К удивлению служащих, ничем не выделяющийся инженер Зонов защитил диссертацию. По тресту пошло поветрие. Производственники появлялись на работе с гигантскими портфелями в руках, пугая вахтера Ефима. Потом сообщали радостную весть о присвоении им ученой степени.

Управляющий обнимал их с отеческой улыбкой, а затем в одиночестве ломал голову над тем, как в рамках штатного расписания выкроить высокооплачиваемые должности. Приходилось сокращать секретарей, сторожей, ремонтных рабочих.

Когда финансовые возможности предприятия были исчерпаны, управляющий, бледнея, вставал из-за стола, вяло пожимал новоиспеченным кандидатам руку и говорил:

— Уволить вас не могу, не имею права.

На хозяйственном активе управляющий подвел итог:

— В тресте по списку числится 98 работников, из них 97 кандидатов наук и техник Демин Александр Петрович.

Обычно управляющий на работе никого не называл по имени и отчеству. Стало ясно, что шеф дорожит единственным техником.

Техник исчезал на производстве, как вымирающий мамонт. Все стремились в аспирантуру, все становились учеными и никому не хотелось оставаться в рядовых.

Демин же любил работу чертежника и менять ее не собирался.

А так как от техника теперь во многом зависела сдача отчетов в срок и получение премий, его стали беречь. Демин жил на окраине города и в часы пик с трудом добирался до места работы. Часто опаздывал, и это отрицательно сказывалось на производительности труда. По распоряжению управляющего Демина стали возить на «Волге». Во время ремонта помещения его не касался установленный кандидатский минимум — перенести 200 кирпичей и побелить 20 квадратных метров потолков. Его показывали как знаменитость делегациям из соседних областей.

— В аспирантуре не учится, — говорил управляющий.

Для приема посетителей Демину выделили отдельный кабинет. Получая массу писем, он потребовал секретаря. Руководитель треста умоляюще сложил руки:

— Проси, что угодно: установку для кондиционирования воздуха, персональную машину, цветной телевизор. Только не секретаря. Сам без секретаря.

— Уйду в аспирантуру! — пригрозил техник.

— Ничего не могу сделать, — управляющий беспомощно развел руками, — хотя, впрочем…

На следующий день инженер Мошкин увидел руководителя треста сидящим за столом перед дверью кабинета техника.

— Хочу дать Демину задание, — объяснил Мошкин, войдя в приемную.

— Он занят, — сказал управляющий и продолжал деловито отстукивать на пишущей машинке.

Нигде не работающий умелец Денис Пивоваров прочитал в журнале «Техника молодежи» о строительстве квартир с меняющейся планировкой комнат и задумался. В полуторке, которую он занимал, такие комбинации невозможны. И у него созрела идея передвинуть стену квартиры, увеличив таким образом жилплощадь за счет соседа аспиранта Коли Остроумова, который находился в длительной командировке.

Будучи человеком дела, Денис тут же позвал слесаря Витьку Сысоева, и они, сделав соответствующие надрезы по краям стены, при помощи самодельных домкратов продвинули ее до перегородки, некогда разделявшей две комнаты Остроумова, заделали проходную дверь, тщательно оштукатурили и побелили с обеих сторон.

К новой двухкомнатной квартире Денис быстро привык. Теперь он мог свободно принимать дружков, с которыми ежедневно разучивал песню «А нам все равно».

Хозяин шумно справил новоселье, на котором особо желанным гостем был слесарь Витька Сысоев.

Вернулся из командировки Коля Остроумов. Погруженный в математические вычисления, он ничего не заметил, выпил в гостиной чаю, но когда пошел за пижамой в спальную комнату, неожиданно наткнулся на глухую стену. Это его озадачило. Аспирант вышел в коридор и посмотрел на табличку с номером квартиры. Ошибки не было. Он снова подошел к злополучной стене, нервно пощупал штукатурку и, ничего не понимая, опустился на стул. Заломило в висках, в глазах потемнело. Разделов лоб указательным пальцем на две равные части, Остроумов попытался собраться с мыслями.

— Если нет пижамы, висевшей в спальной комнате, следовательно, нет самой комнаты, — рассуждал он.

Это открытие так потрясло его, что неожиданно пришло решение системы уравнений, над которым он бился не один год. Записав на коробке из-под папирос ряд сложнейших формул, он снова вернулся к квартирной проблеме.

«Остается еще один вариант, — подумал Коля, — здоров ли я?» В тот же день научный работник отправился в поликлинику.

— Я думал, что имею двухкомнатную квартиру, а оказалось, что живу в полуторке, — пожаловался он доктору, сдерживая волнение. — Такая площадь меня не устраивает. Я занимаюсь научной работой и, кроме того, ко мне приезжает бабушка.

Молодой врач подозрительно посмотрел на Остроумова, велел раздеться, вытянуть руки вперед и показать язык. Потом наклонился и неожиданно стукнул молоточком по коленной чашечке. Нога пациента сильно дернулась.

— Отличная реакция! — восхищенно сказал доктор ассистенту. Потом, проверяя способность больного к логическому мышлению, внезапно задал вопрос:

— При условии выполнения одной и той же работы, какой оклад вы бы предпочли: сто или сто десять рублей?

— Сто десять, — не задумываясь, ответил пациент.

— Прекрасно. Прекрасно! — удовлетворенно кивнул головой доктор и стал выписывать рецепт.

— Эти таблетки пейте три раза в день после еды.

После ухода Остроумова, он сказал коллеге:

— Вы обратили внимание на склонность больного к фантазии, когда он говорил о квартире? Типичный случай открытой мною болезни информиус лгиенсис. Симптомы: человек испытывает удовольствие, когда лжет, хотя внешне кажется расстроенным. Тема моей диссертации.

Коля добросовестно выпил таблетки, но жилплощади так и не прибавилось.

Жалким и потерянным, утратившим симметрию лица от горечи таблеток, увидел его однажды на лестничной площадке Витька Сысоев.

— Что с тобой, Коля? — участливо спросил слесарь.

— Да вот история — живу в полуторке, а плачу за две комнаты.

Аспирант, путаясь в словах и поминутно вздыхая, рассказал о загадочном происшествии.

— И никто не может объяснить это явление, — закончил он с лихорадочным блеском в глазах.

— Очень просто, — сказал слесарь, гордившийся тем, что читает техническую литературу. — При усадке дома получился перекос стен, которые в твоей квартире сошлись. Произошла, так сказать, утруска, усушка дома, непредусмотренная существующими нормами. Сырой материал.

— В общем-то дело поправимое, — успокоил он Колю, — могу между прочим помочь. Найду твою комнату, а если хочешь даже две! Но при одном условии: пригласи на новоселье!

Коля с радостью согласился.

Умелец Денис Пивоваров укатил тем временем в далекий город повидать любимого брата. В пути отправил в деревню племяннику телеграмму с просьбой приехать и присмотреть за квартирой. Вскоре от племянника пришло письмо такого содержания:

— Передвинул! — в отчаянии закричал Денис.

— Кто передвинул, что передвинул? — испуганно спросил любимый брат.

— Аспирант! Стену передвинул! Беззаконие!

В панике умелец уехал домой. Через неделю аспирант комнату вернул. Теперь Денис увлекся проблемой засолки огурцов без рассола.

Что ни говорите, а самый тяжелый труд — это безделье. Мучаются люди. Вот таким мучеником был Митя Агапкин. Он слонялся по учреждению, как тень, приглашая сыграть с ним в бильярд. Иногда просил у сотрудников три рубля взаймы на подарок жене. Все его жалели. По штатному расписанию он числился старшим инженером по проверке колдоговора. Должность эту ввели на случай сокращения штатов.

Раз в год Митя монотонно читал все сто двадцать пунктов коллективного договора, который переписывался из года в год без изменений.

Однажды в клубе во время очередной читки он стал клониться к столу и уткнулся лицом в колдоговор.

Стали поднимать Митю, а он не дышит. Позвали врача. Осмотрел он его, послушал сердце и сказал:

— Не тревожьте, уснул человек летаргическим сном от тоски. Вполне нормальное явление.

Успокоились все, даже электрик Чудов, у которого Митя накануне занял пять рублей на подарок жене.

Спал Агапкин не один год. А руководство решало задачу — начислять или нет ему зарплату за это время. Бюллетень дается на срок не более двух месяцев, а инвалидом Агапкина признать нельзя, потому как и во сне румянец во всю щеку. Наконец было принято решение: «В связи с тем, что отсутствие Мити на работе учреждения отрицательно не сказалось, зарплату ему платить». А чтобы обойти формальности, провели Митю затейником при клубе, где он лежал.

На четвертом году Агапкин беспокойно зашевелился, невнятно пробормотал что-то и снова затих.

Дежуривший при нем начальник отдела кадров доложил директору:

— Похоже, Митя просит прибавку к зарплате. Семья ведь большая.

— Напишите на Агапкина характеристику, рассмотрим, — пообещал директор.

К вечеру ему на стол положили бумагу, в которой говорилось, что Митя Агапкин работает в учреждении пять лет, с порученной работой справляется, повышает свой уровень, морально устойчив, скромен.

На следующий день был подписан приказ о повышении Агапкину оклада на десять рублей.

— Ихнюю рекламу с нашей не сравнить, сплошной Бродвей, образно говоря, нам — куда! — докладывал на совещании местный художник-оформитель, вернувшийся из командировки в областной центр.

Заметив, что при последних словах ответственный товарищ Евстигнеев нахмурил брови, художник не растерялся:

— Мы, конечно, тоже не так уж далеко отошли, можно сказать — вплотную приблизились… Но есть у них кое-что, чему, образно говоря, можно поучиться. В частности, вам, Иван Ефремович, — обратился он к заведующему зоомагазином, робкому красноглазому блондинчику, чем-то похожему на тех белых мышей, которые составляли у него основной предмет торговли. — Только представьте: вывеска — неоновая, горит днем и ночью — во весь фасад, а на витринах силуэты рыб, птиц так и мерцают, так и переливаются… Кому и не надо — зайдет! Я, признаться, сам за три квартала притопал: думал — ресторан!.. Кефирчику захотелось выпить…

— М-да… — проговорил Евстигнеев. — А ты как думаешь на этот счет, Иван Ефремович? Как у тебя поставлено дело со световой рекламой?

— Да как… — засуетился Семенов. — Сами, небось, знаете, Петр Федорович… Какой он, наш магазин… Тут не до жиру… У нас и товару-то — две канарейки, два аквариума, белых мышей штук двадцать… Да и тех нам частник поставляет — бывший тунеядец… Продавец — один, да еще мальчик Саша-пионер приходит помогать из чистого энтузиазма… Насилу концы сводим…

— Н-да… — проговорил Евстигнеев. — Значит, упаднические настроения культивируем, так надо понимать?

— Да я, Петр Федорович…

— Так и запишем! — загремел Евстигнеев. — Да, не знали мы тебя… Живешь одним днем, насаждаешь карликовое натуральное хозяйство, хочешь замкнуться в своем мелком мирке. Бескрылый ты человек, Семенов! Не знали мы, не знали… Не сделали своевременных выводов… Проморгали…

— Да я, Петр Федорович…

— Интересные у тебя взгляды… От Прудона есть что-то…

— Да не знаю я никакого Прудона, Петр Федорович… — робко защищался Семенов. — Я окончил, как вам известно, только торгово-кооперативную школу… Первоисточники мы там неосновательно прорабатывали.

— А ты о горизонтах думал? — гремел Евстигнеев. — О перспективах? Тебе будущее нашего города дорого? На что мы нацелены? На город-сад, вот на что! А о современном облике города понятие ты имеешь? Слева от тебя что? Ателье первого разряда. На восемьдесят метров сплошное стекло, неон, полупроводники… А справа — дамский салон «Царевна-лягушка». Еще рядом — ресторан «Рассвет», семьдесят метров самых современных материалов. А посередине торчит твоя лавчонка!

Окончательно деморализованный Семенов только моргал красными глазками, страшась что-нибудь возразить.

…Уже через несколько дней зоомагазин мог утереть нос любому столичному: громадные, во весь фасад, неоновые буквы, силуэты зверей и птиц не только мерцали и переливались, но и попеременно загорались то розовым, то синим, то зеленым цветом.

Возле магазина постоянно толпились зеваки и патриоты города. Многие пытались осмотреть магазин изнутри, но дверь почему-то была закрыта.

В это время Семенов с совершенно убитым видом сидел в кабинете Евстигнеева и взывал:

— Петр Федорович! Что же делать? Погибаю!

