«Ах, эта свадьба, свадьба, в жизни только раз!» – крутилось у меня в голове. Хуже этой песни только «Обручальное кольцо», которое не простое украшенье и «Свадьба пела и плясала…». Последнее совсем дно днищенское, хотя, казалось бы! Сам Муслим Магомаев впервые исполнил. Но после сегодняшнего я второй раз жениться еще долго не соберусь. Правду говорят – это праздник для невесты. Вот она в белом платье со шлейфом длиной километр, во всех этих кисеях, вышивках, и прочих штучках, названия которых я не знаю, а о предназначении даже не догадываюсь. Её поздравляют, она в центре внимания. Короче, всё для девушки. А этот замученный хмырь рядом с ней – это я как раз.

С другой стороны, хорошо быть богатым и иметь знакомства за всеми нужными дверями. Тогда можно просто откупиться, и очень многое за тебя сделают иные лица. Догадайтесь, кому в нашей стране устраивают самые пышные празднества? Правильно, гражданину Романову Николаю Александровичу. А кто этим занимается? Министерство императорского двора и уделов. Которым руководит замечательный человек, Илларион Иванович Воронцов-Дашков. Там еще другие хорошие люди служат. Барон Фредерикс, например. Или коллежский асессор Старицкий. Они много чем могут помочь. Венчание в Исаакиевском соборе? Легко, в котором часу желаете? Со священниками мы договоримся. Оркестр Мариинского театра? Главный дирижер, господин Направник, с удовольствием согласился лично руководить процессом. Повара? Лакеи? Конюхи? Да хоть дворники! Всех откомандируют, проинструктируют, расставят по местам. Ты только женись, Евгений Александрович, а остальное приложится.

Шафером мне поначалу предлагали Павла Александровича. Дядю императора, того самого. Но я настоял на кандидатуре Дмитрия Леонидовича. Романовский хоть с самодержцем в родстве не числился, но был мне ближе в миллионы раз. С Великим князем я только шуточки шутил про греческие острова, а со своим компаньоном мы огромное дело подняли, а теперь он его еще и тащит чуть не в одно лицо. А Маргарита Дмитриевна Романовская милостиво согласилась поддерживать шлейф платья невесты. Вернее, сначала долго о чем-то секретничала с Агнесс, а потом дала себя уговорить. На мой вопрос, не старовата ли барышня двенадцати лет для такого дела, она фыркнула и ушла к маме, наверное, обсуждать фасон платья для свадьбы.

Вопрос был только с подружкой невесты. Из Вюрцбурга выписывать некого, там Агнесс дружбу мало с кем водила. Местные знакомства пока ограничивались Склифосовскими, Романовскими, и Лизой. Одна беременна, другая несколько возрастная, третья сказала, что с тремя детьми только подружкой невесты осталось побывать. Выручил нас Фредерикс. Владимир Борисович, когда я с ним поделился нуждой, хитро улыбнулся, и спросил:

– Фрейлина Её Величества подойдет?

– Но надо просить разрешения у…

– Это я беру на себя. Агнесс Григорьевна завтра дома? Вот кандидатка и навестит ее.

На следующий день я прибыл со службы и застал в столовой свою невесту в компании с очень симпатичной девушкой. Брюнетка, с милой улыбкой и ямочками на щеках. Агнесс и посетительница увлеченно разговаривали, будто старые знакомые. Зашел поздороваться перед тем, как подняться к себе и переодеться в домашнее. Поклонился:

– Дамы!

– Дорогой, представляю тебе подружку невесты! Эмма, баронесса Фредерикс!

– Эмма Владимировна? – уточнил я. – Рад знакомству. Вы даже представить не можете, как нас выручили.

– Не стоит и говорить о такой мелочи! Рада помочь. И наконец-то я познакомилась с тем молодым человеком, о котором так много рассказывал папа. Ах, князь Баталов! Вы не представляете, как он талантлив! – она очень похоже изобразила голос Владимира Борисовича.

– Вы меня смущаете, баронесса, – засмеялся я. – Слухи о моих достоинствах льстят, хоть и явно преувеличены.

Сквозь толпу гостей в Исаакии ко мне протиснулся Гюйгенс, прошептал на ухо:

– Евгений Александрович, не хотел вас тревожить, но вынужден. Получено анонимное письмо с угрозами в ваш адрес. Подкинули рано утром через забор.

Хорошо, Агнесс рядом нет, она чуть вдали. Я как раз собрался войти в притвор для начала обручения, вон, священник ждет уже.

– Андрей Михайлович, извольте выражаться яснее.

Я говорил, чуть раскрывая рот, улыбаясь во все стороны. Справа стоит чета Великих князей, Сергей Александрович с Лизой. Слева торчит председатель Комитета министров Дурново с супругой.

– Угрозы касаются истории с Винокуровым-младшим, – Гюйгенс тяжело вздохнул. – Я только что навел справки, потому и задержаться пришлось. Он бежал с каторги. Не один!

Я выругался про себя. Нет, ну сколько же можно, а?!

– Думаете, он уже в Питере?

– Вряд ли. Скорее всего, кто-то из друзей-соратников тут в столице. Во время побега охрана стреляла, были найдены следы крови. Возможно, Винокуров ранен.

– Усильте меры безопасности. Добавьте людей в кортеж и вокруг дворца.

– Не извольте беспокоиться, – покивал Гюйгенс. – Все исполню. Полиция уже в курсе, обещают полное содействие.

– Агнесс ни слова!

– Все понимаю!

И я вошел в притвор, тянуть дальше никак нельзя. Сразу за мной – невеста. Встали по сторонам от священника. Ну, помчались!

Завели нас в храм, благословили свечами, потом эти же изделия дали в руки, обмотанные в белые салфетки. Тут, как мне кажется, главное – креститься не забывать, потому что делают это по ходу процесса охотно и обильно. Толпы набилось в храм – мама не горюй. Пришли сотрудники клиники, врачи скорой, вся наша аристократия прибыла не только с женами, но и детьми, слугами… Просто какие-то левые люди. Вроде и огромный Исакий, а духота! Свечи горят, трещат… Аж пот капает со лба.

Массивный, бородатый священник дошел до фразы: «Господи, Боже наш, славою и честию венчай их…» и тут Лиза, покачнулась, охнула, схватилась за живот. Закатив глаза, начала падать на пол.

Естественно, упасть ей не дали, тут же подхватили, потащили на выход. Есть кому, тем более такую персону. Краем глаза я успел заметить, как метнулись дежурившие от скорой медики. И Сергей Александрович губы сжал, и тоже пошел следом. Но священник процедуру таинства не прекратил ни на миг. Падающие в обморок прихожане для него – норма жизни. Некоторые особо усердные молятся, стоя на коленях, столь старательно, что потом и ноги не держат.

Через минуту буквально Гюйгенс появился в поле моего зрения, кивнул, что все в порядке. Продолжаем по команде осенять себя крестным знамением.

Какой-то внезапный гул раздался у меня за спиной, будто все присутствующие вдруг что-то захотели сказать. Судя по слегка округлившимся глазам священника, который вдруг решил начать произносить положенные по чину слова громче и торжественнее, снисхождения ангела еще не произошло, но творилось сзади нечто, близкое этому. А когда я смог чуть повернуть голову, то сразу заметил и причину переполоха. В первых рядах желающих поздравить меня со столь знаменательным событием стоял император вместе с супругой. Встретился со мной взглядом и ободряюще улыбнулся. Мол, не переживай, Женя, мой случай был намного тяжелее.

Ну, теперь можно сказать, что я видел всё. Даже царя на собственном венчании. Замелькали мысли, куда посадить самодержца, если он вдруг решит присоединиться и к свадебному обеду. Впрочем, то не моя забота, там целая бригада есть, занимающаяся этим вопросом.

Без пяти минут супруга моя тоже новых гостей заметила, и слегка занервничала: чуть прикусила нижнюю губу и самую малость побледнела. Надеюсь, у нее сил хватит достоять до конца, вроде недолго осталось. За последние дни она во многих церковных мероприятиях участвовала, начиная с крещения, случившегося четырнадцатого января. Вместе с отцом Иоанном из Сергиевского собора мы выбрали в святцах наиболее созвучное старому имя Агния. Мученица какая-то вроде. Не просто так, конечно, сознательный прихожанин должен жертвовать на храм щедро и с открытым сердцем. В крестные пригласили Склифосовских.

Выстояли. Вытерпели. Сергей Александрович вернулся, стал рядом с Николаем. Один, естественно. Странно было бы ожидать от Лизы возвращения, даже если бы чувствовала себя хорошо. Пусть Отт занимается ее здоровьем, или кто там еще из лейб-акушеров. Пятый месяц, срок солидный. Хотя неподалеку стоит Александра Федоровна, у которой срок совсем ненамного больше. И если ничего не случится экстраординарного, то родит она вторую дочь. Интересно, а принимают ли ставки на пол царственного ребенка? Можно поставить пару миллионов на заведомо известный результат. Хотя… а вдруг и здесь всё поменялось? Один не в меру прыткий сперматозоид – и выигрыш у других.

Чем только не пытаешься занять мозги, если уйти никуда нельзя, и приходится стоять столбом на виду у такой толпы. Кстати, считаю, что хуже всех здесь не брачующимся, а шаферу с подружкой невесты. Подозреваю, что держать венцы над головами венчающихся пипец как неудобно. Но кончилось! У церковников, как и в медицине, самое приятное, когда говорят: идите, мы с вами больше ничего делать не будем.

И мы с Агнесс, окольцованные, пошли принимать поздравления. За первым в очереди не заржавело.

– Князь, княгиня, наилучшие пожелания в этот знаменательный день…

Что-то там еще венценосец говорил, я уже не слушал. Такие люди не ошибаются. Как у Маршака в «Двенадцати месяцах» – повелеваю, чтобы наступила весна, и глашатай побежал мелкой рысью объявлять, что ласточка в сени к нам летит. Назвал жену княгиней, значит, так и есть. Но вроде для этого должен собраться Правительствующий Сенат и принять соответствующее решение? Или они срочно провели заседание путем телепатической связи? Надо уточнить, конечно, но чуть позже. Точно не сейчас.

А когда двинулись на выход, к карете, я всё втихаря оглядывался по сторонам. Можно было подумать, что у меня проблемы с воротником рубашки, но нет, я уже высматривал бомбистов, которых моё воображение рисовало непременно в матросских тужурках и бескозырках, с «маузерами» наперевес, метающими бомбы. И никакие конвойцы, полиция, собственная охрана, не могли эту картинку у меня из головы убрать.

Как только схлынула волна, я нашел Сергея Александровича. Оглянулся: Агнесс шагах в пяти с Эммой что-то увлеченно обсуждали.

– Что с Лизой?

– Да голова закружилась, пока в этой духоте стояли. Сколько раз говорил, чтобы платье посвободнее надевала! Отвезли домой. Так хотела побыть на вашей свадьбе, только и разговоров было. Специально в Петербург вернулась!

– С ребенком… всё ли в порядке?

– Лейб-акушер говорит, что ничего страшного, плод сохранен.

Сергей Александрович широко перекрестился. Я следом тоже.

После венчания, мы сразу поехали на Марсово поле, где устроили народные гуляния в честь свадьбы. В который раз убедился, что для халявщиков плохой погоды не бывает. Это мне, когда вышли из дому, чудилось, что и ветер противный, и сыро как-то. А тут… Яблоку негде упасть!

На первый взгляд показалось, что здесь проходят съемки какой-нибудь картины из серии «Россия, которую мы». Народ искренне радовался. И ведь никакого спиртного! Павильоны с горячими напитками, пряники с пирожками в количестве бессчетном, музыканты со стандартными «Барынями», «Коробейниками», и прочим ширпотребом, неизменные сапоги на столбе, обмазанном жиром, и прочая радость жизни. Это для простой публики.

Для питерских снобов мы залили каток со щитовыми чайными домиками – подъехал, и, не снимая коньки, можешь согреться. Плюс сделали снежный лабиринт и ледяные горки для катания на санках по специальным желобам. Восторгу горожан не было предела.

Принимая поздравления, мы с Агнесс прошлись по полю, я проверил ситуацию на предмет потенциальной Ходынки. А ну как история на меня «обиделась» и вместо московской давки случится питерская?

Как оказалось, полицейских немало, блюдут порядок, но праздновать не мешают. Увидев новобрачных, урядник организовывал ликование. И ведь начали кричать здравицу, будто репетировали. Но я массовку не заказывал, значит, сами по себе радуются. Выдал уряднику по рублю на каждого блюстителя порядка, самому – трояк.

– Смотрите, чтобы не перепились здесь, – начал объяснять полицейскому основы несения службы Гюйгенс. – Драк не допускать! Во время фейерверка следить за порядком особо тщательно! Вызовите пожарный расчет и две скорые помощи. Пусть дежурят.

Урядник за трешку готов был не то что про пьяниц слушать, и поэму на китайском языке вытерпел бы.

В составлении меню праздничного обеда я не участвовал. Что подадут, то и буду есть. Нет, мне зачитывали этот список «кораблей», но как в известном стихотворении, я его не дослушал и до половины. Да и вникать особо не хотелось. Раки по-петербургски – это куда? Что там специфического? Фуа-гра с ягодным соусом – ладно, хоть половина понятна, но из чего заливка? Я так и не определился, есть мне на первое суп-туртюр или уху по-царски? Черепаха не вошла в число моих любимых блюд, а шафран, который тут пихают в рыбный суп, и вовсе в тоску вгоняет. И такие сомнения по всем пунктам.

Хорошо хоть Гамачек внял голосу разума, и с кислой миной согласился на шампанское. Да и к крепким напиткам тоже претензий не имел. Во Франконии бренди если и делают, то Грегор такое не продает. А гостям надо наливать коньяк хороший, а не гордость моего тестя показывать. У нас тут не деревенская гулянка, на минуточку – аристократ на аристократе сидит, и им же погоняет.

Но перемены блюд следовали одна за другой, никто вилками не швырялся, съели жареного фазана с трюфелями, осетра, запечённого в шампанском, каре ягнёнка с розмарином и чесноком, произносили тосты, желали всего хорошего. И ничего плохого не случалось. Даже странно как-то.

Наконец, распорядитель объявил первый танец. Я поначалу хотел скрыться куда-нибудь, всё же не моё это. И только встав вслед за Агнесс, понял, что как раз именно этого мне и не избежать. Потому что я – второй обязательный участник.

Направник покашлял в платок, посмотрел на музыкантов, взмахнул палочкой, и… та же музыка, что была тогда в Мариинском. Специально он, что ли, с нее начал? Поклонился жене, вывел на середину зала. Чуть замешкался, когда она положила мне руку на плечо. Мы замерли, ожидая такта, с которого начнем, Агнесс кивнула, и… Надеюсь, немногочисленные уроки хотя бы вывели мои танцевальные навыки из стадии «корова под седлом».

– Что это за музыка? – тихо спросил я, стараясь не пропустить шаги. – Дирижер сказал, что из «Лебединого озера».

– Вальс из первого действия, – на ухо ответила жена. – Очень популярная мелодия.

Я из этого балета только танец маленьких лебедей знаю, да и то, по причинам, от искусства весьма далеким.

После вальсирования мы получили довольно бурные аплодисменты в награду за мои мучения. Я не обольщался – сегодня такой день, что даже если бы мы там, в центре бального зала просто постояли, реакция гостей была примерно той же.

Отвел Агнесс на место, и пошел по гостям – каждому надо уделить время, поблагодарить. Только вышел из бального зала, наткнулся на сидящего в углу Гамачека. Тесть тихо плакал, размазывая слезы по щекам ладонью. Я подал ему платок.

– Ну же, Грегор, успокойтесь. Всё ведь хорошо.

– Я до последнего не верил, Евгений. Боялся, что свадьба расстроится. Вы же стали князем! И вот… Ласточку мою отдал… Ведь ради нее одной и жил…

– Послушайте, мы же не в Новую Зеландию уезжаем. Впрочем, если соберемся, позовем вас с собой. Там выращивают отличный шираз и совиньон блан с великолепным цитрусовым послевкусием. Не пропадем. А пока надо радоваться счастью своей дочери. Найдите Николая, он наверняка где-то рядом. Поговорите с ним. А пока извините, мне надо к гостям.

Пяти шагов не сделал, как навстречу Зубатов.

– Князь, еще раз поздравляю! – он улыбался от уха до уха.

– Благодарю, конечно, но вы слышали уже? Про Винокурова?

– Пустое, – беспечно махнул рукой Сергей Васильевич. – Думаете, сюда сунется? Даже при благоприятных условиях от Иркутска до Петербурга ехать больше недели. А его искать будут на каждой станции. Скорее всего, попытается через Китай в Европу попасть. Если доберется. Забудьте про него, празднуйте. А на писульки внимания не обращайте. Эти угрозы некому претворять в жизнь.

Если у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой никто не следит. Лучше я потрачусь на охрану, чем стану персонажем некролога.

Когда личный помощник третий день отсутствует на службе, поневоле задумаешься. Не на кого возложить почетную обязанность выполнять рутинную работу, не с кем отправить нужную бумагу, чтобы срочно подписали и вернули. Короче, всё не так. К хорошему быстро привыкаешь.

Я понимаю еще – день, второй. Мало ли, может, завел всё же даму какую, нашел отдушину, чтобы лишний революционный энтузиазм было куда девать. Мне как-то не до того было. Медовый месяц, знаете ли, он много сил и времени занимает. Я бы и больше отдал этому занятию, но на службу ходить надо.

Из министерства – сразу на Сергиевскую поехал. Никаких яхт-клубов. Там пообедать без того, чтобы языками не зацепиться – большая удача. А нас и дома неплохо кормят. И компания намного приятнее.

Агнесс взвалила на себя нелегкий труд превращения нашего особняка в образцово-показательное семейное гнездышко. Для чего издевалась над прислугой, требуя от них неукоснительного соблюдения своих обязанностей. Думаю, легенды о благословенных временах, когда я платил более чем щедро в обмен на простые обещания работать хорошо, уже циркулируют среди угнетаемых сотрудников. Наверное, только то самое жалование и держит их на месте. Стараются, пыхтят, вытирают микроскопические следы пыли по углам и полируют паркет до состояния катка. И если поначалу я боялся, что дом превратится в подобие музея, то сейчас уже почти начал воспринимать это как должное. Оказалось, что в вышколенной прислуге очень много положительного.

– Здравствуй, любимая, – поцеловал я жену, вышедшую меня встречать. – Как ты тут? Не убила кого-нибудь из горничных? Не придется вывозить тело?

– Может, завтра, – засмеялась Агнесс, и я получил ответный поцелуй. – А ты? Как там казнокрады?

– Воруют потихоньку. Кстати, ты видела Николая? Где этот лодырь?

– Так он простыл, лежит у себя в комнате. Пьет теплое молоко с медом, дышит над чугунком с вареной картошкой.

– Похоже, злой волшебник украл у всех обитателей этого дома знания о наличии лекарств. Ладно, пусть накрывают к обеду, я переоденусь пока. Потом зайду, посмотрю, до чего доводит народная медицина.

Собрал после приема пищи саквояж, пошел к помощнику. В его комнату я заходил редко. В последнее время вообще перестал. Если сильно захочется подискутировать на бесполезные темы, то и без него собеседников найду.

– Ну-с, Николай Александрович, долго работу прогуливать собираетесь?

Семашко выглядел печально. Красные глаза, бледное лицо.

– Еще пару дней, что-то сильно прихватило, Евгений Александрович, – помощник закашлялся противным сухим кашлем, когда процесс облегчения не приносит, одни мучения. – Здравствуйте, кстати.

– И вам не хворать. Давайте, садитесь, послушаю вас.

Пока Семашко раздевался, я подошел к столу, посмотрел, что там в стопке книг. Пирогов, «Вопросы жизни», клинические лекции Боткина, Вирхов, «Медицина и теория эпидемий». Виллерме, Вальрас, первый том «Das Kapital», куда ж без него. Экономика и медицина. Не прекращает работать над своей революцией. Похвально. Так, а что это за журнальчик? «Новое слово». Солидное издание, на четыре сотни страниц с лишком. Редакция, подписка. Содержание за прошлый год. Ну, тут всё ясно, марксизм не прет наружу, но чувствуется. К стене пришпилена вырезка из газеты про «невиданной красоты и мощи фейерверк, явившийся апофеозом великолепной свадьбы князя Баталова». Помню, могём. Зря, что ли, китайских специалистов приглашал? Четыре вызова пожарной бригады от соседей – это вошло в легенды питерских огнеборцев.

– Как умудрились подхватить болезнь?

Семашко замялся, потом все-таки раскололся:

– Обливался холодной водой. А ведь до этого нырял в прорубь на Крещение – никаких последствий.

– Вы же неверующий?! – удивился я.

– В целях укрепления организма. Закаливаюсь.

– Оздоровились по самое не могу.

– Как вы изволили выразиться? По самое не могу?

Я выругался про себя. Так и прут из меня анахронизмы.

Послушал, чем дышит помощник. Одышка в покое, двадцать шесть. Не катастрофа, но мне для такого надо на колокольню Исаакия бегом взобраться. Экскурсия правой половины грудной клетки уменьшена, голосовое дрожание там же усилено. Перкуторно – притупление звука. Ну и дыхание жесткое, ослаблено, влажные мелкопузырчатые хрипы, плюс сухие. Температура – тридцать восемь ровно.

– Бронхопневмония, Николай. Знакомо ли вам это слово? Встречается в сочинениях Фридриха Энгельса?

В ответ я услышал новую порцию надсадного кашля.

– Вам бы только высмеять чьи-то убеждения. Я уже начал пить стрептоцид.

– Похвально. Надо было с самого начала, вместо чугунка с картошкой. Может, помогло бы.

– А если это обычный бронхит? Обойдется?

– В переводе на общечеловеческий – скорее всего, туповатый начальник ошибся, а у нас типичная ерунда?

– Это как?!

– Все болезни, товарищ Семашко, делятся на ерунду и крах. Первое лечить незачем, само пройдет, а второе – бесполезно, потому что уже поздно. Собирайтесь, поедем фотографироваться под икс-лучами.

Спасибо профессору Рентгену за эпохальное открытие – с его помощью доказать свою правоту в клинических разборках иногда становится намного проще. Правосторонняя бронхопневмония во всей красе. Подарю потом Семашко. Фотография четырнадцать на семнадцать дюймов, с наивной надписью «На память». А пока лечить надо. Не нравится он мне, какая-то чуйка свербит, что кончиться это может не совсем хорошо. А Николай нужен не только мне. Надежды через несколько лет, когда наберет нужный вес, обрастет связями и переболеет болезнью левизны, пропихнуть помощника на свое место, а потом и выше, никуда не пропали. Пусть работает, ему это нравится. А помрет молодым и красивым, оставив после себя непонятные прожекты, так никто и не узнает, какой потенциал был у этого юноши. А тараканы в голове – так у кого их не бывало по молодости?

– Агнесс, любовь моя! – я позвал супругу, изложил ей проблему. – Найдите ему сиделку, а лучше медсестру. Обеспечить уход. Комнату пусть уберут и проветрят. Я… скоро буду. Экипаж забираю.

И поехал к военным, которые творят вместо меня лекарство, что разделит медицину на «до» и «после». Места знакомые, я тут много раз шороху наводил. Думаю, кое-кто уже начал надевать подгузники к моему приезду. Никого не бил даже, ни одного человека не посадил. Убеждаю по мере сил и возможностей. Я же не главный начальник, так – консультант. Пенициллин нам всем нужен, а эти не очень ответственные люди продолжают надеяться на помощь потусторонних сил. Мол, если не соблюдать установленные правила, то может и пронести. Пронесет, конечно, добежать не успеете. Ведь я, такой нехороший, не предупреждаю заранее, и нещадно штрафую. Систему поощрений я творчески развил, и теперь совершенно негуманно в передаче личных финансов участвует и руководитель провинившегося. По двойному тарифу.

Лаборатория занимается тем же, чем Антонов в одно лицо мучился. Рутинной и совершенно нетворческой деятельностью: немного изменить условия, произвести опыт. Та же петрушка с другими штаммами. Результат записать, повторить с несколько измененными условиями. Вколоть кроликам. И опять по кругу.

Нельзя сказать, что всё плохо – даже сумма штрафов неуклонно снижается, что меня радует несказанно. Оборудование нормальное завезли, до ума его почти довели, сотрудники уже не смотрят на всё это с немым вопросом в глазах «А что с этим делать?». Увы, пока стабильной культуры плесени как не было, так и нет. Вернее, не совпадают эффективность и долговечность. По отдельности есть, а вместе не срастается.

Заведующий лабораторией встретил меня как очень высокое начальство: изменил цвет лица на помидорный, и начал есть глазами, вытянувшись во фрунт. А ведь не по объявлению набрали, доктор медицины, специалист по плесеням, грамотный, исполнительный. Но раболепство это не вытравить просто так. Я уже даже бороться не пытаюсь. Взрослые люди, а все изображают персонажей рассказа Чехова про толстого и тонкого.

– Георгий Севастьянович, давайте быстренько доклад. Я тороплюсь.

Да, знаю, мне с нарочным еженедельно присылают. Но когда сюда приезжаю, всегда выслушиваю устную версию. Мало ли что могли пропустить, а на словах потом скажут. Да и поддерживать репутацию людоеда приходится.

Послушал, покивал с задумчивым видом. Резюме: мы на правильном пути, но когда финальная точка, сказать не можем. Как и ранее.

– Отмерьте-ка мне двадцать доз, – как можно безразличнее сказал я, предварительно задав пару-тройку вопросов по отчету.

– Э-э-э-э-э, – завис завлаб.

Согласно мной же утвержденному перечню правил и запретов, я пытаюсь грубейшим образом нарушить кучу приказов.

– Для клинических испытаний на добровольце, – добавил я.

– Но надо оформить подобаю…

– И вы мне предлагаете это сделать? – спросил я, вызвав еще большую интенсивность пунцового окраса лица завлаба. – Пришлете нарочного с бумагами. Протокол оформим потом, по результатам.

И через двадцать минут я уже ехал назад, а секрет государственной важности лежал рядом со мной в невзрачном пакетике из оберточной бумаги. Злоупотребляем служебным положением. Власть, как известно, развращает. А абсолютная власть… Но это я, слава богу, проверить не могу.

Нас вызвали к императору. В смысле, меня и Склифосовского. Точнее, наоборот. Но мое присутствие оговаривалось. Вызов привез специальный фельдъегерь, важный и серьезный. Видел его через открытую дверь кабинета. Нам предлагалось сделать это буквально на следующий день после получения. Самое странное – причина визита не указывалась. Прибыть, и всё тут.

– Может, погонят нас с этой службы? – выразил я робкую надежду. – Скажут «спасибо, братцы, отечество в ваших услугах более не нуждается», и отпустят?

– Для такого в дворец не зовут. Какой-нибудь лакей сообщил бы об отставке, – резонно заметил Николай Васильевич. – Так что скажите камердинеру, пусть ордена чистит получше.

Высочайшего приема мы ждали недолго. Минут двадцать, для императорской приемной почти мгновенно. Вместе с нами ожидали лейб-хирурги Гирш и Вельяминов. Считай, консилиум собрали. Ладно, мне не страшно и даже привычно. Хотя придворные медики молчали, равно как и мы. Не то место – императорская приемная, чтобы лясы точить.

Позвали, провели. Его Величество милостиво встал нам навстречу и удостоил демократичным рукопожатием. И даже позволил нам сидеть во время беседы. Наверное, в память о давнишнем случае со спиной министра. А остальным за компанию привилегия досталась.

– Господа, я пригласил вас обсудить здоровье нашего любимого брата, наследника-цесаревича. Георгий как-то сообщил, что князь говорил о некоей возможности лечения чахотки. Что вы можете сказать?

– Государь, коль скоро речь идет о таком лице, мы не можем никак подвергать его жизнь опасности, – начал Николай Васильевич. – Тогда как один из самых перспективных методов, которые можно предложить, весьма рискованный. И до сих пор не испытан. Считаю, что стоит остановиться на иных способах, не таких опасных, хотя и чуть менее эффективных.

– В чем заключается опасный метод?

Ого, самодержцу захотелось деталей! Их есть у меня!

– Для этого предлагается рассечь ребра у грудины, – я нарочно утрировал, чтобы не лезть в дебри, – получить доступ к главному бронху, поставить там клапан, который позволит пораженному участку спасться и прекратить участвовать в дыхании. Таким образом больное легкое получит передышку, что может способствовать выздоровлению.

Следующие полчаса мы посвятили тонкостям анатомии, угрозе фатального пневмоторакса, осложнениям после вмешательства на средостении, и иным, интересным узкому кругу лиц, штучкам. И если Густав Иванович Гирш большей частью торговал лицом и просто изображал протокольное присутствие, то Вельяминов задавал очень дельные вопросы. Что любопытно, вникал в детали и Николай. Ему, похоже, просто было скучно, а тут анатомический атлас, все с умным видом водят по картинке карандашами…

Кстати, Вельяминов при встречах неоднократно сожалел, что не принял участия в знаменитой эпопее с генералом Бунаковым. Но наше дело было маленькое: мы пригласили, он не захотел. Кто виноват? Зато с тех пор Николай Александрович свое уважение всячески подчеркивал и даже перед царем хвалил нон-стоп.

– Господин Вельяминов, подведите итог, – сказал император, когда обсуждение подошло к концу.

– Метод требует практических испытаний, если будет признан довольно безопасным, то можно будет предварительно согласовать оперативное вмешательство с Цесаревичем. Предлагаю для участия свою кандидатуру, – он посмотрел на присутствующих, даже на Гирша, который, казалось, спал с открытыми глазами, но возражений не увидел.

– Кого бы вы еще рекомендовали, господин министр? – поинтересовался царь.

– Профессора Насилова Ивана Ивановича, – ни секунды не раздумывая, сказал Склифосовский. – Он вышел в отставку за выслугой лет, но его практический опыт… именно в области торакальной хирургии… Он сейчас в Петербурге, я переговорю с ним.

– Я «за», – быстро ответил Вельяминов.

– Не имею возражений, – прошелестел Гирш.

– Что же… Доводите ваш метод до возможности практического применения, – сказал император, и мы все потянулись на выход, кланяясь на прощание. – Жду от вас доклада о результатах.

Как обычно, по сокращенной программе. Трупы, потом сразу люди. Вот так вот. Никаких кроликов, обезьянок. Все на серьезе. Думаю, в добровольцах недостатка не будет.

Я купил кинопроектор. Установка на основе «Синематографа» Люмьеров была быстро скопирована немцами и пошла в продажу. Во дворце мы выделили одну из комнат под кинозал, повесили экран из белой материи. И пошло поехало – «Площадь Оперы» Мельеса, «Сцены в саду Раундхэй» Луи Ле Принца… Пленки с фильмами было доставать сложно, но в Питере образовался кружок любителей «синема», которые обменивались друг с другом новыми картинами. Очень похоже на клубы почитателей видеокассет из семидесятых и восьмидесятых годов двадцатого века. Только вот кинцо немое, черно-белое, и такого качества… что просто плакать хочется. Чтобы хоть как-то оживить это убожество, я предложил Агнесс играть на рояле в ходе демонстрации. На которые, кстати, собиралась вся медицинская общественность Питера – Романовский с семьей, Склифосовский с женой, сотрудники клиник…

Перенесли кинозал в музыкальную комнату, супруга подобрала несколько мелодий, которые соответствовали сценам в фильмах. И сразу все пошло поживее. Княгине Баталовой роль тапера тоже очень понравилось. Сначала непросто было играть в темноте и без нот, но в итоге Агнесс быстро приноровилась.

Дошло до того, что на наш показ заявилась чета «московских» Романовых. И так впечатлились, что Лиза мигом упросила Сергея Александровича организовать кинозал в собственном дворце. И тут же упорхнула к Агнесс за нотами.

– Что мода с женщинами творит! – покачал головой Великий князь, наблюдая, как дамы перебирают тетради с партитурами.

– Эту бы энергию, да в мирное русло, – задумался я. – Вот, например, товарищество на паях, что создает новые отечественные фильмы. Мало ли у нас, что ли, интересных сюжетов в той же истории? Ледовое побоище с псами-рыцарями, избрание Романовых на царство…

Сергей Александрович тут же заинтересовался вопросом, начал расспрашивать про стоимость съемок, где брать сценарии… А я ничего и не знаю. Только руками развожу и плечами пожимаю.

– Ладно, надо бы вызвать кого-то из французов к нам. Чтобы поставил дело, – Великий князь достал записную книжку, что-то черкнул в ней карандашом. – Да вот хоть того же Мельеса, чью фильму мы смотрели.

– Готов вложится капиталами в новое предприятие.

Я посмотрел на раскрасневшуюся Агнесс, которая что-то на ушко шептала Лизе, поглядывая на меня с хитринкой. Ее бы энергию направить в русло кинематографа! А то уже всех слуг затерроризировала своей немецкой дотошностью и основательностью…

Романовы уехали к себе, а мы отправились в спальню готовиться ко сну. Пока Агнесс расчесывала волосы возле трюмо, я решил почитать что-нибудь душеспасительное. Из нового – недавно вышла повесть Чехова «Моя жизнь». Про дворянина, который увлекся идеями народничества и толстовства, порвал с отцом-ретроградом и занялся… малярным делом! Очень актуальная проза, прямо на сон грядущий. Только я открыл первую страницу, как под окном раздалось «Бам, бам!». Выстрелы! После этого послышался звон разбитого стекла. И еще выстрел, будто до этого их мало было, только теперь вроде еще и женский крик добавился.

Как говорилось в старинном анекдоте – если ты всю ночь пил, гулял, а утром ничего не видно на лице, то ты молод. А вот у меня, похоже, этот период в жизни закончился. Потому что на службу я приехал с помятой мордой и красными глазами. Вот Семашко – будто и не вынимал до полуночи пули из задницы террористки. Наверное, спросил у Гюйгенса о планах нашей ночной гостьи, и тот ему выдал информацию. Не всю, а только ту, что касалась отсутствия уголовного преследования и отправки в трудовой лагерь с комфортными условиями проживания. Но смотрел на меня Николай как на святого подвижника. Как же, выступил против кровавого режима – не сдал террористку полиции. Посмотрел бы я на физиономию своего помощника, узнай он, что всех борцов за свободу оптом сдали жандармам.

Мне социалистов-революционеров не жалко ни грамма. Больших террористов, чем они, еще поискать надо. Боевая группа с Савинковым и Азефом сколько народу покрошила, что подумать страшно. А самое главное, совершенно бессмысленно! Режим ни капли не смягчился – только гайки сильнее закрутили и в ответ покрошили еще больше народа во время революции пятого года. И, главное, в Царском селе ничего не поняли. Огромный неповоротливый диплодок с маленькой головой начал раскачиваться и в семнадцатом рухнул с таким грохотом, что придавил собой все и вся. «Ответим красным террором на белый», и пошло-поехало. Нет уж! Мы будем исповедовать «столыпинские» «дайте России двадцать спокойных лет». И очень надеюсь, у Зубатова хватит духу разогнать эту камарилью, чтобы при слове «революция» им долго и мучительно икалось.

Склифосовский мое потрепанное состояние заметил, вспомнил ту новеллу из «Декамерона», где молодая девица встретила отшельника, и изгоняла с ним дьявола так усердно, что инициатор начал мерзнуть на солнце. Эх! Знал бы министр, что я совсем не прелестями Агнесс ночью наслаждался.

Посмеялись, пообещал попытаться отоспаться в обозримом будущем. Уж лучше пусть подшучивает над излишествами молодоженов, чем переживать начнет о террористах с револьверами. Николая Васильевича беречь надо, я с ним хочу еще долго работать. Потому что такие начальники раз в жизни попадаются. А иногда и реже.

А во время обеда случилось страшное. Я про это потенциальное несчастье старался не думать, подражая той самой беременной гимназистке, о которой сам так часто поминаю. Сначала что-то будто стрельнуло во рту, и я постарался не обращать на это внимания. Случилось, и ладно. Я даже продолжил жевать, и вдруг справа вверху что-то противно хрустнуло, и голову пробил мощнейший удар электрического тока, а потом… Слов для этого найти не получается. Совершенно вне зависимости от своего желания я вдруг протяжно произнес название ноты «ля», причем сделал это довольно интенсивно, так что в конце это перешло в долгий вой. И только после звукоподражания волку я выплюнул то, что буквально несколько секунд назад собирался пережевать и глотнуть. Смотреть на кусочек зуба, торчащий из куска котлеты де-воляй, не хотелось. Он сразу показался мне довольно большим. Естественно, я попытался обследовать место катастрофы путем ощупывания его языком. Вроде не очень много выкрошилось.

– Зуб? – участливо спросил Склифосовский, подавая салфетку.

– Аааа, – промычал я, не в силах заставить себя открыть рот.

– Срочно к дантисту, – принял Николай Васильевич очевидное решение.

Я был согласен на всё, даже на визит к этим садистам, по недоразумению считающимися врачами.

А так как обедали мы на Невском, то и выбрали ближайший зубоврачебный кабинет, в двадцать седьмом доме. Некто Гиршфельд А. А. обещал широкую улыбку, полную белоснежных здоровых зубов. При возникновении потребности пациенты после визита к этому кудеснику совершенно спокойно грызли стальные тросы и гранитные ступени.

Кабинет у дантиста прямо с порога кричал, что лечиться тут могут только очень успешные и знаменитые. Всё дорого-богато, и не дешманскими цыганскими мотивами, а солидной и уверенной красотой. Чтобы требование десятки за осмотр выглядело шагом навстречу клиенту, а не наглым и бессовестным грабежом.

Помощник дантиста, очень вежливый и прекрасно одетый молодой человек был со стрижкой настолько великолепной, что я дал себе зарок после облегчения моего состояния просить у него адрес барбершопа, в котором так замечательно приводят в порядок волосы на голове.

Семашко вручил ему визитку, где слова «князь» и «товарищ министра» имели свойство сразу бросаться в глаза, хотя для их печати использовался обычный шрифт. По крайней мере, жест, которым меня пытались направить к столу с аккуратно разложенными газетами, остался незавершенным, и молодой человек бросился в кабинет врача. Через секунду дверь вновь открылась, и меня пригласили внутрь.

Гиршфельд, лысый чернявый очкарик в костюме, белого халата не носил. Наверное, чтобы не травмировать и без того поврежденную психику пациентов. Меня усадили во вполне удобное кресло. Дантист сделал это с вежливой и радушной улыбкой. Он явно ее тренировал для своей любимой бабушки, с которой не виделся много лет. Мне на секунду стало жаль старушку, которая не увидит такое чудо. Потом перевел взгляд на бор-машину, и мне стало совсем плохо. Нет, не так. Мне стало хуже всего на свете. Гибель человечества в страшных мучениях после ужасной эпидемии явно была на втором месте. С очень большим отрывом. Этот прибор приводился в действие, блин, ногой! Дантист будет качать простую педаль, чтобы раскрутить сверло. Забудь, Баталов, о тех чудных, жужжащих как маленькая пчелка и совсем не страшных машинках стоматологов. Это дантист, и ты будешь мучиться!

Доктор исследовал мой рот с помощью зеркальца, поцокал языком, сочувствуя моему горю, и сказал, что зуб еще можно спасти. Предлагались на выбор пломбы из золота или амальгамы. Когда я улыбнусь, это будет совершенно незаметно. Я высказался в пользу золота – благо зуб не спереди и «цыганом» я не стану. Пускай только помогут.

Помощник поставил на столик коробочку, причем не металлическую, а деревянную. Странные сомнения начали закрадываться мне в голову. И когда это чудо начало голыми, блин, руками выкладывать инструменты на льняную салфетку, которую он явно вытащил из стопки, предназначенной для сервировки обеденного стола, мне стало еще хуже, чем до этого. То, что приспособления были больше похожи на набор палача-любителя – вопрос пятнадцатый. Таким меня не испугаешь. У хирургов и покруче бывают пилы. А вот то, что после этой процедуры как пить дать начнется гнойно-септическое осложнение, штука настолько вероятная, что на нее даже ставки никто принимать не будет. И делает он это так привычно, что я понял – здесь мне не место.

– Инструменты… чистые? – спросил я.

– Естественно, – ответил Гиршфельд. – Ваше сиятельство, не беспокойтесь. Мы сейчас всё дополнительно протрем спиртом.

Я рывком встал.

– До свидания, господа. Думаю, в вашем кабинете я помощь получать не желаю. У вас нет ни малейшего понятия об асептике!

Тут мой зуб решил напомнить о себе. То есть, он и до этого болел, но тут понял, что боль, от которой мне захочется открутить свою голову голыми руками – самое то. Но оставаться в этом гадюшнике я всё равно не собирался.

Дантист явно интенсивно занимался регби. Такого мощного прохода я от него точно не ожидал. Как он умудрился втиснуться в узкую щелку между мной и дверным косяком, представить не могу. Но дорогу перегородил. Впрочем, мозг мой в это время решал совсем другие задачи. Как не сдохнуть от зубной боли, к примеру.

– Ваше сиятельство, помилуйте! У нас самые чистые инструменты! Никаких осложнений за всю многолетнюю практику!

– Господин Баталов – хирург, – влез с разъяснениями молчавший до сих пор Семашко. – У них требования к асептике совсем другие. То, что его сиятельство увидел у вас – настоящая помойка для человека этой специальности.

Я только махнул рукой, давая добро на ведение дальнейших переговоров. Пожалуй, я уже согласен на что угодно, лишь бы убрать эту адскую боль.

– Может, мы что-то сделаем в экстренном порядке? Острый пульпит, возможен переход процесса на окружающие ткани…

– Спиртом… – простонал я.

– Налейте в чистую посуду спирт, мы погрузим туда инструменты, – начал отдавать распоряжения Николай. – Десять минут для шприца будет достаточно. Остальное – на полчаса. А пока давайте хотя бы оросим десну раствором кокаина.

Ладно, выживу, плюс один балл на экзамене тебе обеспечен. Значит, не всё потеряно еще, и про лечение что-то помнит, не только как страну спасать.

Один господь бог знает, как мне удалось пережить этот ужас. Голова после сверла еще час тряслась. Николай долго рассказывал об устройстве автоклава, стерилизации, и прочих новых для дантиста вещах. Знаю, всё это он у меня в смотровой подсмотрел, но вещал с таким видом, будто сам открыл все эти методы. Я в разговор не вмешивался, так как язык у меня после кокаина еле ворочался – жахнули его мне от всей души, чтобы и ясность в мозгах сразу наступила, и желание поработать, а не только обезболить десну.

Плату за лечение с меня Гиршфельд отказался брать категорически. Но что-то задумал, хитрый зубной докторишка. И, кажется, я знаю, что.

– Запрещаю использовать свое имя в каких бы то ни было целях, коллега, – с трудом произнес я. – Равно как и упоминать факт моего лечения у вас.

– Как можно! Врачебная тайна… – начал вещать дантист, но, судя по погрустневшим глазам, рекламную кампанию «У нас лечился сам Баталов!» я только что зарубил на корню.

Ссориться смысла нет: постоянную пломбу поставят через день, а пока я медленно травлюсь микродозами мышьяка, которым убивают нерв. Короче, за сто с лишним лет в стоматологии только скорость вращения сверла увеличилась, по большому счету. А, нет… Тонкие иглы появились – обезболивание лучше стало.

На службе доложился Николаю Васильевичу, что выжил. Рассказал о чудесах асептики у дантистов. Посокрушались совместно, что нет в жизни совершенства.

– Вам, собственно, можно и домой ехать, – разрешил Склифосовский. – Текучку и Семашко сделает. Не до нас сейчас.

– Что-то случилось экстраординарное?

Николай Васильевич засмеялся в кулак.

– Даже представить себе не можете. Вселенский скандал. В рубрике «Утренняя почта» газеты «Новое Время», ну где все официальные известия, в заметке о вдовствующей царице Марии Федоровне допустили опечатку.

– Ну и что? Это же не в энциклопедии перепутать ядовитые и съедобные грибы.

– Не скажите. Она в Финляндию поехала. Так вот в заметке о ее визите, опечатка и случилась. В слове «пребывание». Буква «Р» каким-то образом изменилась на «О».

Я с огромным трудом удержался от смеха. Аж слезы выступили.

– Теперь неделю будут расследовать, кто крамолу допустил, а потом решать, как виновника наказывать. Цензоров тоже. Езжайте, отдохните.

Я вытер слезы платком, пощупал зуб языком. Почти не болит. Вот что юмор животворящий делает!

– Вы знаете, я вот о чем подумал. Если даже у дорогих зубных врачей на Невском такие порядки, то что у нашего лейб-дантиста? Есть ведь такой вроде?

– Есть, как же не быть. Господин де Мартини, Жорж-Шарль. Но вашу задумку я ценю. Хороший ход. Стоит озаботиться и напомнить о себе, если что, запишем на нас заботу о венценосных особах.

– Я тогда к нему?

– Завтра. До обеда, надеюсь, успеете. А сегодня, как я и сказал – к Агнесс, под теплое крылышко. Может, даже выспитесь, – улыбнулся он.

Утром отправился в Царское. Зуб немного ныл, но терпимо. Зато я отдохнул душой и телом. Дома, как говорится, ничто не напоминало. Стекло вставили, в смотровой убрали, даже фасад чуть подбелили, где след остался.

Это в первый раз меня поселок вокруг императорского дворца удивлял – и шикарными особняками, и ценами у извозчиков. А сейчас ничего – привык, наверное. Летом сюда надо приезжать и гулять, а ранней весной – немного не то.

Зато мой пропуск-вездеход работал. Никто целью визита не поинтересовался. Пришлось самостоятельно выяснять, где ведет прием господин Жорж-Шарль. Блин, а имечко, как у Дантеса. Мысли сразу перескочили на французского посланника. Бальзам на душу прямо, как вспомнишь о несостоявшейся дуэли.

Почетный дантист обитал не в самом средоточии власти, чуть сбоку немного. До приставки «лейб» не дослужился, хотя пользует августейшую семью, и всех кто на ближних орбитах вращается, довольно давно. Наверное, в министерстве двора считают, что не по чину. А то так смотришь, через пару десятков лет и до лейб-проктолога дело дойти может. А что, звучит! Предложу как-нибудь Владимиру Борисовичу. Геморрой – проблема старая, государь Петр Третий от последствий этой неудобной болезни даже умер в молодые годы. Согласно официальной версии, но всё же.

На месте оказался француз. Кабинет у него, кстати, победнее выглядит, чем у Гиршфельда. Финансирование режут? Или очередь пока не дошла? Зашел, представился. На поданную визитку де Мартини едва взглянул, бросил небрежно на стол.

– Же текют атентинува?

Нет, я хренею с этих иностранных специалистов! Стопиццот лет в России, я заведомо местный, и он мне цедит сквозь зубы на своем лягушачьем, что слушает меня внимательно!

– Знаете, мне посоветовали к вам обратиться, – начал я озвучивать свою легенду. – Буквально вчера пришлось побывать на приеме у дантиста в Петербурге, острая зубная боль. Не могли бы вы посмотреть, всё там в порядке? А то мало ли что там начудили.

– Присаживайтесь, – нехотя ответил француз, уже по-русски.

А ведь сработало! Знает русский, с акцентом разговаривает, но ничего.

И тут я совсем в осадок выпал. Гиршфельд хотя бы руки помыл перед тем как мне в рот полезть. А этот… извините за выражение, дантист, просто взял с лоточка зеркальце и собрался своими грязными ручатами мне в… После походов в ватерклозет, интересно, он их хоть вытирает?

– Ээээ, коллега, а руки?

– Что не так с мои руки? – спросил де Мартини. Весьма удивленно, кстати.

– Знаете, есть такая старая шутка, что врач моет руки дважды – до осмотра, чтобы пациенту стало приятно, и после, чтобы и врачу не обидно было. Получается, вы о моем удовольствии не позаботились.

– Вы обвиняете меня в грязный руки? Я слышал о вас! Если вы думаете, что для авторитет достаточно кому-то что-то удачно отрезать, то это ошибка!

Этот клоун, конечно, о марлевой маске не слышал. Его гневный спич в непосредственной близости от моего лица вызвал некоторый разлет капелек слюны. Я вытащил носовой платок и медленно вытер лишнюю влагу. Мне только интересно, член Госсовета и начальник Главного управления казачьих войск – точно «кто-то»? Хотелось бы услышать их мнение. Жаль, французик на дуэль меня не вызвал. Я бы не отказался.

Почти сразу после приема, я отправился в министерство двора. К барону Фредериксу. Именно этому ведомству подчинялись все лейб-медики.

– … Халата не носит, руки не моет, – перечислял я Владимиру Борисовичу все косяки французика. – Приборы стоматологические не стерилизует. У Его Величества второй ребенок вот-вот родится. Начнут резаться зубки. Страшно подумать, что этот Жорж-Шарль полезет своими грязными руками в рот августейших детей.

Последний аргумент произвел неотразимое впечатление на барона.

– Сегодня же! Нет, завтра! Составим комиссию и осмотрим помещение. Евгений Александрович! – Фредерикс бросился жать мне руку. – Будьте так любезны, войдите в комиссию! Ваш авторитет…

– Мне не очень удобно, – прервал я товарища министра. – Я, получается, лицо как бы заинтересованное. Но свои соображения напишу в докладной на ваше имя. Ведь при кабинете де Мартини можно, например, открыть кабинет икс-лучей. В сложных случаях, перед тем как начать лечить хорошо бы сделать снимок зубов.

Я начал соображать, какие еще новшества можно привнести в местную стоматологию – навскидку в голову пришла идея имплантов на штифтах и больше ничего. Но Фредерикс уже унесся в далекую бюрократическую даль.

– Как вы смотрите на то, чтобы передать лейб-медиков в ведение вашего министерства?

История с передачей лейб-медиков в ведение минздрава вызвало мой первый серьезный конфликт с Николаем Васильевичем. Профессор начал жестко выговаривать, что не согласовал эту инициативу с ним, а еще пугать меня тем, что теперь судьба министерства будет зависеть от здоровья августейших особ. В этом была толика правды, но не вся.

– Наша работа во многом связана с тем, чтобы устанавливать правила, которым будут следовать все без исключения врачи, – защищался я от выволочки Склифосовского. – Какой смысл в нашем существовании, если нас никто не слушается? Вот, посмотрите, ответы на инструкции и указы, что мы рассылали по губерниям.

Я вывалил перед министром папку с отписками, что собирали новообразованные пастеровские станции по всей стране.

– Тут увещеваниями не обойдешься. Нужно штрафовать, а еще лучше лишать врачей, что не соблюдают стандарты, лицензии. Я бы и больницы тоже начал наказывать деньгами. У нас в стране как? Нет проверок с полномочиями? Делай что хочешь.

– И сильно нам поможет контроль за лейб-медиками в этом вопросе? – Николай Васильевич скептически заломил бровь, разглядывая отписки.

Эх, все приходится разжевывать.

– Конечно сильно! Вот смотрите, – я выложил на стол еще один документ – черновик указа о лицензировании и штрафах, который Семашко мне в спехе напечатал на министерском Ундервуде буквально час назад. Все-таки нет цены Николаю. Первым в ведомстве освоил печатную машинку, лучше всех понимает в государственном делопроизводстве…

– Идете к Дурново и начинаете жаловаться на Воронцова-Дашкова. Дескать, зачем нам эта головная боль, пойдут жалобы и кляузы от лейб-медиков, которым мы прищемим хвост и так далее. Если министерство двора хочет сбыть эту головную боль нам, мы согласны. Но взамен, просим…

– Понял, понял, – тяжело вздохнул Склифосовский. – Опять интриги.

– Хочешь жить, – пожал плечами я, – умей вертеться.

Эта поговорка из будущего вызвала смех министра и временно примирила его с не самой лучшей действительностью, в которой приходилось существовать.

«Жалобы и кляузы» пошли даже быстрее, чем я ожидал. На прием ко мне заявился не кто-нибудь, а хорошо знакомый Иоанн Кронштадтский. И с такой дурнопахнущий историей, что вот прямо сходу пожалел о своем нахождении на посту товарища министра.

В военно-медицинской академии, где я набирал «витязей» для пастеровских станций, случился пренеприятнейший инцидент. Семеро студентов пятого курса во время гулянки вытащили из анатомички труп, обрядили его в белый халат и шапочку, после чего вставили в рот мертвеца дымящуюся трубку и посадили его «играть» вместе с собой в карты. Этого им показалось мало, и они сфотографировались. В лаборатории, где один из студентов проявлял карточки, увидели непотребство, подняли скандал. Который попал… в газеты!

Я кое-что должен был ректору за «витязей», поэтому мы попытались эту шумиху спустить на тормозах. Направили строгое письмо в академию с требованиями разобраться и наказать, что Пашутин и исполнил – отстранил залетчиков от учебы, пропесочил на какой-то там комиссии. Мы думали, что все, корабль миндздрава проплыл между Сциллой и Хабридой. Но хрен там. Православная общественность продолжала требовать крови:

– Евгений Александрович! Это настоящее святотатство, – напирал на меня Иоанн. – Надругательство над замыслом Божьим! Как сказал Григорий Нисский, «сосуд на время разрушается смертью, чтобы, по истечении зла, преобразовалось человеческое естество и, чистое от зла, восстановилось в первоначальное состояние»!

Тут я пас. Когда начинают цитировать первоисточники – считай, дело – швах. Я с такой легкостью даже искать нужные места в малознакомых книгах не смогу, и играть по этим правилам – стратегия заведомо проигрышная. Свернул спор и попытался зайти с другой стороны: предложил священнику кофе и провел экскурсией по министерству. Но нет, не умаслил. Вот вроде формально он никто и звать его никак. Высказал мнение – спасибо, мы с вами свяжемся. А на самом деле – с Великими князьями общается тесно, половина Госсовета – тоже в друзьях-приятелях. Как такому откажешь? Потом в яхт-клубе все мозги чайной ложечкой вычерпают. Он и козни строить не будет – стоит только не пожаловаться даже, а сожаление смиренно высказать, и готово. Приходится улыбаться и кивать согласно.

– Можем, конечно, отчислить из академии, – я скривился, словно съел лимон. – Но врачей и так не хватает, а уж в армии… тем более. Разве не в Библии сказано про то, что надо прощать своих врагов?

– Своих! Личных. А эти покусились на святое!

Тут то я и понял – съехать с темы не получится. Придется залезать в это дерьмо с головой. Вдруг вспомнилась история из фильма «Джентльмены удачи», где профессор рассказывает Леонову про османские обычаи наказания преступников. Чан с дерьмом на повозке, палач с ятаганом… Пересказал ее Иоанну.

– Да, да! Именно это и нужно нашему отечеству! Иначе святотатцы все тут разрушат, осквернят…

Нет, не понял священник шутки. Жалко.

– Хорошо, я лично разберусь в этой истории. И накажу участников. Как Петр Первый – своей рукой.

– Пороть будете? – удивился Иоанн.

– У нас порка для студентов запрещена, – пожал плечами я. – Придумаю как.

На этом и расстались.

Начальник военно-медицинской академии Пашутин уже стал моим хорошим знакомым. Плотно общаться пришлось в последнее время, и впечатление оставил человека вменяемого и разумного. Должность у него такая. Можно, конечно, просто выступать по необходимым поводам, а работу на самотек пустить. А что, если дело налажено, то отсутствие начальника замечают намного позже, чем не пришедшую уборщицу. Все и так знают, что делать. Но Виктор Васильевич не такой. И административную работу тянет, и про научную не забывает. В конце концов, кто отец-основатель патологической физиологии?

За студентов он переживает. Помнит, как сам был молодым. И вообще, покажите мне студента-медика, который бы не фотографировался в анатомичке? Снимочки с распитием разных напитков, игрой в шахматы и нарды, песнями под гармошку и гитару можно найти в архивах многих профессоров и академиков. А у кого их нет, тот потерял. А тут надо и без пяти минут специалистов спасти, в обучение которых вложено время и силы, и с церковниками не поссориться.

– Может, временно исключить их? Допустим, на месяц. А я им устрою практику в условиях, приближенных к боевым.

– Это как? – удивился Пашутин. – Вроде сейчас время мирное.

– Да я их и в Петербурге загружу так, что не дай бог, на войну попадут, будут считать, что в санатории отдыхают. Мы разрабатываем операцию по установке бронхоблокатора туберкулезным больным. Вернее, одному пациенту, – я посмотрел на потолок. – Техника не ясна пока, грядут испытания. Сами понимаете: подбор больных, подготовка к операции, наблюдение, протоколирование, проведение секции при летальном исходе. И всё это в режиме круглосуточном. Самые нестойкие плакать начнут на второй день – сегодня ты отбираешь живого больного в чахоточной лечебнице, а уже завтра рассматриваешь его легкие под микроскопом.

– А самые стойкие когда сломаются? – тяжело вздохнул Виктор Васильевич.

– На третий. Когда надо ехать за новой партией. Массовость страданий – штука страшная, особенно когда ты пытаешься их преодолеть.

Тут принесли самовар. Вообще уже не понимаю, как можно без него разговоры вести? Это же целый ритуал: заварить, отпить в тот момент, когда уже не так горячо, закусить баранками со связки. Да, запах горелого веника присутствует. Но к нему быстро привыкаешь. За чашкой чая, дабы поднять настроение, рассказал Пашутину анекдот про дантистов. Мол, пока мы изо всех сил боремся за асептику и даже сделали ее признанным стандартом работы в хирургии, в зубоврачебном деле и слова такого не знают.

– А ведь это и мое упущение, – вдруг сказал Пашутин. – С подачи дорогого Фомы Игнатьевича Важинского меня в прошлом избрали почетным членом «Первого общества дантистов в России». Я теперь манкировать их собраниями не буду, пойду, разворошу это гнездо.

– Возьмите Семашко с собой. Попугает почтенную публику проверками и штрафами. Кстати, ваших «витязей» тоже привлеку. Они уже привычные к административной работе.

– Опять посылать их в губернии?!

Ректор явно напрягся и я тут же поднял руки в защитном жесте:

– Нет, нет. Пока только по столице.

– Тогда я не против.

Вот и хорошо. Гора с плеч.

Подступаться к теме туберкулеза страшно. Совершенно точно знаю: лекарства придумали, хорошие и эффективные. Они работают. Методы лечения тоже придумали. Наверное, отличные. Но победить не смогли. Вернее, в одной стране победили. Но потом выяснилось, что это не совсем правда. И процесс пошел дальше. Противотуберкулезные диспансеры, больницы по последнему слову, санатории – всё это при советской власти имелось. И не показушно. Фтизиатрия работала, пока ее оптимизировать не начали. Убрали торакальную хирургию из областных центров, порезали койки и ставки.

И вот мы такие: здрасьте. Мы тут бронхоблокатор решили поставить. Материал не определён, доступ через торакотомию. Поехали. Из чего делать, и думать не пришлось. Нужно нечто, не поддающееся коррозии, и не отторгающееся организмом. Из металлов есть золото, а есть платина. Остальное – хуже. Неметаллы, как выяснилось, тоже много выбора не дают. Слоновая кость. Стекло какое-нибудь особо твердое, надо поинтересоваться, делают ведь что-то такое. Керамика еще. Конструкция изделия проста до безобразия: трубка, закрывающая просвет бронха, а внутре у ней клапан односторонний – наружу пускает воздух, а обратно – нет. Ювелиры такое сделают на коленке в обеденный перерыв.

К этому мы пришли на первом, пристрелочном совещании нашей группы. Да, те самые Склифосовский, Вельяминов, Насилов, и примкнувший к ним Баталов. И вопрос с доступом решили. Каждый его производил десятки, а то и сотни раз. Нет того количества алкоголя, которое может любого из нас сделать неспособным к этому действию. А дальше сложнее. Надо выделить, в какой бронх изделие пихать, не ошибиться при этом, а потом всё закрыть, зашить, и молиться. Чтобы не было кровотечения, во время и после операции, чтобы в бронхе свищ не образовался, против гнойного плеврита, сепсиса, эмпиемы, дыхательной недостаточности. И еще много чего неприятного. Закупорка блокатора сгустками крови, слизью. Тромбоэмболия, застойная пневмония… И наркоз.

Я, как самый молодой, писал этот список возможных неприятностей, и закончил только на второй странице. А почерк у меня совсем не размашистый. Я бы даже сказал, убористый. Испугало нас это? Как бы не так. Старая шутка, что аппендэктомия является одновременно и самой простой, и самой сложной операцией, не на пустом месте родилась. Любое, даже самое подготовленное и тщательно продуманное вмешательство может закончиться похоронами. Судьба, значит, такая. А хирург – даже не рука ее, а так, заусенец на пальце. К тому же все знают: непредвиденные осложнения хуже известных.

Пока мы тренировались на трупах, получая выдающиеся по скорости и отточенности действий операций, бригада любителей экзотических фотографий под руководством Семашко подбирала добровольцев. Вот Николай мне потом и живописал ужасы бесплатных больниц. Палаты, где по два десятка пациентов, а то и больше, скученность, скудная кормежка, замученный персонал. Отсутствие профессионального выгорания плюс наивные взгляды на мироустройство дали в сумме горящие глаза и очередное обострение мечт о необходимости всё отнять и поделить. И даже байка про Ротшильда, который пригласил революционеров в кассу получить каждому по два франка с сантимами – именно столько причиталось в результате дележки, никакого влияния не возымела.

Только Агнесс смогла слегка утихомирить моего помощника. Сдается мне, он в мою жену втихаря втюрился. Но никаких поползновений не было. Чувства испытывает сугубо платонические. Я даже задумался на тему, что Жигану надо срочно поручить подыскать ему какую-нибудь дамочку с внешностью наивной курсистки, да следить, чтобы не проникся до той степени, что жениться соберется. А то у парня гормоны не в ту сторону работают. Только как вот бы не оказалась, что будущая «курсистка» тоже из марксисток… Получится взрывообразная смесь, которая похоронит под собой все семейное счастье дома. Анкетировать их что ли перед знакомством?

Кроме ужасов современной медицины Семашко возмущался недисциплинированной командой студиозусов. Маски надевать забывают, могут надеть чуть не на подбородок.

– Пристыдите их потом шуткой, что маску на лице носят те, кто в науку верит. Но те, кто нос не закрывает, тот не понимает ее сути. А у кого она остается в кармане, тот, получается, в магию верит. Ну и загробную жизнь.

– Где вы хоть берете все эти максимы? – поинтересовался Николай.

– Напрямую из космоса, конечно же, – отговорился я.

Не сказал только, что до ковида еще дожить надо, тогда и не так юморили. Впрочем, ждать ковида не надо – впереди испанка.

В итоге всех добровольцев свезли в одну кучу, для чего в клинике военно-медицинской академии выделили две палаты. Восемь человек, все мужчины – от стариков до подростков. Не то чтобы ни одна женщина не захотела, но решили пока устроить гендерное неравноправие. Все по моему настоянию подписали совершенно бессмысленные и бесполезные бумаги, что соглашаются на участие в экспериментальном лечении, без претензий к врачам. В нынешние времена и так никто ничего не скажет. Не получилось – и ладно. К смерти сейчас большей частью очень спокойно относятся. Фатализм как главенствующая идеология.

Но эти считали себя счастливчиками. Как же, кормят от пуза, господские мягкие кровати, лекарства. И смерть первого из них, рабочего завода Нобеля Михаила Фенькова, наступившая от послеоперационного кровотечения, никого не расстроила. Перекрестились, пробормотали молитву – и всё тут. Пожил мужик сорок два года – счастливчик. А что от чахотки помер, так тут все такие.

Студентов я взгрел. Пригрозил, что временное отчисление может стать постоянным. Эти засранцы вместо того, чтобы сидеть у постели больного и контролировать показатели жизнедеятельности, внаглую спали. А отчет потом подделали. Сами же пациенты их и продали, причем совершенно того не желая. Посетовали, что ребята совсем не спят, вот только ночью и урвали чуток сна. Первая жертва оказалась напрасной.

Второй пациент умер на столе – остановилось сердце. Сколько мы не пытались «завести», все без толку. Чахоточные, они худые, жизненных сил мало.

– Пошла черная полоса, – резюмировал Склифосовский, когда третий пациент, которого мы готовили, вовсе не дожил до нее – скончался в палате в ночь перед операцией. – Что будем делать, господа?

Я тяжело вздохнул:

– Закажем молебен у отца Иоанна, я с ним нынче свел тесное знакомство – и продолжим. К тому же он некоторым образом причастен к происходящему.

Весна девяносто седьмого выдалась робкой. Словно воровка на доверии какая – тишком проникла в дом, осмотрелась. Сбежала. Потом опять вскрыла с заднего двора хоромы зимы, уже посмелее влезла внутрь.

Утром девятнадцатого марта я решил прогуляться пешком, напитаться, так сказать, свежим морским воздухом, йодом перед походом в присутствие. Подготовился как следует – обул новые калоши, на всякий случай взял с собой зонтик. Это же Питер, тут по-другому нельзя – может пойти дождь. И снег не исключен – хоть чистый, хоть в виде примеси к дождю.

Охрана сначала вяло протестовала против такого нарушения режима передвижения, но потом смирилась. Два бодигарда поплелись следом по улице, шмыгая носами и зло зыркая по сторонам.

Наша сила в вере! Вот вышел погулять и не пожалел – меня сразу же встречает робкое мартовское солнце. Его лучи, еще не окрепшие после долгой зимы, скользят по грязным сугробам вдоль мостовой. Петербург словно потягивается, просыпаясь от зимней спячки.

Иду по проспекту, под ногами чавкает подтаявший снег, который не успели убрать дворники. Весна пытается отвоевать свои права у зимы, но пока выходит не очень. Вот вроде днем пригрело, лужи расплескались по булыжной мостовой, а к вечеру – бац! – и снова подморозило. Утром выходишь – а тротуары покрыты предательской коркой льда.

На Аничковом мосту останавливаюсь, смотрю на Фонтанку. Лед на реке потемнел, вздулся, того и гляди, тронется. Укротители коней Клодта тоже как будто ожили, стряхивают с себя зимнюю дремоту. Но в гости к Сергею Александровичу, чей дворец совсем рядом, заходить не буду. Лучше вон, в любимый населением и мной ресторан Лейнера, в прошлом кондитерскую Вольфа и Беранже, на углу. Знакомый официант приветливо кланяется:

– Как обычно, чашку кофею и слойку с корицей, ваше сиятельство?

– Да, будьте любезны, – отвечаю я, присаживаясь за столик у окна.

Один охранник остается снаружи, второй располагается за соседним столиком.

Грею руки о горячую чашку. За стеклом прохожие кутаются в шубы и пальто – ветер с Невы все еще по-зимнему колючий. Но в воздухе уже чувствуется перемена, едва уловимый запах оттепели.

И тут от знакомых не спрятаться: мне еще кофе не принесли, зашел Михеев – врач со скорой. Помахал ему рукой. Доктор, сделав заказ, сел ко мне за столик.

– Александр Васильевич! Рад вас видеть. После дежурства?

– Евгений Александрович, мое почтение. Да, только закончил. Как узнали?

– Глаза красные.

Я засмеялся, доктор вслед за мной. Ну вот, и заказы наши. Михеев на работе пьет чай словно купец – из блюдца, вприкуску, отдуваясь. Барышни в мое время телефоны вот точно так держали, когда разговаривали, только не студили. А здесь заведение солидное, не трактир для извозчиков. Приходится блюсти марку и пить из чашки.

– Тяжелая смена?

– Очень! Вызвали после полуночи. В ресторан «Лондон». Знаете ведь?

Я засмеялся:

– Как же, классический купеческий разгул – цыгане, медведь, летающие тарелки, счета на пару сотен за вечер…

– Вот, именно оно самое. Купцы дали двум официантам по десятке, устроили соревнование, кто быстрее горчицей обмажется с головы до ног. Те вроде привычные уже, редкая неделя без таких забав проходит – Михеев тяжело вздохнул – Но что-то пошло не так. Один ничего вроде, кожа покраснела, глаза слезятся, из носа водопад. Это уже как обмыли их. А второй задыхаться начал. Приехали, давление не измерить, пульс еле на крупных сосудах прощупывается. Укололи морфий, что нам еще оставалось? До больницы не довезли, в карете умер. А толстобрюхим купчинам всё равно, мы этого выносим на носилках, а они ржут, медведя вином поить надумали.

Ну да, ни тебе адреналина, ни преднизштролона того же. Да и слова «аллергия» нет еще. Не говоря уж об анафилактическом шоке, в который загнали весельчаки официанта. Наверняка уже бывало что-то, а тут вылезло во всей красе.

– В полицию сообщили?

– Уж как положено.

– Надо бы утренние газеты глянуть. Взяли этих купцов, или сошло им с рук.

– Думаю, сойдет, – Михеев повесил голову. – Мошна платит.

– Судьба у «скорой» такая, они хоронят больше всех остальных, наверное, – произнес я обтекаемо. А что тут можно еще сказать?

– Это ладно, свезли в морг, да и поехали дальше. Но вот отчет оформлять! Раньше я написал бы на бланке вызова, мол, смерть в пути следования, и всё. А сейчас? Подробно опиши, что да как, и не пропусти ничего при этом. Как ваше это министерство появилось, Евгений Александрович, писанины только больше стало, чуть не в два раза. Сделали бы там что-нибудь, а? – с надеждой посмотрел Михеев.

Я грустно улыбнулся. Мы-то как раз дополнительную писанину и создаем. Семашко набил профессиональный стандарт скорой – за сколько должны доезжать в крупных городах (полчаса), что и как обязаны проверить при оказании помощи (давление, температуру и проч.). ЭКГ еще нет в помине, но вот диагностических процедур благодаря мне, добавилось прилично. Те же икс-лучи. Раньше как? Поступил больной в приемную, и каждый врач во что горазд. А теперь не пошалишь! При многих диагнозах положен рентген. Не сделал? Штраф больнице. А те обычно перекладывают на врачей. И правильно – читай новые стандарты, изучай. В твоих руках жизнь пациентов!

– Придется терпеть, – пожал плечами я. – Вы знаете, из какого материала получается лучшая защита задницы? Из бумаги, если на ней написаны правильные слова. Хорошо, официант, существо бесправное, никто вам его смерть в вину не поставит. А похоронили бы генерала? Напишет кто-нибудь из родни жалобу, начнется разбирательство. Тут ваш отчет и поднимут, покажут – всё правильно доктор Михеев сделал, никаких претензий.

Хоть бы ты никогда не узнал, каково это, ходить в прокуратуру чуть не каждый день, как на работу. Это к банкирам там, может, и хорошо относятся, не знаю. А тут… всю душу вынут, к каждой закорючке придерутся. Было ведь время, когда доктор присесть мог только за попытку государственного переворота, старожилы помнили. Да и то, даже при таких обстоятельствах на тормозах спустить могли, уволить, категорию порезать, еще какие-то неприятные, но вполне терпимые вещи сотворить. А как дал кто-то наверху команду «фас» – и понеслось.

Доктор допил свой чай, мы попрощались. Теперь Михееву отсыпаться после суточного дежурства, а у меня рабочий день только начинался.

После первых приступов энтузиазма работа над бронхоблокатором вошла в колею. Просто у всех участников, кроме отставника Насилова, еще служба есть, надо как-то совмещать. Определили наконец-то оптимальную форму, и с техникой операции вроде бы руку набили. Смертность есть, но уже дошли до трех четвертей выживших в первую неделю. С учетом состояния наших подопытных, шансы есть. У Георгия Александровича пока здоровья чуть больше. Да и клапан ему золотой сделают, а не из мельхиора, как для простых смертных. Я бы для себя не согласился. Никель, медь… Кто знает, как на это организм реагировать будет? Нержавейки пока нет, вернее, понятия такого. Сплавы с хромом известны, но как-то не очень распространены. Я осторожно поинтересовался, нет ли такой стали, но положительного ответа не получил.

Склифосовский на самом старте к этой затее относился, скажем так, спокойно. Но когда у всех начали руки опускаться, как раз Николай Васильевич и стал тем паровозом, который потащил всё. С завидным упорством он вселял в нас энтузиазм. Как-то мы остались вдвоем с профессором Насиловым, и я поделился с ним наблюдением и поинтересовался нет ли тут чего-то личного.

– Так это же семейное, – сказал Иван Иванович, запустив пятерню в бороду. – Удивительно, что Николай Васильевич согласился, но теперь вижу, что он до конца пойдет, не отступит.

Спрашивать, что там случилось, я не стал. Не очень вежливо интересоваться семейной историей своего начальника без его ведома. Скажу Гюйгенсу, он выяснит аккуратненько. Коль скоро Насилов так спокойно об этом сообщил, вряд ли там большая тайна.

Впрочем, в тот же день Склифосовский и сам всё рассказал. К моему стыду, кстати. Мы с ним знакомы уже два года, я у него дома бывал неоднократно, а узнать хоть что-то, не относящееся к работе, не удосужился.

За какой-то ерундой мы заехали к нему. Вот не запомнил причину, вылетело из головы. И сели в кабинете. Николай Васильевич вышел, а я от нечего делать начал изучать висящие на стенах фотографии и прочее добро в рамочках. У меня такого добра много имеется, выставка «Баталов и бородачи», постоянно пополняемая экспозиция. Усачи тоже есть, но они в явном меньшинстве. Все жду, когда бритые пойдут.

И вот, среди всяких дипломов о почетном членстве заграничных университетов и врачебных обществ я заприметил листок нотной бумаги. Не совсем аккуратная запись, пьеса для фортепиано, если доверять моему дилетантскому взгляду. Вверху название по-французски «Chant elegiaque», а ниже более мелкими буквами «À la mémoire de W. Skliffassovsky». Внизу расписался автор, некто P. Tchaikovski. На минуту я завис. Сначала после того, как смог транслитерировать подпись с французского. Потом начал думать о степени родства адресата пьесы с моим руководителем. Туповат я стал, надо бы послать кого в аптеку, пусть купят таблетки для сообразительности.

– Это Петр Ильич написал на третью годовщину смерти Володи, – сказал, снимая рамочку, Николай Васильевич. Я и не заметил, как подошел. – Очень он горевал, когда…

Склифосовский отвернулся и всхлипнул судорожно, по-стариковски, вдруг сгорбившись. Я стоял истуканом, понимая, что влез грязными сапогами в его горе. И что время ни хрена не вылечило эту рану, она до сих пор зияет в его душе. Вот и глушит он ее работой. Может, и со мной из-за этого сошелся? Перенес свои чувства на молодого коллегу и терпит мои выходки как сыновние? Блин, а я ведь думал, это всё потому, что я талантливый. Шут ты гороховый, Баталов!

– А можно на его фотографию взглянуть? – спросил я, и Николай Васильевич понял, что я не о композиторе.

На фото, вполне стандартном: папа, мама, дети, Володя выглядел худым и нескладным, с непропорционально длинными конечностями, как это бывает у подростков, начавших быстро расти. Обычный пацан, но то, как Николай Васильевич держал его за плечо… Будто не хотел отпускать. Или это мне сейчас кажется, когда я узнал о судьбе мальчишки?

В общем, ушел я в полном раздрае. Сын-то у Склифосовского от чахотки умер! Вот и причина энтузиазма профессора.

От лишних переживаний меня отвлек Романовский. Когда я вернулся домой – компаньон в обществе моей супруги пил кофе в креслах возле аквариума.

– Дорогой! – Агнесс помахала мне рукой. – Иди к нам. Посмотри, что привез тебе Дмитрий Леонидович!

Я пожал руку доктору, взял со столика странное устройство. Гаджет представлял собой интересной формы «кружку» со встроенной спиртовкой, от которой шла специальная трубка с загубником.

– Что это?

– Паровой ингалятор одного английского изобретателя, – произнес Романовский, отставляя чашку с кофе. – Зовут его Хайрем Максим. Он американец. Эмигрировал в Великобританию.

– Это не тот, который делает пулеметы?

Романовский растерялся, развел руками.

– Этого я не знаю. Увидел в медицинском журнале изображение ингалятора – вспомнил про ваши чахоточные испытания с клапаном. Подумал, что лекарства можно доставлять в легкие пациента вместе с паром, вдыхая его. Собственно, Хайрем так и лечится от астмы – он называет свой ингалятор «трубкой мира». Списался с ним, получил по почте образец.

Я повертел в руках «недоингалятор». Кажется, первые «небулайзеры» изобрел Гиппократ. Это был горшок с соломинкой в крышке, через которую больной вдыхал дым. Как раз астму так и лечили – сжиганием белладонны или дурмана. Точнее, не лечили, а облегчали состояние пациента. «Изобретения» нынешних самоделкиных я видел в клинике Склифосовского. «Паровой распылитель Зигеля» работал от спиртовой горелки, которая нагревала воду в емкости до состояния кипения. От емкости шла тонкая трубка, подсоединенная ко второй посудине с раствором. Поток пара переводил лекарство в состояние дисперсии. Похоже, Хайрем просто сделал портативную версию.

– Беда в том, что нет у нас пока лекарства, которое можно запустить с паром в легкие пациента, – пожав плечами, я отложил прочь ингалятор Максима.

Но себе в уме поставил галочку – хорошо бы с ним связаться. Тем более изобретатель скоро и так появится в России. Привезет на презентацию военным свой пулемет. И кажется, даже добьется встречи с царем, чей вензель выбьет очередью на мишени.

– Что же… – профессор развел руками. – Очень жаль! Хотел помочь.

– И помогли! – я подмигнул Агнесс, которая явно расстроилась. – С этим английским изобретателем нужно явно дружить. Вы не могли бы отписать господину Максиму, что вдыхать морфий посредством его «трубки мира» не самая лучшая идея?

– Это почему же?

– Лекарство хуже болезни. Он так станет наркоманом. Беладонна с беленой тоже, мягко сказать, не всегда полезны.

– Человек страдает, дорогой, – Агнесс взяла колокольчик со столика, позвонила. Приказала лакею принести новый кофейник и молочник – уже узнала, что я пью напиток только разбавленным. Вот не люблю ничего горького!

– Мы не все болезни умеем лечить, – я вспомнил про неудачи с клапаном, поморщился. – Самое тяжелое в профессии врача – это умершие пациенты. Пусть даже те, которые сознательно шли на риск.

– Слышал о ваших неудачах, – осторожно произнес Романовский. – Не принимайте близко к сердцу!

Профессор повернулся к Агнесс:

– Вы же молодожены! Сходите куда-нибудь, развейтесь. В Александринке дают Турандот. Или вот опера…

– Ах, Евгений слишком много работает, – супруга грустно посмотрела на меня. И я почувствовал себя законченной скотиной. Действительно. Мы же в Санкт-Петербурге! Культурной столицей Питер останется и после того, как правительство эвакуируется в Москву. Надо сходить куда-нибудь, развеяться… В конце концов на работе есть подчиненные, которым молодых жен выгуливать не надо. А даже если есть у них такая нужда, то пусть сами думают, как это сделать.

– Обещаю, дорогая, сегодня же закажу ложу в Мариинке. Ты же любишь балет?

Ответить мне жена не успела. Раздался телефонный звонок, лакей поднял трубку, важно произнес: «Дворец Баталовых». После чего выслушав ответ, принес мне аппарат. Звонил инженер Яковлев и просил срочно приехать.

Свои развлечения Агнесс получила почти сразу, едва закончился разговор с Яковлевым. Только, увы, не балет, а совсем иного рода – на заводе случилось ЧП. Точнее, на заброшенном пустыре рядом с ним.

Уже издалека я вижу толпу, суетящуюся вокруг какой-то груды обломков на земле. Жиган нажал на клаксон, народ медленно начал расступаться. К машине сразу бросился бледный инженер.

– Евгений Александрович! Слава богу, вы приехали! Агнесса Григорьевна! Мое почтение.

Тезка целует руку супруге, которая не выдержала и увязалась вместе со мной. А у меня не хватило духу отказать. Ведь знал, что зовут не на фуршет с икрой и шампанским, даже «тревожный чемоданчик» с лекарствами и перевязкой взял с собой. Но нет, стоило княгине сложить руки в молитвенном жесте, как я дал слабину. Извинился перед Романовским, помчался переодеваться. Агнесс тоже.

Мы быстрым шагом идем к «деревянной» куче, по мере приближения к которой я понимаю – это что-то, пытавшееся стать самолетом. Или аэропланом? Короче, тем, что летает. Видны сломанные крылья, хвост, покореженная гондола. Народ под раз, два три, пытается ее перевернуть, рядом суетятся люди в белых халатах. Стоит повозка скорой помощи с красным крестом. Из толпы слышны разговоры:

– Да где же это видано, чтобы человек, как птица летал?

– Славы Икара захотели!

– А что за Икар такой? Мясник с Большой Спасской?

– Нет, тот Игнат.

Наконец, я оказываюсь рядом с гондолой, из нее уже вытащили окровавленного человека в партикулярном костюме.

– Евгений Александрович, а вы как тут? – краем глаза меня замечает знакомый доктор из скорой. Кажется, Воронов. Да, учил его и даже чернявого фельдшера почти помню. Странная фамилия, не русская. Абду чего-то там.

Врачи разгоняют криками толпу, разрезают ножницами костюм на несостоявшемся летчике. Отставить, пилоте, про летчика «Председатель земного шара» Хлебников еще не скоро придумает. Первый отечественный самолет почти сразу после взлета потерпел крушение.

– Пригласили, – коротко отвечаю я Воронову. – Работайте, не буду мешать.

Протиснувшаяся ко мне Агнесс, поскальзывается, теряет равновесие, я еле-еле успеваю ее подхватить под руку, не давая упасть.

Смотрю на землю, а там… каток!

– Вчера заморозки были, – поясняет подошедший к нам Яковлев.

Он помогает супруге перейти ледяную дорожку, Жиган придерживает уже меня.

– Ну мы и решились. Тут, видите ли, под горочку. Залили каток на ночь. А утром запустили мотор, разогнали планер…

Из дальнейшего разговора выясняется, что Яковлев тупо переставил на изделие господина Жуковского, а точнее, Отто Лилиенталя, свой четырехтактный одноцилиндровый автомобильный двигатель. Да еще впихнул баки водяного охлаждения.

– Вы предполетный вес этого изделия посчитать не удосужились?

– Почему не удосужились? – обиделся инженер. – Вместе с лопастями и весом Еремея Ивановича – десять с половиной пудов.

– Что за Еремей Иванович? – интересуюсь я, наблюдая, как скоропомощники продолжают что-то делать со спасенным пилотом.

– Наш испытатель, – объясняет Яковлев. – Отставной поручик. Энтузиаст воздухоплавания.

– Хорошо, высоко взлететь не успел. А то и спасать бы некого было.

Что-то там коллеги долго лечат пострадавшего. Первая в истории летная кататравма – повреждение организма при падении с высоты. Извинившись, пошел посмотреть. И Агнесс тоже, как ниточка за иголочкой не отходит от меня. Иду, а в голове в такт шагам звучит: «Летун отпущен на свободу, качнув две лопасти свои». Менделеевский зять нескоро это напишет. Хотя Блок, наверное, гимназист еще, но как же кстати это «как чудище морское в воду, скользнул в воздушные струи». Ненадолго, но всё же пролетел.

Как фамилия отставного поручика, я не спросил. Но отделался Еремей относительно легко: закрытый перелом левого плеча, ссадины, ушибы. И вишенкой на торте скальпированная рана головы. Вот с ней как раз и борются скоропомощники. Место хреновое: из-за особенностей анатомии сосуды не сокращаются, кровотечение остановить трудно. Давящая повязка мгновенно пропитывается кровью, и следы неудачных попыток багровой кучкой лежат рядом.

– Господа, ну что же вы? Давайте лигатурки наложим, – предлагаю я. – Есть зажимы? Шелк? Если что, у меня с собой имеется.

Всё это, конечно, временно, чтобы довезти пострадавшего до больницы. Там всё равно промывать надо, обрабатывать, шить. Только вытерли кое-как от крови лицо молодого человека лет двадцати пяти, худощавого брюнета с выдающимся носом и тонкими губами, как того бурно вырвало. Ну вот, еще и сотрясение головного мозга вдобавок ко всему. Впрочем, удивительно было бы, если не так.

Хотя, кажется, что переживают только медики. Яковлев с пилотом уже переговариваются, что надо улучшить, чтобы в следующий раз… Я тихо охреневаю с этих людей. Тут только что первый пилот едва жив остался, а они уже планирует, как еще раз подняться в воздух на вот этом разбитом недоразумении.

Скорая забрала поручика, а Яковлев внезапно предложил отправиться на Балтийский – посмотреть строящуюся подлодку. Ведь «Агнесс» уже обзавелась собственным бензиновым двигателем, от которого заряжались батареи. Разумеется, нашего совместного производства.

Услышав название, загорелась супруга.

– Ты назвал лодку в мою честь?!

– Да.

– Как мило! Я обязательно хочу ее увидеть!

Чего хочет женщина – того хочет Бог. Яковлев отдал указания по планеру и мы поехали на Балтийский завод.

Увы, директора на месте не было, Джевецкого тоже. Последний укатил на какую-то европейскую выставку, но регулярно отписывался мне о ходе строительства. Жесткий корпус готов, идет отделка внутри. Электрика по большей части уже проведена, винт тоже навесили на прошлой неделе. И даже медные буквы с названием лодки вделали в рубку.

Увидев их, Агнесс не стесняясь рабочих, обвила меня руками за шею, поцеловала. Однако внутрь, там, где раздавался лязг и грохот ремонтных работ полезть отказалась. Отдуваться пришлось мне одному.

Яковлев показал смонтированные электрические батареи и моторы, которые двигали винт в подводном положении, балластные цистерны для погружения, всплытия, дифферентования лодки. Места внутри было категорически мало, я постоянно бился головой о трубопроводы и ребра набора… Только в небольшой рубке удалось немного перевести дух, подержаться за перископ. Даже маленький экипаж в такой подлодке будет испытывать проблемы с воздухом. Кажется, был какой-то метод, позволяющий поглощать излишнюю углекислоту. Что-то с известью? Надо дать задание Антонову поэкспериментировать с разными веществами и сделать регенерационную установку. Хотя бы прототип.

– А что с экипажем? – спросил я инженера. – Не пора набирать? Пусть осваиваются по мере того, как строиться будет. Чтобы к моменту спуска на воду знали лодку лучше своих карманов.

– Есть идея, пригласим отставников. Думаю, трудностей не возникнет. Хотя… кто знает, всё же над водой и под ней – разные вещи. Да и по сравнению с «Наутилусом» из романа месье Верна наше изделие… не такое.

– Сравнили. Я вам, Евгений Александрович, особенно если фантазию разогнать хорошим аперитивом, такого рассказать могу… От личного телефона без проводов в кармане у последнего бродяги до цветной синема в каждом доме.

– И это без выпивки, – засмеялся Яковлев.

– С алкоголем вы получите рассказ об автогонках, где машины разгоняются до трехсот километров в час.

– Ну уж нет, это точно невозможно. Представляете, какой величины мотор должен стоять на этом автомобиле? А как человек такие перегрузки выдержать сможет?

От футуристических прогнозов меня спасла Агнесс. Она изо всех сил показывала, что ей совсем неинтересно: махала рукой, прогуливалась вдоль лодки и посылала прочие телепатические сигналы через обвиняющие неизвестно в чем взгляды. Устала от железок. Когда мы уже поднялись наверх, первым это заметил Яковлев. Ну у него и стаж семейной жизни побольше моего. Поэтому он внезапно заявил, что просит пардону за порушенный отдых. Только мы сели в экипаж, жена заявила, что меня надо срочно покормить. Пригласили с собой инженера. После сегодняшнего ему точно надо развеяться.

– Давайте поедем в яхт-клуб, там поужинаем. Одеты мы вполне пристойно, даже домой заезжать не будем.

– Ну нет. В таком платье – и в ресторан? Хочешь, чтобы меня там с кухаркой сравнивали?

Пришлось ехать переодеваться. Как по мне, снятое платье от надетого отличалось мало. Но у дам свои тайные знаки, недоступные для понимания грубыми мужланами.

Яковлева я провел, как своего гостя, сразу в курительной представил почтенной публике. И это был фурор! О попытке полета уже знали – слухи по столице разносятся быстро, и на инженера сразу насели со всех сторон. Кто пилотировал, что за мотор, когда следующий полет… Под это дело я прорекламировал наш совместный завод, обмолвился, что есть свободные паи, подписка продолжается, желающие войти в акционеры могут поговорить приватно с инженером, но требуется одобрение всех пайщиков. Что тут началось! К Яковлеву чуть ли не очередь собралась. Не все поголовно, некоторые скептически хмыкали и отходили в сторону, но с дюжину человек заинтересовались деталями.

Агнесс пошла в дамскую комнату припудрить носик, а я бочком, бочком, и направился сразу в зал ресторана. Где нацелился на столик у окна, чтобы, попивая кофе после обеда, любоваться на гуляющих по Большой Морской. И тут меня окликнули. И не пошлешь ведь – Великий князь Александр Михайлович.

– Евгений Александрович! Присаживайтесь, поужинаем вместе.

– Ваше императорское высочество, – поклонился я. – Мы с женой и товарищем. Удобно ли?

– Удобно – великий князь махнул рукой официанту. – Давно хотел познакомиться с вашей супругой. Жаль, конечно, что не довелось побывать на свадьбе. Рассказывают, что фейерверк был какой-то невообразимый.

– Да, соседи вызывали пожарных четыре раза.

– Тогда, конечно, жаль вдвойне, – засмеялся Александр Михайлович и встал из-за стола. – А эта очаровательная дама?.. Она?

Повернулся и заметил Агнесс. Она стояла у входа и, очевидно, ждала, когда я освобожусь. Или спешащий к ней метрдотель проведет к столику. Мы подошли к ней.

– Дорогая, позволь тебе представить: его императорское высочество Великий князь Александр Михайлович.

– Княгиня, – встопорщил усы в искренней улыбки мой собеседник и поцеловал ручку Агнесс. – Рад знакомству. Прошу, без официоза, просто Александр Михайлович. Позвольте пригласить вас за мой столик.

Даже странно, что он один, без компании. Ждет кого-то? Зачем тогда нас приглашает?

– Почту за честь, – улыбнулась моя жена.

– Говорят, вы были на испытаниях воздухоплавательной машины? – без предисловий спросил Великий князь, стоило нам только сесть. Даже меню не принесли еще. Нет, все-таки столица – маленький город. Все всё знают. Чихнешь на Большой Морской – на Васильевском пожелают здоровья.

– Трудно назвать это полетом, – сказал я. – К тому же меня пригласили уже после финала, когда от аэроплана осталась куча обломков. Пилот выжил, получил травмы. В общем, пока хвастаться нечем.

Сначала шел легкий разговор ни о чем, но потом подошел инженер, я познакомил князя с Яковлевым. На столе сразу появилась бутылка шампанского. Выпили за будущие успешные испытания планера, потом за аэронавтику в целом. Александр Михайлович дал пару ценных советов насчет связей с Гатчинской воздухоплавательной командой. Оказывается, с прошлого года капитан Кованько проводит полеты на воздушных шарах и даже планирует закупить за счет бюджета военного ведомства французский дирижабль.

– Я имел обстоятельную беседу с Александром Матвеевичем, – внезапно произнес Яковлев. – Он приезжал ко мне на завод.

– И что же? – удивился Великий князь. – Договорились о сотрудничестве?

– Если на то будет воля военного министерства, – развел руками инженер. – Сам капитан – человек прогрессивных взглядов, много чего подсказал по воздушному винту, тросам управления аэроплана…

– Он, кстати, очень хотел встретится с вами, Евгений Александрович, – Яковлев повернулся ко мне. – Александра Матвеевича заинтересовала ваша схема с винтом спереди самолета, а не сзади. Ведущая европейская мысль идет в другую сторону.

– Пусть себе идет. У России собственная колея.

За исконно-посконный путь пришлось поднимать отдельный тост. После которого раскрасневшийся Александр Михайлович пообещал посодействовать Кованько и Яковлеву в военному ведомстве:

– Уверен, сейчас бюджет министерства позволяет расширить отряд в Гатчине. Да и подальше от любопытных глаз испытания проводить удобнее!

– Если выгорит с Ванновским, – теперь уже я принялся инструктировать Яковлева, – сразу объявляйте в армии первый набор в воздухоплавательную школу. Зовите Жуковского в преподаватели. Надо все с самого начала поставить на правильную основу.

– Вы полагаете, России понадобится так много авиаторов, что их надо учить, как в школе?! – удивился инженер. Агнесс с великим князем тоже с любопытством на меня посмотрели.

– Уверен. Джинн из бутылки выпущен. Мощность моторов будет расти, принципиальная схема расположения винта, рулей управления тоже уже известная. Несколько неудачных попыток и вот, над нами уже парит первый русский аэронавт, – я ткнул вилкой в окно.

Все вздрогнули, на автомате посмотрели в голубое небо. Там, расправив крылья, нарезали круги питерские чайки.

– И хорошо бы нам, в кои-то веки, быть впереди всей Европы! – резюмировал я.

– А если Ванновский откажет в помощи?

– Дам на школу и дальнейшие изыскания собственные средства, – я переглянулся с Агнесс, та мне покивала.

Финансами у нас заведовала супруга, я дал доступ княгине к банковскому счету, специально для нее открытому. И надо сказать, это было удачное решение – немецкая основательность, помноженная на свободное время, привели к тому, что деньги теперь работали и приумножались. Жена размещала свободные капиталы на депозитах, даже покупала векселя и облигации надежных эмитентов на бирже.

– Завтра же визитирую министра и договорюсь насчет гатчинского отряда, – великий князь прихлопнул рукой по столу. Жалобно звякнула посуда, окружающие вздрогнули.

Что такое личная жизнь публичных людей, в России образца 1897 года мало кто подозревает. В императорском яхт-клубе – точно. Ко мне трижды в течение непродолжительного времени подкатывали разной степени знакомости личности с вопросами о предстоящей операции с участием цесаревича. Всем я вежливо указывал направление желаемого движения. В министерство двора, можно непосредственно к Воронцову-Дашкову. Или к его императорскому величеству. А у меня, извините, врачебная тайна. У одного особо настырного господина я поинтересовался, как бы он сам реагировал, расскажи я в курительной детали лечения парапроктита у вопрошавшего. Всё равно не доходит. Хоть не ходи сюда обедать, честное слово.

Нет, доклады известно кому мы составляли, все промежуточные результаты озвучивали без прикрас. И все риски даже несколько преувеличивали. Это вам не победные реляции к очередной памятной дате, в такой ситуации любая шероховатость может иметь очень нехорошие последствия. Но самодержец во время приемов только кивал молча, напутствуя нас на продолжение работы. Принимал к сведению, если переводить с человеческого на канцелярит. Даже дату прибытия пациента нам не сообщали. Мне – так точно.

Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич и Великий Князь Георгий Александрович прибыл в столицу Российской империи двадцать седьмого марта. Через день после празднования дня рождения министра здравоохранения. В этом году Николаю Васильевичу исполнился шестьдесят один, и, в отличие от прошлогодних юбилейных торжеств, отмечали довольно скромно, в узком кругу.

Я долго думал над подарком. Дело тонкое. Подарить набор инструментов? Человек от работы уже мог и устать. Что-то для отдыха? Намек на желание отставки.

По моей просьбе Жиган нашел артиста, который мастерски имитировал чужие голоса. Огромного таланта человек, пока не пьет. Так что оставалось уловить тонкий момент между пробуждением и похмельем, продемонстрировать голос Николая Васильевича, для чего я с утра пораньше завел с ним беседу на улице, и записать на восковой валик фонографа шуточное обращение к служащим министерства и всем медицинским работникам. О разрешении дневного сна на рабочем месте, пятикратном повышении жалования и обязательном отдыхе раз в году на морском побережье.

С серьезным подарком я тоже определился. Хорошо, когда деньги есть, и можно запросто купить пейзаж кисти Левитана. Я не очень большой ценитель живописи, а мой начальник – наоборот. Так что угодил. С шуточным обращением – как бы не больше чем с картиной. Смеялся весь Совет министров.

День приезда Георгия Александровича пришелся на субботу. Так как среди участников лиц иудейского вероисповедания не нашлось, в тот же день провели и первый консилиум. С участием всех заинтересованных участников. Состояние пациента было признано способным перенести оперативное вмешательство подобного масштаба. По крайней мере, Великий князь хорошо питался и проживал в комфортных климатических условиях.

Как по мне, с прошлого осмотра, который я проводил в Пятигорске, мало что изменилось. Преимущественное поражение верхней доли правого легкого. Дело оставалось за малым: госпитализация, обследование, подготовка к операции.

Георгий просто лучился от энтузиазма. Сам шанс если не выздороветь, то облегчить состояние, сделал его глухим ко всему остальному. Он довольно рассеянно выслушал сообщение о возможных рисках и ограничениях, которые последуют после оперативного вмешательства. И настоял, чтобы всё сделали как можно быстрее. Подозреваю, что цесаревичу процедура видится в масштабе похода к дантисту: неприятно, но быстро.

Впрочем, наше дело маленькое: император сказал: «надо», коллектив врачей ответил: «есть». Договорились на понедельник, в клинике Военно-Медицинской академии. За два дня там подготовят палату, комнаты для сопровождающих, охрана скажет свое слово. Ну и прочие организационные моменты числом чуть более бесконечности. К счастью, этим занимались не мы, а специально обученные люди.

Мы же пришли с утра в понедельник, будто никому из нас не надо было на службу. Цесаревич, как и оговорено было, прибыл натощак. У него взяли кровь для определения групповой принадлежности и общего анализа. Я бы попросил биохимию, да кто ж ее сделает? Даже определение уровня глюкозы пока придерживаем, пока не будет запатентован весь процесс. Но к возможному переливанию подготовились.

Также сделали повторную фотографию в икс-лучах. На мокрых еще снимках снова нашли подтверждение своим предположениям: надо полностью выключать верхнюю долю справа. Вся зараза сидит там. Нет, по мелочам и в других местах, как без этого? Но мы свою цель наметили.

Эх, тут бы вытащить на белый свет ту бессмысленную бумагу с отказом от претензий, но кто же нам даст таким заниматься? Впрочем, даже если Георгий подпишет сто таких документов, ничего это не изменит.

Взамен мы получили требование назначить операцию на завтра. Никакие отмазки не проходили. Цесаревич заявил, что жизнь коротка и тратить ее на больницы у него нет никакого желания. А посему получите рескрипт: встречаемся с утра.

Пошли осматривать операционную. Я залез в набор инструментов и обнаружил треснувший зубец на реберном расширителе. Как? Кто? И каким образом? Бучу поднимать не стал, а то тут циркулирует куча народу, которых хлебом не корми, дай злой умысел найти. Подозвал медсестру, одну из двух, назначенных на операцию, молча ткнул пальцем. Побледнела слегка, схватила несчастный расширитель обеими руками.

– Тщательнее инструменты проверьте, чтобы с запасом было, – начал я вдалбливать прописные истины. – К вечеру жду подробный доклад.

Больше всего меня тревожит наркоз. Вот что может стать засадой. Масочный, блин, с хлороформом. Расстояние от «пожалуй, хватит» до «пипец, что же мы натворили?» – мизер. Чуть меньше дашь – больной проснется, увеличишь дозу буквально на полшишечки – давайте поиграем в реанимацию. Плавали, знаем. Поэтому специалистов назначено двое, и за состоянием пациента они будут следить неотступно. Дублируя друг друга.

После наведения суеты в операционной пошли обсуждать планы на завтра. Бригада – три человека. По сложившейся традиции решили тянуть жребий. И хоть мне удалось убедить коллег, что я такой же участник, как и они, от судьбы уйти не получилось. Зрителем оказался Николай Васильевич.

Спал плохо, даже сто грамм на ночь и спокойная фортепианная музыка в исполнении Агнесс помогли плохо.

С утра пошли осматривать пациента. А как же, это святое. Мало ли что там накануне было. За ночь всё могло измениться. К счастью, у нас такого не случилось. Так что торакотомия в плановом порядке должна состояться. Послушали, измерили давление, температуру, выяснили подробности физиологических отправлений, и потянулись к выходу.

– Князь, – позвал меня Георгий Александрович. – Вы мне можете показать… Ну, что вы в меня устанавливать собираетесь.

Как знал, носил в кармане халата мельхиоровый бронхоблокатор. Собирался ведь сам продемонстрировать, и вылетело из головы.

– Да, конечно, ваше императорское высочество. Вот, смотрите. Внешне он напоминает свисток. Или сплюснутую трубку. Вот эти кольца – чтобы изделие держалось на месте и не вылетело наружу, допустим, во время приступа кашля. Здесь клапан, который будет выпускать воздух наружу и не пускать внутрь. Собственно, всё. Вот, можете взять на память. Вам установят не мельхиоровый, как этот, а золотой. Он не будет подвержен коррозии.

Из-за разговора я пришел, когда остальные уже мыли руки. Сразу за мной привезли на каталке цесаревича, уложили на стол, и процесс пошел. Поставили капельницу для венозного доступа, начали давать наркоз. Пока мы вошли, Георгий уже спал. Ну а нам осталась только его грудь: остальное прикрыли, чтобы не мешало.

– Приступим, помолясь, – сказал я, и мы начали.

К сюрпризам я начал готовиться с момента первого разреза. Всё вспоминал тот сломанный зубец. Но нет, надрез прошел хорошо, кровило мало. Вошли в плевральную полость тоже нормально. И к бронху подобрались тоже без сюрпризов. Рассекли, чтобы установить бронхоблокатор – как в учебнике. И даже изделие по размеру подошло с первой попытки. Осматривал операционное поле, проверял сосуды – не к чему придраться. То же самое сделали Вельяминов и Насилов. Молча покивали, а потом для протокола голосом подтвердили, что замечаний нет. Позвали Николая Васильевича в маске и халате – Склифосовский готовился к операции, как будто не вытянул сломанную спичку. И он сказал то же самое. Решили зашивать.

Естественно, никаких «Вы тут заканчивайте, я пойду» ассистентам. И не только потому, что они поименитее и сильно старше. Нет уж, до последней секунды отстоял, до пробуждения великого князя от наркоза. Трубку дренажную проверил, пульс тоже. Еще и легкие послушал сам, никому не доверил. Моя операция, мне и отвечать, если что.

Сам не поверил, что прошло, как по нотам разыграно. Не буду хвалить себя, пока не выпишем. Но из проведенных установок сегодняшняя по качеству – впереди всех.

В ординаторской уже сидел ассистент в ожидании, когда уважаемые профессора продиктуют протокол операции. Передо мной занесли самовар. А потом бутылку коньяку на подносе. Как говорится, кто что выберет. В голове почему-то крутились слова группы Ленинград: «…всё это похоже на какую-то разводку: наркотики нельзя, но можно водку…».

– Я так решил еще с утра: сегодня точно напьюсь, – поприветствовал я всех еще одной песней из будущего. – Три часа двадцать минут. Поздравляю всех. Мы это сделали!

Великий князь бодро шел на поправку – дыхание улучшилось, температура и давление были в норме. Кажется, клапан встал на место, теперь ждать, когда зарастут послеоперационные раны и надеяться, что организм примет изделие. Георгий Александрович с интересом расспрашивал меня о полете планера Жуковского, бензиновом моторе Яковлева… Даже выцыганил разрешение вступить в переписку с инженером – все равно тупо лежать в больничной кровати и читать книги великому князю быстро прискучило. А положить планшетик и писать карандашом… Почему бы нет? Раз уж пациент такой большой фанат прогресса…

Рутинные осмотры скинул на коллег, сразу образовалось время заняться делами лаборатории. Славка развернулся в здании клиники уже на целый корпус. Причем Антонов учел мои просьбы вынести эксперименты с опасными бактериями за пределы города – все это направление уехало в Тамбовскую губернию. Там фактически образовался филиал лаборатории, которую можно было смело приравнивать к полноценному НИИ. Семеро сотрудников трудились над устойчивым и продуктивным штаммом пенициллина, еще шестеро занимались инсулином. Всего в «НИИ» работало уже пятнадцать человек. Причем почти все женщины. Кстати, одна из них, по имени Виктория Талль, сама додумалась высевать плесени на лимоны. И там появилась хорошая перспектива. Фактически Вика стала правой рукой и заместителем Антонова, что меня полностью устраивало – все пристроены и все при деле. Госпоже Талль я и подкинул новую работенку с регенерационной установкой. И даже дал добро нанять в штат полноценного химика с университетским образованием. Займется еще подготовкой к синтезу сложных лекарств – я все-таки не сдавался и пытался выудить из памяти формулу изониазида.

Некоторую проблему создал переезд москвичей в Питер. Жилое крыло здания уже не вмещало всех – пришлось раскошелиться на покупку служебных квартир. Заодно заказал еще два Мерседеса. Один для Агнесс, другой служебный. Начал думать в сторону грузового автомобиля – благо немцы уже начали его производить. На его базе вполне можно уже было сделать полноценную «карету скорой помощи». Пока решил закупить образец для Яковлева. Пусть разберет до винтиков, попробует скопировать. Как мне представлялось – основная проблема была не в маломощном моторе (это дело поправимое), а в том, что такой грузовик не был адаптирован для русской зимы. Минимум нужно что-то придумывать с шинами. Может, посоветовать идею с цепями?

Спустя полторы недели мы сняли швы у великого князя, а еще через шесть дней – выписали домой. Розовощекий Георгий Александрович отдарился именными золотыми Паркерами, долго благодарил. А еще была обещана награда от царя. Скорее всего нам вручат какие-то очередные ордена. Я же попросил не навешивать на меня новую награду, а замолвить словечко за Семашко – ему пора было получить следующий классный чин. Николай выбил несколько штатных единиц у Склифосовского, договорился с несколькими «витязями» из военно-медицинской академии, о выходе на работу сразу после выпускных экзаменов. Министерство прямо на глазах начало омолаживаться – ведь ребята фактически начали проходить у нас практику. Сразу после учебы – шли помогать по отделам.

Нашлось время скататься и на завод военно-медицинских приготовлений. Поставки оборудования для производства пенициллина затянулись, но первые партии уже стали приходить. Начался монтаж. Который осложнился… забастовкой! Часть грузчиков и монтажников потребовали увеличить оплату труда, генералы сходу отказали. Даже не разобравшись и не поставив меня в известность. Бастующие заблокировали проходную, начальство пообещало вызвать казаков для разгона. И вот в этот самый момент князь Баталов – весь в белом – появляется на заводе. Нет, реально в первый раз по совету Агнес надел белый плащ. Последний писк моды в Питере! Половина яхт-клуба ходит в такой модели. И тут сразу же, стоило выйти из машины в меня полетели комки грязи. Занятия ушу я не бросал, поэтому навыки быстро уворачиваться от всего и вся не утерял. Начал «качать маятник» отходя за машину. И как только наружу выскочил Жиган с баллонным ключом наперевес и гаркнул матом на протестующих – все мигом прекратилось.

А вот попытки поговорить с бастующими не увенчались успехом. Народ неодобрительно косился на мой моднявый вид, лузгал семечки… И только обещание привлечь комиссию из министерства труда для разбора ситуации смягчило протестующих. Уезжали мы с целыми окнами и попорченными нервами.

Настроение не улучшилось и в Совете Министров. Янжул мне начал жаловаться на то, что фабричных инспекторов просто не пускают на предприятия, избивают, было даже одно убийство. Которое расследуется ни шатко, ни валко.

– Что же МВД? Кажется, Сергей Васильевич придерживается ваших взглядов на рабочее движение?

– Он-то придерживается. Но промышленники стакнулись и зашли к Горемыкину. И тот тормозит наше сотрудничество с полицией.

И тут все было плохо.

– Я поговорю с Сергеем Александровичем, – пора было заходить с козырей.

– Было бы неплохо, – покивал Янжул. – Я же со своей стороны помогу с комиссией по военно-медицинскому заводу.

Увы, поговорить с Великим князем на тему рабочего движения не удалось. Телефонировал в Госсовет – секретарь ответил, что не знает, когда его императорское высочество будет на месте. Мои фамилия и должность информации не добавили. Дома и в яхт-клубе тоже. Мне уже не про рабочее движение узнать хотелось, не бывает так, что целый Председатель Госсовета бесследно пропал. Должен кто-то знать, куда пропал такой большой начальник? И я хорошо знаю этого человека. Надеюсь, и он меня помнит. Граф Шувалов нашелся очень быстро.

– Вы разве не слышали? – удивился он. – Все сейчас в Царском. Три часа назад скончался цесаревич.

Первым делом я, как и предписано во всех инструкциях, уведомил о случившемся начальство. И не для того, чтобы переложить головную боль, а исключительно для вероятного подкладывания соломки. Николай Васильевич узнал о беде с нашим пациентом тоже недавно. Сказал только: «Жду вас», и отключился.

Мне до Моховой и пешком добираться совсем недолго, а на конной тяге – садиться и выходить дольше. Но и за эти минуты я как на иголках был. Чувство большой жопы, закрывающей собой небосклон и стремительно падающей мне на голову, всё усиливалось. Слишком уж гладко шли события в последнее время. Расслабился. А это чревато…

Склифосовский тоже энтузиазмом не лучился. Судя по всему, давление подскочило: лицо у начальника приобрело красновато-синюшный оттенок.

– Вы знаете подробности? – спросил я вместо приветствия, зайдя в кабинет. – Мне ничего не сказали, я и узнал об этом почти случайно.

– Мне телефонировал Воронцов-Дашков, сообщил о несчастье, но на этом всё. И Вельяминов, и Насилов узнали от меня.

– Надо ехать в Царское. Там найдем у кого спросить. Сергей Александрович точно там. Да и другие великие князья. Дурново, Горемыкин – вряд ли откажут.

– Да я готов, собственно, мне только шинель надеть.

Ехали мы до Царского как простая публика, в пригородном поезде. В экипаже все равно дольше бы получилось. А на машине… Нет, пока не готов рисковать подвеской первых Мерсов. Всю дорогу молчали. А что обсуждать? В том, что смерть цесаревича – вовсе не следствие нашей операции, я был почти уверен – выписали то мы его вполне здоровым и бодрым. О чем была запись в больничной карте, которую я вез с собой. Но если нас захотят назначить виновными, то уже ничего не поможет. Спустят всех собак, потом еще добавят.

И в Царском тоже, как и простая публика, сражались за извозчиков. Вернее, я перехватил таксера прямо перед носом у какой-то дамы. Она что-то недовольно шипела мне вслед, но я вслушиваться не стал. Извините, сегодня не до политесов. Погодка, вопреки новостям, глаз радовала – солнышко светит, птички чего-то друг дружке рассказывают, ну и прочее, моменту совсем не соответствующее. Весна окончательно взяла верх над зимой.

На территорию дворца нас запустили без проволочек. И даже дали провожатого, чтобы уж точно не заблудились. А дальше – начались интересности. По дороге нас догнал ливрейный лакей и попросил пройти с ним. Блин, как в кино, Штирлиц идет по коридору и все на него пялятся. Провожатый вел нас какими-то закоулками, темными тоннелями и непонятными переходами. Я вроде не страдаю географическим кретинизмом, но очень быстро перестал понимать, в каком крыле здания мы находимся. На финише нас завели в приемную – а ничем иным это помещение и быть не могло, судя по секретарскому столу и еще одной двери. Лакей нас мигом покинул. Кино продолжается. Понятно, что сейчас мы с кем-то разговаривать будем, но можно было просто сказать? Мы уселись на стулья и продолжили начатое в экипаже обсуждение министерских дел. А что, в такой ситуации про работу только и остается говорить.

– Ходят слухи, – Склифосовский постоянно вытирал пот со лба платком. Явно нервничал. – Что у Горемыкина лежит проект закона о трезвости.

– Серьезно?!

– Нас тоже собираются привлечь. Для обоснования.

На авторитете нового министерства хотят проехаться? А вот хрен им!

– Ну Семашко собирал цифры по смертности связанной со злоупотреблениями. Там все плохо.

– Знаю. И все-таки не верю в сухой закон.

Да когда нас уже примут-то?!

– Я тоже. Справка от министерства финансов о потерях бюджета есть?

– Не знаю, я даже еще не видел черновика этого плана, – Николай Васильевич наклонился ко мне. – Говорят, что проект поступил из Госсовета. От Сергея Александровича.

Вот это сюрприз! Великий Князь ни словом мне не обмолвился об этом. Хотя мы пару раз виделись в яхт-клубе. Правда, все больше мельком.

– С пьянством бороться надо. Но запреты… – я пожал плечами. – Будут варить самогон не только в деревнях, но и по городам тоже. Травиться всякими суррогатами.

– Именно! – Склифосовский опять достал платок. Пот так и лил с него. А ведь он уже совсем не молодой. Зачем такие волнения?

Дабы отвлечь профессора от мрачных мыслей, я начал излагать свои соображения о борьбе с пьянством. Ограничение времени продажи спиртных напитков, плавный подъем акцизов. Ну и всякое замещающее – больше вина, зеленый свет пивоварению. Чтобы не только водку глушили.

– Очень здравые мысли, – покивал министр. – Но прислушаются ли теперь к нам…

– Да что там может быть-то?!

Это китайская пытка ожиданием меня порядком достала.

– Какие-то послеоперационные осложнения, – тяжело вздохнул Николай Васильевич.

– Тогда бы его срочно доставили к нам! Ничего не понятно…

Мурыжили нас почти час. Никто не заходил, чай не предлагал. Да что там, даже воды стакан никто не поднес! Гады! И за дверью никаких звуков не раздавалось. Наверное, решают, что с нами делать, не иначе. Уж лучше бы выгнали, честное слово.

Обсудив все, что можно мы впали в какое-то оцепенение. Молчали уже минут двадцать – разговоры даже про работу бесконечными быть не могут. И я погрузился в то самое состояние медитации, которому меня обучил Ли. И вновь попытался вспомнить хоть что-то про изониазид. И вроде ничего нового, кроме непонятно откуда взявшегося запаха крепкого табака, а потом в памяти всплыл старый советский лозунг про каплю никотина, которая убивает лошадь.

– Господа, ваша авантюра привела в итоге к гибели наследника престола, – ронял свинцовые слова Николай.

Я молчал, следуя недвузначным инструкциям Склифосовского. Да и смысл перечить императору, если точно видно, что слушать он сейчас согласен только самого себя?

Завели нас минуты три назад, и всё это время мы внимали потоку черного пиара в исполнении господина Романова. Ничего выдающегося, так, обычный треп, но важно ведь, кто говорит. И смотрел он всё время только на меня, стоящего за правым плечом Николая Васильевича. То есть, поначалу мы рядом были, но потом он ступил немного вперед, прикрывая меня. Не помогло. Присутствовавшие на экзекуции Сергей Александрович и Дурново не вмешивались. Великий князь, может, и посылал телепатические лучи поддержки, но у меня сегодня с приемом мыслей на расстоянии беда. Впрочем, он пару раз ободряюще кивнул, когда никто не видел.

Зато наконец-то мы узнали обстоятельства смерти Георгия. Пришлось вычленять из кучи обмолвок и высокопарной брехни, но кто знает, тот поймет. И снова, как и в реальной истории, велосипед. Как выяснилось, накануне они с адъютантом вопреки всем нашим инструкциями слегка усугубили, потом утром продолжили, после чего младший брат императора внезапно понял, что его физические кондиции позволяют совершить велосипедную прогулку. А ну как же! От чахотки вылечили, можно дышать полной грудью и ни в чем себя не ограничивать.

И всё было хорошо, пока он не решил спуститься на велосипеде с небольшой горки. Как пишут в протоколах, потерял управление и упал, ударившись о дерево левым, блин, боком. Даже не правым. Тут понабежали помощники, подняли, и понесли в жилые помещения. Туда пришел дежурный доктор, который не заметил при осмотре сломанное ребро. Порекомендовал обезболить ушиб кокаином и приложить лед. Через час наследник благополучно заплохел и был осмотрен повторно. Перелом шестого ребра обнаружили, но к предыдущим действиям добавили тугое бинтование. Больше ничего. Легче не стало, и только с третьего, господа, раза додумались до икс-лучей. Гемопневмоторакс. Кровь в плевральную полость лилась ручьем. Думали, решали, совещались. Когда поставили дренаж, было поздно. Вытекло порядка двух литров крови. Вероятно, началось диссеминированное внутрисосудистое свертывание, что ситуацию не улучшило, кровить начало только интенсивнее. Нет, в почти труп честно перелили означенные два литра цельной крови, но было уже поздно. Глаза закрыли за четыре, блин, часа. Специалисты, конечно, сказать нечего. И никто не догадался пригласить тех, кто лечил цесаревича и оперировал его. А теперь мы виноваты. Вернее, я.

Зато придворные лекари оказались мастерами отмазок и перевода стрелок. Уж не знаю, как они рассказывали, но сочинили убедительную версию, связавшую операцию с велосипедом. Сволочи. Узнаю ведь всех поименно, и вычеркивать из списка не буду, даже когда отомщу.

У меня к этим ветеринарам много вопросов появилось. И самый первый из них: они что, легкие совсем не слушали? Или стетоскоп приложили пару раз к груди, а переворачивать пациента не стали? Не знаю, что решит в их отношении император, но я бы этим специалистам не доверил даже анализы в лабораторию отправлять.

– Нужно вскрытие, – мрачно резюмировал Склифосовский. – Без него делать подобные выводы преждевременно.

– Преждевременна была ваша операция! – повысил голос помазанник.

А глаза то у него заплаканные, красные! Какая же сука его так накрутила?

– Раз ваше императорское величество считает, что виноваты мы, точнее я, как инициатор всей этой истории, то остается подать в отставку, – я вытащил из папки и протянул царю прошение.

Мы долго обсуждали и даже ругались с Николаем Васильевичем на эту тему по дороге, профессор был против. Но кому-то удар на себя принять бы пришлось. А останься я в министерстве, даже с новым главой – все одно был бы хромой уткой. Иду по коридорам Совета министров, и все от меня бегут как от чумного. Представили и прямо передернулся внутри.

– Подайте прошение в обычном порядке, – царь встал, показывая, что аудиенция закончена.

Мы вышли в приемную и, разумеется, там уже был довольный Отт. Такой приторный весь, с показным сочувствием. Дескать, на все воля Божья, он восхищается нашим мужеством, и прочие словесные кружева. Вежливые по форме, издевательские по сути.

– Налетело воронье, – резюмировал Склифосовский, когда мы вышли в парк Царского села.

Вот не дожал я Отта в истории с воротником! А надо было… Не делай людям добра, не получишь в ответ зла. Старая истина, но до сих пор верная. А ведь в истории с лягушками я ему помог не опростоволоситься. Короткая память у специалиста по августейшему малому тазу оказалась.

– Боюсь моей отставкой дело не ограничится, – я увидел, как в траве пробиваются первые подснежники.

Сошел с дорожки, наклонился. Да тут целая россыпь! Игнорируя укоризненный взгляд профессора, сорвал несколько штук.

– Евгений Александрович! Редкие же цветы! Только пошли первоцветы!

– Ничего, царь не обеднеет. Подарю Агнесс – она, небось, вся извелась, ожидая нас.

Супруга и правда сразу после звонка по лицу поняла: что-то случилось, попыталась выпытать по горячим следам. Но я был стоек и не поддался. Иначе бы она сейчас вообще с ума сошла.

– Значит, теперь наследником Михаил, – Склифосовский посмотрел на часы, с силой захлопнул крышку.

– Думаете?

– Закон о престолонаследии не менялся уже сто лет, если не считать добавления Александра Павловича о равнородности брака. И поводов пересматривать его у императора нет.

С вокзала мы поехали не на службу, и не по домам, а в Министерство двора. Потому что ничего еще не закончилось. Вскрытие. Как известно, во все времена лучшим диагностом был патанатом. Помню, в начале карьеры попал я на секцию с большим участием заинтересованных сторон. Хирургического больного лечили еще и кардиологи, и решался вопрос, чей диагноз главнее. Достали сердце, и вскрывающий спросил в никуда, мол, где тут инфаркт. Кардиологи зашелестели бумагами, начали доставать ЭКГ, и тут патанатом саркастически заметил, что ему эти филькины грамоты ни к чему, потому что объект исследования непосредственно перед ним. Вот после этого я понял, что с ними надо дружить.

Воронцова-Дашкова, естественно, не было. Мы его в Царском встретили, и общаться с нами Илларион Иванович не стал. Извинился, что некогда. И Фредерикс, как оказалось, там же. Но у меня здесь есть личный агент, заинтересованный в сотрудничестве по самые гланды. Коллежский асессор Старицкий хорошо помнит эпопею с особняком, так что он нам и выдал всю подноготную в укромном закутке. Аутопсия назначена, но место и время проведения известны только ограниченному кругу лиц, в число которых Виктор Павлович не входит.

Руки мы не опустили. Если нельзя через парадную дверь, то всегда есть черный ход. Петербург – город большой, вроде бы. Но вскрывать цесаревича в морге больницы для бедных не будут. Дали задание Семашко, и уже спустя сорок минут через завсклад, через директор магазин, через товаровед удалось выяснить, что, увы и ах – завтра в десять утра в Александровском дворце Царского села. Была бы это Военно-медицинская академия, или хотя бы госпиталь Святого Николая Чудотворца, мы бы в первых рядах стояли, над плечом патанатома. А туда… И ведь не пригласили никого из нас!

Ладно, с утра опять по сегодняшнему маршруту. А пока по домам.

Не успел зайти и снять галоши, ожидаемо подвергся атаке Агнесс. Где был, что случилось, чем кончится, вот это всё.

– Ты меня забыла поцеловать, это раз, – оборвал я допрос.

– Извини, очень переживала.

– Да не о чем беспокоиться. Я тебе уже давно сказал, что самое главное – наша семья. И здесь у нас все хорошо, я надеюсь. А службу и прочее оставь моим заботам. Даже если завтра отставят со всех постов, ничего не изменится. Кормить меня в этом доме будут?

Утром выехали с запасом времени. Пока добирались до вокзала, выяснили, что никто по этому делу ни мне, ни Николаю Васильевичу не телефонировал. Зато слушок уже пополз. О себе напоминали нормальные люди: Романовский, Пашутин из Военно-медицинской академии, Бехтерев даже мне звонил. Понятное дело, у начальника знакомства пообширнее. Он получил поддержку от Павлова и Менделеева. Короче, люди, которых мнение самодержца интересует мало, нашлись. Стало ли мне от этого легче? Еще как! Но прошение об отставке отзывать не стал. Не барышня. Да и терять мне особо нечего.

Семашко, кстати, хотел вслед за мной пуститься в свободное плавание. Был обруган и опущен на землю.

– Вы, Николай, так легко отступитесь от своего проекта устройства медицинской помощи? Где, как не в министерстве, у вас будет шанс воплотить это в жизнь? С Пашутиным в академии всё договорено, сдадите экстерном, сразу же защитите диссертацию. На классный чин тоже бумаги готовы. А сидя в цюрихской кофейне и сотрясая воздух в компании эмигрантов, реальные дела не сделать.

Да, я кривил душой и откровенно обманывал помощника. Но мне ведь хочется, чтобы он сейчас работал, а не через двадцать лет.

В вагоне достал записную книжку и снова посмотрел на вчерашние заметки. Надо все вспомненное фиксировать, не сегодня, так завтра устаканится и кусочки пазла лягут на место. Запах табака… Капля никотина… Изониазид… Может, изоникотиновая кислота? Если никотиновая есть, то и такая должна быть. Сделал пометку спросить. Азид, это что? Хоть учебник по органической химии покупай. Но если не помню я, то точно знает Антонов. И еще пометочка.

У Александровского дворца мы были в девять часов и пятнадцать минут. Может, пара минут в плюс, но не дольше. И оказалось, что опоздали. Вскрытие закончилось десять минут назад. Да что же за люди такие? Неужели нельзя всё нормально сделать? Без скотства?

Ладно, пойдем искать патанатома. Уж протокол нам предоставить должны. Но прозектор скрылся в неизвестном направлении. И тут я увидел Склифосовского в гневе. Думаю, попадись ему сейчас под руку император, и тот бы получил порцию люлей. Забегали, зашуршали, повели поить чаем. И пообещали предоставить результаты сразу по написанию черновика.

Но как только я увидел, что там сотворили, то крушить всё вокруг захотелось уже мне. Глаза у меня на лоб полезли сами собой.

– И как это понимать? – только и смог спросить я, показывая на протокол.

Пожелавший остаться неизвестным специалист честно описал всё – и кисты в почках, и увеличение печени, и расширение правых отделов сердца, и изменения в легких. Всё-то он измерил и взвесил, каждый орган прощупал, порезал на кусочки, грамотно описал цвет и консистенцию. Правдиво поведал об ателектактическом спадении доли правого легкого, и даже отметил начавшуюся инкапсуляцию очагов. Сломанное ребро тоже никуда не делось, как и рана, осложненная кровотечением. Но основным было… повреждение главного бронха справа, вызванное смещением инородного тела из желтоватого металла (описание и размеры прилагались). Иными словами, драный мясник утверждал, что бронхоблокатор внезапно сдвинулся со своего насиженного места, встал поперек просвета бронха, и прорвал его изнутри.

– Каковы же… – Склифосовский замялся в поисках подходящего слова.

– Да, я тоже отметил анонимность протокола. Подписи нет. Поэтому совершенно солидарен с невысказанной оценкой.

Раздражение ушло. А гнев остался. Холодный и ясный. Сволочи косорукие решили переложить ответственность со своих бестолковых, но хитрых головок на нас. Понятное дело, свою вину никуда не деть, но теперь она не главная. Более чем уверен, что получивший доступ к императорским ушам так всё и преподнес: если бы не горе-экспериментаторы с бронхоблокатором, спасли бы цесаревича, ничего бы не случилось. Боже, да тут самый натуральный океан дерьма! За свои посты и регалии готовы кого угодно растоптать и унизить. Нет, я понимаю, накосячили. Случается. И неважно, по какой причине. Возьмем за данность, что это произошло. И задницу свою прикрыть хочется. Обычное стремление, вполне естественное. И я бы понял, сооруди они протокол, что смерть приключилась в результате непреодолимых совпадений. Экт оф Год, как пишут в договорах. Мол, никто не в силах был помочь. Слова не сказал бы из-за цеховой солидарности. Осудил бы приватно некомпетентность, может, под настроение и за грудки взял. Настоятельно порекомендовал отставку, но без огласки. Но вот так, подставлять коллег? Такое не прощается.

– Мне всё понятно, – произнес Николай Васильевич. – Делать нам здесь больше нечего. Свою точку зрения я его величеству донесу обязательно. Оставлять это безнаказанным нельзя.

Министр тяжело, со вздохом, встал, начал надевать шинель. И я вслед за ним тоже засобирался. И правда, никто ничего нам не скажет. Здесь и сейчас – так точно.

Поехали на службу. Отставку-то мою пока не приняли, надо продолжать выполнять свои обязанности. Даже обедать не пошел, послал нарочного в ресторан за перекусом. Ели вместе с Семашко, прямо у меня в кабинете. Грустный Николай Александрович, здорово раздобревший на министерских харчах и довольствии, все сокрушался и ругался вслух. Обещал дойти до императора, если понадобится.

– Вы, Николай, дальше вокзала Царского не доберетесь. В министерстве двора такие зубры работают. Да и в секретариате Его величества любую петицию замотают.

– Но как же оставлять подобное без наказания?!

– Да, да, помню вашу любовь к социальной справедливости – покивал я – Но я в жизни руководствуюсь принципом – делай что должно и пусть будет, что будет.

– Это Сенека?

– Он самый.

За целый день ничего почти и не случилось. Только телефонировал председатель Госсовета. Сам. Мне. Очень странное дело, не по чину вроде, но всё же такое произошло.

– Будьте вечером дома, я к вам заеду к восьми, – велел Сергей Александрович.

Собственно, я и без наставлений великого князя не планировал никуда ходить. Не то настроение. Так что лучше домой, к жене. Перед аквариумом посидеть, или в зимнем саду помедитировать, понюхать цветочки. А самое хорошее – попросить жену помузицировать. Я начал находить свою прелесть в этом личном присутствии при исполнении. Акустика музыкального салона и сам инструмент тому немало способствовали. Пожалуй, так и сделаю. И пока ехал со службы, даже наметил небольшую программку. Начнем с ре-минорной фантазии Моцарта, продолжим шопеновской фантазией-экспромтом, а на третье, пожалуй, что-нибудь из Шуберта.

Но, как известно, человек только предполагает. Я едва успел переодеться, как постучался лакей Вася и доложил, что прибыл высокий гость. Я мельком взглянул в окно. Ого, его императорское высочество сегодня инкогнито, не на членовозе с великокняжеской короной, а на простом ноунейме. Шифруется великий князь, не афиширует нашу ставшую токсичной связь.

Я поспешил встретить Сергея Александровича. Негоже заставлять таких гостей ждать. Соблюдем ритуал, да послушаем послание из высших сфер. Не чай же он приехал пить?

Гость ожидаемо отказался от напитков, сел в предложенное кресло, причем на край, не откидываясь на спинку, будто планировал быстро встать и уйти, едва проговорив то, что собирался. Словно аршин проглотил. Я таким его видел в нашу первую встречу, когда у дяди царя спина отламывалась. Неужели боли вернулись?

– Ваш демарш у его величества был совершенно неуместен, – пошел он в атаку без раскачки. – Вы понимаете, что теперь на службу вас не вернут?

– Даже жалеть не буду, – ответил я. – Бумажная работа – точно не мое призвание.

– И в остальном… Зачем было перечить и навлекать на себя неприятности?

– Потому что нас оболгали. И вы это прекрасно знаете!

Теперь уже я слегка повысил голос. Тоже не железный – внутри все кипит.

– И что с того? – ничуть не смутился великий князь. – Подождать немного, а там бы император остыл и мы бы донесли правильную версию.

Я так понимаю, Сергей Александрович хочет уже до меня донести, что мы со Склифосовским подставились. Ну не удивительно. Паркет в Царском селе больно скользкий. Тут надо иметь особенные навыки передвижения и балансирования.

– А вы знаете, что протокол вскрытия подделали?! – возразил я. – Теперь наша точка зрения уже никого не волнует. Ладно мы, случай пусть и громкий, но все-таки частный. Очень печально, что теперь хороший способ лечения, который мог помочь многим, окажется под сомнением. Кто хоть авторы этой инсинуации?

– О подделке уже известно, – как-то неуверенно произнес Великий князь. – Виновные, надеюсь, понесут наказание. Но ваше положение от этого не изменилось. Его величество был очень привязан к брату, и теперь… Мой вам совет: пока нигде не мелькать. Особенно в яхт-клубе.

– Выезд за границу мне будет разрешен? Или велят удалиться в свое имение?

Вопрос родился совершенно неожиданно. Каюсь, интонация была чуть ироничной, самую малость. Это всё от нервов – чуть начинаются неприятности, сарказм из меня так и прет. Хорошо, что продолжение про монастырь удержал в себе.

– Прекратите ерничать! – вспылил в ответ великий князь. – Не стоит злоупотреблять моим хорошим отношением к вам! – и вдруг продолжил совершенно спокойно: – Я попытаюсь получить разрешение в кратчайшие сроки. Наверное, это лучший выход из ситуации. Побудете там, вдали от здешних доброхотов, вас ведь приглашали читать лекции? А за это время волнение успокоится. Ждите пока, я сообщу вам о результатах.

Сергей Александрович встал и двинулся к выходу. Вот же… политик. Знает ведь, откуда всё пошло, но не признается. Зато в случае, если я натворю чего с фигурантами, с чистой совестью скажет, что ничего никому не говорил. Именно поэтому я не стал больше пытаться узнать имена виновников торжества.

Зато как захлопнулась дверь за гостем, я тут же гаркнул:

– Гюйгенса найдите! Ко мне, в любое время! Срочно!

На лестнице застучали каблучки. Агнесс спускалась ко мне.

– Уехал? – задала она риторический вопрос. – Пойдем я тебя буду кормить.

– С удовольствием. Поиграешь потом для меня?

– Конечно!

Жена честно терпела до конца ужина. И только после десерта спросила:

– Плохо всё, да?

Мы почему-то перешли на немецкий. Может, ради того, чтобы хотя бы слуги не поняли ничего? Все одно узнают из газет…

– Трагически погиб Великий князь Георгий Александрович. Брат царя. Скорее всего, уже завтра меня отставят со службы.

– Боже! – жена прижала руки ко рту. – Все после той операции?!

– Враги при дворе пытаются это так подать царю. Но смерть случилась вследствие дорожной травмы.

Тут я задумался над тем, возможно ли добиться повторного вскрытия? И собственно, где бронхоблокатор?

– Ах, да. Мне хотят запретить ходить обедать в яхт-клуб. Скорее всего, количество визитов в наш дом резко сократится.

– Ну и пусть! – отмахнулась жена. – Будешь дома обедать.

– Я испросил у Сергея Александровича разрешения выехать нам за границу.

И тут Агнесс просто вспыхнула от радости:

– Мы поедем в Вюрцбург?!

– Не исключено.

– Ура! – Агнесс позвонила в колокольчик. – Василий, принеси бутылку шампанского!

Лакей убежал за шипучкой, а супруга взяла меня за руку:

– То есть, ты больше будешь находиться рядом с женой, мне не придется улыбаться всяким негодяям, и начнешь спать столько надо, а не сколько получится? Одни отличные новости, любимый!

Утренние газеты вышли с траурными рамками. Как цинично говорил один издатель, затраты на краску копеечные, зато каков эффект! Вся Россия как один человек скорбела о невосполнимой утрате. Читателя подводили к мысли, что теперь и поддерживать небосвод, и сохранять правильное положение земной оси будет некому. Даже странно было читать это о молодом человеке, которого с весьма скромным сопровождением запихнули в жопу мира и в свои крайне кратковременные приезды в столицу он даже обязательную программу визитов не всегда выполнял.

Мне цесаревича было откровенно жаль. Он своим положением явно тяготился, и ничего плохого никому не делал. Опять же, интересовался прогрессом и мог бы даже быть полезным стране на этом поприще. Я даже начал питать кое-какие надежды на его контакты с Яковлевым. Если бы не нелепая и глупая случайность, прожил бы, может и не до старости, но сильно подольше, чем в реальной истории.

А вот как раз доктору Баталову в праве на публичное выражение скорби отказали. В статьях на вторых и третьих страницах прозвучали пока скромные намеки на «врачей-вредителей», которые подвергли жизнь наследника престола опасности и так далее. Фамилий еще не называли, но коль скоро подобные опусы появились массово, до этого осталось недолго. Максимум – до завтрашнего дня. Не исключаю и вечерние выпуски.

Я поставил отметочку в календаре, чтобы мой шеф безопасности занялся и этим направлением. Такой слаженный хор сам по себе не запоет – дирижер нужен. Тут, как в далеком будущем, тоже есть методичка с желательным изложением. Разве что публикации не в интернетах, а на бумаге. И писаки мне неинтересны: подневольный люд, исполнители, соорудят текст на любую тему. Сегодня ругают, завтра с тем же усердием хвалят. Надо искать, кто за ниточки дергает. А сейчас, по горячим следам, надежда найти их есть.

Похороны назначили на двенадцатое мая – ровно через неделю после смерти. Естественно, пока заграничные делегации прибудут, не один день пройдет. Из какой-нибудь Испании или Великобритании могут и не успеть, наверное. Отпевание и захоронение в Петропавловском соборе. Туда, конечно же, по списку, в который я и в лучшие времена вряд ли попал бы. Для населения процедура прощания в Александро-Невской лавре с восьмого до десятого. Вот туда я и поеду. Надо только узнать график, может, договориться о приватном визите, чтобы с толпой не мешаться.

Но что мне, самостоятельно этой ерундой заниматься? Как бы не так. У меня по штату личный помощник есть, а с работы пока официально не выгнали. Газеты я отложил в сторону. Гюйгенсу потом задание дам. Он ищет прозектора, пока того в Красноярск на трехлетнюю стажировку не отправили. Человек должен успеть ответить на один-единственный вопрос: кто дал указание написать про бронхоблокатор? И куда дели изделие? На сувенир кто-нибудь утащил?

Но на службе я сразу забыл о шкурных замыслах. Во время утреннего совещания Склифосовскому стало плохо – по слухам, в министерство он приехал после грозного разговора с Горемыкиным. Кто-то умудрился скорую вызвать. Не раздеваясь, бросился к министру в кабинет, попутно рыкнув на поглощающих дефицитный кислород сотрудников.

– Что здесь? – спросил я Семашко.

– Артериальное давление повысилось. Сейчас сто девяносто на сто двадцать. Пульс сто восемнадцать.

Николай вполне квалифицированно работал с манжетой – даже если в министерстве не удержится, не пропадет. Вот такие мысли меня теперь посещают.

– Бегом ко мне в кабинет, там укладка, ну знаете. Тащите сюда, будем делать магнезию внутривенно.

– Хватит командовать, Евгений Александрович, – тихо, почти шепотом, сказал Склифосовский. – Домой поеду, отлежусь. Не в первый раз.

– Вот давление сейчас снизим, обязательно так и сделаем.

Семашко принес укладку, начал разбирать.

– Сколько магнезии?

– Я сам. Организуйте пока таз с горячей водой и грелку со льдом. Быстрее.

– Не дадут умереть спокойно, – проворчал министр.

– Это вы пытаетесь лишить Николая шанса рассказывать своим внукам, как он совал ноги великого Склифосовского в таз и прикладывал лед на затылок. А вообще от таких скачков давления случаются инсульты. Сами лучше меня знаете.

– Лишь бы он в эти легенды не вставил рассказ о клистире и катетеризации мочевого пузыря.

Пациент шутит? Уже хорошо. Кладбище откладывается. Хотя Склифосовскому уже шестьдесят один год – не мальчик.

– Как можно?! Только промывание желудка, обещаю! Так, давайте мне руку. Сейчас рукав повыше… жгутик… Не очень туго? Локоть на подушечку, кулачком, кулачком работаем…

– Что за привычка разговаривать с пациентом как с умственно отсталым?

– Вам в Германию надо. Сейчас бы такой фельдфебельский рык звучал: держать руку прямо! Делаем укол, раз-два!

– Надо же, как сурово, – улыбнулся Николай Васильевич. – Точно, будто в армию вернулся. Колите уже!

– Так, мы в венке, контрольчик сделаем… видите, какой фонтанчик красивый делает кровь в растворе сульфата магния? Жгутик отпускаем… будет горячо, скажите, я переста…

– Убью! – пообещал начальник. – Стоп, пошел жар.

– Мечты о моей скоропостижной смерти пока отодвигаем, дышим медленно и глубоко. Давайте, вдох на четыре. Раз, два, три… Задерживаем на два, а потом длинный выдох на восемь… Не жарко?

– Семь, восемь… Терпимо.

Пожертвование на храм пришлось сделать не жлобское. Тысячу рублей. Взамен я получил право спокойно попрощаться с цесаревичем без лишней суеты. В девять вечера девятого числа. Нас встретит специальный служитель, который и проведет в часовню, куда на ночь будут относить гроб с телом.

Мне собираться особо и не надо – главное, чтобы костюм не цветной, а черный. Агнесс долго примеряла шляпки с черной вуалью, всё никак не могла выбрать правильную. Я уже было собрался процитировать Ахматову, но судьба не дала мне запустить очередной анахронизм. Пусть уж Анна Андреевна сама напишет про вуаль.

Поехали в машине: вроде довели уже до состояния, когда трясет меньше, и вполне удобно ездить. Агнесс держала в руках здоровенный букет темно-бордовых роз. Белые лилии предназначались для меня, но я положил их на сиденье. От венка из еловых веток с вплетенными белыми цветами мы решили отказаться. Слишком показушно, да и ни к чему. Цветы анонимны, ни у кого не появится мысль уничтожить их потому, что они от опального князя.

Я читал, что к гробу Прокофьева, который умер в один день со Сталиным, никто не мог принести даже самый скромный цветок: всё ушло на прощание с вождем. В Питере в эти дни было почти так же, но за большие деньги нашлось всё. И не просто так, а самое лучшее.

Газеты дошли до апогея: в одном желтом листке меня откровенно назвали убийцей, на чьей совести безвинно загубленная жизнь. Дальше оставались только призывы к погромам – просто счастье, что фамилия у меня «не говорящая». Впрочем, газетку прикрыли и тираж арестовали. Но ведь поначалу напечатали!

Ага, вот в оговоренном месте какой-то хлопчик в рясе. Поклонился, подождал, пока я выйду и подам руку Агнесс. И только после этого повел нас через малоприметную калитку на территорию лавры. Народ, кстати, еще кучковался. То ли пришли издалека и решили ждать последнего дня прощания прямо у лавры, то ли ждали раздачи бесплатного супа для паломников. Почему-то, глядя на этих людей, вспомнил пелевинское «Солидный господь для солидных господ». Блин, и я тоже туда же.

В часовне мы были не одни. Видать, многие внезапно решили пожертвовать на храм. События такого масштаба, они очень сильно подстегивают религиозную составляющую нашей жизни. Лица были сплошь незнакомые, да я особо и не всматривался.

Подошли к гробу. Георгий лежал, как совсем недавно на операционном столе. Только маски не хватало. Иногда смерть очень меняет человека. Но не его. Даже губы так и остались сложены в чуть виноватой полуулыбке. «Милый друг, ушедший дальше, чем за море, вот вам розы, протянитесь на них». Да что ж меня на стихи сегодня тянет? Старею, становлюсь сентиментальным.

Еще раз посмотрев по сторонам, я отогнул край савана и положил в карман мундира цесаревича небольшой продолговатый предмет, завернутый в салфетку. Бронхоблокатор подлюга-прозектор прикарманил на память. Нашли его быстро, он и не прятался вовсе. Толку, правда, от знакомства с ним никакого. Старшие товарищи в лице лейб-медика Цыцурина Федора Степановича приказали, он и написал в протокол, что велено. Да, понимает, что скотина, но поезд ушел. Исключительно из вредности я велел Гюйгенсу записать его показания и заверить у нотариуса. А вдруг получится призвать к ответу кукловодов? Вот как только узнаю, кто они, так и сразу.

Мои действия не остались незамеченными. К нам почти подбежал какой-то служка, зашипел, что так нельзя. Пришлось вытащить подарок назад и объяснить его происхождение. Блин, этот деятель позвал начальство, чтобы уже те сказали, разрешено ли возвращать покойному часть его организма. Клоуны.

Ну, тут всё сделал, что собирался. Кивнул Агнесс, она взяла меня под руку, и мы пошли назад.

Автомобиль наш отогнали немного в сторону, и мы стали у обочины в ожидании.

– Глянь-ка, Петяй! Это ж тот докторишка, что государя-наследника зарезал! Хватило совести прийти на могилу плюнуть! Бей его, православные, убивцу проклятого! – заблажил кто-то в толпе, собравшейся совсем рядом с нами.

Кто-то из толпы возле экипажа попытался схватить Агнесс за руку, я тут же ударил его ребром ладони по локтю. Попал куда надо, по нерву, что подтвердил истошный вопль:

– ААА!

Тут же посыпался густой мат.

Главное – не дать им сомкнуть круг! Нападавших было как бы не десяток.

Один, в армяке, лаптях, бросился вперед, замахнувшись, но я пригнулся, проскользнул мимо и, нанося резкий выпад ладонью в бок, отправил его на землю. Я оглянулся на Агнесс, заметил испуг на ее лице.

– Держись позади, – бросил я ей, ни на секунду не отрывая взгляда от тех, кто остался на ногах. Орущая толпа смыкалась, и тут из машины вылез Жиган. Включилась гигантская «мельница» из кулаков, народ прыснул в разные стороны. Эххх размахнись рука, раззудись плечо… При таких габаритах никакое ушу не нужно.

– Быстро в экипаж, – крикнул я Агнесс, распахивая дверь.

Еще одного резвого пришлось откинуть ударом ноги. Делать это в скользких штиблетах и узких брюках было непросто, и в порыве ногодрыжества штаны лопнули в шаговом шве. Раздался свисток городового, но это, похоже, только подзадорило толпу. Сначала в машину ударил первый камень. И почти сразу второй. Я лишь успел прикрыть жену руками – по нам брызнуло разбитое стекло. Я прыгнул за руль – благо Жиган не заглушил машину, и крикнул хитрованцу:

– Уезжаем!

Дать по газам не получилось – педаль была тугая, еле удалось сдвинуться с места. Зато Жиган схватился за разбитое окно, прыгнул на подножку. Лицо его светилось от счастья, из рассеченной брови хлестала кровь. Опять посыпались булыжники, лопнуло лобовое стекло. Теперь уже кровь потекла по моему лицу. Закричала от страха Агнесс.

Я наконец, смог вырулить прочь, погнал по улице. Ну как погнал… Пополз. Впрочем, скорости хватило, чтобы от преследователей оторваться. Да не особо они и старались.

Надо срочно в больницу. Меня по лбу вроде не очень сильно приложило, а вот Жигана… Досталось ему, в тусклом свете фонарей выглядит как вурдалак. Но улыбаться не перестает. Но больше всего меня беспокоила Агнесс.

– С тобой всё в порядке?

– Вроде да.

Молодец, никакой паники, тянет из рукава платок, пытается вытереть мне лицо. Наверное, при нужде и патроны бы подавала. Я как раз с Невского на Консисторскую поворачивал, промахнулась жена, откинуло ее немного. А куда я рулю? Известное дело, на подстанцию скорой, что в институте Елены Павловны. Поэтому я не на Новгородскую свернул, хотя там и госпиталь чуть поближе, а на Восьмую Рожденственскую, чтобы из нее на Греческий проспект, и уже с него – на Кирочную. Рассказывать дольше, домчались минут за пятнадцать, что для этого мотора – рекорд, наверное. Сифонило через разбитое стекло знатно, но с учетом температуры за бортом неудобства это почти не доставило.

Наверное, дворники мой автомобиль знают – пропустили быстро, ничего не спрашивая. Я подрулил к приемному покою и лихо затормозил прямо у двери. И сразу ринулся внутрь, скомандовав Агнесс и Жигану «За мной!».

– Господи! Да что же творится?! Евгений Александрович, кто это вас? Давайте, срочно, там же швы накладывать надо!

Доктор Михеев, похоже, поселился здесь. Как не придешь на скорую – и он тут как тут.

– Меня после, там водитель мой пострадал гораздо…

– Не спорьте, займутся им в свою очередь.

Решил не тратить время на лишние дискуссии. Пусть уж обрабатывают, тут быстро всё.

Оказалось, что рана аккурат рядом со старым шрамом, образовавшимся после встречи с населением в этом же городе, кстати. В Москве где только ни пришлось побывать – и нигде ничего, но вот Питер меня не любит, всё норовят лицо поправить на свой лад.

– Рана глубокая, вот, осколок стекла добыл, – отрапортовал Михеев. – Предлагаю один шов наложить, думаю, достаточно будет.

– Давайте уже и займитесь тем, кто действительно в помощи нуждается.

Врач кликнул на помощь, пришли два фельдшера – они и занялись Жиганом.

– А что же теперь, вы, говорят, из министерства уходите? – завел светскую беседу доктор, заканчивая шить. – В газетах гадости всякие пишут. Закроют нашу скорую после такого?

Даже не удивительно, что все всё уже знают. Газеты здорово по мне прошлись.

– Почему вы так решили? Никто не закроет ничего. Более того, будет служба развиваться. Вон, приказ о создании круглосуточных травматологических пунктов приняли. Со мной, или без меня, и скорая ездить будет, и от сифилиса лечить не перестанут.

– Ну вот, готово, сейчас медсестра смажет зеленкой, стрептоцидом засыпет, и повязку наложит. Шрам, конечно, будет, но совсем рядом со старым…

– Я не девица на выданье, мне не страшно.

– Да это и понятно.

– Очень больно? – схватила меня за руку Агнесс. – Я так переживала: ты весь в крови, эти люди… Что им надо было?

– Не знаю. Всё кончилось. Сейчас Жигана доштопают, и поедем домой.

– Как смешно ты сказал. Ты видел, у тебя брюки порвались? Попросить, чтобы зашили?

– До дома доберемся как-нибудь, не надо.

Мне и самому интересно, что это за люди были. Что провокация, я более чем уверен. Слишком уж тщательно изображал просторечие зачинщик. И пьяным он, в отличие от остальных, не был. Так, сейчас, попробую вспомнить. Вот он подбегает, дышит… В выхлопе гнилой зуб, рыба… А вот алкоголя точно не присутствовало. Разве что кокаина нанюхался для бодрости? Движения у него какие-то рваные были. Не о том думаю. Полиция появилась, но как-то слишком поздно, действовала вяло. Ведь явно как раз эту калитку охранять и надо, не один я туда заходил, и за ней – гроб с телом цесаревича.

А я тоже умник – поперся с одним Жиганом. Почему охрану не взял? Гюйгенс ведь настаивал, а я рукой махнул, мол, центр города, полиции – как тараканов в дешевом трактире. Только туда и обратно. Чем думал? Точно не головой. Александра Николаевича, дедушку нынешнего императора, какие-то дилетанты тоже в центре города, при наличии конвойцев, бомбами забросали, будто в компьютерной игре на минимальной сложности. Ладно, мы отделались ерундой: разбитое стекло, пара швов на физиономии, да погибшие в бою брюки.

Дабы отвлечься – спросил Михеева, как дела на скорой.

– Да все слава Богу. Наладилось, штат полный, – доктор посмотрел на Агнесс, улыбнулся. – А у нас, Евгений Александрович, случай был смешной буквально на прошлом дежурстве. Дама одна ужинала в ресторане «Додон», и пошла, извините Агнесса Григорьевна, в туалетную комнату. Там она зачем-то влезла с ногами на санитарный прибор, поскользнулась, упала, и сломала лодыжку. Начала кричать, звать на помощь. Прибежали служители – заперто изнутри, а пострадавшая дотянуться до щеколды не может. От большого ума швейцар выбил дверь. И той со всего маху даме еще и по голове попало. Вдобавок к перелому, и мозговое сотрясение получила. Вот и поужинали.

Да уж, легенда о вросшем ногте, одна из самых популярных баек у первокурсников медицинских вузов, не на пустом месте родилась. Мы посмеялись, после чего дождавшись Жигана, откланялись. Вот не зря создавал скорую. Самому пригодилось!

Похоже, с прогнозом уменьшения количества визитов в наш дом я не угадал. Вскоре после курьера, доставившего приказ об удовлетворении моего прошения об отставке, как прорвало. Приехал генерал Бунаков. Тощий, бледный, но жизнерадостный. Главный казак империи выказал всестороннюю поддержку. Мол, жизни осталось не очень много, так лучше последние дни на хорошие дела потратить, а не на акробатику на дворцовых паркетах. Потом прибыл начальник Военно-медицинской академии Пашутин. Главный редактор журнала «Врач» Вячеслав Авксентьевич Манассеин. После давнего конфуза с плесенью он с особой любовью освещал все мои достижения. А вслед за ними – фрейлина императрицы, баронесса Эмма Фредерикс, бывшая на нашей свадьбе подружкой невесты. Значило ли это смягчение позиции Его величества? Если честно, мне было всё равно. Мое-то мнение совсем не изменилось – власть дело грязное, ничего хорошего из Царского я уже не ждал.

Вишенкой на торте стал приезд кареты с короной Великого князя Сергея Александровича. Экипаж демонстративно остановился у главного входа в дом, чтобы ни у кого не возникло сомнений. Впрочем, прибыла к нам Елизавета Федотовна. Официально – к Агнесс. Но со мной Лиза общалась явно дольше.

Вторая беременность дается ей намного тяжелее, чем первая. Срок уже подходит, а она худая, бледная. С почками там хоть всё нормально? Потащил мерить давление – вроде в пределах нормы, отеки… да так, голени чуть пастозны, но для беременных это почти обыденное явление. Плод шевелится, сердцебиение хорошее. Разве что размеры… Плод явно покрупнее Сашки будет.

– Что с тобой? Ты похудела сильно.

– Еще и два зуба потеряла, будто растворились.

– Я же говорил, что нужна пища, богатая кальцием. Плод тянет всё себе. Пей молоко, ешь творог!

– Да нет аппетита совсем! – вспылила Лиза. Потом вздохнула, взяла меня за руку. – Извини, не хотела. Просто раздражительной такой стала… Хоть в колдовство верить начинай. Фафку вчера выгнала…

– Твою фрейлину кто другой уже давно расстрелял бы. Можно, конечно, княжну Лобанову-Ростовскую оригиналкой назвать, но держать такую барышню при себе… Разве что только с твоим терпением.

– Это все пустое! Как мне тебе помочь?

– Никак. Мы уезжаем из России.

– А клиника, опыты?

– Я договорился – Николай Васильевич все возьмет под свое крыло.

– И «Русский медик» тоже?

– Нет, тут у меня есть сильный партнер – Келер. Все равно производство на нем.

А одиннадцатого мая статейки о врачах-вредителях прекратились. Бюджет кончился? Или поступило ценное указание не муссировать эту тему? Я не думал о причинах, больше радовали результаты. А то охрана в режиме постоянного аврала – не очень хорошо. Гюйгенс после поездки в лавру даже кричал на меня. Сказал, что слушать больше не будет. И сразу начал готовиться к осаде. Потому что вероятность появления возмущенных народных масс под окнами – совсем не нулевая. После, когда полыхнет пламя и наши трупы начнут обугливаться, приедут пожарные и конная полиция, но нам уже будет всё равно. Это цитата, если что.

Двенадцатого я продолжал заниматься ленивыми перемещениями по дому. Пока безделие утомить не успело. Написал пару писем, набросал черновик статьи про установку бронхоблокатора. Не здесь, так в Германии опубликуют. Или в Британии, Штатах, какая разница?

А вечером приехал Зубатов. Ну наконец-то прислали гонца. А я всё думал, кто же прибует озвучивать вердикт? Сергей Васильевич выглядел усталым. Загоняли Сивку крутые горки. На износ работает. Надеется, что в силу возраста Горемыкина отставят и назначат взамен ретивого служаку? Наивный. Такие в заместителях до конца сидят, а министром будет лично преданный императору царедворец.

От чая мой гость не отказался. Глядя, как он уничтожает баранки, я велел принести бутерброды, а потом и вовсе выставил бутылку коньяка из бара.

– Французский?

– А чей еще? Говорят, Шустов в Москве пытается наладить производство, но я пока не пробовал его коньяк.

Зубатов жадно набросился на бутерброды.

– Вы что же, Сергей Васильевич, не ели сегодня?

– Так некогда! Всё на ногах, бегом. Повсюду глаз да глаз нужен, доверить никому нельзя! Ужас, до чего некомпетентные сотрудники! У меня в Москве таких и близко не было!

– Вы же забрали с собой людей?

– Шесть человек. И они просто растворились в Питере. Знаете, какой штат МВД?

– Нет.

– Больше двадцати тысяч человек! Впрочем, толку от такого огромного штата мало… Бездельники, казнокрады…

– Ваша правда. На меня с женой какие-то негодяи напали возле лавры, так городовой заявился к шапочному разбору! А я думал – столица…

Зубатов с сожалением отставил тарелку с бутербродами, вытер рот салфеткой.

– Я знаю о случившемся. Виновные понесут наказание – уже назначена проверка.

– Нападавших, конечно же, задержать не получилось?

– Вы так говорите, будто что-то знаете.

Ой, а чего это мы глазки отводим?

– Кое-что – да. Моим людям удалось буквально за два дня выяснить, что главный лейб-медик Цыцурин в французское посольство как на службу ходит. И это он дал приказ фальсифицировать протокол вскрытия цесаревича.

– Ну, это еще не…

– Уже да. У меня есть заверенные нотариусом показания патанатома Вольского, производившего аутопсию. Хотите, и вам копию предоставлю? Я скажу, завтра нарочный принесет.

Сергей Васильевич скривился как от приступа зубной боли. Обсуждение дворцовых перипетий в его планы явно не входило. Тут и самому впору на скользком паркете головой удариться. А специфика службы в МВД такая, что от подобного удара можно сразу скончаться – скорая приехать не успеет.

– Спасибо, не надо. Мы, знаете ли, тоже работать умеем. Кстати, а куда вы дели это ваше изделие, отобранное у Вольского?

– В левом кармане мундира цесаревича. Я положил его туда, когда прощался с ним.

– В любом случае, князь, не стоит больше продолжать рыть в этом направлении. Считайте это моей личной просьбой и рекомендацией.

Ничего другого я даже не ожидал.

– Не пойму только, чем я этому Цыцурину помешал? Я его видел полтора раза, и то – издалека.

– А чья идея была передать лейб-медиков из министерства двора в минздрав? Вот Федор Степанович и осерчал. А тут очень кстати подвернулся несчастный случай с цесаревичем, – Зубатов перекрестился. – Никакого заговора, обычное головотяпство, но казус он использовал. А Его величество быстро обиды не забывает – злопамятный. А вы ему еще и перечить стали, прошением об отставке размахивать. Разрешение на ваш отъезд получено, на днях его вам доставят. Вас же приглашали лекции читать? Ну, вот и езжайте, читайте.

Они что, на одном совещании с Сергеем Александровичем сидели? Или совместно вырабатывали формулировки?

– А французский посланник? – не унимался я. – Как его, барон какой-то, Бомбард, что ли?

– Барон Морис Бомпар. Все очень хорошо помнят казус с его предшественником. Наверняка инструкции получены. А уж найти персон, готовых ему услужить… Даже искать не придется. Только не вздумайте еще и этого на дуэль вызвать! Тут уже высылкой не отделаетесь.

Да я подожду. Месть – это блюдо, которое надо подавать холодным. Бомпар этот наверняка ведь и в отпуск на родину съездить пожелает. А уж про Цыцурина и вовсе никаких запретов мне не озвучили. Какою мерой меряете, господа…

– Я вас услышал, Сергей Васильевич. К рекомендациям обязательно прислушаюсь. А лекции… Вот как только паспорта получу, так и поеду.

– Ох уж эти ваши словечки, Евгений Александрович. Иной раз как скажете, и думаешь, где вы их набрали?

Штирлиц в который раз был близок к провалу. Вот вроде и вжился уже, и носки с подвязками удивления не вызывают, а иной раз всё равно что-нибудь да вылезет. Не говорят сейчас «услышал». Никто, кроме князя Баталова.

Задержка с отъездом была вызвана обычной российской бюрократией – на Жигана и прочих сопровождающих нас лиц МВД никак не выдавало выездные паспорта. Процедура эта простая – дал дворнику рубль, он пошел в присутствие и принес тебе невзрачную книжечку объемом двадцать четыре страницы. У меня документ имелся, с прошлого выезда, а пять лет, в течение которых он действителен, еще не закончились. А вот для Агнесс и слуг должны были выдать новые. И началось – то бланки не завезли, то день неприемный, а то и вовсе – приходите завтра, или, что гораздо лучше – никогда. И не поймешь, то ли мелкий чинуша три рубля мзды ждет, то ли чьи-то ценные указания выполняет. Остальной персонал я спокойно рассчитал, выдал большие премии и отпустил с богом. Гюйгенса и его людей перевел в «Русский медик». Нечего бросаться ценными кадрами. У нас вон, в Знаменке строится научно-производственный кластер. Работы хватит всем, и еще останется. Но совсем близких мне людей – решил забрать с собой.

Сначала я хотел взять в качестве прислуги вдову Кузьмы, Авдотью, с детьми. Но внезапно нарвался на буйное сопротивление. Дама ни в какую не соглашалась покинуть край родных березок и везти детей к ужасным иноземцам. Растить потомство среди нехристей, разговаривающих на тарабарском языке!? Тем более старшие, закончив занятия с репетиторами, уже ходили в гимназии. Спорить мне не хотелось, да и зачем? Учеба – это святое. А работу я обслуживающему персоналу и здесь могу обеспечить.

Всё разрешилось в неделю. За это время скучать мне не дали: всем, с кем работал, внезапно захотелось получить вот прямо сейчас напутствие, инструкции по дальнейшей жизни и секреты успешного ведения дел. Такое впечатление, что мы все внезапно перенеслись в Советский Союз, а я решил эмигрировать в Израиль, куда даже письмо написать невозможно.

Яковлев попытался влезть в такие дебри, что я моментально почувствовал себя полнейшим идиотом. Мне эти железки с загогулинами и без – хуже китайской грамоты. Потому что китайский путунхуа я в теории могу изучить, а вот эти хреновины – никогда и ни за что. В отличие от Сайруса Смита, который в «Таинственном острове» из дерьма и палок создал все блага цивилизации, я бы там загнулся быстро и бесповоротно. В итоге я от всех отбоярился, мотивируя это универсальной отмазкой «Уйди, старушка, я в печали».

Мне и в самом деле не хотелось ни во что вникать. Вроде и готовился к неожиданным поворотам судьбы и считал себя офигеть каким стрессоустойчивым, а вот первый удар показал, что вовсе не так всё гладко, как мне казалось. Но Яковлев как раз лучился энтузиазмом: что-то там у него начало получаться вопреки прежним опасениям. И на самолет новый, более легкий мотор поставили и первые серийные автомобили запустили в производство. Не выдержал и посоветовал идею конвейера. А что? Газеты писали, что в одесском порту уже работает зерновой конвейер конструкции Гарриса – тут один шаг до стального ленточного. Так инженеру и объяснил. Чем вызвал новую порцию осанны и обещания связаться с оным Гаррисом на предмет сотрудничества.

В особняке осталась команда для минимального поддержания порядка и охраны. Не бросать же всё. И Семашко продолжил жить во флигеле, приняв обязательства по уходу за аквариумом. Стоило мне заикнуться, что перевезу его хоть в кабинет Николая Васильевича в министерство, хоть Романовскому домой, упал в ноги и слезно умолял не губить такую красоту. Согласен был даже уволиться со службы, чтобы посвятить себя рыбам.

Наступил день «икс». Собрались, посидели «на дорожку», и двинулись на Варшавский вокзал. Получился целый караван. Мы с Агнесс, Жиган, афророссиянин Вася, плюс примкнувшая к ним камеристка Агнесс по имени Варвара. А еще куча багажа.

Церемоний проводов я не планировал. С близкими мне людьми попрощался накануне, устроив для них ужин. Никакого официоза, совершенно дружеская атмосфера. Правда, немного грустная. Но группу людей, собравшихся на перроне Варшавского вокзала, иначе как толпой назвать не получалось. Человек семьдесят по самым скромным прикидкам. Скорая помощь. Институт Елены Павловны. Министерские. «Российский медик». И еще какие-то люди, которых я вспомнить не могу. Если присмотреться, то кучки почти не смешиваются.

Стоило нам выйти из экипажа, как все эти товарищи окружили нас и вперебой начали желать всяких разных хороших вещей и быстрейшего возвращения. Растрогался я как гимназистка. Даже глаза защипало. Агнесса Григорьевна плакала, не стесняясь. Самое главное: почти все принесли снедь, которую пытались нам отдать. Пришлось погасить проявления волюнтаризма, заявив, что всё мы взять не можем, а обидеть кого-то, отказав в приеме передачки – совесть не позволяет.

В вагоне продолжили сморкаться в платочки и махать ручкой в окошки. Чувствовал, что меня словно бурьян вырывают из родной почвы и выкидывают куда-то в европейскую компостную кучу. Но я ведь не сорняк! А весьма ценный овощ. Нет, точнее фрукт.

– И что теперь будет с твоими клиниками? – Агнесс все никак не могла успокоиться, раз за разом возвращаясь к наболевшей теме.

– Ничего не случится! – убеждал ее я. – Доктор Романовский позаботится обо всем. А в Москве Моровский развернулся вовсю. К тому же мы всегда можем писать друг другу и даже встретиться, если возникнет необходимость.

– А заводы?!

– Есть господин Келер!

С последним тоже состоялась долгая беседа, в ходе которой я почувствовал невольный упрек от партнера. Дескать, все шло так хорошо, бизнес рос как на дрожжах, какого же рожна тебе надо было лезть в легкие Великого князя, а потом еще переругиваться с Помазанником? Конечно, не в таких выражениях, все было оформлено более вежливо… Пришлось объяснять, что нельзя забраться на самый верх и не нажить себе кучу врагов-завистников. Все, что произошло со мной – было неизбежно. И даже удивительно, что не случилось все раньше. Вроде бы Роман Романович все понял, повздыхал и отправился вместе со мной к нотариусу оформлять доверенности.

В поезде работал над статьей о бронхоблокаторе. Фотографии, выписки из лечебных карт – все удалось забрать с собой. Со Склифосовским мы решили так: если нет пророка в своем отечестве – пусть о новой операции узнают в Европе, и уже оттуда методика придет обратно в Россию. Да, путь кривой дорогой, но хоть так. И Вельяминов с Насиловым дали согласие. Поэтому я сразу засел за работу, благо, стук колес по рельсам и мягкое покачивание вагона очень способствовали деловому настрою. Агнесс тоже подуспокоилась, завела знакомство с попутчиками. Ехать больше суток, зачем скучать? А тут и повод появился: к нам в открытую дверь забежал шпиц, за ним – хозяйка, миловидная шатенка лет тридцати. Я ждал, что по прихоти судьбы даму с собачкой зовут Анна Сергеевна. Но не угадал. Вера Филипповна. Не прошло и пяти минут, как в женском клубе уже обсуждали вопросы содержания комнатных собачек и профилактику гибели паркета и гардин от их когтей.

Вслед за супругой явился и муж. Лицо у него было смутно знакомое. Наверное, встречались раньше. Но память моя, сопротивляющаяся загрузке в нее сторонней шелухи типа однократно виденных людей, ответа не дала. Впрочем, сосед по вагону сразу пришел мне на выручку:

– А мы с вами ехали в одном купе из Москвы. После коронации, помните?

– Как же, а я думаю, где мы до этого встретиться могли? Точно, уникальный рецепт окрошки. Позвольте повторно представиться: князь Баталов Евгений Александрович. Предлагаю для простоты обойтись без титулования.

– Данилов Андрей Вениаминович, следую в Берлин, где получил должность секретаря посольства.

– Поздравляю, высокий чин.

– Да, вот даже раньше срока дали коллежского советника.

– И с этим мои поздравления.

– Может, пока наши жены обсуждают свои интересы, мы отлучимся ненадолго? Я прихватил с собой неплохой коньячок, – Данилов совершенно залихватски подмигнул, и встал.

А я что? Статья в лес не убежит. Времени еще куча, успеется. Тем более, если напиток и вправду хороший. Да хоть и не очень.

К долгой дороге работник дипломатического корпуса подготовился как следует: не только коньяк, но и оливки, которые хозяин наколол на зубочистки вместе с порезанным на кубики сыром. Прямо канапе. И рюмочки серебряные в комплекте присутствовали. Мнда… Этот Данилов далеко пойдет.

– Ну, чтобы служба легкой была! – провозгласил я первый тост, который Андрей Вениаминович безоговорочно поддержал.

– Я ведь слышал о вашей отставке, – сказал Данилов, прожевав закуску. – Да кто не слышал? Жаль, конечно, ваша деятельность в министерстве началась очень многообещающе.

– Нет худа без добра, – пожал плечами я, опрокидывая рюмку. – Зато теперь я вволю могу путешествовать и заниматься чем угодно.

А коньячок-то хорош!

– А сейчас куда?

– Пригласили читать лекции, проводить стажировки. Предложений много.

– И долго вы планируете… лекции читать? – совершенно серьезно поинтересовался хозяин.

Интересно, наша встреча случайна? Или молодого дипломата попросили провентилировать настроение? Да какая разница?

– А пока назад не позовут. Трижды, по народному обычаю. Помните, как с Рюриком? «Приходите княжить и владеть нами»…

– … наша земля обильна и велика – подхватил Данилов.

Нет, точно далеко пойдет.

Из Вюрцбурга, где мы провели две недели сладкого безделия, перемежаемого визитами и ужинами, отправились в Бреслау. От предложения Рёнтгена остаться в местном университете хотя бы на семестр, чтобы читать лекции по хирургии, я отказался. Отговорился, что уже обещал Микуличу. Но как только, так и сразу. Вильгельм, к счастью, не очень и настаивал.

Грегор места не находил от радости. Всё твердил, что в такой дикой стране, где власти не уважают величайшего врача, делать нечего. Хорошо, хоть не пытался завлекать в семейный бизнес. И жалел, что с нами нет Николая, замечательного друга и отличного собутыльника. Вот и хорошо. Семашко работать надо на благо России, а не винище ведрами глушить. Вслух я этого из вежливости не сказал, пообещал только передать привет в письме.

Ехали через Берлин. Я решил устроить путешествие с максимальным комфортом. Себе мы взяли купе в пульмановском вагоне, с мягкими креслами и диванами. Слугам перепал второй класс. Проводник предложил питание в новомодном вагоне-ресторане, но мы решили отказаться: и ехать не очень долго, да и в дорогу нас собрали как для кругосветки. Даже в руках у Василия, который переквалифицировался в камердинера, корзина с собранной в дорогу едой выглядела внушительно.

Собственно, даже устать не успели. Вот он перрон в Вюрцбурге, легли немного вздремнуть – и пожалуйте, Анхальтский вокзал. Проводник гонит к нам носильщика, основной багаж выгружают на перрон. Нам, конечно же, о таких мелочах беспокоиться нечего. Мы же первым классом едем! Потому нам – в экипаж, и потихонечку, чтобы не утрясло, на Восточный вокзал. А чемоданы со слугами – где-то в фарватере. И далее то же самое – нам зал ожидания для белых людей, с газетами, официантами и всеми благами цивилизации, а слугам – пихать багаж в соответствующий вагон и ожидать посадки среди аборигенов. Самое странное, что наши сопровождающие, не знающие ни слова по-немецки, с задачей справились на отлично. Стоило нам сесть в наше купе, как заявился Жиган с докладом, мол, всё в порядке, потерь не случилось. От хитрованца пахло пивом. Нет, точно нигде наши люди не пропадут!

Ну и до Бреслау совсем немного ехать пришлось. Пара страниц статьи для меня и штук пять пасьянсов для Агнесс. Хотелось уже просто добраться и выяснить, что путешествие закончилось. Вернее, приостановилось. Сидеть здесь до конца жизни желания не было. Но с Микуличем поработаю. Эх, чувствую, дадим жару!

Пока мы добирались, комитет по встрече трудился вовсю. Мы же не как снег на голову, а по согласованию. Университет меня пригласил, договор подпишем. Квартиру мне сам Иоханн выбирал, я просил, чтобы в тихом месте и недалеко от клиники. Сибарит Микулич написал, что и сам бы в ней жил с удовольствием. Посмотрим, насколько совпадают наши вкусы.

От вокзала по нужному адресу извозчик нас довез минут за десять. Больница и вправду в пределах пешей доступности, я же помню, где она расположена, еще с прошлого раза. Квартира хорошая, сказать нечего: семь комнат на третьем этаже, с пристойной мебелью, относительно свежим ремонтом. И даже пианино есть. И телефон. Дворник, после того как помог затащить багаж, метнулся и привел нанятых заранее кухарку и горничную. Жить можно. Не устроят эти – поменяем, совсем не дефицит.

– Как тебе наше новое жильё? – спросил я Агнесс, когда мы закончили экскурсию по апартаментам.

– Хорошо. Светло. Тихо. И самое главное – мы вместе!

Оставил жену наблюдать, как камеристка с горничной разбирают вещи, а Жиган с Васей снимают чехлы с мебели, и пошел к телефону. Герра Микулича нашли быстро, минуты не прошло. Кстати, качество телефонной связи здесь похуже, чем в Питере, хотя еще месяц назад я сильно сомневался, что это дно можно пробить.

– Приехали? Вас встретили?

– Нет, сами добрались.

– Ну, всё, завтра у меня освободится место ассистента на кафедре! Бездельники! Я еду к вам! Собирайтесь, пойдем обедать!

На следующий день меня представили медицинскому факультету королевского университета Бреслау. Сделал это сам ректор, Рихард Фёрстер, высокий седой дядька с несколько грустным взглядом. В актовом зале собралось человек пятьсот, не меньше. Некоторые даже стояли в проходах! И когда я вошел после того, как меня вызвали, то удостоился натуральной овации. В зале были репортеры – меня еще и вспышками фотокамер ослепили.

Декан медфака по фамилии Микулич спел соловьем о моих заслугах в области хирургии и фармакологии, да так, что мне пару раз даже захотелось оглянуться в поисках такого замечательного парня.

Ну и разошлись, какой смысл людей надолго от дела отрывать? А мы переместились в кабинет начальства. Занесли чай, но без самовара. Йоханн выставил на стол маленькие рюмки и разлил какой-то напиток, чуть посветлее коньяка. В воздухе поплыл аромат слив.

– Чтобы хорошо работалось! – поднял тост хозяин.

Блин, сколько же градусов в этой самогонке? Крепче водки – это точно. Но пьется легко, послевкусие оставляет приятное, даже закусывать не хочется.

– В качестве вступительного взноса хочу подарить тебе мечту, – сказал я, когда мы всё-таки перешли к чаепитию. – Технически это пока неосуществимо, но можно задать нужный вектор движения, чтобы мы застали это еще при нашей жизни.

– Ты меня заинтриговал. Выкладывай.

– Дай мне лист бумаги и карандаш, пожалуйста. Вот, смотри, – и я изобразил нечто похожее на ларингоскоп. – Здесь мы прицепим маленькую лампочку, которая будет питаться от аккумулятора в рукоятке. Этим приподнимаем надгортанник, сюда продвигаем трубку с раздувающейся манжетой на конце, зафиксировав ниже голосовых связок…

– Это можно сделать… Наркоз… круп…

– Не спеши. Сейчас подадут основное блюдо, – улыбнулся я. – Представь себе машину, которая будет через эту трубку дышать за пациента. С регулируемой подачей газовой смеси. Можно будет отказаться от эфира и хлороформа в пользу… да хотя бы смеси кислорода и закиси азота, у которой вероятность осложнений намного меньше.

– Сейчас ты скажешь «но», иначе уже давно бы построил такой аппарат, – грустно улыбнулся Микулич.

– Конечно. Главное – измерение скорости потока. Трубка Пито не подойдет. Клапаны, манометры – это всё сейчас в таком состоянии, что о точности говорить не приходится. Слишком велика опасность осложнений. Из-за этого искусственная вентиляция легких превращается в лотерею.

– И ты хочешь…

– А ты? Деньги для исследований есть. Думаешь, парни с физического факультета при хорошем финансировании смогут всё бросить и заняться только этой проблемой?

– Не смогут – найдем других.

На этом и договорились.

Автомобиль доставили по железной дороге через пять дней после нашего приезда. Грузовые перевозки не такие быстрые как курьерский поезд. Но главное, что довезли в целости и сохранности. Теперь точно заживем! Новый яковлевский мотор, кузов оригинальной версии, смещенный вниз центр тяжести – от «Бенца» не осталось почти ничего. Думаю, можно называть его как захочу. Хоть и «Агнесс». Ударим автопробегом по… по чему именно я еще не придумал, но обязательно соображу. А вот до колес как-то руки еще не дошли, надо заказать шины пошире. Да и с плавностью хода пока не все слава богу, рессоры тоже требуют доработки.

Жиган в Бреслау пока ориентировался не очень хорошо, и первую поездку с женой я решил осуществить без посторонних. Залили нужные жидкости, завели, прогрели – и вперед.

Сначала ехали потихонечку – мостовая возле нашего дома, хоть и уложена по-немецки на совесть, но на скорости больше минимальной начинается легкая тряска зубов. Зато потом вырулили на центральную магистраль… Вот тут можно и разогнаться немного.

Извозчики если пугались, то не очень сильно – всё же автомобилей здесь уже немало. В основном таратайки всякие, но лошадки к громким звукам почти привыкли. Вот я и притопил по прямой от всей души. Километров тридцать под горку выдал, наверное. Вскоре, правда, пришлось притормозить из-за пробки впереди – две телеги ожидаемо не смогли поделить перекресток.

Стоим, ждем, никого не трогаем. Вдруг кто-то стучит в стекло. Поворачиваюсь – полицай. Неужто гаишники уже существуют? Красный, потный, запыхавшийся, с явным избытком веса, сидит на велосипеде, левой ногой стоя на проезжей части. Открыл дверцу, спрашиваю:

– Герр полицай?

– Вы… нарушили… постановление магистрата!

– Да отдышитесь сначала, а потом расскажете, в чем состоит мое прегрешение.

Пока блюститель порядка приходил в норму, к нам начали подтягиваться любопытные, лишая зрителей сценку с вяло переругивающимися извозчиками. Что там нового? Одна подвода с соломой, другая – с досками. Такое добро каждый день видишь. А тут автомобиль неведомой конструкции, да еще и полицейский что-то делать будет.

– Вы нарушили постановление магистрата города Бреслау от сентября девяносто шестого года о запрете передвижения по улицам со скоростью сверх установленной! – выдал нам представитель власти, когда перестал изображать кузнечный мех.

– Но как вы это узнали? У вас есть прибор для измерения скорости? – полюбопытствовал я.

– В постановлении указано двадцать километров в час. Такую скорость может развить велосипедист, проводили специальные замеры. А я вас догнать не мог, пока вы не остановились! Гнался за вами два квартала!

Ну, такому пузану это как раз полезно.

– Сколько же я должен заплатить?

– Штраф три марки! – торжествующе объявил полицейский, доставая из кармана квитанционную книжечку.

– Извольте, – отсчитал я три монетки с профилем кайзера. – А часто скорость превышают?

– Вы первый.

Ну вот… Опять вошел в историю.

У меня в университете теперь свой кабинет с видом на парк. И даже секретарша по имени… я с трудом сдержал смех, когда в первый раз услышал… Лолита! Она родилась от брака испанки и немца, и была вполне оформившейся девушкой, ни разу не нимфетка. Чернобровая, черноокая, с пышными формами… Причем сразу попросила называть ее не полным именем Долорес, а именно сокращенным. Микулич сказал, что выцыганил ее из общего секретариата, но, похоже, Лолита сама напросилась ко мне на работу. Все пожелания ловила прямо на лету, кофе и чай таскала литрами даже без запроса. А еще быстро и без ошибок печатала, умела стенографировать. Мечта, а не секретарша! Только бы Агнесс не прознала…

– Ваши утренние газеты, герр профессор, – Лола наклонилась, выкладывая прессу на рабочий стол, да так, что и без декольте я живо себе представил, как там качнулась упругая грудь третьего так размера.

Я с трудом отвел взгляд, вдохнул-выдохнул. Новый мир – новые соблазны. Точнее, искусы-то старые, еще со времен Евы. Современная женская мода вроде напоказ ничего не выставляет – всё прикрыто, тут больше фантазия гуляет. Да и все эти поползновения меня мало трогают. Глаз радуется, но не более того. С одной стороны, у меня жена молодая, на нее бы здоровья хватило. А с другой – я слишком хорошо помню, к чему приводят шашни на работе. Подсказка: хорошее в этом найти практически невозможно. Не верите, спросите у Виктории Августовны Талль, она расскажет.

Я развернул «Schlesische Zeitung». Газета писала о тайных переговорах между Петербургом и Пекином. Россия хочет взять в аренду Порт-Артур на 25 лет… Черт бы их там побрал в Царском! Ведь просил, объяснял, давал выкладки! Не лезьте в Корею! Все без толку… Будто тень японского городового, приложившего когда-то венценосца по голове, никак не давала покоя Николаю.

За окном моросит типичный бреслаусский дождь. Месяц прошел, как я покинул Россию, а сердце уже болит за страну.

Немцы в своих газетах откровенно посмеиваются – русский медведь полез в китайскую фарфоровую лавку. Ну скатертью дорога. Посмотрим, что скажут англичане… А что те скажут – и так известно. И что дадут японцам тоже понятно – кредиты на войну, свои верфи для военных судов.

Открываю бар, наливаю себе рюмку шнапса – местная привычка, в России бы водки налил. Лекций сегодня нет – у меня выдался «библиотечный день», поэтому можно себе позволить. Душевная анестезия в действии. Что это за начальник, у которого в шкафчике не стоит антистрессовый набор? Впору писать статью в медицинский журнал на эту тему. Что такое стресс и как с ним бороться…

Решил дочитать газету. Немцы вполне откровенно пишут об успехах Японии. Страна Восходящего солнца строит броненосцы, один за другим. У них теперь английские инструкторы, немецкие пушки, французские инженеры. Молодая хищная держава, которой нужно место под солнцем. А мы лезем к ним под бок, за тысячи вёрст от своих баз. Господи, да неужели Петербург не видит, чем это кончится? Или там до сих пор думают, что с японцами можно разговаривать как с бухарским эмиром? Крушение тысячелетнего Китая вскружило многим головы. И Сергею Александровичу тоже. А ведь я с ним специально говорил на эту тему!

– Герр профессор! – заглянувшая в кабинет Лолита, увидела бутылку и рюмку. – Мне послать в ресторацию за обедом?

– Рано еще.

– Я скажу, что это для самого Баталова! Они телефонируют повару. Через час все будет готово.

Черт! Вот стоило «анестезироваться» шнапсом… Русское «с утра выпил – день свободен» – тут не поймут. Нация роботов-работяг, бухать можно в бирхаусе только вечером. И то не каждый день. Ну, все, сейчас пойдут слухи по универу… Я убрал бутылку, захлопнул крышку бара.

– Ничего не надо. Письма были?

– Сейчас схожу в секретариат, – Лолита вильнула обширной попкой, подол платья хлестнул по ногам.

Нет, надо менять. Пусть отправляется в свою канцелярию, да там и сидит. Мне секретарь нужен, чтобы работал, а не задницей крутил. Где, блин, второй Должиков? От того ни взгляда лишнего не было, только польза и покой. И про корреспонденцию спрашивать не надо, уже лежала бы рассортированная по важности.

Я сегодня читал не по приоритету, а по положению в стопочке. Первым шел Антонов. Бил копытом по поводу инсулина. Всё готово, можно запускать. Лучшей очистки чем сейчас, не добьешься. Ладно, даю добро. Пусть только сначала накопят товарный запас на складе хотя бы на три месяца работы и заключат договоры со скотобойнями. А то эти ребята ушлые, как поймут, что спрос постоянно возрастающий, так сразу и цены задерут. Вторым пунктом в письме шел отчет про пенициллин. Внезапно выяснилось, что фактор личности тут никуда не денешь. Что-то у державников перестало срастаться, пошли на поклон к Славе, мол, помоги нам, сирым да убогим. Антонов выделил им лабораторию и взял дело под контроль. Надо бы этот нездоровый скепсис поумерить парню, а то там прямо головокружение от успехов начинается.

Следующее послание – от Николая Васильевича. Всеобщая депрессия и топтание на месте. Кто-то в министерстве уволился, на их место пришли еще хуже, чем были. И вообще, весна в Полтавской губернии лучше питерской, да и зима намного лучше. А Склифосовский там имение прикупил, показывал мне фотографии. Ну да, садок вышневый коло хаты, все дела. Я его прекрасно понимаю, хочется уже не шашкой махать, а в кресле сидеть у самовара, да на открытой веранде, птички поют… И чтобы никаких курьеров, срочных депеш, внезапных бестолковых совещаний, и прочей гадости, не хуже вампира сосущей жизнь. Хочется, чтобы Семашко побыстрее на ноги встал, и не пропал без сторонней поддержки. Одного его сто процентов сожрут.

А вот это письмо Должиков положил бы наверх. Потому что его надо первым читать. А здесь? Засунуто в стопку, да еще и лицевой стороной вниз, я поначалу и не заметил, от кого. Товарищ Романов нам пишет, Сергей Александрович. Новости с верхов, и не только. Новорожденной дочери уже десять дней, чувствует себя хорошо, ест хорошо, спит вволю. Мама ее, Великая княгиня Елизавета Федотовна, после родов вновь обрела аппетит. Даже щеки слегка округлились. Крестины назначены на начало июля, по предварительным данным назовут Марией. Вот ведь нехорошие люди! Могли бы о такой новости срочной телеграммой сообщить. А не обычным письмом. Это мы в Вюрцбурге были еще, когда… Ну я, собственно, так и рассчитывал.

А дальше… Да ничего особенного. Оживление при дворе в ожидании родоразрешения царицы, консилиумы лейб-акушеров почти каждый день, все ждут наследника, даже Михаила цесаревичем из-за этого не объявляют. Ну что же, удачи вам всем. Скоро будет повод поздравить венценосца с очередным проявлением стабильности. Еще две девки в будущем, не надо печалиться, вся жизнь впереди. Надейся и жди.

Пришел Микулич. Таинственный и загадочный. Странно даже, обычно он проще намного. Наверное, какой-то сюрприз готовит.

– Твой приезд оказался огромной удачей. Когда бы я смог собрать у себя в клинике лучших хирургов мира?

– Ты получил возможность воскресить Пирогова? Мы едем в Винницу?

– Пока нет. Пусть Николай Иванович спит спокойно, он заслужил. К нам приезжает Холстед! Слышал про него?

Вопрос риторический. Если Йоханн – король, то американец – герцог, не меньше. Один из основателей госпиталя Джона Хопкинса, блин. Больница точно входит в десятку лучших в мире. Ходят слухи, что человек он малоприятный, резкий. Да еще наркоман а-ля Шерлок Холмс. Вот и проверим.

– Надолго он?

– К сожалению, нет. На неделю всего, потом уедет.

– Совместная операция?

– Надеюсь, не одна.

И ладно. Я тоже не просто так, от свежевыпущенного из университета лекаря немного отличаюсь. Поработаем. Лишь бы специфические вкусы гостя в отношении бодрящих естество веществ не мешали никому. Я – человек простой, намеков не использую, скажу прямо.

Гораздо больше меня вот именно сегодня беспокоит прогулка с женой. Обещал ведь, надо не забыть и вовремя со службы домой уйти. Дам поручение секретарше, пока не уволил.

Хоть Бреслау считается немецким городом, но каких-то приятельниц Агнесс пока не завела. Видать, сказывается манера общения, к которой она привыкла в Вюрцбурге. Она и там особо ни с кем не сходилась. Так что здесь она пока гоняет прислугу в попытках привести наше жилье в состояние, которое ее хоть немного будет удовлетворять. Местным, кстати, ее манера ведения хозяйства очень нравится, и нанятые слуги фрау Агнесс в рот заглядывают: а вдруг еще что-нибудь суровое выдаст. Мазохисты, одно слово.

Но сегодня мы идем на ярмарку. Традиционное сборище населения с развлечениями и прочими возможностями потратить свои денежки на всякую фигню. Оперные представления здесь тоже встречаются, но до начала сезона остается пара месяцев, так что насладиться вагнеровским «Тангейзером» или «Гугенотами» некоего Мейербера, кем бы он ни был, получится нескоро. Это я старые афиши видел на стене Городского театра. Как истинный ценитель вокального искусства, умудрившийся уснуть абсолютно на всех ранее посещенных представлениях, я в предвкушении. А пока вместе с текстильщиками, составляющими большинство в местном бомонде, отправляюсь за более простыми развлечениями.

Двинулись кратким составом: впереди мы с Агнесс, на некотором удалении – Жиган. После происшествия у лавры я и сам пересмотрел свое несколько наплевательское отношение к охране. Да, с простым хулиганьем я справлюсь самостоятельно даже при численном преимуществе обычной гопоты, но лучше пусть этим занимаются специально обученные люди.

– Радость моя, ты сильно переживаешь, что мы были вынуждены оставить наш дворец в Петербурге?

Я внимательно посмотрел на супругу. Она с утра хмурилась, но сейчас в ответ на мой вопрос просто рассмеялась колокольчиками:

– Ты забыл, что я пять лет выносила утки за больными! Дорогой, я из простой семьи. Да и ты, насколько помню, тоже обходился одним слугой и вовсе не голубых кровей, хоть и князь.

Тут я облегченно вздохнул, спросил:

– А ты знаешь, откуда появилась эта история с голубой кровью?

– Порази меня!

Агнесс прижалась ко мне больше, чем допускали правила приличия.

– Я слышал, что выражение появилось еще в седьмом веке, когда на территорию вестготской Испании вторглись мавры. Представители старой знати стали подчеркивать свои голубые вены и бледную кожу. Так они демонстрировали, что в их роду не было смуглых варваров, с которыми власти боролись аж до пятнадцатого века. И когда границы Испанской империи расширились, эта фраза вошла в лексикон аристократов по всей Европе.

– А я думала, это из-за загара. Так аристократы отделяли себя от крестьян, вынужденных работать в поле. Слышала, что дворянки даже белили себе лица.

– Нет, это уже позже пошло. Когда в Европу пришла эпидемия сифилиса и на лицах стали появляться язвы. Кстати, мода на парики оттуда же – кажется, первым, кто заразился из аристократов, был французский король. И у него начали выпадать волосы.

Супруга в задумчивости приподняла рукава платья, продемонстрировала мне свои запястья и предплечья. Голубых вен там не было. Я схватил Агнесс за ладонь, поцеловал «линию жизни». Может и правда, послать к чертям этих Романовых, перед Первой мировой укатить куда-нибудь в Австралию или Новую Зеландию? Жить спокойной частной жизнью, воспитывать детей! Тут-то меня и ударило. Лиза! Сын и дочь… Кровь – не водица, о себе напомнит.

На ярмарке мне неожиданно понравилось. Мы с женой устроили соревнование в тире. Кто кого перестреляет из винтовки «монтекристо». Да, обычная мелкашка, но как радовалась успеху Агнесс! Я большей частью изображал старание попасть по мишени. Как мало человеку для счастья надо… Взрослая уже, замужняя дама, а подпрыгивает и воздевает руки к небу. Детский сад натуральный. Колесо обозрения так себе, метров десять высоты, так что прокатились для галочки. А народу нравится, пришлось даже очередь небольшую отстоять. Вечер, можно сказать, удался. Мне не удалось победить ни в одном конкурсе, но я, если честно, и не стремился. Даже Жиган проникся атмосферой праздника, и попросил разрешения пойти и сломать измеритель силы. Вдарил молотом так, что заработал главный приз. Это была бутылка местного шнапса. Хитрованец начал что-то выяснять со служителем на смеси русского, десятка выученных немецких слов, а также жестикуляции. Я махнул рукой, мол, догоняй, и мы двинулись дальше.

Пошли прогуляться по ярмарочной площади. Вот тут и нарвались на агрессивного зазывалу. Цыганистого вида мужик лет тридцати, в стандартной красной рубахе и синих шароварах, заправленных в сапоги. Нам предложили посетить цирк уродов. Карлики, бородатая женщина, сиамские близнецы, всё вот это. Весьма, кстати, популярная забава. Я желания пойти не испытывал. Захоти Агнесс поглазеть на чужое несчастье – пошел бы, потерпел, но и она брезгливо сморщила носик и начала движение в сторону, чтобы обойти неинтересное ей место по широкой дуге. Наверняка решила посетить палатку с предсказаниями.

Но зазывала допустил огромную ошибку: он посмел схватить княгиню за руку. При этом он скороговоркой перечислял все прелести, на которые она сможет посмотреть, если согласится заплатить всего пару марок.

Если быть точным, то контакт произошел только с одеждой, и не очень интенсивный. Но факт остается фактом – мою жену кто-то посмел удерживать против ее воли. Драку затевать я не хотел. Зачем портить настроение Агнесс? Так что я по возможности мягко ручонку от рукава оторвал и работника масскульта слегонца оттолкнул.

Цыган (румын, мадьяр, албанец, нужное подчеркнуть) вместо того, чтобы утереться и гордо уйти в закат, зачем-то решил продолжить общение. Теперь уже прихватив меня под локоть. И тут же полетел на землю. Интересно, где Жиган?! Вместо зазывалы, к нам бросился пузатый крендель с явным желанием испортить себе судьбу. И тут из-за угла вышла компания молодых людей, аж целых пять человек. Все такие же чернявые, активно жестикулирующие. И явно поддатые!

– Женя! – только и успела крикнуть Агнесс, когда это толпа дружно на меня побежала.

Только самый резвый цыган успел добежать до меня. Получил ногой в корпус, покатился по земле. Я рванул ошеломленную Агнесс за руку, дернул дверь балагана с уродцами, и немедленно ее захлопнул. Слава богу, в наличии имелся засов, который я тут же задвинул до конца.

– Ты как?!

Супруга была бледна, но падать в обморок не собиралась.

– Я… вроде бы… все в порядке.

Мы оглянулись.

Бедные уродцы столпились в самом дальнем конце балагана. Выглядели они испуганно. В дверь ударили раз, другой. Вроде держит. Потому что сняли под это дело какой-то амбар или склад. Я услышал полицейские свистки и совсем успокоился. Вряд ли теперь они продолжат ломиться, скорее всего, разбегутся.

– Есть тут главный?

Я подал руку жене, мы подошли ближе. В свете керосиновой лампы рассмотрел собравшихся. Итак, кто у нас тут в наличии? Негр, индеец, мужчина-альбинос. Два карлика. Гигантская женщина – на голову выше меня. Явно что-то не так с гипофизом, это во мне уже доктор говорит. Ну и довеском дама с волосатым лицом и вообще не пойми кто с пятнами по всей коже. Человек-леопард. Так было написано на афише, возле которого нас прихватил зазывала.

– Пётрек?! – я увидел знакомое лицо, подошел ближе.

Паренек стоял рядом с большой фотографией, на которой его запечатлели в сиамском состоянии вместе с погибшим во время операции Яношем.

– Пан профессор?!

Я пожал руку парню, отметил румянец на его щеках. Да он еще и подрос!

– Как твое самочувствие? Что ты тут делаешь? Дорогая, – я повернулся к Агнесс. – Это тот самый Пётрек, которому мы с Йоханном делали операцию по разделению с братом.

Парень поклонился супруге, рассказал, что после того, как вышел из клиники Микулича, нигде не смог себя найти, в приюте его уже не ждали. Кто-то из врачей поделился фотографией, где был запечатлен с братом. Это мы снимали еще до операции. С ней парень и отправился к директору цирка.

– Уже второй сезон катаемся по разным городам. Народ валом идет.

Ну да… История с разделением прогремела на всю Европу. Микулич показывал мне мешки с письмами, что ему приходили. Но как парень подрос в развитии! До операции он в основном изъяснялся односложно, короткими предложениями, а тут вон какой словарный запас!

В дверь цирка вежливо постучали.

– Рад был тебя увидеть. – я пожал руку Пётреку, – Надоест гастролировать, возвращайся в клинику. Поговорю с Йоханом, чтобы взял на работу санитаром или в лабораторию. Будешь помогать.

Если отпустят, конечно. Кто же выпустит такого персонажа просто так? Хотя вроде артисты накормлены, одеты пристойно. Ладно, не моя судьба. Но парню я бы помог, мне не жалко.

Мы вернулись ко входу, я, внутренне перекрестившись, распахнул дверь. И там стояло сразу двое полицейских.

Хитрые цыгане, услышав звуковое оповещение опасности, видимо все разбежались. Остался только зазывала, который, увидев меня, начал изображать из себя жертву. Артист больших и малых академических театров, блин. А фамилия его слишком известна. Этот клоун рассказал, как подозрительный незнакомец (вот прямо так и выпалил – фердештигер фремдер) попытался напасть на бедного артиста, да тут пришли неравнодушные граждане и защитили сиротку.

– Я – князь Баталов, это моя супруга, – представился по всей форме. – Мою личность может подтвердить бургомистр, господин Йохум. Или ректор университета, господин Ферстер, который пригласил меня читать курс лекций. Или…

Про кайзера полицейский вставить не дал, прервал меня.

– Герр фюрст, в ваших словах сомнения нет – усатый страж порядка вытер пот со лба платком, погрозил кулаком зазывале. – Этот негодяй будет задержан и наказан. Прошу прощения за доставленные неудобства. Вы можете продолжить развлекаться на ярмарке, никто вас не потревожит! Обещаю.

Что мне нравится – никакого лизоблюдства. И применил в обращении самое ходовое титулование для князя – не обидное вовсе, очень уважительное. Сиятельством здесь главу княжества называют.

Кавалерия из-за холмов продолжила прибывать. Сначала на огонек заглянули проходящие мимо ассистенты кафедры хирургии. Как же, помню, польский парень… Зденек, или Збигнев. Подошел, поприветствовал, поинтересовался, не нужна ли помощь. Полицай на него с любопытством взглянул. И последним в очереди оказался Жиган. Судя по запаху, хитрованец не только все выяснил про шнапс, но даже его успел продегустировать.

– Ваше сиятельство!

С лица Жигана можно было прикуривать – так ему стало стыдно.

– Простите ради Христа!

– Дома переговорим.

Мы решили, что хватит с нас приключений. Агнесс так и не дошла до палатки со знаменитой предсказательницей мадам Гретой. И катания на пони тоже не случилось.

Уильям Стюарт Холстед, для друзей просто Билли, оказался высоким, чуть сутулым, и с торчащими как локаторы ушами. Не скажешь, что ему уже сорок пять. Веселый дядька, душа компании. Чтобы приковать к себе всеобщее внимание, американцу оказалось достаточно просто войти в комнату. Мне он понравился. Особенно после истории о прямом переливании крови своей сестре с помощью шприца. К счастью, у них оказалась одна группа. Про мой вклад в открытие Сеченова он знал, и искренне восхищался таким простым способом. Никакой зависти, только порадовался, что теперь есть хорошая штука, которую врачи во всем мире могут использовать в любой момент.

В кабинете у Микулича американец честно нам рассказал и историю борьбы с веществами. Пристрастился он к кокаину, испытывая его обезболивающие свойства. Пытался вернуться к нормальной жизни, но ничего не получилось. И тогда его устроили в санаторий, в котором зависимость от кокса удалось вылечить. Путем замены на морфий. Кошмар привел к ежедневной дозе в три грана. Я мысленно перевел в миллиграммы. Двести. Двадцать ампул однопроцентного раствора по миллилитру. Не каждый выживет после такого. И только благодаря жене началось постепенное снижение дозы. Процесс продолжается уже семь лет, сейчас он обходится половиной грана.

Умереть и не жить. Мужик каждый день сражается с соблазном уколоться. Причем даже искать наркоту не надо: свободно продается в аптеках. Уважаю. И при этом он продолжает оперировать и преподавать. Кстати, оказалось, что госпиталь я всю жизнь называл неправильно. Имя филантропа, выделившего рекордные семь миллионов долларов – Джонс Хопкинс. Почти два рубля за доллар курс сейчас… Четырнадцать миллионов рублей на госпиталь и медицинскую школу… Я надеялся, что обойдусь меньшими суммами. Да и нет у меня таких свободных средств. «Байер» с аспирином еще не запустился, а зеленку, тонометры и стрептоцид конкуренты Келера очень быстро научились делать и без нас. Роман Романович, разумеется, собирается судиться. И в России и в Европе. Но пока суд да дело, продажи упали, поступление денег тоже. Нет, я уже вышел в миллионеры – этого никому не отнять. Но хотелось бы стать и первым миллиардером. Так сказать, утереть нос Рокфеллерам, да Морганам. Ну и Хопкинсам тоже.

Зато у меня теперь хоть ориентир есть, во сколько примерно мечта насчет собственного госпиталя обойдется. Только вот в связи с последними событиями интересно, где ее осуществлять? Но где бы я ее не построил, называться она будет «Русская больница». А при ней свой медицинский институт! Звучит? И в завещании обязательно напишу, что название менять нельзя.

Мечты, мечты. Работать надо, здесь и сейчас. Йоханн решил использовать нас по полной. Нашел пациентку с опухолью хвоста поджелудочной. Специально, что ли, искал, в качестве алаверды за питерскую эпопею? Операция не новая, Шлюнгер в восемьдесят втором умудрился успешно провести такую в первый раз. Сошлись на том, что все трое подобную процедуру выполняли, длительной подготовки не потребуется.

Зато меня ждал сюрприз: умельцы в Бреслау сотворили самый натуральный ретрактор, очень похожий на использованный при операции по установке бронхоблокатора. И ведь Микулич даже не спрашивал ничего, ему хватило черновика статьи! Я не в обиде. Потому что сам потырил конструкцию у Финочетто. Лет на десять раньше облегчил работу всем хирургам. Патент специально не брал.

И снова решали, кто войдет в состав, с помощью жребия. Холстед – основной, Микулич – ассистирует, и я на подхвате, если что пойдет не так. Наконец-то я побуду в роли зрителя! Мне решительно везет! Так что мы отправились потренироваться в анатомичку, а больную начнут готовить к операции – в основном морить голодом. У нас, как и у солдат перед атакой – пустое брюхо предпочтительнее полного.

На следующий день и приступили. Билли, похоже, с утра дозу принял – движения плавные, на лице улыбка. Не завидую. Как говорят наркологи, у наркомана только первые несколько месяцев в кайф, остальная жизнь – борьба с ломкой.

Переоделись в свежие костюмы, пошли мыться все втроем. Операционная для меня не новая, знаменитое разделение близнецов как раз здесь происходило. Пока зашли, пациентка готова к процедуре: анестезист сработал как следует. Доложили показатели – всё слава богу, никаких сюрпризов. Группа крови определена, на всякий случай литр заготовили, пробу провели. Вот захочешь – и придраться не к чему. Даже скучно стало.

Холстед выбрал срединный разрез. Он – главный, ему и карты в руки. Сказал бы делать субкостальный – ничего не имел бы против, хотя он мне кажется не таким удобным. Вскрыли живот, оценили состояние. Выделили поджелудочную, на селезеночные сосуды наложили лигатуру. Я обратил внимание на технику американца: движения вроде и размашистые, но точные. Где я управился бы за два, а то и три движения, ему одного хватает. Красиво, конечно, но рискованно. Иногда разница в пару миллиметров дает совершенно разные результаты.

Я вслух ничего не говорил! И даже не думал! Случилось, блин! Вот тот самый непредвиденный эффект и наступил. Не рассчитал оператор, скальпель соскользнул, и… Сдавленная ругань сразу на английском и немецком. Слово «дерьмо» в синхронной двуязычной озвучке. Что там у нас? Почка левая, известное дело. Пора и мне подключаться, как раз в такой ситуации лишняя пара рук не помехой будет, а помощью.

Никого не спрашивая, подошел к столу, отодвинул чуть в сторону Микулича. Он так же молча уступил мне пространство. Сейчас не до политесов: надо быстро найти место катастрофы, остановить, а потом уже оценивать масштаб бедствия.

Надпочечник сорвали. Это стало понятно после кучи кровавых салфеток. Кровотечение останавливали долго и упорно. И слова никто не проронил за это время, только медсестры вслух считали салфетки. И анестезист докладывал о давлении и пульсе. Одно падало, другое, соответственно, росло. Кровь начали лить сразу. Когда там еще соберем пролитое в брюшную полость, чтобы перелить назад?

Заканчивал операцию Холстед. А что, после каждой проблемы хирурга менять? Так и врачей не напасешься. А осложнение – не повод для замены. На ногах стоит? Руки шевелятся? Голова работает? Вот и работай, доктор, не стесняйся.

Но уже после, в ординаторской, Билли повинился. Попросил прощения, поблагодарил за помощь. Хороший врач. Я бы с ним поработал.

Уехал Холстед через неделю, как и планировал. Мы совместно сделали еще четыре операции, одну показательную. На нее собрались больше сотни зрителей в театре медицинского факультета. Что они там видели – не знаю, но аплодировали нам, будто мы были артистами.

Следом за Биллом собрался и я. А что, лето кончится скоро, студенты на каникулах, прокатимся с Агнесс по университетам, произнесу благодарственные речи. Развеемся, попутешествуем.

Как говорится, строй планы, богу будет весело. Стоило нам набросать маршрут, чтобы дать задание секретарю написать письма и организовать мероприятия, как грянул гром. С последующей бурей вселенского масштаба. Все утренние газеты вышли с шокирующим известием: императрица российская Александра Федоровна скончалась во время родов. Младенец, девочка, осталась жива. Никаких подробностей больше не было. Воды в сообщениях сколько угодно: кандидатуры невест, догадки, из-за чего это случилось, и прочие гадания на кофейной гуще. Ну и конечно, целая полоса соболезнований от правящих домов и правительств.

А я пребывал в полном офигевании. Как так-то? Что могло случиться, что пошло не так? Я кроме того самого воротника никак к здоровью Александры Федоровны не касался. Да, сейчас гибнут в родах даже августейшие особы, потому что и у лейб-медиков нет ни реанимации с интенсивной терапией, ни толкового медикаментозного обеспечения. Но я же точно знал, что как раз эта перенесет целых пять, блин, родов, и погибнет совсем от другого. И намного позже!

Побегал по потолку, сгонял на почту отправить срочные телеграммы. Лизе, ее супругу, Склифосовскому… Потом переборол себя, послал депешу в Царское на имя Николая. С соболезнованиями. Перед этим долго думал, стоит ли вообще таким способом напоминать о себе? Но потом все-таки решил, что общественный долг выше личных опасений.

– Почему на тебе лица нет? – поинтересовалась Агнесс. Ей газеты читать некогда – занималась тем, что контролировала весь прислугу, которая упаковывала вещи. Сколько же барахла мы уже нажили…

– Царица умерла родами. Ночью.

– Боже мой! – жена прижала руки к лицу. – А ребенок?

– Девочку спасли.

Отложить выезд на день – было правильным решением. С утра пришла развернутая телеграмма от Николая Васильевича. Даже трудно представить, сколько он за нее выложил. Читал я ее за утренним кофе и когда дошел до слов «переливание крови» – напиток полился мне на сорочку.

– Дорогой! – вскрикнула Агнесс, выхватывая у меня чашку и вытирая салфеткой черное пятно. – Was passiert?!

– А происходит, дорогая… – я пытался дочитать послание, но все никак не мог сосредоточиться. – Главный лейб-медик за день до родов внезапно решил, что у царицы малокровие. Дескать, бледна, астенична… Рекомендовал перелить литр свежей. Это мол, и для плода будет хорошо. Какой же ду-урак!

Я грохнул кулаком по столу, тарелки обиженно загремели. Агнесс одной рукой попридержала чайник, другой забрала у меня телеграмму. Впилась в нее глазами.

– Что такое атоническое кровотечение?

– Из матки, остановить практически невозможно.

– Они… переливанием усилили кровотечение накануне родов?!

– ДА! Просто ради того, чтобы мелькнуть перед царем новомодной процедурой. Совершенно бессмысленной в данной ситуации. И даже вредной!

– Почему вредной?

– Потому, что атоническое кровотечение после родов купируется только удалением матки и перевязкой сосудов. Там жгут не наложишь!

Я показал на жене, где именно это «там». Впрочем, она и сама догадалась.

– А лейб-медики удалить матку не могли?

– Это тебе не зуб вырвать! Пока вызовешь хирургов, пока подготовят операционную…

– Ой! А ведь это ты первым показывал царю переливание!

Агнесс опять прижала руки ко рту.

– Я.

Увы, в телеграмме подробностей не было. Надо ждать письма. И у меня зрело ощущение, что ничего хорошего Склифосовский мне не сообщит.

«Не вздумайте приезжать!». Такую телеграмму от Лизы я получил от почтальона, когда мы с Агнесс уже усаживались в Мерседес ехать на вокзал.

– Это что, угрозы? – спросила Агнесс, посмотрев на бланк.

– Нет, это от Елизаветы Федотовны.

– Все так серьезно?

– Пока ничего не ясно. Газеты пишут, что арестованы главные лейб-медик и лейб-акушер.

– А Николай Васильевич?

– Его-то за что? Лейб-медиков не успели передать в ведение Минздрава.

Так это что получается? Под ударом министерство двора? Воронцову-Дашкову хана? Интересно, а зацепит ли история барона Фредерикса… А «вечный» домашний доктор Гирш? Он получит отставку? Дед уже давно ничего не делает, в основном, лицом торгует, но зато решает, кого к августейшему телу подпустить.

В Берлине спокойным был только проезд в гостиницу. Но стоило мне поехать в больницу Шарите на объявленную лекцию, меня встретили газетчики и вспышки фотоаппаратов. Что они получат на снимках, если я не останавливался ни на секунду, не знаю. Что-то смазанное и невнятное. Зато как эффектно смотрится!

– Князь, это правда, что ваш метод переливания убил русскую царицу?

– Ваша светлость, пару слов о ситуации для нашей газеты!

– Вопросы после лекции, – отмахнулся я и пошел к встречающим.

Жиган сработал на все сто – раскинул руки, оттер папарацци. Да и было их не так уж и много – десятка полтора. Но кто знает, сколько соберется, когда я выйду?

Стоит ли говорить, на лекции в Шарите – одной из старейших университетских клиник, было яблоку негде упасть. В первых рядах заметил светил немецкой медицины – Коха, Эрлиха, Квинке. Даже Беринг, создатель противодифтерийной сыворотки, который, говорят, из Марбурга редко выезжает, и тот присутствует. А вот этот старик с окладистой седой бородой… Эсмарх! И все эти знаменитости пришли меня слушать!

Рудольф Вирхов в качестве ректора Берлинского университета Фридриха-Вильгельма вручил мне диплом почетного профессора, мантию и поздравил с вступлением в весьма достойную компанию. И сообщил: чтобы стать настоящим профессором, достаточно только выразить желание, кафедра для такого ценного кадра найдется моментально.

Начал я со стандартной процедуры благодарности за то, что удостоили меня и доктора Романовского высоких званий, быстренько пробежался по истории открытия спирохеты и лечению сифилиса с помощью гипертермической реакции. Слушали вежливо, вполне доброжелательно. Корифеи одобрительно кивали, улыбались даже. Ничего нового – все всё уже знают, но ритуал надо провести до конца. Ближе к финалу кто-то выкрикнул из зала:

– Переливание крови убило русскую императрицу?

Шевеления особого среди присутствующих не возникло, но взгляды стали откровенно внимательнее. Что нам сейчас скажет этот русский?

– Вероятно, вопрос задал нетерпеливый журналист. Отвечаю: не знаю, в чем причина гибели Ее Императорского величества. Я не присутствовал при ее смерти, не видел вскрытия, не изучал медицинскую документацию и не общался с непосредственными участниками событий. То есть, я имею примерно те же сведения, что и вы. Состояний, приводящих к гипотоническому кровотечению, много. Желающих узнать подробности отправляю к специалистам. Могло ли переливание крови, которое будто было назначено перед родами, привести к фатальным последствиям? Да. Те, кто занимается гемотрансфузией, а не только читает об этом в прессе, знают, что это очень ответственная и опасная процедура. Об этом было заявлено сразу после открытия метода. Многое еще неизвестно, мы в самом начале пути. Поэтому назначать переливание на всякий случай, да еще и в большом объеме – безответственно и даже преступно. Я искренне скорблю о гибели Ее Императорского величества Александры Федоровны, которой я имел честь быть представленным. Надеюсь, и вы все разделяете мои чувства.

Дальше как-то пошло поспокойнее. Раз уж вышли на эту тему, я максимально академично осветил вопрос. На том и закончил. И так молотил воздух почти полтора часа без перерыва. А то там на банкетных столах уже шнапс греется и жаркое стынет.

Но журналюги, они и в девятнадцатом веке хамоватые и настырные. Вместе с опоздавшими их собралось уже человек тридцать. И снова-здорово: а как же так, опасаетесь ли вы, князь, за свою жизнь, а что будет с переливанием, куда же вы теперь после такого, и прочую ерунду, ответов на которую, если бы таковые имелись, я озвучивать не стал бы ни за что. Отгавкивался по стандартной схеме: ничего не знаю, не видел, достоверных результатов нет, и остальное.

Самое странное, что про Ивана Михайловича Сеченова, официального отца определения групп крови, никто не вспомнил. Кроме меня, потому что письмо ему отправил в первый день.

Сам подход к прессе, или как это называется, продлился минуты полторы, не больше. Потом пришел Жиган и сообщил, что караул устал. Уже отходя, я вроде увидел в толпе Андрея Вениаминовича Данилова, новоиспеченного секретаря посольства Российской империи в Берлине. Очень уж он внимательно на меня глядел. Для отчета запоминает?

Банкет был скучный. Ничего не произошло, драк и скандалов не наблюдалось. Академическое сообщество редко доходит до этого. Выпили по паре бокалов невкусного вина, съели среднебюджетные закуски, сказали пару тостов и разошлись. Разве что договорились с Кохом и Квинке списаться насчет новых лекарств, разработка которых уже идет – так я туманно, без деталей прорекламировал инсулин и пенициллин. А ведь на подходе еще аспирин! Байер прислал результаты своих исследований – пора было публиковать научную статью на тему ацетилсалициловой кислоты. Вот же будет бомба!

Что касается университета, то администрация провела мероприятие, я получил красивый диплом для повышения чувства собственного величия, если вдруг понадобится, и разошлись. Все довольны, все счастливы. Экземпляр групповой фотографии обещали прислать в гостиницу. Остановились мы в том же «Бристоле», кстати, в который я в прошлый раз заселялся. А что, Унтер-дер-Линден, комфорт, безопасность. Уж не знаю, известно ли акулам пера мое временное место жительства, но из унитаза никто не выглядывал и в дверь не ломился.

Мы с Агнесс даже пошли прогуляться. Вышли, правда, со служебного входа, хотя возле главного вроде никто не притаился. Но береженого… Мне уже хватило внимания на сегодня.

Душновато в городе в середине лета. Жара, осадков не было, согласно сведениям от портье, больше двух недель. Но мы шли неспешно, осваивались. Я в прошлый раз всё как-то на бегу, а вот сейчас можно и спокойно погулять. Мне спешить некуда, следующий пункт вояжа, Париж, только через неделю. Сорбонна ждет. Надеюсь, там удастся встретиться с Мечниковым.

Короче, вели мы себя как обыкновенные туристы: глазели по сторонам, пялились на достопримечательности, и ели вредную, но очень вкусную еду – рульку, колбасы… Ну и пиво. Куда без него в Германии? Погуляли, да и вернулись. И легли спать в кровать размера двойной кинг сайз.

А утром я только глянул на заголовки газет, и мне стало немного не по себе. Потому что в нескольких, хоть и не самых авторитетных, появилось утверждение, что якобы князь Баталов, херфоррагендер руссишен хирург, в речи, произнесенной в клинике Шарите, потребовал предоставить ему протокол вскрытия руссише кайзерин Александры, урожденной принцессин Аликс Виктория фон Гесссен унд бей Рейн. Еще и фотку мою тиснули. Там где я потрясаю рукой. И ведь поймали ракурс! И всем уже пофиг, что это я просто показывал в сторону доски во время лекции. Скандал!

И что, мне теперь отправлять телеграмму в министерство двора, мол ничего такого я не говорил? Впрочем, думаю, если надо будет, посольские и сами со мной свяжутся, недаром своего представителя приглядывать отправили. Что Данилов там случайно рядом проходил, потому что в Шарите его тетя троюродная лечит рожистое воспаление на ноге, не поверю никогда.

На третий, что ли, день пребывания в столице Германии, случилась знаменательная встреча. Вернулись мы с Агнесс с послезавтраковой прогулки, довольные возможностью ничего не делать для добычи пропитания и продления медового месяца еще на какое-то время. Из Берлина я пока никуда, потому что «Байер» должен как раз завтра прибыть и сообщить о состоянии дел с фабрикой под Питером. А то я уже даже немного переживать начал: про лекарство скоро станет известно и мелкие партии вроде производятся, а вот про отечественный заводик, где у меня доля – ни слухом, ни духом. Даже Келер ничего не пишет, будто воды в рот набрал. Впрочем, я сейчас в опале, понять можно – лучше дистанцироваться, а то неизвестно чем все обернется с герром Баталовым. Николай – злопамятный, может начать рушить все, что было создано в Москве и Питере. Клинику Романовского, завод Байеров, новую фабрику с Келером. Думаю, на скорую рука не поднимется, но вот княжеского достоинства вполне могут лишить. Вот выяснится, что в процессе получения были допущены ошибки – и все, ауфвидерзейн, «ваша светлость».

Стоило нам вернуться в отель, как меня сразу окликнули:

– Герр Баталофф, вас ожидают, – портье показал на сидящего у столика в фойе мужчину.

Ладно, на журналиста вроде не похож, с карандашом наперевес в атаку не бросается, о судьбе покойной кайзерин не вопрошает. Почему бы и не встретиться? Агнесс пошла к лифту, а я, соответственно, к встающему из кресла посетителю.

Низенький, худощавый. Костюм скромный, скоро можно будет сказать, что сильно ношеный. Внешность скорее семитская, что-то в этом носе есть такое, ближневосточное. Лицо бритое, волосы гладкие, на висках немного седины в шатенистый окрас затесалось. Глаза… блин, умные. Лет сорока, наверное, может, и больше. Довольно обильный загар оценить точнее не дает.

– Извините, что отрываю вас от дел, господин Баталов. Позвольте представиться. Хавкин, бактериолог.

По-русски сказал, с легким оттенком того самого знаменитого одесского акцента. Впрочем, может, и показалось. Вот «р» у него вполне себе британская, похожая больше на «ж». Но не как англичайники, а именно как иностранцы произносят, следуя правилам. Ладно, какое мне дело до акцента? Я и сам на всех языках со средне-русским прононсом разговариваю.

– Владимир Аронович, рад встрече, – искренне произнес я, пожимая протянутую руку.

Смутился он, что ли, когда я его по имени-отчеству назвал? Рука замерла даже по пути к карману, но всё же он вытащил визитку – скромную, на плохоньком картоне. Но я ее сохраню, это покруче фотографии с кайзером и всех медалей, что на меня навешали Романовы. Королей до хрена, а победителей карантинных инфекций, да не одной, а двух – единственный экземпляр. Ученый, спасший от чумы и холеры сотни тысяч человек. Практически единолично.

Свою визитку в ответ я тоже дал. Местную, в Вюрцбурге печатал на немецком. С перечислением титула фюрста, то бишь князя, и профессорского звания. И этим здорово смутил бактериолога.

– Я… не ожидал, честно сказать, даже не подготовился к встрече. Совершенно неожиданно узнал, что вы в Берлине. Доктор Вирхов любезно подсказал ваш адрес. Я и зашел, так сказать, наудачу. Портье сообщил, что вы скоро вернетесь. Может, в ресторан? Знаете приличный неподалеку?

– Владимир Аронович, тут при отеле есть свое заведение – пойдемте туда?

По тому, как Хавкин пристально изучал цены в меню, при этом невольно поглаживая сюртук над карманом с портмоне, будто собрался считать остаток наличных средств, я понял – с финансами у бактериолога дела обстоят не лучшим образом. А ведь в газетах писали, что лично королева Виктория наградила Хавкина одним из высших орденов, Орденом Индийской империи. Наверняка там идет в довесок нехилая премия. Что же у него так тухло с деньгами, что приходится ходить в потертом костюме?

Кроме того, как оказалось, Хавкину еще и не всё есть можно – хорошо, что не стал искать кошерную пищу. Впрочем, в Бомбее ее вряд ли кто мог предоставить. Да и в Берлине придется постараться.

– Заказывайте, всё запишут на мой счет. И даже не возражайте, – отмел я сразу все попытки доктора сопротивляться. – Тот, кто победил самую ужасную болезнь за всю историю человечества, достоин, чтобы все заведения европейского общепита, вообще, все – кормили его до конца жизни бесплатно. Ну и поили тоже.

Хавкин тут же отшутился на тему того, что самая страшная эпидемия нынче – это как раз сифилис. И памятник надо ставить нам с Романовским. Вот так, перешучиваясь, мы дождались закусок и аперитива.

Разговор как-то потихоньку свернул в сторону учебы моего гостя в Одессе, и я понял, что вот сейчас, очевидно, будет озвучена и причина нашей встречи. Ведь он пришел ко мне не ради перекуса. И не для обмена любезностями.

Не спорю, Владимир Аронович – отличный собеседник. Эрудированный, остроумный. Про Индию рассказывает так, что кажется, вздумай он издать это в качестве книги, Киплинг получит неслабого конкурента.

– Я считаю, что правильно сделал, уехав из России, – сказал он после рассказа о Мечникове. – Там у меня просто не было будущего. Разве что через крещение, а я не хотел предавать веру своих предков.

– Искренне сочувствую. Считаю, что там вы могли бы принести огромную пользу. Вы слышали о сети пастеровских станций, которые учредили во всех губерниях? Там работы – непочатый край. Пришлось для начала даже студентов отправлять, чтобы побыстрее запуститься.

– Нет, не слышал. Извините, просто отечественные новости в Индию не всегда доходят быстро… Да и работы там – не до российских событий порой. Как вам удалось получить из бюджета финансирование? Это же… Я не посчитаю сразу, сколько надо денег…

– Из собственных средств оплатил, – признался я. – Потом еще подключились дарители. Удалось даже императора сподвигнуть на сумму, равную моим затратам.

На лице Хавкина появилось удивление. В его мирке Романовы ни на что, кроме как на угнетение народа, сподобиться не могли.

– И сколько же составили… расходы?

– Мои? Полмиллиона примерно.

– Это… неожиданно, – удивился Хавкин.

– А мне что, деньги в бочках солить? В гробу карманов нет. Я бы, кстати, и о ваших вакцинах поговорил, чтобы организовать поставки. Я напишу Склифосовскому, министр такие вопросы решит. Если вы не против, конечно.

– Конечно, буду ждать от него известий! Но ваш поступок! Очень благородно! Позвольте пожать вашу руку! – возбудился мой гость. – Это, знаете… Почему вы не предали это огласке?

– Зачем?

– Знаете, здесь тоже есть люди, которым небезразлично будущее России. Я мог бы организовать вашу встречу…

Ну вот мы и добрались до сути нашей встречи. А я то себе навоображал…

– Что за люди?

– Скажем так, левых взглядов.

– Марксисты?

– Скорее социалисты. Есть анархисты, трудовики…

Хавкин явно себя чувствовал «не в своей тарелке». Видимо, не приходилось ему раньше работать эдаким «сводником».

– Что же им от меня надо?

– Думаю, участия в их проектах, – бактериолог начал мять в руках салфетку. – Мне, право дело, неловко, что я выступаю посредником в таких вопросах. Но меня настоятельно попросили. Интерес к этой встрече проявляют и в Лондоне.

Ага, вот мы добрались и до сути. Хавкин работает на англичан – это известно. Ой, зря Аронович еще и в политику полез… Но мне стало любопытно. Кто этот главный кукловод?

– Знаете, Владимир Аронович, пожалуй, соглашусь. Только я здесь пробуду… да, три дня еще. После этого мы уезжаем. Если ваши конфиденты пожелают встретиться, то пусть найдут меня в Париже. Отель Сен-Андре-Дез-Ар.

Ехать на поезде от Берлина до Парижа – одно удовольствие. Пообедали, и чинно выехали на Ангальтский вокзал. Там спокойно загрузились в вагон первого класса до самого городу Парижу. Купе на двоих, диваны обиты бархатом, ковры узорчатые, панели из красного дерева, освещение электрическое. Потолки с тканевой отделкой и лепниной, на окнах шторы парчовые. Проводник мало того, что постоянно маячит в проходе, готовый мгновенно прибежать на помощь, так еще и в купе кнопка вызова имеется, если лень высовывать голову.

На тысячу с маленьким хвостиком километров пути остановок не очень много: Потсдам, Магдебург, Ганновер, Кельн, Ахен, Льеж, Брюссель, Амьен. Поужинали в вагоне-ресторане, утром выпили по чашечке кофе с пирожными – и милости просим, Северный вокзал. Меньше суток понадобилось.

На ночь в поезде нам постелили просто королевские ложа. По крайней мере для вагона – точно. С попутчиками я не знакомился, настроения не было. Судя по внешнему виду, какие-то финансовые тузы и аристократы, у которых нижняя губа вот-вот лопнет, такая надутая. Зато Агнесс в предвкушении посещения французской столицы пребывала в прекрасном расположении духа, болтала без умолку…

Мне трудно понять столь привлекательный флер этого города для дам. Увидеть Париж и умереть? Тьфу! Мачу-Пикчу – вот, где можно умереть. Да даже Питер дает сто очков форы французской столице. Но, увы, это так не работает. Те же тряпки или парфюм можно купить в других местах, ровно то же самое изделие будет, но стоит даме сказать «Я эту шляпку в Галери Лафайет купила, когда мы последний раз в Париже были», и всё – зависть окружающих женщин обеспечена, даже если головной убор не очень удачный. Короче, Агнесс Григорьевна сразу была нацелена на завоевательный поход по модным лавкам. А у меня программа проще: выступление в Сорбонне, визит в институт Пастера, где у меня должна состояться долгожданная встреча с Мечниковым, и принятие трудного решения, что делать с бесконечными шляпными коробками.

Всего на французов было запланировано десять дней. Погуляем по городу, может, купим в подарок Склифосовскому какого-нибудь Ван Гога или Сезанна, которые стоят сейчас сущие копейки. Только вот где найти? Решил, что попрошу помощи у местных. Или найму профессионала, потому что из меня знаток живописи примерно такой же, как и танцор.

Оказывается, я Северный вокзал видел уже не раз. В кино. Этот стеклянный потолок забыть трудно, тем более, что лучи солнца весьма эффектно подсветили наш приезд. Впечатляет. Из всех нас французским в объеме гимназического курса владела только Агнесс. То есть могла сказать носильщику, чтобы взял наши вещи, а извозчику – название отеля. Впрочем, даже она, судя по взгляду, была не уверена, понял ли он ее. Но маршрут она ему втолковывала долго, явно больше, чем пара слов названия гостиницы. Наверняка решила сразу и экскурсию устроить.

Франки я не менял, сказали, что немецкие марки возьмет любой извозчик. Курс простой: шесть франков за пять марок. До гостиницы доехать пары марок за глаза хватит. А будет выкобениваться, так портье кого-нибудь в банк отправит, никаких проблем. Пока носильщик грузил чемоданы, мы разглядывали толпу. Парижская мода была на каждом втором – узкие фалды мужских пиджаков, широкие женские шляпы, подбитые кружевом, а на каждом третьем – очевидное отсутствие денег, несмотря на попытки скрыть это приличной одеждой.

По дороге поглазели на достопримечательности. Бульвар Магента – оживленный, шумный, с рядами магазинов и кафе. Статуя Республики на одноименной площади – это уже серьезно, с намеком на историю и величие. Агнесс даже попыталась объяснить мне, что написано на пьедестале, но из-за скрипучего хода повозки разобрать ее слова было трудно.

Потом мы вдохнули дух времени на Рю дю Темпль. В основном, конечно, время интенсивно пахло канализацией и помоями. Агнесс прикрыла лицо платком, на который щедро вылила духи, но эффект был сомнительным – местный запах явно побеждал. Пришлось дышать редко и задерживать дыхание. На этих улочках кино про средние века снимать хорошо, но жить можно только с отсутствием обоняния.

После района Марэ благоухание речной тины и дохлой рыбы с Сены показалось весьма пристойным. Даже каким-то родным, будто снова ощутил свежий бриз у себя дома. Закрыть глаза, и запах тот же, что и с Фонтанки или Обводного канала. Когда на горизонте замаячил величественный шпиль собора Парижской Богоматери, стало ясно – вот оно, настоящее сердце Парижа. Даже Агнесс временно перестала жаловаться на духоту и канализацию.

А потом осталось прокатиться по Латинскому кварталу. Здесь уже другая жизнь: лавки с книгами, уличные художники, небрежно расставившие свои мольберты прямо на мостовой. В кафе на углу, несмотря на ранний час, шумно гульбанили молодые люди. Наконец, остановились у гостиницы Сен-Андре-Дез-Ар. Хоть здесь пахло зеленной лавкой, открытой рядом с гостиницей, и то счастье. Снова дышать полной грудью было почти праздником.

Вот как знал! Две марки, щедро предложенные мной извозчику, понимания не нашли. То ли профиль на реверсе не нравился, то ли серебро неправильное. А может, сам извозчик чтил только франк, остальные валюты за деньги не считая. Понять трудно. На помощь призвали портье. Несмотря на рязанскую физиономию, скорее всего, полученную его прабабкой в подарок от заезжего молодца лет восемьдесят назад, по-русски тот не знал ни слова, а немецкого едва хватило, чтобы объясниться. Можно попробовать английский, но это вряд ли помогло бы, тут островитян любят еще больше, чем в России. Кое-как рассчитались и приступили к заселению.

И нас потащили – ни больше ни меньше – на четвертый этаж. Последний, блин, выше только крыша!

– Дружок, а что это ты нас в комнаты для прислуги привел? – возмутился я, рассмотрев низкие потолки и мизерную площадь помещений. – У вас тут лучше ничего не нашлось?!

Беллбой сделал виноватое лицо, ничего не понял, кроме явно недоброго тона, и поспешно метнулся за портье. Тот появился через минуту и принялся радостно объяснять, что комнаты отличаются бон вью дэпи ля финет.

– Мне твой вид не нужен! – перешел я на немецкий, стараясь вложить в голос все накопившееся раздражение. – Давай хороший номер! А то я сейчас в «Гранд-отель» поеду, или в «Континенталь»!

В итоге чемоданы мгновенно переместились на второй этаж, в пристойный двухкомнатный номер. Мелковат, конечно, по сравнению с берлинским «Бристолем», но если не понравится, то извозчик довезет нас до неприличного уровня роскоши в любое время суток. А вот Жигану с Васей достался, увы, тот самый номер с отличным видом из окна.

– Берегите головы! – предупредил я акселератов. – Зашивать не буду, отправлю в больницу!

В Сорбонне встреча оказалась чуть менее восторженной, чем в Берлине. Декан медицинского факультета, Шарль-Жак Бушар, смотрел на меня как на студента, опоздавшего на лекцию. Руку подал, но не предложил даже чая или кофе. Видимо, знаменитое французское жлобство имеет глубокие корни в веках. Профессор, совершенно седой дядька, имел выражение лица настолько суровое, что я даже не мог представить его улыбающимся. Стало интересно – а какое у него персональное кладбище? Такие «гранитные» морщины на лице возникают, когда зарезал немало народу. Хотя он вроде инфекционист? Ну тогда спишем на жестоких родителей и доминирующую жену.

Согласовали детали. Поскольку французским я не владею, говорили на немецком, именно он сейчас для ученых всего мира лингва франка, а вовсе не английский. Но лекцию я заявил на русском. Пусть тащат переводчика. Если не найдется в Сорбонне, то можно попросить в институте Пастера, там есть как минимум один мой соотечественник. Это вызвало гримасу недовольства. Видать, у них тут нешуточная борьба за научные приоритеты.

– Впрочем, если вас не устраивает, лекцию можно и не проводить, – предложил я.

– Не может быть и речи! – декан даже привстал немного, возмущаясь. – Сегодня же переводчик будет у вас в гостинице, чтобы вы могли поработать вместе над выступлением.

Видать, он представил сплетни, которые обязательно начнут циркулировать после такого афронта, мол, французы не смогли устроить нормальное чествование убийцы сифилиса. Авторитет подобное не поднимает.

На выходе из университета, купил французские газеты. Языка не знаю, но на заголовки эрудиции хватит. Тем более на фотографии. Вся пресса писала о полете самолета Яковлева. Публиковались фотографии планера Жуковского, отдельно винт и хвост самолета. Такой секрет сохранить в тайне невозможно – «бомба взорвалась». Я быстро пролистал газеты. О царской семье ни полслова. Закопали Аликс – и все, Европа уже поехала дальше – к первому русскому полету. Романовы интересовали примерно никого. Ну, французов понять можно – они уже как сто с лишним лет как отрубили бедному Людовику голову и ничуть по этому поводу не сожалели. А нам все эти «ипатьевские подвалы» только предстоят. Или уже нет? Отличный вопрос, на который у меня не было ответа.

Лекция, несмотря на летнее время, собрала кучу народу. Конечно, университет большой, этот зал запросто получится одними преподавателями заполнить. Даже в середине лета. А если привлечь кандидатов, то и конкурс можно проводить, кому повезет не попасть. Газетчики тоже присутствовали, вытащили записные книжки и установили парочку фотоаппаратов. Как выяснилось в Берлине, они и из протокольной съемки сенсацию сотворить могут. Тут-то я вспомнил, что надо поменьше руками размахивать.

Ну и всё. Бушар вручил регалии, я раскланялся, пора начинать. Объявление, что лекция будет на французском, хоть и с переводчиком, вызвало в зале одобрительный гул. Хороший жест. Французы, известно, любят, когда их язык звучит в стенах академии, особенно в устах иностранцев.

Дальше шел отработанный рассказ про сифилис, открытие возбудителя, научный подвиг Романовского, изобретение метода. Немного статистики, радующей слух – а ну, почти стопроцентное излечение от этой заразы. И всякое прочее. Переводчиком был наш соотечественник, Максим Вяхирев, кандидат с кафедры неврологии. Поначалу он волновался, пару раз сбился. Но потом освоился, и доносил до слушателей мои мысли вполне бодро, поглядывая на немногочисленных девиц в зале. Декан Бушар даже изобразил некое подобие улыбки. В конце концов, тема для него близкая. Смотришь, настрополит сейчас ассистентов, придумают что-нибудь новое, передовое.

Вот аплодисменты оказались довольно бурными. Несколько человек даже на ноги вскочили. Раскланялся и двинулся вслед за руководством медицинского факультета на небольшой фуршет. Колонна растянулась – кто-то пошел вперед, кого-то задержали в пути. Так что когда на меня напали газетчики, рядом со мной был только Максим.

Оказалось, что никто не забыт. Просто за время, прошедшее с предыдущей пресс-конференции, появились новые обстоятельства. Цыцурин с Оттом вышли на свободу, хоть и были отставлены с постов лейб-медиков. Причину смерти так и не указали. Похоже, ее засекретили. Так что я, по мнению десятка журналистов, должен был быстренько сообщить им новые подробности. Конечно, у меня же есть ковер-самолет и шапка-невидимка. С их помощью я каждый вечер летаю в Петербург, тайно проникаю в царскую опочивальню, где узнаю всю правду, которую очень хочу всем рассказать. Ответил, что трагедия случилась без меня, ничего не знаю, в политику не лезу. Оревуар, господа, мне пора, а то знаю я этих французов: запрутся, съедят тарталетки, выпьют все шампанское, а потом скажут, что сам виноват. Репортеры начали смеяться, и вдруг я увидел его. Неопрятный мужик с растрепанной бородой и в грязном сюртуке, расталкивая журналистов, пробился вперед. И тут же кинул мне в лицо перчатку. Точнее, попытался. Я легко откинул ее в сторону под дружный «ах» акул пера.

Мужик начал что-то бодро кричать по-французски, тыкая в меня пальцем. Сломать ему его, что ли?

– Чего он хочет? – повернулся я к Вяхиреву.

– Говорит, что вы – человек без чести, вызывает на поединок.

Присмотрелся. Ёксель-моксель, так это же граф де Монтебелло! Или он маркиз? Неважно. Хреновато выглядит мужчинка, запущенный весь из себя. Ни грамма не похож на ту икону стиля с внешностью светского льва восьмидесятого уровня, с которым я встречался в Москве.

– Ваша светлость! – первым сообразил самый дальний от меня репортер, начал по-немецки выкрикивать вопросы. – Вы принимаете вызов? Что послужило причиной вашей вражды с месье де Монтебелло?

– Скажите, что я готов стреляться в ближайшее время. Задерживаться из-за этого клоуна не собираюсь. Секунданты уладят вопросы. Кстати, Максим, вы же дворянин?

– Да, – почему-то смутился Вяхирев.

– Окажете честь?

– Но я никогда…

– Да там, в принципе, ничего сложного. Почитаете дуэльный кодекс, согласуете с его секундантом место и время. И переведите уже мой ответ, а то он, бедный, томится в нетерпении.

Монтебелло рыкнул на прощание и быстро ушел. К нам подошел какой-то военный лет сорока, офицер, наверное, взял у Максима визитку, отдал свою. И тоже скрылся.

– Ну что, пойдем быстрее, – сказал я своему спутнику, проводив взглядом незваных гостей. – Там могут всё съесть без нас.

Фуршет оказался напрочь испорчен. Профессура уже знала о вызове, и кто-то даже растрепал, как я в Москве открыл дверь лбом графа. Ну и про извинительное письмо с гильотинами тоже.

– После этой истории, – нашептал мне Вяхирев, умудрившийся быстро навести справки, – Монтебелло отставили с дипломатической службы, он начал много пить. Совсем опустился.

– Будем надеяться, что завтра у него будут дрожать руки, – пожал плечами я, ничуть не волнуясь.

С Шуваловым я уже дуэлировал – примерно представляю, как все работает. Убивать де Монтебелло не буду, но и стрелять в воздух тоже.

– На какое время назначить вашу встречу?

Я вспомнил про Агнесс, тяжело вздохнул. Вот еще жене все объяснять, волновать. А что, если…

– На раннее утро. Прямо на рассвете.

– Все исполню, – Максим достал записную книжку, что-то в ней черкнул карандашом. Прямо официант, принимающий заказ. – Найму экипаж и буду у вас в гостинице к шести утра. Что насчет врача? Я и сам могу – специализировался по хирургии.

– Нет, не можете. Вы – сторона дуэли, секундант. Так что поспрашивайте среди коллег, – я обвел руками фуршетный зал. – Тут полно врачей, кто-нибудь да согласится.

Больше на фуршете ничего выдающегося не произошло. Все дружно делали вид, что ничего не случилось. Ну грохнут вновь избранного почетного профессора, так даже карьерной подвижки никакой не будет. Наоборот, можно будет собраться и на халяву поесть тарталеток в память о таком замечательном парне. Так что я поулыбался присутствующим, поучаствовал в нескольких бессодержательных беседах, да и отчалил. На прощание дал парочку ценных указаний Вяхиреву, и пошел на почту. Надо телеграфировать Яковлеву. Мое участие в полете тоже есть, и весьма значительное. Потому что финансирование – краеугольный камень всех исследований. Даже математикам надо где-то брать тетрадки и ручки. И очень хорошо бы поздравить инженера с выдающимся достижением. Вписал себя в анналы, почище, чем я с сифилисом и скорой.

А вот после всего этого пошел радовать жену. Она моего тезку тоже очень хорошо знает, в его судьбе участие принимала. Оказалось, что Агнесс планы по опустошению модных лавок в долгий ящик не откладывала. Я даже успел переодеться и выпить чашку чая, когда она соизволила прибыть. Бедный Вася затащил в номер всё приобретенное с двух попыток. И это еще камеристка Варя помогала. Удачно супруга прокатилась, значит. Сделан очередной шаг к извечной женской проблеме: попытке одновременно решить, что надеть и куда девать вещи. Коробок разных у нас теперь на пять лет вперед.

– Только одни магазины? – подколол я Агнесс, когда слуги ушли.

– А вот и нет! – супруга показала мне язык. – Заехала в Пантеон. Он та-ак похож на Исаакиевский собор!

– Это собор похож на Пантеон.

– Пусть так. Я как вошла – замерла. Эта громадная ротонда, колонны…

– Что, дорогая, французы и тут всех переплюнули?

Агнесс подняла глаза к потолку:

– Ты невозможный! Но вообще, знаешь, там такая атмосфера… Торжественная и немного жуткая. Особенно в крипте.

– В крипте? Это где всякие знаменитости похоронены?

– Да! Представляешь, я стояла у могилы Вольтера. Потом Руссо, Гюго… – супруга мечтательно вздохнула. – Надо перечитать его.

Ага. А ещё там ляжет в свинцовом гробу Мария Кюри – единственная женщина, которую похоронили в Пантеоне за научные заслуги. Я достал записную книжку, пометил себе выслать ей статью про вред радиации.

– Как же у нас душно в номере! – жена распахнула окно. – Но знаешь, что самое удивительное в Пантеоне? Там есть маятник Фуко! Прямо посреди здания висит. Я как раз попала на демонстрацию.

– Тот самый, который доказывает вращение Земли?

– Именно! Такой огромный шар на тросе. И знаешь, что забавно? Когда я смотрела на него, какой-то американский турист рядом сказал своей жене: 'Теперь понятно, дорогая, почему французы никогда не успевают на встречи – у них даже часы качаются туда-сюда!

Агнесс засмеялась, я тоже.

– Смотри, любовь моя, какую Яковлев диковину сделал! – порадовал я ее, показывая заголовки на первых страницах. – Мне перевели, теперь американцы должны ему премию выплатить какую-то неимоверную. Надо, наверное, написать, чтобы и нам в Бреслау прислал аппарат. Будем летать в небесах как птицы!

– Нет, – вдруг совершенно каменным голосом сказала внезапно побледневшая Агнесс. – Я не хочу сейчас становиться вдовой. Пока в мои планы это не входит. Ты на этом ужасном автомобиле гоняешь так, что уши закладывает. И это по земле! Аэроплан, – она двумя пальцами подняла газету, будто дохлую мышь, – в сто раз хуже! Вспомни, чем закончился первый полет этого поручика… как его там…

Говорят, лучший способ выучить иностранный – вступить в длительную половую связь с носителем языка. У меня взаимоисключающие оценки этого утверждения. Мой немецкий почти не улучшился, я всё еще строю предложения неправильно и выдаю изумительный московский прононс. Зато жена моя сейчас говорит получше некоторых коренных русаков и практически совсем без акцента. Подозреваю, что в ее арсенале имеются даже аргументы для грузчиков и извозчиков. Не проверял, но не удивлюсь, если так. Возможно, даже для сапожников словцо найдется. Спорить становится с каждым разом всё труднее.

– Так я не сам же… Про выставочные полеты думал, – пошел я на попятный. – Подождем, когда можно будет хотя бы из Бреслау в Вюрцбург долететь, тогда и начну осваивать.

И тут Агнесс сразу успокоилась, подумав, наверное, что это время наступит еще не скоро. Да уж, думаю, пару лет подождать придется. Если есть удачный планер и двигатель, то улучшателей найдется много.

Я сидел на диване и собирался с силами, чтобы обуть левую туфлю. Мешали этому мысли, что скоро придется печатать специальный тираж визиток с лупой, если я, по примеру отдельных честолюбивых персон, буду указывать все титулы и звания. В дверь постучали, и Жиган, увидев разрешающий кивок, открыл ее. На пороге появился Вяхирев.

– Ваше сиятельство! Евгений Александрович! Я обо всем договорился! – радостно воскликнул он.

К счастью, интернациональный жест, призывающий к молчанию, он увидел и прекратил словесные излияния.

– Спасибо, Максим. Я сейчас обуюсь, и мы сможем обсудить наше дело в вестибюле.

Вроде получилось ответить максимально равнодушно. Но поспешим, а то молодой человек может ненароком выдать нашу задумку.

– Я догово… – начал он в лобби.

– Тише, прошу вас. Не хватало еще, чтобы моя жена узнала об этом.

– Извините, не подумал. Мы обо всем условились с полковником Дюпоном, секундантом графа. Завтра, в Булонском лесу. Там получилась такая история…

– Говорите скорее, Максим, ее сиятельство вот-вот должна выйти!

– Вызывающая сторона предложила использовать дуэльный набор графа, но я взял на себя смелость отказаться.

– Правильно сделали, я им не доверяю ни на секунду.

– Да, они сразу согласились, мы поехали в оружейную лавку и взяли там набор напрокат. Оплатила опять же вызывающая сторона, в соответствии с правилами.

– Хорошо. Врач?

– Это тоже за графом.

– Вот вам за хлопоты, возьмите, – я вытащил из кармана портмоне и достал оттуда три коричневых стофранковых купюры.

– Вы что, ваше сиятельство?! Такую сумму! – попытался отказаться Вяхирев.

– Послушайте, берите, – я сунул деньги Максиму прямо в руки. – Будем считать это разовой стипендией кандидату медицины от почетного профессора.

– С-спасибо, – пробормотал мой секундант.

– Время? – быстро спросил я, услышав на лестнице голос Агнесс.

– Шесть.

– Только ради бога, остановите экипаж не под окнами гостиницы. До завтра!

Ну вот, глаза горят, руки трясутся. Побежал, весь в предвкушении. Будет о чем рассказать, когда вернется домой. Если вернется. Европа она такая… засасывает. Французы про охоту на мозги просекли давно, и всех более-менее талантливых выпускников пытаются оставить на месте. И никакой дискриминации! Вон, на фуршете познакомился с Бабинским. Как-то в Варшаву его не тянет, заведует клиникой Сальпетриер, хорошие деньги получает. Потом будут писать, что французский невролог, никаких упоминаний о Польше.

– Зачем приходил этот молодой человек? – как бы между прочим спросила Агнесс.

– Максим? Да договаривался перевести мою статью для публикации в университетском сборнике.

И ведь почти не соврал! Статья про аспирин практически готова, испытания в Питере закончены, пора запускать.

Утром мне удалось незаметно ускользнуть. Агнесс только спросила:

– Ты куда?

– На разминку, – ответил я, поцеловав её в лоб. Она что-то сонно пробормотала и повернулась на другой бок.

Вяхирев не подвел, ждал за три дома до входа в отель. Можно было и на более раннее время договариваться, солнце уже давно взошло. Взобрался в экипаж, и поехали. Никаких волнений ни вчера, ни сегодня я не испытывал. Не знаю даже, мне казалось с самого начала, что это низкопробный фарс и он не может закончиться плохо. Да и что толку от переживаний? Максим тоже молчал. Да и сколько тут ехать до того Булонского леса? Особенно если утренние улицы свободны от транспорта.

С Монтебелло на место поединка мы приехали почти одновременно. Они высаживались из своего экипажа, когда наш выехал на полянку.

Да уж, вид тут не самый презентабельный. Трава примята, тут и там валяются бумажные обертки и мусор. Ожидать идеального состояния территории, конечно, было наивно, но меня немного удивило, что граф выбрал такое неухоженное место. Исторические традиции?

Подошли, раскланялись. Сначала друг с другом, потом с врачом, молодым приземистым шатеном с широким лицом, на котором очень неорганично, будто плохо приклеенные, торчали рыжеватые усы. Доктор поклонился в ответ, и молча встал в сторонке. Секунданты пошли к экипажу Монтебелло. Через минуту вернулись, принесли футляр с пистолетами. Дюпон открыл его и показал.

– Господа, я предлагаю вам примирение, – дрогнувшим голосом сказал Вяхирев.

Дюпон повторил это на французском, но все было и так понятно. Мы с графом практически одновременно сказали «Non».

Что-то бывший посланник еще хуже выглядит, чем вчера. Глаза красные, бледный, шляпа явно побывала на полу и никто не удосужился почистить ее толком. Да и сюртук в каких-то пятнах. Вроде не из бедных, а одет, будто алкаш какой-то. Попроси кто-то примерно так же выглядящий на опохмел у ресторана, ничуть не удивился бы.

– Прошу подойти и выбрать пистолеты, – Вяхирев обратился ко мне. – Князь, так как вас вызвали, вам первому и решать, каким оружием будете пользоваться. Все проверено накануне в оружейном магазине, снаряжено при нас боеприпасом оттуда же. Мастер сам все сделал и гарантировал исправность пистолетов и надежность пороха и пуль.

Взял дальний от меня. Хотя выглядели они совершенно одинаковыми. И тут же, я не успел свой до конца вытащить, второй схватил граф. Что ж ему так неймется? Жажда закрыть гештальт? Ради каких-то глупостей люди рушат судьбы себе и близким.

Заговорил Дюпон. Потом его слова перевел Вяхирев:

– Стреляетесь на двадцати шагах. У вас будет по одному выстрелу. Начинайте одновременно по команде. Сейчас вы встанете спиной друг к другу, и когда я скажу, начнете расходиться. Через десять шагов поворачиваетесь и ждете. Команда «Тирэ» даст вам разрешение. Всё понятно?

Я кивнул.

– Ну, с богом! – сказал Максим, и перекрестил меня.

– Турнэ э марши! – рявкнул Дюпон.

И я пошел. На третьем шагу я произнес свое боевое заклинание «Чок!», и мир вокруг меня замедлился. Специально не спешил, чтобы темп ходьбы оставался прежним. Птицы начали щебетать очень неспешно, ветер тоже еле-еле дул. Дошел до десятого шага и развернулся. Монтебелло медленно, как в киселе, поворачивался лицом ко мне. Показалось, будто я вижу, как капелька пота скатывается по лбу и пропадает в левый глаз.

Правая рука графа, держащая пистолет, дернулась, будто он собрался поднять оружие до команды, но сразу же опустилась. Потом он встал вполоборота и приготовился. Я поворачиваться не стал. Даже если каким-то чудом он выстрелит в нужную сторону, я успею уклониться.

– Атенсьон! – протяжным басом протянул Дюпон, и, дождавшись, когда мы поднимем пистолеты вертикально, продолжил: – Тирэ!

Я неспешно протянул руку и приготовился. Сейчас пальну посланнику в плечо, желательно, чтобы в кость не попало. Он дурак, мне его почти жалко.

Граф выстрелил первым. Щелкнул курок, загорелся порох. БААМ! Но я успел увидеть, что пуля пошла в воздух города Парижа. Примерно на метр выше моей головы. Нажал свой спусковой крючок. В последнее мгновение, когда прошипел порох и до расставания кусочка свинца со стволом осталось совсем немного, этот нехороший человек вдруг начал клониться в сторону. Прямо под пулю. Боже, с какими идиотами приходится работать!

Я снова выдохнул «Чок!», и мир вернул свою обычную скорость. Два выстрела сильно ударили по ушам, а граф начал падать назад, отбросив пистолет в сторону.

Все бросились к упавшему на спину Монтебелло. Дышит, уже хорошо. Бледный, одышка, но живой. Сейчас посмотрим, что там стряслось. Доктор как-то слишком медленно расстегивал сюртук. Явно парень не привык к подобным ситуациям. Такая вальяжность хороша на приеме у богатой пациентки, но не здесь. Меня же попытались оттеснить секунданты:

– Ваше сиятельство! Позвольте доктору…

– Режьте уже! – рявкнул я, не давая себя оттеснить.

Не знаю, понимает ли он русский, но вытащил из саквояжа ножницы, разрезал жилет и рубашку. Ну наконец-то. Проникающее в грудь слева, третье ребро примерно, между среднеключичной и передней подмышечной линиями. Уже припухло вокруг раны. Подкожная эмфизема? Доктор нажал пальцами на опухоль, раздался характерный звук снежного хруста. Она и есть. Пневмоторакс у нас. С учетом характера ранения – гемопневмоторакс, кровь там точно в плевральной полости будет.

– Максим, скажите этому коновалу, пусть шевелится быстрее! Дренаж надо ставить!

При словах про эту манипуляцию у коллеги появились странные взгляды. Я бы расценил их как панические, но кто знает, может, он просто осматривает окрестности в поисках чего-то? Блин, как студент на экзамене, когда ответ не знает. Но лучше бы руками работал. А то ситуация требует не то чтобы молниеносного реагирования – граф-то уже синеет. Если ничего не делать, то Монтебелло может и того. А не хотелось бы.

Молчание затягивалось вместе с бездействием. Появилось желание быстренько отодвинуть местного эскулапа и заняться делом самому, но я вдруг вспомнил обстоятельства знакомства с графом Шуваловым. Сейчас то же самое, только в зеркальном отражении.

– Скажите коллеге, что я готов оказать ему помощь, – сказал я Вяхиреву. – У меня большой опыт лечения подобных ранений.

Мой секундант перевел, и доктор взглянул на меня с благодарностью. И облегчением. Вот и славно. Саквояжик… Что тут у нас? Ага, новомодный тонометр имеется. Великолепно. Я подал его коллеге и попросил измерить давление. Всё при деле будет, да и секунданты потом претензии предъявить не смогут.

Монтебелло что-то бормотал, и Вяхирев перевел:

– Просит помочь быстрее и клянет вас на все лады.

– Да он и по-русски неплохо говорит, захочет, скажет.

Так, вот и искомое. Скальпель, иглодержатель, шовный материал. Инструменты в крафт-бумаге, нитки с иголками в склянке. Со спиртом. Карболочка, судя по амбре. Смажем края раны, раз у нас больше ничего толкового. Запах специфический, но что поделаешь? Зато эффективный антисептик. Стоп, а трубка дренажная? Так вон, у аппарата Баталова позаимствуем. Он пока не нужен.

– Сто десять на семьдесят, – доложил Вяхирев.

– Очень хорошо. Давайте сюда тонометр, используем трубку оттуда. Доктор пусть сделает раненому морфий, а вы поищите емкость с водой, нам же надо куда-то дренаж окунуть.

Трубку я промыл спиртом и опустил в него. Минут пять как раз и полежит. Да, ненадежно, но что, если другого нет под рукой?

Графа обезболили, по крайней мере стонать он стал потише. Вяхирев вернулся от извозчиков, гордо выставив перед собой ополовиненную бутылку с вином. Улыбка, будто он только что мир спас. Да уж, поистине полевая хирургия с применением всех доступных подручных средств. Ладно, до больницы довезут как-нибудь.

Обеззаразил края раны, разрезал скальпелем кожу, и начал вводить дренажную трубку…

В гостинице меня ждали. Агнесс стояла у окна и высматривала своего мужа. Ага, заметила, немного оживилась. Но ненадолго. Я помахал ей букетиком фиалок, и спрыгнул с экипажа. Может, у жены на них аллергия? Как-то странно она на меня смотрит. Примерно как мама в детстве, когда оценивала способ и объем телесных наказаний за сожженный соседский сарай. На всякий случай, я осмотрел одежду. Вроде бы в крови графа не запачкался, руки отмыл… Но чует мое сердце, что простой разборкой сегодняшняя «разминка» не закончится. Ничего, переживем. Может быть. Но лучше поспешить, так у противника будет меньше времени на продумывание атаки.

– Монсеньёр! – окликнул меня портье, низко кланяясь.

– Что там? Я спешу! – бросил я, не замедляя шаг.

– Вас ожидают!

Навстречу мне из кресла у окна поднимался мужчина с густыми усами, шикарной эспаньолкой и высокими залысинами. В руках он держал трость и шляпу. У его ног стояло целых два чемодана. Я заметил наклейки с надписью «Genève». Швейцарский город, в который и я и сам скоро собирался.

– Господин Баталов? – бородач сделал два шага вперед, улыбнулся. По-русски он говорил без акцента, и я понял, что на сей раз судьба меня снова свела с соотечественником.

– Он самый. А вы…

– Разрешите представиться. Плеханов. Георгий Валентинович.

Честно сказать, я растерялся. Сам Плеханов?! Человек, который отечески «хлопал по плечу» самого Ленина? Главный «мозг» всей заграничной социалистической тусовки?!

– Вы от Хавкина? Он вас имел ввиду?

Сказал я это громко и сразу понял – ну не в лобби же отеля вести такие разговоры! Во Франции полно агентов Охранки. Утром в куплете – вечером в газете. В Питере уже будут знать все к обеду. Такие «монстры» как Плеханов, выпасаются наружкой в режиме нон-стоп. Хотя сколько тех агентов по Европе? Пара десятков? Но где гарантия, что кто-то из них не рядом сейчас?

Но похоже Георгий Валентинович не волновался. Да и в лобби было пусто.

– У меня есть даже лучшая рекомендация, чем Владимир Аронович. Хотя да, с ним я имел недавно обстоятельную беседу о вас.

– Что же за рекомендация?!

– Мой племянник. Николай Семашко. Очень вас хвалил в письмах! Баталов то, Баталов се… Блестящий ум, огромная работоспособность!

– Вы дядя Николая?! – я никак не мог прийти в себя. Как все тесно сплелось-то… И Николай мне ни полусловом не обмолвился! Очень нехороший человек… А я его еще от каторги отмазывал.

– Да, мать Никсы – моя родная сестра.

Забавно, что Плеханов сокращает имя племянника на царский манер.

– Наверное, нам нужно найти какое-то место для обстоятельной беседы, – наконец сообразил я. – Вы уже разместились в отеле?

– Нет, только недавно приехал.

– Заселяйтесь и через час жду вас в местном ресторане. Лягушачьи лапки пробовали?

Георгий Валентинович засмеялся:

– Нет. И думаю, тут их не подают.

Такого не проведешь! Видит на сто метров под землей.

– Ты куда пропал?!

Говорить Агнесс о дуэли или нет? Вот в чем вопрос. Прямо дилемма шекспировского масштаба.

Супруга стояла в дверях спальни. Щёки раскраснелись, волосы слегка растрёпаны – видно, она даже не успела привести себя в порядок. Одета в домашний халатик, который очень так призывно распахнут в районе декольте.

– Ты только не волнуйся, пожалуйста…

– Мне уже не нравится начало! Где. Ты. Был?! Не надо мне говорить про разминку. Я уже подумала, что ты любовницу завел, но от тебя пахнет порохом и карболкой. И рукав испачкан… это кровь?

Решил, что скажу. Дуэль не скроешь – о таком пишут в газетах.

– Одним словом…

На меня напал ступор, но я все-таки сумел с собой справится, начал повествование с Москвы. Ходынка, бал у посланника, письмо с гильотинами… Чем дальше рассказывал – тем больше распахивались глаза Агнесс.

– Поверить не могу! Ты вызвал на дуэль графа Монтебелло?!!

– Это он меня вызвал. Тому десятки свидетелей. Я с ним встречи не искал.

– И вы сегодня утром стрелялись?!?

Здравствуй, капитан Очевидность. Но не время ерничать. Если жене хочется получать ответы даже на риторические вопросы, лучше так и сделать.

– Да. В Булонском лесу. Граф ранен, оказали ему помощь, отправили в больницу.

– Боже мой! – жена прижала руки ко рту – А ты? Чья это кровь?

Я осмотрел одежду. Все-таки испачкался.

– Не моя. Надо переодеться. Кстати, у меня встреча очень скоро. Приехал дядя Николая.

Губы у Агнесс дрожали, но она держалась.

– Я с тобой!

– Но разговор, скорее всего, пойдет о скучных вещах. Политика и прочая ерунда.

– Милый, даже если вы будете рассказывать друг другу таблицу логарифмов, мне все равно. Главное, что я буду рядом с тобой. Твои утренние отлучки закончились. Имей ввиду.

И вот как тут поспоришь? Тем более, если понимаешь, что всё-таки чувствуешь вину за недавнюю ложь.

– Должен предупредить тебя, что господин Плеханов – противник царской власти. Он эмигрировал много лет назад именно из-за своих убеждений.

– Он что, анархист? Которые бросали бомбы в императора?

– Нет, политик. Только языком болтает.

– Тогда не страшно.

– Как раз нет. Эти самые страшные. Ну, сколько твой антихрист убьет? Двух, трех? Много десять А эти товарищи со светлыми лицами…

– Как ты сказал? – Агнесс заулыбалась. Ну вот! Буря миновала.

– Со светлыми лицами. Они же за народ, за светлое будущее. «Мы наш, мы новый мир построим», – меня понесло и я даже напел строчки из Интернационала. – Так вот, любой новый мир создается этими «кто был никем» исключительно на горах костей…

Похоже, гимн пролетариев всех стран еще не стал популярной песней, жена посмотрела на меня чуть недоумевающе.

– То есть дядя Николая плохой человек? Зачем мы тогда с ним встречаемся?

– Победить зло можно, только его познав. Кстати, Плеханов не так уж и плох. Уверен, он тебе даже понравится.

Я мысленно перекрестился. Моему кораблю удалось проскользнуть через рифы и переключить жену на более актуальную тему.

Георгий Валентинович был само очарование. И это несмотря на явно старый пиджак со следами перелицовки и сильно потертый галстук. Ничуть не удивившись присутствию Агнесс, галантно представился, поцеловал ручку. А когда узнал, что моя жена родом из Вюрцбурга, выдал витиеватый спич на немецком. Про красоту готической архитектуры. Ну и про барокко с рококо. Но даже я, знаток начального уровня, уловил резкий акцент. Швейцарские гортанные интонации звучали сурово и неуклюже по сравнению с мелодичным франконским говором Агнесс.

– Господин Плеханов, – не удержалась она, с улыбкой обратившись к нему. – Вы провели столько лет в Швейцарии, что акцент выдал вас за секунды.

– Что ж, мадам, – ответил он, мягко улыбнувшись, – наверное, это лучше, чем выдать все тайны социализма.

Пока ждали наш заказ, болтали буквально ни о чем. В основном говорила Агнесс, рассказывая историю о моем скромном участии в открытии профессора Рёнтгена.

Ресторан оказался уютным, с тщательно выдержанным стилем бель-эпок. Даже электричество еще не провели. Мягкий свет газовых ламп приятно освещал стол, за которым мы расположились. Рядом потрескивал полешками небольшой камин. В летнюю жару могло показаться чересчур, но очаг не грел, только демонстрировал огонь. Плеханов явно чувствовал себя в своей тарелке – вежливый, уверенный, но при этом… усталый какой-то, что ли? Под глазами тени, дышит как-то дергано…

– Честно признаться, никогда не думал, что Николай может состоять в переписке с вами, – начал я, стараясь придать голосу нейтральный тон. – Но, боюсь, письма из России, особенно к вам, наверняка тщательно проверяются. И у него биография слегка подпорчена – после истории с полицейским надзором. А ведь он – очень талантлив. Жаль будет, если его карьера прервется.

Георгий Валентинович, развернув салфетку, взглянул на меня с лёгкой улыбкой.

– Любой запрет рано или поздно начинают обходить. Из Куоккалы, к примеру, послать письмо – совершенно безопасно. Два часа на поезде из Петербурга, и вы вне досягаемости Охранного отделения.

– Вне досягаемости? – я сдержал недоверчивую усмешку. – Если не считать их заграничных агентов.

– Ах, но тут главное – не походить на типичного русского революционера, – Плеханов широко улыбнулся. – Мы, знаете ли, не все носим бороды и суконные костюмы.

Отпив вина, я кивнул. Подход философа был разумным, но чувство тревоги не отпускало. Мне казалось, что разговор вот-вот перейдет к деликатной теме. Когда уже меня в спонсоры революции позовут? Стать в один ряд с Морозовым, Шмитом, Рябушинским? Отмазок сто штук заготовлено, я в эту игру вступать не собираюсь. Но и рвать связи так резко не хотелось бы. Умные люди заранее подкладывают себе соломки на любой поворот событий.

– Скажите, князь, вы же участвовали в операциях по установке бронхоблокаторов? – внезапно спросил Плеханов за основным блюдом, когда мы уже закончили «тейбл-ток» и даже слегка пообсуждали политику.

Я на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки:

– Конечно. Наверняка Николай писал вам об этом. Собственно, из-за последствий операции я и оказался здесь. Но это подходит далеко не всем пациентам.

– Вот как. А если конкретно – мне? – несмотря на вроде бы ироничный посыл, видно было, что именно к этому вопросу наш гость и вел разговор.

Ого! У Плеханова туберкулез?! А по виду и не скажешь… Хотя эта общая бледность как бы намекала.

– Сложно сказать, Георгий Валентинович. Для этого необходимо обследование: рентген лёгких, анализы, тщательная оценка состояния здоровья. Операция требует определённых ресурсов организма, и если их недостаточно, последствия могут быть хуже, чем само заболевание. Да и делают ее пока… да пока нигде, пожалуй.

Философ кивнул, задумчиво постукивая пальцами по бокалу.

– Мне хотелось бы услышать от вас честный ответ: вы считаете, что стоит попробовать? Ведь совсем скоро вам предложат возобновить эту практику.

– Без результатов обследований не скажу ничего. Ну и вы должны понимать: это не излечение. Только помощь организму. Никаких гарантий.

Плеханов посмотрел на меня пристально. Наверняка тренировал этот проникновенный взгляд. Затем, не сказав ни слова, он улыбнулся и поднялся из-за стола.

– Спасибо за честность. Думаю, нам обоим есть над чем подумать.

Он галантно поклонился Агнесс, вновь поцеловав ей руку, и молча вышел.

Значит, это разведка была. Вербовать позже начнут. Но кто сказал, что я кого-то ждать буду?

Зато Агнесс Плехановым осталась просто очарована. И галантный, и умный, и всё прочее. Мне на секунду даже чуть обидно стало – от меня как-то таких восторгов она ни разу не испытывала. По крайней мере не говорила. Нет, осознаю, мне с профессиональным говоруном на ниве плетения словесных кружев соперничать нечем. Зато я автомобилем управляю намного лучше. Георгий Валентинович, может, ни разу и не ездил на них еще.

Портье порадовал целой пачкой писем. Вот парадокс: поезда ходят медленно, а почту доставляют быстро. То есть все адресаты сначала написали в Бреслау, там Лолита собрала их в кучу и послала дальше, в Париж. Кстати, надо договориться с Вяхиревым, чтобы зашел через недельку после моего отъезда в гостиницу, мало ли чье письмо может опоздать. Шесть писем с родины! Офигеть! Вот это популярность!

– Дорогая, я корреспонденцию читать буду! – объявил я, входя в номер. – Это насухую делать категорически нельзя. Надо еще вина заказать. Или шампанского.

– Насухую? Я не поняла.

И как ей это объяснить?

– Мы должны быть мокрыми?

– Изнутри.

– А…

Тут мне пришла в голову отличная идея. В нашем номере был санузел с ванной. А что если…

– Ты когда-нибудь принимала ванну вдвоем? При свечах?

Агнесс сильно покраснела. До сих пор весь наш интим был сугубо целомудрен. В постели, под одеялом… Максимум на диване в неглиже – благо нынешние женские панталоны позволяют заниматься любовью, не снимая их.

– Нееет.

– А я могу еще на граммофоне поставить какую-нибудь музыку. На твой выбор. Ты меняла иголку?

– Нет, замени. Ну тогда «Лебедя» Сен-Санса. Это очень чувственная мелодия, – супруга еще больше покраснела, провела языком по губам. Тут уже завелся я.

Пока наливалась вода в ванну и пенилась пена, я помог Агнесс раздеться, сам быстро скинул костюм. Боже, какое счастье, что в гостинице есть свой бойлер! Я бы не выдержал, ожидая, пока слуги натаскают горячую воду.

– А это прилично?

В последний момент жена попыталась пойти на попятную, но было поздно. Я уже обхватил ее за талию и подвинул в сторону ванны.

Потом мы просто расслабленно лежали в воде, а я подумывал, что зря не успел заказать вина. Оно было бы сейчас кстати.

– А от кого письма? – первая очнулась Агнесс.

Пришлось вставать, вытирать руки, разбирать корреспонденцию. Благо читать все это можно было обратно в ванной.

– Сейчас расскажу. Так, Склифосовский. Ну это, наверное, про царя и дела в министерстве. Ого! Джевецкий. Это точно про лодку. Семашко, племянник твоего любимца Плеханова.

– Никакой он мне не любимец! Просто отметила, что галантный и вежливый. Совсем не похож на революционера.

– Ну не дуйся, – поцеловал я Агнесс в мокрую шею. – Следующее письмо от Антонова Славы, это по работе. Моровский, не знаю о чем. И Великая княгиня Елизавета Федотовна.

Я погрузился в чтение. Николай Васильевич письмо написал – будто историю болезни заполнял. Всё коротко и по делу. В министерстве продолжается вялотекущий дурдом. Денег после известных событий совсем не дают, даже самые основные проекты приходится замораживать. Понемногу помогают жертвователи на местах, купцы, большей частью староверы, да чаеторговец Высоцкий не дал засохнуть пастеровским станциям. Ага, еще Келер подкинул. Но тайком. Опасается.

Отставленный от двора бывший лейб-медик Цыцурин приходил проситься на службу, увы, достойного места для него не нашлось. Я хохотнул. Интересно было бы посмотреть на эту сценку. Федор Степанович что, совсем из ума выжил? Или он думал, что о его роли в той мерзопакостной подставе никто не знал? Можно было поступить тоньше – взять на службу, а там уже макнуть в известную субстанцию с головой. Но Склифосовский не тот человек. Да и я сам такого делать не стал бы.

Джевецкий интересовался: что делать с лодкой? Всё готово почти, и если я планирую начинать эксплуатировать судно, то пора приступать к найму и обучению экипажа. Очень мудрая и своевременная мысль. Пока туда-сюда, ходовые испытания и прочее, времени пройдет немало. Хорошо хоть, оставленных денег хватает на эти нужды. Если что, переведу, банки работают, бастовать не собираются. Поставил себе отметку в голове написать Макарову. С него все началось – пусть им и закончится. Может адмирал помочь с наймом капитана и персонала? Да, конечно, может! Найдет кого-нибудь из отставников. Поди, еще живы командиры крепостных подлодок.

Николай оказался автором самого подробного на данный момент письма. В деталях рассказывал об обстановке в особняке, жаловался, что у нескольких клоунов и одного губана обнаружилась белоточечная сыпь. В связи с этим планируется полная чистка аквариума с заменой грунта, растений и промывкой оборудования. Также по совету зоологов всем больным прописаны ванны с эвкалиптом и корой дуба. После рыбок Семашко несколько запоздало сообщал, что ко мне может обратиться его родственник по поводу лечения от чахотки. И лишь в самом конце пространного послания я узнал, что Николай Васильевич, всегда вежливый и степенный, кричал на Цыцурина, употребляя совершенно не свойственные ему слова, а потом вытащил Федора Степановича из кабинета за шкирку и даже толкнул при этом, так что бывший лейб-медик чуть не упал. Судя по всему, последствий инцидент не имел – иначе бы мне о нем написал Склифосовский.

Одна весть радостнее других. Наконец-то получен стабильный штамм пенициллина, годный для промышленного производства. И заслуга в этом – целиком Славы Антонова. Попросившие помощи деятели с казенного предприятия оказались, по выражению моего заведующего лабораторией, совершенно бездарными специалистами, неспособными даже создать нормальные температуру и влажность. А как пришел мудрый руководитель, да все поправил, так сразу счастье и наступило. На первое сентября намечен пуск завода, который должен начать производить стратегический запас. Я прикинул в уме. Год, полтора им раскрутиться, выполнить все мои договоренности с Великим князем. После чего можно объявлять об открытии и запускать лекарство в продажу. Сначала мелкими партиями, по очень высоким ценам. И как только секрет будет обнародован – уже массовое производство, чтобы задавить всех конкурентов низкой стоимостью. Еще одна галка в уме – написать Келеру. Пусть тоже начинает готовиться. Возьмет список оборудования у военных медиков и начнет закупки.

Эх, а ведь выпусти мы это дело в свет, уже шла бы «гонка вооружений» по поиску других лекарств с подобным эффектом. Ага, и резистентная неубиваемая флора появится на несколько десятков лет раньше. Помнится, за дуст, который ДДТ, дали нобелевку. А потом обещали еще десяток за устранение последствий.

Моровский был крайне лаконичен. Прислал статью, написанную совместно с физиком Умовым о вреде, наносимом икс-лучами в большой дозировке. Судя по тексту, несчастных мышек и кроликов облучали чуть не сутками. Фотографии уродцев прилагались. Надеюсь, это вызовет дискуссию и новые исследования, а не случится так, что она затеряется. Но я этому произойти не дам. Перевод прямо сегодня отправлю Рёнтгену с обязательно просьбой связаться с Марией Кюри и другими физиками, работающими в этом направлении. Надеюсь, что его поддержка будет получена. Я с ним совсем недавно на эту тему разговаривал.

А вот Лиза, снова прикрывшись именем своего дворецкого, донесла вести с высоких орбит. Нет, сначала о детях, о материнских хлопотах, приветы Агнесс, сожаление, что не может сейчас выехать в Европу. И только потом последовала печаль о погибшей сестре, а также известие, что Николай, самодержец наш миром помазанный, пребывает в черной меланхолии, периодически отказывается от приема пищи, и совсем ничем не интересуется. Врачей к себе не подпускает на пушечный выстрел, кричит на них и только крайне ограниченный круг лиц имеет доступ к нему. Одному лишь Сергею Александровичу удается выбить ту или иную визу на документах.

Интересные дела… Я ни разу не психиатр, в депрессии понимаю примерно на уровне полетов в космос – только внешние проявления и основные принципы. Но что будет, если император того, скончается? Или сойдет с ума? Следующим ему наследует братец Михаил. Если, конечно, закон о престолонаследии не похерят и не создадут какой-нибудь Регентский совет. И вообще: там у них, похоже, давно все застряли в басне дедушки Крылова «Квартет». А вы, друзья, как ни садитесь…

Агнесс, вдохновленная чужим эпистолярным творчеством, сама села за письма. Я до сих пор поражаюсь отношением дам к этому виду связи. Для них написать пространное послание на трех листах, да еще специально надушить, поставить сургучную печать – совершенно естественное занятие. Вот и жена моя села, разложив письменные принадлежности, и строчит как из пулемета. Вид у нее при этом довольный донельзя. Она даже кончик языка высунула от усердия.

– Кому пишешь? – спросил я. – Какое-то у тебя очень интересное выражение лица сейчас.

– Марте Беккер.

– Кто это? Не помню, чтобы такая приходила в гости.

– Не хватало еще видеть ее в моем доме, – при этом жена поставила жирнючую точку, с небольшими брызгами. – Последние лет пять эта негодяйка потратила на отравление моей жизни. Это правильно по-русски?

– Лучше бы сказать «хотела отравить мою жизнь». И в чем заключались ее козни?

– Ну-у-у-у, – Агнесс смешно сморщила свой симпатичный носик. – Постоянно говорила, что я даже замуж вряд ли выйду и ждет меня судьба старой девы.

– Что теперь?

– Вышла за чиновника, выполнявшего работу бухгалтера у епископа. Пару месяцев назад его поймали на растрате. И вот я пишу ей слова сочувствия и между делом рассказываю, как провожу время в Париже.

– А ты жестокая, – засмеялся я. – Напоминай мне иногда, чтобы мы не становились врагами.

– Ну тебя я просто убью. У нас много книг по хирургии, наверняка там где-нибудь написано, как сделать это быстро.

Я спросил разрешения прочитать послание, взял его. А слог-то у Агнесс весьма и весьма! В тексте обычного письма была завязка, кульминация, развязка… И даже смешные шутки. Я в удивлении посмотрел на супругу. Та оттирала пальцы от чернил.

– У тебя есть чувство слога!

– Мерси! – Агнесс встала, сделала шутливый книксен. – Пойду, прослежу, как слуги упаковывают вещи. Еще помнут шляпки…

– Подожди! – мне пришла в голову идея. – Если ты так быстро и хорошо пишешь, почему бы тебе не попробовать себя в литературе?

– О! Вышла замуж за русского – в комплекте идет великая русская литература. Как мило! А это правда, что ты знаком с Толстым?

– Нет, только с Чеховым переписывался. И я говорю без шуток! Что мешает попробовать?

Агнесс нахмурила лобик:

– В каком же жанре творить?

– Детектив! – решился я. – Представь, как возбудится публика, если появится «дамский» Конан Дойль.

– А Шерлока Холмса, – подхватила Агнесс, – мы сделаем Шарлоттой Холсмвуд!

Мы засмеялись, я сел за стол, взял листок бумаги.

– Шутки шутками, но женщины-детектива еще не было. Это будет свежо!

– Нужен сюжет, – пожала плечами супруга.

– И герои!

Вдруг у меня в памяти всплыл фильм Говорухина «Десять негритят». Абдулов, Зельдин… Я быстро нарисовал кружочки на бумаге, подписал их выдуманными именами и фамилиями. Смотришь, наследникам Агаты Кристи не придется выдумывать политкорректные названия для романа. И жена занята будет. Не все же ей пылесосить магазины! Под кружочками поставил род занятий – судья, доктор, генерал, полицейский в отставке… Начал вспоминать как судья убивал гостей. Цианистый калий в виски, стрихнин в лекарствах… Да тут целый медицинский детектив получается!

Агнесс встала позади меня, положила руки на плечи.

– Она сама повесилась?!

– Подожди минуту. Сейчас допишу.

Я не отвлекаясь, продолжал быстро писать – теперь ход дошел до черных дел героев в прошлом. Убийство ребенка учительницей, осуждение невиновного полицейским и прочее и прочее. Ага, что-то вырисовывается. Я поставил стрелки между кружочками, кто кого убил по ошибке, кто кого подозревал. Потом показал листок Агнесс:

– Герметичный детектив. На острове. Старый судья решает покарать плохих людей, чьи истории он знает из своей практики. Инсценирует первым свою смерть и начинает тайком расправляться по одному с каждым из гостей виллы. Сбежать с острова нельзя – шторм.

Агнесс наморщила лобик.

– А чем все заканчивается?

– Полицейский инспектор пишет отчет и не может понять, кто был убийца и что вообще случилось. Судья в финале кончает с собой выстрелом на вершине скалы. К пистолету привязан веревкой камень, после выстрела он падает в море. Убил он себя или его убили – не понятно.

Деталей финала у Кристи я не помнил, в памяти лишь осталось хитрый поворот с самоубийством судьи.

– Такое я, пожалуй, могу написать. Только мне непонятна мораль.

– Невозможность скрыться от прошлого. Каждый из героев скрывает тяжелую тайну – преступление, которое они совершили. Или к которому были причастны, но так и не понесли наказание. Ну, и возмездие не всегда бывает справедливым.

– Это ты про судью?

– Про него.

– Как тебе такое в голову пришло?!

– Читал в газете дело судьи, – соврал я. – Который решил поправить свои судебные ошибки сам.

– Хорошо, я попробую написать. Сюжет меня заинтересовал!

Ну вот и отлично. Нашел занятие супруге.

Желание Агнесс контролировать мужа ожидаемо быстро затухло. Даже на встречу с Ильей Ильичом Мечниковым не пошла. Когда Плеханов прислал записку с просьбой о следующем рандеву, она надумала отправиться на экскурсию в Лувр. Джоконду я видел в виде многочисленных репродукций, так что решил, что не очень много и потеряю. Да и место встречи – рядовое кафе. Марте Беккер о таком не напишешь. Пришлось даже уточнять у портье, где это.

Когда я вошёл в зал, Плеханов уже ждал меня. Встал из-за углового столика, поприветствовал. А главный марксист скромен в запросах: полупустая чашка кофе и самая дешевая булочка. Георгий Валентинович выглядел так, словно мог бы читать лекцию об аскетизме – ни тени жалобы, хотя простота его заказа говорила сама за себя.

– Как-то вы совсем уж неприглядный аперитив выбрали, – заметил я, усаживаясь напротив.

– Простая пища удовлетворяет простые потребности, – отозвался он с лёгкой улыбкой.

– Заказать что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Хорошо, закажу то же, что и вы.

– Бросьте, не стоит. Скажите лучше, что вы думаете об операции?

– По-прежнему ничего конкретного. Ситуация не изменилась за это время. Наверное, можно вернуться к разговору через пару месяцев. Напишите мне в Бреслау, и я дам вам знать, когда вы сможете приехать.

– И сколько это будет стоить?

– Один рубль. Вы меня крайне заинтересовали, не предприняв попыток завербовать в свою секту. Признаться, я уже внутренне стал готовиться в пространным цитатам из Маркса и призывам к борьбе за народное счастье.

И попробуй мне только заикнуться о спонсировании революции, никакой операции не дождешься. Наверное, эта незатейливая мысль довольно явно читалась у меня на лбу, и Георгий Валентинович справедливо решил, что собственное здоровье несколько важнее, чем абстрактные идеи.

– Какая секта, Евгений Александрович? – весьма правдоподобно удивился Плеханов. – Я бы сказал: дискуссионный клуб.

Мне его даже жаль стало. Вот так живи десятки лет в чужой стране, да еще и без особого достатка. Одна только гордость и упрямство остаются, чтобы не махнуть на себя рукой. Оружие это сложное, но я знал, как его обойти. Гораздо сложнее было бы помочь, не задевая его достоинства.

– Вы не хотите показаться мне обязанным, но позвольте спросить: как обстоят ваши дела?

Он отставил чашку, которую вертел на столике до этого, и в его лице мелькнула тень усталости.

– Честно? В последнее время не блестяще. На эту поездку я занимал у знакомых. С лекций я получаю в основном благодарственные письма, а не гонорары. И издание «Социал-демократа» тоже на мне.

Я кивнул, будто это было вполне ожидаемо. В голове уже выстраивался план, как обойти его упрямство.

– Георгий Валентинович, мне кажется, что вы себя недооцениваете. Позвольте предложить следующее: мне предстоит поездка в Базель. Планируются лекции в местном университете. Это удобно совпадает с вашими планами, не так ли?

Он посмотрел на меня с осторожным интересом.

– Возможно.

– Тогда почему бы вам не поехать с нами? Я с радостью покрою все ваши расходы. Это не просто помощь, а своего рода инвестиция. Заодно осмотрю вас – делать операцию или не делать…

Его взгляд стал острее, будто он пытался понять, есть ли в моём предложении скрытые намерения.

– Уж не хотите ли вы сделать меня зависимым от вашей щедрости?

– Совсем нет, – ответил я спокойно. – Вы – важный человек, Георгий Валентинович. Ваши идеи заслуживают быть услышанными. К тому же, дорога в Базель для нас ничего не меняет, а для вас – большое облегчение.

Он раздумывал долго, и я молчал, давая ему пространство. Наконец он слегка кивнул.

– Хорошо. Приму ваше предложение, но только с условием: я постараюсь вернуть вам долг.

Да ладно, можно было и не пытаться. Что это за революционер, который еще и про долги помнит?

А я? Зачем затеял этот аттракцион невиданной щедрости? Ну на билет подкинуть – это как милостыню дать. А операция? Спишем на тренировки. Пока сейчас покатаюсь – в планах Базель, Милан, Болонья, Рим, потом вернусь, разгребем текучку, вот как раз через пару месяцев и начнем тренировки.

– Пусть будет так. Хотя, надеюсь, вы потратите свои гонорары на что-то более полезное.

– Благодарю, князь, – сказал он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто вежливость. – Вы удивительный человек. Немногие способны дать, не ожидая ничего взамен.

Кто-то постучал в дверь номера, не очень громко, но довольно уверенно. Коридорный и портье тихо скребутся по-собачьи, как бы извиняясь за беспокойство заранее, но тут звучало иначе. Так как я стоял буквально в паре шагов, то вполне демократично открыл сам.

На пороге стоял посланник Родины. Официально так, в посольский мундир одет! Посетитель кивнул, и браво, по-гусарски, щелкнул, блин, каблуками. Я едва удержался от усмешки. Глашатай выглядел лет на сорок. Для ветерана маловато, для мальчика на побегушках – многовато.

– Князь Баталов? – спросил он.

Густой, ровный голос, почти без эмоций. Диктор Юрий Борисович Левитан нервно курит в сторонке. А внешне… Полноват слегка, усики под крючковатым носом жиденькие. Короче, имеется несоответствие внешности и голоса.

– Я. С кем имею честь?

– Советник посольства Российской империи во Франции Бородай. Ваше сиятельство, посол во Франции его высокопревосходительство барон Моренгейм, приглашает вас посетить посольство, – и подал визитку.

– Как скоро? – поинтересовался я, пряча раздражение.

Я никакого Моренгейма не знал и о его существовании не подозревал. Да и посольство… как-то я не считал себя связанным с этим учреждением. Ибо являюсь лицом частным и отмечаться в официальных конторах не обязан.

Посыльный вздохнул потихонечку, чувствуя, наверное, что сейчас начнется самая трудная часть разговора. Ему явно не хотелось произносить дальнейшее, но кто ж его спрашивал?

– Ваше сиятельство, если возможно, незамедлительно.

Сейчас, только разгон наберу. Нашли пионера, как же. Начальник вызывает, эка невидаль. Но не мой.

– Сегодня никак. Занят. Давайте… – я сделал вид, что задумался, вспоминая напряженный график. – Хорошо, завтра к полудню. Если господина посла это время не устроит, прошу телефонировать, портье передаст мне. Не смею задерживать.

Посыльный кивнул, поклонился коротко, и ушел. Ответ на грани хамства проглотил и не подавился.

Ни разу я с послами не встречался. Да что там, даже дипмиссии повещал в прошлой жизни исключительно в целях получения виз. Что этому барону от меня надо? Вряд ли он воспылал желанием поздравить лично с почетным академическим званием и порадоваться за достижения отечественной науки. В таких случаях ограничиваются коротеньким благодарственным письмецом, которое с начальственным организмом контактирует совсем недолго – пока тот ставит свою подпись. Значит, у нас проявление профессиональной солидарности. Посол посла…

Естественно, прибыл я с легкой задержкой. Минут двадцать, не больше. А всё жена, которая почему-то решила, что меня там сейчас закатают в ковер, и отправят на родину для расправы без суда и следствия. Еще ни одного детектива не написала, а профессиональная деформация есть. В итоге поехала со мной, успокоив тем, что подождет меня в коляске. Согласился – задерживаться в мои планы не входило.

А неплохо так посольские тут устроились. Шикарный особняк в центре, большой двор. Имперская мощь и величие. Не Андорра какая-нибудь.

– Князь Баталов, к его высокопревосходительству, – сказал я лакею, отдавая цилиндр и трость.

Провели в приемную, секретарь, молодой человек с совершенно не запоминающимся лицом, на котором читалось исключительно чувство собственного величия максимальных уровней, открыл дверь, и объявил:

– Ваше высокопревосходительство, его сиятельство князь Баталов!

Причем умудрился к начальнику обратиться подобострастно, а мой титул, который слегка повыше баронского, произнести, будто я в долг просить пришел пятнадцатый раз. Парня понять можно, Баталов скоро с горизонта исчезнет, а начальник останется.

Моренгейм встал, но из-за стола не вышел. Кивнул только, и поздоровался сухо и холодно:

– Рад видеть вас, князь. Прошу, присаживайтесь, – и показал на кресло напротив.

Посол был в летах. За семьдесят, точно. Жидкая растительность в верхних слоях щедро компенсировалась выдающимися бакенбардами. Взгляд цепкий, жесткий, чем-то напоминает министра Громыко, знаменитого «господина нет».

Креслице, кстати, так себе. И секретарь с напитками не спешит. Не очень-то жалует отчизна сограждан вдалеке от родных осинок.

– Я пригласил вас, князь, чтобы выразить неудовольствие по поводу вашего поединка с графом Монтебелло…

– Извините, что перебиваю. Давайте сразу выясним: это официальная позиция Его Императорского Величества, или ваша личное мнение?

– Вы даже не можете себе представить – пропустил мой вопрос мимо ушей «высокопревосходительство» – сколько сделал граф для развития добрососедских отношений между нашими странами!

Значит, второе. За дружбана решил вступиться. Ну, получи.

– Отчего же, как раз могу себе представить. Этот господин хотел уронить авторитет Государя, после трагических событий, случившихся во время коронационных торжеств, – я перекрестился, вынудив и посла сделать то же самое, – попытавшись заманить его на бал. И только мудрость Его Императорского величества не дала нанести урон репутации Императорского дома в самом начале царствования.

– Я наслышан об инциденте в Москве, – медленно произнес барон. Не ожидал? Сейчас любое слово против будет значить несогласие с дважды упомянутым лицом.

– Тогда вы, наверное, знаете, что я выполнил волю Государя, и отказался от поединка. Даже принес извинения господину Монтебелло.

– Я хотел предупредить вас от опрометчивых поступков… – посол явно растерялся, разговор ушел с заготовленного курса. – Французская пресса… есть сведения…

– Барон, мнение бульварных газеток меня волнует меньше всего. Я защищал свою честь. Она важнее листочка плохой бумаги с напечатанными на ней буквами. Вы согласны?

– Да, но…

– Тогда и обсуждать нечего. Намного хуже было бы, если французские газеты написали, что российский князь – трус. Вот это точно нанесло бы урон нашим взаимоотношениям.

Тут конечно, все «на тоненького», но Моренгейм купился, закивал.

– В такой трактовке…

– А другой быть и не может. Разрешите откланяться.

Спускаясь по лестнице, я вспомнил анекдот про Виссариона Белинского и извозчика. «Ишь, говна какая!» – повторил я вслед за неизвестным тружеником пассажирских перевозок, и засмеялся. Если те, кто нас не любит, ругают, значит, всё правильно делаем. И вообще, пора уже из этой Франции уезжать. Душно тут! Меня ждет свежий горный воздух Швейцарии!

Грузились на Восточном вокзале. На соседней платформе готовился к отправке знаменитый Orient-Express, обещавший преодолеть три тыщи километров до Константинополя за жалкие шестьдесят семь часов. Меньше трех суток, и мы на Сиркеджи. Можно сходить на Галатский мост, поесть балык экмек. Или его еще не придумали? Мы заглянули в спальные вагоны, оценили комфорт: дерево, бархат, всё с шиком. Но, как выяснилось, у нас было ничуть не хуже.

Нам ехать поближе, да и гастрономия по другую сторону пути не менее интересная – там предложат фондю или по-простому расплавленный сыр с разными начинками. Поезд от Парижа до Базеля идет десять с половиной часов. В купе вагона первого класса это почти не тяготит. Те же панели из ценных пород дерева, мягкие диваны, электрический свет, услужливый проводник, который угадывает желания до того, как ты их осознаешь. Ну и обязательные мелочи типа отдельного санузла и удобного столика, за которым можно поработать. Или пасьянс разложить, как Агнесс Григорьевна сделала, пока я читал. А потом – в кроватку, удобную и комфортную. Утром, естественно, чай, туалетные процедуры – и милости просим в Швейцарскую конфедерацию.

Плеханов, если раньше первым классом ездил, то явно успел отвыкнуть. Впрочем, освоился он быстро, попил чаю и даже вступил в дискуссию с Агнесс по поводу женского вопроса. Я с удивлением осознал, что супруга вполне себе подкована в социальной и экономической подоплеке дискриминации слабого пола сильным. Собственно, спора как такового даже и не случилось – оппоненты поддерживали друг друга и играли в поддавки. Плеханов считал, что с исчезновением частной собственности и капитализма угнетение женщин исчезнет само собой. Агнесс же полагала, что патриархальные нормы и обычаи еще долго будут существовать в обществе, и должно поменяться не одно поколение, прежде чем дамы получат равный с мужчинами статус.

– Не получат, – вступил в разговор я. – Если мы говорим про равную оплату труда.

– Это почему же? – удивился Плеханов.

– Потому, что капиталисту невыгодно будет платить такие же деньги мужчинам и женщинам, которые даже при всем прогрессе в плане ухода за ребенком, будут больше отсутствовать на работе. Роды, вскармливание, детские болезни… Многое возьмет на себя школа, но не все.

– