относится к науке, – заметил Скорцени, прислонив ее голову к себе. – Правда, если быть точным, не столько к самой науке, сколько к себе в науке. Не секрет, что он считает себя большим знатоком, например, в том, что касается лечения травами. Он даже развел в одном из лагерей целую плантацию, и заключенные выращивают ему все эти составляющие для его экспериментов. Но никакая фитотерапия не может сравниться для Гиммлера с евгеникой. Ведь это благодаря евгенике он уверил себя, что он по крови родственник баварских принцев Виттельсбахов, у которых его отец работал учителем, и потому у него задатки великого полководца. Я думаю, что он потому так часто снисходительно относится к твоим просьбам, что ты тоже Виттельсбах по линии твоей прабабки императрицы Зизи, и в душе он считает тебя своей родственницей. Связь с Виттельсбахами убеждает Гиммлера, что наравне с ними он может решать на поле боя великие задачи, и уже почти приблизился к реализации своей мечты – заменить собой руководство вермахта.

– Ты знаешь этого протеже Кальтенбруннера? – спросила Маренн, взглянув на него. – Из «Лебенсборна».

– Фон Херфа? – Отто пожал плечами. – Нет. Лично мы с ним не встречались. Но могу сказать, что он неплохой психолог. Он тонко почувствовал, что евгеника не просто увлечение Гиммлера, она как бы отражает его подсознание, органически с ним связана. Наука, оправдывающая право немцев на превосходство над другими расами, право на господство. Отсюда его стремление навязать эту науку всем, всему народу, сделать так, чтобы все ею увлекались. Насколько мне известно, этот фон Херф не так чтоб только ученый, в смысле теоретик. – Скорцени сделал паузу.

– Что ты имеешь в виду? – Маренн насторожилась.

– В предыдущие годы он активно внедрял евгенику в жизнь. Проводил стерилизации цыган, алкоголиков как неспособных дать полноценное потомство. А также участвовал в программе Т-4 по умерщвлению психически больных людей. Кроме того, прославился своим предложением умерщвлять всех, кто болен более пяти лет, как неспособных принести пользу рейху, в том числе и чистокровных арийцев. Гиммлер тогда расценил его предложение как избыточное, но, безусловно, его заметил. Думаю, он следит за его исследованиями.

– Мне кажется, я знаю, о ком идет речь, – догадалась Маренн. – Я слышала его на конгрессе в Чикаго в 1932 году. Тогда он ездил по городам Америки с лекциями. И активно выступал за то, что в США надо принять закон о стерилизации, что поможет ликвидировать до девяноста процентов преступления на почве безумия и алкоголизма, а также очистит сумасшедшие дома и психиатрические клиники. У него было немало поклонников. Люди ходили за ним толпами. А в некоторых штатах, как, например, в Северной Каролине, даже приняли закон о стерилизации всех, у кого коэффициент умственной деятельности меньше семидесяти, или бедняков. Им даже выплачивали премию, если они соглашались на добровольную кастрацию. Правда, все это безумие довольно быстро закончилось. Фон Херфом заинтересовалась полиция, и он исчез. Оказывается, он пригрелся в «Лебенсборне». Странно, что я до сих пор с ним не столкнулась, – она покачала головой.

– Это все потому, что ты невнимательно относишься к распоряжениям рейхсфюрера по этой части, – пошутил Скорцени. – Ты и Джилл – вы обе. Рейхсфюрер же постоянно вещает, что каждая немецкая женщина должна отработать на этой «ферме», как называет это заведение Науйокс, и принести арийское потомство фюреру.

– Ты забываешь, мы с Джилл – не идеальные арийки, мы полукровки, – ответила Маренн неожиданно резко. – Так что фюрер вряд ли заинтересован в нашей деятельности на этом поприще.

* * *

– В настоящее время генетический груз настолько велик, что рано или поздно он просто раздавит человечество, оно задохнется от необходимости выполнения обязательств, навязываемых религией и отжившей моралью. Меры необходимо принимать как можно скорее. И главная из них – стерилизация ущербного материала.

В лекционном зале, снятом владельцем газеты «Чикаго трибьюн» Робертом Маккромиком на берегу озера Мичиган специально для выступлений гастролирующих в США ораторов, яблоку негде было упасть. Все места были заняты. Люди стояли в проходах, сидели на подоконниках, толпились перед сценой. Желающих послушать о новой науке не остановила даже погода – с раннего утра в Чикаго шел дождь, а с озера дул сильный, пронзительный ветер.

– Я не понимаю, зачем ты привел меня сюда?

Маренн наклонилась к уху Скотта.

– Послушать этот бред? Я не понимаю, что тебя в этом увлекает.

Впрочем, она понимала. Ее спутник и давний друг Фрэнсис Скотт Фицджеральд – писатель, драматург, светский повеса. Они познакомились в 1925 году, когда, опубликовав в Нью-Йорке свой первый роман «По ту сторону рая», Скотт обрел известность и купил особняк на Манхэттене. Это был чудесный дом в средиземноморском стиле с семью спальнями, дровяным камином и арочными окнами. Скотт и его жена Зельда вели в нем роскошный образ жизни, устраивая вечеринки и принимая гостей. Это было безумное время – «время джаза», как назвал его Скотт в одном из своих произведений. После окончания Первой мировой войны, когда Европа лежала в руинах, на Америку пролился «золотой дождь». Началась полоса невероятного экономического процветания, сменившегося позднее глубочайшей депрессией. В Нью-Йорке и в Чикаго нувориши денег не считали. Процветали подпольные дельцы, бутлегеры, делавшие на «сухом законе» целые состояния, миллионы за пару дней. Скотт и его жена Зельда старались не отставать от богатой публики и соответствовать эпохе. Они вели жизнь напоказ. Частые скандалы, экстравагантные выходки – все для того, чтобы удержаться на первых страницах самых популярных газет. А желтая пресса взахлеб смаковала их «приключения». То и дело появлялись заголовки: «Зельда купалась в фонтане!», «Скотт разделся донага перед гостями!», «Скотт избил полицейского!». Беспорядочная жизнь, чрезмерное употребление алкоголя – все это быстро сказалось на здоровье Зельды, хрупком от природы. У нее появились признаки помутнения рассудка, и однажды в припадке безумия ее доставили в клинику Линкольна в Чикаго, где тогда работала Маренн. Так они познакомились. Так началась дружба.

– Вспомните опыт спартанцев, выбрасывавших в пропасть детей, которых старейшины признавали нежизнеспособными, – вещал тем временем оратор. – Еще Платон писал, что не следует растить потомство, полученное от родителей с дефектами. Более того, он призывал отказывать в медицинской помощи неполноценным особям, чтобы способствовать их естественной гибели и не увеличивать социальную нагрузку на общество. Народы Крайнего Севера издавна бросали в огонь новорожденных, которые имели недостатки при рождении и не были способны, как считалось, выжить в тяжелых условиях тундры.

– Я уверен, что Зельда унаследовала заболевание от своей бабки, – с горечью признался Скотт. – В Монтгомери, городке в штате Алабама, где она родилась, многие завидовали их семье. Они всегда были богатыми, успешными, возвышались над остальными. Однако говорили, что бабка Зельды Сара Сейр в середине жизни потеряла рассудок. Она и в самом деле исчезла. Официально было объявлено, что Сара утонула в реке, когда переправлялась с черным слугой во время ненастья. Но соседи судачили, что в могилу на кладбище опустили пустой гроб, а Сара на самом деле жива. Под предлогом садовых работ ее муж распорядился вырыть в саду большой погреб, там ее держали подальше от любопытных глаз, а вход в это подземелье замаскировали огромной араукарией. Соседки говорили Зельде, что часто слышали по ночам, как откуда-то из-под земли доносились стоны, похожие на вой животного. Зельда и сама слышала их, когда была маленькой. Но дед говорил ей, что это ветер с гор воет в каминных трубах. Когда же Сара умерла, ее тайком вынесли из подземелья и зарыли где-то в горах, чтобы никто не знал, где находится ее настоящая могила. А крики из-под земли прекратились. Зельде тогда исполнилось тринадцать. И ветер с гор навсегда прекратил выть в трубах, – Скотт усмехнулся.

– Благодаря новой науке с вырождением будет покончено навсегда. Прекращение воспроизводства лиц, имеющих физические недостатки, благотворно скажется на развитии экономики, культуры наций… Это даст новый импульс развития. Ускорит, улучшит…

С трудом протиснувшись между людьми, они вышли из зала. За их спиной голос оратора утонул в аплодисментах и криках «браво». Обернувшись, Маренн увидела, как особенно рьяные поклонницы с визгом несутся к сцене, спотыкаясь друг о дружку, теряя на ходу шляпки и меховые горжетки.

– Это умопомешательство какое-то.

Они подошли к окну. Темно-серая рябь пробегала по озеру. Ветер гнул верхушки елей в парке. Мимо них, стуча каблуками, пробежало еще несколько опоздавших вздыхательниц лектора с букетами.

– Кто он такой? – спросила Маренн, кивнув в сторону зала. – Какой-то проходимец?

– Его фамилия фон Херф. Родом он из Австрии, – ответил Скотт. – Окончил медицинский факультет Венского университета. Стажировался в Англии у известного биолога Хаксли. Утверждает, что как естествоиспытатель не может не поддерживать идеи социального дарвинизма. Его популярность еще связана с тем, что он очень недурен собой и холост. – Скотт усмехнулся. – Поклонницы расхватывают его карточки, точно он кинозвезда, и просят автограф.

– Ты боишься за вашу дочь Фрэнсис? Что она унаследует болезнь матери? – спросила Маренн серьезно и, не дождавшись ответа, продолжила: – В любом случае идеи господина фон Херфа тут точно не помогут.

– На прошлой неделе Зельде поставили диагноз шизофрения, – признался Скотт, раскуривая сигару. – Я даже не заметил, как это началось, – он с горечью пристукнул кулаком по подоконнику. – Пять лет назад у нее случилась сильная истерика. Она бросилась вниз головой с лестницы ресторана, приревновав меня к Айседоре Дункан. Физически она не получила повреждений. Но истерики стали случаться все чаще, потом они и вовсе перешли в припадки, после которых наступала депрессия. На прошлой неделе она набросилась с ножом на одного из наших общих друзей, и лечащий врач сказал мне, что Зельда становится опасна, ее надо изолировать. То есть, как и ее бабку, посадить в погреб. Только теперь вместо погреба – психиатрическая больница. Неужели ничего нельзя сделать? Неужели это не лечится? – Его лицо исказила гримаса страдания, он отвернулся.

– Шизофрения – это не скарлатина, которую вызывают бактерии. – Маренн взяла его за руку, успокаивая. – Скарлатина лечится трудно, от нее, бывает, умирают, но медицине известно ее происхождение и выработаны четкие методы, как бороться с недугом. Причины шизофрении до сих пор однозначно не выявлены, да их и не существует в природе. Шизофрения – это не одно конкретное расстройство, это целый набор расстройств в психике индивидуума, и у каждого он свой, у каждого конкретного расстройства – свои истоки и лечение. Поэтому требуется разное. Конечно, если то, что ты рассказал мне о бабушке Зельды, правда, да, наследственный фактор мог сыграть роль, но далеко не всегда он срабатывает, и не факт, что сработает в случае Фрэнсис, не надо пугаться. Образ жизни, склонности человека, его окружение – все играет роль. Я вовсе не думаю, что у Зельды действительно то, что большинство психиатров имеет в виду под термином шизофрения – глубокое расстройство, связанное с распадом процессов мышления и эмоциональных реакций. Галлюцинации, бред, тем более столь популярный у специалистов эффект раздвоения личности – ничего этого у Зельды не наблюдается. Депрессия – вот ее диагноз. Эндогенная депрессия, она возникает как бы изнутри, сама по себе, точно помрачение, без всяких внешних причин. Она может нахлынуть в любой момент, без внешних стимулов. И от этого состояния очень трудно избавиться. Оно возникает оттого, что в процессе нарушения обмена организм не вырабатывает некоторые вещества, необходимые для поддержания психического здоровья человека. Однако депрессия, в отличие от шизофрении, поддается лечению. Это трудный и долгий процесс, но это возможно. Так что я не советую тебе слушать лечащих врачей и помещать Зельду в клинику. Они начнут вводить ей антипсихотики, исходя из диагноза, и это окончательно разрушит ее. Я уверена в этом.

– Ким, я хочу, чтобы ты взяла Зельду к себе. – Темные воспаленные глаза Скотта смотрели на нее с отчаянной надеждой. – Она доверяет тебе, она не боится тебя. Только ты сможешь ей помочь. Если тебе надо подумать – мы подождем.

Долго раздумывать Маренн не собиралась, да и времени на это не было.

– Хорошо. – Она согласилась сразу. – На следующей неделе мне надо уехать в Европу. Но, как только я вернусь, я возьму Зельду к себе в клинику Линкольна. Не отдавай ее пока другим врачам. Пусть она остается дома, следи за ней, не оставляй одну. Одиночество для человека, находящегося в состоянии депрессии, убийственно. Я вернусь и думаю, что года через полтора я смогу поставить ее на ноги.

Она была уверена, что именно так все и случится. Но, увы, в Америку она так и не вернулась. В Берлине ее арестовали по доносу ее аспиранта агенты гестапо, и вместе с детьми она попала в лагерь. Из этого лагеря ее так и не освободили до сих пор. И хотя она пользовалась относительной свободой на территории рейха, вернуться к Скотту и Зельде она уже не смогла. А теперь и возвращаться уже было не к кому. В бюро переводов при шестом управлении СД, где она работала, Джилл переводила статьи из американских газет. Как-то вечером в феврале 1941 года она вернулась со службы очень расстроенная. Штефан был в эти дни дома, он получил краткосрочный отпуск и приехал из Франции, где находилась его дивизия. Маренн быстро заметила, что Джилл старается не встречаться с ним взглядом и как-то скупо отвечает на привычные шутки, хотя обычно слегка высмеивать друг друга было любимым их занятием. Как-то поспешно чмокнув брата в щеку, Джилл ушла к себе в комнату под предлогом, что ей надо переодеться, и не торопилась спускаться. Агнесс, их горничная, уже накрыла на стол.

– Мама, поторопи Джилл, – заложив руки за спину, Штефан нетерпеливо прохаживался вокруг стола. – Этот венский шницель из телятины так аппетитно пахнет. Признаться, в дивизии я соскучился по вашим шедеврам, фрейляйн, – он лукаво подмигнул Агнесс.

– Благодарю, герр унтерштурмфюрер, – та присела в поклоне и тут же смущенно рассмеявшись, убежала на кухню.

– Я помогу вам принести зеленый салат с фасолью.

Штефан отправился за ней. На кухне что-то звякнуло. Маренн услышала, как Агнесс взволнованно воскликнула:

– Осторожно, герр унтерштурмфюрер! У меня здесь еще штрудель горячий! Вы обожжетесь!

– Прошу прощения, фрейляйн, – весело откликнулся Штефан. – Спасибо, что предупредили.

Улыбнувшись, Маренн поднялась на второй этаж. Подойдя к комнате Джилл, постучала в дверь.

– Можно войти, дорогая?

– Да, конечно, мама, – ответила Джилл. – Я не занята, входи.

Маренн вошла в комнату. Джилл сидела в кресле перед окном. Она все еще была в форме. На маленьком столике справа стояла пепельница, в которой дымилась зажженная сигарета.

– Ты чем-то расстроена?

Маренн подошла к дочери и ласково погладила ее по волосам.

– Бригаденфюрер сделал тебе замечание? – спросила она, наклонившись и заглядывая Джилл в лицо.

– Нет, мамочка, – Джилл покачала головой. – Бригаденфюрер вполне доволен моей работой. Ты знаешь, мама, я не знаю, как сказать ему…

Она вдруг резко обернулась, взяла руку Маренн в свою, сжала ее.

– Я не знаю, как сказать тебе.

– Что такое? О чем? – Маренн насторожилась.

– Я сегодня переводила несколько статей из прошлогодней «Нью-Йорк таймс», за декабрь. Это нужно Вальтеру для его доклада. Так вот, мама, я прочла, что… – Джилл запнулась, и в ее больших голубых глазах блеснули слезы.

Маренн молчала, она понимала, что торопить дочь не стоит.

– Я прочитала, мама, что Скотт Фицджеральд… – Джилл наконец-то нашла в себе произнести то, что намеревалась сообщить. – Скотт Фицджеральд умер 21 декабря в Голливуде. Четыре года он работал там сценаристом и писал роман о жизни Голливуда «Последний магнат». Эта книга так и осталась незаконченной…

– Скотт умер?

Маренн почувствовала, как против воли комок встал у нее в горле, и голос дрогнул. Она не сразу сообразила, что сказать дальше.

– Но это еще не все, мама. – Джилл понизила голос. – Его жена Зельда… Накануне Нового года она устроила пожар в психиатрической клинике в Эшвиле. Подожгла свою постель и… погибла в огне. Всего на десять дней позже него. Они оба погибли, мама.

Глаза Джилл блестели от слез. Маренн обняла ее голову и прислонила к себе.

– Я не знаю, как сказать Штефану, – прошептала дочь. – Скотт был для него кумиром. В Чикаго и Нью-Йорке он во всем пытался походить на него.

– Скотт во многом походил на его отца Генри Мэгона. Это был тот же тип мужчины, – ответила Маренн. – И Штефан тянулся к нему, потому что чувствовал это. Я сама скажу ему, не волнуйся, – успокоила она Джилл. – После ужина.

– Я хотела взять газету с собой, чтобы он прочел, – призналась Джилл. – Но оберштурмбаннфюрер Кройц, который выдает литературу, сказал мне, что печатные материалы выносить категорически воспрещено.

– В какой клинике находилась Зельда? – спросила Маренн. – В статье не сказано об этом?

– В клинике Хайленд, в Эшвилле, это Северная Каролина, – ответила Джилл, Маренн кивнула. – В статье также сказано, что накануне трагедии кто-то передал Зельде письмо, в котором сообщал, что ее муж изменяет ей в Голливуде с некоей Шейлой Грэм, кинокритиком из местной газеты. Она не знала, что Скотт уже десять дней как мертв, ей ничего не сказали о его смерти. От ревности она подожгла себя, был сильный пожар, Зельда получила почти пятьдесят процентов ожогов и умерла в мучениях. Кроме нее погибло еще десять человек, в том числе медсестра, которая пыталась спасти больных.

– Устроить пожар в палате в психиатрической клинике непросто, – заметила Маренн серьезно. – Обычно персонал строго следит, чтобы больным в руки не попадало ничего лишнего, что может угрожать их жизни. Видимо, тот, кто передал Зельде письмо, позаботился и о том, чтобы у нее было под рукой все необходимое, чтобы покончить с собой, когда письмо произведет эффект.

Поцеловав Джилл, Маренн подошла к окну. Мелкий снег, похожий на крупу, засыпал следы, оставленные между деревьями сойками, живущими в гнездах на высоких соснах, окружающих дом. Она чувствовала, что известие, которое сообщила ей Джилл, тяжелым камнем легло ей на сердце. Конечно, бессмысленно было винить себя. Она не была виновата в том, что не вернулась в США, да и сейчас не может вернуться, хотя очень бы этого желала. Скотт и Зельда, конечно, ждали ее. В последнем письме, которое она получила от Скотта в Берлине, он писал, что выполнил ее указания. Зельда находится дома, за ней следит опытная медсестра. Зельда увлеклась балетом, и он нанял педагога, который приезжает к ним на дом. Они с Зельдой отлично ладят. Зельда снова начала писать и даже опубликовала в журнале несколько рассказов. В каждой строчке этого письма ощущалась надежда на то, что выход из бесконечного черного тоннеля отчаяния будет найден, что выздоровление возможно и в будущем их ждет счастливая, безоблачная жизнь. Этой надежде не суждено было осуществиться. Как и ее собственным надеждам и желаниям. На письмо Скотта она не ответила – не успела. Письмо пришло вечером, а рано утром в ее съемную квартиру в Берлине нагрянуло с обыском гестапо. Письмо было изъято при обыске, тщательно изучено, с немецкой скрупулезностью пронумеровано, подшито, приобщено к делу и отправлено в архив. Писать же после освобождения из лагеря в 1938 году Маренн уже не сочла для себя возможным. Вполне вероятно, что письмо бы и дошло до адресата. Но что она сообщила бы Скотту о себе в нем? Что теперь она оберштурмбаннфюрер СС и лечит в госпитале солдат и офицеров фюрера? Что ее сын вступил в дивизию СС «Мертвая голова», а дочь работает переводчицей в разведуправлении рейха? Вряд ли Скотт, который в 1917 году, бросив Принстонский университет, ушел добровольцем на фронт и служил адъютантом командира 17-й пехотной бригады генерала Джона Райана, вряд ли он понял бы странную метаморфозу, произошедшую с ней. Ведь он знал ее как Марианну в Первой мировой, приемную дочь маршала Фоша. Как она оказалась на службе у немцев? Почему согласилась? Она понимала, что никогда не сможет объяснить ему этого. Может быть, и к лучшему, что он умер, так ничего и не узнав. Не разочаровавшись в ней. Она просто исчезла – и все. Они оба ждали ее сколько могли. Но не дождались. Может быть, решили, что она забыла о них, спряталась от них. Но лучше уж так. Они не дождались ее. И оба погибли. «Где ты была, Ким? Почему не приехала, как обещала?» Не исключено, что на небесах он задаст ей этот вопрос. И не исключено, что даже там у нее так и не будет на него ответа.

А за восемь лет до того, осенью тридцать второго года в Чикаго, лекция немецкого гастролера-философа закончилась, и он вышел в холл, окруженный щебечущими поклонницами. Взглянув на него, Маренн сразу согласилась со Скоттом. Фон Херф имел внешность киногероя – хоть сразу на обложку журнала. Если бы он появился в Америке раньше, можно было бы даже предположить, что именно с него Скотт Фицджеральд писал образ своего знаменитого Гэтсби. Высокий, подтянутый, с явной военной выправкой. Темный костюм сидел на нем безупречно – ни одной лишней складки. Светлые волосы гладко зачесаны назад, очень аккуратно, волосок к волоску. Черты правильные, ровный прямой нос – его лицо можно было назвать идеально пропорциональным, если бы не одна деталь – немного тяжеловатый подбородок, правда, чистейше выбритый. Возвышаясь над толпой поклонниц, он бросил взгляд в сторону окна, где стояли Скотт и Маренн. Затем, извинившись перед дамами, оставил их и подошел.

– Я рад, что вы еще разок посетили мою лекцию, дружище, – сказал он на неплохом английском и протянул Скотту руку, на указательном пальце блеснул перстень с рубином. Маренн обратила внимание, что у него очень длинные пальцы, практически, как у пианиста. «Такие пальцы бывают у музыкантов и, как ни странно, у убийц, – вдруг вспомнила она замечание знакомого патологоанатома в морге больницы Линкольна, когда он показывал ей труп маньяка, застреленного чикагской полицией. – Если бы он где-нибудь мне встретился, просто так на улице, я по его рукам не сомневался ни секунды, что это тот, кого мы ищем. Поверьте, у меня большой опыт».

– Как вам понравилось сегодня? – продолжал спрашивать фон Херф.

– Во всяком случае, не хуже, чем на прошлой неделе, – уклончиво ответил Скотт. – Миссис Сэтерлэнд, мой давний друг, – представил Скотт Маренн.

– Вы – Ким Сэтерлэнд?

Фон Херф взглянул ей в лицо. Глаза у него были очень светлые, почти прозрачные. Взгляд холодный.

– Да, я – Ким Сэтерлэнд, – подтвердила она, не отводя взора.

– Вы работаете в клинике Линкольна? – спросил он.

– Да, – снова ответила она. – На хирургическом отделении.

– Однако мне известно, что вы учились в Австрии у Фрейда, – он продемонстрировал неожиданную осведомленность. Впрочем, это ее не удивило.

– Это верно.

Она кивнула, но руки не подала, хотя заметила, что он ожидал этого.

– Мне было бы интересно поговорить с вами, – сообщил он, внимательно глядя на нее. – Приглашаю вас обоих отобедать со мной. У меня заказан столик в ресторане «Бювет» на Кинзи-стрит. Краб-кейк и зеленый салат с яблоками. Как вы находите, дружище? – Он снова обратился к Скотту и улыбнулся – губы изогнулись змейкой, не открывая зубов.

– Я согласен, – ответил тот. – А вы, миссис Сэтерлэнд? – он обратился к Маренн.

– Пожалуй, что и я тоже, – ответила она.

– Тогда прошу, – фон Херф сделал жест в сторону выхода. – Я вызвал такси. Машина у подъезда.

– Мне кажется, ты сначала написал своего героя, а теперь его встретил в жизни, – шепнула она Скотту, когда они спускались по лестнице. – Я имею в виду Гэтсби.

– Я тоже так подумал, – согласился тот. – Вначале. Но у Гэтсби была надежда, зеленый огонек на причале Дейзи напротив. Этот надежды не дает. И не умеет любить ничего, кроме недостижимого идеала.

– Идеализм опасен тем, что не допускает компромиссов, – поддержала она. – Из всех преступников, насколько мне известно, идеалисты – самые беспощадные.

* * *

– Фрау Сэтерлэнд! Я рад нашей встрече.

Мягкий вкрадчивый голос отвлек Маренн от созерцания запорошенной снегом аллеи за окном. Под высокими сводами зала обергруппенфюреров в замке Вевельсбург он прозвучал гулко. А затем словно растаял высоко под украшенным живописью плафоном.

Оторвав взгляд от резвившихся в снегу ворон, Маренн повернулась. Фон Херф стоял напротив, в проеме двери, в элегантном эсэсовском мундире с погонами гауптштурмфюрера. Светлые волосы идеально зачесаны назад – он совсем не изменился за прошедшие годы. Между ними в самом сердце выложенного на полу мозаикой «черного солнца» – двенадцатиконечной свастики – горел вечный огонь, зажженный по указанию Гиммлера в этой «цитадели германского духа» в честь павших героев войск СС.

Блики огня играли на отделанных темно-серым мрамором стенах, освещали лица скульптурных изображений древнегерманских воинов, возвышавшихся на постаментах в нишах окон.

– Я знал, что вы работаете в Шарите у де Криниса, и давно желал увидеться с вами. Но в нашей лаборатории в Оберсдорфе царят армейские порядки, железная дисциплина.

Фон Херф стоял, не шелохнувшись, явно не торопился приблизиться. Видимо, заранее продумал свое появление и был уверен, что выглядит эффектно.

Как Маренн заметила еще в Чикаго, для него имело значение, какое впечатление он производит на собеседника.

– Да и работы много – просто некогда отлучиться, – добавил он с улыбкой, как бы извиняясь.

«Как будто у меня ее мало», – подумала Маренн раздраженно.

Она совсем не хотела ехать в Вевельсбург. Когда накануне вечером Вальтер Шелленберг вызвал ее к себе в резиденцию Гедесберг и сообщил, что получил приказ Кальтенбруннера устроить ее встречу с фон Херфом в «Замке богов», Маренн только недоуменно пожала плечами.

– Для чего это все нужно? – спросила она, усаживаясь в кресло напротив стола бригаденфюрера. – Насколько мне известно, лаборатория фон Херфа находится в Оберсдорфе, это пригород Берлина. Для чего надо тащиться куда-то в окрестности Дюссельдорфа, чтобы просто поговорить о совместной работе?

– Это приказ Кальтенбруннера, мы обязаны подчиниться, – заметил Шелленберг, протягивая ей документ. – Сегодня прислали из его канцелярии.

– У меня в плане четыре операции только с утра, а я должна убить целый день на то, чтобы съездить в Вевельсбург и обратно, – возмутилась Маренн. – Мне придется перекроить весь график.

– Пусть Грабнер тебя заменит, – предложил Шелленберг. – Он в Берлине?

– Нет. – Маренн покачала головой. – Алекс срочно вылетел в Арденны. В районе реки Сюр американцы прорвали фронт, много раненых, требуется срочная эвакуация. То есть, как я понимаю, ничего нельзя сделать, и мне придется туда ехать? – спросила она, возвращая приказ бригаденфюреру.

– Да, – кивнул тот и тут же добавил: – С тобой поедет Раух.

– А что это за «Замок богов»? – поинтересовалась она. – Насколько мне известно, в XVII веке он был оплотом борьбы сторонников Реформации с восстановлением господства католицизма, и в первую очередь с Габсбургами. С тех пор как Гиммлер устроил там одно из своих представительств, я там не была. Это какая-то школа или музей?

– И музей, и пантеон героев, и училище для офицеров по идеологической подготовке, – ответил Шелленберг, отпив из чашки остывший кофе. – Он был разрушен. Рейхсфюрер вложил большие деньги, чтобы его практически отстроить заново. Это одна из любимых игрушек Гиммлера – стилизовать СС под средневековый орден, что-то вроде иезуитов. Проводить тайные встречи, собирать руководителей отделов и служб, чтобы они упражняли дух в искусстве сосредоточения вместо того, чтобы заниматься конкретной работой. – Шелленберг поморщился. – Но это в стиле рейхсфюрера. Иначе он не может. Борьба германцев за свободу против притязаний Рима, битва с легионерами в Тевтобергском лесу, Экстернштайн со священным молельным столбом – все эти германские верования необходимы для воспитания духа молодежи, считает рейхсфюрер. И с этим приходится считаться. Кроме того, кто-то его уверил, что именно в районе Вевельсбурга обязательно произойдет апокалипсическое столкновение армий востока и запада, в котором восток будет окончательно разгромлен, так называемая «битва у березы».

– Но это же бред. Разве можно в это всерьез верить? – Маренн спросила почти шепотом, наклонившись вперед.

– Нам с тобой верить необязательно, – Шелленберг криво улыбнулся. – Наше положение освобождает нас от этого. А тот, кто только начинает свой путь в организации, должен знать назубок все истины, которые нравятся рейхсфюреру, и сдать по ним экзамен, чтобы потом забыть и никогда не вспоминать, так как на службе они ему не пригодятся. Однако СС создано Гиммлером, он решает, что здесь должно быть и чего быть не должно, – заключил Шелленберг. – К сожалению, у меня нет полномочий отменить приказ Кальтенбруннера, – добавил он. – Наверняка он согласовал его с рейхсфюрером, чтобы заручиться у него поддержкой, – предположил Вальтер. – Он знает, как чувствителен Гиммлер ко всему, что связано с Вевельсбургом.

– И фон Херф также поедет туда из Берлина? – спросила Маренн разочарованно.

– Я полагаю, что он читает там лекции по своей науке, – ответил Шелленберг. – Так что ехать ему не придется. Он уже находится там. Скажу лишь, что тип он довольно мерзкий, очень самоуверенный и капризный, так что тебе предстоит не очень приятная встреча. Единственное, что я смог сделать для тебя, – это сообщить рейхсфюреру, что могу отпустить тебя не более чем на полдня. Это значит, долго ты там не пробудешь. Встретишься, выслушаешь – и все. И отправишься туда не на машине, а на самолете, чтобы не терять время попусту. Так что можешь назначить операции на вечер, – он многозначительно посмотрел на нее. – Вполне успеешь.

– И на том спасибо, – наклонившись, Маренн с благодарностью положила руку поверх его руки. – Хоть не придется выдумывать самой, как от всего этого поскорей избавиться.

* * *

– Вы помните наш обед в Чикаго? С вашим другом-писателем? Я слышал, что он уже умер.

Фон Херф наконец-то сделал несколько шагов вперед, но Маренн не шевельнулась. Теперь она выдерживала паузу и не торопилась идти ему навстречу. Она вообще плохо представляла себе этот диалог – через вечный огонь в честь погибших героев. Большей несуразицы трудно было представить.

– Да, Скотт умер в декабре 1940 года, – ответила Маренн сухо. – И его жена Зельда тоже.

– Он рассказывал мне о ней, – продолжил фон Херф и встал у самого огня, вырывающегося из «сердца» свастики, голубоватые газовые блики скользили по его впалым, гладко выбритым щекам. – У фрау Зельды была очень дурная наследственность. Ее бабушка страдала тяжелым психическим заболеванием, но это и неудивительно. Мне достоверно известно, что в жилах Сейров текла еврейская кровь.

– Какое это имеет значение? – усмехнулась Маренн, хотя прекрасно понимала, к чему тот клонит. – Вы хотите сказать, что у евреев предрасположенность к сумасшествию? Как специалист, смею вас уверить, что никаких научных доказательств этой теории в мире не имеется. Также не имеется доказательств и того, что бабушка Зельды страдала психическим недугом. Все это домыслы болтливых соседок. Как известно, Сара Сейр утонула. А это может случиться не только с евреем, это с кем угодно может случиться. Состав крови здесь вовсе ни при чем. Болезнь Зельды – следствие чрезмерного употребления алкоголя, который разрушил ее тонкую, чувствительную психику художника, а смерть – результат неправильного, варварского лечения ее недуга, – последние слова Маренн произнесла жестко, желая показать, что дискутировать на тему «евреи – низшая раса, и они во всем виноваты» не намерена. Не для этого она перенесла четыре операции и приехала сюда. «Хотя о чем еще говорить в этих стенах?» – подумала она саркастически. Как ей показалось, фон Херф понял ее. Он перевел разговор на другую тему.

– Признаться, я был удивлен, когда узнал, что вы, фрау Ким, возглавляете хирургическую службу в управлении Гербхардта, – продолжил он после короткой паузы. – Мне казалось, что ваши убеждения не должны вам позволить это. Но потом я узнал, что вы – потомок знатного германского рода и в ваших жилах течет благородная германская кровь. И я сказал себе. – Его прозрачные глаза вдруг блеснули. – Она почувствовала зов крови. Как истинная арийка она не могла не услышать, когда фюрер бросил клич ко всем германцам объединиться в борьбе с врагами. Она поняла свои заблуждения и пришла на службу тем идеалам, которым следовали ее деды.

«Да, особенно много думаешь об идеалах дедов, когда твои дети умирают от голода и выхода фактически нет, – пронеслось в голове Маренн. – И что-то я не припомню, чтобы мой прадед император Франц-Иосиф был против евреев. При нем они безбоязненно селились в Австро-Венгрии». Однако вслух она не торопилась отвечать.

– Могу сказать о себе, фрау Ким, как немецкомыслящий и естествоиспытатель, – в голосе фон Херфа проскользнули патетические нотки, – я, разумеется, всегда был национал-социалистом в душе.

Маренн удивленно приподняла брови, услышав его заявление, но фон Херф как будто не заметил этого.

– Это соответствовало моим глубочайше скрытым мыслям. И я, не думая ни мгновения, подал заявление в Национал-социалистскую немецкую рабочую партию. Мне была оказана высокая честь, я стал профессором в 1940 году, и мне дали кафедру в Кенигсбергском университете, чтобы я мог продолжать свои исследования, – сообщил он с гордостью.

– Не думаю, что тема, которой вы уделяете столько времени и сил, сильно продвинет мировую науку вперед, – ответила Маренн. – Однако у меня мало времени, и я хотела бы знать, зачем вы устроили эту встречу. Ведь, насколько мне известно, именно вы подали обергруппенфюреру идею встретиться со мной в Вевельсбурге. Я слушаю, что вы хотите?

Она видела, что фон Херф немного озадачен ее резкостью. Но по-иному она и не представляла себе разговора с ним. Ее злили не только его антигуманные взгляды на природу человека – в Третьем рейхе она сталкивалась с этим повсюду и уже привыкла к тому, что переубеждать не стоит, не надо тратить на это время. Это все равно бесполезно. Время и силы надо тратить на то, чтобы реально противодействовать.

Да, такая позиция создает ей много врагов, она постоянно находится под угрозой того, что ее снова вернут в лагерь. «Но пока идет война и пока я лучше всех сшиваю сосуды и ставлю на ноги тех, кто, по общему мнению их врачей, безнадежен, они будут меня терпеть, – думала она с сарказмом. – И фон Херф будет. А если возмутится, его заставят даже извиниться, если потребуется. Так что сила пока на моей стороне».

Кроме того, к фон Херфу Маренн имела и личный счет. Она прекрасно помнила их ужин в ресторане «Бювет» на Кинзи-стрит в Чикаго. Как, запивая белым вином рассыпающиеся кусочки запеченного краба, которые он с наслаждением клал себе в рот, фон Херф вот таким же мягким, почти ласковым голосом убеждал Скотта, что Зельду все-таки надо поместить в психиатрическую клинику, что она опасна.

И в таинственном свете мерцающих зеленоватым светом фонариков на стенах она видела, что, несмотря на внешнюю ласковость, глаза фон Херфа остаются холодными, его взгляд – беспощадным. Он наслаждался страданиями Скотта, его нерешительностью, ему нравилось подталкивать его к ошибке, вести его к разрушению, к гибели.

И она имела все основания подозревать, что, когда она уехала, несмотря на все ее просьбы и убеждения, в тяжелую минуту именно фон Херф снова подсказал Скотту решение, которое оказалось губительным и для самого Фицджеральда, и для его жены Зельды.

Он все-таки добился того, чего желал с самого начала: уничтожил их обоих, презренных особей, в чьих жилах текла презренная еврейская кровь. То же самое он теперь хочет проделать и с музыкантом Миллером.

Наверняка ему известно, что среди предков Миллера также были евреи. Но вот только теперь она никуда не собирается уезжать, и невозможно представить себе ситуацию, в которой она позволила бы этому «мерзкому типу» с зализанной челкой, как назвал фон Херфа Вальтер Шелленберг, снова реализовать его планы.

На этот раз у него ничего не получится. На этот раз она будет противодействовать ему до конца. И у нее найдутся союзники. Как бы то ни было, а большевики уже в Польше. И рейх не так тверд и устойчив, как в самом начале войны, когда все эти фон Херфы чувствовали себя особенно востребованными и, вытаращив от восторга глаза, вопили «Хайль Гитлер!» на парадах. Череда поражений затянулась. А после открытия второго фронта американцами и англичанами в Нормандии надежды на быстрый перелом и вовсе растаяли, что бы ни писали газеты и что бы ни вещал бодро доктор Геббельс по радио.

– Я так понимаю, вы хотите забрать пленного музыканта Гленна Миллера из моей клиники в свою лабораторию?

Она не стала дожидаться, когда он сам объяснит ей цель их встречи, – она ее прекрасно понимала.

– Имейте в виду, мой ответ – нет, – предупредила она. – И никаких переговоров на этот счет я вести не желаю. Гленн Миллер останется в Шарите, во всяком случае, до полного выздоровления.

– Смею заметить, фрау Сэтерлэнд, что, противодействуя уникальному эксперименту, вы наносите ущерб интересам рейха.

Казалось, фон Херфу изменило его обычное хладнокровие, в голосе прозвучали капризные, визгливые нотки.

– Вы поплатитесь за это, вас призовут к ответу! – пригрозил он.

– Что ж, это не исключено, – согласилась она. – Но пока этого не случилось и я занимаю тот пост, который я занимаю, так и знайте: оставьте свою затею с Миллером, я не позволю вам ее осуществить. И пока у меня для этого влияния хватит. А сейчас прошу меня простить. Я больше не вижу смысла обсуждать эту тему. Меня ждет самолет на аэродроме и раненые солдаты фюрера в Шарите. Желаю вам приятно провести время в этом «Замке богов», – она обвела взглядом огромный зал. – Очень, кстати, подходящее для вас место. Меня не удивляет, что вам оно нравится.

Повернувшись, она направилась к выходу.

– Все ваши убеждения – чушь, еврейская выдумка, – неожиданно выкрикнул ей вслед фон Херф. – Я знаю, что думал обо мне ваш друг Фитцджеральд, как он относился к моим взглядам! Он полагал, что я и такие, как я, – это едва ли не исчадие ада. И вы так же думаете. Но вы заблуждаетесь. И ваш друг-писатель заблуждался! Фюрер не открыл ничего нового в европейцах. Он только показал Европу такой, какой она была всегда. Он нашел в себе мужество осуществить то, о чем всегда мечтали европейцы, – раз и навсегда решить еврейский вопрос. Он просто сказал: давайте сделаем это. И в сердце каждого европейца это нашло отклик. Каждый европейский обыватель втайне ненавидел евреев и веками мечтал избавиться от них. Фюрер сказал: не надо стесняться. Сколько можно терпеть? И его поддержали. В этом секрет громких побед германского оружия – в едином германском порыве за фюрером, в едином порыве всех европейских народов! Это как хирургическая операция. Сначала больно, а потом заживет и забудется. Каждый немец знал, что он хочет избавиться от соседа-еврея напротив, но боялся признаться в этом даже жене. А фюрер просто разрешил ему сделать это. Но разве фюрер придумал что-то новое? Он просто внес ясность. Он сказал, что хватит прятаться за химеры совести, гуманизма. Жизнь – это борьба. У кого сила, тот и прав. Война, борьба – вот что движет миром. Это начало всех начал, отправная точка.

– Однако я всегда думала, что наука, а также и государство существуют не для того, чтобы угождать каждому немецкому бюргеру, который ненавидит своего удачливого соседа, вне зависимости от его национальности, и судачит об этом с женой на кухне.

Остановившись перед выходом на лестницу, Маренн повернулась. Зеленые глаза гневно блеснули. Ее фраза резко оборвала вопли фон Херфа, он замолчал.

– Наука, а в идеале и государство существуют для того, чтобы облегчить страдание человека, помочь ему противостоять опасностям, болезням, голоду, чтобы защитить его. Не для того, чтобы не плодить смерть, не вооружать ее новейшими открытиями тем более, а чтобы укротить ее суровый нрав. Не примкнуть к тому, кто сильнее, и униженно лебезить перед троном диктатора, а защитить того, кто слабее и позволить ему прожить достойную жизнь. Наука существует ради человека, а не наоборот. Ради жизни, а не ради смерти. Впрочем, для вас все равно это пустой звук. – Ее губы искривила усмешка. – Я сказала, каково мое решение по Миллеру. Попробуйте изменить его, если у вас хватит влияния. Но я буду сопротивляться, я предупреждаю.

Она вышла из зала, захлопнув за собой дверь. Когда она села в машину, Раух вопросительно взглянул на нее.

– Ну и что ты скажешь об этом фон Херфе? – поинтересовался он. – Мне пришлось послушать несколько его лекций, когда меня присылали сюда на переподготовку перед повышением в звании – обязательная штука. Я подумал тогда, что он – сумасшедший.

– Нет, Фриц, он не сумасшедший, – ответила Маренн задумчиво и, опустив стекло, закурила сигарету. – У него очень холодный и расчетливый ум. Он четко знает, что он хочет – денег, карьеры, власти, власти над умами. И ловко использует слабости рейхсфюрера, чтобы достичь своих целей. Он опасен, пока чувствует за собой силу, но струсит при первых же признаках того, что его покровители утратили влияние. Поедем скорее на аэродром, Фриц, – попросила она. – Я хочу как можно скорее вернуться в Берлин, к работе. Фон Херф меня не на шутку разозлил.

* * *

– Кальтенбруннер крайне недоволен твоей встречей с фон Херфом.

Голос Скорцени в телефонной трубке прозвучал сухо, даже как-то официально. Маренн подумала, что, возможно, он звонит из приемной обергруппенфюрера или даже из его кабинета. «Хотя какой в этом смысл?» – сам собой напрашивался вопрос. Чтобы сообщить в присутствии шефа, что он, шеф, недоволен? Вряд ли.

– Тебя это удивляет? – спросила она, пожав плечами. – Меня не удивляет нисколько.

– Меня удивляет, что ты не нашла возможности провести эту встречу как-то более разумно, не вступая в противоречия, – заметил он. – Прекрасно зная твои способности построить разговор на любую тему, обергруппенфюрер резонно заключил, что ты пошла на конфликт намеренно.

Нет, он явно говорил не из приемной. Скорее всего, из собственного кабинета на Беркаерштрассе. Собственно, она так и догадалась.

– Обергруппенфюрер проявил необыкновенную проницательность, – ответила Маренн иронично. – Это нечасто с ним случается, особенно по отношению ко мне.

– Не думаю, что ирония в данном случае уместна, – он продолжил все так же сухо. – Но я полагал, ты должна знать об этом.

– Спасибо, что предупредил.

Она повесила трубку. Затем обернулась к Миллеру.

– Мы говорили о Скотте Фицджеральде, – она подошла к постели музыканта и села в кресло рядом. – Вы сказали, что тоже знали его.

– Да, это правда. – Гленн кивнул, и его бледное лицо осветила улыбка. – Мы с Бени Гудменом тогда играли в оркестре у Поллака. Это была моя первая неплохо оплачиваемая работа. И я даже решил, что теперь могу пригласить в Нью-Йорк Хелен, и даже жениться на ней. Я вполне смогу содержать нашу семью. Скотт и Зельда часто приходили на наши вечеринки, потанцевать, выпить шампанского. Они дружили с Поллаком, тот бывал у них дома и познакомил меня с ними. Зельда была дивная красавица, только очень грустная всегда. – Гленн покачал головой. – Полная противоположность моей Хелен. Та всегда улыбается, даже если на душе кошки скребут. Когда я шепнул Поллаку, что собираюсь жениться, он сказал Скотту. Бени Гудмен дал нам с Хелен в долг денег на свадьбу. Но я хотел, чтобы мы с Хелен провели ночь в роскошном отеле, а денег на это не хватало. И тогда Скотт и Зельда сняли нам номер в отеле Гринвич в самом центре Нью-Йорка. Это были сказочные дни, которые мы там провели. Ни я, ни она никогда прежде не жили в таких апартаментах. А Зельда подарила Хелен на свадьбу кружевное розовое платье, очень красивое. Хелен и сейчас хранит его и вспоминает Зельду добрым словом. Жаль, мэм, что она и Скотт так рано умерли.

Он помолчал, закрыв глаза. Маренн не торопила его. Затем он спросил настороженно:

– У вас из-за меня неприятности, мэм? Этот разговор по телефону.

– Вас это нисколько не должно тревожить, Гленн, – ответила она невозмутимо. – Обычная служебная рутина.

– Если это связано со мной и той миссией, которую мне поручил генерал Арнольф, – продолжил Гленн взволнованно. – Я постараюсь вспомнить, мэм, как звали ту танцовщицу из «Мулен Руж» и того офицера из немецкого штаба, который был ее женихом. Сейчас что-то уже проясняется в моей памяти. Мне кажется, ее звали Жюли. Да-да, Жюли. Фамилию я не помню. А еще у нее было сценическое имя. Какое-то простое и звучное, – он прикрыл глаза, вспоминая, потом виновато улыбнулся и развел забинтованными руками. – Нет, не помню.

– Это естественный процесс, – успокоила его Маренн. – Память не восстанавливается сразу. Сначала появляются бессвязные проблески. Потом – более или менее связные отрывки. Постепенно вся картина восстанавливается, но для этого нужно время. Терапия, которую мы проводим, будет способствовать улучшению, и процесс пойдет быстрее, – добавила она уверенно. «Знал бы он, что некий гауптштурмфюрер фон Херф желает начисто лишить его памяти, всех воспоминаний, которыми он так дорожит, заставить его забыть родной язык, а вместо всего этого он хочет принудить его выучить язык страны, в которой он никогда не был. Внушить привычки, которых он никогда не имел, заполнить сознание предметами и лицами, которых он никогда не видел. Из музыканта, творца он хочет создать совершенно противоположное, подлое и злобное существо, трусливое, способное к доносам и предательству, этакий умственно ограниченный субъект с животными установками, привыкший лизать сапог хозяина и бросающийся по одному его знаку рвать в клочья тех, кто чужой. И все это только ради эксперимента. Ради научного интереса, так сказать. И более всего возмущает, что фон Херф знает, что повернуть вспять будет нельзя, – думала она огорченно, слушая воспоминания Миллера о гастролях с оркестром Поллака в американских городах. – Из туповатого большевика Трохова не создашь обратно музыканта и творца, автора „Серенады лунного света“. Природа не прощает такого надругательства. Если бы это было возможно, то на каждом шагу встречались бы Бетховены и Моцарты. Это особый дар. Разрушить эту тончайшую материю легко, сплести ее заново не удастся никакому фон Херфу. И никому не удастся. Даже и самому Господу Богу. Создавая гения, он создает его единственный раз, без дубликатов».

– И вот мы выходим с Хелен из лифта в Гринвич отеле, проходим по коридору, подходим к номеру, как сейчас помню, 601, я осторожно открываю дверь – внутри темно. Я поднимаю Хелен на руки, чтобы перенести ее через порог, как бы в нашу будущую жизнь. И тут на тебе – зажигается свет, в комнате оказывается полно народу – весь наш оркестр. Комната украшена цветами. Чамми Макгрегор играет на рояле, все поют и, взявшись за руки, танцуют вокруг нас. Хелен смеется и показывает рукой на мою спину. Я не понимаю, что такое. А оказывается, они прикрепили мне на спину табличку «молодожен», и я так и ходил с ней по отелю, не замечая, что все на меня оборачиваются и улыбаются. Нет, мэм, вы все-таки чем-то очень расстроены. – Брови Глена снова сдвинулись над переносицей. – Вы меня не слушаете.

– Я вас слушаю, конечно, – Маренн заставила себя улыбнуться. – Я хотела сказать вам, что моя дочь Джилл очень любит ваши композиции. Особенно ей нравятся «Серенада лунного света» и «Читануга Чуча».

– У вашей дочери американское имя? – удивился Миллер. – Это странно.

– Вы правы, для рейха это странно, – согласилась Маренн. – Но моя дочь родилась не в рейхе. Она уже взрослая девушка, ей двадцать два года. И родилась она в Чикаго, ее родители были американцы. Они погибли в автомобильной аварии, и я удочерила ее, когда жила в США. С тех пор мы вместе.

– У меня тоже есть двое детей, и тоже оба приемные, – сообщил Гленн и вздохнул. – Своих у нас с Хелен не получилось. Здоровье Хелен не позволило. Она чуть не умерла, когда носила под сердцем нашего первенца, он так и не родился. – Лицо Миллера помрачнело. – Но надо было выбирать – либо мать, либо ребенок. Врачи строго-настрого запретили Хелен иметь детей. И тогда в нашем доме появились Стивен и Джоанна. Между ними разница два года. Они чудесные детишки, и мы с Хелен очень любим их. Мы даже не думаем о том, что они нам не родные. То, что они у нас есть, – это точно подарок небес, мэм, большая радость для нас.

– Моего родного сына тоже звали Стивен, – грустно заметила Маренн. – Он погиб прошлым летом в России.

– Ваш сын воевал за немцев? – Она заметила, что Миллер пытается скрыть удивление. – Впрочем, зачем я спрашиваю, – он сам себя одернул.

– Конечно. – Маренн кивнула, подтверждая. – Как же иначе. Хотя отец его был англичанином. Но так сложилось. Стивен был танкистом. Сгорел в танке.

Ее голос дрогнул, слезы навернулись на глаза. Но она быстро взяла себя в руки и снова заговорила о дочери.

– Джилл просила у меня разрешения навестить вас, – сообщила она. – Ей было бы очень интересно с вами поговорить.

– Конечно, – оживился Миллер, – я с удовольствием познакомлюсь с мисс Джилл. Если вы позволите, мэм, конечно, – тотчас же уточнил он.

– Как лечащий врач, я не имею возражений, – улыбнулась Маренн. – Считаю, что это будет даже полезно.

– Буду рад, мэм.

– Она заедет к вам после обеда. Я ей позвоню, – пообещала Маренн и наклонилась, чтобы поправить одеяло, сбившееся на край. – А пока отдыхайте. Фрау Кнобель зайдет через час, чтобы сделать перевязку и даст вам лекарства.

– Благодарю, мэм.

Миллер улыбнулся, его запавшие, воспаленные глаза словно засветились изнутри.

– Признаться, я даже не чувствую, что я в плену, – сообщил он искренне.

«Если бы вы знали, маэстро, как нелегко мне сделать так, чтобы у вас сложилось такое ощущение», – подумала Маренн с горечью.

* * *

– По твоей просьбе я получил сегодня у рейхсфюрера разрешение ознакомиться с документами, которые касаются метода, применяемого фон Херфом, а также с результатами его экспериментов.

Шеф шестого управления СД Вальтер Шелленберг встал из-за стола, одернув мундир, прошел по кабинету и встал у окна, заложив руки за спину.

– Получить разрешение для тебя, чтобы ты могла прочесть о так называемой научной деятельности фон Херфа, мне не удалось, – сообщил он. – У тебя нет доступа. Но сам я ознакомился. И признаться, я поражен.

Вальтер обернулся к ней. Сидя в кресле напротив стола, Маренн не шелохнулась, но взгляд ее помрачнел.

– Они ставят эксперименты на узниках концлагерей? – догадалась она. – На живых людях?

– Да, так и есть, – подтвердил Шелленберг. – Свою лабораторию фон Херф устроил в Дахау. Здесь, в Оберсдорфе, он работает над теоретической частью, готовит препараты, составляет отчеты, а непосредственно эксперименты проводит там. Он специально отбирает узников, некоторое время содержит их в хороших условиях, усиленно кормит, чтобы они смогли выдержать его эксперимент. Затем при помощи особо разработанных инъекций погружает их на три часа в состояние клинической смерти, анабиоза, при котором останавливаются все обменные процессы. Из человека фактически выкачивается кровь – ее заменяют физиологическим раствором. Этот раствор закачивается в кровеносную систему для удержания живого организма в охлажденном состоянии. За три часа, в течение которых в организме едва теплится жизнь, производится усиленное электрическое воздействие на мозг, которое фактически стирает всю память человека. Человек просто забывает о себе все – кто он есть, как его зовут, где он родился. Всему его будут учить заново. Затем физраствор откачивается, и кровь возвращается в кровеносную систему. При помощи электрического разряда восстанавливается работа сердца. Сердце возвращается к нормальному кровообращению. Человек просыпается, но он ничего не помнит о себе. Это белый лист бумаги, на котором фон Херф напишет любую историю, которую он придумает. В своих отчетах он утверждает, что таким образом ему удавалось из убежденных коммунистов создавать не менее рьяных сторонников нацизма, и те, кто прежде был непримиримым врагом, становился активным помощником охранников и предавал мучениям своих бывших товарищей с наслаждением.

– И что же, все эти особи, которых фон Херф переделал, до сих пор с энтузиазмом трудятся на благо рейха? – спросила Маренн мрачно. – Я что-то сомневаюсь в этом.

– Об этом я ничего не нашел в отчетах фон Херфа, – ответил Шелленберг, возвращаясь за стол. – Правда, я проконсультировался у Мюллера, – добавил он через мгновение, постучав пальцами по столу. – Так как фон Херф действует по линии «Лебенсборна» и Управления по расам и населению, Генрих и сам не в курсе этой деятельности. Он выдал все необходимые согласования, так как Дахау – это ведомство гестапо. Но у фон Херфа отдельное здание, куда доступ лагерным охранникам, и даже самому коменданту, строго запрещен. У фон Херфа собственный персонал, который всем распоряжается на территории лаборатории. Правда, и Мюллер, со своей стороны, тоже постарался поставить им препятствия. Так как повышенная смертность ему не нужна – зачем портить отчеты? – он настоял на том, чтобы отбор узников для эксперимента проходил под непосредственным контролем коменданта. И ему же подавались сведения о дальнейшей судьбе этих узников. Так вот по моей просьбе Генрих приказал проверить статистику, и вот что выдал его отдел, в ведении которого находится Дахау.

Шелленберг сделал паузу. Маренн терпеливо ждала, что он скажет дальше. Хотя она была уверена в том, что последует.

– Все, кто прошел эксперимент в лаборатории фон Херфа, были затем пущены в расход. То есть направлены в крематорий. Никто из них не остался в живых.

– Я нисколько не сомневалась в этом. – Маренн кивнула головой. – И не сомневаюсь, что подобная же печальная участь ожидает и музыканта Гленна Миллера. Потому что у фон Херфа ничего не выйдет из его затеи. Все его эксперименты – это только издевательства над живыми людьми. Но результат один: через некоторое время мозг человека, который обладает колоссальной восстановительной силой, побеждает все последствия воздействий, и человек снова становится собой, тем, кем он был прежде. Сколько может продлиться перевоплощение – несколько дней, от силы месяц. А затем убежденный коммунист снова становится тем, кто он есть, и куда фон Херфу девать этот результат его неудачного эксперимента? Как ему скрыть, что он тратит деньги рейхсфюрера впустую? Естественно, он всех этих несчастных отправляет в газовую печь за какие-то проступки, которые всегда найдутся. Еще бы – такой удар по самолюбию! Годы усиленного труда – а результата нет! Так и самому недолго оказаться в концлагере, учитывая, сколько стоят его эксперименты и какой ущерб он наносит рейху. Статистика гестапо косвенно все это подтверждает. Я даже могу представить себе, где фон Херф нахватался всех этих идей, – добавила она насмешливо. Наклонившись, она взяла сигарету из пачки, лежащей на столе. Чиркнув зажигалкой, Вальтер дал ей прикурить.

– Где-нибудь в Америке, я полагаю? – заметил он. – Когда гастролировал там с лекциями по евгенике?

– Именно так, – подтвердила Маренн. – В Принстонском университете проводились эксперименты над свиньями. Целью эксперимента было выработать методику лечения при больших кровопотерях, например, когда пациент попал в автомобильную аварию или у него тяжелые огнестрельные ранения. На основании этих экспериментов была разработана целая система мер, в которой нет ничего секретного. Я сама применяю ее в тяжелых случаях, просто мне не пришло в голову докладывать о деталях своей работы рейхсфюреру, – она усмехнулась. – Проводится анестезия, недостающая часть крови заменяется физраствором, при этом пациент находится почти в состоянии клинической смерти, температура его тела составляет всего десять градусов. В этом состоянии все поврежденные сосуды сшиваются, затем обработанная кровь возвращается в сосуды и работа сердца восстанавливается. Первые такие операции на основании принстонских разработок были проведены у нас в клинике Линкольна в Чикаго. Я не сомневаюсь, что фон Херф слышал о них и, конечно, поинтересовался, как это делается. На сегодняшний день это, конечно, непростая процедура, но, имея необходимое оборудование, с ней вполне справится более или менее подготовленный специалист. Для этого не надо строить из себя гения. А вот что касается электрического воздействия на мозг – я так понимаю, это и есть особый предмет его гордости, – Маренн сделала паузу, ее зеленоватые глаза сердито блеснули, – тут, я полагаю, на самом деле ему похвастаться нечем. Мозг человека устроен очень сложно. Это самостоятельная система электрических цепей, которые взаимодействуют друг с другом. В нем есть свои «электростанции», «линии электропередачи». Нервные стволы очень похожи на электрические провода, внутри них идет ток, а сверху – изолирующая оболочка. По этим «проводам» поступает энергия, которая обеспечивает функционирование всей системы. При блокировании определенных узлов в системе происходит сбой, и тогда вступает в действие резервный механизм, который дублирует заблокированные функции. Это происходит не сразу, не мгновенно. На это требуется время, и именно в этот период фон Херф имеет возможность рапортовать о своих успехах. Но регенерация все равно наступает, так или иначе, в той или иной форме, пока организм жив – он борется за свое существование. Он необязательно возвращается к норме. После такого рода потрясения даже, скорее всего, не возвращается. Психопатия, шизофрения – это тоже своеобразные формы регенерации, способы выживания мозга после травмы. Организм борется всеми доступными методами. Справиться с ним может только смерть, и фон Херф вынужден умерщвлять жертв своего эксперимента, чтобы замаскировать провалы и дальше получать финансирование для лаборатории. Но сколько бы он ни старался – он обречен, – заключила она жестко, стряхнув пепел в пепельницу. – Та самая природа, материя, которую, как всякий националистически мыслящий ученый, он боготворит, но в то же время стремится переделать, она же и является его главным противником, она разрушает плоды всех его усилий. Диссоциированная амнезия – то, чего добивается фон Херф, та форма амнезии, при которой забываются факты личной жизни, но сохраняется память на универсальные знания, нередко является результатом травматического воздействия, любого – психического, физического, электрического. Происходит блокирование памяти, человек впадает как бы в состояние самогипноза. Это измененное состояние сознания, в таком состоянии пациенту можно внушить все, что угодно. Это как бы своеобразное вытеснение, подмена. Но это не может работать долго. Рассчитывать на то, что человек будет столь длительное время находиться в состоянии диссоциированной амнезии, что сможет работать агентом в стане врага – это утопия. Все равно рано или поздно сработает механизм, который вернет пациенту хотя бы частично его истинные воспоминания. Толчком послужить может что угодно. Знакомый голос, знакомый предмет на столе – заряд сработает, цепочка передаст его от центра к центру, и вот пожалуйста – крах всей теории. Очень опасной теории, которая сопряжена со многими человеческими жертвами.

На столе бригаденфюрера зазвонил телефон. Вальтер Шелленберг снял трубку.

– Да, Ральф, я слушаю, – сказал своему адъютанту. – Фрау Сэтерлэнд? – он бросил взгляд на Маренн. – Да, она здесь. Что-то случилось в клинике, – сообщил он, передавая ей трубку.

– Что произошло, Ральф?

Маренн подошла к телефону.

– Фрау Сэтерлэнд, звонят из Шарите, ваша медсестра фрау Кнобель, – сообщил Фелькерзам. – Фрейляйн Джилл сейчас у раненого американца Гленна Миллера…

– Что ж, я разрешила ей, – подтвердила Маренн. – В этом нет ничего страшного. Он уже достаточно поправился для того, чтобы с ней побеседовать.

– Фрейляйн Джилл там не одна, – продолжил Фелькерзам. – Она там со своей подругой фрейляйн Зилке, которая должна быть на службе, но воспользовалась своим обеденным перерывом. И… фрау Сэтерлэнд, – барон запнулся, – Они принесли с собой… тромбон. Миллер сразу стал играть на нем. Фрау Кнобель волнуется, можно ли разрешить ему это?

– Тромбон?! – Маренн рассмеялась и взглянула на Шелленберга. Не отрываясь от бумаг, тот только изумленно приподнял брови. – Ну что ж, легкие у него уже вполне в порядке. Руки еще не зажили окончательно, но вполне справятся с инструментом. Он вполне сможет играть, сидя на кровати и плотно прислонившись спиной к стене. Скажите фрау Кнобель, ничего страшного, пусть играют. Но не более получаса. Кстати, – она взглянула на часы. – Как раз через это время у фрейляйн Джилл и фрейляйн Зилке заканчивается обед. А где они взяли тромбон, вы не знаете, Ральф? – она спросила лукаво.

– Брат фрейляйн Зилке в детстве учился играть на этом инструменте, – ответил тот немного смущенно. – Сейчас он на фронте, так что инструмент ему не нужен. Они сходили к мастеру, чтобы настроить инструмент, и вот сегодня отправились с ним к Миллеру.

– Что говорит фрау Кнобель, герр Миллер был рад? – поинтересовалась Маренн.

– Он был в восторге, – сообщил Ральф. – Обе фрейляйн очень понравились ему. Он был потрясен, как Джилл говорит по-английски и как хорошо она знает Чикаго и Нью-Йорк, а также американскую музыку и литературу. Фрейляйн Зилке не отстает от нее, хотя у нее не такие глубокие познания. Помимо тромбона они принесли ему корзину цветов в знак восхищения его талантом и нотную бумагу, чтобы он мог сочинять.

– Они собираются подарить ему инструмент? – догадалась Маренн.

– Не подарить – оставить на время, – уточнил Ральф. – Брату Зилке он все равно не скоро понадобится.

– Признайтесь, Ральф, вы помогали им в их замыслах? – спросила Маренн. – Например, посоветовали мастера, который настраивает тромбоны. Что-то я не припомню, чтобы Джилл интересовалась этим.

– Это правда, фрау, – признался адъютант. – Старый мастер, который настраивал тромбон для брата Зилке, умер. Мы нашли другого мастера. Он готовит инструменты для оркестра маэстро фон Караяна. Но я не предполагал, фрау Ким, что медсестра Кнобель так расстроится.

– Ральф, я прошу вас, передайте фрау Кнобель, пусть она не беспокоится. Через полчаса наши проказницы все равно удалятся, иначе они получат серьезное взыскание от шефа Бюро переводов. А пациент получит такой заряд положительных эмоций от их визита, что, я полагаю, пойдет на поправку еще быстрее. А вечером я поговорю с Джилл, чтобы регламентировать их визиты. Я думаю, она понимает, что человеку, пережившему такую катастрофу, как господин Миллер, необходим строгий режим. Хотя и приятные сюрпризы, конечно, тоже не возбраняются, – улыбнулась Маренн. – А кстати, что они играют?

– Фрау Кнобель не сообщила мне, – ответил Ральф с сомнением. – Но Джилл говорила, что обязательно попросит его сыграть «Серенаду лунного света». Это ее любимая баллада.

– Раз он играет, помнит ноты – значит, нам удалось переломить ситуацию, и процесс восстановления уже необратим. Скажите Джилл, Ральф, что я поддерживаю ее начинание. Но полчаса, не больше, – она снова посмотрела на часы.

– Да, конечно, фрау. Я все передам.

Барон фон Фелькерзам повесил трубку. Маренн снова опустилась в кресло.

– Я все время думаю, – призналась она через мгновение, – если нам удастся вырвать его из лап фон Херфа, что делать с ним дальше? Как отправить его назад к семье? Сделать это напрямую мы не сможем, да и в Америке это будет воспринято враждебно. Никто не поверит, что его так запросто выпустили из гестапо, не взяв подписок о сотрудничестве.

– Здесь есть разные варианты, – Шелленберг закрыл папку и внимательно посмотрел на нее. – Самый простой – договориться с Мюллером и поместить его в лагерь, который находится в зоне наступления американских войск. Они его освободят, и он вернется в Штаты, никак не запятнанный сотрудничеством с нами. Я уверен, Генрих пойдет на это, джазовая музыка – это не тот предмет, который увлекает его очень сильно. Уголовники, садисты, проститутки – вот, по его мнению, лучшая агентура. И вербуются легко, и работать с ними просто. Джазовый музыкант – это слишком тонкая материя, тут Мюллеру трудно найти крючки, на которые его подцепить, ну, если, конечно, не в прямом смысле, как они устроили в случае с адмиралом Канарисом, – Шелленберг поморщился. – Но Гленн Миллер – не та фигура, чтобы Мюллер упорствовал. Я полагаю, это лучший способ осуществить его возвращение, – заключил он.

– Пожалуй, я согласна, – произнесла Маренн задумчиво. – Но как добиться того, чтобы Гиммлер и Кальтенбруннер отказались от своей затеи. На моей памяти это, пожалуй, первый случай, когда мы не можем рассчитывать на поддержку рейхсфюрера. Насколько мне известно, он полностью на стороне фон Херфа. Фон Херф – его любимчик, и я даже не могу обратиться к супруге рейхсфюрера фрау Марте, как делала прежде неоднократно. Фрау Марта мне, конечно, не откажет, но это означает подтолкнуть ее на большой семейный скандал, чего мне бы не хотелось. Как сказал Скорцени недавно: «И фрау Марта тебе в этом не поможет», – она грустно улыбнулась.

– На его месте я бы не торопился с выводами, – заметил Шелленберг с иронией. – Единственный способ, который я вижу, чтобы изменить ситуацию, – перетянуть рейхсфюрера на нашу сторону, – продолжил Вальтер серьезно.

– Но как это сделать? – спросила Маренн, неотрывно глядя на него.

– Надо найти материал, который скомпрометирует фон Херфа в его глазах. И это может быть информация, которая непосредственно касается самого рейхсфюрера или близких ему людей. Только то, что касается его самого, то, что его самого задевает, сможет заставить рейхсфюрера изменить мнение. Все остальное не произведет на него впечатления, все остальное он фон Херфу простит. Даже если это будет касаться самого фюрера. Ахиллесова пята Гиммлера, как и всех не вполне уверенных в себе людей, – это он сам. Тебе, как специалисту, это прекрасно известно. И как все люди с подобным психологическим строем в глубине души, он считает себя совершенством и страдает от недостаточного признания. Мы знаем, что он терпеть не может Геринга, потому что тот все еще сохраняет за собой формально звание наследника фюрера в партии и в государстве. А Гиммлер уверен, что он прекрасно справился бы вместо него. Он терпеть не может Кейтеля и всех его военачальников, так как с детства мнит себя великим полководцем и убежден, что уж он бы разгромил сталинские орды, и потому всячески укрепляет эсэсовские дивизии, понимая, что однажды они ему понадобятся. И не исключено, скоро он дождется своего часа – раздражение фюрера против военных заметно возрастает по мере продвижения большевиков на запад. Не думаю, что на данный момент он готов заменить собой фюрера, скорее всего, нет – Гиммлер преклоняется перед фюрером. Его гипнотизирует его власть над толпой, ведь Гиммлер – никудышный оратор. Но быть первым после цезаря – вот позиция, которая вполне соответствует его амбициям. В этом его цель. А для того, чтобы достичь ее, он должен иметь реальную силу. Она у него есть – войска СС, преданные лично рейхсфюреру. Без малого шестнадцать высокобоеспособных дивизий плюс репрессивный аппарат гестапо. Но и все, что касается его происхождения, его семьи, – все также должно быть безупречно. А в истории нашего рейхсфюрера есть один изъян, который тебе известен, – это его дочь от первого брака, твоя пациентка, Гудрун. Она страдает глубоким невротическим расстройством, и, насколько мне известно, фон Херф встречался с ней по просьбе рейхсфюрера.

– Гудрун встречалась с фон Херфом? – Маренн искренне удивилась. – Она мне ничего об этом не сказала.

– Рейхсфюрер запретил ей рассказывать кому-то об этой встрече, – объяснил Шелленберг. – Но мне сообщили, что Гиммлера интересовало, насколько наследственные пороки фон Боденов могут повлиять на ее потомство, если Гудрун выдать замуж. Полагаю, для тебя не секрет, что болезнь Гудрун рейхсфюрер целиком списывает на то, что она получила ее в наследство от своей матери, баварской аристократки Маргарет фон Боден. К тому же всем известно, что рейхсфюрер много внимания уделяет тому, чтобы его офицеры и подчиненные как можно раньше вступали в брак и приносили рейху потомство.

– А то, что его единственная дочь, которая вот-вот вступит в брачный возраст, возможно, будет иметь трудности с замужеством по причине своей болезни и трудного характера, его компрометирует, – догадалась Маренн. – Гудрун в этом году исполняется семнадцать лет. Прекрасный возраст, по мнению рейхсфюрера, чтобы вступить в брак. Рейхсфюрер хотел бы устроить ее личную жизнь. Но боится, как бы детишки не получились больными, что уже совсем бы испортило всю картину. Я понимаю, – Маренн покачала головой. – Бедная Гудрун, ей не позавидуешь. Но с таким отцом – ничего удивительного. А откуда стало известно, что фон Херф консультировал ее, раз рейхфюрер распорядился хранить все в тайне? – поинтересовалась она.

– Втайне от ее матери, фрау Маргарет фон Боден. Но не от шефа гестапо Мюллера, – улыбнулся Шелленберг. – От гестапо ничего не может скрыть даже сам рейхсфюрер. Впрочем, свою бывшую жену рейхсфюрер опасается больше, чем гестапо. Над гестапо он – начальник, а вот Маргарет фон Боден по-прежнему обращается с ним так, как будто он – мелкий выскочка, сын учителя, а она – светская дама и сделала ему большое одолжение, обратив на него внимание. И это несмотря на его нынешнее высокое положение.

– Я понимаю, как это его задевает, – согласилась Маренн. – Но обмануть фрау фон Боден непросто. Как это папочке удалось вырвать Гудрун из-под ее контроля? – поинтересовалась она. – Мне, помнится, пришлось очень долго вести с ней переговоры, прежде чем она допустила меня к Гудрун. То, что она, в конце концов, мне доверилась, меня удивило.

– Рейхсфюрер действует так, как он умеет, – Шелленберг улыбнулся. – При помощи своего аппарата. В данном случае при помощи все того же Мюллера. Чтобы быть в курсе всех дел Маргарет, он установил за ней слежку, у Мюллера есть несколько агентов, которые по распоряжению Гиммлера этим занимаются. Все ее телефонные разговоры прослушиваются. Так, узнав заранее, что бывшая супруга собирается навестить дантиста, а Гудрун остается дома с прислугой, рейхсфюрер распорядился, чтобы его агенты забрали Гудрун и привезли ее на одну из явочных квартир, где ее ожидал фон Херф. Папочка позвонил ей туда по телефону и пообещал, что ничего страшного с ней не произойдет, доктор просто с ней побеседует.

– Я представляю, какой стресс испытала Гудрун от встречи с незнакомым человеком в незнакомом месте, да еще тайком от матери, которая для нее – защита и опора, – обеспокоенно заметила Маренн.

– Это верно, – согласился Шелленберг. – Зато Мюллер получил прекрасную возможность оказаться в курсе личных дел рейхсфюрера, так как на квартире, естественно, все прослушивается и просматривается.

– И Мюллер поделился этими сведениями с тобой? – удивилась Маренн. – Просто так, ничего не попросив взамен? Это на него не похоже.

– Естественно, он не стал бы этого делать, не имей он собственного интереса, – согласился Шелленберг и, снова встав из-за стола, прошелся по кабинету. – На самом деле, если говорить серьезно, – продолжил он после короткой паузы, – по причине того, что фон Херф очень невежливо обошелся с его людьми в Дахау, Мюллер распорядился установить негласную слежку и за ним, не получая на это санкции высшего руководства – по собственному усмотрению. Вчера вечером после совещания у рейхсфюрера я мимоходом поинтересовался у него, нет ли у него компромата на эту фигуру.

– У Мюллера есть компромат всегда и на всех, – рассмеялась Маренн. – Такая у него работа. И даже если настоящего компромата у него нет, он запросто его сделает. Для этого у него все необходимое, целая лаборатория. Даже снимет фильм, если необходимо.

– В данном случае Генриху пришлось действовать осторожно, как-никак фон Херф пока в фаворе и у Кальтенбруннера, и у самого рейхсфюрера.

Шелленберг вернулся к столу и, сняв трубку телефона, сказал адъютанту:

– Ральф, распорядитесь, чтобы нам принесли кофе, пожалуйста.

– Так что поддельный компромат может быть опасен, приходится довольствоваться тем, что есть, – продолжил Шелленберг задумчиво. – Узнав, что у меня имеется желание как-то ущемить фон Херфа, Генрих не стал упорствовать и поделился со мной некоторым материалом. Увы, ничего такого, что могло бы понизить авторитет фон Херфа в глазах рейхсфюрера, в этих материалах нет, – Вальтер сел за стол. – Ни гомосексуальных связей, ни криминальных знакомств. Он сожительствует со своей ассистенткой, но чем тут удивишь рейхсфюрера? – Шелленберг сделал ироническую паузу. – Он и сам полюбил собственную секретаршу, фрау Марту. Ничего нет, – повторил он серьезно. – Мюллер даже как-то заскучал от той информации, которую ему предоставляли его агенты. И вдруг – такая удача! Секретная встреча фон Херфа с дочерью рейхсфюрера, да еще на территории Мюллера. Правда, после вступительной части рейхсфюрер приказал отключить официальную прослушку. Но Генрих не докладывает рейхсфюреру, сколько у него еще неофициальных жучков и сколько самых обыкновенных дырок в стене, тщательно замаскированных, конечно, через которые все хорошо слышно и видно, – Вальтер рассмеялся.

В дверь постучали. В кабинет вошла сотрудница канцелярии. В руках она держала поднос, на котором стояли большой белый кофейник, две чашки, сахарница и молочник.

– Благодарю, фрейляйн.

Поставив все на круглый столик перед креслом, в котором сидела Маренн, сотрудница удалилась.

– И что же интересного сообщил Мюллер, – спросила Маренн, разливая кофе в чашки. – О чем же фон Херф говорил с Гудрун?

– Надо отдать ему должное, он был достаточно аккуратен, – заметил Шелленберг. – Он знал, что вся предварительная часть ведется под запись, потому провел ее очень вежливо, уважительно к дочери рейхсфюрера. Мюллер дал мне послушать несколько кусков, это обычный разговор врача и пациента на стадии знакомства во время первого визита. Во всяком случае, на мой взгляд, – уточнил он. – Я договорился с Мюллером, что он даст тебе прослушать этот разговор, и, возможно, ты там услышишь что-то такое, чего не услышал я. Однако затем, когда аппаратуру отключили, тон разговора, как я понимаю, изменился. Правда, фон Херф говорил вполголоса, точно его речь трудно было разобрать. Мюллер говорит: как змея шипела. Судя по отчету агента, наблюдавшего за сценой, Гудрун явно не ожидала такого поворота, она словно оцепенела и почти ничего не отвечала, кроме да, нет. В незнакомом месте она еще держалась, однако Мюллеру известно точно, что после этой встречи с фон Херфом уже дома с Гудрун случилась истерика. Врача к ней не вызывали, Маргарет и сиделка по указанию рейхсфюрера справились собственными силами – Гиммлер не хотел, чтобы кто-то узнал о причинах. Но фрау фон Боден была в ярости. Она даже приезжала в рейхсканцелярию, чтобы лично все высказать бывшему супругу, но естественно, что ее не пустили.

– Как же фон Херф объяснил столь плачевный результат беседы? – спросила Маренн с иронией и отпила кофе из чашки.

– По данным агента, он был испуган, это было заметно, – ответил Шелленберг. – Он явно не знал, насколько у Гудрун раскачаны нервы и какие припадки с ней случаются. Ведь он не специалист в психиатрии, а рейхсфюрер конечно же не сообщал ему подробностей. Чтобы обелить себя, фон Херф объяснил этот срыв тем, что по возвращении домой Гудрун натолкнулась на ярость обманутой матери, которая вылила на нее все свое недовольство. Это и привело к припадку.

– Не исключаю, что рейхсфюрера это могло убедить, – согласилась Маренн. – Ведь для него Маргарет – это исчадие ада.

– Однако у Мюллера есть свидетельства, что состояние Гудрун ухудшилось еще во время беседы, – сообщил Шелленберг. – Его агент зафиксировал на пленку, как девушка несколько раз вскакивает со стула, подходит к окну, как будто ей не хватает воздуха, потом у нее начинают дрожать мускулы лица и шеи, она постоянно подносит руки к горлу, как будто чувствует удушение. Мюллер покажет тебе эту пленку, – добавил Вальтер, – но его эксперты однозначно сказали ему, что это явные признаки начала истерического припадка.

– Что ж, пожалуй, я с ними соглашусь, хотя посмотреть, конечно, надо, – откликнулась Маренн. – Но я наблюдаю Гудрун с десятилетнего возраста и хорошо знаю ее болезнь. Истерия обычно характерна тем, что у больного возникает только один навязчивый симптом, который в данный момент ему выгоден. Некоторые имитируют сердечный приступ, разного рода параличи. У Гудрун ее излюбленный прием – удушье. Ей кажется, что она задыхается, ей не хватает воздуха. Если вовремя это не остановить, ее охватывает панический страх, начинаются судороги, реальное нарушение сердцебиения, и без сильно действующих лекарств уже не обойтись. Так неоднократно бывало после ее ссор с матерью. Она жаловалась на нехватку воздуха, бросалась к окнам, пыталась выбежать на улицу. На самом деле она страдает от слишком жесткой опеки матери, которая отличается подавляющим, властным характером. Этот постоянный нажим как бы «душит» ее, лишает ее жизненного пространства, свободы действия – отсюда и симптомы. В такой ситуации для противодействия необходим сильный отец, который нейтрализует воздействие матери, но натуры вроде Маргарет фон Боден почти всегда выбирают себе в пару слабых мужчин, которыми рассчитывают деспотично управлять, а от этого в первую очередь страдают дети. Наш рейхсфюрер тоже не явился исключением. Он сам страдал от постоянного унижения и притеснений со стороны супруги и, как шутит Науйокс, «создал войска СС, чтобы от нее защититься». Скорее всего, во время разговора с фон Херфом Гудрун испытала что-то похожее на то, что она чувствует во время общения с матерью. В первую очередь презрение к ее слабости, желание ее покорить, – предположила она. – Меня это не удивляет. Я почти уверена, что, имея врожденное презрение ко всякому несовершенству, фон Херф не пощадил и дочь рейхсфюрера. Это обычный прием при такого рода эмоциональном насилии: сначала расположить к себе, ослабить защиту, а затем жестко расставить точки над «i», показав, кто есть кто и где чье место. Жертва обычно не ожидает такого оборота, она раскрывается, и удар достигает цели. Отсюда – и реакция. Сначала оцепенение, а затем ответ на боль, у каждого больного по-своему, в зависимости от клинических показаний. В случае с Гудрун это имитация удушья.

– Ты считаешь, фон Херф сделал это намеренно? – спросил Шелленберг серьезно.

– Я полагаю, он дал волю инстинкту, – ответила Маренн. – Привычка распоряжаться жизнями людей, которые находятся в полной его власти и за которых некому заступиться, которую он приобрел в последнее время в Дахау, притупила ограничительные рефлексы, которые обычно вырабатывает социум. Он привык к безнаказанности, привык не сдерживать себя. Зная, что ему не грозит никакого наказания, наоборот, подобные действия только поощряются. В обычной жизни это называется эмоциональная распущенность. И в случае с Гудрун именно она его подвела, – заключила Маренн. – Нет, я не думаю, что он намеренно желал нанести Гудрун ущерб. Это не в его интересах. Потерять расположение рейхсфюрера – для него это страшный сон, конец всех его честолюбивых надежд, крах всех планов. Никакой Кальтенбруннер ему не поможет, если Гиммлер утратит к нему доверие, более того, будет считать его врагом. Да Кальтенбруннер и заикнуться не посмеет на его счет, он просто постарается побыстрее о нем забыть. Фон Херф не может не понимать этого. Нет, я уверена, что все, что произошло, произошло случайно, – Маренн сделала паузу. – Фон Херф повел себя по привычке, он забыл, с кем имеет дело, тем более, ему было известно, что прослушку отключили. Он почувствовал себя в безопасности. И это ощущение сыграло с ним злую шутку. Он угодил в ловушку.

– Да, это верно, – согласился Шелленберг. – Его самоуверенность его явно подвела. Уверен, он успокаивает себя надеждой, что рейхсфюрер так и не узнает о том, что произошло на самом деле. Но нам этот случай дает возможность изменить расклад сил в нашу пользу в деле Гленна Миллера. Материалы, которые имеются у Мюллера, могли бы изменить отношение рейхсфюрера к фон Херфу, и это спасло бы американцу жизнь. Но к ним неплохо бы приложить обоснованный профессиональный комментарий, против которого фон Херфу нечего было бы возразить. Что ты думаешь об этом? – наклонившись вперед, Шелленберг внимательно посмотрел на Маренн.

– Я готова дать свое заключение, – быстро согласилась она. – Но в данном случае полагаю, что этого недостаточно. Поскольку я лечащий врач Миллера, фон Херф может обвинить меня в необъективности. Нужен еще кто-то, независимый эксперт. – Она задумалась.

– Де Кринис подойдет? Он психиатр, – предложил Шелленберг.

– Да, – согласилась она. – Но он мой непосредственный начальник, так что его позиция тоже уязвима. Кроме того, я полагаю, мне надо встретиться с самой Гудрун и попытаться поговорить с ней. Она мне доверяет и может рассказать о том, что произошло во время беседы с фон Херфом, как он обращался с ней.

– Я думаю, это неплохой ход, – согласился Шелленберг. – Если Гудрун лично впрямую пожалуется на фон Херфа, это подействует на рейхсфюрера. У него чувствительное сердце, и он чувствует вину перед ней.

– Тогда я сегодня же позвоню фрау Маргарет и попрошу ее дать мне возможность встретиться с Гудрун, – решительно заметила Маренн. – Не думаю, что она будет возражать. Полагаю, она и сама хотела бы, чтобы я обследовала Гудрун после встряски, которую она пережила с фон Херфом, но не звонит, так как боится рейхсфюрера. Я сама позвоню ей и предложу помощь.

– Что ж, в данном случае иметь фрау Маргарет в союзниках также было бы неплохо, – поддержал ее Шелленберг.

– Если Маргарет согласится, я сегодня же навещу ее в любое удобное для нее время, несмотря на занятость, – пообещала Маренн. – Помимо того, что я желаю спасти жизнь Гленна Миллера, меня как лечащего врача очень беспокоит состояние Гудрун. И я не могу оставить без внимания тот факт, что какой-то шарлатан тайком от меня вмешивается в процесс лечения моего пациента. Тем более – фон Херф. На примере Зельды Фицджеральд я имела горький опыт убедиться, на что он способен. Я решила для себя и даже имела честь сообщить ему лично в Вевельсбурге: я не позволю ему повторить ничего подобного, – произнесла она твердо.

– Я думаю, фон Херф тоже понимает, что ты серьезный для него соперник, и тоже готовится нанести удар, чтобы тебя нейтрализовать. Тем более что у него теперь есть такое уязвимое место, как неудачная консультация дочери рейхсфюрера. Вряд ли он сомневается, что тебе рано или поздно об этом станет известно. Поэтому нам надо торопиться, пока он не начал действовать первым, – предупредил бригаденфюрер. – Я попрошу Мюллера, чтобы он передал тебе материалы, которыми он располагает.

– Лучше всего пусть отдаст их Эльзе, – попросила Маренн. – Я заеду к ней вечером и ознакомлюсь со всеми записями и документами. Это не привлечет постороннего внимания.

– Эльза Аккерман, сотрудница аппарата доктора Геббельса, не только близкий друг шефа гестапо, но и его личный агент. Чего не отнимешь у Мюллера, так это, как он умет совместить и работу, и отдых, – Шелленберг рассмеялся. – Хорошо, я так и сделаю, – пообещал он. – Как бы то ни было, история с Гудрун – это наш единственный реальный шанс изменить положение вещей, – продолжил он уже серьезно. – Так что оберштурмбаннфюреру СС Скорцени, а также его давнему товарищу штандартенфюреру СС нет никакой необходимости беспокоиться, – он усмехнулся, вспомнив о начале разговора. – Супруга рейхсфюрера СС фрау Марта нам в данном случае, конечно, не поможет. Но зато, возможно, поможет его дочь – фрейляйн Гудрун.

– Я думаю, что, когда я отправлюсь к Гудрун, я приглашу с собой Джилл.

Маренн на мгновение задумалась.

– Джилл не намного старше, у нее большой опыт в общении с разными людьми, она умеет держать себя ровно и приветливо в самых разных ситуациях, – объяснила она. – Два года назад я познакомила ее с Гудрун, когда та еще была подростком. Мне показалось, Джилл понравилась ей, и позднее я замечала, что она даже пытается копировать ее речь, манеры. В этом нет ничего удивительного. Из-за матери Гудрун живет уединенно, изолированно от общества. Но совершенно явно не хочет копировать свою мать в будущем, у них очень напряженные отношения. И у Гудрун совсем другой характер. Ей нужны образцы для того, чтобы она могла сконструировать собственный образ, и Джилл, как мне кажется, ей нравится.

– Понравится ли эта идея ее матери, вот что важно, – напомнил Шелленберг, просматривая документы, оставленные адъютантом в папке на подпись.

– Не думаю, что она решится открыто возражать мне, – предположила Маренн. – К тому же я не собираюсь сообщать ей заранее, что приеду с Джилл. Просто мы приедем вместе – и все. И спрашивается: почему я не могу приехать с дочерью? – Маренн пожала плечами. – Это же не какой-то чужой человек. Не выгонит же она Джилл с порога.

– Что ж, вполне вероятно, что твоя маленькая хитрость пройдет, – поддержал ее Шелленберг. – Думаю, что тебе виднее, как все это устроить.

– Тогда я немедленно займусь этим, – Маренн встала и направилась к двери. – И… – на пороге она обернулась, – если я договорюсь с Маргарет, не надо торопиться информировать рейхсфюрера, – она сделала паузу. – Я понимаю, что скрыть от него не удастся. Но чуть позже. Хотя бы когда я уже буду у них в доме.

– Да, ты права, – Шелленберг поднял голову. – Я скажу Фелькерзаму, чтобы он проследил за этим.

* * *

– Мама, ты не представляешь, как тяжело играть на тромбоне!

Обхватив руками спинку пустого переднего сиденья, Джилл наклонилась вперед.

– Но зато как увлекательно! – воскликнула она.

– Неужели ты пробовала?

На мгновение оторвав взгляд от дороги, Маренн посмотрела на нее с любопытством.

– У тебя что-то получилось? – поинтересовалась она мягко.

– Совершенно ничего, мама! – Джилл призналась честно и рассмеялась. – У Зилке получалось намного лучше. Во-первых это очень мощный инструмент. Когда я издала на нем первый звук, я даже испугалась, честно, – призналась Джилл. – Я думала, он пищит, как флейта, а это просто какая-то боевая труба.

– В этом нет ничего удивительного. – Маренн улыбнулась ее рассуждениям. – Ведь изначально тромбон использовался для исполнения церковной музыки и в некоторых случаях даже заменял орган.

– Вот-вот, на орган он и похож немного, – сразу откликнулась Джилл.

– Но, по-моему, у этого инструмента восхитительный звук, – заметила Маренн. – Его сразу различишь в любом оркестре, будь то симфонический или джазовый.

– Я же не спорю, я согласна, – Джилл кивнула головой. – Бесспорно, когда тромбон в руках у такого виртуоза, как Гленн Миллер, это фантастический инструмент. Он словно оживает, когда Гленн к нему прикасается. Ты бы видела, мама, как у него загорелись глаза, как он был счастлив, когда мы открыли футляр с инструментом. Он даже совершенно забыл о том, что у него еще не зажили руки и ему трудно даже держать ложку, не то что тромбон. Но он держал его, мама, и явно не чувствовал при этом никаких неудобств. Во всяком случае, не подавал нам виду, – уточнила Джилл быстро. – Когда он начал нам играть – это был восторг! – продолжила она тут же. – Даже фрау Кнобель прослезилась. Она сказала, что никогда не слышала такой проникновенной музыки, как «Серенада лунного света». А я подумала, он, конечно, думает в этот момент о своей жене, о своих детях, о своих друзьях в Америке, о том, что все они считают его погибшим и очень грустят о нем. А потом Зилке попросила его показать ей, как надо играть, точнее, напомнить, она ведь когда-то училась вместе с братом, но потом бросила, перешла на фортепьяно. И я тоже решила рискнуть, – Джилл снова рассмеялась. – Это ужас, мама! Мне было очень стыдно! Особенно в присутствии такого виртуоза, как Гленн Миллер! Ты бы слышала, мама, что это такое – моя игра на тромбоне. – Джилл поморщилась. – Фу. Конечно, Гленн объяснял мне, что и как надо делать. Но я такая неумеха, – ее голос прозвучал как-то жалобно, и Маренн не смогла сдержать улыбки. – Представь себе, что сначала я едва вообще не сломала инструмент, так как забыла его заблокировать, и кулиса чуть не отвалилась. Гленн очень разнервничался. Он сказал, что, если кулису повредить, даже самая маленькая вмятина на ней может препятствовать игре – кулиса вообще может перестать двигаться! Я просто обмерла от страха, – призналась она. – Потом там так трудно ставить пальцы. Все надо делать очень четко, не путать. А когда начинаешь играть, надо обхватить губами мундштук и быстро выдыхать воздух. И ни в коем случае не надувать щеки. А у меня именно так все и выходило, – Джилл шмыгнула носом с притворной обидой. – Я думала, щеки у меня лопнут. И я никак не могла заставить их, чтобы они оставались неподвижными. Гленн и Зилке смеялись надо мной. А я и смущалась, конечно, но в то же время это было так забавно! Время пролетело совершенно незаметно, мы много смеялись. Я наслаждалась тем, что могу вдоволь наговориться по-английски, ты же знаешь, я скучаю, если мне долго не представляется случая. А для Зилке – прекрасная практика. В общем, мы договорились, что будем приходить каждый день и брать у Гленна уроки, – сообщила она, понизив голос. – Кажется, мы ему понравились. Он даже расстроился, узнав, что обеденный перерыв закончился, и нам пора возвращаться на службу. Но мы обещали прийти завтра. Если ты, конечно, разрешишь нам, мама, – тут же уточнила она.

– Я еще посмотрю, какие там медицинские показатели после вашего визита, – с шутливой строгостью ответила Маренн. – Не стало ли пациенту хуже. Хотя уверена: все наоборот, – тут же добавила, смягчившись: – Ему необходимы положительные эмоции. Кстати, а Ральф знает, что ты теперь играешь на тромбоне? – поинтересовалась она, останавливая машину перед пропускным пунктом на аллее, ведущей к дому рейхсфюрера. – Будущая жена – тромбонист! Он каждое утро будет просыпаться под эти самые звуки, которые тебя саму так напугали, – пошутила она. – Я точно знаю, что Отто этого бы не выдержал.

– Нет, Ральфу я еще не говорила, – Джилл ответила смущенно. – Но я не думаю, что он будет против…

– Госпожа оберштурмбаннфюрер.

К машине подошел дежурный офицер. Маренн опустила стекло.

– Ваши документы, пожалуйста, – попросил он, отдав честь.

– Вот, прошу, оберштурмфюрер, – Маренн протянула ему два удостоверения, свое и Джилл. – Я – Ким Сэтерлэнд из клиники Шарите. Я еду по приглашению фрау Боден. Со мной – моя дочь, секретарь бригаденфюрера СС Шелленберга.

– Да, я предупрежден. Все в порядке, – офицер вернул ей документы. – Вас ждут. Прямо по аллее, потом поворот направо, – сообщил он.

– Благодарю, оберштурмфюрер, – улыбнулась Маренн. – Я знаю.

– Счастливого пути.

Офицер снова поднял руку в приветствии и отошел от автомобиля. Шлагбаум поднялся. Машина проехала пропускной пункт и поехала по широкой аллее, обсаженной с обеих сторон высокими ветвистыми деревьями.

– Ты знаешь, мама, мне так жалко Гленна, – после некоторого молчания серьезно заметила Джилл. – Мне так хочется дать весточку его родным в Америку. Я представляю, как они переживают. Может быть, еще надеются, а может быть, уже и нет. Ведь наверняка он числится пропавшим без вести. Тела-то его не нашли, значит, в погибшие сразу не зачислят, подождут еще, вдруг объявится. А он – жив. И они ничего об этом не знают. Его жена Хелен наверняка ночами не спит. Он с такой нежностью о ней говорит. О ней и детях…

– Я понимаю твои чувства, Джилл, – ответила Маренн сдержанно. – Но пока это строжайше запрещено бригаденфюрером. Имей это в виду, пожалуйста. Мы пока не знаем точно, какова будет дальнейшая судьба Миллера. Как бы это выразится помягче, – Маренн иронически приподняла брови, – у него в рейхе достаточно много врагов. Достаточно много влиятельных врагов, – повторила она, – которые желают его смерти.

– Как, разве его не отпустят, когда он выздоровеет? – искренне удивилась Джилл. – Он же великий музыкант.

– И что это значит для Кальтенбруннера, например? – Маренн посмотрела на нее сердито. – Мало ли музыкантов было отправлено в концлагеря и там сгинуло? А также талантливых людей иных творческих профессий. Писателей, артистов, художников. Нам еще предстоит побороться за то, чтобы его спасти. И борьба эта будет нелегкая. Так что излишняя спешка совершенно ни к чему, – заключила она. – Придет время – Хелен все узнает, и они встретятся. Я очень надеюсь на это. Но не надо опережать события. Все. Мы приехали.

Машина остановилась перед двухэтажным особняком, выстроенным в английском стиле, с двумя круглыми башенками по бокам. Как и многие дома, расположившиеся на побережье озера Ванзее, в аристократическом районе Берлина, он был облицован розовым кирпичом и имел аркообразные окна с мелкой расстекловкой – практически все плотно закрытые шторами. Две пышные, похожие на шпили туи в кадках отмечали начало мраморной лестницы, которая вела на овальное крыльцо с четырьмя колоннами. Стеклянные двери с круглыми золочеными ручками были закрыты и зашторены. Похоже, их никто не ждал. Во всяком случае, встречать не вышел.

– Мама, а ты уверена, что нам назначено на этот час? – спросила растерянно Джилл, выглянув в окно машины. – Впрочем, что я спрашиваю? – Она тут же спохватилась. – Офицер охраны подтвердил, что нас ждут. Иначе он просто не пропустил бы нас, обязательно позвонил бы хозяевам.

– Вот именно, – кивнула Маренн, подтверждая. – Впрочем, я нисколько не удивляюсь, – она вздохнула и выключила машину. – Маргарет вовсе не питает ко мне теплых чувств. Она с раздражением относится ко всему, что связано с СС, так как справедливо полагает, что благодаря созданию этой организации рейхсфюрер улизнул из-под ее влияния и нашел себе новую пассию. Мы с тобой не исключение. Она бы никогда в жизни не встречалась с нами, но состояние здоровья дочери вынуждает ее. И это вовсе не добавляет ей хорошего настроения.

– Кстати, мама, я хотела спросить тебя и забыла. – Джилл вдруг разволновалась. – А о чем мне говорить с фрейляйн Гудрун? Есть ли какие-то особые темы, которые не стоит упоминать? Пока я рассказывала тебе о нашей сегодняшней встрече с Гленном, это у меня совершенно вылетело из головы.

– Нет, никаких запретных тем нет, – ответила Маренн. – Но вначале предоставь мне общаться с ней. Просто поздоровайся и достаточно. Наверняка она сильно напряжена. Матушка совершенно точно постаралась зарядить ее отрицательным к нам отношением. Она всегда так делает. Надо, чтобы она расслабилась, успокоилась. Я начну разговор, а по мере его развития ты вступишь, когда это будет удобно.

– Хорошо, мама. – Джилл нажала на ручку двери, чтобы выйти, но Маренн остановила ее.

– Не торопись. Не стоит выходить раньше и торчать под дверью. Надо уважать себя. Наверняка Маргарет наблюдает за нами вон в то флорентийское окошко на втором этаже, это ее наблюдательный пункт. Она любит устроить так, чтобы ее подождали. Ничего, мы подождем. Мы никуда с тобой не торопимся.

– Странные тут порядки. – Джилл пожала плечами. – Ждут гостей, предупредили охрану, а встречать не выходят. Ничего странного, что у девушки не все хорошо с нервами. В такой обстановке нетрудно заболеть. И это, я так понимаю, только малая часть общей картины.

– Ты совершенно права, – улыбнулась Маренн. – И даже рейхсфюрер с тобой бы согласился. Ему тоже эти порядки не понравились.

– Да, уж в доме у фрау Марты как-то веселее, теплее. Когда к ней приезжаешь, она всегда ждет на крыльце, либо она, либо ее управляющий. Всегда улыбается. Во всяком случае, не надо сидеть в машине и ждать, пока тебя заметят, – Джилл недовольно поморщилась. – Я понимаю рейхсфюрера. А кстати, мама, тебе не кажется, что штора в комнате на первом этаже все время то приподнимается, то опускается? – Джилл наклонилась к окну. – Там тоже разведчик? – она пошутила.

– Это комнаты Гудрун, – ответила Маренн. – Конечно, она тоже следит за нами. Она же знает, что мы должны приехать. Вот, кажется, идут, – заметила она. – Сама фрау Маргарет.

– Ну, наконец-то.

Стеклянные двери открылись. На крыльцо вышла высокая сухопарая дама в узком черном платье и накинутом на плечи меховом полушубке. Она была такая высокая и тонкая, как туя в кадке у лестницы и, как казалось, такая же негибкая.

– Мама, сколько ей лет? – наклонившись вперед, шепотом спросила Джилл. – Насколько я знаю, рейхсфюреру сорок четыре года, вряд ли она намного старше, даже наверняка моложе.

– Она моего возраста, – ответила Маренн.

– Но выглядит почти старухой, – констатировала Джилл. – Очень мрачная фрау.

– Теперь выходим, – сказала Маренн и распахнула дверь машины.

– Здравствуйте, фрау Маргарет, – поздоровалась она, выходя. – Мы не опоздали?

– Нет, нет, фрау Ким, – ответила та, – вы вовремя. Прошу меня простить, что заставила вас ждать. У меня был срочный разговор по телефону.

– Моя дочь Джилл, – представила Маренн, и было заметно, как тонкие, словно ниточки, брови фрау фон Боден недовольно дрогнули. Но она не стала возражать.

– Очень рада, – произнесла сухо и тут же пригласила: – Прошу в дом.

– С нее можно лепить идеал арийской женщины, как его представляет доктор Геббельс, – шепнула Джилл матери. – Этот гладко зачесанный пучок, который я просто ненавижу, ни грамма косметики, никаких духов – просто тщательно обструганное полено на ножках – и только.

– Потише, Джилл, – одернула ее Маренн. – Ты все-таки находишься в ее доме. И фрау Маргарет до сих пор официальная супруга рейхсфюрера, он с ней не разведен. Как бы нам с тобой ни нравилась фрау Марта, это надо признать.

– Прости, мама. – Джилл виновато потупилась. – Но я терпеть не могу такой тип.

– Что делать? – ответила Маренн. – Остается только посочувствовать Гудрун.

– Это правда, – согласилась дочь.

– Я предупредила Гудрун, она ждет вас.

Фрау фон Боден провела их через большой холл, в котором горел камин. Затем они свернули в узкий коридор и оказались в комнате Гудрун. Перед тяжелой дубовой дверью Маргарет остановилась и повернулась к Маренн.

– Я хочу предупредить вас, фрау Ким, – сказала она шепотом. – Все, что устроил недавно мой бывший супруг с этим похищением Гудрун и ее осмотром каким-то негодяем из числа его любимчиков, вы ведь знаете, конечно? – ее бледно-голубые глаза неотрывно смотрели на Маренн.

– Да, мне многое известно, – та ответила честно. – Но это произошло без моего ведома.

– Я знаю, иначе я бы не допустила вас сюда, – резко произнесла Маргарет. – Гудрун до сих пор это переживает, – сообщила она. – И если вы сумеете немного отвлечь ее, я буду вам благодарна. Я ей сказала, чтобы она рассказала вам все подробно. Но не знаю, как получится. Она и мне не все рассказывает, – призналась Маргарет с горечью. – Может быть, вам повезет больше.

– Я постараюсь, фрау, – пообещала Маренн искренне.

– Пожалуйста, входите, – фрау фон Боден открыла перед ними дверь. – Гудрун, к тебе гости, – объявила она дочери. – Я тебе говорила.

– Благодарю вас. Здравствуйте, фрейляйн.

Маренн первой вошла в комнату, Джилл последовала за ней.

– Что ж, я приглашаю вас выпить со мной кофе после того, как вы закончите, а пока оставлю вас, – Маргарет фон Боден как-то натянуто улыбнулась. Было заметно, что любезность дается ей не очень легко.

– Благодарю, фрау, мы с радостью, – ответила Маренн приветливо. – Обещаю, что мы недолго.

– Я буду ждать в гостиной.

Фрау фон Боден закрыла дверь. Было слышно, как простучали по паркету в коридоре каблуки ее туфель – она ушла.

– Как у вас самочувствие, фрейляйн? – Маренн обратилась к девушке. – Чем вы занимаетесь? Вышиваете бисером? – она кивнула на пяльцы со вставленной в них салфеткой, на которой был изображен большой красный цветок. – Мне кажется, у вас прекрасно получается. Что скажешь, Джилл?

– Ой, я совсем не умею этого делать! – честно призналась та и сама испугалась своего голоса. От того, что в комнате было очень мало мебели, он звучал как-то гулко под высоким потолком. Вообще комната Гудрун напоминала монашескую келью. Массивный старинный стол перед окном. Несколько кресел – жестких, без подушек. Такая же жесткая деревянная кровать в углу. Все очень строго и скупо – никаких излишеств.

– Каждая арийская женщина должна заниматься рукоделием, так нас учит фюрер.

Маренн вздрогнула, услышав в словах Гудрун повторение интонаций ее матери. Гудрун встала со стула, положила пяльцы с салфеткой на стол и подошла к Джилл. Она была такая же высокая и тонкая, как мать. Узкое лицо – такое же бледное, его оживляли только карие глаза, доставшиеся Гудрун от отца. Наследство рейхсфюрера также было заметно в очертаниях нижней части лица – губы у Гудрун были потолще, не в ниточку, как у матери, подбородок потяжелее. Одета была фрейляйн Гиммлер в скромное темно-серое платье, скудно украшенное двумя кружевными рюшами на груди, серые чулки и черные туфли без каблука. Никаких украшений в ушах или на руках. Ногти коротко острижены. Короткие русые волосы зачесаны назад.

– Вы кто? – встав перед Джилл, спросила Гудрун, прищурившись. – Мне кажется, мы виделись раньше.

– Я…

Джилл испуганно взглянула на мать, но та успокаивающе прикоснулась пальцами к ее рукаву.

– Это моя дочь, Джилл, – сказала она Гудрун мягко. – Она постарше тебя. Она уже служит в рейхсканцелярии.

– И не умеет вышивать? – резко спросила Гудрун. – Кто же возьмет ее замуж?

– Но…

Джилл вспыхнула и готова была уже ответить резко. Но Маренн опередила ее:

– Зато Джилл прекрасный переводчик с английского, и ее начальник бригаденфюрер СС Шелленберг очень ею доволен.

– Вы служите? Ну да, конечно.

Было заметно, что Гудрун с явным любопытством оглядывает элегантный серый мундир Джилл, погон на правом плече, блестящие сапоги из тонкой кожи. Потом она подняла голову и посмотрела прямо в лицо Джилл.

– А на службе разрешают красить глаза? – спросила со скрытым сарказмом.

– Разрешают. В меру, – опять ответила за дочь Маренн.

– Это чтобы нравиться мужчинам? Моя мама говорит, что так делают только проститутки, – заявила Гудрун и отвернулась к окну.

– Ваша мама преувеличивает, фрейляйн.

Видя, что Джилл вот-вот взорвется, Маренн строго нахмурила брови и сделала жест рукой, давая понять, что надо успокоиться. Джилл сначала сделала обиженную гримасу, но затем лицо ее прояснилось.

– А как поживает ваша коллекция кактусов, фрейляйн? – спросила Маренн, понимая, что надо срочно перевести разговор на другую тему. – Представь себе, Джилл, фрейляйн Гудрун коллекционирует кактусы, – сообщила она дочери.

– Это замечательно, – ответила та холодно, но весь ее облик говорил о том, что Джилл так и подмывает спросить: «А что еще ей коллекционировать, этой фрейляйн? Если только мышей в подполе».

– Кактусы? – Гудрун явно оживилась. – Прекрасно. У меня вчера зацвел гимнокалициум, – сообщила она, и ее бледные щеки порозовели. – Очень красивый красный цветок. Я вам сейчас покажу.

Она быстро подошла к окну и, дергая за шелковый шнурок, подняла штору.

– Зилке говорит, что кактусы коллекционируют одинокие старые девы, которым их форма напоминает мужской фаллос, – тихо произнесла Джилл. – Иголки как бы символизируют недоступность того, что они втайне жаждут.

– Я попрошу тебя не повторять пошлости, которые говорит твоя подруга Зилке, – рассердилась на нее Маренн.

– Она утверждает, что так считают специалисты.

– Какие специалисты? – возмутилась Маренн. – Это только шарлатаны способны рассуждать о сексуальных проблемах человека, основываясь на том, что он коллекционирует кактусы. Здесь нет ничего общего. К тому же кактусы бывают разных видов, совершенно без колючек и круглые. И они на самом деле очень красиво цветут.

– Вот, посмотрите, фрау Ким, – донесся до них голос Гудрун. – Подойдите сюда. Правда, очень красиво?

– Пойдем посмотрим.

Маренн взяла Джилл за руку, они подошли к окну. На подоконнике они увидели целый колючий сад – здесь стояло горшков тридцать, не меньше. Кактусы самых разнообразных размеров и форм – от круглых пушистых малышей – ребуций, до огромных столбовидных цереусов голубовато-зеленой окраски с острыми, похожими на рапиры иглами.

– Ой, сколько их! – удивилась Джилл. – Они и вправду красивые. Особенно вот эти, с белой опушкой, – она наклонилась, разглядывая. – Похожи на маленьких белых котят, свернувшихся в лукошке.

– Это снежные маммилярии, – улыбнулась Гудрун. – Они растут в Мексике. У них мелкие розовые цветочки, обычно их появляется очень много вокруг верхушки, – объяснила она. – Но они цветут позже, в апреле.

Маренн заметила, что теперь Гудрун смотрела на Джилл без прежней враждебности, лед явно растаял.

– А вот такие, мама, мы видели с тобой в Техасе и в Калифорнии, – вспомнила Джилл, указывая на цереусы. – Но там они намного больше.

– Ничего удивительного, – ответила Маренн. – Там они растут в естественных, природных условиях и получают гораздо больше солнца, чем у нас в Германии.

– А вот мой любимец.

Гудрун пододвинула горшок, стоявший справа. В нем рос ребристый коричневый кактус, немного похожий по форме на краба. А над его макушкой на тонких зеленоватых стеблях возвышались три ярко-розовых цветка.

– На ночь он закрывает цветки, точно ложится спать, – прошептала Гудрун. – А наутро они снова распускаются.

Она произнесла эти слова с такой скрытой нежностью, что у Маренн сжалось сердце. Она и раньше хорошо понимала одиночество Гудрун, обиду на отца, ее усталость от вечного противоборства с матерью. Но сейчас опять остро почувствовала это. Гудрун, конечно, находилась в полной власти Маргарет, и Маргарет оказывала на нее большое влияние. Все эти разговоры об истинных арийских женщинах – все это шло от матери, Гудрун говорила ее словами. Она была лишена иного общества кроме общества матери, и потому у нее просто не было иного опыта – она заученно повторяла то, что говорила ей мать. Но сейчас в разговорах о кактусах она проявилась такой, какой была, – уязвимой, недолюбленной, пугливой, чувствительной девочкой, которая изо всех сил борется за то, что любит. А то, что Маргарет не раз пыталась выбросить вон всю эту коллекцию «колючек», Маренн тоже это было известно. И только свидетельства врачей о том, что кактусы явно успокаивают Гудрун, возымели действие на фрау фон Боден – она отступилась от коллекции. Но Маренн пришлось быть свидетелем того, как Гудрун яростно защищала своих питомцев, свой садик, как она выражалась: это единственное место, где мать не имела над ней власти.

– Надо же, я никогда не думала, что они могут быть настолько разнообразными, – Джилл с изумлением продолжала разглядывать кактусы. – А можно их потрогать? – спросила она у Гудрун. – Они очень колючие?

– Некоторые – да, – ответила та, – можно даже поранить руку. А некоторые мягкие, как ватные шарики, вот эти ребуции, например, – она показала на горшок, стоящий напротив Джилл. – Но будьте осторожны, фрейляйн, их иголки – это все равно что листья, ломать их не нужно, можно навредить растению. Иголки ведь не восстанавливаются.

– Я очень аккуратно, – Джилл прикоснулась пальцем к кактусу и взглянула на Маренн, – он просто бархатный, – сказала она с удивлением. – Никогда в жизни не видела. И не подумала бы.

– Вот видишь, – улыбнулась та. – Мы с тобой не зря заглянули в гости к фрейляйн Гудрун. Во всяком случае, ты узнала много нового.

– Да уж, будет о чем рассказать Зилке, – согласилась та. – Теперь я смогу с ней поспорить.

– Мама просила меня, чтобы я рассказала вам все о том человеке, с которым меня заставил встретиться папа.

Гудрун неожиданно сама коснулась темы, к которой, казалось, трудно подступиться. Она стояла перед окном, охватив руками, точно обняв коллекцию кактусов, и неотрывно смотрела за окно, Джилл с удивлением взглянула на Маренн. «А мы-то думали, как к этому подступиться!» – казалось, выражал ее взгляд. Маренн кивнула в ответ и сделала предупреждающий знак рукой: мол, не торопись, ни о чем не спрашивай, дай ей сказать самой. Она прекрасно понимала, что доброе расположение и внимание к тому, что было по-настоящему ей дорого в жизни, к ее любимым растениям, смягчило Гудрун, сняло излишнюю настороженность и напряженность, установило между ними доверие – возможно, и ненадолго. По опыту Маренн знала, что люди, подобные Гудрун: одинокие, углубившиеся в себя, привыкшие, что их увлечения никто из близких не разделяет, а, напротив, все норовят над ними посмеяться – такие люди не склонны к устойчивым доверительным контактам. Они могут расположиться к человеку, чаще всего не являющемуся их родственником. Это происходит потому, что человек посторонний, как они считают, менее опасен, он не находится всегда рядом, он уйдет – а вместе с ним уйдет и опасность. Тогда как близкий останется и в любой момент может причинить боль. Они вначале сильно переживали это непонимание, но затем выработали скрытность как защитную реакцию. Но и к посторонним долго испытывать доверие они не имели способности – страх унижения, насмешки оказывался сильнее, и даже если они не сталкивались с этим, инстинктивно все равно закрывались в раковине – так, на всякий случай. Поэтому сейчас, когда наступил такой доверительный момент, пока Гудрун чувствовала расположение к своим гостям, надо было ни в коем случае не спугнуть ее настроение – дать ей высказаться. Излишние восклицания Джилл могли только помешать. И потому Маренн терпеливо ждала, что Гудрун скажет дальше. Долго ждать не пришлось.

– Я, собственно, все смутно помню.

Гудрун быстро взглянула на Маренн, это был взгляд маленького затравленного зверька, который загнан в угол страхами, угрозами, неприятностями, самым банальным невезением – всем. Но в глубине души все еще надеется, что все изменится, все, что нехорошее, с чем он столкнулся, что привело его в такое жалкое состояние, уйдет – все вернется, как было. И обязательно найдется тот, кто протянет руку помощи. И Гудрун точно спрашивала у Маренн: «Может быть, это будете вы? Может быть, вы мне поможете». Она искала помощи и участия. И на этот раз она точно не ошибалась. Собственно, для этого Маренн и приехала к ней.

– Я не тороплю тебя. Мне важно все, что ты скажешь.

Она подошла к девушке, осторожно взяла ее за руку. Она почувствовала, как Гудрун внутренне напряглась, – это была инстинктивная реакция, – страх снова подсказывал ей немедленно прекратить этот разговор, ничего не выдавать из того, что она знала. Но она переборола себя и продолжила.

– С самого начала, когда за мной приехали люди в такой же форме, как у вас, – она кивнула на мундир Маренн, – и сказали, что их прислал папа, я очень боялась. Они приехали утром, когда мама сразу после завтрака уехала к доктору. Я редко остаюсь одна, и я сразу подумала: значит, они знали, что ее не будет, они следят за нами. Более того, они заявили мне, что я должна поехать с ними, – продолжила Гудрун взволнованно. – Мама запрещает мне куда-либо отлучаться без нее. Да это и трудно сделать. Здесь нет ни метро, ни автобусов, можно только ехать на машине, пешком до ближайшей станции идти очень далеко. Я только хожу гулять вокруг дома. А в остальном, если что-то требуется, мы выезжаем на машине с мамой. А тут – я куда-то должна ехать без нее! Я отказывалась, я хотела позвонить доктору Фрулингу, к которому мама поехала, чтобы он сообщил ей, что происходит. Но они мне не позволили. Вместо этого мне позвонил папа и сказал, что я должна сделать все, что мне говорят эти люди, а именно немедленно собраться и ехать с ними. Он сказал, что хочет, чтобы меня посмотрел его доверенный доктор, и его мнение для него важно. А маме присутствовать там необязательно, и вообще лучше ей ничего не знать. Меня привезут назад – бояться нечего. Я сразу вспомнила о вас, – призналась Гудрун. – И спросила его, тот доктор – это фрау Сэтерлэнд? Он мне ответил очень коротко: «Нет, другой». После этого офицер начал меня торопить. Я кое-как собралась. Они повели меня в машину. Я только успела шепнуть нашей прислуге Гели, чтобы она все-таки позвонила доктору Фрулингу. И она сделала это. Мама, как только узнала, что случилось, немедленно стала добиваться встречи с папой, но он не ответил на ее звонки и не допустил к себе.

– Они привезли тебя в канцелярию к отцу или в какую-то клинику?

Прекрасно зная, что не стоит выдавать, что что-то знаешь наперед, иначе просто спугнешь собеседника, особенно такого впечатлительного, как Гудрун, и ее откровенность кончится, Маренн предоставила девушке все рассказать самой. Она решила ограничиться лишь вспомогательными вопросами и внимательно следила за Джилл, чтобы та не сбивала Гудрун эмоциональными репликами.

– Нет. – Гудрун отрицательно мотнула головой. – Они привезли меня на какую-то квартиру. Я сразу поняла, что там никто не живет. Все было как-то по-казенному в ней, знаете, – она сделала паузу, подбирая слова, – как говорит моя мама, не чувствуется хозяйской руки. И воздух какой-то пустой. Ничем не наполненный, в нем нет ни запахов, ни теплого дыхания. Сразу понятно, что даже кошка там не живет. Так бывает в заброшенных домах, – негромко добавила она. – Так было в старом доме фон Боденов под Мюнхеном, куда меня однажды возила мама, чтобы показать, где она родилась.

– Этот доктор, к которому тебя привезли, уже ждал тебя в квартире? – спросила Маренн.

– Да, он был там, – подтвердила Гудрун. – Высокий такой, представительный. В сером офицерском мундире. Но какой-то холодный, отстраненный. Я даже удивилась, что он доктор. Разве доктор может быть таким равнодушным? Меня это еще больше напугало, – призналась девушка. – Я привыкла к вам, что от вас исходит тепло, жизнь. А он… Он как-то смотрел на меня, как на вещь. И мне очень не понравились его глаза – прозрачные, пустые, как будто там внутри и вовсе ничего нет, пустые глазницы.

– Он о чем-то спрашивал тебя?

– Да, конечно. Он приказал всем военным, которые меня привезли, уйти. Потом спросил, как меня зовут. Я возмутилась. Он носит мундир офицера СС, меня привезли к нему по приказанию рейхсфюрера СС, а он еще спрашивает меня, как моя фамилия. – Она усмехнулась. – Я сказала ему: «Я – Гудрун Гиммлер. Разве вы не знаете?»

– Что он ответил тебе?

– Наверное, это ему не понравилось. Потому что он тут же достал какой-то пузырек, вынул оттуда таблетку и сказал: «Вы должны это выпить, фрейляйн. Вы очень возбуждены. Если вы не успокоитесь, наш разговор не получится». Я наотрез отказалась пить лекарство. Мама предупреждала меня не раз: не бери никаких таблеток в рот без моего ведома. Ты – дочь рейхсфюрера СС, мало ли кто и что замышляет против твоего папы. И вообще ничего не бери от неизвестных людей, ни в коем случае ничем не угощайся. А уж лекарства – упаси Бог! Нет, нет, сказала я, я ничего пить не буду. Я вообще не знаю, кто вы такой. Он сначала уговаривал меня терпеливо, а потом его точно подменили – он, видимо, разозлился сильно. Он как-то странно схватил меня, запихнул эту таблетку в рот и прошипел в ухо, что, мол, я проклятая психичка, кто я такая, чтобы заставлять его прыгать вокруг меня, и вообще у меня оба деда по материнской линии были сумасшедшими, закончили жизнь в сумасшедшем доме и я тоже там закончу. Буду сидеть в палате, обливаясь слюнями и обмазанная собственными фекалиями. Я страшно испугалась, фрау Ким, – призналась Гудрун, и Маренн почувствовала, что рука ее задрожала.

– Успокойся, – проговорила она мягко, гладя девушку по волосам. – Успокойся, это больше не повторится.

– Я испугалась, – повторила Гудрун. – У меня начался нервный приступ. Я помню, что меня буквально трясло, я не могла произнести ни слова. А затем, видимо, подействовало лекарство – я точно отключилась. Я не помню, что он говорил мне дальше, что я ему отвечала, я была точно в каком-то тумане. Я не помню, как меня привезли домой. Что-то прояснилось в голове, когда я уже была здесь, – вздохнула она. – Но сразу за этим мне стало очень плохо. И мама говорит, такого приступа со мной не случалось давно.

– Я была напугана, я не знала, что затеял мой муж, и потому побоялась вызвать вас или какого-то иного доктора из вашей организации.

За спиной Маренн услышала голос Маргарет фон Боден. Она повернулась. Мать Гудрун стояла на пороге. Было ясно, что она прекрасно слышала последние фразы из рассказа Гудрун.

– Мы с Гели справились собственными силами, – продолжила она, проходя в комнату. – Но было очень тяжело. Я испугалась, что я потеряю дочь, – призналась она с горечью. – Такая опасность была. С тех пор я безуспешно пытаюсь добиться возможности поговорить с Гиммлером. Я хочу спросить его, ради чего он едва не угробил нашу дочь. Что он такое задумал. Но он разговаривать со мной не желает. Молчание, неведение – вот наш удел. Мы не люди. Он не относится к нам, как к людям. Мы ему не важны, мы только мешаем, и лучше от нас побыстрее избавиться, чтобы мы не мешали ему и этой шлюхе, его бывшей секретарше, – добавила она зло.

– Я полагаю, что рейхсфюреру вовсе не известно о том, что Гудрун давали какое-то лекарство.

Маренн увидела, как от слов матери Гудрун буквально сжалась, осознавать, что она ничего не значит для отца, было для нее невероятно тяжело, а Маргарет, конечно, повторяла это по десять раз на дню.

– Ради безопасности Гудрун рейхсфюрер приказал вести постоянное наблюдение в квартире, – продолжила она. – Вы не правы, фрау Маргарет. Гудрун на самом деле не на мгновение не оставалась без охраны. Она не была один на один с этим доктором. Рейхсфюрер, конечно, не мог этого позволить. Но, к сожалению, из всех данных, с которыми я знакома, по крайней мере ни фотонаблюдение, ни прослушка, ни агентура не зафиксировали тот момент, когда доктор фон Херф дал тебе, Гудрун, какое-то лекарство. И сам он, насколько мне известно, ничего не докладывал рейхсфюреру на этот счет. Так что рейхсфюрер до сих пор остается в неведении. И, я уверена, примет меры, как только он узнает об этом.

Повисла пауза. Все молчали. В тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака.

– Я приготовила кофе, фрау Сэтерлэнд, – словно очнувшись от оцепенения, произнесла Маргарет растерянно. – Давайте пройдем в столовую.

– Мы с удовольствием, – согласилась Маренн и взглянула на Джилл, та молча кивнула, подтверждая.

– Идем, Гудрун. – Маренн ласково взяла притихшую девушку за руку.

– Пожалуйста, сюда.

Они прошли по коридору и вошли в небольшой овальный зал, отделанный деревянными панелями. В центре у зажженного камина стоял круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, вокруг – четыре стула с высокими резными спинками. На столе виднелся бледно-розовый кофейник – в свете пламени камина он как будто вспыхивал золотыми искрами. Четыре таких же чашки, четыре тарелки и серебряная подставка с пирожными дополняли убранство стола. Рядом со столом стояла женщина в черном платье с белым воротником и белом переднике, в кружевной косынке, скрывающей волосы, – Маренн догадалась, что это прислуга, Гели. Когда фрау Маргарет, Гудрун и гости вошли в столовую, она сделала книксен, приветствуя их.

– Этот дом не наш, – сказала фрау Маргарет с сожалением. – Супруг снимает его для нас с Гудрун. Ему кажется, это дешевле, чем вкладывать деньги в наше собственное жилье. Увы, мое родовое поместье пришло в упадок. Дом прохудился и заброшен, у меня нет денег не то, чтобы отремонтировать его как следует, но даже оплачивать постоянного смотрителя, который мог бы следить за ним. Рейхсфюрер очень скуп по отношению к нам с Гудрун, – добавила она горько. – Когда-то моя семья пользовалась уважением в Баварии, нас принимали при королевском дворе. Но Первая мировая война и послевоенная разруха покончили с нашим благосостоянием. Мой отец и братья потеряли состояние, которое они имели, а мое приданое, немалое кстати, – она криво улыбнулась, – рейхсфюрер потратил на организацию своих охранных отрядов, которые он хотел противопоставить штурмовикам Рема и сделать с их помощью карьеру. Он добился своих целей и бросил нас… Теперь мы с Гудрун живем в чужом доме, снятом за счет его организации, которая, кстати, очень разбогатела с тех пор. И что будет дальше с нашим собственным домом – ума не приложу. У меня все время болит об этом душа, – призналась она и тут же, спохватившись, пригласила: – Прошу, присаживайтесь, пожалуйста.

– Благодарю вас.

Маренн и Джилл сели за стол, лицом к камину. Маргарет и Гудрун расположились напротив.

– Гели, ты можешь идти, я налью сама, – фрау Маргарет отпустила горничную.

– Чтобы доложить рейхсфюреру о происшествии и добиться наказания для доктора фон Херфа, нам нужны доказательства, – сказала Маренн, как только горничная вышла. – Как я сказала, фотокамера не зафиксировала тот момент, когда фон Херф дает Гудрун таблетку. Мы могли бы, конечно, сделать анализ крови, – продолжила она, – но прошло довольно много времени, больше семидесяти двух часов. Гудрун худощавая девушка, обмен веществ у нее идет достаточно быстро, так что боюсь, что состав крови ничего толком нам не покажет. Это нужно было сделать сразу. Хотя есть некоторые вещества, которые держатся в организме и до десяти дней. Все зависит от того, что это была за таблетка.

– Мы готовы сдать кровь. – Маргарет строго взглянула на Гудрун. – Но только если ради этого нам не придется ехать в клинику.

– Ни в коем случае, – пообещала Маренн. – Никто ни о чем не должен догадаться заранее. Я бы и сама вам не позволила. Я пришлю специалиста, который возьмет у Гудрун кровь на дому, и результаты анализа буду знать только я и… рейхсфюрер, конечно. Если там найдется что-то для него интересное.

– Хорошо, мы согласны, – кивнула Маргарет и поинтересовалась: – А кто такой этот доктор Херф? Какой-то доверенный врач моего супруга? Что он хотел от Гудрун? Мне так ничего и не объяснили. И, как я понимаю, ей тоже. При чем тут мои родственники, которые, как он утверждал, закончили жизнь в сумасшедшем доме? – возмутилась она. – И он почему-то считает, что и Гудрун тоже должна там оказаться. С чего он это взял.

– Доктор фон Херф занимается наукой, которая изучает наследственность, – осторожно объяснила Маренн. – Рейхсфюрера интересует, не скажутся ли врожденные болезни ваших родственников на потомстве, которое произведет на свет ваша дочь.

– А если скажется? – Щеки Маргарет покраснели от гнева. – Что он с ней сделает? Отправит туда, куда он отправляет евреев? Свою собственную дочь?! – Она закашлялась и отвернулась. – Простите.

– Я могу вас уверить, что вся эта наука – сплошное шарлатанство, – продолжила Маренн. – Никто не может предсказать точно, что унаследует человек от своих предков, от каких конкретно предков, от родителей, от бабушек и дедушек, природа составляет для каждого его собственный индивидуальный набор, и у вполне заурядных родителей может появиться на свет гений, а у весьма одаренных – бездарность. То же самое и со здоровьем. Да, есть некие общие тенденции, но они частенько нарушаются природой, и мы не можем предсказать, как она все устроит в том или ином случае.

– Да, мой брат сильно переживал разорение, и от этого рассудок его помутился, – сказала Маргарет зло. – Но это вовсе не значит, что все фон Бодены были сумасшедшими и сумасшествие у нас в крови. А что же он не вспомнит собственных родственников? Может быть, кто-то и не знает, а мне известно точно, что в семье его матери Гейдеров трое племянников повесились, а его собственный брат пытался покончить жизнь самоубийством. Это от хорошей наследственности, что ли? Он с ума сошел?! – Она зло рассмеялась. – Мы, фон Бодены, сумасшедшие. А они-то лучше? Как бы все их пороки не проявились в его потомстве от этой шлюхи фрау Марты. Вот уж фон Бодены тогда точно будут ни при чем. И кто же будет виноват?

– Я прошу прощения, но я не могу позволить себе обсуждать личную жизнь рейхсфюрера, – остановила ее Маренн. – Меня в первую очередь волнует здоровье Гудрун, так как она моя пациентка. И ее безопасность, конечно. Я нисколько не сомневаюсь, что то же самое волнует и ее отца. Рейхсфюрер всегда говорит с теплотой о вас, фрейляйн, – она сказала Гудрун с улыбкой и заметила, как та внутренне встрепенулась от радости, Маргарет же, напротив, сжала губы. – Я предлагаю обсудить, когда я смогу прислать своего доверенного человека, чтобы он сделал анализ, – Маренн снова обратилась к матери. – Я думаю, что чем скорее, тем лучше. Я могла бы прислать фрау Кнобель завтра с утра, – предложила она. – Она очень опытная медсестра, она не сделает тебе больно, не надо бояться, – пообещала она Гудрун. – Она умеет делать такие анализы очень хорошо. Надо сделать анализ с утра, – объяснила она Маргарет. – Натощак. Такие правила.

– Завтра утром у меня встреча с поверенным, который занимается моим поместьем и долгами, – ответила Маргарет задумчиво. – Я должна поехать к нему в контору, чтобы подписать бумаги. Но я предупрежу Гели. Ты справишься одна? Ты не испугаешься? – Она взглянула на дочь.

– Я справлюсь, мама, – ответила та с неожиданной уверенностью. – Можешь не беспокоиться.

– В любом случае фрау Кнобель отличается большим терпением и тактом, – добавила Маренн. – Если возникнут трудности, она легко все уладит. К тому же она постоянно будет держать меня в курсе дела.

– Хорошо, я согласна, – кивнула Маргарет. – Пусть ваша медсестра завтра приезжает. Чем быстрее все выяснится и этот проходимец, который напугал мою дочь, будет наказан, тем лучше.

– К сожалению, боюсь, что фон Херф также понимает всю опасность ситуации для себя, – заметила Маренн. – Он, конечно, следит за нами, но в меру возможностей, которые у него имеются, а они все-таки ограничены. Но страх может подхлестнуть его начать действовать первым.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Маргарет.

– Я не могу знать. – Маренн только пожала плечами. – Но, прекрасно зная, что он за человек, я почти уверена, что он просто так не сдастся.

– А если анализ ничего не выявит, если лекарство уже невозможно обнаружить в крови, что тогда, мама? – осторожно спросила Джилл. За столом повисла тишина. Гудрун перестала мешать сахар в чашке, Маргарет положила ложку, которой ела пирожное.

– Тогда мы подумаем, что делать дальше, – Маренн постаралась ответить как можно осторожнее, чтобы заранее не волновать дочь рейхсфюрера. – Но не исключено, что придется спровоцировать фон Херфа на новую встречу и поймать его с поличным, – Гудрун поперхнулась и закашлялась.

– Пей аккуратнее, – одернула ее мать.

– Но это намного труднее, – заключила Маренн. – Видимо, нам придется прибегнуть к помощи рейхсфюрера. Но пока будем надеяться на лучшее – на результаты анализа.

С Ванзее обратно на Беркаерштрассе ехали молча. Маренн смотрела перед собой на дорогу, размышляя о том, каким способом противостоять фон Херфу, если анализ крови Гудрун не покажет ничего существенного. Время от времени она поглядывала на дочь. Та сидела, отвернувшись к окну, брови ее были слегка сдвинуты над переносицей, взгляд сосредоточенный. Она явно что-то обдумывала про себя. Однако делиться своими мыслями с матерью она не спешила. Маренн не торопила ее – она и сама догадывалась, о чем думает Джилл.

Только когда машина свернула на улицу, на которой располагался особняк шестого управления СД, Джилл неожиданно сказала:

– Как странно, мама. Я всегда с симпатией относилась к фрау Марте, и мне нравится ее маленькая дочурка Нанетта, но сейчас мне очень жаль Гудрун, да и фрау Маргарет представляется мне не такой уж злой ведьмой, как о ней говорят. На самом деле она очень страдает.

– Ты совершенно права, Джилл, – согласилась с ней Маренн. – Не только ты, но я уверена, сам рейхсфюрер относится с сочувствием к своей супруге. Не зря он так и не оформил официальный развод с ней. И дело вовсе не в том, как судачат злые языки, что он боится потерять какие-то материальные блага, которые приобрел благодаря женитьбе на Маргарет. Ты слышала сама, семья Маргарет разорена, у них одни долги, и рейхсфюрер, возглавляя СС, сейчас намного состоятельнее. Но их многое связывает в прошлом, у них общая дочь, которую рейхсфюрер нежно любит и заботится о ней. Я даже думаю, Джилл, что окончательно он еще ничего не решил для себя, для него расстаться с Маргарет окончательно – непомерно трудный шаг. Сейчас он все списывает на войну, на занятость, на то, что практически не имеет возможности заниматься личными делами, посвящая все свое время и силы делам рейха. Так и оправдывается перед Мартой, когда она в очередной раз спрашивает его о том, когда же он наконец узаконит их отношения.

– Рейхсфюрер всегда отрицательно относится, когда кто-то из его офицеров разводится с женой, – напомнила Джилл. – Я думаю, он не хочет подавать своим подчиненным плохой пример.

– А жить на два дома – пример хороший? И все об этом знают. – Маренн пожала плечами. – Нет, такая ситуация вовсе не вписывается в свод моральных правил, которые рейхсфюрер установил для тех, кто служит в СС. Но правила правилами, а жизнь вносит свои поправки. Он просто не знает, как разрешить эту ситуацию так, чтобы ни одна из женщин, которые ему дороги, не пострадала, это просто невозможно. И пока все списывает на войну. Так удобнее. Вот мы и приехали.

Машина остановилась перед особняком шестого управления, окруженным чугунной оградой.

– Ты куда сейчас поедешь, мама? В клинику? – спросила Джилл, выходя.

– Да, – кивнула Маренн. – Надо проинструктировать фрау Кнобель насчет ее завтрашнего визита к Гудрун. Да и вообще накопилось много дел. Профессор де Кринис уже сердится, что я отсутствую так долго.

– Удачи, мамочка, до вечера.

Приветливо махнув рукой, Джилл поспешила к воротам, у которых стояли охранники. Дождавшись, пока она войдет внутрь, Маренн развернула машину и поехала в Шарите. Едва она появилась в клинике, она сразу осведомилась у фрау Кнобель о состоянии американского раненого.

– Как он чувствует себя после визита моей дочери и ее подруги? – спросила она с улыбкой. – Они его не сильно утомили?

– Что вы?! Я просто поражена, – медсестра всплеснула руками. – Еще утром он был чуть жив, а сейчас полон сил, у него прекрасное настроение. Фрау Ким, я хотела сообщить вам, – медсестра подошла ближе и понизила голос. – Фрейляйн оставила раненому инструмент. Ну, этот… тромбон, – уточнила она. – И он теперь постоянно на нем что-то наигрывает. Попросил меня принести ему нотную бумагу, записывает ноты. Не вредно ли все это ему? Можно ли разрешать? – спросила она с затаенным страхом.

– Не только можно, но и нужно, – ответила Маренн уверенно, проходя в кабинет. – Пусть занимается сколько хочет. Это только пойдет ему на пользу. Но надо следить, чтобы он не перегружался, режим, который ему прописан, надо четко соблюдать. Музыка – это прекрасно, но не в ущерб терапии. Курс лечения продолжаем согласно плану.

– Я понимаю, фрау Ким, – кивнула медсестра.

– Я думаю, скоро он сможет музицировать на свежем воздухе, – улыбнулась Маренн. – Я собираюсь разрешить ему короткие прогулки. Сначала в кресле, а потом – собственными ногами. В вашем сопровождении, конечно, фрау Кнобель.

– Это было бы замечательно, фрау Ким, – обрадовалась медсестра. – Я замечаю, он с тоской смотрит за окно. Ему не хватает свежего воздуха.

– Ну, кому же нравится постоянно лежать в постели, – Маренн улыбнулась. – Скоро мы доставим ему это удовольствие. Мне кто-нибудь звонил, спрашивал меня, фрау Кнобель? – спросила она медсестру, перебирая бумаги на столе.

– Звонила фрейляйн Аккерман из министерства пропаганды, – доложила та. – Господин Скорцени осведомлялся, когда вы появитесь на рабочем месте. Профессор де Кринис также спрашивал о вас и просил зайти к нему, когда вы появитесь. Он хочет согласовать заявку по медикаментам и перевязочным материалам на следующий месяц.

– Благодарю, фрау Кнобель.

– Я могу идти, фрау Ким? – спросила медсестра. – Мне пора делать перевязку нашему американскому раненому.

– Да, конечно, – кивнула Маренн. – Идите. Но, как только закончите, загляните ко мне, – попросила она серьезно. – У меня есть важное поручение для вас на завтрашнее утро, и мы должны его с вами детально обсудить.

– Слушаюсь, фрау, – ответила фрау Кнобель с готовностью. – Как только я закончу, я обязательно сообщу вам.

– Спасибо.

Медсестра вышла из кабинета. Маренн села в кресло, раздумывая. Чиркнув зажигалкой, закурила сигарету. Она не торопилась идти к де Кринису, в конце концов, на подачу заявки по медикаментам есть еще двое суток и она успеет увидеться с ним. К тому же он и без нее прекрасно знает, что в этой заявке требуется, просто хочет подстраховаться. «Сейчас главное – фон Херф и все, что связано с ним, – думала она. – Итак, звонила Эльза. Это значит, она уже получила от Мюллера материалы по встрече Гудрун и фон Херфа на конспиративной квартире гестапо или договорилась с ним, когда получит». Скорцени. Этот звонок тревожил ее. Конечно, он звонил не потому, что он по ней соскучился. У него хватает важной работы, чтобы не отвлекаться на сентиментальную ерунду. Что-то важное заставило его ей позвонить. Что? Кальтенбруннеру стало известно о ее поездке к фрау Маргарет? Что в этом странного, если она лечащий врач Гудрун? Ее визиты в его семью санкционированы самим рейхсфюрером. Мало ли какая помощь потребовалась его старшей дочери. Перезванивать она не будет – Маренн так решила для себя. Если действительно что-то серьезное, Отто позвонит еще раз. Не очень серьезное – подождет до их встречи дома. Теперь – Эльза. Она стряхнула пепел в пепельницу и, сняв телефонную трубку, произнесла:

– Министерство пропаганды, пожалуйста, фрейляйн. Ф34—82. Благодарю вас, жду.

В трубке послышались щелчки, затем женский голос осведомился.

– Кто спрашивает?

– Ким Сэтерлэнд, Главное медицинское управление войск СС, – представилась она. – Соедините меня с фрейляйн Аккерман, пожалуйста, – попросила через мгновение.

Трубка снова щелкнула. Спустя секунду она услышала веселый голос Эльзы.

– Ким, я тебе звонила, – сообщила она. – Но тебя не было.

– Да, мне доложили, – ответила Маренн. – Здравствуй.

– Ты знаешь, мне сейчас сильно некогда, – быстро проговорила Эльза. – Шеф опять забраковал мой материал. Он всегда принимает только с третьего раза. Ну, как иначе-то, – она рассмеялась. – Так что сейчас мне надо переделать, это пойдет в завтрашний номер, он очень злится. Но я хотела тебе сказать, что за обедом я виделась с Генрихом, – Эльза сделала многозначительную паузу, Маренн молчала, прекрасно понимая, о чем она говорит. – И конечно, опоздала, – она опять рассмеялась. – Йозеф был в ярости, – она снова сделала паузу, Маренн опять промолчала. – А все дело в том, что Генрих купил мне новые духи, – сообщила Эльза радостно. – У них чудесный запах. Мне они очень нравятся. И я уверена, понравятся тебе. Так что приглашаю тебя вечером, похвастаюсь. И Генрих обещал, что, может быть, тоже заедет, – сообщила она.

– Я с радостью, – ответила Маренн. – Как только освобожусь.

«Это означает, что либо материалы о встрече фон Херфа с Гудрун уже у нее, либо Мюллер сам привезет их вечером. Но, скорее всего, первое – все материалы у Эльзы, – размышляла она. – Мюллер может и не приехать. Его вызовет рейхсфюрер или случится еще что-то важное. Нет, он не будет так рисковать. Все материалы однозначно у Эльзы, и она должна мне их сегодня показать».

– Тогда до вечера! Жду тебя! – Эльза Аккерман весело закончила разговор. Из трубки понеслись короткие гудки. Маренн положила трубку на рычаг. Что ж, теперь, пока не освободилась фрау Кнобель, можно навестить и де Криниса. Иначе профессор будет напрасно нервничать. Затушив сигарету в пепельнице, она встала и направилась к двери.

– Ты куда-то уходишь? Тебя очень трудно застать на месте.

Дверь кабинета открылась ей навстречу. На пороге она увидела Отто Скорцени.

– Да, у меня много дел. – Маренн отступила на шаг. – Что тебя заставило навестить меня? – спросила резко. – Не так уж и давно мы расстались.

– Что-то ты не радостно меня встречаешь, – он усмехнулся. – Мне можно войти?

– Да, конечно, проходи. – Маренн отошла к столу. – Я думаю, ты не для того приехал, чтобы сообщить мне, что как юный гимназист не можешь прожить без меня ни секунды?

– А ты бы не хотела услышать от меня такого признания? – спросил он с иронией, закрывая дверь.

– Я уже давно вышла из того счастливого возраста, когда в это верят, – ответила она.

– Но я действительно по тебе скучаю.

Сняв фуражку и шинель, он бросил все это на стул рядом с дверью, подойдя к столу, сел в кресло напротив.

– Правда, приехал не за этим, – сообщил тут же, пристально глядя на нее.

– Я знаю, – она тоже села за стол. – Никогда не поверю, что ты вдруг забыл о работе. Впрочем, меня это никак не ущемляет. У меня тоже работы много.

– Вот уж это для меня не новость, – он усмехнулся. – Я звонил тебе сегодня, но решил, что лучше мне приехать, – он наклонился вперед. – Я говорил тебе, что Кальтенбруннер в ярости от того, как прошла твоя встреча с фон Херфом в Вевельсбурге? – спросил он жестко.

– Да, я знаю, – ответила она, глядя на него выжидательно. – И что?

– А то, что сегодня фон Херф подал ему докладную записку, в которой обвиняет тебя, будто ты как лечащий врач Гудрун Гиммлер даешь ей наркотические препараты, он это заподозрил при встрече с ней, и это угрожает жизни Гудрун. Эти препараты вызывают у Гудрун припадки, и один из них фон Херф якобы наблюдал лично. И вот он, фон Херф, горит желанием спасти Гудрун и потому считает своим долгом обо всем доложить ее отцу. Кальтенбруннер аж на стуле подскочил, когда прочел все это, – Скорцени взял сигарету из пачки, лежащей на столе, и закурил. – Я был у него в кабинете, когда адъютант доставил этот опус. Эрнест прочел дважды, потом вперился в меня взглядом и сообщил: «Вот это о твоей жене. Если я дам это рейхсфюреру, это для нее приговор. Это может быть?» Я сказал: «Дай мне прочесть». Он дал, конечно. Я сказал: «Эрнест, это бред какой-то. Разве ты не знаешь Маренн?» Он ответил: «Я Маренн знаю. И понимаю, что бред. Но что теперь мне с этим делать? Бумага-то есть». Я едва уговорил его не давать документу ход сутки, во всяком случае, пока я не поговорю с тобой. Он согласился. Что скажешь? – Отто внимательно посмотрел на нее. – Ты не могла быть с этим фон Херфом полюбезнее, как я тебя просил? Зачем тебе эта встряска?

– Это не бред, Отто. Это ответ фон Херфа, – Маренн села за стол, лицо ее помрачнело. – Точнее, это его упреждающий удар. Я была сегодня у Гудрун, – сообщила она. – И она рассказала мне о своей встрече с фон Херфом на явочной квартире гестапо три дня назад. На самом деле пилюлю, которая, как я теперь понимаю, была каким-то наркотическим веществом, дал ей фон Херф. Гудрун сказала мне об этом. Об этом известно ее матери, Маргарет фон Боден, и это слышала Джилл, которая также присутствовала при нашем разговоре. Так что она может подтвердить.

– Ты брала с собой Джилл? – Скорцени вскинул брови. – А я еще удивился, что ее нет на месте, когда заходил к ней в бюро за документами. Там сидела только ее подруга Зилке.

– Я еще сомневалась, нужно ли Джилл ехать со мной, – призналась Маренн. – Но сейчас понимаю, что сделала правильно. Во всяком случае, есть еще один свидетель нашего разговора с Гудрун помимо ее матери. С Гудрун действительно случился припадок после встречи с фон Херфом, и это очень обеспокоило ее отца, – продолжила она спокойно. – Фон Херф опасается, что она расскажет отцу о лекарстве, которое он ей дал, и в связи с этим кровь Гудрун могут подвергнуть исследованию, тогда выяснится, что это было за вещество. Чтобы снять с себя ответственность, фон Херф хочет подставить меня: мол, это я пичкаю девушку наркотиками, а он либо ничего ей не давал вовсе, либо дал что-то совершенно безобидное. Всегда лучше быть нападающим, чем обороняющимся, и он торопится занять эту позицию. Мол, пусть даже фрау Ким и не виновата, пусть она потратит время на то, чтобы оправдываться, а он за это время придумает еще что-то, главное – нанести удар первым, выиграть время для себя.

– Зачем он дал ей этот наркотик? – Скорцени пожал плечами. – Она же не буйная, не опасная.

– Я думаю, сработала привычка, – предположила Маренн. – Фон Херф обычно поступает так с узниками, над которыми он ставит эксперименты в лаборатории. Он трус, и он боится всех этих людей. Он боится, что найдется кто-то сильный духом, кто окажет ему сопротивление, пусть даже находясь в совершенно обреченном, безвыходном, безнадежном положении. И Гудрун он тоже боится. Он знает, что она больна, и это внушает ему страх. Он презирает все несовершенное. Презирает болезнь как таковую и страшно боится заболеть сам. Не дай бог заразиться. Ему легче, надежнее сразу обезвредить человека, подавить его волю, а потом уж делать с ним то, что он называет своими исследованиями или работой. Я это только так понимаю. С Гудрун он не рассчитал ее реакции, ведь он только строит из себя большого знатока человеческой природы, но сам не умеет с ней справляться. Его знания поверхностные, и он никогда не занимался практическим лечением, только теоретизировал и ставил эксперименты. Теперь же он испугался, что она нажалуется отцу, а тот, конечно, сразу же забудет о своем восторженном отношении к опытам фон Херфа и просто разгромит всю его лабораторию, осознав, что он никто иной как шарлатан. Какой он врач, если он боится общаться с пациентом, не обезвредив того наркотической пилюлей?

– И какой же наркотик он ей ввел? – поинтересовался Скорцени серьезно.

– Я полагаю, тот, который в первую очередь подавляет волевой импульс, – ответила Маренн. – Но точно я буду знать завтра, когда получу результаты анализа крови Гудрун. Фрау Маргарет согласилась на то, что они сдадут такой анализ, и я собираюсь рано утром направить к ними фрау Кнобель.

– Ты уверена, что следы наркотика все еще в крови?

– Я очень надеюсь на это, – призналась Маренн. – Вещества такого типа сохраняются в крови до семи дней. Это наш единственный шанс поймать фон Херфа за руку. Как я теперь понимаю, повторить эксперимент не удастся. Фон Херф почувствовал опасность и после записки Кальтенбруннеру теперь уж ни за что не согласится встречаться с Гудрун второй раз. Да и подвергать такому испытанию девушку вторично рискованно – во-первых, у нее может произойти нервный срыв. Во-вторых, мы не знаем, что за наркотик был применен. Некоторые из них вызывают очень быстрое привыкание. Так что все мои надежды связаны с завтрашней процедурой, которую проведет фрау Кнобель.

– Полагаю, будет не лишним в таких обстоятельствах дать фрау Кнобель охрану, – задумчиво произнес Скорцени. – Во всяком случае, это будет гарантировать, что проба крови благополучно доедет до лаборатории. Мало ли что может случиться по дороге, – он сделал многозначительную паузу. – Я прикажу Рауху, чтобы он сопровождал твою медсестру лично. И попрошу Эрнеста повременить с запиской фон Херфа денек-другой. Я полагаю, он не откажется исполнить мою просьбу. Я думаю, он и сам не знает пока, как все это докладывать рейхсфюреру. Как бы самому не получить нагоняй под горячую руку.

Он затушил сигарету в пепельнице и внимательно посмотрел на нее. Несколько мгновений оба молчали.

– Спасибо, что предупредил, – она положила руку поверх его руки и с нежностью пожала ее.

– Неужели ты думала, я этого не сделаю? – спросил он, понизив голос. – Кроме того, я полагаю, будет надежнее, если анализ сделают не в лаборатории Шарите, а в лаборатории Мюллера.

Он встал и, заложив руки за спину, подошел к окну.

– Я, конечно, не буду с этим к нему обращаться. Но ты подай такую мысль Шелленбергу, – он повернулся к Маренн. – У него приятельские отношения с шефом гестапо, он с ним договорится. Тем более что Мюллер, как я догадываюсь, недоволен деятельностью фон Херфа в Дахау и потому не прочь от него избавиться.

– Фрау Сэтерлэнд, прошу прощения.

В дверь постучали. На пороге появилась медсестра Кнобель.

– Вы сказали мне зайти после перевязки, – напомнила она, – но, если вы заняты, я могу зайти позже, – она смутилась, взглянув на Скорцени. – Здравствуйте, герр оберштурмбаннфюрер, – поздоровалась она и спешно добавила: – Я только хотела сказать еще, что профессор де Кринис повторно спрашивал меня о вас, и я сказала, что вы уже вернулись, фрау.

– Вам нет необходимости уходить, фрау Кнобель, мне пора ехать. – Скорцени взглянул на часы. – Если ты договоришься с шефом, то я прикажу Рауху, чтобы он сам отвез пробу крови в лабораторию Мюллера. Кроме того, мне кажется, будет не лишним, если он вообще подежурит здесь с тобой некоторое время, – предложил он. – Я найду кем его заменить. Что ты скажешь на это?

Надев шинель и фуражку, он направился к двери, фрау Кнобель посторонилась, чтобы пропустить его. Не услышав ответа, на пороге он обернулся.

– Я пока не вижу никакой особой опасности. – Маренн несколько мгновений колебалась. – Но если ты считаешь, что так будет безопаснее, пусть Раух приедет, я не возражаю.

– Тогда он сейчас поднимется сюда, – кивнул Скорцени. – Он ждет меня в машине.

«Какая опасность может исходить от фон Херфа? Почему Отто настаивает на том, чтобы его адъютант неотлучно находился при мне, а также сопровождал фрау Кнобель в ее завтрашней поездке к Гудрун? – Разговор со Скорцени сильно озадачил Маренн. – Возможно, ему известно что-то, что неизвестно мне? – размышляла она. – Возможно, у фон Херфа есть помощники, которые могут напасть на фрау Кнобель, чтобы не позволить ей доставить анализ в лабораторию. И почему он настойчиво советуется договориться с Мюллером о проведении анализа? В нашей лаборатории анализ могут похитить? Но кто? Клиника охраняется, не так строго, конечно, как управление имперской безопасности. Кто они – тайные помощники и союзники фон Херфа? – задавалась она вопросом. – Возможно, Кальтенбруннер о чем-то намекнул Отто. Возможно, ему известно что-то, чего не знает Шелленберг и даже Мюллер, хотя это трудно себе представить, но все это в высшей степени странно. Впрочем, если фон Херф написал такого рода записку в верхи, отважившись переложить всю вину на нее, прекрасно зная, какое положение она занимает, значит, он на что-то рассчитывает. Или на кого-то. На какую-то влиятельную персону».

– Фрау Кнобель, простите меня, я задумалась.

Она вспомнила о медсестре, которая все еще стояла у двери и молчала.

– Я сейчас подойду к профессору де Кринису, но сначала я хотела переговорить с вами о нашем завтрашнем деле. Присядьте, пожалуйста, – предложила она, указывая на стул напротив.

– Я слушаю, фрау Сэтерлэнд, – медсестра послушно села и внимательно смотрела на Маренн, ожидая, что та скажет.

– Завтра к восьми часам утра вы отправитесь в район Ванзее на виллу фрау фон Боден, – сообщила Маренн и, заметив удивление во взгляде фрау Кнобель, подтвердила: – Да-да, это супруга рейхсфюрера СС. Вы поедете на моей машине в сопровождении гауптштурмфюрера СС Рауха. Ваша задача будет состоять в том, чтобы взять у дочери фрау Маргарет анализ крови из вены. Мне известен ваш большой опыт, фрау Кнобель, и то, как бережно вы умеете обращаться с пациентами, – Маренн сделала паузу. – Мы с вами также знаем, что фрейляйн Гудрун, дочь нашего рейхсфюрера, юная девушка, очень впечатлительная. Я бы хотела, чтобы вы со всей ответственностью отнеслись к этой процедуре и у Гудрун не осталось бы от нее тяжелого впечатления.

– Я сделаю все, что необходимо, – фрау Кнобель с готовностью кивнула. – Анализ необходимо будет доставить в нашу лабораторию?

– Нет, на данный момент наша лаборатория – не самое подходящее место для этой пробы, – возразила Маренн. – Как вы слышали, исследование проведут в лаборатории четвертого управления, я постараюсь договориться об этом. Вы передадите контейнер с анализом гауптштурмфюреру СС Рауху, и он доставит пробу на Принц-Альбрехтштрассе. Сами же вернетесь в Шарите к своим обязанностям, – заключила Маренн и осведомилась: – Вам все понятно, фрау Кнобель?

– Да, конечно, фрау Ким, – подтвердила та. – Я все сделаю, как вы сказали.

– Фрау Сэтерлэнд, меня прислал оберштурмбаннфюрер Скорцени.

Дверь кабинета открылась – на пороге появился Фриц Раух.

– Прикажете расположиться в вашей приемной?

– Здравствуйте, Фриц. – Маренн приветливо кивнула. – Располагайтесь, где вы считаете нужным. Вы лучше меня понимаете, что надо сделать, чтобы нас с фрау Кнобель лишний раз не тревожили и не отрывали от работы, – пошутила она. – Вот гауптштурмфюрер СС Раух, адъютант оберштурмбаннфюрера СС Скорцени. – Она обратилась к медсестре. – Он будет завтра сопровождать вас, когда вы поедете в дом фрау фон Боден.

– Я знаю, мы знакомы, фрау, – медсестра улыбнулась. – В таком сопровождении я буду чувствовать себя в полной безопасности, – с уверенностью сказала она.

– Вот и прекрасно. – Маренн встала из-за стола. – Сейчас я иду к профессору де Кринису, а вы возвращайтесь к своим обязанностям, фрау Кнобель, – распорядилась она. – И заварите нашему охраннику крепкий кофе, – она взглянула на Фрица. – Чтобы ему было не скучно на своем посту. Вы же не откажетесь, гауптштурмфюрер?

– С большой радостью, фрау, – тот привычно щелкнул каблуками и тут же добавил: – Признаться, я сегодня не обедал.

– Вот и отлично, – решила Маренн. – Фрау Кнобель распорядится, чтобы вас накормили. У нас скоро ужин для раненых, – объяснила она, взглянув на часы над дверью. – Я иду к профессору де Кринису, – сообщила она Рауху, – Это внутри здания, так что сопровождать меня нет необходимости. Моя приемная – в вашем распоряжении.

– Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер!

«Через два с половиной часа, максимум три, мне надо отправиться домой к Эльзе, чтобы получить фотоматериалы и запись беседы фон Херфа с Гудрун, которые она сегодня взяла у Мюллера, – размышляла Маренн, поднимаясь по лестнице на третий этаж клиники. – Это необходимо для того, чтобы дать экспертную оценку действиям фон Херфа. Надеюсь, Вальтер уже позвонил де Кринису. Он в курсе, что его участие тоже потребуется. И его волнения по поводу того, приехала ли я, связаны не только с заявкой на медикаменты. Но как быть с Раухом? Очевидно, мне придется отправиться к Эльзе в его сопровождении, а это значит, что Отто будет знать о каждом моем шаге, а это, соответственно, значит, что вполне возможно, и Кальтенбруннер. Хотя я очень надеюсь, что Отто не будет открыто действовать во вред, скорее он займет нейтральную позицию, но нельзя допустить, чтобы им стали известны детали договоренностей Шелленберга и Мюллера. Нельзя сказать заранее, как будет развиваться ситуация, и лишняя просочившаяся информация может оказаться опасной».

– Дорогая фрау Ким! Я жду вас. Наконец-то!

Едва она вошла в кабинет профессора, он вышел из-за стола ей навстречу. Как всегда, очень аккуратный, тщательно выбритый, белый халат идеально отглажен, густая шевелюра с сединой уложена волнами, благоухающий парфюмерной водой с анисом и сохранившимся ароматом крепкого венского кофе с пенкой, штандартенфюрер медицинской службы Макс де Кринис выглядел явно обеспокоенным. Тщательно закрыв дверь кабинета, он взял Маренн под руку и, проводив к столу, предложил:

– Прошу, присаживайтесь.

Затем обошел стол и, сев в свое кресло, сообщил, понизив голос:

– Я сегодня разговаривал с Вальтером. Он попросил меня вместе с вами посмотреть какие-то материалы. И серьезно предупредил, что это очень секретно. Что это за материалы, фрау Ким? О чем идет речь?

– Дело действительно серьезное.

Маренн села в кресло.

– Я даже думаю, что двух наших с вами заключений окажется недостаточно, Макс, – сказала она серьезно. – Придется привлечь еще кого-то, известного специалиста, кому мы можем довериться. Я, со своей стороны, очень прошу вас подумать над этим, возможно, это будет кто-то из ваших коллег с университетской кафедры.

Она заметила, что брови де Криниса приподнялись, он явно встревожился и нервно дергал пальцами край белоснежного манжета, скрепленного изумрудной запонкой. Однако молчал, ожидая, что она скажет дальше.

– Наша задача состоит в том, чтобы просмотреть ряд материалов, предоставленных четвертым управлением по просьбе Вальтера, – сообщила она. – Да, да, не удивляйтесь. Это касается некоего доктора фон Херфа и его беседы, которую он несколько дней назад провел с дочерью рейхсфюрера Гудрун. По просьбе рейхсфюрера, конечно, – уточнила она, заметив, что де Кринис явно испугался. – Рейхсфюрер конечно же в курсе всей этой деятельности. Вам что-нибудь говорит эта фамилия, фон Херф, профессор? – спросила она, внимательно глядя на де Криниса.

– Я знаю, что он евгенист и работает в лаборатории в Оберсдорфе, – ответил Макс, пожав плечами. – Очень гнилое местечко, фрау Ким, я вам скажу, – он поморщился. – Я прочитал несколько статей этого фон Херфа, которые Вальтер передал мне. Я совершенно не разделяю его взглядов, а все их исследования нахожу шарлатанскими. И зачем рейхсфюрер еще выделяет деньги на всю эту ересь? Они куда нужнее для обеспечения деятельности мобильных фронтовых госпиталей, которых не хватает.

– Я вполне согласна с вами, Макс, – подтвердила Маренн. – Но вы знаете, как трепетно относится к этой лженауке фюрер, как она много значит в его идеологических конструкциях, то же самое можно сказать и о рейхсфюрере, евгеника – это его слабость. Оспаривать этот интерес бессмысленно. Нас не услышат, мы только навлечем на себя гнев правящей верхушки, и нас лишат даже того финансирования, которое у нас есть. Если вообще не оставят без должностей. А меня так вполне даже легко отправят назад в лагерь, – она грустно улыбнулась. – Однако мы с вами можем конкретно помочь двум людям, первая из них – это дочь рейхсфюрера Гудрун, которая попалась на крючок этим евгенистам, и ее мать фрау фон Боден очень обеспокоена. А второй – это наш американский пленный джазовый музыкант Гленн Миллер, для которого эти экспериментаторы приготовили чудовищное испытание. При помощи манипуляций с мозгом и наркотических средств они собираются убить его память и создать из него сверхагента, который ничего не будет помнить о своем прошлом, а научится вести жизнь сталинского партийного функционера и попробует сделать карьеру в этой страшной и далекой стране. Мы с вами знаем, что из этой затеи ничего не получится, они просто погубят этого яркого, талантливого человека. Но лаборатория в Оберсдорфе должна оправдывать финансовые вливания, которые ей щедро выделяются, а никаких особенных результатов работы за четыре года не видно. Вот эта идея должна, по их замыслу, полностью удовлетворить ожидания рейхсфюрера.

– Создать из музыканта суперагента? – Де Кринис поморщился. – Разрушить талант, данный природой? Как истинный австриец, преклоняющийся перед музыкой и ее гениями, я считаю это просто кощунством. Надругательством над многовековой историей музыки. Над самим этим искусством. Я уж не говорю о человеческой жизни, о том, что у этого американца есть родственники, есть семья, есть множество нитей и связей, которые хотят грубо порвать, чтобы искусственно завязать новые, которые он наверняка не примет. Конечно, дорогая фрау Ким. – Де Кринис наклонился вперед и, взяв руку Маренн в свою, пожал ее. – Я прекрасно понимаю вас и Вальтера. Этому надо воспрепятствовать. И я с радостью сделаю все, что от меня зависит. А также я поговорю с профессором Майндорфом, это мой давний университетский товарищ, мы дружим еще со студенческой скамьи. Я уверен, что он также не откажется помочь. Но только позвольте спросить, фрау Ким: каким образом в эту историю попала фрейляйн Гудрун, это чудесное, юное создание, дочь нашего рейхсфюрера? Неужели эти так называемые ученые из лаборатории в Оберсдорфе решили проверить и ее на наличие наследственных пороков.

– К сожалению, вы почти угадали, Макс. – Маренн вздохнула. – Правда, инициатива исходила не от них, а от самого рейхсфюрера, к сожалению, – брови де Криниса опять удивленно поползли вверх. – Вы знаете, конечно, о том, что у него трудные отношения с женой, фрау Маргарет, – де Кринис с сожалением закивал, – и рейхсфюрер крайне негативно настроен по отношению к семейству фон Боден, в особенности, что касается наследственности. Он считает, что имеется некий психиатрический изъян, который негативным образом повлиял на характер фрау Маргарет и не позволил им создать полноценную семью. И, соответственно, рейхсфюрер опасается, что все это скажется и на характере Гудрун. Рейхсфюрер обеспокоен тем, сможет ли она иметь здоровое потомство, и именно об этом он решил проконсультироваться с доктором фон Херфом.

– Рейхсфюрер, конечно, вправе принимать решения, касающиеся его дочери, как он считает нужным, без консультаций с нами, – де Кринис пожал плечами. – Но вы, фрау Ким, давно наблюдаете Гудрун. Он не поставил вас в известность?

– Нет, не поставил в известность, – подтвердила Маренн. – Это жаль, так как я бы категорически не рекомендовала ничего подобного. Гудрун испытала стресс, после сеанса с ней случился нервный припадок, и есть подозрение, что он был вызван применением наркотического препарата, который использует доктор Херф в экспериментах над узниками Дахау. Вы, наверное, знаете, Макс, что кроме лаборатории в Оберсдорфе доктор фон Херф имеет секретную лабораторию в Дахау, где он и проводит все эти эксперименты по перемене пола и изменению личности. Для того чтобы подавить волю к сопротивлению своих жертв, он использует наркотический препарат, какой, мы пока не знаем, это покажет завтра анализ крови, который я собираюсь взять у Гудрун. Но сам факт того, что он был применен к дочери рейхсфюрера, дает нам возможность обратиться к ее отцу с просьбой пересмотреть его отношение к программам фон Херфа, и, таким образом, возможно… – Маренн сделала паузу, – я очень надеюсь на это, спасти Гленна Миллера. Во всяком случае, дать ему возможность дождаться конца войны в каком-то отдаленном лагере для военнопленных на щадящем режиме.

– Использовать психотропный аппарат против дочери рейхсфюрера! – Де Кринис взволнованно заерзал на стуле. – Фон Херф с ума сошел! Бедная девочка! У нее такая лабильная, чувствительная психика. Он мог сделать ее инвалидом на всю жизнь. Для чего? Чем она опасна? – восклицал профессор.

– Да, Гудрун пережила тяжелое потрясение, – согласилась Маренн. – И наша задача как раз и состоит в том, чтобы определить, в какой момент это было сделано и для чего. Дело в том, что консультация проходила без ведома фрау Маргарет, как вы понимаете, Макс, – сообщила она, понизив голос, – только с разрешения отца. И происходило это на явочной квартире гестапо. Правда, рейхсфюрер распорядился отключить записывающие устройства. Но теперь, я думаю, он даже будет рад, что Мюллер не до конца выполнил его распоряжение и кое-какие материалы мы все-таки получили. Вот эти материалы нам и надо будет проанализировать, Макс, – заключила она. – Не далее чем через два часа, – она взглянула на часы, – я получу их из четвертого управления. Думаю, нам надо рассмотреть их, не откладывая. Дело это серьезное, как вы понимаете, Макс, – уточнила Маренн. – И опасное. Фон Херф тоже понимает, что совершил просчет, который может погубить всю его карьеру. Он боится и потому тоже может начать действовать в любой момент, а не исключено, что уже и начал.

– Что вы имеете в виду, фрау Ким? – спросил профессор с явной тревогой в голосе. – На вас кто-то напал?

– Пока нет, – ответила Маренн сдержанно. – Но, как я понимаю, это не исключается. Оберштурмбаннфюрер Скорцени прислал сегодня своего адъютанта Фрица Рауха как постоянного охранника ко мне. Причину мне не объяснили, но догадаться нетрудно – кому-то из покровителей фон Херфа не нравится наше расследование, и они хотели бы его закрыть. Кто эти покровители, мы не знаем, но я не исключаю, что это высокопоставленные люди. Иначе как фон Херф получает в распоряжение лаборатории наркотические препараты, а соответствующей службе ничего об этом не известно?

– Я понимаю, фрау Ким, – лицо профессора посуровело, он побледнел. – Вам надо быть осторожной. Это очень правильно, что господин Раух будет постоянно вас охранять. Очень своевременное решение, – одобрил он. – Со своей стороны я, как и обещал, переговорю с профессором Майндорфом и предупрежу Фредерику, мою жену, что сегодня вернусь домой поздно, а вполне вероятно, что не приеду и вовсе, – добавил де Кринис с сожалением. Зная, как привязан профессор к жене и дому, Маренн едва сдержала улыбку. Такое решение для Макса – настоящее испытание.

– Я буду ждать вас в своем кабинете, – добавил профессор с готовностью. – И приглашу профессора Майндорфа. Это будет правильно?

– Да, – подтвердила Маренн. – Только предупредите его о неразглашении, еще раз повторю, это все очень секретно и опасно.

– Да-да, конечно, фрау Ким, – быстро согласился де Кринис.

– А где же список медикаментов на следующий месяц для снабженцев из Главного медицинского управления? – вспомнила Маренн. – Фрау Кнобель сказала мне, что вы искали меня, Макс, чтобы его подписать.

– Да-да, конечно, – де Кринис встрепенулся и, открыв ящик стола, достал папку с документами. – Я и забыл. Это неудивительно. Еще бы – такие новости! Вот ознакомьтесь, фрау Ким, – он протянул папку Маренн. – Надо отослать на днях.

Маренн открыла папку. Пробежав взглядом напечатанный на машинке текст, кивнула:

– Я вполне согласна.

И поставила подпись.

– Тогда оставайтесь на месте, Макс, и ждите моего звонка, – сказала она, возвращая папку профессору. – Как только я получу документы, я позвоню вам, что выезжаю. Сразу начнем работать.

– Хорошо, фрау Ким. – Де Кринис с готовностью кивнул, но все так же нервно дергал пальцами край манжета. – Я буду здесь. И буду ждать.

Маренн вышла из кабинета де Криниса, оставив профессора размышлять над тем, что он только что услышал. Приветливо улыбнувшись секретарше, пошла по коридору к лестнице. Она понимала, что в сложившихся обстоятельствах отправиться домой к Эльзе за материалами в одиночку она не сможет – Раух обязательно поедет с ней. С одной стороны, это обеспечивало ее безопасность, а также сохранность документов, что также было важно. Но тем не менее ее не оставляли сомнения: не получил ли он через Скорцени каких-либо особых указаний от Кальтенбруннера. Ситуация была очень сложная и неприятная. Она и Фриц давно знали друг друга, ей было прекрасно известно о чувствах, которые Фриц к ней испытывал. Они вместе совершили рейд в Арденнах, и он не один раз спасал ее от гибели. Он всегда заботился о ней, она привыкла ему доверять. Но пока было совершенно неясно, кто на какой стороне играет, кто стоит за фон Херфом, и любая оплошность могла обернуться проигрышем, катастрофой. А на кону стояла жизнь – не только жизнь одного человека, Гленна Миллера. Но и многих заключенных лагеря Дахау, которые и так, лишенные человеческих условий содержания, еще подвергались варварским экспериментам. Ведь, используя эту историю с Гудрун, можно и вовсе попытаться закрыть лабораторию в Дахау. И множество людей тогда получат возможность дожить до освобождения. Нельзя даже ценой собственной жизни, нельзя убедить рейхсфюрера закрыть лагеря вовсе, по крайней мере, пока силы рейха не подошли к концу. Но можно закрыть лабораторию фон Херфа и тем облегчить положение узников. Маренн твердо решила для себя, что постарается это сделать. Но как быть с Раухом? Сказать ему или не сказать, зачем она едет к Эльзе? Ведь он спросит обязательно. Она должна будет солгать? Или смолчать? А как быть дальше, когда они снова окажутся в такой ситуации, как в Арденнах, например, в окружении противника? Если доверие будет подорвано, как смогут они относиться друг к другу с прежней теплотой и преданностью? Солгать Рауху для нее было труднее, чем солгать Скорцени. Впрочем, на его вопросы она обычно не лгала, а просто отмалчивалась, если не хотела отвечать. И он поступал так же, когда она спрашивала его о его встречах с Гретель Браун, сестрой Евы, в самом начале – потом уже не спрашивала. Но Рауха ей упрекнуть было не в чем – он ни разу не предал ее. Память услужливо подбрасывала ей воспоминания о недавнем арденнском рейде, когда Фриц вытащил ее из-под гусениц горящего американского танка, как вдвоем им пришлось заменить погибший артиллерийский расчет у орудия и вести огонь, чтобы американские танки не ворвались на железнодорожную станцию. Он заряжал и стрелял из орудия, а она подавала снаряды. Лгать ему ей было очень тяжело. Но если сказать правду, в какое положение она его поставит? Если он получил приказ? Дисциплина есть дисциплина. Получил приказ – выполняй. Приказ обо всем докладывать Скорцени, а через него – Кальтенбруннеру, а через Кальтенбруннера – кто? Только Борман, глава партийной канцелярии, заместитель фюрера в НСДАП… За фон Херфом стоит Борман?

От неожиданного открытия Маренн даже споткнулась на лестнице и чуть не упала. В голове навязчиво кружилась схема, которая сложилась совершенно неожиданно. Фон Херф, использующий сильно действующий наркотик для экспериментов. Борман, у которого, как не раз говорил Шелленберг, налажены связи с Южной Америкой, а ведь многие наркотики именно оттуда и поставляются. Между ними Кальтенбруннер, который хочет сместить Гиммлера и занять его место, Скорцени, который хочет занять место Шелленберга. Но это обычные аппаратные интриги. С наркотиком они вряд ли имеют дело и вряд ли о нем знают, иначе Кальтенбруннер бы так не испугался, когда получил докладную записку фон Херфа, и не позволил бы Скорцени предупредить ее. Значит, это другая цепочка. Фон Херф, Борман и еще кто-то между ними. Кто-то, кто принимает участие в доставке наркотика, а может быть, и заинтересован в экспериментах лаборатории в Дахау. Это совершенно точно. Так как, не будь этого звена, фон Херф не написал бы свою записку. Может быть, он и не рассчитывал, что она попадет на стол к Кальтенбруннеру. Скорее всего, она адресовалась напрямую Гиммлеру. А значит, этот кто-то третий имеет доступ к рейхсфюреру напрямую. А кто это может быть, кроме Кальтенбруннера? Либо один из адъютантов, либо один из начальников управлений. «А что говорил Вальтер о брате фон Херфа? – Маренн остановилась на лестничной площадке и закурила сигарету, вспоминая. – Кажется, он возглавляет Управление по кадрам. Так вот и вся цепочка. – Ее осенило. – Он имеет доступ к рейхсфюреру. И должен был передать записку Гиммлеру, но что-то не сложилось, видимо, записку перехватил кто-то из адъютантов по причине того, что рейхсфюрер просто отсутствовал на рабочем месте, и она оказалась у Кальтенбруннера. Однако фон Херф-старший этого не побоялся, так как он знал, что Кальтенбруннер – в их лагере. Он был уверен, что тот доложит рейхсфюреру. Он не мог знать, что в тот момент, когда записка ляжет на стол Кальтенбруннеру, в его кабинете окажется Скорцени, и тот просто не решится в его присутствии дать ход бумаге, которая вполне может отправить назад в лагерь его жену и приемную дочь. Будь он один, он бы, может быть, и не сомневался бы. Хотя нет. – Маренн одернула себя. – Все равно бы вызвал Отто. Скорцени – герой, любимец фюрера, Кальтенбруннер дорожит его дружбой. Все равно бы сказал. И этого обстоятельства старший фон Херф не учел». «Однако Кальтенбруннер предупредил, что докладывать рейхсфюреру ему все равно придется, – думала она. – Но он дал нам время подготовиться, чтобы отразить удар. И этим временем надо воспользоваться как можно лучше».

«Однако очень странно, – затушив сигарету в пепельнице, Маренн направилась в кабинет. – Максимилиан фон Херф, глава кадрового управления СС. Что я о нем знаю? – спрашивала она себя. – Практически ничего. Точно совершенно только то, что он ничем серьезным не болен и ко мне в клинику не обращался. Ни он, ни его родственники. Впрочем, это неудивительно – у личного состава РСХА, в том числе и высшего, как правило, отменное здоровье, как и у всего состава войск СС. Они проходят серьезный отбор. И рейхсфюрер лично следит за этим. А в боевых действиях, где есть риск получить ранение, кадровое управление участия не принимает. Но встает вопрос, – рассуждала Маренн. – Если Отто предупредил меня об опасности физического нападения на меня или на фрау Кнобель, когда она повезет анализ Гудрун в лабораторию, что это значит? От кого исходит эта опасность? А в кадровом управлении нет специальных диверсионных служб, которые фон Херф мог бы использовать. Кадровое управление – это личные дела, картотека, назначение на должности, снятие с должностей, дисциплинарные поощрения и взыскания, обучение – всевозможные школы и отделы повышения квалификации для офицеров и унтер-офицеров СС. При этом сами они не принимают никаких решений. Они только подают представления, а все решают Гиммлер и Кальтенбруннер. Так откуда в кадровом управлении возьмутся специалисты по слежке, например? Конечно, в аппарате НСДАП, который возглавляет Борман, такого рода мастеров хватает. Это и бывшие штурмовики СА, которые после „ночи длинных ножей“ и убийства Рема, когда СС во главе с Гиммлером окончательно взяли контроль над всеми силовыми структурами внутри рейха, сменили коричневые рубашки на неприметные гражданские костюмы и замаскировались под партийных функционеров. Вполне может статься, что фон Херф поддерживает связи с кем-то из них, а они способны на многое. Либо он делает ставку на кого-то внутри школ СС – кто-то из курсантов. Но, скорее всего, – Маренн сама поправила себя, – кто-то из преподавателей. Кто имеет боевой опыт и, скорее всего, по ранению был комиссован в тыл. Видимо, фон Херф, направив этого человека на преподавательскую деятельность, оказал ему поддержку в трудной ситуации и теперь использует его в своих целях, которые, однако, так до конца и неясны. Если фон Херф-старший дослужился до звания обергруппенфюрера СС и возглавил Управление по кадрам, скорее всего, у него безупречный послужной лист. Какой смысл ради сомнительных экспериментов брата ставить под удар всю карьеру? Для этого должны быть веские причины. Какие?»

Войдя в кабинет, Маренн села за стол и машинально перебирала бумаги на столе. Разные мысли приходили ей в голову, но одна казалась не лишенной оснований.

«Возможно, все связано с этим загадочным наркотиком, – подумала она. – Если фон Херф незаконным образом добывает его для своей лаборатории, то, скорее всего, канал, которым он пользуется, налажен через его брата. Какие-то люди из того же личного состава школ СС – там могут найтись не только бывшие боевые офицеры, но и бывшие агенты гестапо, переведенные по каким-то причинам на другую работу, – они держат этот канал под контролем. Фон Херф-старший, конечно, всех их прекрасно знает, все они у него в долгу, и он дирижирует этим своеобразным оркестром для того, чтобы… А для чего все-таки?»

Маренн встала и подошла к окну. Уже темнело. Перед главным входом в клинику только что остановился санитарный фургон – он привез с вокзала очередную партию раненых, доставленных поездом. Вокруг фургона суетились санитары – они помогали выйти раненым, которые могли передвигаться самостоятельно, выносили носилки с тяжелоранеными.

«Так для чего фон Херфу-старшему участвовать, рискуя карьерой, в сомнительных, даже преступных, действиях, на которые его подталкивает брат?» Ответ напрашивался сам собой. «Либо кто-то из близких обергруппенфюрера – наркоман, и он скрывает это, либо эта цель – деньги. Тайный ввоз наркотика, его подпольное распространение и, соответственно, получение внушительного дохода. Но это все-таки вызывает сомнение. Как распорядиться этим доходом? Обергруппенфюрер СС – фигура весьма заметная. Его излишние траты, которые превышают его жалованье, будут немедленно замечены, и назначат расследование. Если только эти деньги не поступают в кассу партии, к Борману, – вдруг осенила ее мысль. – У серого кардинала фюрера, как называют главу партийной канцелярии, есть все возможности и перевести эти деньги в доллары, и вывезти их за границу. Возможно, это один из способов, которые используются, чтобы сформировать тайный капитал партии на будущее, чтобы она могла существовать в изгнании, если война закончится поражением рейха. Во всяком случае – ее главные функционеры. И Кальтенбруннер отчасти в курсе этого дела, и дал мне возможность выстроить защиту, прекрасно понимая, что опасность очень велика. Здесь задействованы интересы куда более важные, чем эксперименты в Дахау. Здесь кто мешает – убирают сразу, без звука. Если это так, то охрана действительно не помешает, – согласилась Маренн. – Похоже, мы случайно наткнулись на целый тайный синдикат».

– Мари, я хотел сказать тебе.

Дверь в кабинет открылась. На пороге появился Раух. Закрыв дверь, подошел к ней.

– Ты не должна сомневаться на мой счет, – сказал, прямо глядя в лицо. – Помнишь наш разговор в Арденнах? – Он с нежностью взял ее за руку. – Я сказал тебе, что я на твоей стороне. Имей в виду, ничего не изменилось, – предупредил он. – Я на твоей стороне. Что бы ни случилось, даже если будет противоречить моим служебным обязанностям.

– Спасибо, Фриц.

Наклонив голову, она прикоснулась лбом к его плечу. Он провел рукой по ее волосам.

– Отто тебе сказал, кто может преследовать нас? – она подняла голову, внимательно глядя на него. – Он должен был тебе сказать, откуда может исходить опасность?

– Он сам не знает толком. – Раух пожал плечами. – Кальтенбруннер только намекнул, что это некая школа в Оберсдорфе.

– Школа в Оберсдорфе? – Маренн вздрогнула, услышав его ответ. Она и сама не ожидала, что в своих размышлениях подошла так близко к разгадке. Школа, которая располагается в том же районе, что и лаборатория фон Херфа? Это было очень похоже на правду.

– В этой школе готовят диверсантов? – спросила она Рауха напряженно.

– Нет, – он мотнул головой. – Все школы такого рода в ведении Отто, ты знаешь. Там муха не пролетит без его ведома. Нет, это какая-то школа связистов, что ли, – он поморщился. – Но замаскировать можно под что угодно, – добавил он, произнеся вслух мысль, которая пришла и ей в голову. – Школа диверсантов под видом школы поваров, – пошутил он грустно. – Но явно, что это не наше управление.

На столе резко зазвонил телефон. Маренн сняла трубку.

– Ким Сэтерлэнд. Клиника Шарите, – сказала она.

– Ким, я уже дома! – с противоположного конца провода она услышала взволнованный голос Эльзы Аккерман. – Ты не представляешь, что со мной случилось! – сообщила она взволнованно. – Вообрази, я сейчас сижу на диване с мокрыми ногами, туфли порвались вдрызг. Мое любимое пальто с чернобуркой – у него оторвался рукав. Я просто в ужасе!

– Но почему? – спросила Маренн недоуменно. – Ты где-то упала? С тобой все в порядке. Ты не ушиблась?

– Я очень ушиблась, Ким, очень сильно, – Эльза иронически усмехнулась. – У меня весь бок в синяках. И я еще еле унесла ноги.

– Что-что? – Маренн насторожилась и тревожно взглянула на Рауха. – Тебя кто-то преследовал.

– Да. Ой, дай я переведу дух.

В трубку было слышно, как Эльза что-то пьет.

– Вот сейчас легче, – она снова заговорила сбивчиво. – Я тебе скажу, я заметила его не сразу. Ну, эту машину, которая ехала за мной, – начала рассказывать она. – Желтая такая, кажется «опель», номера залеплены грязью. Я вообще обратила на него внимание, только когда он вообще приблизился вплотную, а потом свернул дважды, куда свернула я, хотя мне туда было не надо, – я его проверяла. Тогда я поняла, что это «хвост». И, скорее всего, он ехал за мной от самого министерства, это точно. Только мне и в голову не пришло, что это может быть, я просто не смотрела. Я так перепугалась, правда, – призналась Эльза. – Я попыталась от него оторваться – ничего не вышло. А потом я поняла, что он меня просто загоняет в глухой проулок и, видимо, там собирается на меня напасть. Я бросила машину посреди улицы и бежала домой задворками. Переломала каблуки, порвала пальто, сама чуть не угодила в канализационный люк. Как только прибежала домой, сразу же позвонила Генриху. «Дорогой, говорю, твои духи у меня чуть не отобрали! Видно, очень популярный аромат». – Она рассмеялась. – «Это, говорю, не твои люди меня преследовали? Ты что же, дорогой, мне не доверяешь, думаешь, с твоими духами я отправилась на свидание к кому-то еще? Вот упала бы я в канализацию, ввек потом не отмыться. Ты бы ко мне и приблизиться побрезговал». Он как услышал, очень обеспокоился. Обещал прислать унтершарфюрера, который будет меня охранять. А заодно и машину мою пригонит, где она там стоит, я и сама не помню, на какой улице. Вот так я с духами прокатилась, – заключила она. – Хотела тебе похвастаться.

– А когда ты машину бросила и побежала, тебя никто не преследовал? – осторожно спросила Маренн. – Никто за тобой не побежал?

– Как же, выскочил какой-то тип в кожанке, – ответила Эльза. – Но он хромоногий, ему меня не догнать, так что отстал.

«Хромоногий, не исключено, что после ранения, – мелькнула у Маренн мысль. – Действительно, все сходится».

– Так ты приедешь, ждать тебя? – спросила Эльза в трубку. – Хочу тебе показать мой подарок, – повторила она настойчиво. – А то видишь, какой на него спрос. Из рук вырвать готовы, чтобы подарить своей пассии.

Она старалась говорить весело, но чувствовалось, что она напугана.

– Да, я сейчас приеду, – сказала Маренн решительно и взглянула на Рауха, тот кивнул. – Никуда не выходи из дома, – предупредила она Эльзу. – Дождись нас.

– Генрих мне то же самое сказал, – ответила она. – Теперь я без унтер-шарфюрера ни шагу. Но как-то боязно, – призналась она. – Дверь скрипнет, у меня уже мурашки по коже. Приезжай быстрей, – попросила она.

– Я постараюсь. Мы приедем с Раухом, – сообщила Маренн. – Сейчас же выезжаем.

– Я жду.

Эльза повесила трубку. Маренн тоже положила трубку на рычаг.

– Ее преследовал желтый «опель» от самого министерства, – сказала серьезно, взглянув на Рауха. – За рулем был инвалид. Когда Эльза бросила машину и побежала, он пытался догнать ее, но не смог, он хромает. Это дало Эльзе возможность спастись. Инвалид, – повторила Маренн задумчиво. – Может быть, кто-то из преподавателей этой школы связистов в Оберсдорфе? – предположила она.

– Скорее всего, так, – согласился Раух и тут же решил: – Я доложу Отто. Надо проверить весь их преподавательский состав. Инвалид, хромающий на одну ногу, – это заметная фигура. Его будет нетрудно вычислить. Может быть, к фрейляйн Аккерман съезжу я, – предложил он. – Что там нужно взять?

– То, что Эльза называет духами, на самом деле – фотоматериалы и запись беседы, сделанные на конспиративной квартире гестапо во время беседы доктора Херфа с Гудрун, дочерью нашего рейхсфюрера, – сообщила Маренн. – Эти материалы нужны здесь, в клинике, чтобы доктор де Кринис и доктор Майндорф дали по ним экспертное заключение для рейхсфюрера. Мне надо было самой взять все это у Мюллера и не подвергать Эльзу опасности, – добавила она с сожалением. – Но я не предполагала, что могут возникнуть такие осложнения, что есть силы, которые крайне заинтересованы в том, чтобы вся эта история не стала известна рейхсфюреру. Нет, мы поедем вместе, я поеду с тобой, – она решительно взяла шинель. – Посмотрим, устроят ли они слежку и за нами.

– Хорошо, я согласен, – кивнул Раух.

– Фрау Кнобель, скажите профессору де Кринису, я уеду на час, не более.

Проходя по коридору, Маренн заглянула в ординаторскую и предупредила медсестру.

– То же самое скажите, пожалуйста, моей дочери, если она будет звонить.

– Хорошо, фрау Ким, – откликнулась фрау Кнобель.

Спустившись по лестнице, они вышли во двор клиники. Уже стемнело. Шел мелкий густой снег.

– Надеюсь, оружие при тебе? – спросил Раух, садясь за руль машины.

– Оно всегда со мной. – Маренн села рядом и положила руку на кобуру. – Как же без него – война. Даже у Эльзы в сумочке есть пистолетик. Я думаю, если бы хромой «ухажер» проявил настойчивость, она бы им воспользовалась.

– Думаю, он успел бы воспользоваться раньше тем, что есть у него, – мрачно заметил Раух, выезжая со двора. – И не промахнулся бы.

– Я с тобой согласна, – кивнула она. – Я все время гоню от себя мысль, что на самом деле все очень серьезно. Но неужели они отважились бы убить подругу шефа гестапо?

– Не знаю. – Раух пожал плечами. – Ты же сама сказала – война. Мало ли кто ее убил? Ограбили. Сейчас много беженцев, люди бегут с территорий, которые могут быть захвачены Советами. Конечно, с Мюллером связываться опасно. На это без особой нужды не рискнет и сам Борман. Но весь вопрос в том, что за нужда.

«Действительно, если речь идет о безбедном существовании партии после войны – что такое по сравнению с этим жизнь какой-то миловидной журналистки из министерства пропаганды? – подумала Маренн. – Ну, возлюбленная Мюллера. В конце концов, и Мюллер не всесилен. Если у них, конечно, есть аргументы, которые способны остановить его расследование. Но тогда эти аргументы способны остановить любое расследование, – она вздохнула. – И дела нашего музыканта плохи. Да и не только его, похоже».

Машина проехала по Вильгельмштрассе и свернула на Лейпцигштрассе, направляясь к Галльской набережной.

– Ну что, никто нас не сопровождает? – Маренн повернулась на сиденье, чтобы посмотреть назад. – Мы им неинтересны?

– Я думаю, они следят за нами, – ответил Раух серьезно. – Но пока им нет смысла открывать себя. Они знают, что материалы у Эльзы. Она находится дома. Скорее всего, они появятся, когда мы поедем обратно. Ведь им нужны не мы, и не Эльза, а те самые материалы, которые ей передал Мюллер. Когда мы повезем этот компромат в Шарите, я уверен, мы их увидим. Они наверняка постараются помешать нам.

– Но они могут похитить материалы из дома Эльзы, пока мы едем. – Маренн вдруг испугалась. – Она ведь там одна.

– Они знают, что дом охраняется гестапо. Во всяком случае, квартира Эльзы, – ответил Раух спокойно. – Нет, идти на открытый конфликт с Мюллером они явно не хотят, да и вообще слишком заметно светиться. Их бы устроила случайная авария, например. Поэтому нам надо быть очень осторожными.

– Ты звонил Отто насчет этой школы в Оберсдорфе? – спросила Маренн и снова настороженно обернулась назад. – Он обещал навести справки?

– Да, я сообщил ему о машине и передал приметы нападавшего, – подтвердил Раух. – Он обещал выяснить. Но думаю, что Мюллер справится с этой задачей быстрее.

Машина проехала по Лейпцигштрассе. На тротуарах было пустынно. Магазины были уже закрыты, кое-где еще работали пивные. Дома возвышались темными, мрачными громадами. Нигде ни огонька – на окнах затемнение. Встречных машин было мало – проехал пожарный расчет, возвращавшийся с тушения, за ним – сопровождавшая его полицейская машина. Сзади – и вовсе пустынно. Только автобус пересек улицу, свернув в проулок. Перед самым выездом на Галльскую набережную по тротуару прошел патруль.

– Кажется, все спокойно, – предположила Маренн.

«Мерседес» подъехал к перекрестку, сделал поворот налево и вдруг… сзади раздался вой двигателя – в ночной тишине он звучал особенно надрывно. Из подворотни углового дома выскочил желтый «опель».

– Это он! – крикнула Маренн, взглянув в боковое окно.

– Я вижу!

Быстро набрав скорость, «опель» обогнул их машину и ехал слева, явно прижимая «мерседес» к тротуару. Было видно, что водитель в салоне один, место рядом с ним – пустое, но стекло опущено.

– Пригнись! – крикнул ей Раух.

Он резко затормозил и развернул машину на тротуаре, подставив ее «опелю» пуленепробиваемым лобовым стеклом. Снова послышался скрежет тормозов. «Опель» тоже сбросил скорость, развернулся, в открытом боковом окне мелькнуло несколько ярких огоньков – две пули стукнулись о лобовое стекло и тут же отскочили.

– Выходи из машины! Спрячься за ней, – скомандовал Раух Маренн. Тут же распахнув дверцу и прикрываясь ею как щитом, он направил пистолет в сторону «опеля». Один за другим раздались несколько выстрелов. Пули попали в переднее колесо. Машина накренилась, ее развернуло, в этот момент, похоже, водитель нажал газ, так как «опель» вдруг с ускорением влетел на противоположный тротуар, его стукнуло боком о поребрик, и он застыл, ткнувшись смятым носом в толстый ствол одной из лип, которыми была обсажена набережная. Машина дымилась. Несколько мгновений Раух и Маренн наблюдали за «опелем», ожидая, как поведет себя водитель. Но он не появлялся. Тогда, сделав знак Маренн держать машину под прицелом, Раух, пригибаясь и прячась за деревьями, приблизился к машине, осторожно заглянул внутрь и, опустив пистолет, крикнул Маренн.

– Он без сознания, должно быть, сильно ударился головой о ствол!

Затем наклонился и повернул ключ зажигания, выключая машину.

– Загорится еще. Это нам совсем не надо.

Маренн подбежала к «опелю». В блеклом свете фар «мерседеса», стоявшего на противоположной стороне улицы, она увидела, что желтая дверца «опеля» распахнута, водитель полувисит, зацепившись за кресло краем кожаного пальто. Левая рука его упирается в дверцу – видимо, он распахнул ее, чтобы на ходу выскочить из машины, правая рука лежала локтем на руле, пистолет «вальтер», который он держал в этой руке, валялся у ноги под сиденьем. Раух тут же наклонился и поднял пистолет. Затем, подхватив раненого под руки, усадил его на сиденье. Голова незнакомца откинулась назад, кожаный картуз слетел с головы, открывая коротко остриженные светлые волосы. С левой стороны на широком открытом лбу, прорезанном двумя глубокими вертикальными морщинами, была заметна кровоточащая ссадина. Мужчина был повыше среднего роста, возрастом около тридцати лет. Маренн обратила внимание, что кожа на щеках и на лбу различается – в средней и нижней части лица она была красноватая. Маренн сразу определила, что это места, еще не восстановившиеся полностью после ожогов. От левой щеки к виску – глубокий и также еще красноватый шрам. Видимо, незнакомец не так давно покинул госпиталь. На лацкане черного кожаного пальто – серебряный значок дивизии «Мертвая голова». Как она и догадалась, он служил танкистом.

– Здесь еще парабеллум и документы.

Раух обыскал раненого.

– Офицер, – раскрыв книжечку с имперским орлом, наклонился к свету и прочитал: – Манфред Рильке. Гауптштурмфюрер СС. Школа «Викинг» в Оберсдорфе. Как мы и предполагали.

– Он служил в дивизии «Мертвая голова», – Маренн наклонилась к раненому, осматривая его. – Там же, где и мой Штефан. Возможно, что и вместе с ним. Сердечный ритм есть, – она приложила руку к шее, проверяя пульс. Затем, приподняв веко раненого, проверила зрачок.

– Реакция на свет тоже есть. Его надо отправить в госпиталь. Возможно, сотрясение мозга. С какого года он работает в школе? – спросила она Рауха. – В документах это должно быть написано.

– Больше двух лет, – неожиданно ответил Раух.

– Странно. – Маренн взглянула на него недоуменно. – Он явно получил ожоги, но они плохо восстанавливаются. Такое бывает при употреблении наркотиков. Да, так и есть.

Отдернув рукав кожаного пальто, она увидела характерную синюшность на запястье – она напоминала синяк.

– Теперь понятно, что его заставляет работать на фон Херфа, – заключила она грустно. – В госпиталях иногда неопытные врачи перебарщивают с применением наркотика при обезболивании. И тогда – беда. Похоже, это именно такой случай.

– Он скоро придет в себя, – заметил Раух. – Я побуду здесь. А ты поднимись к Эльзе и позвони Фелькерзаму, – он указал на дом напротив. – Его надо доставить к нам на Беркаерштрассе, пока его не перехватило гестапо.

– Да, от Мюллера его уже не выцарапаешь, – согласилась Маренн. «К тому же, – подумала она, – если за всей операцией в самом деле стоит Борман, он легко через Кальтенбруннера может дать приказ умертвить свидетеля в тюрьме. И Мюллер исполнит – куда он денется?»

Оставив Рауха у разбитого «опеля», Маренн быстро пересекла улицу. Завернув за угол, подошла к подъезду и, назвав консьержу номер квартиры Эльзы, поднялась на четвертый этаж.

– Ким, я все видела в окно!

Выбежав на лестничную площадку в легком шелковом халате с павлинами, Эльза встретила ее у лифта.

– Это та самая машина, которая преследовала меня, – сообщила она, провожая ее в квартиру. – Я ведь, пока ждала вас, от страха места себе не находила, – сообщила она, запирая дверь. – Все говорю себе, не надо суетиться. Но не могу, – она встряхнула пышными светлыми волосами. – Все бегаю и бегаю к окну, все выглядываю и выглядываю. Целый кофейник кофе выпила. Вдруг вижу, ваша машина заворачивает, я уж расслабилась – спасена! А тут – на тебе. Из-за углового дома – опять этот «опель»! Я так перепугалась! – призналась она. – Я и сама хотела бежать на помощь, пистолет-то у меня есть. Но потом решила: что с меня толку. Ты же сказала, что ты не одна, значит, с тобой опытный офицер. Вы сами справитесь, я только мешаться буду. Снимай шинель, проходи сюда, – она пригласила Маренн в комнату. – Кто это был, на «опеле»? Он жив или его застрелили? – спрашивала она настойчиво.

– Судя по документам, это преподаватель одной из школ СС, – ответила Маренн. – Он жив, но сейчас без сознания. Я должна позвонить на Беркаерштрассе. Можно я воспользуюсь телефоном?

– Да, конечно, иди сюда, – Эльза показала на черный телефонный аппарат, стоявший на тумбочке рядом с зеркалом в коридоре.

– Ты еще не звонила Генриху? – спросила Маренн, сняв трубку и набирая номер.

– Нет, не звонила и не собираюсь, – Эльза села в кресло напротив. – Где его унтершарфюрер? – Она недовольно дернула плечом. – Так и нет его. А меня за это время легко могли убить. Кстати, материалы, которые он мне передал, вот они, на столе, я их приготовила. Думала, побегу с ними, если что, через балкон. Ну, если ко мне вдруг начнут ломиться, – пояснила она. – Ой, Ким, я как только представлю, что этот тип на желтом «опеле» тут рядом со мной в подворотне сидел, да и еще сколько времени – у меня аж мурашки по коже!

– Шестое управление. Приемная бригаденфюрера Шелленберга.

Маренн услышала в трубке знакомый голос Фелькерзама.

– Ральф, это Ким Сэтерлэнд, – сказала она. – Я и гаупштурмфюрер СС Раух сейчас находимся на Галльской набережной. На нас совершено нападение.

– Нападение? – удивленно переспросил Фелькерзам. – Кто совершил нападение? – в его голосе послышалось напряжение.

– Некто Манфред Рильке, гауптштурмфюрер СС из школы «Викинг» в Оберсдорфе, – ответила Маренн. – Он захвачен нами, и его надо срочно доставить на Беркаерштрассе. Мы с Раухом не можем это сделать, так как нам надо вернуться в Шарите. У нас приказ бригаденфюрера.

– Я понял, фрау Сэтерлэнд, я сейчас вышлю группу, – ответил Фелькерзам. – И доложу обо всем бригаденфюреру.

– Благодарю вас, Ральф. Сообщите ему также, – добавила Маренн, – что интересующие его документы находятся у меня и мы с гауптштурмфюрером Раухом сейчас едем в Шарите, чтобы представить их на экспертизу профессору де Кринису и профессору Майндорфу. Они ждут нас. Я полагаю, к утру их заключение будет готово, – она взглянула на часы на стене. – И мы сможем представить его бригаденфюреру.

– Я все сообщу бригаденфюреру, когда он освободится, – пообещал фон Фелькерзам. – Для вас у меня есть еще одно сообщение, фрау Ким, – он помедлил, перебирая бумаги. – Только что принесли из четвертого управления. Группенфюрер СС Мюллер дал разрешение на проведение анализа в лаборатории его управления, там все согласовано, вас будут ждать завтра рано утром, все исследования будут проведены в экстренном порядке согласно приказу. Это все, – заключил адъютант.

– Спасибо, Ральф, это хорошая новость, – кивнула Маренн. – Я буду держать вас в курсе, – пообещала она и повесила трубку.

Ночь прошла в напряженной работе. В течение нескольких часов Маренн, профессор де Кринис и его коллега по кафедре Берлинского университета профессор Майндорф, статный, рассудительный брюнет возраста того же, что и де Кринис и чем-то напоминающий его манерами, тщательным образом рассматривали фотографии, сделанные на конспиративной квартире гестапо во время сеанса, проведенного фон Херфом с Гудрун. Они слушали куски аудиозаписи, чтобы составить заключение.

– Позволю себе смелость заметить, коллеги, что не вижу никакого иного момента, когда этот проходимец мог дать фрейляйн запрещенное лекарство, кроме как вот этот, – произнес де Кринис, наклоняясь с лупой над одним из снимков. – Вот взгляните, Харальд. – Он повернулся к профессору Майндорфу и взволнованно отпил из чашки остывший кофе. – Вот здесь совершенно очевидно, что господин фон Херф как-то неестественно держит фрейляйн за запястье, как будто старается насильно притянуть ее к себе и закрывает ее спиной. Видимо, отдавая себе отчет, где он находится, он подозревает, что, несмотря на уверения, что все средства слежения выключены, гестапо есть гестапо, что-то да оставят, можно не сомневаться. – Де Кринис грустно усмехнулся. – И чтобы подстраховаться, он старается максимально закрыть Гудрун собой в тот момент, когда намеревается заставить ее выпить пилюлю.

– Я полагаю, вы правы, Макс, – согласилась с ним Маренн, также наклонившись над столом. – Это именно тот момент. Это косвенно подтверждает хронометрический отчет, – она протянула ему несколько машинописных листов бумаги, испещренных цифрами. – По словам Гудрун, прошло около двадцати минут с момента начала их встречи, когда она почувствовала напряженность в поведении врача. Далее последовало некое резкое движение, которое она плохо помнит, ее голову запрокинули, все последующее буквально растворилось в тумане. Она почувствовала быстрое изменение своего состояния, некую растерянность. Сразу вслед за этим последовала резкая эмоциональная вспышка. Вот видите, господа, на фотографиях, которые фиксируют состояние фрейляйн буквально спустя три-четыре минуты, мы уже видим искажение лица, неспокойный взгляд, отчужденность. – Она пододвинула ближе к лампе три снимка, сделанных чуть позднее. – Это явное предвестие истерики. Фрейляйн сдерживает себя из последних сил. И вот спустя еще две минуты – тот самый неконтролируемый всплеск эмоций, когда она отталкивает фон Херфа от себя и бросается к окну, словно желает убежать, что впоследствии вызвало обострение болезни и глубокую депрессию.

– Я согласен с вами полностью, фрау Сэтерлэнд, – профессор Майндорф пыхнул сигарой и несколько раз повернулся в кресле, как будто ему было неудобно. – Но только я никак не могу взять в толк, – признался он, – в чем причина подобного поведения господина фон Херфа? – он пожал плечами. – Очень странно. Ведь он прекрасно знает, что перед ним дочь рейхсфюрера СС, – Майндорф вскинул широкие, идеально причесанные брови. – Он не может не отдавать себе отчета, что даже самый незначительный намек на то, что имело место нанесение ущерба и без того хрупкому здоровью фрейляйн, вызовет гнев ее отца, это может вылиться в закрытие лаборатории фон Херфа. Для чего он так рискует? Более того, вот он поворачивается спиной, прикрывая собой Гудрун. – Майндорф снова показал на ту же фотографию. – Как вы верно заметили, фрау Сэтерлэнд, он понимает, что не все устройства слежения могут быть отключены. И все равно, бац! – Майндорф взмахнул рукой, как будто разрубая воздух. – Он заставляет ее принять этот препарат, для чего? Я никак не пойму мотивации, – профессор Майндорф снова недоуменно пожал плечами.

– Видишь ли, Харальд, мы с фрау Сэтерлэнд также считаем, что поведение господина фон Херфа в данной ситуации, мягко говоря, нелогичное. – Де Кринис допил кофе и, отодвинув фотографии, повернулся к коллеге. – Оно, так сказать, непроизвольное, нерациональное. Как верно заметила фрау Сэтерлэнд, это может объясняться только одним – сложившейся годами привычкой работать с пациентом, предварительно подавив его волевые импульсы, то есть уничтожив всяческую способность к сопротивлению. Видимо, это неконтролируемое решение, за которое господин фон Херф сейчас кусает локти. Он не может не понимать, что эта ошибка может дорого ему стоить.

– А что это за препарат, который он дал фрейляйн? – поинтересовался профессор Майндорф. – Психотропная разработка?

– Пока точно неизвестно, – ответила Маренн. – Это выяснится завтра, когда мы получим результаты анализов фрейлян. Но предполагается, что это наркотик, сильнодействующий.

– Господин фон Херф запросто носит такие вещи в кармане? – изумился профессор Майндорф. – Даже если он работает с ними в лаборатории, он навряд ли имеет разрешение выносить их за пределы своего учреждения! И уж тем более являться с подобными препаратами на встречу с дочерью рейхсфюрера, какова бы ни была цель этой встречи. Почему его не обыскали?

– Не обыскали, – согласилась Маренн. – Но таково было распоряжение рейхсфюрера – ни в чем не препятствовать. Но вряд ли рейхсфюрер ожидал подобных результатов. Я полагаю, он крайне обеспокоен.

– Любой отец был бы обеспокоен, – согласно кивнул Майндорф. – Я понимаю рейхсфюрера.

– Фрау Сэтерлэнд, я прошу прощения.

Дверь кабинета де Криниса открылась, на пороге показалась секретарь профессора.

– Вас просит к телефону адъютант бригаденфюрера Шелленберга оберштурмбаннфюрер фон Фелькерзам, – доложила она.

– Прошу извинить меня, господа.

Маренн вышла в приемную. Подойдя к столу секретаря, взяла телефонную трубку.

– Я слушаю, Ральф, – произнесла негромко..

– Фрау Сэтердэнд, бригаденфюрер поручил мне сообщить, что Манфред Рильке благополучно доставлен на Беркаерштрассе, – услышала она голос Фелькерзама. – Он пришел в себя. Час назад был проведен первый допрос, но пока он отказывается давать показания. Я буду держать вас в курсе, – пообещал адъютант.

– Благодарю, Ральф.

Маренн повесила трубку в задумчивости.

– Что, этот бывший танкист отказывается говорить?

Фриц Раух дожидался ее в приемной. Когда она закончила разговор с адъютантом бригаденфюрера, он встал и подошел к ней.

– Я нисколько не сомневался, – заметил он.

– Почему? – спросила Маренн с удивлением. Они отошли к окну. Маренн достала из пачки длинную темно-коричневую сигарету с обернутым золотистой бумагой фильтром. Чиркнув зажигалкой, Раух дал ей прикурить. Затем закурил сам.

– Это вполне объяснимо, – произнес он после паузы, понизив голос. – Он будет ждать, что за него заступятся его покровители.

– Ты полагаешь, они отважатся действовать открыто? – Маренн с сомнением покачала головой.

– Открыто – нет, – согласился Раух. – Но у них много ниточек, за которые можно дернуть. Тот же Кальтенбруннер, например. Пока нет результатов анализа фрейляйн Гудрун, в конце концов, они всегда могут сказать, что этот Рильке ошибся – спутал машины. Ему было поручено следить за кем-то другим, а он напал на нас – недоработка исполнителя. Отдайте его нам, мол, мы сами его накажем. Ну, ликвидируют, конечно, но, может быть, за молчание все-таки сохранят жизнь, отошлют в какую-то другую закрытую школу.

– Нет, я не понимаю. – Маренн повернулась к Фрицу, ее зеленые глаза сердито блеснули. – Речь идет о фон Херфе-старшем, то есть о кадровом управлении, – заметила она раздраженно. – За кем они могут следить? Какие у них полномочия за кем-то следить?

– Никаких, – согласился Раух. – Но превышение полномочий – дисциплинарное нарушение. Наложат взыскание, понизят в звании, лишат начальственного поста – это все равно несравнимо с тем, что просто уничтожат, если вскроется вся цепочка с наркотиком. Поэтому они будут сопротивляться до последнего – фон Херф и те, кто играет в одну с ним игру. И если учесть, что за всем стоит Борман, то не исключено, что Кальтенбруннера могут заставить признать, будто это он дал Рильке поручение вести слежку за каким-нибудь аргентинским дипломатом с машиной, похожей на нашу, в обход гестапо. И пусть Мюллер кричит, что влезли в его епархию, не будет же он жаловаться рейхсфюреру, что напали на его любовницу. – Раух пожал плечами. – Рейхсфюрер изумится, что любовница шефа гестапо перевозит секретные документы из его канцелярии, так что Мюллеру лучше помолчать, и он помолчит, конечно. Так что пока нет основной улики – результата анализа фрейляйн Гудрун, – они приложат все усилия, чтобы вырвать Рильке из наших рук.

– И, видимо, к тому, чтобы анализ все-таки не был получен, – согласилась Маренн. – Боюсь, я подвергаю фрау Кнобель большой опасности, – добавила она с сомнением и посмотрела на часы. – Пять часов утра. Осталось три часа. Ты полагаешь, они могут напасть на вас по пути на Ванзее? – она посмотрела на Рауха с тревогой.

– Не исключаю этого, – ответил тот серьезно. – Мы не знаем, сколько людей в распоряжении фон Херфа. Но, раз он использует подчиненные ему офицерские школы, можно не сомневаться, что там найдутся квалифицированные люди, такие, как этот Рильке. Во всяком случае, я буду вместе с фрау Кнобель и смогу ее защитить, не сомневайся, – твердо пообещал Фриц.

Маренн с благодарностью сжала его руку, затем вернулась в кабинет.

– Я полагаю, мы готовы написать заключение, – де Кринис встретил ее радостным возгласом. Маренн замечала, что все время обсуждения профессор был очень напряжен, как будто опасался, что они не смогут исполнить задачу, поставленную перед ними бригаденфюрером, – вдруг Майндорф откажется, что-то ему не понравится? И теперь, когда коллега поддержал его, профессор просто сиял. – Мы набросали небольшой текст, – он протянул Маренн лист бумаги. – Если вы со всем согласны, фрау Сэтерлэнд, я отдам его секретарю, чтобы она напечатала, – сказал Макс.

– Да, конечно, я сейчас прочту, – Маренн взяла бумагу и села в кресло перед столом. Она поймала себя на том, что следит на секундной стрелкой на часах, за тем, как время неумолимо движется вперед. К тому моменту, когда фрау Кнобель необходимо будет отправиться к Гудрун в дом фон Боденов на Ванзее. Усилием воли она заставила себя забыть об этом и сосредоточиться на тексте документа.

– Что ж, я полагаю, это можно отдавать в печать, – она вернула де Кринису исписанную зелеными чернилами бумагу. – Вполне исчерпывающе и убедительно. Я с радостью подпишу, – пообещала она. – И очень надеюсь, что рейхсфюреру наше мнение покажется убедительным.

– Я прошу прощения, фрау Сэтерлэнд, а куда теперь девать все это? – Макс замялся, указывая на секретные документы гестапо, разложенные на его столе. – Их кто-то заберет? – уточнил он.

Маренн невольно улыбнулась. Она вполне понимала Макса. Он был прекрасным специалистом в области психиатрии, но работа спецслужб и связанные с этим опасности – все это, несомненно, пугало профессора. Ему хотелось поскорее избавиться от всех этих «взрывоопасных» документов, пусть их скорее заберут те люди, которые их предоставили. А профессору хочется скорее поехать домой, попить кофе, сваренный его очаровательной супругой Фредерикой, поспать. «А кому бы не хотелось всего этого? – подумала Маренн. – Макс сделал свое дело и теперь может позволить себе расслабиться. Тогда как у меня и Фрица все самое трудное, вероятно, впереди».

– Не волнуйтесь, Макс, Фриц заберет эти документы и доставит туда, где им следует находиться, – успокоила она профессора. Нельзя было не заметить, что лицо профессора прояснилось, он радостно улыбнулся.

– Да, да, конечно, – произнес он и тут же с удивительной для себя проворностью сложил фотографии и катушку с пленкой в пакет, в котором они были доставлены.

– Когда документ будет готов, принесите его ко мне в кабинет, – попросила Маренн. – Я позабочусь о том, чтобы его передали бригаденфюреру.

– Да-да, конечно, фрау Сэтерлэнд, – быстро согласился де Кринис.

– Скоро приедет фрау Кнобель. – Маренн снова посмотрела на часы. – Я отпустила ее домой отдохнуть перед тем, как она отправится к фрейляйн Гудрун. Мне надо проинструктировать ее.

Она встала и направилась к выходу. Увидев Рауха в приемной, сказала ему негромко:

– Вызови с Беркаерштрассе курьера с охраной. Пусть отвезут материалы назад Мюллеру. Больше они нам не нужны.

Маренн вышла из приемной де Криниса и направилась к себе в кабинет. Тревога сжимала ее сердце – она беспокоилась за судьбу фрау Кнобель.

– Доброе утро, фрау Сэтерлэнд.

Мимо прошли две медсестры и врач с ожогового отделения.

– Доброе утро, – Маренн рассеянно кивнула. Она повернула за угол – за окнами в коридоре уже забрезжили первые лучи рассвета. Дверь в ее кабинет была приоткрыта. Войдя в небольшую комнату без окна, служившую приемной, она увидела фрау Кнобель, сидевшую на стуле. Она была, как обычно, в темном форменном платье с идеально отглаженными кружевными манжетами и воротником. Слегка подернутые сединой волосы аккуратно зачесаны и скреплены шпильками на затылке. Поверх – такая же белоснежно-белая косынка с красным крестом. В руках фрау Кнобель держала медицинский саквояж с инструментами, необходимыми для того, чтобы взять анализы.

– Здравствуйте, фрау Сэтерлэнд., – Увидев Маренн, фрау Кнобель встала. – Я приехала пораньше, – сообщила она. – Я подумала, что, если я приеду точно к восьми, это будет неудобно. Мало ли какие еще будут приказания. Надо все еще раз проверить и подготовить.

– Вы совершенно правы, – согласилась Маренн, внимательно глядя на нее. – Я всегда знала и ценила вашу ответственность. У нас сегодня трудная задача. – Она сделала паузу, размышляя, сообщить ли фрау Кнобель об опасности, которая выявилась в прошедшую ночь. – Пройдемте в кабинет, – пригласила она медсестру. – Выпьем по чашечке кофе и еще раз все обговорим.

Открыв дверь, Маренн вошла в кабинет первой, фрау Кнобель – за ней. Не задавая лишних вопросов, медсестра послушно уселась в кресло напротив стола. Подойдя к окну, Маренн увидела, как перед входом в клинику остановилась черная машина с номерами Главного управления имперской безопасности. Из нее вышел офицер с повязкой «курьер» на рукаве шинели и быстро прошел внутрь здания. «Приехали за документами, – подумала Маренн. – Чтобы отвезти назад Мюллеру». Затем она повернулась к медсестре.

Внешне фрау Кнобель выглядела по-прежнему невозмутимо и терпеливо ждала, что же Маренн ей скажет. Только пальцы правой руки сжимали ручку саквояжа немного сильнее, чем бы это требовалось, – даже суставы слегка побледнели, – и это выдавало волнение. «Мой младший внук Ханси – прелестный мальчик, фрау Сэтерлэнд. – Маренн неожиданно вспомнила, как фрау Кнобель рассказывала ей на днях. – Он уже сидит в кроватке, играет с игрушками, так мило улыбается. Мне очень жаль, что я так мало могу бывать с ним. Но я понимаю, идет война – приходится отказываться от домашних радостей, так много людей страдает, так много горя, фрау Сэтерлэнд». «Как бы сегодня не случилось, что маленький Ханси лишится бабушки», – подумала Маренн с тревогой и вдруг со всей очевидностью поняла, что ей надо делать.

– Сегодня ночью выяснилось, что ваша поездка к фрейляйн Гудрун может быть опасной, фрау Кнобель, – Маренн подошла ближе и начала осторожно. – Я считала бы себя не вправе рисковать вашей жизнью и взяла бы на себя этот риск, но, поскольку действовать надо быстро и очень квалифицированно, а я сама давно не имею практики, то все-таки ваша поездка состоится, фрау Кнобель. Однако я в сложившихся обстоятельствах не могу отпустить вас одну, и даже в сопровождении гауптштурмфюрера Рауха, который обязательно будет сопровождать вас. Я тоже поеду вместе с вами, – добавила она решительно. – Не для того, чтобы контролировать вас, фрау Кнобель, в вашем высочайшем умении исполнить свои обязанности я уверена, а для того. – Взгляд Маренн упал в угол у окна, где стоял «шмайссер» с полным боекомплектом, который она всегда брала с собой, когда отправлялась с инспекциями на фронт. – Для того чтобы быть уверенной, что анализы будут доставлены по назначению и все останутся живы, – заключила она решительно.

– Но, фрау Сэтерлэнд, возможно, вам не стоит отрывать себя от более важных дел, – возразила медсестра. – Я совсем не боюсь, – уверила она.

– Зато я очень боюсь за вас, – ответила Маренн и, подойдя к столу, сняла телефонную трубку, набрав номер де Криниса. – И у меня нет более важного на сегодня дела, чем это. Это Ким Сэтерлэнд, Макс, – услышав в трубке голос профессора де Криниса, Маренн отвернулась от фрау Кнобель. – Курьер забрал документы? Да, я очень рада. А как наше заключение? Пожалуйста, скажите вашему секретарю, чтобы она поторопилась. Дело в том, что я приняла решение отправиться с фрау Кнобель, – сообщила она профессору. – Я возьму это заключение с собой. Да, во всех трех экземплярах, – подтвердила она. – С вашей и профессора Майндорфа подписями.

– Вы полагаете, фрау Сэтерлэнд, что оставлять заключение в клинике опасно, – она услышала, как голос де Криниса дрогнул, – он явно разволновался. Она бы и хотела успокоить его, но сейчас явно был не тот момент, чтобы скрывать правду.

– Да, я считаю, что это опасно, – подтвердила она. – Я подпишу заключение и возьму все три экземпляра с собой, чтобы потом передать бригаденфюреру.

– Но надо ли вам ехать самой, дорогая фрау Ким, – обеспокоенно спросил де Кринис. – Не надежнее ли остаться здесь?

– Надежнее для кого? – Маренн усмехнулась. – Для меня? Вы полагаете, я могу послать фрау Кнобель на такое опасное дело в одиночку?

– Да-да, вы правы, конечно, – голос де Криниса как-то потух, Маренн не сомневалась, что он сильно переживает за нее. – Заключение вам сейчас принесут, – профессор спохватился спустя буквально секунду.

– Благодарю вас, Макс. – Маренн старалась говорить как можно увереннее, чтобы де Кринис успокоился. – Доктор Грабнер еще не вернулся? – спросила она.

– Нет, он будет только завтра, – ответил профессор растерянно.

– Тогда я попрошу доктора Тельхайма, который приехал на краткую стажировку из дивизии «Гогенштауфен», временно заменить меня, – сообщила она. – Он высококвалифицированный специалист, имеет большой боевой опыт, я вполне ему доверяю. К тому же практика в головном госпитале, куда стекаются раненые со всех фронтов, будет ему очень полезна, – добавила она. – Вы не возражаете, Макс?

– Нет, вовсе нет, – ответил профессор поспешно. – Если вы так считаете, фрау Ким, пусть так и будет.

Затем, помолчав, добавил:

– Будьте осторожны. Я очень за вас волнуюсь.

– Не думаю, что это опаснее, чем иные случаи на фронте, из которых мне приходилось выпутываться, – она постаралась ответить повеселее, но получилось не очень.

– Ким, курьер уехал.

Едва Маренн повесила трубку, на пороге кабинета появился Раух.

– Сейчас без четверти семь, – он посмотрел на часы. – Скоро пора ехать. – Он взглянул на фрау Кнобель.

– Да, конечно. – Маренн кивнула. – Мы поедем втроем, – сообщила она. – Я решила, что в сложившейся обстановке я не могу взять на себя такую ответственность – отпустить фрау Кнобель одну, даже в вашем сопровождении, гауптштурмфюрер.

– Это невозможно, – Раух решительно запротестовал.

– Фрау Кнобель, направляйтесь в процедурную, все еще раз проверьте и ждите меня, – распорядилась Маренн, обращаясь к медсестре. – Я зайду за вами. Выпейте кофе на дорогу, – добавила она уже мягче.

– Благодарю, фрау. Я достаточно выпила дома, – ответила медсестра и, встав со стула, направилась к двери. – Кофе излишне возбуждает, а мне надо быть сосредоточенной.

– В этом вы правы, – согласилась Маренн с улыбкой, провожая ее взглядом.

– Ты не поедешь. – Раух сказал, понизив голос, едва дверь за медсестрой закрылась. – Достаточно вчерашней поездки к Эльзе. Они нападут, я уверен в этом, но ты должна остаться в клинике. Я сумею защитить фрау Кнобель.

– А если нет? Если ее ранят, хотя бы ранят?! – Маренн резко выдернула руку. – Кто возьмет анализ у Гудрун? Ты? Возможно, ты и справишься с этим, но я что-то не уверена, что фрау фон Боден тебе позволит. Чтобы оправдаться, нашим противникам необходимо время, и они будут стараться выиграть его всеми силами, чтобы опередить нас, чтобы доклад рейхсфюреру поступил уже тогда, когда они сумеют подготовить аргументы, чтобы отвести удар. Нужен второй человек, который сможет взять анализ у Гудрун, даже если фрау Кнобель будет неспособна это сделать. Если это произойдет, мы потеряем целые сутки, ведь анализ можно взять только утром. Фон Херф и его сторонники именно этого и добиваются. За это время они сумеют – во всяком случае, постараются – вытащить Рильке с Беркаерштрассе и перевести его в подконтрольную Борману тюрьму, и там покончить с ним, чтобы он замолчал навеки и никого не выдал, и соответственно подготовить рейхсфюрера. Тогда все наши усилия пойдут прахом. Мы не спасем американского музыканта, хотя сейчас это даже не самое важное. Нам не удастся закрыть лабораторию фон Херфа с его отвратительными опытами над людьми. Это меня волнует гораздо больше, – призналась она. – Так что не спорь. Я поеду. Я возьму с собой «шмайсер», как на войну, в центре-то Берлина, – она грустно усмехнулась. – Я либо вместе с тобой прикрою фрау Кнобель, либо если все-таки они предпримут что-то такое, что нам не удастся ее уберечь, я сама возьму у Гудрун анализ. Фрау Боден наверняка допустит меня к дочери, в этом я уверена. Так что не спорь, – заключила она строго.

– Фрау Сэтерлэнд, позвольте.

Дверь открылась. Обернувшись, Маренн увидела секретаршу де Криниса. В руках она держала кожаную папку с документами.

– Профессор просил вам передать, – войдя в кабинет, она протянула папку Маренн.

– Благодарю, Гретти, – Маренн быстро открыла папку – в ней лежало заключение, аккуратно отпечатанное на машинке.

– Я пойду в машину, – сказал Раух. Маренн взглянула на него – он выглядел мрачно, но было заметно, что ее аргументы убедили его, он согласен.

– Да, мы сейчас спустимся, – ответила Маренн, кивнув. – Благодарю, Гретти, вы свободны, – отпустила она секретаршу. – Скажите профессору, я выезжаю через десять минут.

– Слушаюсь, фрау Ким. – Гретти вышла из кабинета следом за гауптштурмфюрером. Маренн села в кресло за столом. Допив холодный кофе в чашке, она еще раз пробежала взглядом отпечатанное заключение и поставила свою подпись на всех трех экземплярах. Затем снова взглянула на часы. Они показывали десять минут восьмого. Что ж, пора. Еще нужно время, чтобы зайти в ординаторскую и дать распоряжения доктору Тельхайму, который будет замещать ее в клинике. Затем зайти за фрау Кнобель, пройти по длинным коридорам Шарите и спуститься во двор к машине – на все уйдет минут десять-пятнадцать, не меньше. И ехать до Ванзее полчаса. Они только-только успеют. И это если не случится никаких неприятностей. А они, судя по обстановке, просто обязательно должны случиться. Встав из-за стола, Маренн надела шинель. Застегнув, затянула ремень с кобурой. Вытащив «вальтер», проверила боекомплект. Потом взяла папку со стола и «шмайсер» в углу. Ей вдруг в самом деле показалось, что она собирается как на войну. Как будто уезжает надолго, и даже не верится, что после обеда все закончится, она снова вернется в этот кабинет. Во всяком случае, она очень надеялась на это. И как часто бывало перед отъездом на фронт, когда она окидывала взглядом свой кабинет в Шарите, проверяя, не забыла ли она что-то, и также надеясь, что вернется сюда, – никогда не допуская и мысли, что не вернется, – она подумала о дочери, о Джилл. Ее взгляд упал на небольшой фотографический снимок в рамке, стоявший на ее рабочем столе. Ее дети – Штефан и Джилл – улыбаются на фоне горных вершин в Баварии, за их спинами несет бурные воды горная река. Джилл – с растрепанными ветром волосами, в легком светлом платье, Штефан в белой рубашке с расстегнутым воротником и кожаных шортах до колена. Он держит сестру за руку, оба смеются. Этот снимок был сделан летом сорок первого года в летней резиденции в Берхтесгадене в Баварии, куда подруга фюрера Ева Браун пригласила их погостить во время короткого отпуска Штефана. Это был едва ли не последний раз, когда они гуляли все вместе, наслаждаясь красотами природы. Теперь уже больше года Штефана нет в живых, он погиб в России, где-то недалеко от Белгорода. А Джилл… Маренн улыбнулась, взяв фотографию в руки. Вчера она расстроилась, узнав, что мама не будет ночевать дома, а должна остаться в клинике. Но быстро сообразила и позвала свою подружку Зилке. Наверняка всю ночь, предоставленные сами себе, они перемеряли все новые наряды Джилл и обсудили всех офицеров в управлении, а возможно, и в рейхсканцелярии – благо Отто тоже остался на службе и не мешал им откровенничать. А с утра в большой спешке одевались, собирались, подгоняя горничную Агнесс, чтобы она поскорее несла завтрак. А сейчас они уже подъезжают к Беркаерштрассе. И, поставив машину в гараж, Джилл быстро добежит до рабочего места, и, конечно же, первым делом позвонит ей. Надо предупредить Гретти, чтобы она успокоила ее. Маренн сняла телефонную трубку и, услышав голос секретарши де Криниса, попросила:

– Это Ким Сэтерлэнд, Гретти. Я сейчас уезжаю. Если позвонит моя дочь, фрейляйн Джилл, пожалуйста, скажите ей, что я буду на месте после обеда.

– Да, конечно, фрау Сэтерлэнд, – невозмутимо ответила секретарша. – Что-то еще, фрау Сэтерлэнд?

– Нет, ничего, благодарю.

Маренн нажала на рычаг – из трубки понеслись короткие гудки. «Пожалуйста, скажите ей, что я буду на месте после обеда», – мысленно повторила она собственную фразу. «Да, так и будет». Она положила трубку на место и вышла из кабинета.

Небо уже посерело, но фонари еще горели. Черный «мерседес» с бронированными стеклами стоял у подъезда. Раух сидел за рулем, мотор работал. Увидев Маренн и фрау Кнобель, Раух вышел из машины. Открыв заднюю дверь, помог фрау Кнобель сесть поудобнее. Затем, обойдя машину, открыл дверь переднего сиденья – рядом с водителем. Маренн мгновение размышляла, не лучше ли ей сесть вместе с фрау Кнобель, но потом согласилась с Фрицем – так лучше. Кивнув, она села в машину, положив папку с документами под стекло, а «шмайсер» на колени. Раух захлопнул дверцу и сел за руль. Машина тронулась с места – ворота автоматически открылись, охранники отдали честь, пропуская их. Проехав ворота и повернув налево, они выехали на Шаритеплац, а затем на Вильгельмштрассе. Впереди за серой пеленой мелкого февральского снега показались Бранденбургские ворота, затянутые маскировочной сеткой от налетов. Ехали в молчании – собственно, все было сказано накануне, – к тому же сказывалось большое напряжение. Маренн подумала, что за всю ночь Отто не позвонил ни разу. Это было странно. И Фриц тоже не упоминал о нем. Ни разу не разговаривал с ним – в это трудно было поверить. То, что Отто намеренно отошел в сторону – она поняла, но чтобы он не интересовался, что происходит, это вряд ли. Однако сейчас было не время расспрашивать адъютанта о его шефе. Раух то и дело поглядывал в зеркала, не увязался ли «хвост». Но пока все было чисто.

– Считаешь, не следят за нами? – спросила Маренн негромко, наклонившись к нему.

– Зачем им следить? – Раух пожал плечами. – Они прекрасно знают, куда мы едем. Нет, поглядывать надо, конечно, но, скорее всего, «хвоста» не будет, – продолжил он уверенно. – Тем более в правительственном квартале, где у гестапо повсюду «глаза и уши». Нет, они подождут, пока мы выедем в район поскромнее. Но не думаю, что будут преследовать, как вчера. Вчерашняя история вряд ли повторится. Скорее всего, они постараются остановить машину иным способом.

– Каким? – Маренн повернулась к нему.

– Если бы знать! – Раух усмехнулся. – Способов много. Но смотри внимательно на дорогу. Я не буду быстро ехать. Время у нас есть.

– Полагаешь, они нас взорвут? – Маренн спросила совсем шепотом, чтобы не пугать фрау Кнобель.

– Взорвут? Сомневаюсь, – Раух покачал головой. – На кого они это спишут? На подпольщиков, которых в Берлине днем с огнем не сыщешь? Покореженная машина шестого управления, не дай бог, еще парочка трупов высокопоставленных офицеров из управления Вальтера Шелленберга – слишком большой скандал – Он взглянул на Маренн с иронией. – Да Мюллер землю будет есть, но выяснит, кто это сделал, – лишь бы спасти свою репутацию. А вдруг эти неизвестные злоумышленники затевают заговор против фюрера? Нет, слишком много шума не в их интересах, это только ухудшит их положение, – заключил он решительно. – А вот спровоцировать аварию они могут. Это я не исключаю. Водитель после бессонной ночи, плохая видимость, какой-нибудь «сумасшедший самоубийца», выскочивший на бешеной скорости, – ищи его потом свищи. А то, что кто-то погиб, – так это никто не виноват, так получилось, господа. Это похоже на правду. Хотя и машина тоже… – Он пожал плечами. – У гражданских машин немного, просто наперечет. В основном весь транспорт расписан по ведомствам. Как наш вчерашний «опель» – он числился за школой «Викинг», конечно. Вчера они попались, вряд ли захотят повторить то же самое. Машину найти легко, и кому она принадлежит, выяснить не составит труда. А это опять ниточка, аргумент – все в ту же доказательную базу против них. Поэтому я и говорю, смотри на дорогу, – настойчиво повторил он. – Свалить все на плохую работу дорожных служб – самое простое.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась Маренн. Она замолчала, Раух тоже больше ничего не говорил. В напряженной тишине Маренн казалось, что она слышит, как скрипят шины по покрытой утренним ледком старинной брусчатке улицы. Миновав зоопарк, машина въехала в район Шарлоттенбург. Здесь повсюду стояли указатели, обозначающие объезд, и дорожные патрули. Виднелись пожарные и медицинские машины.

– Опять ночью бомбили, – озабоченно сказала фрау Кнобель. – У меня в этом районе жила подруга детства, мы вместе учились в гимназии. Не знаю, что с ней теперь, и живет ли она здесь. Кажется, в этом доме, – она показала на старинный пятиэтажный особняк с красивым каменным балконом справа. – Слава богу, его не задело, – вздохнула она с облегчением.

Патрули то и дело останавливали машину, но специальный знак на лобовом стекле, разрешающий проезд без досмотра, способствовал тому, что они продвигались довольно быстро. Однако часто приходилось сворачивать и ждать проезда по полосе, так как, несмотря на ранний час, транспорта скопилось много.

– Не исключено, что из-за этой ночной бомбежки мы до сих пор не имеем приключений на нашу голову, – заметил Раух с грустной иронией. – Шарлоттенбург – тихое местечко, отсюда прямой выезд в пригород к озеру. Здесь не так много правительственных учреждений, практически их вообще нет, а следовательно, не так много охраны. Здесь было бы очень удобно устроить провокацию и легко спрятать все концы – практически нет свидетелей, Жители, кому было куда уехать, уехали от бомбежек, а те, что остались, предпочитают лишний раз не показываться на улице, только по необходимости. В такое время опасно далеко уходить от бомбоубежища, к тому же по улицам все время снуют военные, везут секретные грузы, движение часто закрыто не только для машин, но и для пешеходов. Пустынные улицы – что может быть лучше, чтобы подложить «ежа», например, – он усмехнулся. – Но тут – на тебе, американцы постарались. Из-за их ночной бомбежки сосредоточение всяческих служб в этом районе, в том числе и полиции, побольше даже, чем в правительственном квартале.

– Может быть, сами того не зная, они помогли своему соотечественнику, – предположила негромко Маренн. – Я имею в виду музыканта Миллера. Кстати, как его самочувствие, фрау Кнобель? – спросила она медсестру. – Вы же навещали его вчера?

– Да, конечно, фрау Сэтерлэнд, – откликнулась медсестра. – Я принесла ему лекарства. Температура нормальная. Настроение после визита вашей дочери фрейляйн Джилл значительно улучшилось. Как я говорила, он попросил нотную бумагу и что-то сочинял, напевая, так что даже почти не обращал на меня внимания. Сказал, что обязательно сыграет для меня новую пьесу, когда закончит. Я буду первой слушательницей.

– Не исключено, что когда-нибудь вы расскажете об этом вашим правнукам, фрау Кнобель, – пошутил Раух.

– Вполне возможно, гауптштурмфюрер, – согласилась медсестра. – Если, конечно, его товарищи по оружию не разбомбят однажды мой дом, как дома тех, кто живет здесь, в Шарлоттенбурге. – Она кивнула на руины за окном. – И я, по несчастью, не окажусь в этот момент дома, а не в клинике. А того хуже, если большевики приблизятся, – она поежилась. – Сейчас об этом многие думают, только говорить боятся. Вот мои соседи, например. Хозяйка квартиры напротив призналась мне, что потеряла сон от беспокойства и уже не может даже слушать новости по радио. А у нее никого нет на фронте, она давно одинокая, с тех пор как умерла ее мать. Как вы думаете, фрау Сэтерлэнд, эти русские могут добраться до Берлина? – спросила она, понизив голос.

– Такая опасность преследует нас всех, – ответила Маренн. – Особенно с июня, когда англо-саксы открыли второй фронт в Нормандии. Но я все-таки надеюсь, что этого не случится. Надо надеяться на лучшее, фрау Кнобель, – повернувшись, она успокаивающе прикоснулась рукой к пальцам медсестры, которыми та держалась за спинку переднего сиденья.

– Я стараюсь, фрау Ким, – медсестра вздохнула. – Но с каждым днем это получается все хуже, – призналась она грустно.

Впереди показалась громада замка Шарлоттенбург, затянутая камуфляжной сеткой, – здесь все было спокойно, ночью здесь не бомбили. Машина проехала несколько старинных зданий в барочном стиле, миновала музей с драгоценностями прусской короны – он был недавно закрыт, так как всю экспозицию эвакуировали. Свернув направо, въехала в район Далемдорф – до Ванзее оставалось минут семь езды.

– Если ничего не произойдет, мы успеваем вовремя, у нас даже есть время в запасе. – Раух посмотрел на часы. – Но что-то не верится. Я думаю…

Договорить он не успел. Через мгновение на пустынной дороге мелькнула тень – человек бросился в подворотню, а прямо под колесами машины развернулась лента с острыми металлическими шипами. Раух резко вывернул руль, машина совершила вираж – Маренн и фрау Кнобель резко мотнуло в сторону.

– Держитесь, фрау Кнобель, не бойтесь, – прокричала медсестре Маренн. – Что с колесами? – спросила она Рауха, когда машина встала поперек дороги. – Мы сели на шипы?

– Нет, не должны, – ответил тот глухо. – Но если бы ехали чуть быстрее – наверняка! Сейчас бы поймать этого подонка, но некогда за ним гоняться. Из машины не выходить, – предупредил он, – стекол не опускать. Не исключено, что они держат нас под прицелом. Машина бронированная, стекла непробиваемые, так что внутри они ничего нам не сделают, – это Фриц сказал специально для фрау Кнобель, которая побелела как полотно. – По колесам под таким углом тоже не очень-то постреляешь. Сейчас мы сделаем резкий поворот и поедем в объезд. На скорости они нас не достанут, – пообещал он.

– Значит, они все-таки следили за нами, а мы не заметили? – спросила Маренн. – Как они узнали, что мы поедем именно здесь?

– Нет ничего удивительного, – ответил Раух. – Сейчас это единственный въезд в Далем, – сказал он. – Параллельную улицу разбомбили три дня назад, и там до сих пор не восстановлено движение. Они это прекрасно знают.

– Как же мы поедем? – спросила Маренн напряженно. – Здесь есть еще какой-то проезд?

– Нет, – ответил Раух мрачно. – Нам придется вернуться назад и ехать через Грюнвальд. Мы опоздаем минут на двадцать. Может быть, это надо было сделать с самого начала, – предположил он. – Но тогда наш путь был бы вдвое длиннее, а соответственно, вдвое увеличился бы риск.

– Я прошу прощение, гауптштурмфюрер, но я полагаю, я знаю дорогу, – голос фрау Кнобель прозвучал растерянно, даже испуганно. – Я говорила вам, у меня в этом районе жила подруга, я частенько приезжала к ней в детстве, мы с ней много гуляли вокруг замка, по всем окрестностям.

Медсестра говорила сбивчиво, она явно стеснялась того, что она вдруг знает то, чего не знают остальные, более важные люди, и от нее сейчас так много зависит.

– Здесь можно проехать дворами. От самого дома Вильгельмины ведет сквозной проезд к озеру. Но обычно он перекрыт воротами, и ключ хранится у консьержа в доме, где живет Вильгельмина. Я полагаю, консьерж не откажется дать нам ключ, – предположила фрау Кнобель. – Ну а если откажется…

– Мы просто протараним эти ворота, – решил Раух, – я думаю, наша машина с этим справится. Держитесь крепче, фрау Кнобель, – он улыбнулся медсестре, – сейчас мы резко рванем вперед, чтобы они не зацепили нас. И пригните голову.

– Будут стрелять? – Голос медсестры дрогнул от страха.

– Не исключено, – спокойно ответил Раух.

Он включил зажигание. Поставив машину на передачу, повернул руль вправо, затем резко отпустил сцепление, добавив газ. Машина рванулась вперед, ее мотнуло вбок, но Раух крепко держал руль и выровнял колеса – «мерседес» на скорости прокатил по улице в обратном направлении, несколько пуль чиркнули по заднему стеклу, левому крылу и крышке багажника. Машина пронеслась мимо музея и замка и спустя минуты три резко остановилась перед аркой дома на Потсдаммерштрассе.

– За нами никого нет. – Раух посмотрел в зеркало. – Думают, мы поедем через Грюнвальд. Будут ждать там, – предположил он.

– Это тот самый дом? – спросила Маренн, повернувшись к фрау Кнобель.

– Да, это он, – подтвердила медсестра. – Вильгельмина жила здесь на третьем этаже. – Она наклонилась, глядя вверх в окно. – Я вижу, на ее окнах занавески. Нам надо проехать в арку, Там будет небольшой двор и те самые ворота, которые соединяют двор с Гарднерштрассе. Это узкая улица, которая ведет прямо к озеру. Оттуда недалеко до дома фрау Боден, – объяснила медсестра Кнобель.

– Тогда надо торопиться, нечего привлекать внимание, – Раух повернул руль, машина медленно проехала под аркой и въехала во двор. Внутри было пустынно. Детские качели, песочница – все было запорошено снегом. В середине стояла забытая всеми рождественская елка с промокшими бумажными фонариками. На покрытой снегом клумбе, обнесенной металлической оградой, валялся чей-то плюшевый медведь с оторванной лапой.

– Это те самые ворота, – Раух повернулся к фрау Кнобель и указал на железные ворота, которые виднелись в самом конце двора за качелями.

– Да, это они, – подтвердила она.

– Не очень-то их пробьешь. – Раух присвистнул. – Тут очень узко, разгона нет, и неизвестно, что там, за ними, можно здорово вплющиться в стену.

– Я пойду к консьержу за ключом. – Маренн решительно распахнула дверцу машины. – Ждите меня здесь, – приказала она Рауху.

– Я пойду с вами, фрау Ким, – неожиданно вызвалась фрау Кнобель и умоляюще посмотрела на Маренн.

– Вам лучше бы остаться здесь, – Маренн покачала головой, но, прекрасно понимая, что женщине хочется вспомнить детство, взглянув на подъезд, в котором она так часто бывала раньше, а может быть, и узнать о судьбе своей подруги, она смягчилась.

– Ладно, идемте, – разрешила она.

– Только быстро, – предупредил Раух. – Я буду наблюдать здесь.

Оставив автомат на сиденье, Маренн вышла из машины. Ветер из арки ударил ей в лицо, глаза заслезились.

– Сюда, сюда, фрау Ким, – фрау Кнобель торопливо шла впереди, показывая Маренн путь, и зябко куталась в меховой воротник пальто. – Вот в этом подъезде консьерж.

Они поднялись по потертым каменным ступеням, прошли мимо львов, украшавших вход. Толкнув входную дверь, Маренн вошла в просторный холл с колоннами и сразу увидела стеклянную кабинку консьержа у лифта. Пройдя по темно-зеленому ковру, которым был выстелен пол, она подошла к кабинке.

– Шестое управление службы имперской безопасности, – сказала она, показывая удостоверение. – Нам срочно нужен ключ от ворот в этом дворе.

– Управление безопасности? Ключ от ворот? – пожилой мужчина в очках явно опешил от ее напора. – Я ничего не знаю, господин… госпожа офицер, – он привстал со стула. – Я работаю здесь только два месяца. До этого был сотрудником музея. Того, который закрыли, – он махнул рукой в сторону музея на Потсдаммерштрассе. – Я ничего не знаю о воротах. Мне говорили, они не открываются лет десять…

– Вы помните, как выглядел это ключ, фрау Кнобель? – Маренн повернулась к медсестре. – Может быть, у вас есть какой-то ненужный ключ, которому вы не знаете применения, поищите, – потребовала она от консьержа, – может быть, это и окажется тот самый ключ.

– Но у меня все на учете, у меня порядок, – возмутился тот. – У меня нет ничего лишнего и ненужного!

– А кто здесь работал до вас? – спросила Маренн, уже теряя надежду. – Бывший консьерж живет в этом доме?

– Да, то есть нет, – пролепетал мужчина. – Он жил на третьем этаже. Он умер. И пригласили меня… Я тоже здесь живу. На пятом…

– Вы говорите о господине Фляйшере? – спросила взволнованно фрау Кнобель. – Это был сосед Вильгельмины, – объяснила она Маренн. – Он здесь работал много, много лет, я его помню. Он умер? – она всплеснула руками. – А фрау Вильгельмина, она живет здесь? – спросила, затаив дыхание, и тут же уточнила: – В девичестве у нее была фамилия Майнс. Вильгельмина Майнс…

– Манфред, Манфред! Иди сюда. Манфред! Немедленно иди сюда!

На лестнице послышались шаги, вниз спустилась женщина средних лет в сером домашнем платье и мягких домашних туфлях.

– Господин Коль, – она обратилась к консьержу, – вы не видели моего кота? Он опять убежал.

– Кота?! – консьерж даже вздрогнул. – А, нет, не видел. – Он махнул рукой, но тут же, взглянув на фрау Кнобель, что-то сообразил и добавил: – Мне кажется, это вас спрашивали, – предположил он робко, – фрау Барнхейм, – и тут же уточнил: – Ваша же девичья фамилия Майнс?

– Да, это я, – подтвердила она, – а кто спрашивал? – Она явно испуганно смотрела на Маренн, было заметно, что ее форма произвела на женщину впечатление. – Мой муж погиб при бомбежке, он был в фольксштурме, – говорила она растерянно, нервно теребя рукав на платье. – У меня есть все документы. Наш сын на фронте…

– Вильгельмина, ты меня не узнаешь? – фрау Кнобель выступила вперед, глаза ее блестели от слез. – Это я, Гертруда. Мы столько с тобой не виделись!

– Гертруда! – Женщина всплеснула руками. – О, мой бог, сколько лет прошло! Где ты теперь? Как ты живешь?

Она бросилась к подруге, чтобы обнять ее.

– У нас нет времени, фрау Кнобель, – Маренн остановила медсестру. – Я рада, что вы встретили старую подругу, но пообщаться вы сможете позже. Мы выполняем важное поручение.

– Ты служишь… – глаза Вильгельмины широко открылись, она указала Гертруде взглядом на Маренн, – в СС? – произнесла она шепотом.

– Да, я служу, но всего лишь медсестрой в госпитале, – фрау Кнобель поспешила успокоить подругу. – А это доктор, фрау Сэтерлэнд, она главный хирург войск СС. Сейчас нам надо торопиться, – спохватилась она. – Вильгельмина, может быть, ты знаешь, – она посмотрела на подругу с надеждой, – куда подевался ключ от тех ворот, через которые мы ходили на Ванзее, помнишь? – спросила она. – Куда его подевал господин Фляйшер?

– Ключ от старых ворот? – Вильгельмина пожала плечами. – А куда он подевался? Он у меня дома в шкатулке, – сообщила она с удивлением. – А зачем он нужен? Я помню, что последний раз я пользовалась им, чтобы ходить гулять с Гюнтером, когда мы с ним познакомились. – Ее лицо прояснилось. – Мы уже тогда окончили гимназию, и ты уехала к будущему мужу. Мой отец был против нашего брака, я прятала ключ от него и от господина Фляйшера, который все ему рассказывал, ведь он был нашим соседом, и они с отцом дружили. Так он и остался у меня в шкатулке. Я берегу, как память о наших свиданиях с Гюнтером, – ее голос дрогнул от слез. – Я ведь вдова, Гюнтер погиб в прошлом году. Он служил в фольксштурме. Их отправили на разбор завалов после бомбежки, а тут снова налет, и он не успел спрятаться, – она смахнула слезинку со щеки. – А наш сын Пауль уже второй год на фронте. Был ранен. После ранения приезжал в отпуск. Сейчас где-то на Одере, в районе Кюстрина, но точно не пишет, чтобы я не волновалась, да и не разрешено ему, я понимаю. Я так за него боюсь, у меня никого нет, кроме него. – Она махнула рукой, отвернулась, но тут же, вспомнив, спохватилась. – Вам нужен ключ, фрау? – она посмотрела на Маренн полными слез глазами. – Я сейчас принесу. Подождите, подождите здесь, – она заторопилась к лестнице. – Надеюсь, что он работает. Да, он должен работать, – приговаривала она, поднимаясь по ступенькам.

– Может быть, лучше на лифте, – подсказала Маренн. – Быстрее.

– Он не работает, фрау, – сообщил ей консьерж. – Сломался неделю назад. А механика во время бомбежки в доме завалило, он тут жил неподалеку. Он сейчас в госпитале. А другого механика пока нет. – Консьерж пожал плечами.

Вдруг за одной из колонн послышалось жалобное мяуканье. Пушистый серый кот вышел из-за колонны и, вздыбив хвост, побежал за хозяйкой.

– Манфред! Негодник! Сколько можно тебя искать!

Фрау Вильгельмина схватила кота за шкирку и быстро поднялась по лестнице.

– Каждый день она его ищет, – объяснил консьерж. – Как дверь откроет мусор выносить, так он сразу прочь из дома. А куда бегает? А никуда – потрется, потрется здесь по этажам и кричит: заберите домой, есть хочу. А утром опять все заново.

– Может, кошка где живет рядом? – предположила фрау Кнобель и взглянула на Маренн. Та только пожала плечами, раздумывая о своем.

– Ему кошка не нужна, – усмехнулся консьерж. – Это он чтоб хозяйку позлить, я так думаю. Чтобы ценила больше. Она же с ним одна, никого больше в доме нет. Вот он и позволяет себе. Я говорю ей: фрау Вильгельмина, заведите собаку, сейчас много бездомных, из разбитых домов, у кого хозяева погибли – сразу присмиреет. Так она его жалеет, – консьерж засмеялся.

– Вот ключ, нашла.

Фрау Вильгельмина поспешно спустилась вниз – кот снова бежал за ней, путаясь в ногах, и все так же мяукал.

– Манфред! Я же заперла дверь! Как ты умудряешься выходить?! – хозяйка всплеснула руками. – Вот ключ, – протянула она Маренн. – Про замок я ничего не знаю, – она пожала плечами. – Может быть, он и проржавел за это время.

– Благодарю вас, мы попробуем открыть, – Маренн взяла ключ. Это был большой ключ крестообразной формы с длинными зубцами. – Идемте, фрау Кнобель, нам надо торопиться, – сказала она медсестре, направляясь к выходу.

– Вильгельмина, дорогая, ты живешь все в той же квартире? Я заеду к тебе в ближайший выходной день!

Фрау Кнобель с нежностью обняла подругу.

– Я так рада, что мы снова встретились!

– Я тоже рада, Гертруда, – взволнованно призналась фрау Барнхейм. – Я буду ждать тебя.

– Я позвоню тебе! – Фрау Кнобель быстро пошла следом за Маренн. На выходе она обернулась. Вильгельмина стояла рядом с консьержем, держа перед собой притихшего кота, и махала рукой, вытирая слезы.

– Сколько же лет мы не виделись! – вздохнула фрау Кнобель. – Как она изменилась, постарела. А я?! Как быстро проходит жизнь! – пожаловалась она.

– Да, уж это верно! – Маренн согласно покачала головой. – Однако прошу вас, фрау Кнобель, садитесь побыстрее в машину, – добавила она строго.

– Да, да, конечно, – медсестра послушно уселась на заднее сиденье, поставив на колени медицинский саквояж.

– Вот ключ. – Маренн показала находку Рауху. – Можно сказать, нам повезло, что он нашелся. А фрау Кнобель встретила старую знакомую. Остается только открыть ворота. Сколько времени? – Маренн посмотрела на часы. – Остается минут семь, не больше.

– Да, негусто, – заметил Раух, включая зажигание. – Ключ в хорошем состоянии, но в каком состоянии замок? Его давно открывали? – спросил он, объезжая клумбы и подъезжая к воротам.

– Фрау Вильгельмина сказала, что открывали давненько, когда она еще только собиралась выходить замуж. – Маренн пожала плечами. – А сейчас у нее уже взрослый сын.

– Ясно, – Раух кивнул. – Боюсь, что с замком придется потрудиться.

Машина остановилась перед воротами. Это были распашные ворота, слегка проржавевшие по краям, облицованные подгнившими деревянными панелями посередине. Раух вышел из машины и, подойдя к воротам, попробовал открыть их. Было заметно, что замок поддается с трудом, – со скрипом провернувшись два раза, на третьем повороте ключ застрял, и Рауху пришлось нажать на него, чтобы он сдвинулся дальше. Наконец, послышался щелчок, Раух вытащил ключ и толкнул ворота рукой. Покачиваясь на проржавевших петлях, они распахнулись.

– Все, поехали. – Раух быстро сел за руль и отдал Маренн ключ. – Закрывать некогда, – усмехнулся он. – Пусть уж жильцы на нас не обижаются.

Машина рванулась вперед – узкая дорога, вымощенная булыжником, резко пошла вниз. Впереди показались заснеженные кусты сирени, обильно растущие на берегу озера Ванзее.

– Если сегодня все закончится удачно, завтра я разрешу вам не приходить в клинику, – Маренн повернулась к фрау Кнобель, передавая ей ключ. – Вы сможете отдохнуть, навестить свою подругу и вернуть ей ключ, который дорог ей как память, – сказала она мягко.

– Я так благодарна вам, фрау Ким, – медсестра смущенно улыбнулась. – Признаться, я не решалась попросить вас об этом.

Машина спустилась к озеру и, повернув направо, поехала вдоль берега. Дорога была пустынной, навстречу никто не попадался. Виллы на побережье казались заброшенными – все ворота плотно заперты, тишина, даже собака не залает. Снег прекратился, небо прояснилось, сквозь серые облака проблескивало солнце. Недалеко от дома фрау Боден остановились на уже знакомом пропускном пункте. Увидев знак имперской службы безопасности на лобовом стекле, дежурный офицер быстро пропустил их. Когда шлагбаум позади опустился и машина въехала на аллею, ведущую к дому фрау фон Боден, все облегченно вздохнули: здесь уже можно было не ждать опасностей.

– Без одной минуты восемь, – удовлетворенно заметил Раух, когда машина затормозила перед украшенным колоннами входом. – Несмотря на все препятствия, мы успели вовремя. Вы пойдете одни? – спросил он Маренн. – Я буду ждать вас здесь?

– Да, оставайся здесь, – кивнула Маренн, выходя из машины. – Долго мы не задержимся. Нас ждут в лаборатории четвертого управления, и материал для анализа туда надо доставить не позднее девяти часов утра. Иначе они нас просто не примут. Идемте, фрау Кнобель, – пригласила она медсестру. – Сегодня мы не будем ждать, пока нас встретят. У нас слишком важное поручение.

– «Шмайсер» оставь здесь или возьмешь с собой? – пошутил Раух. – Вдруг агенты фон Херфа спрятались у фрейляйн Гудрун под кроватью.

– Это было бы возможно, но только не с такой матушкой, как фрау фон Боден, – ответила Маренн с улыбкой. – Ты даже не представляешь, насколько у нее все под контролем.

– Представляю, – ответил тот иронически, – учитывая, как быстро убежал от нее рейхсфюрер. На самом деле не ему, а ей надо было бы возглавить охранные отряды. При ней никто бы не посмел встать со стула без ее разрешения. Даже самый последний унтершарфюрер в управе провинциального городка.

– Вряд ли это бы устроило фюрера. – Маренн с сомнением покачала головой. – Он не любит, когда женщины руководят чем-то. И даже ко мне относится с подозрением, хотя я всего лишь доктор. Что ж, мы постараемся быстро, – заключила она и захлопнула дверь машины. Она первой поднялась по каменным ступеням к входной двери. Фрау Кнобель с чемоданчиком шла за ней.

– Фрау Сэтерлэнд, наконец-то! Мы не спали сегодня всю ночь!

Бывшая супруга Гиммлера встретила их на пороге. Она выглядела встревоженно, лицо осунулось, бледнее обычного.

– Пожалуйста, проходите, – пригласила она, нервно теребя шелковый носовой платок, который держала в руке.

– Что-то случилось, фрау Боден? – спросила Маренн с беспокойством, снимая шинель. – Вас кто-то испугал за это время? Это фрау Кнобель, моя медсестра, – она представила свою спутницу.

– Да, мы знакомы, – кивнула Маргарет. – Здравствуйте. Идите за мной, – она направилась по коридору в комнату дочери.

– Как чувствует себя Гудрун? – спросила Маренн, следуя за хозяйкой.

– Она так же напугана, как и я, – призналась Маргарет. – Мне кажется, ночью кто-то пытался проникнуть к нам в дом. – Она понизила голос. – Гудрун услышала, как на галерее, выходящей к озеру, кто-то старался открыть окно. Это было очень тихо. Но Гудрун такая чуткая, вы же знаете. – Маренн кивнула, соглашаясь. – К тому же она поздно засыпает. Я слушала музыку по радио, концерт Вагнера, когда она прибежала ко мне и сказала, что на галерее кто-то ходит. Я страшно испугалась и даже не стала смотреть, кто там, – сразу нажала кнопку сигнализации, которая вызывает охрану. Оберштурмфюрер и два солдата с ним приехали очень быстро – они дежурят здесь на пропускном пункте.

– Они что-то обнаружили? – спросила Маренн серьезно.

– Все окна на галерее были закрыты. Но снаружи на одной из рам были свежие царапины, – сообщила Маргарет. – Окно действительно хотели открыть, – Маргарет сделала паузу. – Оберштурмфюрер написал об этом докладную. После этого происшествия нам уже было не до сна, – сообщила она со вздохом. – Мы все время прислушивались, нам казалось, что на галерее снова кто-то ходит. Хотя понятно, что сигнализация их спугнула. Кто бы это мог быть, фрау Сэтерлэнд, и что им нужно? – Маргарет внимательно посмотрела на Маренн. – Я понимаю, что рейхсфюреру доложат и он разберется. Но что вы думаете?

– Я думаю, это те люди, которые очень не хотят, чтобы рейхсфюреру стало известно, что с вашей дочерью произошла неприятность, которая может стоить им карьеры, – предположила Маренн. – Я уверена, что они ни в коем случае не покушались ни на жизнь Гудрун, ни тем более на вашу, в их положении даже и подумать о подобном нельзя, тем более что им это не дает никаких преимуществ. Но, вполне возможно, их цель состояла в том, чтобы сделать то, что они и сделали, – напугать Гудрун. Страх спазмирует сосуды, кровь густеет, идет плохо. А зная впечатлительность Гудрун можно предположить, что она и вовсе не пойдет. Тогда забор крови на анализ не состоится, а это именно то, чего они и добиваются. Надо помассировать руку перед тем, как будете брать кровь, – предупредила Маренн фрау Кнобель, – и, возможно, слегка разогреть специальной мазью. Надеюсь, вы помнили мои указания и еще не завтракали? – спросила она фрау Боден.

– Ни в коем случае. Мы сделали все, как вы сказали, фрау Сэтерлэнд, – заверила ее Маргарет и, открыв дверь в комнату дочери, пригласила. – Пожалуйста, проходите. Гудрун, это к тебе.

Маргарет первой вошла в комнату. Маренн и фрау Кнобель последовали за ней. В комнате царил полумрак, только у кровати Гудрун горел ночник. Дочь Гиммлера сидела в кресле перед кроватью, она была полностью одета и причесана. На коленях она держала большого плюшевого зайца и как будто прикрывалась им.

– Гудрун, фрау Ким также считает, что ничего страшного ночью не произошло. Не надо больше об этом думать. Папа во всем разберется.

Щелкнув выключателем, фрау Боден включила верхний свет и, подойдя к окну, подняла шторы.

– Света, как я понимаю, надо побольше, – заметила она. – Гудрун, давай поживее, – поторопила она дочь. – Ты что-то как спишь. Мы с тобой говорили вчера, не надо бояться. Фрау Кнобель прекрасно знает свое дело, она не сделает тебе больно. Я полагаю, расположиться можно вот здесь, – она указала на круглый столик перед окном. Я хотела попросить вас, фрау Ким, – Маргарет повернулась к Маренн. – Могу ли я присутствовать, когда будут брать анализ? Я не помешаю вам?

– Нет, вы нам не помешаете, – ответила Маренн спокойно. – Пожалуйста, я не возражаю. Возможно, Гудрун так будет спокойнее.

– Тогда я сейчас принесу воду, чтобы помыть руки.

Фрау Боден вышла из комнаты.

– Что будем делать, если кровь не пойдет, – негромко спросила фрау Кнобель, раскладывая содержимое чемоданчика на столе. – У меня есть подозрение, что так и будет, – она кивнула на неподвижную Гудрун.

– Тогда придется сделать укол и ждать когда кровь разжижется, – ответила Маренн.

– Позволит ли фрау Боден? – усомнилась медсестра.

– После сегодняшнего ночного происшествия, я думаю, да, – ответила Маренн. – Она также заинтересована, чтобы всех, кто доставляет им беспокойство, наказали, и они бы снова жили спокойно.

– Вот вода, прошу вас.

Фрау Боден снова вошла в комнату. В руках она держала поднос, на котором стояли высокий кувшин с водой, круглый фарфоровый тазик и лежали мыло и сложенные вчетверо полотенца.

– Хорошо. Фрау Кнобель, начинайте подготовку, – Маренн кивнула медсестре. Та послушно раскрыла саквояж. Достала из него белоснежный отглаженный халат, марлевую шапочку и маску. Затем подошла к фрау Боден, взяла мыло и наклонилась, чтобы та полила ей на руки.

– Фрейляйн Гудрун, надо лечь на диван, вот сюда, к окну, – Маренн указала девушке место. – Здесь будет удобно.

Гудрун как будто не слышала ее. Она сидела все так же неподвижно, уставившись взглядом в колени. Маренн и фрау Кнобель переглянулись – было очень похоже на то, что худшие предположения медсестры оправдываются.

– Гудрун! – сердито прикрикнула фрау Боден, и девушка сжалась, как от удара.

– Не стоит. – Маренн остановила мать. – Позвольте мне, – попросила она. – Гудрун, – она подошла к девушке и взяла ее под локоть. – Я тебе обещаю, что все очень быстро закончится и больно совсем не будет, – сказала она ласково. – Фрау Кнобель все быстро и хорошо делает, у нее огромный опыт. Пойдем.

Она настойчиво потянула Гудрун за локоть – та встала. Опустив голову, послушно дошла до дивана. Тем временем фрау Кнобель надела халат и маску, а также перчатки на руки.

– Приляг сюда. – Маренн старалась говорить как можно мягче, чтобы не спугнуть доверие, которое возникло между ней и девушкой. – Позволь, я возьму твою игрушку. – Она аккуратно отобрала зайца. Гудрун отдала его, даже никак не отреагировав. – Под локоть положим подушку, чтобы фрау Кнобель было удобно. – Маренн присела рядом с Гудрун. – Рукав поднимем и закрепим, – она разговаривала с девушкой таким же тоном, как когда-то с Джилл в детстве, когда та капризничала и не хотела засыпать, и это, похоже, действовало. – Фрау Кнобель, вы готовы? – спросила она медсестру.

– Да, фрау Сэтерлэнд.

Медсестра подошла к дивану. Маренн встала, уступая ей место, но не ушла, а встала рядом, внимательно наблюдая за Гудрун. Положив на часть предплечья салфетку, фрау Кнобель аккуратно наложила на нее жгут, так, чтобы петля была направлена вниз, а концы вверх. Ватным тампоном, смоченным в спирте, обработала область локтевого сгиба. Гудрун закрыла глаза, ее длинные, редкие ресницы дрожали. Затем фрау Кнобель начала осторожно ощупывать руку, стараясь найти наиболее наполненную вену. Видя, что у нее не получается это быстро, Маренн поняла, что необходимо участие Гудрун.

– Гудрун, будь добра, сожми пальцы в кулак и разожми, – попросила она. – Сделай так несколько раз.

Гудрун послушно исполнила ее просьбу.

– Да, вот нашла. – Фрау Кнобель с облегчением вздохнула и, потянув кожу локтевого сустава, зафиксировала вену для анализа. Затем, открыв железную коробку, в которой в спирту хранились шприцы, взяла один из них и держала на весу, придерживая канюлю иглы указательным пальцем. Гудрун открыла глаза и, увидев шприц, вдруг задергалась, рука ее задрожала.

– А ну-ка лежи ровно, – прикрикнула на нее мать. Но результат получился прямо противоположный. Гудрун попыталась встать, едва не скинув жгут и не сведя к нулю всю предварительную работу фрау Кнобель.

– Приляг, приляг. – Маренн ласково обняла девушку за плечи и снова уложила ее на диван. – Не надо так бояться. Больно не будет. Я тебе обещаю.

– Я не могу попасть, фрау Сэтерлэнд, – с отчаянием произнесла фрау Кнобель, склонившись над дрожащей рукой Гудрун.

– Подождите минуту. Сейчас попробую я.

Маренн решительно взяла перчатки из саквояжа. Обработав их раствором спирта, надела на руки. Она понимала, что медлить нельзя – состояние Гудрун ухудшалось с каждым мгновением, успокаивать ее бесполезно, дальше будет только хуже, надо действовать. Она взяла из железной коробки другой готовый шприц и, подойдя к девушке, негромко сказала фрау Кнобель:

– Постарайтесь удержать ее руку хотя бы секунд пять-семь.

– Хорошо, фрау Сэтерлэнд.

Медсестра привстала, удерживая Гудрун за плечо и под локоть. Маренн быстро ввела иглу срезом вверх параллельно вене, затем осторожно повернула ее – в шприце появилась первая кровь. Гудрун вскрикнула, дернулась. Однако фрау Кнобель удержала ее – игла дрогнула, но не выскочила. Маренн взглянула на медсестру, от волнения та была такой же бледной, как и Гудрун. Как и опасалась Маренн, кровь шла скупо, но все-таки шла, и это уже было хорошо. С трудом набрав необходимое количество, Маренн быстро сняла жгут, потянув его за конец, затем осторожно извлекла иглу. Фрау Кнобель тут же закрыла место пункции ватным шариком, смоченным в спирте.

– Пожалуйста, согни руку в локте, – попросила Маренн все таким же ровным, спокойным голосом, хотя от напряжения у нее на лбу выступил холодный пот. – Фрау Кнобель наложит повязку.

Всхлипнув, Гудрун повиновалась. Тем временем Маренн взяла из саквояжа приготовленную сухую пробирку и спустила в нее кровь из шприца, наблюдая, чтобы кровь строго стекала по краям пробирки. Потом быстро закрыла пробирку резиновой пробкой и поставила ее в контейнер для транспортировки. «Все – теперь дело сделано», – подумала она и с удивлением обнаружила, что не испытывает радости – только усталость. «Однако пробирку с анализом еще надо довезти до Принц-Альбрехтштрассе, – тут же одернула она себя. – На это у нас час, не больше». Тем временем фрау Кнобель закончила перевязывать Гудрун – девушка уже больше не плакала, она лежала молча на боку, закрыв глаза. Сняв халат и маску, фрау Кнобель положила все это в контейнер для медицинских отходов.

– Повязку не снимать минут двадцать-тридцать, руку держать согнутой.

Обернувшись к фрау Боден, Маренн сняла перчатки и бросила их в тот же контейнер.

– Рука должна находиться в покое, – продолжила она. – Никакой нагрузки. Нельзя поднимать ничего тяжелого. Сейчас лучше всего – легкий завтрак и немного поспать. Ты молодец, ты очень мужественная девушка. – Маренн ободряюще погладила Гудрун по волосам. – Я думаю, твой папа мог бы тобой гордиться. Я обязательно ему расскажу, как ты смело себя вела. Моя дочь Джилл боялась гораздо больше в твоем возрасте, – добавила она с улыбкой. – Да и сейчас боится, если сказать честно.

– Вы увидите моего папу? – Гудрун приподняла голову и открыла глаза, в них уже не было страха и слез. – Вы его сегодня увидите? – спросила она с затаенной надеждой.

– Вполне вероятно, в самое ближайшее время, – ответила Маренн.

– Пожалуйста, скажите ему, что я его люблю, – попросила девушка робко.

– Я думаю, ты сама ему скажешь, когда он позвонит тебе совсем скоро. – Маренн обняла девушку за плечи, прижав ее голову к себе. – Ты правда молодец, – подтвердила она. – Я нисколько не преувеличиваю.

– Если не сможет заснуть, дайте ей успокоительное, совсем немного, – направляясь к выходу, Маренн посоветовала фрау Боден. – Сейчас ни в коем случае нельзя ее нервировать, мягкость в обращении необходима, иначе можно вызвать срыв и депрессию. Если появится небольшое головокружение, в этом нет ничего страшного – это последствие стресса, это пройдет. Покой, отдых, размеренное питание и прогулки.

– Как вы думаете, фрау Сэтерлэнд, эти неизвестные люди, которые пытались ворваться к нам ночью, больше не будут нас беспокоить? – спросила Маргарет обеспокоенно, подавая Маренн шинель. – Мне стоит известить охрану, чтобы они усилили наблюдение?

– Да, я полагаю, это не будет лишним, – кивнула Маренн, выходя на крыльцо. – По крайней мере, на эти и следующие сутки. Если сегодня все пройдет успешно, больше вряд ли понадобится. Я сообщу вам о результатах обязательно, – пообещала она и тут же обратилась к медсестре, держащей в руке саквояж: – Садитесь в машину, фрау Кнобель. Что ж, будем надеяться, все обойдется благополучно и мне не придется приезжать к вам снова. Благодарю вас, что согласились на эту непростую процедуру. – Маренн слегка сжала руку Маргарет, и та заметно смутилась.

– Нет ничего, что бы я ни сделала, если это ради блага Гудрун, – произнесла она взволнованно.

– Я это знаю, – ответила Маренн. – Но что более важно, я полагаю, рейхсфюрер это тоже знает и ценит. Что ж, нам пора ехать, времени мало. – Маренн взглянула на часы. Затем ее взгляд упал на окно комнаты Гудрун – девушка стояла, отодвинув штору, в окружении любимых кактусов. Заметив, что Маренн смотрит на нее, она помахала ей здоровой рукой. Маренн тоже махнула ей и, спустившись по лестнице, села в машину.

– Все в порядке, – сообщила она Рауху. – Быстро едем на Принц-Альбрехтштрассе. И лучше всего, я думаю, ехать так же, как мы сюда приехали, – решила она. – Через Гарднер и Потсдаммерштрассе, через те самые ворота, – она взглянула на притихшую фрау Кнобель. – Я так полагаю, пока мы отсутствовали, их никто не закрыл? А если и закрыли, ключ у нас есть. Верно, фрау Кнобель? – она постаралась приободрить медсестру.

– Мне так неловко, фрау Сэтерлэнд, – призналась та виновато, прижимая медицинский саквояж к себе. – В первый раз я не смогла попасть в вену иглой. И это в такой напряженный момент, в решительный момент, – сокрушалась она. Машина отъехала от дома фрау Боден, направляясь к озеру. Обернувшись, Маренн видела, что Маргарет все еще стоит на крыльце и смотрит им вслед, кутаясь в шаль. Ветер трепал ее волосы, выбившиеся из всегда идеальной прически. Маренн еще раз махнула Маргарет рукой. Нельзя сказать, что она всегда сочувствовала бывшей супруге рейхсфюрера, не так уж часто они и виделись, да и характер Маргарет не располагал окружающих относиться к ней тепло. Но Маренн понимала ее оскорбленную гордость бывшей аристократки, оставшейся в одиночестве с больной дочерью на руках, ее униженное положение, ее страх перед будущим, особенно на фоне отнюдь не радостных новостей с фронта.

– Вам не стоит винить себя, фрау Кнобель, – она снова повернулась к медсестре, когда машина спустилась к озеру и дом фон Боденов исчез из вида. – Вы работаете в условиях клиники, вам не приходится выезжать на фронт, как мне, у вас нет опыта, как справляться с трудными ситуациями, – сказала она мягко, успокаивая медсестру. – А у нас сложилась здесь, в Берлине, сейчас обстановка, которую вполне можно сравнить с боевой. – Она с улыбкой взглянула на Рауха, тот кивнул, соглашаясь. – Так что ничего страшного, но было бы хуже, если бы я не поехала, – последняя ее фраза была явно адресована адъютанту, тот понял это и только нахмурился.

– Вы правы, фрау Сэтерлэнд, – согласилась фрау Кнобель грустно. – Я так разволновалась от встречи с Вильгельминой, и потом это нападение. – Она поежилась. – Я как-то никак не могла взять себя в руки. Я рада, что чем-то помогла вам.

– Что вы, фрау Кнобель, вы много сделали, – уверила ее Маренн и, обернувшись, прикоснулась к ее руке. – Если бы вас не было, мне пришлось бы просить о помощи фрау фон Боден, а это было бы намного хуже. Так что не переживайте зря! Сейчас главное – довезти анализ по назначению. Как ты думаешь, наши преследователи потеряли нас? – спросила она Рауха.

– Если охрану бывшей семьи рейхсфюрера усилили, то вряд ли им известно, что мы сюда все-таки добрались, – ответил он. – Хотя это и не исключается. Да, думаю, они нас на какое-то время потеряли. Но это не отменяет того, что могут найти снова, когда мы выедем на Потсдаммерштрассе и в Шарлоттенбург. Не говоря уже о правительственном квартале. Как только мы там появимся, они будут знать это. Успокаивает только одно, что в правительственном квартале, напичканном полицией, они вряд ли решатся нас атаковать. Так что самое главное – как можно скорее проскочить Шарлоттенбург, – заключил он.

– Может быть, нам сменить машину? – спросила Маренн задумчиво.

– Как? – Раух взглянул на нее недоуменно. – Вызвать другую из гаража и ждать, пока она прибудет, подставившись под удар? Это невозможно!

– Можно поехать на моей, – предложила Маренн. – Сейчас не сворачивать на Гарднерштрассе, а поехать ко мне на виллу в Грюнвальд и там пересесть на мою машину, которая стоит в гараже. Джилл едва ли на ней поехала, скорее всего, она вызвала машину из управления утром.

– Нет, это не подходит, – Раух решительно отверг ее идею. – Во-первых, у нас мало времени. Пока мы будем заезжать в Грюнвальд и пересаживаться, истечет срок подачи анализа в лабораторию четвертого управления. Во-вторых, не забывай, что Грюнвальд – известное нашим противникам направление, это единственная альтернатива проезду через Шарлоттенбург и Далем, и как нас ждали на въезде в Далем, так нас ждут и в Грюнвальде, можно не сомневаться. Нет, надо ехать через Гарднерштрассе и ничего больше не выдумывать, – добавил он даже сердито.

– Интересно, попаду ли я сегодня домой из-за всей этой истории? – пошутила Маренн. – Если там меня ждут, то как быть? Да, пожалуй, ты прав, – согласилась она с адъютантом уже серьезно. – Делаем сейчас поворот на Гарднерштрассе и оттуда сразу – в правительственный квартал. Будем надеяться, последствия ночной бомбардировки уже ликвидировали, и проезд открылся.

Шурша шинами по гравию, машина свернула на Гарднерштрассе и пошла в гору. Вскоре впереди показались ворота, ведущие во двор дома, где жила фрау Вильгельмина. Маренн нащупала в кармане ключ, на всякий случай. Но никаких неожиданностей их не ожидало. Все было так, как они и оставили. Ворота были открыты настежь, и машина легко проехала в них. Быстро миновав двор, выехали на Потсдамерштрассе и остановились, пропуская проезжающий по улице военный транспорт. Маренн взглянула в зеркало – во дворе на заснеженной клумбе у качелей сидел серый кот Манфред и умывал лапкой морду.

– Смотрите, фрау Кнобель, опять убежал, проказник, – Маренн показала на него медсестре. – Я думаю, ваша подруга просто не знает с ним покоя.

– Надеюсь, у него нет привычки выбегать на проезжую часть, – обеспокоенно заметила та. – Если завтра я навещу Вильгельмину, то обязательно расскажу, что видела его, – пообещала она.

Военный транспорт прошел, машина повернула направо и поехала по Потсдамерштрассе. Ехали довольно быстро, так как пожарные и санитарные машины уехали, полицейские кордоны были сняты. Раух внимательно смотрел в зеркала, нет ли сзади «хвоста». Но все было чисто, только на самом подъезде к Вильгельмштрассе появился подозрительный автомобиль с залепленными грязью номерами, который некоторое время настойчиво следовал за ними на расстоянии, но приблизиться явно не решился.

– Если бы мы ехали через Грюнвальд или Далем, они бы обязательно постарались нас атаковать, – заметил Раух серьезно. – Там больше возможностей, а главное, больше времени. А здесь слишком короткий путь. Для них мы неожиданно исчезли, неожиданно появились. Они не успели обнаружить проезд по Гарднерштрассе, потому что мы оторвались от них и спрятались во дворе. Сейчас им не осталось ничего, как атаковать нас в правительственном квартале, а это слишком для них опасно. Ваша подруга нас действительно выручила, фрау Кнобель, – повернувшись, Раух взглянул на медсестру. – По крайней мере заметно сократила нам количество неприятностей.

– Сейчас ты высадишь меня на Принц-Альбрехтштрассе, я отнесу анализ в лабораторию, а затем отвезешь фрау Кнобель в клинику, – распорядилась Маренн. – После этого вернешься за мной, мы поедем на Беркаерштрассе, надо передать бригаденфюреру заключение доктора де Криниса.

– Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер, – улыбнулся Раух.

Сделав еще один поворот, машина подъехала к служебному входу в Главное управление имперской безопасности и остановилась.

– Хочу вам сразу сообщить, что завтра у вас выходной, – сообщила Маренн фрау Кнобель. – Так что можете навестить свою подругу и вернуть ей ключ. Фриц, жду тебя через десять минут.

Взяв из медицинского саквояжа контейнер с анализом, она вышла из машины и, предъявив на входе удостоверение, вошла в здание. Поднимаясь по лестнице в лабораторию, взглянула на часы – восемь часов сорок три минуты. Они успели как раз вовремя.

– Мама! Я так рада тебя видеть! Я очень соскучилась и переживала!

Когда спустя еще двадцать минут они приехали в особняк шестого управления на Беркаерштрассе, то, войдя в приемную бригаденфюрера Шелленберга, на месте его адъютанта барона фон Фелькерзама Маренн увидела Джилл.

– Дорогая моя! – Маренн с радостью обняла дочь. – Как вы провели время с Зилке в мое отсутствие? Надеюсь, дома все в порядке? – спросила она с легкой иронией.

– Мама, уверяю тебя, мы вовсе не безобразничали! – рассмеялась Джилл. – Ты выглядишь очень усталой, – добавила она озабоченно.

– Вот этот документ надо передать бригаденфюреру, это очень важно, он ждет.

Маренн передала Джилл папку с медицинским заключением.

– Бригаденфюрер сейчас в Хоенлихене на совещании у рейхсфюрера, – сообщила Джилл. – И Ральф там вместе с ним. Поэтому я оказалась на этом месте. Но как только они вернутся, я сразу же доложу, – пообещала она и, открыв сейф, убрала папку внутрь. «Теперь она в надежном месте», – мелькнула у Маренн мысль.

– Хочешь кофе, мама? Я только что сварила. – Джилл подошла к кофеварке. – И у меня есть вкусные конфеты. Ральф вчера привез мне из кондитерской на Шарлоттенштрассе.

– Да, с удовольствием, – согласилась Маренн и села в кресло у небольшого кофейного столика перед окном. Только сейчас она почувствовала, что напряжение отпустило ее – все было позади, анализ приняли в лабораторию, оставалось только ждать результата.

– Знаешь, мама, ты не поверишь, но мы с Зилке, почти всю ночь спорили о музыке Гленна и даже слушали кое-какие записи, которые удалось найти, – рассказывала Джилл, наливая в чашки ароматный кофе с корицей. – Мы с ней едва не поссорились из-за этой пьесы, как она называется, – Джилл нахмурилась, вспоминая. – Кажется, «В настроении», к фильму «Серенада Солнечной долины». Мне она кажется веселой, жизнерадостной, а Зилке, наоборот, утверждает, что она очень, очень грустная, и Гленн написал ее в плохом настроении. «Наверное, говорит, он написал ее, когда ему жена изменила». Я ее чуть не убила за это, – Джилл рассмеялась. – Ведь ей известно, какие у них трепетные отношения, у Гленна и его жены Хелен. В общем, мы решили спросить у него самого и утром приехали в клинику, – сообщила Джилл, ставя чашки с кофе на стол.

– Вы были у меня в клинике? – удивилась Маренн. – Во сколько же? А я-то думала, вы давно на рабочем месте.

– Мы чуть-чуть опоздали. – Джилл поморщилась. – Самую малость. Но когда мы приехали, я хотела зайти к тебе и спросить разрешение, но мне сказали, что ты уже уехала куда-то и фрау Кнобель тоже уехала с тобой. Однако доктор де Кринис был к нам добр и все равно пустил нас. – Джилл улыбнулась и, присев напротив, отпила кофе из чашки. – Гленн конечно же разрешил наш спор, – продолжила она. – Я, естественно, была права, – она подняла два пальца вверх, показывая знак победы. – Ни о какой грусти в этой пьесе не было и речи. У него вся музыка жизнеутверждающая, светлая, я считаю. Он вообще был очень рад нас видеть. Но беспокоился, почему не появляется фрау Кнобель. Когда же я сказала ему, что она уехала вместе с тобой, он расстроился, а затем попросил передать тебе, мама, что он вспомнил что-то очень важное. – Джилл сделала паузу. – Вспомнил, о чем ты его спрашивала. Имя какого-то офицера в Париже и женщины, которая была вместе с ним. Он сказал, что теперь он точно помнит и сможет тебе назвать. И попросил меня тебе это передать, как только я с тобой увижусь. Я обещала ему это. И вот передаю.

Джилл встала с кресла, подошла к рабочему столу. Открыв его, вытащила коробку конфет, украшенную золотым вензелем и розами на крышке. Раскрыв коробку, поставила ее перед Маренн.

– Угощайся, мама, – предложила она и тут же поинтересовалась: – А что это за офицер, мама, о котором говорил Гленн? Тоже какой-нибудь музыкант? Иначе откуда Гленн его знает?

– Нет, Джилл, он не музыкант. – Маренн взяла конфету из коробки и откусила ее. – Очень вкусно, – похвалила она. – Ральф умеет сделать тебе приятное, – она отпила кофе из чашки. Она не могла не заметить, что необыкновенная легкость, которую она ощутила, передав анализ Гудрун в лабораторию, покинула ее. Она не знала радоваться ей или нет, получив сообщение, которое передала ей Джилл. С одной стороны, люди, которые решились пойти на сговор с американцами, были предателями рейха. Но, с другой стороны, они явно действовали во благо Германии, во благо Германии без фюрера. Точно такое же чувство она испытывала, когда почти полгода тому назад, 20 июля 1944 года, барон фон Штауфенберг осуществил взрыв в ставке Гитлера «Вальфшанце» в Восточной Пруссии. Конечно, Маренн ничего не было известно о планах заговорщиков заранее, но узнав о том, что на фюрера совершено покушение, она испытала смешанное чувство: с одной стороны, радость от того, что, возможно, наконец-то главное препятствие на пути договоренностей с англо-американцами устранено и неминуемой катастрофы, приближение которой ощущают все, удастся избежать. С другой – тревоги, так как среди заговорщиков не было ни одной фигуры, обладающей ораторскими способностями Гитлера и Геббельса, и как удастся убедить нацию, сконцентрированную на фигуре фюрера, что ничего страшного не случилось и все, что предпринимает новое правительство, – не предательство, а правильные и последовательные действия? Это вызывало беспокойство. Как оказалось, необоснованное – фюрер остался жив, и «полет» в пропасть, прерываемый редкими всплесками надежды по поводу ударов редеющих танковых клиньев то там, то здесь, продолжился. Маренн прекрасно знала, что все, что можно было сделать, чтобы спасти жизни заговорщиков, – не первых лиц, конечно, но хотя бы их адъютантов, помощников, офицеров второго звена – было сделано Шелленбергом и Мюллером, возглавившими следствие. Так как все это были высококвалифицированные, образованные военные, которые очень нужны были армии в том критическом положении, в котором она оказалась. Не исключено, что люди, действовавшие в штабе нынешнего командующего Западным фронтом фельдмаршала фон Рундштедта, достались ему «в наследство» от его предшественника, фельдмаршала фон Клюге, поддержавшего заговорщиков 20 июля и покончившего с собой (а скорее убитого кем-то из струсивших подчиненных с инсценировкой самоубийства). А это значит, что они тоже принимали участие в заговоре или наверняка знали о нем и поддерживали, и остались на свободе только благодаря тому, что Мюллер намеренно не «копал глубоко», как сам он выражался, а ограничился «стрижкой по верхушкам». В глубокой тайне, рискуя жизнью, они продолжали дело барона фон Штауфкенберга и его соратников, представляя, по сути, единственное направление внутригерманского сопротивления, существовавшее на этот момент, и Маренн явно не была тем человеком, который был готов положить конец этой деятельности, а это значило лишить жизни этих смелых, самоотверженных людей. Напротив, если бы от нее зависел успех этой деятельности, она бы только помогла, понимая, что перед угрозой захвата Германии большевиками и ее советизации все, кто что-то может предпринять, чтобы спасти свою родину, должен это сделать. Однако страшная карающая машина гестапо, запущенная на полную мощность после заговора 20 июля, работала настолько четко и безошибочно, что никакие бомбардировки союзников, никакой страх перед приближением большевистских орд не могли ей помешать, – все было отлажено до мелочей. Разветвленная система осведомителей, прослушки, «проглядки» фотокамерами, многочисленные сотрудники аппарата, имеющие огромный опыт и буквально мгновенно обрабатывающие всю эту информацию, а также хорошо известные немецкие дисциплина и порядок, позволяющие все действия проводить от начала до конца и подвергать анализу малейшие подозрения, – все это делало машину четвертого управления РСХА безжалостным и устрашающим монстром, который неотвратимо настигал жертву, где бы она ни спряталась. Рано или поздно, во всяком случае, на территории рейха. А за последнее время на фоне неудач на фронте и страшной боязни фронды внутри эта машина так разогналась, что даже ее главный «предводитель» обергруппенфюрер Мюллер не всегда мог с ней совладать, точнее, не всегда успевал нажать на сигнал «стоп» при всем желании, настолько быстро и четко она работала. Так что можно было не сомневаться, что люди, отважившиеся встретиться с посланцем американской разведки в Париже, были героические смельчаки, не отступившие от своих идей после разгрома заговора и казни единомышленников, оказавшихся в первых рядах. Они вполне отдавали себе отчет, что их ждет, если их деятельность раскроется, но все равно шли на это. Как правило, их поддерживали их жены, семьи, как жена полковника фон Штауфенберга, баронесса Нина фон Лерхенфельд, которая хорошо знала о планах супруга, – заговорщики нередко собирались у них на вилле. Она предпочла отправиться в лагерь с детьми, но не предала своего мужа. То же самое ожидало жен и детей тех пока еще неизвестных Маренн офицеров, имена которых ей намеревался сообщить Гленн Миллер. А что такое отправиться в лагерь с детьми, она хорошо знала по себе и никому не пожелала бы подобной участи. Конечно, как врач Маренн не могла пожелать своему пациенту, чтобы память к нему не возвращалась, она, напротив, сделала все, чтобы он восстановился как можно скорее. Но как человек она желала бы именно этого. Она понимала, почему Гленн Миллер собирался сообщить ей имена тех, с кем он намеревался встретиться в Париже. Он понимал, что его бывший командир Арнольф фактически послал его на смерть, и тем, что он спасся, он обязан Маренн и тем людям, которые нашли его на побережье. Он слабо представляет себе, как все устроено в рейхе, он даже не думает о том, какому чудовищному риску он подвергает жизни тех, чьи имена собирается назвать, – в США, конечно, более гуманная система. И там предательство родины никто не сочтет благим деянием, но смерти можно избежать. Длительное тюремное заключение – это, пожалуй, предел, а семью и вовсе никто не тронет. Гленн понимает, что ей дано поручение – узнать имена тех, с кем он должен был встретиться в Париже, и в знак благодарности собирается сообщить все, что ему известно. Ему самому, если он вернется на родину, за это не грозит ровным счетом ничего. А вот как поступить Маренн? Скрыть, что пленный американец вспомнил имена предателей рейха и готов их сообщить, она не сможет. Гленн лежит в Шарите, и ей прекрасно известно, что наблюдение за клиникой ведется постоянно. Правда, их отделение находится под контролем службы Вальтера Шелленберга, но это не значит, что там нет агентов Мюллера, – они есть везде. И кто-то из шестого управления наверняка «сбрасывает» информацию в четвертое, ровно так же происходит наоборот. Таких «кротов» всегда хватает во всех спецслужбах. Таким образом, во всяком случае бригаденфюреру Вальтеру Шелленбергу, она обязана будет доложить все, что сообщит ей Мюллер, не дожидаясь, пока ему доложит кто-то другой и он сам ее об этом спросит. Такую информацию скрыть не удастся. И ей останется только убеждать бригаденфюрера не арестовывать этих офицеров, так как положение на всех фронтах плачевное и кто-то должен оказывать сопротивление большевикам. Вот только она совсем не уверена, что Шелленберг сможет принять такое решение, не поставив в известность Мюллера, а там неизвестно как все повернется. Вполне вероятно, что Мюллер сможет «закрыть глаза» и как бы не заметить, что «предатели» избежали наказания, но за это надо ему предложить «компенсацию» – вполне вероятно, закрытие лаборатории фон Херфа в Дахау, которая так его раздражает. Что ж, может быть, и удастся устроить эту сделку. Тогда соратники фельдмаршала фон Клюге будут спасены. Как странно все переплелось.

– Мама, ты о чем-то задумалась, и кофе остыл, – Джилл робко оторвала ее от размышлений. – Я чем-то расстроила тебя? – спросила она озабоченно.

– Нет, нет, моя дорогая, я просто устала немного.

Маренн приподнялась в кресле и поцеловала дочь в висок.

– Бессонная ночь, а еще много раненых ждут меня в клинике. – Она слабо улыбнулась, допивая кофе. – Наоборот, я рада, что состояние нашего подопечного, – она имела в виду Гленна Миллера, – настолько улучшилось, что к нему возвращаются память и хорошие эмоции. Я обязательно сегодня навещу его. Спасибо, что ты передала мне его просьбу, – поблагодарила она. – А как ваши уроки игры на тромбоне? – спросила она легко, чтобы Джилл окончательно успокоилась. – У тебя уже есть успехи?

– Ой, мама, это так трудно! – Джилл рассмеялась. – У меня прямо внутри все болит. Гленн говорит, что надо тренировать легкие, это как пианисту надо тренировать пальцы. Но когда мне тренироваться? – она развела руками. – Не могу же я дудеть на службе, меня вызовут в службу собственной безопасности в четвертое управление, чтобы выяснить, не сошла ли я с ума случайно. Так что я пробую только на уроках. Гленн понимает меня, он ко мне снисходителен, – добавила она и тут же спросила озабоченно: – Мама, а что будет с ним дальше? Ведь так просто его не отпустят, я подозреваю. Отправят в лагерь? Я за него переживаю, – призналась она. – В лагере он заболеет и умрет. Его там могут просто убить охранники. Неужели он больше никогда не выйдет к публике, чтобы руководить оркестром, не напишет больше музыку, которую полюбят все? Это же ужасно, мама.

– Я думаю, его судьба решится в самое ближайшее время. Я, а главное, бригаденфюрер Шелленберг, мы сделаем все, чтобы облегчить его судьбу. Именно этим я занималась все предыдущие сутки и собираюсь заниматься дальше. Положение Гленна тяжелое, – призналась она. – У него здесь, внутри рейха, много противников. Нет, не тех, кто не любит его музыку. – Она улыбнулась, заметив, как красиво очерченные брови Джилл приподнялись в изумлении. – Его музыка вообще здесь мало кого волнует, разве что тебя и Зилке. Есть силы, которые очень хотят использовать его для достижения собственных целей. И именно этому мы стараемся помешать.

– Мама, а я чем-то могу помочь? – спросила Джилл взволнованно. – Я готова, мама.

– Можешь, – кивнула Маренн. – Вот, например, сегодня не забыть передать бригаденфюреру папку, которую я тебе привезла. Это тоже ради спасения Гленна.

– Я бы и так не забыла, я никогда не забываю поручений, – ответила Джилл. – Но теперь я сделаю это просто в первую очередь, – пообещала она.

– Ну, а еще продолжай брать уроки, – посоветовала ей Маренн с улыбкой. – Этим ты поможешь выздоровлению Гленна, ведь находиться постоянно во враждебном окружении, как он, оторванным от родины, от родных, к тому же не зная, как все сложится дальше, это очень трудно. Ваши с Зилке посещения отвлекают его от грустных мыслей, хорошее настроение усиливает организм, и он скорее идет на поправку. Он пережил страшную катастрофу и чудом выжил. Мы должны сделать все, чтобы он поправился. Пока он не поправится окончательно, я не позволю, чтобы его забрали из Шарите. Это уж в моей власти. А на это уйдет еще месяца три-четыре, – заключила она. «Тогда и посмотрим, где будут американцы и где будут большевики, – заметила она про себя. – Не исключено, что кто-то из них уже настолько приблизится к Берлину, что композитор Гленн Миллер вполне сможет дойти пешком до соотечественников или их союзников, – подумала она с горькой иронией. – Хотя попасть к большевикам – это не намного лучше, чем сюда, в гестапо. Но если американцы узнают, что он там, с его популярностью он и от большевиков скоро вернется на родину».

– Что ж, мне пора в Шарите.

Маренн взглянула на часы и, затушив сигарету в пепельнице, встала с кресла.

– Пожалуйста, вызови мне машину из гаража, – попросила она дочь. – Сюда меня привез Фриц Раух, но сейчас он уже вернулся к своим обязанностям. И если тебя не затруднит, сообщи мне сразу же, как только бригаденфюрер вернется на Беркаерштрассе.

– Хорошо, мама. – Джилл подошла к столу и сняла телефонную трубку. – Сейчас я позвоню. И передай, пожалуйста, Гленну, – попросила она, – что я выучила четыре такта композиции, которую он мне дал, самую простенькую, конечно, – она рассмеялась. – Если я освобожусь сегодня раньше, я обязательно приеду и сыграю ему. Хотя очень стесняюсь.

– Я все скажу ему, – пообещала Маренн, направляясь к выходу.

– Привет, мама! Привет, папа!

Он распахивает дверь одноэтажного белого дома, обсаженного цветущими розовыми кустами, и вбегает в холл. Это их первый с Хелен собственный дом, они купили его после того, как было продано почти восемьдесят тысяч дисков с его «Серенадой лунного света» – его первый по-настоящему крупный успех. Просторный холл, выложенный мраморными плитками с изображением античных фигур – совсем как на древнегреческих амфорах. По углам в кадках – пышные зеленые пальмы. Озорной летний ветерок, врываясь в высокие, распахнутые окна, шевелит прозрачные белые занавески. Вверх на второй этаж ведет белая лестница.

– Сынок, ну, наконец-то ты!

Родители, одетые празднично, спешат ему навстречу, распахнув объятия.

– Мы давно тебя ждем! Мы так чудесно провели время со Стиви! – мама прижимается лбом к его плечу. – Он такой милый малыш!

– Такой здоровяк! – подсказывает отец.

– Мы с Хелен так рады, что он у нас есть! – признается он, обнимая и целуя обоих, и тут же спрашивает: – А где Хелен? Вы все сделали, что я сказал? Отправили ее из дома, чтобы сделать сюрприз.

– Она и сама все поняла. – Мать улыбается. – Она очень хорошо знает тебя, сынок. Она ушла пораньше, чтобы дать нам все устроить к юбилею вашей свадьбы. Сказала, что пройдется по магазинам.

– Это замечательно, мама! – обнимая мать, он поднимается наверх…

Так было еще совсем недавно, на десятилетие их с Хелен совместной жизни. Как встретят сейчас его родные, если он когда-нибудь к ним вернется? Что думает, что переживает мать? Наверняка она плачет, но прячет слезы от отца, а тот часами сидит в кресле перед камином, глядя на огонь. И по-своему, по-мужски украдкой смахивает слезинки, когда мать этого не видит. А Хелен? Услышала ли она его новую аранжировку «Коричневый кувшинчик» в новогоднем концерте из Парижа – его послание к ней, полное благодарности и любви. Что она сказала детям, почему папа так долго не приезжает?

– Как вы себя чувствуете, фрау Кнобель? Вы немного успокоились?

Он услышал голос немецкого доктора в соседней палате – и сон растаял. Уютный белый дом на берегу океана, обсаженный розами, улыбающиеся лица родных – все унеслось вмиг. Он открыл глаза. Перед ним – белый квадрат окна с проглядывающей серой стеной соседнего здания за завесой февральской метели. Сбоку от кровати – деревянный стол, на нем – инструмент в потертом кожаном футляре. Листы нотной бумаги с написанными тактами новой пьесы закрывают флакончики с лекарствами и марлевые тампоны в прозрачной стеклянной плошке. Сбоку несколько круглых шоколадных конфет, которые принесла эта симпатичная девушка, родившаяся в Америке, секретарь бригаденфюрера и приемная дочь фрау Сэтерлэнд. Очень вкусные – вчера он попробовал парочку. Очень похожи на те, что любила покупать Хелен в Нью-Йорке.

– Признаться, я сегодня очень разволновалась во время нашей поездки, – это уже отвечала медсестра, фрау Гертруда. – Вся ответственность нашего поручения, и еще то, что я встретила Вильгельмину! – было слышно, как она всплеснула руками и, видимо, задела склянку на столе. – Ой, простите. Мне пришлось выпить две чашки крепкого сладкого кофе, чтобы успокоиться, – добавила она. – Я прямо жду не дождусь своей завтрашней поездки к Вильгельмине. Нам так много надо друг другу рассказать!

– Я уже распорядилась о том, что завтра у вас – выходной, – ответила мягко доктор. – И также приказала выдать вам в столовой три пачки настоящего молотого кофе из Гватемалы. В магазинах сейчас с кофе перебои, продают суррогат, настоящий кофе можно получить только в учреждениях, так что вы порадуете свою подругу, и, я думаю, беседа у вас получится еще душевней под его ароматный запах, – добавила доктор с улыбкой.

– О, благодарю вас, фрау Сэтерлэнд! – воскликнула медсестра. – Вильгельмина действительно будет очень рада.

– Как наш подопечный, господин Миллер? – тут же спросила Маренн, приближаясь к двери.

– Как мне сказала ночная дежурная, он заснул поздно, все время играл на своем инструменте и что-то сочинял, – ответила фрау Кнобель. – Сегодня утром позавтракал с аппетитом, и, когда я заглянула к нему после возвращения, он спал. Я посмотрела записи – температура нормальная, все прописанные лекарства были даны в срок, обработка повреждений проведена согласно плану, – доложила она. – У меня никаких нареканий к дежурной нет. Насколько я могу судить, фрау Сэтерлэнд, восстановление тканей идет достаточно быстро.

– Что ж, это хорошо. Посмотрим.

Маренн открыла дверь и вошла в палату.

– Здравствуйте, господин Миллер, – сказала она, переходя на английский. – Я вижу, вы уже не спите. Как ваше самочувствие? – она подошла к кровати. – Моя дочь Джилл, которая навещала вас вчера, сказала мне, что привезла вам нотную бумагу и вы начали сочинять новую пьесу. Это очень хорошо. Скажу вам по секрету, – она взяла его за запястье, слушая пульс, – они с ее подругой просто в восторге от вашей музыки, и обе – очень старательные ученицы. Вчера они репетировали всю ночь, и хорошо, что мы живем в Грюнвальде в отдельном доме. – Маренн улыбнулась. – Иначе в квартире мне наверняка начали бы жаловаться соседи. Пока что их искусство далеко от совершенства.

– О, ваша дочь – такое прелестное создание! – Миллер одобрительно покачал головой. – Она очаровательная. Очень воспитанная, вежливая. Прекрасно говорит по-английски, еще бы, она родилась в Чикаго, как она мне сказала! Мы так много разговаривали с ней об Америке, она так хорошо все помнит, хотя и уехала, по ее словам, в Европу в раннем возрасте. Я как будто побывал дома, – признался он со вздохом. – К тому же она очень старательная ученица, – добавил он. – Как и ее подруга, эта немецкая девушка, брат которой играл на тромбоне тоже.

– Зилке. Вторую девушку зовут Зилке, – напомнила Маренн, просматривая график приема лекарств. – Я благодарна вам за вежливость, Гленн, но о музыкальных способностях Джилл я имею прекрасное представление, – она взглянула на Миллера иронически. – В детстве она занималась игрой на пианино, для нее и для сына я нанимала педагога во Франции. Они оба неплохо играли. Но это скорее для их культурного развития. Джилл и сейчас сыграет Бетховена по памяти, хотя я нечасто вижу ее за инструментом. Нет, музыка не оказалась для них любимым предметом. Штефан, как и его отец, имел явные способности в рисовании и хотел стать художником. А у Джилл явный лингвистический дар. Она очень легко осваивает языки, и в этом она похожа на ее литературного кумира – английского писателя Толкина, автора ее любимого «Хоббита» и эльфийских сказаний. На службе ее нередко привлекают к работе шифровальщики, уж не знаю, как она там справляется, все это дела секретные, но мне ее хвалили. Так что тромбон она, конечно, вполне может освоить, я полагаю. – Маренн пожала плечами. – Но все-таки она больше слушатель и поклонник таких талантов, как вы, чем исполнитель. Пожалуй, что у ее подруги Зилке в этом деле получше перспективы, как вы считаете? – спросила она с улыбкой, присаживаясь в кресло рядом с кроватью.

– Как бы там ни было, фрау Сэтерлэнд, для меня визит их обеих – это как живительный бальзам, они словно заново вдохнули в меня жизнь, – произнес негромко Миллер. – Даже если бы у них вообще не было бы слуха и просто никаких способностей, я бы с удовольствием давал им уроки, так как это отвлекает меня от грустных мыслей и воспоминаний. Но могу вас заверить, что поскольку фрейляйн Джилл и фрейляйн Зилке совсем не безнадежные ученицы, то эти занятия дают мне не только радость общения с ними, но и возможность поделиться своим умением. Должен вам сказать, что они меня понимают.

– Ну, я рада слышать, Гленн, что они не безнадежные даже в игре на тромбоне! – Маренн искренне рассмеялась и тут же добавила серьезно: – Джилл сказала мне, что вы спрашивали меня с утра. Вы что-то вспомнили и хотели мне сообщить? Она ничего не спутала?

Она спросила так, словно давая ему последнюю возможность отступить, не передавать ей ответственность за решение, изменить свое намерение. Если бы сейчас он бы сказал, что он передумал, она не стала бы настаивать. Она видела, что Гленн понял ее. Он опустил голову, размышляя, еще раз все взвешивая. Маренн молчала, не торопила его, ожидая, что он заговорит первым. Так же как и он, она понимала: как только имена будут названы, спрятать информацию будет невозможно, жизнь людей, упомянутых им, сразу же окажется под угрозой. Но и не сказать ничего он не мог – его спасли на побережье, поместили в госпиталь, лечили исключительно для того, чтобы он дал нужную информацию. Во всяком случае, только ради этого была получена санкция высшего руководства на проведение лечения. Он был военнопленным, он находился в руках противника, выхода у него не было, и он прекрасно осознавал это.

– Наверное, если я останусь жив сейчас, мне до самой смерти придется раскаиваться в том, что я должен сейчас сделать, – произнес Миллер глухо. – Мне придется стыдиться своего поступка, таить его в себе, никогда не рассказать ни Хелен, ни детям, каким образом я купил себе свободу или, по крайней мере, жизнь. Люди, с которыми я должен был встретиться в Париже, являются противниками фюрера, который враг США и мой личный враг, если желаете знать, так как я ненавижу расизм в любом его проявлении.

Он посмотрел на Маренн в упор, ожидая ее реакции. Но она молчала, однако выражение ее лица совершенно не переменилось. Она ведь и прежде нисколько не сомневалась в том, что он сейчас говорил ей, более того, работая в главном госпитале войск СС, нося погоны оберштурмбаннфюрера СС, она полностью разделяла его взгляды. Кого-то еще он мог бы удивить или убедить, но только не ее!

– Однако я не могу не чувствовать благодарности к вам, фрау Сэтерлэнд, – продолжил Гленн после паузы. – И я понимаю, что ваши начальники спросят с вас, исполнили ли вы их поручение. Без вас, без вашего участия я не мог бы находиться здесь, не мог бы даже иметь надежды снова увидеть Хелен и детей, пусть даже призрачной. Я бы давно кормил собой рыб на дне Ла-Манша. Поэтому я скажу все, что мне известно. И очень надеюсь на вас, фрау Сэтерлэнд. Я думаю, – он помолчал, пристально глядя на нее. – Я почему-то думаю, – повторил он. – Я даже уверен, что вы знаете, что вы сможете использовать эту информацию верно.

«Да, вы правы, музыкант Гленн Миллер, – подумала Маренн про себя. – Мне придется взять на себя этот груз за вас. И что еще из всего этого получится – неизвестно. После того как вы сообщите мне вашу информацию, жизнь всех этих людей будет зависеть от меня. И, вы надеетесь, я с этим справлюсь? Я попробую».

– Я слушаю вас, Гленн, – ответила она сдержанно. – Вы правы, я сделаю все, что смогу. Я вам обещаю.

Она увидела, как лицо его прояснилось, словно ему стало легче, муки совести утихли, с души свалился груз. «Теперь этот груз перекочует ко мне, – подумала Маренн иронично. – А он будет спокойно писать музыку. Что ж, пусть так. Во всяком случае, на данный момент у меня больше возможностей спасти заговорщиков, чем у него. Его возможности равны нулю. В конце концов, если все не раскроется здесь, его заберет к себе гестапо, и в тюрьме под пыткой он долго не выдержит. Они умеют развязывать языки. Тогда уж судьба тех людей, с которыми он должен был встретиться в Париже, совершенно точно решится быстро и жестоко. Им не на что будет рассчитывать, кроме как на гестаповский подвал и казнь».

– Мое задание состояло в том, – Гленн начал глухо, и им обоим казалось, они слышат, как шуршат бабины с намагниченной пленкой на магнитофонах гестаповской «прослушки», – чтобы после концерта в зале «Олимпия», который должен был состояться на Рождество 25 декабря, встретиться с некоей особой, которую генерал Арнольф назвал сначала ее псевдонимом, под которым она проходила в картотеке спецслужб, Николь. Эта Николь была долгое время агентом движения маки в Париже. Позднее в доверительной беседе генерал сообщил мне, что настоящее имя этой особы Жюли Делакруа. Она танцовщица кордебалета, хорошо известна в богемной среде, часто посещает концерты и вечеринки. Он так и выразился. «Такая публика – идеальные агенты. Они везде бывают, их все знают, они все слышат, и их никто не подозревает из-за их показного легкомыслия и доступности». Генерал сообщил мне, что сама Жюли предложила ему прислать в качестве связника меня, когда узнала, что я собираюсь дать концерт в Париже, так как она считала, что нет ничего странного во встрече музыканта и танцовщицы из «Мулен Руж» – близкие профессии, общие интересы.

– Вы должны были что-то передать Жюли? – спросила Маренн серьезно. – При обыске у вас не обнаружили никаких сведений.

– Мои сведения были исключительно устного характера. – Гленн Миллер слабо улыбнулся. – Генерал Арнольф сообщил мне, что, по его данным, мадемуазель Делакруа тайно помолвлена с немецким офицером из штаба Западного фронта. Этот офицер служил адъютантом бывшего командующего фельдмаршала фон Клюге. Он также входил в число заговорщиков и был одним из тех, кто держал в руках все нити заговора в штабе Западного фронта. Однако после самоубийства фон Клюге ему удалось избежать ареста. Этот офицер постоянно поддерживал связь с английской и американской разведкой, и его связником как раз и служила Жюли, которая сумела наладить эти контакты через руководителей маки, получавших от англо-американцев помощь. Как утверждал генерал Арнольф, основная группа заговорщиков в штабе Западного фронта сохранилась и при новом главнокомандующем фон Рундштедте, втайне от него, конечно. После высадки союзников в Нормандии и начала наступления в Арденнах они планировали сдать позиции и открыть Западный фронт для свободного прохода союзнических войск. Жюли Делакруа должна была передать мне в Париже точный список подразделений и частей, готовых к сдаче, а я в ответ должен был передать их командирам гарантии лично от генерала Эйзенхауэра, касающиеся того, что после перехода к союзникам им будут сохранены жизнь и свобода. Вот такая сделка, фрау Сэтерлэнд. – Гленн глубоко вздохнул. – Признаюсь вам, несмотря на то что я американец, она была мне противна, так как это явное предательство. И я спросил генерала Арнольфа, хорошо ли поощрять подобное, не достойнее ли добыть победу в честном противостоянии. Он в ответ только рассмеялся, сказал мне, что, как все деятели искусства, я идеалист, что война – штука грязная и на ней все средства хороши. Он посоветовал мне не думать об этом много, так как совесть офицеров вермахта – не то, что должно нас много беспокоить. Тем не менее я думал. Мне как-то не очень нравилась моя миссия, – признался Гленн. – Но отказаться я не мог. Генерал Арнольф много сделал для моей семьи, он был моим другом. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать, – заключил он.

– Нет не все. – Маренн покачала головой. – Вы не сказали, как имя этого офицера, в прошлом адъютанта фельдмаршала фон Клюге, а теперь адъютанта фельдмаршала фон Рундштедта. Вам придется назвать его, – добавила она тише.

Она понимала Гленна. Она понимала, что его молчание – это последняя уловка, за которой он пытается спрятаться, успокоить совесть. Ведь Жюли Делакруа – в Париже. Там находятся англо-американцы, и ей, по сути, ничего не грозит. Тогда как бывший адъютант фон Клюге все еще на своем посту, и если кому-то реально угрожают признания Миллера, то это ему в первую очередь. Однако гестапо не обманешь. Контроль есть контроль. Запись ведется, и если она не спросит Гленна об этом, его спросят другие, в другом, куда менее приятном месте.

– Да, я скажу, – понимая, что отступать некуда, Миллер наконец решился. – Имя главного заговорщика в штабе Рундштедта – барон фон Венцлов. Именно его назвал мне генерал Арнольф, и это с ним наши разведчики договаривались через мадемуазель Жюли о сдаче и открытии фронта в Арденнах.

Гленн Миллер откинул голову на подушку и закрыл глаза, давая понять, что добавить ему больше нечего. Повязки с его лица были частично сняты, и Маренн видела, как розоватая кожа на щеках вздрагивает от напряжения, веки глаз тоже нервно дрожали. Он, безусловно, очень переживал все, что произошло только что. На Маренн признание Миллера также произвело впечатление. «Сдача, открытие фронта» – все это она однажды слышала в своей жизни, больше четверти века назад, в самом конце Первой мировой войны, когда, охваченные восстанием против генералитета, англичане и французы фактически открыли фронт для прохождения немецких войск на Париж. Тогда она всем сердцем поддерживала восставших и считала действия своего приемного отца, маршала Фоша, остановившего прорыв артиллерийскими залпами, преступлением, так как на нейтральной полосе от французских снарядов погибло немало французских и английских солдат. Много времени потребовалось для того, чтобы она поняла, что то, что предпринял маршал Фош, было единственным выходом из создавшейся ситуации и он просто не мог поступить иначе. Она поняла его и простила. Увы, поздно – после его смерти. Но сейчас, во время рассказа Гленна Миллера, она как будто заново увидела себя семнадцатилетней девочкой, бегущей под градом осколков к тому месту, где в воронку упал английский лейтенант, дороже которого тогда не было никого на свете. Сейчас она, пожалуй бы, не поддержала подобных действий и очень сомневалась в том, что открытие фронта в Арденнах действительно принесло бы благо Германии, даже если бы и ускорило падение гитлеровского режима. Что-то было в этом низкое, неблагородное, что покоробило ее. Особенно обещание гарантий со стороны генерала Эйзенхауэра, такая мелочная забота о собственном благе на фоне трагедии своего народа, проигрывающего войну. Боевые офицеры собирались отдыхать на пляжах в Майами, в то время как дети их соотечественников гибли бы под бомбежками в осажденном Берлине. Нет, это была какая-то другая история, отличная от истории фон Штауфенберга, не заботившегося ни о каких гарантиях для себя. И Маренн остро почувствовала это. Вряд ли здесь речь шла о патриотизме, скорее о бегстве с тонущего корабля.

– Фрау Сэтерлэнд, могу ли я спросить вас?

Голос Гленна донесся до нее как будто издалека. Она настолько погрузилась в свои мысли, что на какое-то время забыла о его существовании.

– Да, конечно.

Маренн повернулась к музыканту.

– Я слушаю вас.

– Я уже спрашивал вас вначале, но вы ответили уклончиво. Я бы хотел спросить еще раз, – он повторил настойчиво. – Что будет со мной дальше? После того как мне уже не надо будет находиться в клинике? Меня направят в лагерь для военнопленных?

– Я ответила уклончиво, Гленн, потому что сейчас об этом трудно судить, – сказала Маренн, вздохнув. – Судя по тому, как идет восстановление тканей и функций организма, потребуется еще месяца полтора прежде, чем можно будет говорить о полном восстановлении. Сейчас, когда вы дали показания и будет составлен протокол, подтверждающий это, картина на ближайшее будущее для меня ясна, – она сделала паузу. – Вы останетесь здесь, в Шарите, и будете проходить лечение дальше. В противном случае, я полагаю, был бы рассмотрен вопрос о переводе вас в Моабитскую тюрьму, которая находится в ведении четвертого управления РСХА, и там вами бы уже занимался тюремный доктор, а также следователи. Все это, как вы понимаете, было бы менее приятно. Здесь же для вас ничего не изменится. Я могу гарантировать вам, что эти полтора месяца вы проведете в этой палате, – она улыбнулась, – под присмотром фрау Кнобель, с которой, как я понимаю, вы подружились. Я в ближайшее время уеду к действующей армии под Кюстрин, а затем, вполне вероятно, на Балатон. Но для вас это ровным счетом не имеет никакого значения. Фрау Кнобель не уезжает, она остается здесь. Вас будет навещать мой коллега, доктор Грабнер, его квалификация ничуть не меньше моей, так что можете ему смело доверять. Однако загадывать дальше, чем на месяц-полтора, я думаю, не стоит. – Маренн продолжила задумчиво. – Не все зависит от нас с вами. Положение на фронтах очень быстро меняется. Я верю в то, что усилия наших военных, направленные на то, чтобы остановить наступление большевиков и ваших соотечественников, принесут плоды, поймите меня правильно, – она приподняла брови, – но если Берлину будет угрожать опасность, клиника конечно же будет эвакуирована, и вы отправитесь вместе со всеми ранеными. Как будут развиваться события дальше, ни вы, ни я не знаем. Как бы ни повернулось, вы находитесь в немецком госпитале, где лежат раненые немецкие солдаты и офицеры, причем солдаты и офицеры элитных эсэсовских частей, так что в любом случае он будет обороняться, просто так брошены под бомбежкой вы не будете. Вы мне верите? – спросила она серьезно.

– Да, верю, – кивнул Гленн, но лицо его было грустным. – Давно известно, что ценой предательства можно купить жизнь, и даже вполне комфортную, – добавил он горько.

– Люди в непредвиденных обстоятельствах сами делают выбор, – ответила Маренн спокойно. – Могу вам сказать, если вас это утешит, что и мне даже в очень юном возрасте пришлось оказаться в такой ситуации, когда просто необходимо было занять какую-то сторону в очень остром конфликте, конфликте, в котором решалось будущее всей страны. Причем и на той и на другой стороне находились очень близкие мне люди – приемный отец и возлюбленный, и кого бы из них двоих я ни выбрала, я бы предала другого. Признаюсь, я и до сих пор не уверена, что сделала правильный выбор, но я выбрала то, что тогда казалось мне справедливее, а таковым, как показало время, вовсе и не являлось. Однако решение надо было принимать тогда, а не после, и я думала так, как думала. И сделала так, как сделала. – Она вздохнула. – В вашем случае, если сказать честно, я не вижу особых поводов для угрызений совести. Мне не нравятся циничные заявления вашего начальства, Гленн, но в какой-то степени генерал Арнольф прав. Американский агент мадемуазель Жюли Делакруа, чья судьба еще как-то могла волновать ее шефов в Вашингтоне, находится в Париже, то есть она фактически в безопасности среди своих. Конечно, вполне возможно, что она присоединилась к своему жениху барону фон Венцлову, но я не верю, что он готов поступить настолько опрометчиво. Привести прямо в штаб к фон Рундштедту, который тоже после покушения находится под наблюдением гестапо, хоть и поддержал фюрера, американского агента? – Маренн пожала плечами. – А как же безбедное будущее, на которое они оба рассчитывали и гарантии которого вы им должны были предоставить? Что-то здесь не связывается. Нет, фон Венцлов, конечно, бережет Жюли, она для него ниточка в будущее, и она, конечно, ждет в Париже, когда все закончится, чтобы соединиться с возлюбленным. Что касается барона фон Венцлова – о его судьбе размышляю я, о его судьбе после моего доклада будут размышлять другие, более высокие чины в рейхе. Но, как правильно заметил ваш начальник генерал Арнольф, его это не касается. Вполне может не касаться и вас. К тому же, насколько мне известно, американские уставы не запрещают военнослужащим давать показания, когда они оказываются в плену ради спасения жизни. Это, конечно, не поощряется и к героизму не приравнивается, но никаких карательных мер за это не предусмотрено. И американские военнопленные пользуются всеми правами согласно Женевской конвенции 1929 года.

– Это значит, что я даже теперь смогу написать письмо Хелен и сообщить ей, где я нахожусь? – на бледном лице Гленна промелькнула неожиданная радость.

– Теперь, когда вы сообщили все, что интересовало наше командование, я думаю, да, сможете, – предположила Маренн. – Но это решаю не я. Однако я обязательно доведу до сведения бригаденфюрера это ваше желание. Насколько мне известно, американские военнопленные передают письма через Красный Крест и даже получают ответы, – она улыбнулась.

– Хелен узнает, что я жив! – На лице Гленна также засветилась улыбка. Казалось, он вмиг забыл все свои сомнения. «Да и что ему сомневаться? – подумала Маренн. – Упрекать себя за мадемуазель Делакруа и какого-то барона фон Венцлова, которых он никогда не видел? Он и так достаточно долго размышлял, стоит ли открывать их имена, что делает ему честь. Но дальше они должны позаботиться о себе сами. И, скорее всего, позаботились. Сообщить жене, что он жив, – это для него конечно же важнее».

– Я полагаю, Гленн, что надо смотреть правде в глаза, – сказала она негромко после паузы. – Вы не должны винить себя в предательстве. Как я уже говорила, в каждом подобном деле две стороны. И в вашем поручении, которое вы должны были исполнить, тоже участвовали две стороны. Я уверена, что, узнав, что вы не прибыли в Париж, мадемуазель Делакруа сообщила обо всем своим соратникам в штабе барона фон Рундштедта, и я не удивлюсь, если мы вовсе не обнаружим там барона фон Венцлова. Он тоже вполне уже мог перейти на сторону американцев. Вы дали ему достаточно времени своим молчанием, чтобы принять меры к обеспечению собственной безопасности.

– Но мое командование думает, что я погиб над Ла-Маншем, – возразил Гленн. – А это значит, они не знают, что я плену, и могли не предупредить заговорщиков.

– Американское командование вовсе не уверено, что вы погибли, – возразила Маренн. – Американские газеты вышли с заголовками, что знаменитый музыкант Гленн Миллер пропал без вести. Это как раз не исключает того, что вы оказались в плену. Я уверена, разведка приняла все меры безопасности.

– Хелен не знает точно, что я погиб? – удивился он. – Она, возможно, надеется? – Его бледные пальцы, с которых недавно сняли повязки, нервно сжимали и разжимали край одеяла.

– Точно не знает. Ей сообщили, что вы пропали без вести, вас ищут, – ответила Маренн. – И, написав письмо, если это будет позволено, вы известите ее, что надежды ее не напрасны.

– Вы сказали, фрау Сэтерлэнд, «своим молчанием вы дали достаточно времени заговорщикам, чтобы позаботиться о собственной безопасности»? – неожиданно переспросил Гленн. – Вы так сказали? Я не ослышался?

– Если я еще не разучилась правильно говорить по-английски, это именно то, что я имела в виду, – подтвердила Маренн.

– То есть вы догадались, что я вспомнил гораздо раньше, чем сейчас сказал вам, – Гленн Миллер покачал головой. – Вы думаете, я пытался вас обмануть?

– Вы пытались спасти людей, жизнь которых зависела от вас, – ответила Маренн негромко, глядя ему в глаза. – И я не могу вас упрекнуть за это, только лишь скажу, что это благородно. Вы дали им шанс спастись, и они сами виноваты, если не воспользовались им. Да, я, конечно, заметила, что память вернулась к вам раньше, чем вы позволили мне сами узнать об этом. Это моя профессия, я четко вижу такие вещи. Нельзя досконально помнить собственные музыкальные произведения, сочинять музыку и не вспомнить два – три не очень сложных имени.

– Но вы не стали подвергать меня допросу и никому об этом не сообщили? – удивился Миллер.

– У меня в эти дни была задача поважнее, – призналась Маренн. – Вас напрямую это не касалось, но косвенно – касалось тоже. К тому же, упустив несколько дней, мы ничем не рисковали. Не получив гарантий безопасности, заговорщики в штабе Рундштедта вряд ли что-то предприняли. И в этом я оказалась права. Никаких известий из Арденн об открытии фронта и массовой сдачи в плен, по счастью, не поступало. Так что они не решились действовать на свой страх и риск. Зато я дождалась, что вы сами решились мне рассказать о вашем задании, а это намного важнее.

– Могу ли я спросить, когда вы доложите своему начальству? – спросил Гленн настороженно.

– Вас интересует, когда вы сможете написать письмо Хелен? – догадалась Маренн. – Я сделаю это сегодня же. Тем более я уверена, что у меня будет такая возможность. Я обязательно сообщу вам, когда разрешение будет получено, – пообещала она. – А пока занимайтесь музыкой, сколько вам позволяют силы. Я обязательно скажу доктору Гарднеру, что я разрешила вам, чтобы он не препятствовал, когда я уеду. Я буду признательна, если вы еще немного подучите мою Джилл. Она, конечно, тромбонисткой не станет, – Маренн рассмеялась, – но на службе у нее большое напряжение, она устает, а уроки игры на тромбоне – прекрасный способ немного расслабиться и отвлечься. Тем более под руководством такого блестящего мастера, как вы, Гленн.

– Фрейляйн Джилл и ее подруга обещали приехать сегодня вечером, – напомнил Гленн, заметно повеселев. – Я буду ждать их.

– Они приедут, не сомневайтесь, – заверила его Маренн. – И если даже кому-то из них придется остаться на службе допоздна, вторая в это время обязательно будет свободна. Так что готовьте учебный материал и набирайтесь терпения, – посоветовала она шутливо. – Насколько я знаю Джилл, она капризная ученица. Да и Зилке не намного старательней.

– Фрау Сэтерлэнд, вас просит к телефону ваша дочь.

Дверь открылась, и на пороге появилась медсестра Кнобель.

– Я сказала, что вы заняты, но у нее что-то срочное, – объяснила она. – Вы подойдете к телефону?

– Да-да, конечно, – Маренн встала. – Сейчас я ей обо всем напомню, – с улыбкой пообещала она Гленну и вышла в соседнюю комнату.

– Я слушаю.

Подойдя к столу, она взяла трубку, которая лежала рядом с аппаратом.

– Мама, ты просила, чтобы я сообщила тебе, когда вернется бригаденфюрер, – услышала она в трубке голос дочери. – Он только что приехал и приказал мне, чтобы я вызвала тебя к нему. Я передала ему документы, которые ты оставила. Кроме того, тут только что принесли какие-то результаты исследований из лаборатории четвертого управления. Вальтер сказал, что он ждет тебя срочно.

– Хорошо, Джилл, я поняла тебя. Я сейчас приеду, – ответила Маренн, чувствуя, как взволнованно забилось сердце.

– Тебе выслать машину? Ральф может за тобой приехать, – предложила Джилл.

– Нет, благодарю, – отказалась Маренн. – Я еще не отпустила шофера, который привез меня в Шарите. С ним и приеду.

– Хорошо. Я сейчас доложу Вальтеру, – быстро проговорила Джилл. – Мы ждем тебя.

– Не забудь, что у тебя сегодня урок, – напомнила ей Маренн с улыбкой. – Я только что говорила с Гленном. Он высокого мнения о твоих способностях.

– Конечно, я приеду, если смогу, – ответила Джилл. – Мне так нравятся его уроки. Но даже если я не смогу, приедет Зилке, – весело пообещала Джилл и повесила трубку.

– Вы уезжаете, фрау Сэтерлэнд, – спросила осторожно медсестра Кнобель, когда Маренн отошла от телефона. – Будут какие-то распоряжения относительно состояния больного?

– Да, фрау Кнобель, – ответила Маренн задумчиво. – Я сейчас направляюсь на Беркаерштрассе. Меня вызывает бригаденфюрер. Сообщите, пожалуйста, об этом профессору де Кринису, – попросила она. – Он сможет найти меня там, если возникнет необходимость. Касательно состояния господина Миллера, я наблюдаю явное улучшение, так что продолжайте лечение по плану, который мы составили, – заключила она.

– Слушаюсь, фрау Сэтерлэнд.

– Гленн, я пока прощаюсь с вами, – Маренн снова вошла в палату Миллера. – Меня вызывает мой шеф, и это наверняка касается вас, – она сочла необходимым сообщить ему об этом. – Я передам бригаденфюреру Шелленбергу все, что вы мне сообщили, а также узнаю от него некоторые обстоятельства, которые также могут иметь влияние на вашу судьбу. Как только вернусь, сразу зайду к вам. Не тревожьтесь, – добавила, заметив, что взгляд музыканта стал напряженным. – Я думаю, для вас у меня будут хорошие новости.

– Я буду ждать, фрау, – ответил Миллер негромко.

– Лучше займитесь сочинением новой пьесы, – посоветовала она. – Так время пройдет быстрее, и вы отвлечетесь. Кстати, я не спросила вас, как она называется.

– Я пока не придумал названия, – ответил Миллер смущенно. – Но, я думаю, я посвящу ее вам. Ведь это благодаря вам я не только выжил, но вспомнил ноты, ко мне вернулась способность сочинять. И у меня даже есть надежда когда-нибудь вернуться домой и сыграть эту новую пьесу публике. Это будет лирическая пьеса, – уточнил он. – О мудрости, о добре, о торжестве жизни. Не знаю, можно ли будет под нее танцевать, но, надеюсь, она будет красивая. Все свои пьесы я посвятил Хелен, – признался он. – И это первый раз, когда я сочиняю для другой женщины, – добавил он смущенно. – Но вы спасли меня там, где уже и Хелен была бессильна мне помочь. Не думаю, что она будет ревновать. Во всяком случае, я объясню ей, если увижу ее, – он запнулся. – Я думаю, она поймет.

– Я всего лишь исполняю то, что должна исполнять, – Маренн покачала головой. – Но для меня это очень приятно, стать героиней вашей новой пьесы, – улыбнулась она. – Во всяком случае, я с удовольствием послушаю ее, когда пьеса будет готова.

«Почти уверена, что Скорцени не упустит случая иронически высказаться, когда узнает, что для меня теперь сочиняют музыку, – подумала она, снимая халат в кабинете. – Он обязательно скажет: мол, половина европейских музеев завешана картинами с твоим изображением, начиная с Серта и твоего возлюбленного английского лейтенанта, а также многих его последователей, в особенности английской школы, которые рисуют твои изображения, даже попадая в плен, как тот англичанин в Арденнах. А в Америке теперь для тебя сочиняют музыку. Что ж, пусть он говорит, что ему захочется, – она надела шинель и, пройдя по коридору, спустилась вниз, к машине. – Меня сейчас более всего интересует, какое вещество обнаружено в крови Гудрун. И достаточно ли это серьезный компромат на фон Херфа и стоящего за ним Бормана, чтобы можно было отдать его Мюллеру и он закрыл бы лабораторию фон Херфа в Дахау. А за это добиться от него отмены расследования по делу фон Венцлова и согласия на то, чтобы американский музыкант Гленн Миллер оставался в Шарите под моим присмотром. Вот что на сегодняшний день по-настоящему важно».

Снег шел все гуще. Машина довезла Маренн до особняка шестого управления на Беркаерштрассе и остановилась, шурша шинами по вязкой снежной «каше» перед пропускным пунктом. Поблагодарив шофера, Маренн вышла из машины и направилась к дежурному. Все ее мысли были сосредоточены на результатах анализа Гудрун, которые получил Вальтер, и тех возможностях, которые могут предоставиться, если в анализах содержатся компрометирующие фон Херфа данные, – в последнем Маренн не сомневалась. Подходя к воротам, она вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Маренн остановилась, повернула голову вправо и улыбнулась. Из-под заснеженных еловых лап, пробивающихся сквозь просветы в ограде, на нее смотрели два внимательных зеленых глаза – лисица. Лисицы издавна водились в Берлине, они неплохо чувствовали себя в городе, и городские власти тщательно следили за тем, чтобы животных не убивали, – подобное очень строго каралось полицией. Также старались способствовать, чтобы животные не голодали и размножались. Как-то года два назад и у них в Грюнвальде Джилл нашла перед самым домом маленького испуганного лисенка. Он жалобно скулил, попав в яму, устроенную садовником. Тогда Оальф фон Фелькерзам достал малыша, и его отнесли к озеру, где нередко встречали лисиц и находили норы. Конечно, в условиях войны, когда в столицу и окружающие районы хлынула масса беженцев из прифронтовой зоны, это становилось все сложнее – и для людей не всегда хватало продовольствия. Однако специальным циркуляром было указано всем государственным учреждениям устраивать кормушки из отходов для зверей, птиц, оставшихся без хозяев собак и кошек. Лишившихся дома питомцев подбирали и отправляли в приют, устроенный при зоопарке. Берлин почти каждую ночь подвергался налетам, и Маренн хорошо знала, как пугающе это действует на животных. Даже Вольф-Айстофель, боевой пес, бывавший под артобстрелом, обычно настораживался, а то и начинал подвывать, когда слышал пронзительный звук сирены. В гестаповских вольерах собаки лаяли, бросались на стены. А вот лисам, как оказалось, хоть бы что. Они даже не убежали из города и продолжали пользоваться проложенными веками тропками. Их нисколько не пугали ни приближающиеся орды большевиков, ни налеты авиации их союзников. Вот и эта рыжая красавица, вероятно, прибежала к кормушке полакомиться и теперь ждала, когда Маренн пройдет, чтобы бежать дальше по своим делам. «Ухожу, ухожу», – подумала Маренн, улыбнувшись. Ветка дрогнула – острая черная мордочка лисицы высунулась на мгновение, цепкий взгляд быстро скользнул по человеку, затем лисица развернулась и скрылась за пушистой елкой – только рыжий хвост с пушистым белым концом мелькнул между ветвями. Показав удостоверение, Маренн прошла на территорию особняка. Проходя по аллее к главному входу, она видела, как лисица бегает по поляне между елками, склонив морду к земле и что-то вынюхивая.

В приемной Шелленберга Маренн встретила Джилл.

– Ральф ушел к шифровальщикам. Бригаденфюрер ждет тебя, – сообщила она, помогая снять шинель. – Он приказал доложить ему сразу же, как ты приедешь.

– Хорошо, я сейчас иду.

Маренн поправила волосы перед зеркалом и, одернув мундир, пошла вслед за дочерью. Шелленберг сидел за столом. Он разговаривал с кем-то по телефону, и когда Маренн вошла, жестом пригласил ее сесть, указав на кресло рядом со столом.

– Я пошла, я жду тебя в приемной, – шепнула Джилл и закрыла дверь. Маренн прошла в кабинет и села в кресло.

– Что ж, я должен тебе сообщить, что новости у нас сегодня весьма обнадеживающие.

Шелленберг закончил разговор, повесил телефонную трубку и внимательно посмотрел на нее.

– Во-первых, заговорил Рильке, – сообщил он. – Видимо, он отчаялся получить помощь от своих бывших руководителей, а может, и вовсе даже не желает снова попасть в их руки, так как боится, что они просто уничтожат его. К тому же он наркоман со стажем, и потребность в зелье подхлестывает его разговорчивость. Ральф только что передал мне протокол его первого допроса, – раскрыв папку, Вальтер показал ей бумагу. – Получив обещание, что он никогда не окажется перед своими прежними начальниками, он во всех подробностях описал свои связи с фон Херфом-старшим, а также схему, по которой они получали из Южной Америки весьма опасное вещество, которое фон Херф-младший использовал в своей лаборатории в опытах над заключенными, а также распространяли его подпольно. Куда направлялись полученные деньги, Рильке, конечно, не знает, он для этого слишком незначительная фигура, но свое дело он сделал – раскрыл всю известную ему сеть распространителей и хранителей зелья, охватывающую не только школу в Оберсдорфе, но и с десяток школ по всему рейху. Деньги за все это собирались немалые, и если учесть, что негласным покровителем фон Херфа-старшего является не кто иной, как Борман, то нет никакого сомнения, что поступали эти деньги в партийную кассу, – заключил Шелленберг и сделал паузу, закурив сигарету. – Нет, не в ту, которая существует легально, – добавил он, заметив, как удивленно приподнялись брови Маренн. – А на специальные счета, в так называемый тайный «бассейн», где собираются средства для существования и развития партии в подпольных условиях в случае самого худшего развития событий – если рейх будет разгромлен. Об этих счетах, я уверен, ничего не известно даже фюреру. Борман просто не ставит его в известность. Потому что, если рейх будет разгромлен, – Шелленберг снова сделал паузу, – партию явно возглавит кто-то другой.

– То есть они незаконно распространяют наркотическое вещество, собирают поступающие деньги для будущих нужд партии, а заодно используют его, чтобы ставить эксперименты над живыми людьми в Дахау и выкачивать на это средства из бюджета рейхсфюрера уже легальными способами? Это очень любопытно. – Маренн покачала головой. – Я понимаю. Там должны быть суммы, ради которых стоит рисковать нынешним положением в рейхе, не сомневаюсь, тем более что все и так трещит по швам. И это то самое вещество, которое фон Херф-младший дал Гудрун, по ошибке или со страха – не важно? Что это за вещество? – спросила она, неотрывно глядя на Вальтера. – Что показал анализ Гудрун?

– Экспертиза показала, что препарат, использованный фон Херфом в случае с Гудрун, имеет растительное происхождение. Мюллер только что прислал мне заключение его лаборатории. Вот, взгляни.

Вальтер Шелленберг протянул Маренн мелко разлинованный, целиком исписанный лист с печатью четвертого управления РСХА. Она взяла лист в руки и быстро пробежала взглядом содержание.

– Это вещество добывают путем выпаривания из побегов растения, называемого бругмансия ядовитая. Оно произрастает в Южной Америке – своеобразная разновидность дурмана. При обработке этого растения получается вещество скополамин, – продолжил тем временем Вальтер. – Очень опасный элемент, который полностью парализует волю человека и делает его совершенно покорным. При этом он совершенно не затрагивает другие аспекты деятельности мозга и нервной системы. Препарат ужасен тем, что вызывает зависимость буквально со второго применения и избавиться от этой зависимости очень трудно. При определенных дозах вызывает амнезию. Его часто используют преступные кланы в Южной Америке, когда похищают людей и им требуется, чтобы их жертвы все забыли, – пояснил Шелленберг. – Препарат работает так, что мозг жертвы продолжает функционировать без сбоев, но неспособен удержать информацию. Еще древние индейцы использовали это растение, чтобы хоронить вместе с умершими вождями их жен и рабов, так как считалось, что в загробном мире они не должны быть одиноки. Несчастных хоронили заживо, и под воздействием препарата они не могли ничего предпринять, чтобы избавиться от этой участи. Индейцы назвали скополамин «Дыхание смерти». Очень подходящее название. – Шелленберг невесело усмехнулся.

– Хотя, как я понимаю, достать в рейхе скополамин свободно невозможно, – пробежав взглядом бумагу, Маренн внимательно посмотрела на бригаденфюрера, – я подозреваю, что для Мюллера этот препарат не новость. И этим объясняется, что анализ был готов так быстро, они быстро его вычислили.

– Да, для Мюллера это не новость, – подтвердил Шелленберг. – В гестапо используют его в качестве «сыворотки правды» во время допросов, – сообщил он мрачно. – С методами Мюллера можно не соглашаться, но они действуют, как действуют, и не спрашивают наших советов.

– Я понимаю, – Маренн кивнула. – Но я спрашиваю не для того, чтобы заняться перевоспитанием Мюллера и его сотрудников. Я хочу понять, он наверняка пользуется теми же источниками, как он мог не знать, что скополамин оказался в распоряжении фон Херфа, и тот так свободно им пользуется, как будто это обычная витаминная пилюля.

– Насколько я понимаю, гестапо для этих целей использует обычных уголовников, у которых свои связи с южноамериканскими наркобаронами, – ответил Шелленберг, – и то, что скополамин свободно «гуляет» в Дахау, в десятке школ в окрестностях Берлина и во всей остальной части Германии, для Мюллера не новость. Он всерьез озаботился этим и уже собрал следственную группу для выяснения всех этих связей. Он очень не любит, когда кто-то лезет в его епархию и тайно «гадит», как он выражается, а наркотики – это сфера деятельности его уголовной полиции. Нет, никакой общей поставки не имеется, это совершенно ясно, – заметил Шелленберг серьезно. – Конечно, в первую очередь все подозрения падают на обергруппенфюрера фон Херфа, главу кадрового управления. Но подобраться к нему будет не так-то просто. Судя по всему, поставки скополамина налажены под прикрытием самого Бормана, а он так просто не сдаст своих людей и сумеет защитить фон Херфа.

– Против Бормана есть только одно оружие – рейхсфюрер, – произнесла Маренн негромко. – Я не думаю, что рейхсфюрер останется равнодушным к тому, что его дочь попытались сделать наркоманкой.

– Это верно, – кивнул Шелленберг, – и я сейчас уже готовлю доклад, – сообщил он. – Адъютант рейхсфюрера Брандт сообщил мне, что рейхсфюрер готов принять меня вечером после того, как вернется из ставки. Я собираюсь ознакомить его и с показаниями Рильке, и с результатами анализа Гудрун, и с тем заключением, которое дали доктор де Кринис и доктор фон Майндорф. Думаю, что все это достаточно весомые аргументы для того, чтобы рейхсфюрер занял нашу сторону. Но, как ты понимаешь, – добавил он, затушив сигарету в пепельнице, – все решится в поединке рейхсфюрера и Бормана за фюрера – кто успеет доложить первым, кто сумеет склонить фюрера на свою сторону. Уверен, что, понимая, как много стоит на кону, Борман сейчас тоже не сидит без дела, он ищет возможности спасти ситуацию и обеспечить пути отступления для своих людей. Как бы там ни было, я почти уверен, что добиться ареста фон Херфа-старшего нам вряд ли удастся. Максимум, на что мы можем рассчитывать, – это его отставка с поста. Это, я полагаю, реально.

– Главное, чего добиваюсь я, – это закрытие лаборатории фон Херфа-младшего в Оберсдорфе и Дахау и прекращение его экспериментов, – горячо возразила Маренн. – Фон Херф-старший меня тревожит лишь постольку, поскольку он – та главная надстройка, которая все это прикрывает и обеспечивает. И оба они, можно не сомневаться, под видом обеспечения интересов партии сколачивают и для себя весьма неплохие состояния. Я добиваюсь, чтобы фон Херф отказался от этой ужасной задумки с суперагентом, для которой он хочет использовать музыканта Гленна Миллера, а также прекратил издеваться над людьми в Дахау. Если в результате получится хотя бы это, я буду считать, что добилась желаемого. Кстати, о Гленне Миллере.

Маренн встала и подошла к окну – рыжая лисица все еще бегала между елями у ограды. Маренн постояла несколько мгновений молча, сосредоточиваясь и собираясь с духом. Вальтер Шелленберг не торопил ее, терпеливо ожидая, что она скажет дальше.

– Кстати, о Гленне Миллере, – повторила она и повернулась. Подошла к столу.

– Я обязана доложить. И я думаю это, – сказала она негромко, глядя в лицо бригаденфюрера. – Гленн Миллер сегодня назвал мне имена заговорщиков, с представителем которых ему было поручено встретиться в Париже его американским руководством.

– Имена заговорщиков в штабе Западного фронта? – переспросил Шелленберг. – Тех, кто остался после раскрытия заговора и самоубийства фельдмаршала фон Клюге?

– Да, – подтвердила Маренн. – Собственно, он назвал только одно имя, одного офицера – это адъютант фон Клюге барон фон Венцлов. Вторая персона – это невеста фон Венцлова, французская танцовщица Жюли Делакруа, которая должна была встретиться с Миллером в Париже и получить гарантии для участников заговора.

– За что же они требовали гарантий? – усмехнулся Шелленберг. – Что такого ценного для американцев они намеревались сделать? Убить фельдмаршала фон Рундштедта? Но у фюрера это не последний фельдмаршал. Ряды их поредели после раскрытия заговора фон Штауфенберга, но кое-кто все-таки имеется в запасе, и профессиональная квалификация их достаточно высока.

– Они намеревались открыть фронт в Арденнах, чтобы дать возможность американцам свободно пройти «линию Зигфрида» и ударить на Новиль и Сен-Вит. Они собирались сделать то же самое, что сделали англо-французские повстанцы в 1918 году, когда, – Маренн запнулась и даже покачнулась от волнения, едва совладав с чувствами, – когда я навсегда рассталась со своим приемным отцом, маршалом Фошем, – добавила она глухо. – Гленн рассказал мне это в благодарность за то, что я оказала ему помощь. Но, что касается меня, я и сама не знаю, как мне к этому относиться.

Она села в кресло и опустила голову, прижав ладонь ко лбу.

– Во всяком случае, мой бригаденфюрер, – продолжила она все так же глухо, – вы дали поручение, я докладываю, что оно выполнено. Я полагаю, Ральф составит протокол по всей форме? Я вряд ли смогу сделать это правильно.

Она подняла голову. Шелленберг откинулся на спинку кресла и молчал, глядя перед собой. Маренн не могла не заметить, что лицо его побледнело и он взволнован, хотя не хочет показывать это.

– Я очень надеюсь, что этот барон фон Венцлов бежал, – добавила Маренн. – Ведь он же понимает, что, раз посланец американцев исчез, вполне возможно, что его захватило гестапо, а значит, над ним самим и его невестой нависла опасность. Неужели он все еще находится в штабе фон Рундштедта?

– Это легко узнать, – ответил Шелленберг и, не глядя на нее, нажал на кнопку, вызывая адъютанта.

– Мой бригаденфюрер.

Ральф фон Фелькерзам вошел в кабинет и встал у двери, вытянувшись.

– Здравствуйте, фрау Ким, – добавил он чуть погодя.

– Здравствуйте, Ральф. – Маренн кивнула, обернувшись.

– Ральф, немедленно свяжитесь со штабом ОКВ, – приказал Шелленберг. – И соберите для меня все данные о некоем бароне фон Венцлове. Он служил в штабе Западного фронта адъютантом фельдмаршала фон Клюге, это все, что пока о нем известно. Соберите все данные. Возраст, семья, послужной список, награды, связи. Потом доложите мне.

– Слушаюсь, бригаденфюрер, – Ральф фон Фелькерзам щелкнул каблуками. – Будут еще приказания?

– Нет, идите, – сухо распорядился Вальтер. – Выполняйте.

– Слушаюсь.

Адъютант вышел и закрыл дверь. Маренн с удивлением взглянула на Шелленберга.

– От того, что узнает Ральф, будет зависеть, нужно ли составлять протокол, – ответил тот устало на ее невысказанный вопрос. – Бросить человека в лапы гестапо – дело нехитрое, но вполне вероятно, что и нам самим могут пригодиться связи этого барона, – объяснил бригаденфюрер. – Его связи с американцами в первую очередь. Что касается «линии Зигфрида», – он криво усмехнулся, – что сейчас о ней горевать? Она была прорвана американцами 29 января без всякого участия барона фон Венцлова. Хотя, если он до сих пор находится в штабе фон Рундштедта, он, конечно, поучаствовал… в ее обороне, как я понимаю. Теперь эта линия и все, что там происходило в Арденнах, не представляет никакого интереса, так как сражение нашими военными проиграно. Мы должны думать ни о том, как бы кого наказать за то, что даже не было сделано, а только планировалось, а как нам избежать катастрофы, которая явно не за горами, и тут все средства хороши. Все средства для выхода из войны на два фронта. И барон фон Венцлов с его танцовщицей тоже могут пригодиться. Все зависит от того, насколько у них тесные связи с этим американским генералом Арнольфом и насколько тот влиятелен в Штатах.

– Я обещала Гленну, что постараюсь использовать эту информацию, чтобы не передавать его в гестапо, а по возможности оставить в Шарите, насколько это возможно, – осторожно заметила Маренн.

– Не думаю, что Мюллер будет очень настаивать на том, чтобы заполучить американского музыканта, – Шелленберг покачал головой. – Зачем он ему? Чтобы арестовать барона фон Венцлова? Он имел все полномочия арестовать его сразу после заговора 20 июля, когда застрелился фон Клюге. Но не сделал этого. Сейчас, после полной катастрофы в Арденнах, этот Венцлов с его любовницей ему тем более не нужны. Ему сейчас хватит забот с фон Херфом, Борманом и всей этой историей с поставками наркотиков. Это для него куда более интересное занятие, соответствующее его рангу и масштабу, – борьба на самых верхах, чем ловить какую-то мелочь по армейским штабам. Что же касается Гленна Миллера, закрытие лаборатории фон Херфа в Дахау само по себе будет означать конец всех его проектов, и Миллер останется в полном нашем распоряжении. Если ты считаешь, что он еще некоторое время должен находиться в Шарите, пусть там находится, я не возражаю. Но фон Венцлов, его танцовщица и Гленн Миллер – это еще одна ниточка, которую мы обязаны использовать, чтобы добиться мира для Германии на западном направлении. И именно в этих целях я имею виды на учителя музыки своего самого очаровательного секретаря, фрейляйн Джилл. – Шелленберг сделал паузу. – Мы будем искать через него выходы на запад, как мы ищем по другим направлениям. Сейчас никакая связь не является для нас лишней и ненужной. Самое трудное время только начинается. Наш долг – облегчить Германии ее судьбу. И если этому может помочь музыкант Гленн Миллер, мы будем использовать и его. Мы помогли ему. Пусть он поможет нам.

– Господин бригаденфюрер, мне только что передали информацию.

Дверь в кабинет открылась, снова появился Ральф фон Фелькерзам с кожаной папкой в руках.

– Полковник Вернер фон Венцлов, адъютант фельдмаршала фон Рундштедта, был ранен при артобстреле во время обороны «Линии Зигфрида» и сейчас находится в госпитале в Бергиш-Гладбахе, – доложил Ральф, заглянув в папку, – это недалеко от Кельна. Состояние его тяжелое. Я запросил медицинскую справку, мне обещали предоставить к концу дня.

– Как только получите справку, немедленно передайте ее фрау Ким, – распорядился Шелленберг. – Я хочу, чтобы ты ознакомилась с ней, – он внимательно взглянул на Маренн.

– Слушаюсь, господин бригаденфюрер, – адъютант щелкнул каблуками.

– Ты хочешь, чтобы я забрала этого барона фон Венцлова к нам в Шарите? – догадалась Маренн.

– Да, если удастся договориться с медицинско-санитарной службой вермахта, – подтвердил Шелленберг. – Это возможно?

– Вполне. – Маренн кивнула. – Сейчас многое возможно из того, что было невозможно представить всего полгода тому назад. Ситуация на фронтах ухудшается, все становятся сговорчивее, так как речь частенько идет о выживании. В вермахте сейчас большие трудности с медикаментами и индивидуальными пакетами. Склады разбомблены или просто брошены при отступлении, конвои с поставками из Швейцарии также подвергаются авианалетам и часто не доходят до пунктов назначения. Если раньше невозможно было представить, чтобы вермахт обращался в СС за помощью, они всегда гордо считали, что справятся собственными силами, то теперь гордости резко поубавилось. Мы еще в сорок третьем году создали запасы необходимых медикаментов в Баварских Альпах, они хранятся в надежных убежищах, и доставить их по территории рейха пока не представляет сложности. Конечно, когда мы увидели, что в вермахте сложилась трудная ситуация, мы сразу же предложили свою помощь, и рейхсфюрер одобрил нашу инициативу. Они нашу помощь с радостью приняли. Теперь мы поставляем в вермахт медикаменты и перевязочный материал из наших запасов, они же только меняют маркировку, чтобы не смущала. Так же в связи с нехваткой мест в армейских госпиталях, мы частенько берем к себе их раненых. Так что, я полагаю, никаких трудностей с переводом барона фон Венцлова в Шарите не возникнет, – заключила она. – Я знаю, с кем надо связаться по этому поводу. При необходимости я сама отправлюсь в Бергиш-Гладбах, чтобы на месте посмотреть, в каком состоянии находится полковник и возможно ли его перевезти в Берлин.

– Я думаю, это было бы неплохо, – согласился Шелленберг и взглядом дал понять адъютанту, что тот может идти.

– Я только не понимаю, какую роль может сыграть барон фон Венцлов теперь, – произнесла Маренн негромко, как только дверь за Ральфом закрылась. – Конечно, то, что он попадет в Шарите, значительно увеличит его шансы на выздоровление, и я как врач могу только поддержать это. Но в чем польза от барона фон Венцлова для рейхсфюрера Гиммлера при его попытках наладить контакты с американцами, если там же в Шарите у нас есть Гленн Миллер. Ведь именно он был посланцем генерала Арнольфа, через него устанавливал связи сам Венцлов.

– Достоверно мы этого не знаем, – ответил Шелленберг, просматривая документы. – Пока, во всяком случае. Все, что мы можем получить от Миллера, – это выход на генерала Арнольфа, который, конечно, крупная фигура, но не ключевая. Связи же фон Венцлова и его танцовщицы нам точно неизвестны. Не думаю, что генерал Арнольф был единственной персоной, с которой они пытались установить контакт. Фон Венцлов действовал не в одиночку. Он состоял в группе заговорщиков, возглавлял которую фельдмаршал фон Клюге. Это достаточно крупная фигура, которая могла вести переговоры только с равными себе, с людьми, которые что-то решают, никак не с исполнительской мелочью. И не исключено, что фон Венцлову, раз он был доверенным лицом фон Клюге, эти контакты известны. Все это нам предстоит выяснить, и лучше это сделать у нас в Шарите, не в армейском госпитале. И хотя теперь и абвер подчиняется рейхсфюреру, лишние уши и глаза там совершенно не нужны. Кроме того, не забывай, что в таких делах, как переговоры о сепаратном мире, крайне конспиративных, всегда требуется посредник, и не один. Рейхсфюрер не может предложить мир напрямую генералу Эйзенхауэру. Он сразу же перестанет быть рейхсфюрером, и ничто его не спасет. К тому же напрямую с ним не захотят вести переговоры. Переговоры с СС – это компрометирует американскую сторону. Вермахт – другое дело, они отличились в заговоре, они теперь делают вид, что всегда были в оппозиции фюреру, – Шелленберг криво усмехнулся. – Это их не слушали и потому почти все проиграли. В общем, они почти что пострадавшая сторона. Очень хорошо. Мы используем эту их нынешнюю репутацию в своих целях. Впрочем, точнее сказать, в наших общих целях, – уточнил он. – Ведь оккупация Германии большевиками – я не думаю, что эта перспектива оставляет их равнодушными. Полагаю, что они готовы объединить усилия. Как ты верно заметила, сейчас все готовы договариваться, лишь бы не строить коммунизм в дальнейшем. Что ж, это нам на руку. Барон фон Венцлов и та группа его единомышленников, которых он назовет, я не сомневаюсь, выступят от нашего лица, как группа немецких патриотов, ищущих мира для Германии, а Гленн Миллер станет их посланцем. Конечно, это не единственный для нас вариант, не единственная наша тропка на запад, но одна из многих, которые мы сейчас пытаемся проложить. Уверен, что фон Венцлов согласится на все наши предложения, ведь альтернатива для него одна – расстрел за измену фюреру и рейху. Это шеф гестапо Мюллер может организовать быстро и без всякого нашего участия, – заключил бригаденфюрер.

– Тогда я отправлюсь немедленно в Бергиш-Гладбах, как только получу медицинскую справку от Ральфа и договорюсь с медицинско-санитарной службой вермахта, – решила Маренн. – Я сделаю это до того, как поеду в Кюстрин. Сама привезу фон Венцлова в Шарите.

– Да, если ты сделаешь это сама, это будет надежнее, – согласился Шелленберг задумчиво. На столе зазвонил телефон, бригаденфюрер снял трубку.

– Герр бригаденфюрер, адъютант рейхсфюрера Брандт на проводе, – услышала Маренн голос Джилл. – Он сообщил, что рейхсфюрер готов принять вас в Хоенлихене сегодня в девятнадцать. Мне подтвердить?

– В девятнадцать? – Шелленберг задумался на мгновение. – У меня в девятнадцать совещание с начальниками отделов. Хорошо, фрейляйн, подтвердите, – сказал он решительно. – И передайте Ральфу, что совещание переносится на час раньше, пусть оповестит всех.

– Слушаюсь, мой бригаденфюрер. – Джилл повесила трубку.

– Что ж, сегодня в девятнадцать рейхсфюрер узнает во всех подробностях об играх Бормана за его спиной. И о том, как в этих играх случайно, якобы по ошибке, чуть не отравили его старшую дочь. Не думаю, что он оставит эту информацию без внимания. Это ведь такой хороший повод зацепить Бормана еще разок – доложить фюреру, что партайгеноссе распространяет наркотики в офицерских школах СС. Пусть потом оправдывается, что он старался для блага партии, а вышли недоразумения на местах, как часто бывает. Репутация его будет замарана, и ему придется думать, как отыграться. – Шелленберг рассмеялся. – Наркотики! Фюрер и к табаку относится с большим неодобрением, а тут – наркотики! Да еще в школах СС, где воспитывают цвет нации, ее будущее, можно сказать. Если оно имеется, конечно, – Вальтер покачал головой. – Но фюреру об этом как раз лучше не напоминать.

– Можно ли считать, что этот доклад положит конец деятельности фон Херфа и его лабораторию закроют? – спросила Маренн настороженно.

– Это безусловно, – четко подтвердил Шелленберг. – Ни о каком фон Херфе Гиммлер фюреру и не заикнется, это ниже его уровня. Он сразу возьмется за Бормана – это его главный оппонент. А тому, чтобы оправдаться, ничего не останется делать, как пустить в расход исполнителей. Оба фон Херфа, и старший, и младший, я полагаю, станут жертвами, которые Борман принесет, чтобы спасти себя. Лабораторию в Оберсдорфе закроют, конечно. Мюллер под шумок закроет лабораторию в Дахау. А сам фон Херф-младший вполне может оказаться там же в Дахау заключенным, я это не исключаю. Не зря же Кальтенбруннер вовремя почувствовал опасность и позволил Скорцени предупредить тебя о возможном нападении. Он тоже тайно играет на Бормана в противовес рейхсфюреру, но сообразил, что, раз уж речь пошла о наркотиках и пострадала дочь рейхсфюрера, лучше спрыгнуть с «паровоза», пока не поздно. Теперь он в стороне, и фон Херф-старший действовал от него независимо, и Борману он формально не подчиняется – тот еще обратится к нему за поддержкой, и Кальтенбруннер, конечно, не откажет, хитрый австрийский лис. – Шелленберг усмехнулся.

– А Гленн Миллер избежит этой чудовищной операции по превращению в большевистского функционера, которую фон Херф собирался над ним произвести, – добавила Маренн удовлетворенно.

– Это уж само собой разумеется, – подтвердил Шелленберг.

«Что ж, пусть вспомнит Нью-Йорк, пусть вспомнит несчастную Зельду, которую он довел до сумасшествия, и Скотта, жизнь которого он превратил в ад, – подумала Маренн с горечью. – Это расплата. Она запоздала, конечно, лет на десять. Но в данном случае точно лучше поздно, чем никогда. Жаль только, что Скотт уже никогда об этом не узнает. Мог ли подумать фон Херф тогда, в Америке, что орудием возмездия послужит дочь рейхсфюрера СС, о существовании которой он тогда даже не догадывался. Но жизнь – длинная и витиеватая штука, господин исследователь, иногда можно оказаться там, где не ждешь, и встретиться с тем, с кем никогда бы уже и не должен встречаться, и вспомнить то, что давно не хочешь вспоминать. А заодно и заплатить по долгам, которые давно забыл. Они сгнили в земле, как думалось. Ан нет».

* * *

– Странное дело, в такой сложной ситуации, которая сейчас сложилась на фронтах, казалось бы, какие кадровые перестановки? Работы невпроворот, а тут – на тебе – с утра узнаю, что снят начальник кадрового управления СС обергруппенфюрер СС Максимиллиан фон Херф.

Алик Науйокс пожал плечами, разрезая на тарелке ароматный телячий шницель, приготовленный Агнесс.

– Более того, не просто снят – арестован на рабочем месте! – он сделал паузу, приподняв брови. – За злоупотребления, как сказано. Теперь всем там руководит шеф его личного бюро Франке-Грикш. Пока. Большевики – под Кюстрином, американцы – в Арденнах, а у нас, видите ли, наконец-то поймали главного вредителя. Интересно, чем он злоупотреблял в своем кадровом управлении? – Алик усмехнулся. – Слишком много красоток брал на службу после тесного личного знакомства? Позакрывали какие-то школы, лаборатории. Весь личный состав – на фронт. Ну, я понимаю, – Алик отпил красное вино из бокала, – потери на фронте большие. Но такое пополнение – это смех! Тоже мне бойцы – секретарша фон Херфа и его машинистки из машбюро.

– Я думаю, ты преувеличиваешь, Алик, – заметила Маренн серьезно. – Секретарши и машинистки как раз остались на месте. А то, что закрыли лабораторию в Оберсдорфе, – совершенно оправданное решение. Исследования, которые в ней проводились, может быть, и имели прежде какое-то значение, хотя я всегда относилась к ним неодобрительно, – уточнила она. – Но в сложившейся обстановке – это только лишняя трата денег. Средства нужны на снабжение госпиталей, на организацию эвакуации.

– Может быть, ты и права, – Науйокс махнул рукой. – У нас много бездельников прячется на разного рода секретных объектах, якобы занимаясь важными делами, но реально не приносят никакой пользы. Только хлеб едят даром.

– Кстати, младшего фон Херфа арестовать не удалось, – Скорцени многозначительно посмотрел на Маренн. – Ты знаешь об этом? Как мне сообщил Кальтенбруннер, когда пришли в его лабораторию, он открыл стрельбу и сбежал через тайный ход. Его сейчас ищут агенты Мюллера. Но можно не сомневаться, далеко он не уйдет. У Мюллера к нему личный счет, так что он не забудет о том, чтобы его поймали.

– Фон Херф сбежал? – Маренн ощутила, как в сердце закралась тревога.

– Он устроил себе тайный ход, который не был отмечен на плане лаборатории, – объяснил Скорцени, – поэтому его и не блокировали при аресте. Но, повторяю, от Мюллера он никуда не денется, я в этом уверен.

«Если только все это не было согласовано с Борманом и фон Херф точно знал, что он делает, – подумала Маренн. – Скорее всего, Борман сейчас спрячет его, отведя удар от него, а значит, и от себя, а главным ответчиком выставит его старшего брата Максимилиана фон Херфа. А потом, когда все уляжется, переправит тайно в Южную Америку, туда, куда он вывозит секретные архивы партии и золотой запас. Фон Херф еще пригодится ему, если самому Борману удастся выкрутиться и спрятаться в послевоенном мире. Фон Херф очень тогда будет ему нужен. Правда, вопрос в том, будет ли тогда нужен фон Херфу Борман, – пришла ей в голову ироничная мысль. – Если только ради все того же золота. Нет, опасаться, что он нанесет вред Гленну Миллеру, сейчас не стоит, – продолжала рассуждать она. – Рисковать собой, когда его повсюду ищут ищейки Мюллера, он не станет. В конце концов, у него нет лаборатории, негде проводить эксперименты. Если, конечно, не существует какой-нибудь тайной лаборатории, но на территории рейха – вряд ли. Гестапо все равно бы об этом узнало. Если только в Южной Америке. Но туда еще надо добраться. Пока он ляжет на дно. Но было бы очень хорошо, чтобы агенты Мюллера все-таки нашли его и он оказался в тюрьме, испытав на собственной шкуре хотя бы часть тех лишений и мук, которым он подвергал своих подопытных».

– Кому явно повезло, так это вашему музыканту, – вспомнил Алик, с аппетитом пережевывая шницель. – Куда ни глянь – у него везде удача. Просто в рубашке родился. Самолет, на котором он летел, упал в Ла-Манш, все пассажиры погибли, он – спасся, его спасли, точнее. От такого длительного пребывания в холодной воде любой бы помер, он – выкарабкался, и врач ему отменный попался, и больница прекрасная, лечили его, лечили, хотели из него «суперагента» сделать. Вылечили, я слышал. Он уже на тромбоне играет. Концерты для раненых дает. С фрейляйн Джилл на пару, она ему на пианино подыгрывает. Тут его самое время бы в тыл большевикам послать, подбросить им такой подарочек, глядишь, и весь ход войны переменился бы. – Алик рассмеялся и снова отпил вина из бокала. – А тут пожалуйста, главный мастер по переделке в спецагентов скрылся, а его лабораторию закрыло гестапо. А большевики уже перешли границы рейха. Ну, не везение ли! Играй себе дальше, кушай за счет бывшего противника, так, глядишь, и до конца войны дотянешь. А там, как бы ни закончилось, тебе все выгода. Либо свои освободят, либо немцы обменяют на кого-то или что-то как выдающуюся личность по части музыки.

– Ты так говоришь, как будто ему завидуешь, – заметил Скорцени с иронией. – Хочешь полежать на его месте?

– Полежать я бы не против, – согласился Алик. – С таким вот доктором, – он указал взглядом на Маренн. – Да и фрау Кнобель там еще ничего, сгодится для беседы. Всего остального из его биографии, скажу честно, не хотелось бы.

– Джилл сказала, ты завтра летишь в Бергиш-Гладбах, – положив салфетку на стол, Скорцени повернулся к Маренн. – С каких пор ты инспектируешь армейские госпиталя? Если армейская разведка после покушения на фюрера 20 июля перешла под руководство рейхсфюрера СС, то об армейских госпиталях я ничего не слышал.

– Как командующий Резервной армией рейхсфюрер просто обязан всех их взять на свое обеспечение, – рассмеялся Науйокс. – Это же мечта Бормана – дискредитировать рейхсфюрера, предложив ему возглавить вермахт и направить его сражаться с большевиками. Он знает, что рейхсфюрер с детства мечтал стать полководцем, и хитренько подталкивает его то провести наступление в Эльзасе, то вот возглавить оборону Кюстрина. Хорошо, что у рейхсфюрера хватило ума хотя бы на Кюстрин не согласиться. Одно дело – проводить операцию против союзников, а уж связываться с большевиками – пустое дело. Это значит окончательно похоронить свою репутацию. Пусть там армейские отдуваются. Ну а уж госпиталя – это самая малость, до которой рейхсфюрер может снизойти, чтобы не ехать сражаться с большевиками под Кюстрин, – заключил Науйокс с иронией – Как говорится, обменять деньги на репутацию. Пусть потратимся, зато репутация не пострадает.

– Обергруппенфюрер Гербхардт, глава медицинского управления СС, поручил мне ознакомиться на месте с положением дел в армейских госпиталях после наступления союзников в Арденнах, – ответила Маренн, не желая раскрывать истинную причину своей поездки. – Мы планируем забрать тяжелораненых в Шарите, так как в армейских госпиталях не хватает медикаментов и оборудования для их лечения. А Бергиш-Гладбах – один из главных пунктов, куда эвакуируют всех пострадавших.

Она говорила спокойно, понимая, что речь ее звучит убедительно, но тем не менее отдавала себе отчет, что Скорцени не поверит ей. И она прочитала это в его взгляде. Однако сказать правду все равно не могла.

* * *

Госпиталь в Бергиш-Гладбахе располагался в здании городской больницы. Вокруг в небольшом парке теснились палатки, где также лежали раненые и находились вспомогательные службы, – места в здании не хватало.

– Полковник Вернер фон Венцлов. 198-я пехотная дивизия.

Оберштабсартц, начальник дивизионного госпиталя, полковник медицинской службы Маркус Ройс, пожилой и усталый, сдвинул очки к переносице и заглянул в регистрационную карточку.

– Очень тяжелый случай, фрау Сэтерлэнд, – заметил он серьезно. – Осколочное проникающее ранение грудной клетки с обширным поражением плевральной полости. Поступил 28 января. Рассечена правая лопатка, фактически частичное разможжение легкого, открытый пневмоторакс. Надо отдать должное батальонным медикам, доставили очень быстро, на месте ввели морфин, наложили повязку, чтобы перекрыть поступление воздуха. Травматический шок. На операцию поступил сразу же. Я сам оперировал, хотя сейчас реже этим занимаюсь, больше административной работой, – признался он. – Но у меня четыре хирурга, и все были заняты, а тут такой случай, – он покачал головой, – отложить, значит, все, потерять пациента. Пришлось отложить административные дела. Знаете, фрау Сэтерлэнд, я в 1916 году под Верденом раненых оперировал, вот где была мясорубка, но такие случаи, как этот, попадались нечасто.

– Я понимаю, я читала справку, – кивнула Маренн. – В каком состоянии раненый? Какой прогноз?

– Операция прошла штатно, – ответил Ройс, пожав плечами. – Провели противошоковую терапию, переливание крови. Рану вычистили. Провели резекцию ребер и поврежденной части легкого. Рану закрыли. Пришлось выкроить лоскут мышцы, очень широкий разрез. Наложили заплатку, так сказать. – Он улыбнулся и, сняв очки, протер их кусочком замши. Сейчас проводим рентгенографические наблюдения.

– И что показывает рентген?

– Ситуация тревожная, фрау Ким, – признался Ройс. – Прогноз, боюсь, неутешительный. Вот сами взгляните. – Он показал Маренн снимки, достав их из бумажного пакета, прикрепленного к карточке. – Наблюдается скопление легочного экссудата и его явное помутнение. Посевы также подтверждают наличие воспалительного процесса.

– Гнойный плеврит? – Маренн нахмурилась.

– Не исключаю, – согласился Ройс. – Мы следим за процессом, проводим терапию. Но у нас в обрез сульфидина, пенициллина почти нет, а здесь без антибиотика не обойтись. И господин фон Венцлов у нас не единственный раненый, которому все это необходимо.

– Я привезла пенициллин, – сказала Маренн быстро. – И сульфидин. А также физраствор, оборудование для капельниц, все швейцарского производства, с маркировкой СС, уж извините, но переклеивать не было времени.

– Кого сейчас волнует маркировка! – Ройс махнул рукой. – Были бы медикаменты! Я вам очень благодарен, фрау Ким! Мне утром сегодня звонили из Берлина и сказали, что вы собираетесь забрать господина фон Венцлова в Шарите? – спросил он, поправив очки. – Простите, но я не уверен, что он пригоден к транспортировке.

– У меня специальный борт, оснащенный всем необходимым оборудованием, фактически «крылатый госпиталь», – Маренн улыбнулась. – Я использую его для перевозки тяжелораненых из дивизионных госпиталей СС в Шарите. Так что на этот счет можно не беспокоиться. Более того, я согласовала с вашими шефами, что заберу не только барона фон Венцлова, но и самых тяжелых раненых. Вот разрешение из Берлина. – Она протянула Ройсу документ. – Надеюсь, вы не будете возражать.

– Что уж тут возражать, – доктор покачал головой, пробежав текст взглядом. – Этим парням повезло. Я их с удовольствием отправлю. Сейчас распоряжусь, чтобы принесли карточки. Вы сами отберете?

– Нет, отберите вы, вы лучше знаете, – ответила Маренн. – К тому же у меня мало времени. В каком состоянии сейчас барон фон Венцлов? – спросила она. – Могу ли я поговорить с ним?

– Как отметил дежурный врач, ночь прошла относительно спокойно, – Ройс снова заглянул в карточку. – Температура поднялась после полуночи, но ее сбили. Одышка прошла. Кашель беспокоил мало. Раненый даже поспал несколько часов без всяких препаратов, для него это уже успех. Сейчас он под капельницей.

– Его можно навестить?

– Да, конечно, фрау Сэтерлэнд, я провожу вас.

Маркус Ройс встал из-за стола и направился к двери, но Маренн остановила его.

– У меня только одна просьба, полковник, – сказала она серьезно, приблизившись. – Меня бы устроило, если бы я могла поговорить с раненым наедине. Я имею поручение начальника шестого управления РСХА бригаденфюрера Шелленберга, которое, конечно, разглашать не имею права. Но лишние свидетели мне не нужны. Я полагаю, что раненый лежит не в отдельной палате, у вас здесь тесно.

– Да, вместе с ним еще восемь человек, – ответил Ройс растерянно. – Но, знаете, он на этой швейцарской кровати, которая на колесиках, ее можно передвигать, у нас не так много таких, мы их используем для самых тяжелых, которые совсем не могут двигаться самостоятельно. Я прикажу, чтобы его перевезли в ординаторскую. Это можно сделать вместе с капельницей. И позабочусь о том, чтобы вам никто не мешал.

– Я буду очень вам признательна, коллега, – улыбнулась Маренн.

– Это я буду признателен, фрау Сэтерлэнд, если по окончании беседы, в ожидании, пока погрузят раненых на борт самолета, вы дадите мне консультацию по некоторым случаям, можно ли рассчитывать? – попросил Ройс. – Знаете, не каждый день удается встретиться с таким известным специалистом, как вы. У меня немалый боевой опыт, но вам известны все новейшие достижения и методы. Хотелось бы получить совет.

– Обязательно, – кивнула Маренн с готовностью. – Я задержусь сколько будет нужно.

* * *

Два воробья громко чирикали на подоконнике, взволнованно подпрыгивая и топорща перышки. Маренн посмотрела вниз – под деревом она увидела большого рыжего кота, который внимательно смотрел наверх – явно голодный. «Теперь понятно, что они так волнуются, – подумала Маренн. – Не хочется превратиться в обед для этого красавца».

– Фрау Сэтерлэнд, полковник фон Венцлов.

Дверь ординаторской открылась, появился доктор Ройс. Вслед за ним – медсестра, которая осторожно везла перед собой передвижную кровать с раненым.

– Аккуратно, здесь порог, – Ройс заботливо поддержал кровать, пока она не въехала в комнату. – Фрау Сэтерлэнд, куда удобнее поставить? – осведомился он. – Может быть, поближе к окну.

– Да, поставьте сюда, – согласилась Маренн и, повернувшись, закрыла форточку. – Здесь будет удобно.

Медсестра подвезла кровать к окну.

– Господин полковник, это доктор Сэтерлэнд из клиники Шарите в Берлине, – наклонившись к раненому, объяснил Ройс. – Она желает поговорить с вами. Недолго. Я пока оставлю вас. Фрау Сэтерлэнд, я покараулю в коридоре, чтобы никто не мешал, – предупредил он.

– Благодарю вас, – улыбнулась Маренн.

– Идемте, Магда.

Ройс направился к двери, вслед за ним заторопилась медсестра. Каблучок медсестры стукнул, зацепившись за порог.

– Тише, Магда, – шикнул на нее Ройс. Дверь закрылась. Маренн подошла к раненому. Это был мужчина лет тридцати пяти с тонкими чертами лица. Он лежал неподвижно, глаза были закрыты. Физраствор медленно стекал по трубке в вену.

– Здравствуйте. Я – Ким Сэтерлэнд, главный хирург войск СС. Я приехала из Берлина, – сказала она негромко.

– СС?

Тяжелые набрякшие веки приподнялись, он посмотрел на нее. Глаза светлые, испещренные красными прожилками от боли, страдания, бессонных ночей. Вокруг глаз ранние морщины.

– Я знал, что СС рано или поздно явится, – произнес он глухо, и она заметила, что его взгляд уперся в воротник ее мундира, виднеющийся из-под халата, – на нем хорошо были видны эсэсовские символы. – Ненавижу этих наглых свиней во главе с вашим рейхсфюрером, которые вылезли из грязи и считают себя равными старой военной аристократии. Мои предки служили Пруссии с семнадцатого века.

– Смею вам заметить, что тоже имею отношение к династии, служившей, правда, не Пруссии, а Австрии не триста, а целых тысячу лет, – произнесла Маренн все так же невозмутимо. – И даже восседавшей на троне. Но я никогда не позволяла себе думать, что иные люди, родившиеся не в столь почетных условиях, как мы с вами, тем не менее недостойны уважения за храбрость и отвагу, которую они проявляют, например, фюреры СС, сражающиеся на фронтах в составе наших танковых дивизий. Я бы сочла подобную мысль неоправданным высокомерием. К слову, я хотела бы поинтересоваться: а мадемуазель Делакруа, которая, как я понимаю, сейчас находится в Париже, она тоже тайная баронесса, порвавшая со своей семьей из-за наследства, например. – Маренн сказала это с явной иронией. – Мне говорили, она всего лишь танцовщица в «Мулен Руж». По-вашему это более достойное занятие, чем защищать рейх на фронте?

Она видела, как напряглись скулы на его бледном лице, он снова опустил веки, губы сжались в ниточку.

– Откуда вы знаете? Вы из гестапо?

– Нет, я не из гестапо, – ответила Маренн. – Я же вам сказала, что я возглавляю хирургическую службу в Главном медицинском управлении войск СС, это мое основное занятие. Но я также имею поручение от главы разведки СС бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга сообщить вам, что нам хорошо известно и ваше участие в заговоре 20 июля, а также ваше намерение сдаться противнику в Арденнах, открыв фронт. Совсем недавно, в декабре 1944 года. Американский связник, который должен был взять у вас план сдачи и передать вам гарантии через мадемуазель Делакруа, находится в наших руках, и он дал показания.

– Тогда для чего они прислали ко мне доктора, а не следователя с молодцами, чтобы меня арестовать? – Он снова поднял веки, его глаза вызывающе блеснули. – Раз в Берлине так хорошо все известно. И не только начальнику разведки, как я понимаю. Но и шефу гестапо тоже.

– Вы правильно понимаете, – согласилась Маренн. – И расстрелять вас сейчас – это самое простое дело. Фактически это уже сделали американцы, те самые, которым вы намеревались сдаться. Больше уже не надо стараться. Ваше ранение настолько тяжелое, что гораздо легче просто дать процессу идти, как он идет, и даже не тратить пули, не отрывать людей от дела. Не знаю, говорил ли вам доктор Ройс, но у вас острый гнойный плеврит. Если срочно не усилить терапию, он через семь дней сведет вас в могилу. Однако я привезла пенициллин, из запасов войск СС, кстати. Это очень действенное лекарство, его сейчас доставят в госпиталь и сразу начнут вам вводить, чтобы победить инфекцию. Более того, я имею предписание бригаденфюрера СС Шелленберга, согласованное с руководством медико-санитарной службы вермахта, чтобы перевести вас на лечение в госпиталь Шарите, где пенициллина и прочих препаратов пока хватает. Заметьте, не арестовать и поместить в тюремную больницу, а эвакуировать и поместить в берлинскую клинику, являющуюся на сегодняшний день главным госпиталем войск СС.

– Меня поражает горячее желание вашего бригаденфюрера спасти мне жизнь, – фон Венцлов криво усмехнулся. – Что вы от меня за это хотите? Назвать тех моих товарищей, которые состояли вместе со мной в заговоре. Я все равно этого не сделаю, лучше я умру.

– Я знаю, что не сделаете, – ответила Маренн. – И мое руководство тоже знает. Нас убедил в этом тот факт, что после того, как встреча Жюли и американского агента в Париже не состоялась, вы не бежали к ней в Париж, где находятся американцы, а остались при штабе фельдмаршала фон Рундштедта.

– Это было невозможно, я бы подвел всех своих соратников, – фон Венцлов возразил с неожиданной горячностью, – они были бы арестованы из-за меня, а я бы спас себе жизнь, – он инстинктивно резко повернул руку, Маренн едва успела удержать трубку капельницы, чтобы она не выскочила из катетера.

– Прошу вас осторожнее, – сказала она мягко. – Не надо так волноваться. Никаких резких движений. Нельзя допустить, чтобы в трубку попал воздух. Я понимаю, что вы человек чести, – продолжила она. – Хотя вначале я, признаюсь, думала иначе. И мое руководство тоже понимает это. Скажу вам прямо: вас никто не будет спрашивать о ваших соратниках, участвовавших в заговоре фон Клюге или намеревавшихся вместе с вами открыть фронт в Арденнах. Битва в Арденнах проиграна и без вашего участия, а имена заговорщиков на самом деле хорошо известны шефу гестапо Мюллеру, только в его намерение не входит полностью оставить вермахт без квалифицированного военного руководства.

– Тогда что же вы хотите, найти Жюли? – фон Венцлов пожал плечами. – Какая же в этом трудность? Вы сами сказали, она в Париже. У гестапо руки длинные, я не могу ее защитить.

– Да, вы правы, нас вполне устроило бы, если бы Жюли нашлась, но только так, чтобы нашли ее вы, а не мы, – согласилась Маренн и заметила, как на лице фон Венцлова промелькнуло удивление. – А через нее или по каким-то иным каналам, наверняка вам известным, вы бы от своего лица, но имея за спиной мое руководство, связались бы с генералом Арнольфом или еще с кем-то из влиятельных фигур союзников, тоже вам известных, бесспорно, чтобы, собственно, доделать то, что недоделал барон фон Штауфенберг, – она понизила голос, – спасти Германию от краха. Не думаю, что ваша честь, о которой вы сами упомянули, позволит вам отказаться.

– А если я откажусь, агенты гестапо найдут в Париже Жюли и убьют ее? – полковник посмотрел Маренн прямо в лицо.

– Мне ничего неизвестно о подобной угрозе, – честно ответила она. – Я предлагаю лишь то, на что имею полномочия.

– Ваше руководство собирается договариваться с американцами о сепаратном мире? – он усмехнулся. – Никогда бы не подумал, что такие мысли созреют в ведомстве Гиммлера.

– Я не могу вам сообщить, о чем конкретно собирается договариваться мое руководство, – отрезала Маренн строго. – Как я уже упомянула, я врач. А все, что бригаденфюрер СС Шелленберг собирается сообщить вам конкретно о своих намерениях, он сделает это сам или через своего адъютанта барона фон Фелькерзама. Единственное, что еще вам следует знать, так это то, что американский агент, которого мадемуазель Жюли ждала в Париже, также находится в Шарите, и не исключено, что, когда ваше здоровье поправится, вы с ним увидитесь и обсудите, как вам склонить генерала Арнольфа к сотрудничеству. Но без Жюли, как вы понимаете, все-таки не обойдется. Нельзя вести переговоры с союзниками из эсэсовского госпиталя. Нужен посредник. Так что вы скажете, полковник, вы согласны? – Она внимательно посмотрела на фон Венцлова. – Могу обещать, что даже если вы откажетесь, пенициллин я, конечно, оставлю, и доктор Ройс вас вылечит, безусловно, у него большой опыт. Но, как я понимаю, это не может иметь для вас решающего значения. Как я заметила, вы не боитесь смерти.

– Мой отец категорически против моего брака с Жюли именно потому, что она всего лишь танцовщица, – негромко ответил фон Венцлов. – Я хорошо понимаю все, о чем вы говорите, фрау Сэтерлэнд, и прошу извинить меня за резкость, которую я допустил в самом начале нашего разговора. Однако мысль о том, что большевики выгонят моего старого отца из его родового замка и, скорее всего, пристрелят, потому что он аристократ, ни на мгновение не оставляет меня. Все, что я и мои друзья пытались делать – участие в заговоре, переговоры с американцами об открытии фронта в Арденнах, – все было не ради спасения собственной шкуры, а для того, чтобы спасти Германию от большевистской оккупации. Уж лучше жующие жвачку янки, чем Сталин и все то, что несут с собой его войска. Признаюсь вам, что я был главным вдохновителем и первого, и второго заговора на Западном фронте. Но оба моих плана провалились. Рейх еще в большей опасности, чем это было полгода тому назад, и ситуация ухудшается катастрофически быстро. Что ж, если наконец-то в руководстве СС кто-то прозрел и там нашлись разумные люди, которые понимают необходимость отчаянных совместных усилий, я готов сотрудничать. У меня и моих товарищей есть кое-какие связи и в Штатах, и в Англии. Но если все это окажется обманом, хитрой эсэсовской разработкой, чтобы выявить заговорщиков… – он поморщился. – Это было бы большим разочарованием.

– Не сомневайтесь. – Маренн успокаивающе положила свою руку поверх его руки. – Бригаденфюрер Шелленберг решительно настроен идти по этому пути. И я уверена, он имеет на это санкцию рейхсфюрера. Единственное, что может воспрепятствовать, так это то, что нам не хватит времени, – добавила она с горечью.

– Я тоже все время об этом думаю, – согласился полковник. – Поздно спохватились ваши фюреры, – упрекнул он. – Надо было поддержать Штауфенберга.

– Что же вы думаете, не готовы были поддержать? Поддержали бы, если… – Маренн на мгновение запнулась, потом произнесла почти шепотом. – Если бы бомба сработала так, как она должна была сработать.

Слезящиеся, воспаленные глаза фон Венцлова широко раскрылись, он смотрел на нее с нескрываемым изумлением.

– Так можно ли рассчитывать, полковник, – спросила она поспешно, чтобы прекратить опасный разговор, – что в самом ближайшем будущем вы свяжетесь с мадемуазель Делакруа?

– Да, конечно, – растерянно ответил он. – В последнее время она не имела от меня вестей и наверняка сходит с ума от беспокойства. Но я хотел, чтобы она меня забыла и увлеклась кем-то другим. Я считал, мне нечего ей предложить, кроме гестаповской тюрьмы и разрушенного большевиками замка. – Он грустно улыбнулся.

– Будем надеяться, она не исполнила ваших желаний, – улыбнулась Маренн. – И список ваших предложений для нее в ближайшее время будет выглядеть попривлекательней. Во всяком случае, в нем появится предложение руки и сердца.

– Вы шутите.

От волнения барон фон Венцлов закашлялся. Маренн приподняла его голову и держала, давая возможность отдышаться.

– Сейчас я позову медсестру, вы вернетесь в палату, – сказала она негромко. – Вам сделают инъекцию лекарства и подготовят к погрузке в самолет. Уже сегодня вечером вы окажетесь в клинике Шарите, где лечение будет намного интенсивнее. И вы скоро почувствуете себя лучше.

– Благодарю вас, фрау, – барон вытер свободной рукой слезящиеся от кашля глаза. – Если я правильно услышал, вы сказали, что ваши предки тысячу лет служили Австрии. Могу ли я узнать, какую фамилию вы имели в виду? – неожиданно спросил он.

– Фамилию фон Габсбург, конечно, – ответила Маренн невозмутимо. – Мой прадед был император Франц-Иосиф, а прабабушка – императрица Зизи.

– А она была по рождению Виттельсбах, принцесса Баварии. – Фон Венцлов понимающе улыбнулся. – Мой род тоже происходит из Баварии, хотя позднее мы переехали на север. Теперь я понимаю, почему я подумал, когда увидел вас, что ваше лицо мне знакомо. Вы похожи на вашу прабабку, как ее изображали на портретах, украшающих резиденцию баварских королей. Один из Виттельсбахов, самый младший, конечно, был женат на моей прабабке, – сообщил он.

– Вы меня совсем не удивили, полковник. – Маренн улыбнулась, поправляя бутылку с физраствором на подставке. – Мне много раз говорили прежде, что я похожа на императрицу Зизи, особенно в Австрии и в Венгрии. Но я очень рада, что мы с вами нашли общий язык и даже, как оказалось, общих родственников. Сейчас нам нельзя терять время. Сейчас наш главный враг – гнойный плеврит. И с ним надо покончить как можно скорее, – заключила она, направляясь к двери. – Доктор Ройс! – позвала она дивизионного доктора. – Мы закончили. Раненого надо отвезти в палату и провести инъекции пенициллина. Препарат доставили? – спросила она строго.

– Так точно, госпожа оберштурмбаннфюрер, – доктор Ройс подбежал к ней. – Мы теперь обеспечены примерно на месяц, я так вам благодарен, – он горячо пожал ее руку. – Вот карточки тяжелораненых, которых я бы хотел отправить к вам в госпиталь, – он протянул Маренн кожаную папку, перетянутую тесьмой. – Здесь у них нет никаких шансов, – признался он с горечью. – Может быть, у вас там получится их спасти, все-таки снабжение и оборудование получше. Вы посмотрите?

– Да, я сейчас посмотрю, – кивнула Маренн и раскрыла папку, перебирая карточки. – А где медсестра? – спросила она нетерпеливо.

– Магда, Магда! – доктор Ройс поспешно заглянул в соседнюю палату. – Идите сюда. Раненого надо доставить на процедуры.

– Слушаюсь, господин полковник.

Медсестра быстро прошла в ординаторскую, где лежал фон Венцлов, и, осторожно развернув кровать, выкатила ее в коридор.

– Провести промывание полости плевры через трубки с применением антибиотика, – распорядилась Маренн.

– Слушаюсь, фрау доктор.

– Если терапия не поможет, в Шарите придется снова вскрывать легкое и вычищать, чтобы добиться полного расправления и восстановления, – добавила Маренн, понизив голос, когда полковника увезли в палату. – Но будем надеяться на лучшее. Вы подготовили раненых, по поводу которых вы хотели получить мой совет? – спросила она доктора Ройса.

– Так точно, фрау Сэтерлэнд, – поспешно ответил он. – Я подобрал несколько случаев, в которых сомневаюсь.

– Тогда пойдемте, посмотрим, – кивнула Маренн. – Пока проводят терапию и готовят других раненых. Максимум через час мы должны вылететь в Берлин.