— А чего тебе еще не хватает? — нетерпеливо спросил Евстигнеев, перелистывая пудовый альбом с красочными изображениями шедевров мировой архитектуры. Он даже откинулся назад и принялся любоваться громадным изображением Эйфелевой башни, как бы примеривая ее к своему городку.

— Да на огоньки-то эти такую прорву ухлопали!

— Это не твое дело. Тебе сделана первоклассная реклама. А ты, как я погляжу, недоволен!

— Да разве я недоволен? — взвыл Семенов. — Но торговать-то нечем. Я договорился с поставщиком, он увеличит поставки, но надо сразу триста рублей. А где я их возьму?

— Давай нажми, мобилизуй свой аппарат!

— Да нету его, аппарата-то, Петр Федорович! Нету! Ушел сегодня! Взяла свою сумочку и ушла. Будьте, мол, здоровы, не кашляйте. Остался один только энтузиаст — Саша-пионер.

— Это говорит о том, что не умеешь ты работать с людьми, поддаешься панике, на старые методы ориентируешься: требуешь голого администрирования, командования сверху. Да… Видно, давно с тебя стружку не снимали, накачку не делали…

— Да еще электроэнергии в сутки на шесть рублей нагорает, — невпопад прошептал Семенов.

Он уныло побрел к себе в магазин и в каморке позади прилавка, именуемой кабинетом заведующего, сел за стол, обхватил голову руками.

— Дядь Вань, там щеглов принесли, будете брать? — раздался вдруг звонкий голос неунывающего Саши-пионера.

Семенов медленно поднял на него отсутствующий взгляд:

— Что?.. Щеглы?.. Какие щеглы?.. При чем тут щеглы?.. Ах, да, щеглы… Какие могут быть щеглы! Шутишь ты, что ли? Распустился! Прудонизм культивируешь!

Две бабки — Гурьевна и Фатевна — сидели на кустарной скамеечке под есенинскими березками и вели разговор.

Гурьевна была обута в черные ажурные чулки и парижские замшевые сапоги с отбитыми шпильками, а Фатевна нарядилась в брезентовую штормовку и японские кеды. Головы у них были повязаны нейлоновыми косынками с эмблемами молодежного фестиваля в Софии и Токийской олимпиады.

— Приехали, значит! — воскликнула Фатевна. — Ну, и что ж они?

— Все по плану! — объясняла Гурьевна. — То один был кандидат, а она — так… А нонче — и она в кандидатки вступила!.. Девчонка ихняя, правда, покуда еще пионерка, возрастом не вышла, но тоже метит…

— Вот и мой — тоже! Я, говорит, бабушка, на энтот год в кандидаты подамси!..

— Знать, такая уж мода пошла: до того заучились — ум за разум заходит!

— А что?

— Да хошь моих взять… Так подарков навезли навалили — страсть! Эна — какую гору! Таскали-таскали из машины… да все нейлон, да капрон, да поролон!.. Это, говорят, бабуся, тебе, нам не гожается…

— А что ж им теперь гожается? — заинтересовалась Фатевна. — Либо уж золотое какое, аль серебряное?..

— То-то и оно, что вовсе наоборот!.. Значит, первым делом кандидатка энта сундук мой перекопала, полотенцы старые, мать еще вышивала, себе отобрала… Ну, это — ладно… Глядь: холст домотканый, тоже от матери еще лежит, давно собиралась на простыни их порезать… Аж затряслась вся: это, говорит, я давно мечтала!.. Платья с дочкой пошьем!

— В домотканине, стало быть, от большого ума защеголяют? — покачала головой Фатевна.

— Энто — что? Энто, можно сказать, полбеды… А сам-то в амбаре полушубок стариков сыскал: все примерял, все перед зеркалом красовался. Однако забраковал все ж таки: шибко порватый… А сама-то половики мои облюбовала — из лоскута тканые!.. Энто, говорит, народное, всех завидки возьмут, как постелем… А тебе, бабушка, свой ковер привезем, он не годится, потому — мещанство!.. Пушшай везут!

— Вот-вот! — закивала головой Фатевна. — И мой так-то! Должно энто по всем местам пошло… Сыскал на притолоке самовар старый, зеленый весь: «Ставь его, бабушка, желаю чай из самовара пить… Так, дескать, народней… А опосля себе заберу, потому что нонче считается, чем самовар старей, тем из него чай слаже…» К чему бы это такое?

— Желают, значит, жить в нишшате, как в старину вот угодники жили… Для спасения души… — объяснила Гурьевна и, наклонившись к уху Фатевны, таинственно сказала:

— Я вот что смекаю: должно леригия обратно в ход пошла!..

— Да ну! — всплеснула руками Фатевна.

— Вот те и ну! Покуда прямо об энтом не говорят, прежде время не признаются, однако — видать… Энтот раз приезжали, все на машинке своей играли, на магните энтом, да все про жуликов… Страсть!.. А нонче — шабаш! Машинка энта стоит без дела, а они — все жития читают! Мне вслух зачитывали, как протопоп один Аввакум мучения принимал за леригию… Да все по-церковнославянскому… По-церковнославянскому до того знают, батюшке нашему — куда!.. Тот в «Отче наш» спотыкается, путает… А мой-то как пойдет, как пойдет сыпать, чисто алхирей!.. С женой и то по-церковнославянскому беседывает…

— Неужто?

— Да… Как примется: «Что есть жена зла? Червь древа тлит, а зла жена… лютая печаль, истощение дому». На такой вот манер…

— А энта?

— Ну, энта, конечно, послабже знает, но тоже может… А сам все, как есть, превзошел! Книжка у него огромная: сплошь иконы изображаются! И все их назубок знает: энто, мол, Троица, энто Спас, энто Вознесение, энто Преображение… С батюшкой нашим, хулюганом, и не сравнять! Намедни спрашиваю того: какому святому свечку от зубов поставить? Он уж, конечно, хватимши и говорит: «А хрен ее знает, я такими мелочами не занимаюсь, ставь любому, они сами промеж себя разберутся, кому какая!» Вот ты и поговори с ним! А наш — не таков! Наш вникает дюже! В наших кругах, говорит, тепереча заведено: кто энтих делов не знает — тот в дураках ходит… Отсталым, значит, числится…

Гурьевна опять нагнулась к уху соседки:

— Я уж и то думаю: ежели их с женой из кандидатов-то, спаси бог, — по шеям, он в батюшки может податьси! Да еще какой батюшка выйдет!..

— Батюшка выйдет хороший! — согласилась Фатевна. — Что бородища, что волосы — отец благочинный прям-таки!.. Ему и жена-то под стать: круглая да сдобная, чисто попадья!

— А ты на дочку-то погляди: по летам младенец, а там — велика, там — толста, никакая поповна не сравняется!.. — похвалялась Гурьевна, а Фатевна вздохнула:

— Мой тоже бороду отпускал… да не выходит: редкая больно… Сбрил. Одни волосы оставил, наподобие как у псаломщика… А твои-то, они, что ж, и службу церковную знают?

— Насчет службы не скажу, не знаю… Они у меня три дня побудут, а потом, слышь, по монастырям отправляются… В старину-то пешком ходили, ну а энти на машине. У преподобного Сергея, у киевопечерских угодников уже были, а теперича — в Соловки, в Ферапонтьевский, оттуда, кажись, в Ипатьевский монастырь подадутся… Я их и названиев-то не знаю… А они все знают: где какие иконы чудотворные имеются. По-своему — фески их зовут!.. У меня спрашивали: нельзя ли достать каких икон!..

— Точь-в-точь мой! — ахнула Фатевна. — Бабушка, говорит, иконов негде тут достать? А где их возьмешь? Старик покойный, как в двадцать пятом годе в безбожники записался, все их поколол на лучинку… а оно вон как нонче дело оборачивается!.. А библии, говорит, нету где?.. Я ему: на кой она тебе, тебе не пристало! А он: там, говорит, художества, ты не понимаешь…

— И энти про художества толкуют…

— К баптистам ходил насчет библии! Ну, энти ему так не дали, а вступай, говорят, к нам, тогда дадим… Известно, какой народ!.. А вступать-то покуда воздержался, а там бог его знает… И дозволяется им начальством-то?

— Вона! — усмехнулась Гурьевна. — Сказывают: монастыри уж обстраивают! Суждаль — монастырь обстроили — как новенький стал! Только монахов покуда нету — не набрали… Мои как начнут спорить: Никон — патриарх, да Филипп — митрополит, да Аввакум — протопоп, — нервы не выдерживают, ухожу я.

Мимо них прогрохотал на телеге старик в синих джинсах и шляпе с завернутыми по-техасски полями.

— Эй, Петрович! — окликнула его Гурьевна. — Далеко собрался?

— В лес! — ответил старик, придерживая лошадь. — За лыками! Внучонок приехал, что в корреспондентах служит, — лаптей ему требовается!

— Неужто в лапти обуется? — изумилась Фатевна.

— Обуваться еще не насмеливаются… — объяснил старик. — На стенку вешают… для красоты! Уж сплету ему какие-никакие… У вас случаем иконов продажных нет?

— Нету! Самим требовается! — ответила Фатевна, и старик поехал дальше.

— Вот оно! — сказала Гурьевна. — По всем местам пошло!..

— Чуть не забыла! — встрепенулась Фатевна. — Ты мне деревянное корыто отдашь, как обещала?..

— Погожу… — ответила Гурьевна. — Ежели мои не выпросют, не потребовается им в Москве, тогда отдам… Кто их знает…

Она задумалась, и морщины ее сложились, как на фреске Дионисия в Ферапонтьевском монастыре.

Вертеров обожал «блат».

На нынешнюю свою службу Вертеров устроился по звонку одного влиятельного знакомого. Тотчас получил уютную однокомнатную квартиру благодаря семейным связям с пред-месткома. «Свой» прораб приспособил ее к индивидуальным вкусам Вертерова, получив в качестве сувенира канистру спирта-сырца, полученного в свою очередь… Впрочем, мы так и не знаем, где Вертеров ее достал. Но зато точно известно, что венгерский гарнитур и два гэдээровских ковра машинной выработки «сделал» ему директор базы Васька Косой, с которым Вертеров учился еще в школе. Он же «организовал» телевизор «Рубин-106», холодильник «ЗИЛ» и множество других предметов, необходимых человеку для осознания собственной полноценности. Даже свою супругу Машу Вертеров заполучил, можно сказать, по блату. Старушка-землячка доставила Машу из другого города со всеми полагающимися характеристиками и гарантиями.

Вертеров с супругою уже подумывали о приобретении гэдээровского пианино «Рениш». Ни Вертеров, ни Маша ни на каких инструментах не играли, но твердо знали, что это пианино из ценных пород дерева — отличное украшение квартиры.

Как раз в это время Вертеров и познакомился на одном из внутриведомственных приемов с Бугровым.

«Солидный, жирный… — пытался проникнуть в глубину психологии нового знакомого Вертеров. — Костюм из чистой шерсти, голландские ботинки, часы «Полет». Уж не директор ли он какого универмага? Ишь как бутерброды да апельсины жрет, будто у себя дома!.. Значит, чувствует под собой почву, привык к бесплатному угощению… Шурочку-юристку по талии хлопает. Она же ничего, улыбается. А попробуй я!.. Вторую «Улыбку» открывает. Батюшки, да у него и открываха своя!.. Ясно! Маленькому человеку зачем иметь при себе открывалку?.. Надо сойтись поближе!..»

К концу приема Вертеров называл нового знакомого «Сеня» и «ты».

— …С интересным человеком я нынче познакомился, — поделился Вертеров с Машей. — По виду прямо — министр. Одет!.. Все экспортное, импортное… Ведет себя так… А работает, угадай где? На дезинфекционной станции! Одного не пойму: какой смысл там работать? Что он там имеет?

— А ничего особенного! — легкомысленно заметила Маша. — У меня подружка Зойка дезинфектором работала, так за разведенного вышла! Квартиру ему дезинфицировала.

— Ты, случаем, не в курсе?.. Что у них там есть?

— Карболка да хлорка — больше ничего! Хочешь — пей, хочешь — обливайся!

— Да я не о том… — пытался вразумить ее Вертеров. — Понимаешь… Вот, к примеру, керамический завод. Что там вроде бы особенного? Песок да глина, так? А у них, оказывается, в сейфе золото есть, пепельницы разрисовывают! Взять для себя, на зубы, скажем, невозможно. Я наводил справки. Отчетность страшная, но оно есть! Вот я о чем!

— Я поняла, — сказала Маша. — Зойка, например, взяла опрыскиватель, он годится сад опрыскивать. А мужу принесла дезкостюм для охоты и рыбалки, он — непромокаемый, хорошо по болотам лазить…

— Это не то… — вздохнул Вертеров. Он думал о странных и бесполезных должностях, о том, что побудило Бугрова работать на дезстанции и каким путем достал он ондатровую шапку и часы «Полет»…

С той поры Вертеров потерял покой. Он стал рассеянным и задумчивым, осунулся: по ночам ему снился новый знакомый.

Раз он будто бы принес в подарок опрыскиватель, и Вертеров мотался с ним по всей квартире, не зная, куда спрятать подарок от ОБХСС.

В другой раз Вертерову приснилось, будто он босой, но в дезкостюме гуляет по улице. Прохожие на него смотрят. Гулять в таком виде стыдно, а снять почему-то невозможно. Тут же жирный, ухмыляющийся Бугров подносит ему бокал с какой-то жидкостью и говорит: «На, выпей, Вертеров! Это американская питьевая карболка на спирту! Крепость девяносто градусов. Только большое начальство пьет, а тебе могу устроить бутылок десять!»

«И зачем я только ходил на этот прием! — терзался Вертеров. — Говорила мне Маша: «Не ходи!» Не послушался, познакомился с этим Бугровым, а теперь вот ломай голову, куда его приспособить!»

Даже пианино «Рениш» из ценных пород дерева гэдээровской фабрики, которое «сделал»-таки Вертерову незаменимый директор базы Васька, не внесло ожидаемого успокоения в его душу.

Наконец, силы Вертерова истощились, и однажды он, подняв телефонную трубку, набрал номер:

— Сеня? Привет! Это Вертеров беспокоит!.. Не забыл? Хе-хе-хе-хе… Сеня, будь другом, у меня к тебе просьба… Тут такое дело… Отдыхали мы летом в санатории… Инфекционного, что ли, типа… Что ты, упаси бог! Просто один знакомый путевки нам устроил, бесплатные!.. Так вот, хотелось бы мне в квартире дезинфекцию сделать… на всякий случай… мало ли что… Они, эти бациллы, говорят, коварные, заберутся хоть куда и ждут своего часа…

— Что-что, а этого сколько угодно! — раздался в трубке веселый голос Бугрова. — Хоть сейчас. У тебя дома есть кто?

— Жена!.. Так что буду надеяться… Сделай, голубчик! Чтоб на самом высшем уровне… Персонально, так сказать. А то знаешь народ какой — тяп-ляп…

— Будь спокоен!

Поднимаясь домой по лестнице, Вертеров почуял острый дезинфекционный запах и удовлетворенно подумал: «Не обманул!»

На двери была приколота записка:

Проинструктированные Сеней дезинфекторы поработали на совесть: венгерский гарнитур, гэдээровские ковры и пианино «Рениш» из ценных пород дерева были сплошь покрыты рыжими пятнами, усыпаны едким порошком. Даже золотой накат на стенах был от пола до потолка исчерчен какими-то полосами, напоминающими сеть меридианов и параллелей географической карты. От испарений хлорки и карболки воздух настолько сгустился, что в нем можно было плавать, как в воде.

Однако эту ночь Вертеров спал спокойно, не прибегая к дефицитным снотворным таблеткам, которые достал ему знакомый — старший санитар психоневрологического диспансера.

С недавних пор завальщик Толя Печурин сделался яростным болельщиком футбола. Эта страсть повлекла такие последствия, что поведение Толи на специальном заседании обсуждали мастер, воспитатель и комсорг.

— Что делать с Печуриным? — терзался мастер. — Какой был рабочий! Не маяк, но вполне заслуживал Доски почета… А теперь испортился его моральный облик. Через что? Через прогулы, опоздания и тому подобные нарушения труддисциплины…

— Хоть бы пил… — вздохнул воспитатель. — С выпивохами легче. Берешь его за шиворот и — на товарищеский суд! Такие мероприятия всегда пользуются успехом в широкой массе. Стопроцентная посещаемость: каждому же интересно узнать, какие он там в пьяном виде номера откалывал. А Печурин что… На Печурина не пойдут…

Комсорг добавил:

— Характер у него твердый. Делаю я ему замечание: «Ты, Печурин, опять опоздал?» Другой бы начал вилять: то, се, жену в роддом отправил… А этот честно говорит: «Заходил на стадион, должен же я выяснить, какие у моей команды перспективы». Я говорю: «Про команду не знаю, а у тебя перспективы печальные, придется тебя обсудить». А он: «Это правильно. Вину свою знаю, но насчет своей команды должен же я знать…» Ты с ним и поговори!.. Какие же к нему применить воспитательные меры?

— Товарищеский суд отпадает… Выговоров он не боится… — задумчиво прикидывает мастер. — Может, премию ему выдать? Чтоб она его обязывала, мобилизовывала…

— Нет, не премию, товарищи, а есть другой метод! — осенило комсорга. — Он и в художественной литературе описан. Так же и в кино… Я думаю, надо поручить Печурину индивидуальную работу с каким-нибудь нарушителем дисциплины. Будет он человека воспитывать и сам подтянется.

Так и постановили.

Печурину поручили перевоспитать оператора Витальку Спиркина. Виталька хоть трудовую дисциплину не нарушал, но зато прославился по всему заводу как отчаянный бабник и враль.

Через месяц подводили итоги.

— Итак, товарищи, снова вопрос о Печурине, — сокрушался мастер. — Индивидуальную-то работу со Спиркиным он проводит: и отдыхают вместе и тому подобное… Прививает Спиркину интерес к здоровым спортивным развлечениям, как-то: к футболу… Постоянно видят их на стадионе, чего раньше у Спиркина не наблюдалось… Но результаты, прямо скажу, незначительные. Даже более: плачевные результаты… Вот! — мастер потряс толстой папкой. — Здесь у меня имеется материал. — Он вынул несколько бумажек и разложил их на столе.

— Итак, в ту пятницу оба, и Спиркин, и Печурин, не вышли во вторую смену. А в этот день, вы знаете — полуфинал… Вот их объяснительные. Объяснительная Печурина. Никогда парень не врал, а тут пишет: «Такого-то числа, идя на работу, я почувствовал недомогание. Мне сделалось плохо. Я был доставлен на незнакомую квартиру (адрес забыл, так как находился в полубессознательном состоянии). Там мне была оказана первая медицинская помощь и пришлось полежать от слабости. Потом некоторое время ходил по городу, дышал воздухом. На стадион, где якобы меня в это время видели, я зашел случайно, чтобы выпить кружку пива для восстановления сил. Сейчас чувствую себя удовлетворительно». Спиркинскую объяснительную и читать не стоит, прямо «Библиотека военных приключений». А между прочим, я лично обоих субчиков видел по телевизору на стадионе, когда зрителей показывали… Далее, имеется вот такое письмо жены Печурина, длинное письмо. Просит воздействовать через общественность на мужа. Нездорово начал вести себя в быту. Ходит, как она выяснила, со Спиркиным к каким-то женщинам. Она и личности этих женщин выяснила… Печурин же злостно запирается. Ну, а жена обвиняет больше Спиркина… Мол, это по его наущению делается, мой раньше таким не был…

— Дай-ка письмо сюда! — радостно воскликнул воспитатель, протягивая руку. — Такое письмо для нас находка! Значительно облегчает дело. Теперь и заботы нет. Теперь у нас воспитание пойдет как по маслу. Соберем товарищеский суд. В большом зале придется собирать, потому что дело такое. Все женщины поголовно явятся, активность неимоверная! Придется выступающим регламент устанавливать. Они их обоих вмиг шелковыми сделают. В общем, одна забота с плеч. Раньше ломай голову, с какого бока за них приниматься. А сейчас они полностью дозрели до товарищеского суда!

Так и постановили.

Правда, упрямый комсорг сопротивлялся. Он предлагал не останавливаться на полпути, а прикрепить к Печурину и Спиркину грузчика Нагавкина — пьяницу и буяна. Будут, мол, его перевоспитывать — сами подтянутся.

В первые минуты я испытывал некоторую неловкость. Собеседник сидел, если в данном случае применим этот глагол, вниз головой, упираясь руками в пол, а шеей в сиденье кресла, с изящной небрежностью закинув ноги за его спинку. Раз-другой меня даже подмывало встать на голову, чтобы наблюдать его лицо, глаза, но я воздержался, не уверенный, что у меня это получится.

— А почему… почему, — спросил я нерешительно, — вы выбрали такую… гм… необычную позу?

— Я ее не выбирал.

— Но… но… — я запнулся. — Извините, может, вам неприятно?

— Нет, нет, пожалуйста. — В его голосе было снисходительное великодушие. — Я вас понимаю и готов все объяснить.

— Благодарю вас. — Эту сакраментальную фразу я почти пропел. Разумеется, вполголоса.

— Не стоит. — Имей он возможность, допускаю, что с этими словами он похлопал бы меня по плечу. — Просто однажды мне взбрело в голову сделать стойку на руках. Я уперся ладонями в пол, взмахнул ногами и совершенно непроизвольно — я ведь впервые в жизни пробовал такое — удержался. Как заправский акробат. Я стоял минуту, другую, наверное, третью… А потом хотел было возвратиться в исходное положение… И не смог. Вот и все.

— Как все? — растерялся я. — Как это не смогли?!

— Как не смог?.. Вы можете ходить на руках?

— Разумеется, нет.

— А я не могу на ногах.

— М-м-м, да, — промямлил я. — И вас это не… не смущает?

— Сначала, признаюсь, смущало. Я даже намеревался обратиться к врачам. А потом мне открылись неоценимые преимущества моего нового состояния…

— Преимущества?! Я не ослышался?

— Неоценимые преимущества, — подтвердил он с нажимом. — Ну, скажите, вы решились бы объявить мне выговор или сделать начет?

— За что? — не понял я.

— Не имеет значения. Допустим, вы были бы моим директором, а я что-то напутал. Первая непосредственная цель взыскания какая? Заставить виновного потупиться, опустить голову. А куда мне еще ее опускать?

— Пожалуй… пожалуй, не объявил бы.

— А в высокомерии позволили бы себе меня заподозрить?

— Что вы!

— Вот именно. А в верхоглядстве?

Я молчал.

— То-то. А теперь подумайте. Став моим директором, разве в душе вы не радовались бы тому, что нет нужды при каждой встрече протягивать руку? Или, будучи подчиненным, обижались бы на то, что я никогда не стучу кулаком по столу и не топочу ногами?

Аргументация была неожиданной, но убеждала.

— Похож я на человека, который всеми силами стремится вверх по служебной лестнице? Со скрытой угрозой заглядывается на ваше место? Далее, нужно ли опасаться критических выступлений с моей стороны?.. Да я никогда и не поднимусь на трибуну… Продолжать?

— Пожалуй, достаточно, — ответил я. — Я понял. Но все эти преимущества, так сказать, пассивные. Они многое предотвращают, но ничего не приближают. Они сплошные минусы, — правда, положительные минусы, но ни одного же плюса.

— Вы думаете? — Он, по-моему, самодовольно улыбнулся. — Когда я сделал свою стойку, я был рядовым инспектором. Без всяких перспектив. Теперь… — Он оборвал фразу и описал правой ногой широкую дугу.

Раньше я не сводил глаз с собеседника. Сейчас, повинуясь его ноге, я осмотрел кабинет. Его хозяин безусловно процветал.

— И вы абсолютно всем довольны? Вам не хочется возвратиться в… простите меня милостиво… в нормальное положение?

— Увы. — Он вроде бы вздохнул, но горечи в этом не слышалось. — Не всем. Нет, не всем, не надо кривить душой. Некоторые естественные функции осложнены. Прием пищи, например, и так далее… Но это, сами понимаете, с лихвой компенсируется.

— Благодарю вас, — пропел я вторично уже полным голосом. — Я вам наскучил наверно?

— Ничего, — успокоил он. — Чем богаты…

Мы попрощались. Я чуть не протянул ему руку, но вовремя спохватился и просто помахал ею. Он ответно покачал ступней. Кажется, тоже правой.

Началось почти трагически. В конце рабочего дня к главврачу хирургической больницы пришел посетитель.

— Не узнаете, доктор? — спросил он, подняв глаза.

Хирург покачал головой.

— Ясно! Меня и дружки перестали узнавать. Да что дружки? Я сам себя не узнаю!

— Так, может, — осторожно сказал хирург, — вам не ко мне, а к… к коллегам?.. К пси… к невропатологу.

— Наверно, тем и кончится. — Пациент уронил голову на стол и зарыдал. — Что вы со мной сделали, доктор! Что вы со мной сделали!

— Успокойтесь, товарищ. — Врач положил руку на плечо несчастного. — Что с вами случилось?

— Да я же из операции ВСТС-5!

Хирург не сдержал довольной усмешки. С полгода назад в городе стряслось несчастье: на перекрестке столкнулись десятитонный грузовик с автобусом. В больницу доставили одиннадцать человек, пятеро из которых, казалось, обречены.

Главный врач возглавил бригаду хирургов. Сутки они не ели, не спали, даже не присаживались и, главное, не стаскивали резиновых перчаток…

Сестры и санитарки, закатывая глаза, рассказывали потом зачарованным слушателям:

— Где руки, где ноги!..

Когда все тяжелопострадавшие были выписаны на работу, городские острословы окрестили эту эпопею «операцией ВСТС-5», что означало: «Возвращение с того света пяти человек».

Главврач всмотрелся в мокрое лицо пациента.

— Припоминаю, припоминаю, — сказал он. — Но вы несколько пополнели.

— Ровно вдвое!

Посетитель кулаками утер глаза, и его щеки покрылись муаровыми серо-розовыми разводами.

— Это не страшно, — с облегчением вздохнул врач. — Чуть сократите аппетит, увеличьте физическую нагрузку…

— Да не на комплекцию я жалуюсь!

— Что-нибудь болит? — В этом вопросе появилась уже встревоженность.

— Душа болит, доктор!

— Это орган не хирургический, — пошутил врач.

— Да виновата-то рука, которую вы ремонтировали. — Пациент положил на стол кулак — круглый, упитанный, с красными прожилками, похожий на свиной рубленый бифштекс-полуфабрикат. — Он виноват!

— Не знал, что это душой называется. Так в чем дело?

Пациент неожиданно попросил:

— Налейте стопку чего-нибудь горючего!

И быстро добавил:

— Не беспокойтесь. Верну в первоначальном виде. Вот увидите.

Главврач пожал плечами и достал из шкафа литровую колбу с изображением опасности: черные скрещенные кости и череп.

— Смерть?! — отшатнулся пациент.

— Замедленная смерть, — успокоил врач. — Высшей к тому же очистки.

Врач осторожно налил в стограммовый лабораторный стаканчик примерно до половины.

— Пожалуйста.

Пациент разжал кулак, все еще лежавший на столе, и подвинул руку вперед.

И тут произошло нечто совершенно загадочное. Сантиметрах в десяти от цели рука резко остановилась, словно бы уперлась в невидимую, но непреодолимую преграду.

Наметанный глаз хирурга отчетливо видел, что в этом нет злой воли человека. Человек хотел взять стаканчик, очень хотел. А рука отказывалась…

Заинтригованный врач поднял стаканчик и быстро поднес его к руке пациента. И так же резко рука дернулась назад. Еще немного — и плечо могло оказаться вывихнутым.

И с какой бы стороны, как бы ловко ни пытался врач всучить пациенту стаканчик — рука отказывалась.

— Не хочет, — констатировал хирург.

— Не хочет, доктор. Ни в какую! Молоко — пожалуйста. Сок томатный, яблочный, персиковый — любой. Касторку — и ту берет! А горючее — ни за какие коврижки. Ни тебе «Российскую», ни тебе коньяк. Пива — и того не терпит. Я уже пробовал левой — правая вышибает. Сколько зря пролила. Сколько безвинной посуды перебила! Петя, дружок, попробовал из своих рук меня угостить, так она, мерзавка, правая моя, так двинула, что нас обоих в милицию отправили. Петька в вытрезвителе отоспался, а я пятнадцать суток вкалывал без зарплаты. Потому — трезвый.

Главврач откинулся на спинку стула.

— Все ясно. Чего же вы от меня ждете?

— Выпить, доктор, охота. Ужасно выпить охота! А она, проклятая, не дает. Может, вы с ней что-нибудь сделаете?

— Могу только ампутировать, — отрезал хирург.

— И ничего другого?

— Я уже сказал.

Пациент медленно поднялся со стула, повертел перед глазами ненавистный кулак, словно и впрямь раздумывал, не избавиться ли от него вовсе. Видимо, не решился.

— Жаль глотка сухая, а то я высказался бы о медицине. Тришкин кафтан, а не наука.

И, пошатываясь от горя, почти как от водки, ушел.

Хирург долго смотрел на лабораторный стаканчик со смертью высшей очистки, потом, чертыхнувшись, опрокинул в рот. Запил водой из графина. Все было ясно — пьянице пришили чужую руку, ошибка вполне простительная, когда мгновения решали, жить человеку или не жить… И пошло на пользу! Но ведь кому-то досталась рука пьяницы…

Врач задумался. Постучал ногтями по настольному стеклу. Взволнованным голосом вызвал по телефону машину и раскрыл записную книжку.

…Второго героя операции ВСТС-5 он разыскал в подсобном помещении продовольственного магазина: тот прилаживал на чурбаке говяжью тушу.

— Как самочувствие?

— Отличное, доктор. Лучшего не надо.

— А рука?

— Хо-хо! — прогрохотал пациент. — Посмотрите фокус.

Он взмахнул топором, и огромная туша тут же развалилась пополам.

— С одного удара, доктор!.. Никто другой так не умеет, на прошлой неделе звание чемпиона республики по рубке мяса завоевал. Обо мне в газетах писали. Ваша заслуга… Раньше я такой топор оторвать от земли не сумел бы… Полагалось бы, конечно, угостить вас по этому поводу. Да получка только послезавтра. Может, заглянете?

— Выпивать стали?

— Почему «стал»? С чего бы? Но по случаю — почему не выпить.

— Ну, — настаивал врач, — может, почаще, чем раньше?

— Нет-нет, доктор. Твердое слово. Даже меньше. Раньше я ведь, слабосильный, за прилавком стоял. Одному гривенник недодашь сдачи, другому недовесишь на двугривенный… А жене как объяснишь прибавку к зарплате? Вот и закладываешь за воротник. А как вышел после вашей операции на работу, так что-то во мне перевернулось. Рука к чужим копейкам не тянется. А однажды довелось мне порубить мясо — заболел рубщик. Смотрю, сила богатырская в руке появилась. И стал я рубщиком. Зарабатываю поболе, а от жены не спрячешь. По случаю — и она не возражает. А уж против того, чтобы вас угостить — и вовсе. Так что, послезавтра, может, заскочите ко мне?

— Спасибо, — хирург искренне пожал спасенную им руку. — Может, и заскочу.

…Через четверть часа он вошел в квартиру третьего пациента операции ВСТС-5.

— Правая рука не беспокоит?

— Нет, доктор! Отнюдь. Я вам так обязан. Только…

— Выпивать стали? — поспешил врач.

Бывший больной округлил глаза, схватился за сердце, но тут же мелко рассмеялся.

— Выпивать? Что вы! Я уже шесть лет спиртного в рот не беру. После инфаркта.

— Прошу прощения, — поправился главврач. — Это я так… Но что же «только»?

— Ерунда, доктор. Рассказывать даже неловко. Рука как-то сама выводит на всех бумагах резолюцию: «Тов. Орехову!», «Тов. Орехову!». А при чем Орехов, когда у меня в замах был Сидоров? Отличный такой зам. Все понимал без слов, мне и думать не приходилось.

— И как же вы вышли из положения?

— Как?.. Избавился от Сидорова. Подыскал в замы Орехова… Но это уже не то. Нет, это не Сидоров…

— Самому думать приходится?

— Увы. Но куда денешься? Не так уж широко распространена фамилия Орехов.

…Четвертый пациент встретил главврача буквально распростертыми объятиями.

— Дорогой вы мой человек! Я вам так благодарен, так благодарен. Вы себе не представляете, как я вам благодарен!

— Почему же не представляю? — улыбнулся хирург. — Сохранил вам руку.

— Это само собой. Но послушайте, что произошло. Семь лет кряду меня выбирали казначеем месткома. Я раз двести заявления писал нашему председателю товарищу Орехову. Другую фамилию уже и писать разучился. Ничего не помогало. А тут в очередной раз собрал взносы, смотрю: у меня лишних три рубля пятьдесят семь копеек. На второй месяц уже больше четырех рублей прибыли. Что за чудо, думаю. Принимаю взносы у Сергея Сергеевича; с него рубль восемьдесят шесть копеек. Протянул он мне трешку, я, значит, рубль ему возвращаю. И все… Анна Федоровна дала мне рубль, с нее девяносто две копейки. Рука моя дорогая ни бум-бум, не шевельнется. Вроде бы так и полагается… Понял я, что ладошка моя сдачу неприметно зажиливает и, конечно, — рассказчик воровато оглянулся, — оперативно этим воспользовался.

— Вот как, воспользовались? — Доктор брезгливо посмотрел на правую руку хозяина. — Воспользовались, значит?

— А как же! — Лицо гостеприимного казначея месткома излучало невинную радость. — Категорически потребовал, чтобы от казначейства освободили. Через семь лет! С ума сойти можно было. Я теперь изучением законодательства командую… А вы бы не воспользовались?

— Какой может быть разговор! — врач с чувством пожал руку, которой он вернул жизнь, не совсем, может быть, такую, как хотелось другим профсоюзным активистам, но все-таки вполне приемлемую.

…Последнего из пяти возвращенных с того света дома не оказалось. Дворовые мальчишки не отрепетированным, но мощным хором убеждали, что он на стадионе и, если дяденька доктор пустит их в «Волгу», они в два счета разыщут его.

Мальчишки обманули. Пациент, оказалось, тренируется на юге. Вылетел на рассвете. Это объяснил директор стадиона.

— А вы его хорошо знаете? — спросил главврач.

— Спрашиваете! Капитан же команды, а не рядовой спортсмен.

— Вот как? И ВСТС-5 не навредила?

— Бокс он вынужден был оставить, удар пропал. Переквалифицировался в скороходы. Теперь капитан легкоатлетической команды.

— В рюмку не заглядывает?

— Насколько мне известно… — директор стадиона на мгновение задумался. И весело расхохотался.

— Я врач, — сухо сказал хирург. — В моих вопросах ничего смешного.

— Зря обижаетесь, доктор. Я просто вспомнил, как его команда кубок обмывала. Ну, каждый по глоточку из того кубка пробует. А как наш капитан схватился, зажал правой рукой — и ни в какую другим не отдает. Трое самбистов еле вырвали. А так, ничего не замечал.

Теперь расхохотался и хирург.

Потом он медленно, устало влез в машину и, прикрыв веки, сказал шоферу:

— Все в порядке. Поехали домой.

Вот он, промкомбинат, который принимает в окраску автомобили, холодильники и стиральные машины.

На другой же день мне удалось на попутном пикапике привезти свою машину в промкомбинат. К сожалению, въехать прямо в цех нельзя было, и стиральная машина добралась туда на моих плечах.

— Очень хорошо, — сказал приемщик заказов. При этом он так радостно потер руками, что я испугался, как бы из них не посыпались искры — все-таки рядом стояли две «Волги», вполне вероятно, с остатками бензина в баках. — Отличная машина. Только надо очистить ее от старой краски. И чем тщательнее вы это сделаете…

— Но…

— Не думаете же вы, — лишил меня слова приемщик, — что мы займемся этим за вас. Мы кладем новую краску, а не сдираем старую. Раздобудьте зубило, молоток, рашпиль, крупнозернистую шкурку, ацетон, побольше ветоши, наконец… Сначала будет трудновато. Но через три-четыре дня вы наловчитесь. Поверьте моему богатому опыту.

Его опыт был, видимо, не слишком богатым. Кроме зубила, молотка, крупнозернистой шкурки, рашпиля и ацетона, пришлось добывать еще кучу инструментов, названия которых я не запомнил, и химикатов, которых я так и не добыл. И наловчился я только через восемь дней.

А гора грязного, простите, белья росла.

Но вот от моего дома вторично отчалил пикапик, в этот раз заказанное грузовое такси.

Теперь, когда я смахивал тыльной стороной ладони пот со лба, приемщик спросил:

— У вас, случаем, нет глифталевой эмали?

Я ответил, что у меня нет глифталевой эмали.

— Очень жаль. У нас тоже кончилась глифталевая эмаль. А нитро- или масляная для стиральной машины, поверьте моему богатому опыту, не самый идеальный вариант.

Я сказал, что бог с ним, готов на не самый идеальный вариант, что, черт с ней, пусть будет нитроэмаль или даже, дьявол с ней, масляная…

— Но уж десять лет она не выдержит.

Я ответил, что согласен, сатана с ним, и на меньший срок, что, сто чертей со мной, вовсе не убежден, что проживу еще так много лет.

— Вот это зря, — возразил приемщик, сухо потирая руками. — Вам еще жить и жить, сквозь годы мчась… А масляная или нитроэмаль выдержит не более двух-трех лет.

Я сказал, что это меня вполне устраивает.

— Что ж, — смирился приемщик, не скрывая разочарования. — Если вас устраивает, то нас и подавно. Тогда вам остается купить в магазине нитро- или масляную эмаль. Наши фонды полностью израсходованы. На все виды эмалей.

Он любезно сообщил мне адрес магазина, где по его сведениям, на мое счастье, должно было остаться несколько банок нитроэмали… Дабы еще раз не тащить взад-вперед машину на моих плечах, он душевно разрешил мне оставить ее на время за оградой комбината.

— Разумеется, — добавил он, — никакой ответственности промкомбинат на себя не берет. Но случаев покражи некрашеных стиральных машин у нас немного, не более тринадцати процентов.

Я рискнул. Все равно другого выхода не было — мое грузовое такси уже давно укатило.

В названном магазине эмали не оказалось. Я разыскал ее на девятый день в семнадцатом магазине…

Ссадины на моих плечах за эти девять дней почти полностью зарубцевались, и я бодро втащил машину в цех. С помощью обыкновенного автомобильного домкрата хитроумно вскрыв банку, приемщик покачал головой:

— Да, намаетесь вы с этой эмалью.

— Но вы же говорили, что года два она выдержит.

— Я не отрекаюсь от своих слов. Я про то, что уж очень загустела эмаль. Распылителем не возьмешь, только кистью. Вы замучаетесь.

— Почему же это я, — нажал я на личное местоимение, — замучаюсь?

— А кто же еще? — В вопросе скрывался вызов. — Неужели сдельщики станут мучаться с вашей загустевшей нитроэмалью?

— Ну я приплачу им!

— Это ваше дело, — сурово ответил приемщик. — Договаривайтесь сами.

— С удовольствием! — обрадовался я. — Познакомьте меня!

— Я бы охотно, — сказал приемщик. — Но, видите ли, у нас два эмальера, по-старому — маляра. Один самый квалифицированный взял на месяц отпуск без сохранения зарплаты…

— Давайте второго! — закричал я.

— Второй третью неделю сына женит. Когда доженит?..

— Откуда я знаю! — сказал я.

— Вот видите, и я не знаю… Придется самому произвести покраску. Это и не очень уж сложно. Я готов вас проинструктировать…

Наконец-то мне, кажется, немного повезло. Хотя машина была выкрашена далеко не самым идеальным образом, но зато нитроэмаль сохла очень быстро, и где-то около двенадцати часов ночи, перепачканный с головы до пят, но торжествующий, я вволок машину на третий этаж.

— Милый, — встретила меня жена, — это что же случилось с нашей стиральной машиной? Где мы ее поставим?

— Как где? Где она стояла всегда.

— В ванной комнате! — ужаснулась супруга. — Я же буду бояться ночью заходить туда… Неси в подвал.

— Но белье! — взмолился я.

— Не волнуйся, глупыш, — снисходительно улыбнулась жена. — Я уже все выяснила. В прачечной, оказывается, отлично стирают белье. Завтра отнесешь. Через неделю получим обратно. Накрахмаленное, выглаженное!

В конце концов могло ведь получиться и хуже, и я стащил стиральную машину в подвал.

Ромео и Джульетте родители всю дорогу вставляли палки в колеса. А наши предки, наоборот, во всем способствовали нам. Мама Лены каждую неделю покупала нам билеты то в кино, то на концерты заезжих звезд, а мой папа, с прямотой народного судьи, рассказывал Лене о своих недостатках и учил, как их нейтрализовать.

Наши родители между собой дружили еще тогда, когда строили тракторный город, когда за одной партой после смены дремали на рабфаке. Все они делали вместе. Отцы, например, даже имеют одинаковое количество взысканий по профсоюзной линии. Мы же с Леной любили друг друга в детском садике, в школе, в институте.

— Вот что, дети, — на одном из совместных праздников сказали наши родители, — вы теперь вполне взрослые люди. Хватит вам мерзнуть под часами, целоваться в подъездах. Мы все знаем. Давайте поставим точку над «и». Женитесь. Жилья у нас на три семьи.

Мы с Леной под столом пожали друг другу руки. Ответное слово предоставили нам. Его взяла Лена.

— Что мы готовы быть мужем и женой — авторитетно подтверждаю. Теперь о жилье. Хотя мы любим, уважаем и ценим вас, товарищи родители, но, — в голосе Лены зазвучал металл, — мы с Мишей решили, что ни с его, ни с моими родителями жить не будем.

Послышались ахи, охи. Зашмыгали носы. Из карманов взметнулись платки.

— Прошу без слез и стенаний, — продолжала Лена. — Вы только что сделали открытие, что мы вполне взрослые люди. И это так. Где мы будем и как мы будем жить? Как и все. Сначала на частной квартире, ну а потом нам, как молодым специалистам, дадут комнату. С соседями.

— Браво! — зааплодировал мой папа. Добрейшая Ленина мама нюхала какие-то заграничные капли.

Свадьба была шумной. На другой день по объявлению на заборе я нашел гражданина Петрашвили, сдающего квартирантам «отдельный дом» — избушку на клюшке, за три месяца вперед внес плату и отдал паспорта на прописку.

К месту нашего местожительства мы с друзьями подъехали на такси. Я боялся, что снятый мною особняк Лене не понравится. Но она захлопала в ладоши:

— Какая прелесть! Настоящий шалаш! Никого кругом — одни мы. Как хорошо ты придумал…

— Лучше некуда, — пролезая в низенькую дверь, проворчал один из друзей. — Настоящая пещера.

Три законных медовых дня промелькнули как один миг. Лена не уставала твердить, что с милым рай и а шалаше…

Заявив о самостоятельности, мы отказались от холодильника, стиральной машины, телевизора, ведра, кастрюли и других предметов бытового обихода. Мы твердо решили: все вещи, от плошки до черной «Волги», купим сами.

Все шло по разработанному плану. Я достал топливную книжку, на угольном складе подружился с грузчиками, с полуслова стал понимать язык леваков, научился мастерски шуровать в печке, приучил себя выносить золу, ходить за километр к водоразборной колонке. Старалась и Лена — скребла пол, подбеливала дымившую печку, подклеивала потевшие окна. В наш шалаш частенько заходили родители, интересовались нашим бытом, качали головами и заводили речи об искусственных трудностях, которые мы создали сами себе, о пустующих комнатах в их квартирах. Эти провокационные разговоры мы с Леной решительно пресекали, утверждая, что нам здесь очень хорошо, ничего не надо и на черную «Волгу» уже отложено десять рублей.

Но известно, что любой план — не догма, а лишь руководство к действию. Один раз я не выгреб золу из печки. Зачем делать сегодня то, что можно сделать завтра? Выносить золу я начал через день, а потом — через два. Лена тоже скорректировала свой раздел плана: белье она стирала у мамы на машине. Но носовые платки и чулки она по-прежнему стирала в шалаше — план есть план.

В другой раз мы ночевали в папином кабинете — поздно закончился футбольный матч. Потом мы обедали у Лениной мамы — надо же навестить родительницу. Лена была особенно весела и мила.

Через неделю после обеда Лена позвонила мне на работу и сказала, что в шалаш она, к сожалению, сегодня не придет, потому что у мамы насморк в тяжелой форме и за ней надо ухаживать. Я еще раз убедился в том, что Лена любящая дочь, и горячо одобрил ее решение.

Когда она через месяц вернулась под свод шалаша (у мамы насморк оказался затяжным), неожиданно приболел мой папа, и я временно поселился у своих родителей. Через полтора месяца папа поправился, и мы с Леной снова весело и интересно зажили в шалаше. Правда, вскоре нам выделили путевки на юг, и мы вынуждены были на два месяца оставить наше гнездышко. (К положенному отпуску по месяцу взяли без содержания.)

Прошел год нашей шалашной жизни, и я, провожаемый напутственной речью Лены, отправился к начальнику цеха.

— С квартирой, Михаил Иванович, придется подождать, — сказал начальник. — Но для вас у меня приятная новость. Сегодня я подписал приказ на премию за реконструкцию цеха. Вы, как ведущий инженер, получите 500 рублей. Можете добавить к этой сумме и вступить в кооператив.

Не заходя домой, с деньгами в кармане, я отправился к гражданину Петрашвили и попросил продать мне особняк. Вано Георгиевич долго смотрел на меня удивленными глазами.

— Ара, я тебя знаю как умного человека. И отца твоего знаю как справедливого судью. Хижину я тебе продам за пол-названную тобой цену. Только ради бога не томи, зачем тебе этот «дворец»?

— Потом узнаете, — отсчитав двести пятьдесят рублей, сказал я.

Подготовку к операции я вел в глубокой тайне. Когда Ленина мама снова схватила насморк, я отвез свои костюмы и платья жены к приятелю. А ровно в полночь вернулся к шалашу, обошел его кругом, облил все четыре угла керосином и поднес спичку…

За пожаром наблюдал из укрытия. Я боялся, что раньше времени приедут пожарные машины и сорвут операцию. Но опасения были напрасны. Пожарные машины, тревожно сигналя, на место происшествия стали прибывать тогда, когда от шалаша остались головешки…

На другой день с работы мы возвращались с женой вместе. Когда Лена вместо нашего райского шалаша увидела головни и пепел, радостно всплеснула руками, а потом сказала:

— Ах, как жаль…

А потом возле нашего пепелища мы долго спорили: у кого из родителей жить? И решили, что лучше поселиться у Лениных предков. Потому что у Лениной мамы часто случается насморк. Кроме того, ей надо помогать крутить стиральную машину, ухаживать за холодильником, кипятить чай на газовой плите, присматривать за всеми прочими агрегатами домашнего обихода.

В ателье трикотажных изделий меня встретила приемщица, приятная молодая блондинка лет восемнадцати.

— Что желаете заказать?

— Хотелось бы вымпелы. У нас в тресте будут проходить соревнования на лучшего счетного работника, лучшую машинистку машбюро, лучшую курьершу. Нам нужно много вымпелов, знаете, красивые такие: поле синее, окантовка — желтая тесьма. Понимаете? И чтоб на поле — символ профессии. Скажем, машинка или там счеты.

— Понимаю, — сказала милая приемщица. — Но, к сожалению, вымпелов мы не делаем.

— Как же так?.. Нам сказали, что только у вас можно заказать. Я уже весь город на рысях обегал.

— И мы не принимаем, — доброжелательно сказала приемщица. — Впрочем… Мы не выполняем план по безразмерным купальникам. Вот что: вы закажите нам безразмерные купальники, а мы сошьем вам вымпелы.

— Тут надо посоветоваться с бухгалтером. Разрешите позвонить?

— Пожалуйста.

— Так-то оно так, — с сомнением сказал старый бухгалтерский «волк» Золушкин. — Но по смете купальники не предусмотрены. Я, например, приобрел их, нагрянет комиссия — почему купальники… Это невозможно.

— Милая девушка, наш бухгалтер говорит, что купальники ему по смете не положены.

— И он прав, — улыбнулась приемщица. — Но есть выход. Рядом с нами магазин канцелярских товаров. Вы закажете в нем на такую сумму товаров, сколько будут стоить вымпелы, они на эту сумму закажут на мебельной фабрике мебель, мебельная фабрика на эту сумму закажет дополнительно охранную овчарку в Управлении милиции, управление закажет купальники для своих спортсменок-пловцов. И все будет в порядке. Вы ведь можете заказать канцтовары? А получите вымпелы. И мы план выполним. Правильно я говорю?

По телефону завистливым голосом «волк» Золушкин подтвердил, что приемщица трикотажного ателье говорит правильно.

Шла научная конференция. Какой-то товарищ монотонно и вяло рассказывал о сушке продукции с применением спутника. Спутником была обыкновенная бумага, при помощи которой предлагалось сушить морковь и картофель. Бумага способствовала сушке. Докладчик убедительно доказывал, что так сушить сельхозпродукты — в два раза быстрее.

Сидящие в зале терпеливо дремали. В общем, все шло как надо. Но вот на трибуну вышла молодая женщина. Тема ее выступления звучала солидно: «Обработка продукции токами высокой частоты».

Мой сосед сладко зевнул, я поплотней устроился в кресле и прикрыл глаза руками.

— Наши опыты проводились, — начала звонко докладчица, — в специально оборудованной камере. Для опыта бралась… — она слегка запнулась, — нормально упитанная курица. Термообрабатывали ее токами высокой частоты до получения зажаренной корочки.

В зале оживились. Кто-то сзади меня крякнул.

— Хороша, — сказал мой сосед, который уже не зевал. Было непонятно, относится это к курице или к женщине.

Когда сообщение окончилось, посыпались вопросы.

— Скажите, а специи к курице добавлялись? Ну там перчик и так далее?

— Добавлялись постольку, поскольку это влияет на режим термообработки.

— Как определялась готовность продукции?

— По вкусу.

Бледненький узколицый мужчина задал вопрос:

— Кто проверял готовность продукции?

— Лаборант. Петя, встань.

Встал щекастый упитанный парень, молча склонил голову и сел. В зале раздались аплодисменты.

— Сколько проводилось опытов в день и каковы штаты лаборатории?

— До десяти опытов. В предпраздничные дни до пятнадцати. Штаты — десять сотрудников.

— А вакантные места в лаборатории есть?

— Товарищи, — запротестовал председатель собрания, — прошу вопросы по существу.

— Ничего, — сказала докладчица. — Когда мы сообщили результаты работы по термообработке индейки, вопросов было еще больше.

Научная ценность сообщения была оценена очень высоко.

Я работаю на заводе слесарем, холост и от нечего делать иногда почитываю философский словарь. Он дает объяснения явлениям, которые не можешь дотянуть сам.

А вот и польза от философии. Я опоздал на работу. Начальник участка Тушков, прямолинейный такой, говорит:

— На час опоздал, факт.

— Истина, — поправляю его. — Но тут подумать надо — относительная или абсолютная? Я проспал лишний час, так? Накопил в себе больше энергии, теперь могу работать интенсивней — опоздание на час есть истина относительная, иллюзорная. Так?

— Предположим, — подумав, сказал Тушков.

— Подойдем к вопросу с другой стороны, — продолжаю я, чувствуя, что не совсем убедил Тушкова. — Мое опоздание необходимость или случайность?

— Все что угодно, только не случайность, — быстро перебивает меня Тушков. — Четвертый раз за месяц…

— Тогда это только одно, — уверенно сказал я. — Необходимость. Других категорий в философском словаре нет. Сами посмотрите.

— Ловко, — говорит Тушков и отходит от меня.

Я убедился, что знать философию нужно!

В конце месяца на доске объявлений вижу приказ о премиях, а в нем написано, что за систематические опоздания мне снижается премия на двадцать процентов. Мчусь к Тушкову.

— Почему?!

— Нет такого в приказе, — пожимает плечами Тушков.

— Как нет?! Это же факт!

— Истина, — уточняет он. — И надо подумать относительная или абсолютная. Исходя из того, что ты не получишь двадцать процентов премии, лишний раз не выпьешь, а значит, не ослабишь свой организм, будешь в течение месяца работать хорошо и следующую премию получишь полностью. Значит, сокращение этой премии есть истина относительная, иллюзорная. А потом, может быть, это случайность?

— Случайность, случайность! — заорал я. — За брак снимали, за невыполнение…

— Тогда — необходимость. Других ведь категорий в философском словаре нет.

— Плевал я на философию!

Я решил написать литературное произведение. Нынче все что-нибудь пишут, ну и я не рыжий. Подточил карандаш, аккуратно разорвал лист бумаги на четыре части. На таких-то четвертушках, говорят, Пушкин писал.

Оставалось решить, что писать и как писать.

Стихи отпали — чертовски трудно придумывать рифмы. Роман тоже пришлось отвергнуть — долго сидеть надо. В драме — одни разговоры. Не выразить мне себя в чужих разговорах!

Рассказ? Это, пожалуй, то, что нужно. Решено, я пишу рассказ. Но как писать?

Мой приятель Генка Морфеев пишет приключенческие рассказы и повести. Генке хорошо — ему снятся цветные приключенческие сны. Утром встал, сон записал — и рассказ готов! Или — глава из повести. Генка боится только бессонницы. Но и тогда времени не теряет. В бессонницу Морфеев пишет жалобы на то, что его не печатают.

Метод, в принципе, мне нравился. Но сны, увы, не снились.

У Жоржа Бликина, моего однокашника, свои приемы. Бликин — сверхреалист. «Хорошо то, что реально буквально, — говорит он. — Писатель должен давать голый факт».

Жорж охотится за этими своими фактами. С магнитофоном. С фотоаппаратом. С набором авторучек. (Одна даже десятицветная — для описания всех оттенков чувств.)

Вообще-то неплохой метод. Беда в том, что Жоржа уже дважды били — действующие лица почему-то не хотели, чтобы о них писали «голыми фактами».

Это уже не для меня, я не терплю физической боли.

Я стал изобретать свой метод.

Приятнее всего писать с написанного. Прочитал — изложи своими словами. Еще в школе я был докой по изложениям. Как изложение — считай «трояк» гарантирован. Легче всего они мне давались. Не то, что всякие там физики-алгебры. А какое богатство тем! Взял собрание Чехова — и валяй, излагай. Кончил — излагай Джека Лондона.

Вот помнится, Крылов раньше-то Эзопа излагал. И еще, помнится, кто-то кого-то.

«Хороший метод», — решил я и пошел посоветоваться с дядей Мишей. Между прочим, хотя он и не мой дядя, а умный мужик. Он жены моей дядя. Даже странно.

— Дурак ты, — сказал дядя Миша. — С написанного — это плагиат называется. Судить будут. Вот ежели бы с рассказанного — это можно.

Я пошел домой совершенствовать свой метод. В окончательном варианте он выглядел так:

Я нахожу рассказчика. То есть человека, который знает интересные истории и умеет их рассказывать. Ну, вроде Ираклия Андронникова. Он рассказывает — я записываю, излагаю то есть. Подписываю. Публикую. Просто, удобно, выгодно. Хорошо бы еще неграмотного рассказчика найти, чтобы, значит, без риску…

Усовершенствовал метод — пошел к дяде Мише. Так и так, говорю, метод есть, давай рассказчика.

— Я идею дал, — говорит. — С меня хватит, голубчик…

Ну, ясно, не мой же дядя. Со стороны жены дядя. Чего от него хорошего дождешься?

Граждане, ищу рассказчика!

Полусонная атмосфера конторы в этот день взорвалась.

В бухгалтерии передвигают столы, выстраивая их замысловатым вензелем — инициалами управляющего. Столы загружаются закусками. В углу озорно поблескивают бутылки.

В помещении планового отдела рядами расставляются стулья: здесь будет проходить торжественная часть.

В кабинете Ивана Фомича подбиваются последние косточки. Здесь все руководство: «сам» — Иван Фомич Фортунов, представительный мужчина, обладающий столь многими достоинствами, что все их просто невозможно перечислить; его «зам» — Семен Прохорович Кусакин, прославленный искусством маскировать свою обширную лысину за счет «займов» с висков и затылка (говорят, что именно это внушило высшему начальству мысль о необыкновенном даре Семена Прохоровича везде находить скрытые резервы); и наконец — завкадр — Илья Михеевич Изюмкин, человек маленького роста, но с громадным, поистине неистощимым запасом нежных чувств к слабому полу. Илья Михеевич — мечтатель; он мечтает о том, что «самого» перебросят на руководство трикотажной фабрикой, он, конечно же, возьмет «своего» кадровика, а там — тысяча работниц!..

Предместкома — Н. И. Куфейкина — отсутствует. «Сам» вызывает ее только подписывать принятые решения.

Контора успешно выполнила план: по заготовке пера — на сто и одну десятую процента, пуха — на сто и одну тысячную. Итоговый доклад звучит победно. Однако даже Иван Фомич, непревзойденный мастер отчетов, нынче не может придать докладу того алмазного блеска, который дает только цифра двести.

Виной всему — новый директор треста. Странным человеком оказался этот новый директор. Когда 25 декабря Иван Фомич принес ему на подпись «скорректированный» план на прошедший год, этот новичок пожелал узнать, сколько же все-таки пера и пуха фактически заготовила контора. И крупно вписал эту мелкую цифру в плановое задание, безжалостно вычеркнув еще вполовину меньшую, любовно выведенную Иваном Фомичом.

— Я не потерплю очковтирательства! — грозно сказал директор.

И двести процентов плана ухнули. Иван Фомич объявил всеобщий аврал, самых бойких заготовителей самолетами отправил в столицы с наказами «обработать» крупных пернатых, зимующих в зоопарках, но… несознательные пернатые линять в морозы отказались, а ощипать их тайно не удалось: охрана была на высоте. Не спасли положения и скупленные в магазинах зубочистки из гусиных перьев: к плану добавилась лишь сто одна тысячная процента… Утешало, что сумму премий новый директор не уменьшил.

…Идея осенила Семена Прохоровича. Идея, прямо скажем, смелая, новаторская.

— Иван Фомич, — тихо сказал он, борясь с волнением. — А что если их того… сложить? А?

— Чего сложить? — недовольно повел бровью «сам».

— Ну, эти… как их… перья с пухом… Там сто процентов и здесь сто. А вместе-то?

— Ай, Семен! Ну, Семен! — Иван Фомич, сразу уловив гениальность идеи, расплылся в улыбке. — Вместе-то — двести! Двести процентов! Михеич, скорректируем…

А в бухгалтерии тем временем заканчиваются последние приготовления. Уже расставлены тарелки, остророгие вилки нацелены на добычу.

Не разрешается только откупоривать бутылки: «сам» строго следит, чтобы его доклады слушали трезвые подчиненные.

Восемнадцать часов двадцать минут. Возбуждены самые инертные. Контора гудит.

Восемнадцать сорок. Хлопает входная дверь. В кабинет Ивана Фомича входят руководящие супруги.

Девятнадцать двадцать. Из заветных дверей выглядывает Изюмкин, машет секретарше Аллочке:

— По местам! По местам!..

Девятнадцать тридцать пять. Под гром аплодисментов руководство занимает места в президиуме. Торжества начинаются. На повестке вечера — доклад Ивана Фомича.

Иван Фомич с научной точки зрения рассматривает аспекты проблемы заготовки пера и пуха с древнейших времен до наших дней.

Дух эпохи — критика и самокритика. Иван Фомич самокритично признал, что такие побочные продукты, как мясо и жир, контора еще не освоила, они уплывают в другие ведомства.

К концу второго часа сотрудники твердо уяснили: под руководством Ивана Фомича контора вот-вот достигнет сияющих вершин областного первенства.

Минутная стрелка начала свой бег по третьему кругу. Заготовители восторженно приветствовали переход ко второй половине официальной части — премированию.

Изюмкин зачитал приказ по тресту: Иван Фомич и Семен Прохорович получили премии, лучший заготовитель Петр Коровкин — благодарность.

Затем свой приказ обнародовал Семен Прохорович Кусакин — исполняя по случаю отъезда Фортунова на ревизию (то бишь на рыбалку?) должность управляющего. Он премировал за выдающиеся заслуги Ивана Фомича и завкадра Илью Михеевича, объявил благодарность лучшему заготовителю Петру Коровкину.

В зале красный как рак Коровкин клялся соседям, что традиционной «обмывки» не зажмет. А тем временем Иван Фомич уже оглашал свой приказ — премировать Кусакина и Изюмкина, наградить подарком Куфейкину, объявить благодарность лучшему заготовителю П. Коровкину.

Иван Фомич ошибся. Не следовало награждать Куфейкину. Пока он и Семен Прохорович жали друг другу руки, а Куфейкина, не укрепив тыла, пробиралась к президиуму за подарком, началась интенсивная утечка заготовителей.

Иван Фомич объявил начало «неофициальной части».

В театре ни один, даже самый короткий, спектакль не обходится без антракта. Антракт — это традиция. И в то же время антракт — это великое изобретение. За время антракта на сцене воплощается в жизнь воображение художника-декоратора, натягивается тетива творческих замыслов режиссера.

Для зрителя антракт подчас — единственная возможность превратить испорченный вечер в полуиспорченный, возможность, как говорил один из великих комбинаторов, «вовремя смыться».

Мало кто знает, что для буфета антракт — это выполнение плана. А два антракта — перевыполнение. Если бы все драматурги в юности проходили практику в системе общепита, в их произведениях было бы минимум по 6—7 антрактов.

Иван Фомич над проблемой перерывов не задумывался, но на практике использовал их образцово. Пока воинство заготовителей седлало в бухгалтерии сверкающий вензель, Иван Фомич с супругой и приближенными скромно укрылся в кабинете. Волшебная неведомая сила соорудила там столик, на котором сторожко жались между тарелочками с черной икрой и иными деликатесами бутылки с коньяком. Вообще-то Иван Фомич предпочитал «экстру», а золотистый дар виноградных плантаций раньше называл не иначе, как клоповником. Но однажды где-то прослышал, что настоящую солидность придает только коньяк и… что значат вкусы, когда под угрозой авторитет!

Новому году шел уже второй час, когда Иван Фомич с компанией, изрядно заправившись в кабинете, вывалился в общий зал и торжественно поднял бокал шампанского:

— С Новым годом!

— Ура! Ни пуха ни пера! — одиноко выкрикнул в ответ захмелевший Коровкин.

Зал вздрогнул и замер.

Родившись в бухгалтерии, слух ужом проскользнул в неплотно прикрытые двери и пополз по коридору.

Старший бухгалтер Андрей Кузьмич Убиенко столкнулся у входа в контору с самим Аполлоном Фомичом. И произошло непонятное: управляющий в знак приветствия пухлой своей ручкой потеребил поля шляпы. Мало того, он спросил:

— Э-э-э… уважаемый, как ваше… м-м-м… здоровье?

— Начальство, брат Кузьмич, так просто о здоровье не спросит. Готовься к прощальному ужину. Как пить дать, сокращение, — внес ясность в это чрезвычайное происшествие счетовод Мозговитов и защелкал костяшками счетов. Убиенко возмущенно запротестовал:

— Позвольте, позвольте, Автоном Карпыч. Как же так?

— А так, — отрезал Мозговитов. — Сокращение на пять процентов. Я вот тут подсчитал: вы — как раз пять процентов.

Убиенко уронил очки и, охая, полез за ними под стол.

— Конечно, сокращение, — вступила в разговор кассирша Юлия Глебовна. — Я еще вчера говорила, что будет сокращение. Разве я была неправа?

— Вы, голубушка, оракул, — откликнулся экономист Спиглазов. — Сокращение — это точно.

— Но почему меня?! — выкрикнул из-под стола Убиенко.

Бухгалтеру никто не ответил. С ним было покончено.

В наступившей тишине противно скрипнула дверь. В бухгалтерию вплыла делопроизводитель Кочкарская, женщина упорно лечащаяся от тучности. В заплывших глазах ее сверкали слезинки. Мозговитов радостно воскликнул:

— О, Ираида Сергеевна! Вы знаете, а Фомич-то нашего Кузьмича того… скушал. По сокращению.

— Ах, сокращение! — Кочкарская упала на жалобно охнувший стул. — Значит, вот в чем дело! А я-то ломаю голову…

— Над чем, голубушка? — спросил Спиглазов.

— Ну как же! Иду по коридору, навстречу — он. Здравствуйте, говорю, Аполлон Фомич. А он, представьте себе: «Здравствуйте». И говорит: «Вы… э-э-э… уважаемая, сегодня… м-м-м… прекрасно выглядите». Что, думаю, такое? Может, путевку, которую мне выделили, отобрать хочет?

Мозговитов взволнованно сорвался с места.

— Десять процентов! — победоносно выкрикнул он. — Сокращение десять процентов! Готовьтесь и вы, Ираида Сергеевна.

— Но за что?

— Начальству виднее, — сморщил лоб счетовод. — Начальство знает, кого первым съесть.

— А что я вчера говорила? — вновь вступила в разговор кассирша Юлия Глебовна. — Разве я была неправа?

— Вы, голубушка, оракул, — подтвердил Спиглазов.

На пороге появилась хрупкая фигурка библиотекарши (по штатному расписанию — грузчик) Офелии Дриадовой.

— Господи, что творится! — воскликнула Офелия. — Вы что-нибудь понимаете? Он заходил ко мне! Аполлон Фомич зашел и спросил: «А что… э-э-э… уважаемая, не трудно вам со всем этим… м-м-м… справляться?» И так вот, ручкой, на книги показал. Вы понимаете? Может быть, мне помощницу дадут?

— Помощницу? — зловеще прошептал Мозговитов. — Не-е-е-т! Ничего вы не понимаете. И мы дураки. Простофили. Нет никакого сокращения. Амба! Ликвидируют нас, вот что. Как излишнее звено. Или как параллельный аппарат. Фомич-то выше метит… словом, не сокращение, а ликвидация!

— А что я вчера говорила? — сказала кассирша Юлия Глебовна. — Будут многие конторы ликвидировать. Разве я была неправа?

Спиглазов прохрипел что-то насчет оракула и умолк. Мозговитов, внутренняя энергия которого уже приблизилась к энергии атомного взрыва, ракетой вылетел в коридор.

Через полчаса лихорадило весь организм конторы. Росла температура, повышалось давление. Беспорядочно, как нейтроны в сломавшемся ускорителе, метались по зданию взволнованные сотрудники. Забытые и растерянные посетители, прижимаясь к стенам, спешили покинуть заболевшее учреждение.

Только в кабинете управляющего царила деловитая тишина: Аполлон Фомич насыщал примерами личного проявления чуткости к подчиненным докладную записку о воспитательной работе в коллективе.

Я заказал валенки для трехлетнего Алешки. По случаю в августе на барахолке купил черной шерсти и отнес в мастерскую.

Принимал заказ сам мастер — щуплый мужчина лет сорока пяти.

Он оглядел маленький тюк, ощупал клок шерсти, помял, зачем-то понюхал его и сказал:

— Так. Шерсть, значит. Для валенок.

Я утвердительно кивнул.

Мастер спросил домашний адрес, фамилию, имя, отчество, все это записал в тетрадку, занес в квитанцию. На квитанции в графе «срок готовности» он разборчиво нацарапал: «В декабре».

В декабре я зашел в мастерскую, показал квитанцию. Приемщица, миловидная женщина лет тридцати, долго копалась в книгах, тетрадях, лазила по мешкам с шерстью. Наконец, отчаянно крикнула:

— Филиппыч! Иди сюда! Клиент пришел!

С колодкой в руке, при фартуке, весь пропахший овечьим потом, появился Филиппыч. Он сощурился, глядя на свет и на меня…

Я протянул ему квитанцию.

— А-а, — сказал Филиппыч, — помню, помню. Шерсть белая?

— Нет, черная.

— Ага, черная. В мешке с заплаткой.

— Нет, в черной тряпке.

— Точно. Белой веревкой перевязана.

— Нет, тряпка по углам связана.

— Такого заказа не помню. Но вы не беспокойтесь. У нас учреждения точная. Найдем, сделаем. Твердо говорю. Зайдите через месяц, другой. Сцена повторялась с некоторыми вариациями.

А потом наступила весна, лето. Через год потребовался уже иной размер валенок, я купил их в магазине и о заказе совершенно забыл.

…Сегодня 31 декабря, и у меня большая радость. Женится мой сын Алешка.

Справляем свадьбу.

В доме много гостей.

Веселье в самом разгаре.

Часу в двенадцатом ночи меня вызвали на лестничную площадку.

Там стоял небольшого роста старичок с седыми усами и бородкой с детскую ладошку. Гости уже снимали с него пальто. Старичок отбивался как мог и все приговаривал:

— Мне Петрова надо… я по делу… Петрова мне…

— Я Петров.

— А это точно? Паспорт давай.

— В чем дело-то?

— Паспорт покажь, говорю.

Принесли паспорт.

— Теперь точно, — проговорил старичок, осмотрев документ, и с этими словами он вытащил из-за пазухи маленький сверток и протянул мне: — Получай заказ.

Я взял сверток, развернул его и… о, небо! Это были выполненные с изумительным мастерством черные валенки. Крохотные, с острым носочком, пяточкой, они выглядели как сувенир, как лучшие французские сапожки.

Гости выхватили их у меня и ринулись в комнату, где сидели молодожены.

— Алеша, Вера! Вам еще подарок! Валенки для малышки! Смотрите, какие чудесные!

— Вот так, дорогой товарищ, — говорил тем временем старичок. — Прошу расписаться в получении. Наша учреждения точная. В ней ничего не пропадает. Сказано в декабре, значит, в декабре…

Я вспомнил события в мастерской пятнадцатилетней давности и того смешного Филиппыча. Передо мной стоял он. Филиппыч продолжал.

— Эти валенки я особо готовил — сверхплана. Из-за них мне и премию дали напоследок… Я ведь с завтрашнего дня на пенсию. Ждал вас целую неделю… Не стерпел… Дай, думаю, снесу заказчику… Все равно по дороге… Заждался никак хозяин-то…

В учреждение поступила жалоба.

«У нашего дома у забора отторгнута доска. Прошу прибить это безобразие. К сему пенсионер Матушкин».

Начальник наложил резолюцию: «Замнач. К исполнению». Замнач. дал указание: «Помощнику. Разобраться. Прибить доску».

Помощник вывел крупно: «Нач. отдела. Прошу наказать виновных. Закрепите доску, чтобы не болталась».

Начальник отдела приписал: «Технологу. Необходимы ваши практические предложения по прибитию вышеизложенной доски в соответствии с научно-техническими достижениями».

Технолог посоветовал: «Мастеру участка. Согласно техническим условиям надобно сделать так, чтобы доска не отрывалась и впредь. Возьмите 120-миллиметровый стальной гвоздь и ручной молоток (лучше всего весом 2 кг) и проведите определенную работу с обслуживающим персоналом».

Мастер взял быка за рога:

«Рабочему Иванову И. И. Наша задача проще простого. От нашей работы зависит спокойствие и благополучие наших ближних. Оттого-то надо повседневно проявлять чуткость и внимание при любом деле, а в нашем особливо. Ваша задача на (данном этапе заключается в том, чтобы высоко нести и крепко держать марку нашего учреждения и живо откликаться на любые предложения трудящихся и отдыхающих на пенсионном Олимпе. Короче говоря, идите и прибейте дос…»

В эту секунду рабочий день закончился.

В конторе освободилось место заместителя.

Начальник вызвал сотрудника Деревяшкина. Попросил высказать мнение о Железкине.

— Видите ли, Иван Иваныч, я человек маленький, мое дело — сторона. Посудите сами: работаю я хоть и давно, но ни с кем конфликтов не имел. Предпочитаю в чужие дела не вмешиваться. Так сказать, моя хата с краю. Но если вы настаиваете, я скажу… Железкин… он… какой-то вялый. Нет в нем энергии, бьющей через край. А на руководящем посту нужна прежде всего твердая рука, требовательность и бдительность… надо, чтоб тебя каждый боялся, то есть уважал. Тогда в конторе будет порядок… А он ведь до чего дошел… на работу идет — ребенка в детский сад ведет… жены у него нет, что ли? Разве будет у него на работе авторитет, разве его будут слушать, если он у жены под каблуком? Конечно, я человек маленький, мое дело — сторона, но…

— Хорошо, хорошо, спасибо, — сказал начальник, — попросите ко мне Книжкина.

Книжкин был атлетом, занимался спортом и потому отлично выглядел. На вопрос о Деревяшкине он сказал прямо:

— Деревяшкина замом? Ерунда, Иван Иваныч, на постном масле будет, а не зам. Покумекайте-ка сами. Прямоты в нем никакой. Все с ужимочками да с обхождением, всякого посетителя объехать на хромой козе старается, в глаза никогда не скажет… Тихоня тихоней, а слушок есть… за юбками увивается…

…Железкин, выслушав начальника, начал тихим голосом:

— Книжкина я знаю давно. Хороший товарищ. Но не воздержан. Иногда сорвется, зашумит… А что шуметь? Сил некуда девать? При чем тут посетитель? А каково нашей конторе? А если такой зам будет? Я так понимаю, что перво-наперво надо себя воспитать, вежливым с человеком быть, а уж тогда и другого воспитывать… Да откровенно… между нами… Книжкин того… не прочь и за воротник…

Через несколько дней в конторе появился новый зам. Его никто не знал, но иные говаривали, что новый не имеет опыта работы в данной отрасли.

— Да, — говорил Деревяшкин, — начальству оно, конечно, виднее, ну а мы, что, лыком шиты? Вот ты, Железкин, разве не справился бы? Опыт у тебя есть, данные тоже. Высшее образование имеешь…

— Почему же это я? — ответил Железкин. — Вон Книжкин давно у нас работает, пять благодарностей получил…

— О чем толкуете?! — прервал его Книжкин. — Любой из нас прекрасно справился бы с этой работой, а не только я. У нас же как… со стороны привыкли… своих не замечают… Нет, чтобы с людьми посоветоваться…

Замолчали. Только слышно было, как обиженно скрипели перья.

Кабинет начальника отдела кадров. На столе графин с водой, стакан, бумаги. За столом сам начальник — полный лысоватый мужчина. За его спиной плакат: «Мы ждем Вас, рабочие руки!» Рядом со столом стул и мягкое кресло.

Дверь кабинета распахивается. Входит нагловатого вида парень лет двадцати пяти. Одет в нейлон и поролон.

— Тут, что ли? — оглядывает кабинет, замечает начальника. — Слесарь я… четвертого разряду…

Начальник вскочил, нажал на столе кнопку, бросился навстречу слесарю, гостеприимно раскинув руки. В ту же секунду в кабинете зазвучал торжественный марш.

— Здесь, здесь, дорогой, проходи. Нет, нет. В креслице.

Едва парень успел развалиться в кресле, как в кабинет впорхнули девушки с букетами цветов.

— Добро пожаловать к нам!

— С прибытием вас!

Они вручили парню цветы и исчезли. Музыка смолкла. Парень ошеломленно смотрит на улыбающегося начальника.

— И всех вы… так?

— А как же… Прежде всего, внимание рабочему человеку… Ну-с, начнем?

— А что, начнем-то?

— Вы на работу к нам?

— Будто бы…

— Прекрасно. Документ какой есть?

— Документ? — парень роется в карманах. — Нету документа.

Начальник насторожился.

— Как же без документа?

— Ах, так. Я, может, у вас еще не останусь.

— Как — не останусь?! Такие заработки!

— Заработки?.. Это хорошо. А я и токарь по шестому…

— Неужели?! Розанчик мой? — начальник садится рядом с парнем, берет его за руки. — Цены тебе нет. Мы тебе — что хочешь… путевку в Крым — езжай, отпуск летом — пожалуйста, отдыхай, премия — бери! Домой на машине отвозить будем!

— На «Волге»?

— «Москвич», розанчик, хорошая машина.

— Ладно, пусть «Москвич». Сколько — это?

— Оклад твердый — сто пятьдесят.

— Не-е… с моим образованием-то… Четыре класса отсидел, курсов сколько… да еще собираюсь учиться на шофера. Давай двести.

— Не могу, дорогой… Штатное расписание… Главбух сидит…

— Ну, как хочешь… А то у меня удостоверение сварщика на газу есть… третьего разряду…

— Да что ты говоришь, милый?! — начальник проворно сел за стол, схватил авторучку. — Давай сейчас приказ и оформим. Идет?

— Двести.

— Сто шестьдесят.

— Мне на мебельном, я ведь и столяр по пятому, давали сто восемьдесят, да я не согласился. Двести.

— Сто восемьдесят!

— Триста!

— Двести пятьдесят! — начальник держимся рукой за грудь. — Писать приказ?

— Подъемные.

— Какие подъемные?

— Обыкновенные. Чай, я с одного завода на другой переезжаю. По закону положено.

— Но вы в нашем городе живете?

— В вашем… то есть в нашем.

— Нет такого закона.

— Я пошел. Мне на резинотехническом обещали…

— Подожди, золотой. Сколько?

— Два оклада.

— Много. Сто рублей.

— Я, папаша, не нищий. Думаешь, рабочий класс, так он на подачки кидаться будет? Давай триста!

— Не могу, понимаешь, не могу. У тебя совесть есть?

— А-а, ты, дед, еще и оскорбляешь, — парень встает.

— Не уходи… С меня голову снимут… кадру упустил, — держится обеими руками за грудь, — бери оклад и точка…

— Это надо обдумать…

Начальник падает грудью на стол и еле слышно хрипит:

— Воды… воды…

— Девушки, воды! — кричит парень, обмахиваясь букетами.

Прибежавшие девушки наливают из графина воды, подают начальнику, потом бережно его уводят. Парень размышляет:

— Х-м-м… А старина-то слабоват… Вакенсия, видать, будет. Какой у него оклад, денежный? Может, я в начальники пойду?

На днях наша мастерская «Реставрация верхней женской одежды» получила срочный и тяжелый заказ, весом в одну тонну. Столько нам велели собрать металлолома за неделю.

Созвал я коллектив и обещаю: так, мол, и так, товарищи, спустили нам план по металлолому, если не выполним — останемся без премии. Так что вытряхивайте свои внутренние резервы — тащите кто мясорубку, кто самовар…

А коллектив отвечает: «С удовольствием бы, но все резервы уже детьми реализованы. У них тоже план…»

— Ничего не знаю, — говорю, — вытряхивайте и все…

Поднимается шляпных дел мастер Лев Игнатьич и говорит:

— Об чем вы сокрушаетесь, Кузьма Тихонович? Мы не такие дела проворачивали! А это что? Раз плюнуть. У меня в голове уже вертится одна комбинация. Внутренний резерв есть на примете.

— Ладно, — говорю. — Вы, женщины, ступайте по домам, а мы с Львом Игнатьичем уточним некоторые детали.

…Ночь была как по заказу: теплая и темная. Правда, забор у психобольницы оказался высоким. Пришлось пару досок выломать. Залез я туда и выдаю Льву Игнатьичу по одной железяке. Он их принимает и аккуратно складывает в тачку. Килограмм триста мы здесь позаимствовали. Больше не смогли, потому что остальные железяки слишком тяжелыми оказались. Чувствуется, что психи — трудолюбивый и сознательный народ. Тонны три откуда-то натаскали.

Потом по центнеру взяли в обществе глухонемых и у пожарников. Могли бы и больше, но подумали, что товарищи тоже еще не выполнили плана.

Настроение поднялось. Еще бы — за вечер ползаказа выполнили. Вывалили железо у мастерской и хотели расходиться по домам, но Лев Игнатьич проинформировал, что у него еще один резерв на примете. И не очень далеко.

Я хотя и устал, но согласился.

Пришли к какому-то дому, Лев Игнатьич отмерил шагов пятнадцать от дороги и начал светить фонариком.

— Странно, — говорит, — еще вчера здесь куча металлолома валялась, а сегодня…

Вдруг слышим голос:

— Стой! Руки уверх!

Пришлось поднять.

— Вы чего тут собираете?

— Ничего, — отвечает Лев Игнатьич.

— И вам не стыдно? Здесь же школьный металлолом…

— Вот именно, — говорит Лев Игнатьич. — Мой сынишка Сашенька сдал без спроса пылесос. Имею я право вернуть его обратно или обменять на равноценную вещь?

— Не морочьте голову, — говорит голос. — А ну марш уперед! И тачку с собой!..

Тащу я тачку. Лев Игнатьич помогает. Подошли к магазину. Смотрим, нас конвоирует сторожиха в тулупе, только нос и ружье торчат.

— Лев Игнатьич, — шепчу. — Бежим! Ружье наверняка не заряжено.

— Я вам побегу, — говорит сторожиха. — Как бабахну в одно место, всю жисть стоя работать будете…

Нажала она какую-то кнопку в стенке. Приехали товарищи из милиции. Погрузили нас в машину. Хотели и тачку, но она не влезла. Привезли в отдел. Установили личности и давай допрашивать: какое мы такое имеем право шляться по городу с тачкой в ночное время суток.

Мы им так, мол, и так, спустили нам сверху спецзаказ. Вот его и выполняем.

Тогда один из них, видать, самый опытный, и говорит:

— Так это наверняка они вчера в школе металлолом тяпнули. А ну отвечайте, голубчики, куда железо упрятали?

— Как вам не стыдно, товарищи? — говорит Лев Игнатьич. — Мы солидная фирма. Все заказы выполняем вовремя, притом отличного качества. План по ассортименту тоже…

Но его не стали слушать, а снова велели лезть в машину. Чтобы к мастерским ехать. У меня сразу сердце забарахлило. А Лев Игнатьич, так тот ничего, вроде храбро держался.

Привезли нас к мастерским и командуют выходить. Вываливаемся из машины… И вдруг! Мы чуть не закричали от радости: куча металлолома у мастерской отсутствовала. Видно, кто-то тоже план выполнял. Аккуратные такие люди попались, до последнего болтика унесли.

И отпустили нас по домам. Велели больше не попадаться. Шли мы домой уставшие, но счастливые: не каждому удается выйти сухим из воды. Мучило лишь одно: кто же украл железо?

Когда расходились, Лев Игнатьич посоветовал мне не очень-то расстраиваться; у него в голове зреет еще одна комбинация, как выполнить заказ.

День был на редкость суматошным. Четыре совещания, три заседания, два крупных телефонных разговора! Пачки папирос не хватило, пришлось собственные окурки из пепельницы докуривать.

После такого дня самый лучший отдых — поболеть. Нет, не в постели, а перед телевизором, во время футбольного или хоккейного матча.

Пришел я с работы домой. Жена хозяйничает на кухне, а я устроился в своем любимом кресле. Папиросы слева положил, спички — справа. Предвкушаю, как наша команда «Канат» разделает под орех команду из соседнего города с плюгавеньким названием «Гайка».

Но что это такое? Мяч сразу перехватили противники. Не успел я и глазом моргнуть, как последовал удар, и счет стал… не в нашу пользу.

Ну, а дальше пошло еще хуже. Игроки «Гайки» собрались все на нашей половине поля, и ни шагу на свою. А наши-то? Разве так играют?

— Эй! — кричу. — Бутцов! Капитан ты или не капитан? Бегай, дьявол тебя разорви!

— Ты меня? — высунулась из кухни жена.

Я только отмахнулся и закурил очередную папиросу. И тут вдруг наш крайний правый вырвался вперед и на полном ходу — к воротам противника!

— Давай! — кричу. — Давай! Жми! Обходи!

Ударил! Гол! Вот это порадовал! Вот это уважил!

Но дальше, однако, дело пошло опять плохо. Не прошло и двух минут, как мяч опять попал в сетку наших ворот. За ним второй, третий…

— Сапоги! — заревел я не своим голосом.

Вскочил с кресла и забегал по комнате. Чувствую — сердце колоть начало и одышка появилась. Снова сел. Потянулся за четвертой папиросой.

В это время жена управилась, наконец, со своими делами и подсела ко мне.

— Петя, — говорит, — у тебя же сердце. Нельзя столько курить.

— К черту сердце! — отвечаю. — Не в сердце дело! Не мешай!

Жена умолкла. Она сидела рядышком и потихоньку зевала. Это ж только подумать — зевать во время футбола!

А игра все время шла не так, как надо. Счет уже подскочил до «1 : 6». После того как я закурил шестую папиросу, жена тронула меня за плечо и сказала:

— Петя, наша сотрудница продает шерстяной костюмчик.

— Хорошо, — отвечаю, не совсем поняв, о чем она говорит.

— Я бы хотела его купить, — говорит жена.

— Покупай, — говорю. — Только не мешай.

Жена вздохнула:

— Но она дорого просит.

— Тогда не покупай, — говорю я.

— А мне так идет этот костюмчик, — говорит через некоторое время жена.

— Ну так купи, — говорю я, в надежде, что разговор исчерпан.

В это время нашим забили седьмой мяч.

— Э… Чтоб вас! — рявкнул я и закурил очередную папиросу.

— Петя, — снова позвала жена, — мне кажется, что костюмчик уже носили. Стоит ли покупать?

— Что же, — отвечаю, еле сдерживаясь. — Дело твое, не покупай.

Немного погодя жена опять говорит:

— Знаешь, у него такой приятный цвет.

— У кого? — спрашиваю.

— У костюмчика.

— Ах, у костюмчика! — плачущим голосом крикнул я. — Так купи! Купи!

В это время на поле творилось такое, что дай поглядеть покойнику — оживет. Наши нападающие перехватили, наконец, мяч и галопом помчались к воротам противника. Удар! Мяч попал в штангу и отскочил. Нападающий поддел его головой и… выше ворот. Это с двух-то метров!

— А как было бы хорошо, — говорит в этот момент жена, — выйти в таком костюмчике. Даже в театр не стыдно. И выглядела бы я в нем моложе.

— О, господи! — взмолился я.

В это время мяч пересек середину поля и снова очутился на нашей штрафной площадке. Игроки «Гайки» погнали его вперед.

— Эй, вы, — сжимая кулаки, проговорил я. — Сапоги!

— Петя, — тронула меня снова жена за плечо, — не часто подвертывается возможность приобрести настоящую вещь…

В этот момент мяч влетел в наши ворота, и я не выдержал.

— Черт-те что! — взревел я. — Покупай ты эту чертову вещь и пусть она провалится в преисподнюю! — Задыхаясь, я рванул себя за воротничок и повалился на пол.

Через десять минут надо мной склонился врач со шприцем. Заплаканная жена сидела рядом, гладила мою руку и, вытирая платочком глаза, говорила:

— Ладно, Петенька, я не стану покупать этот костюмчик.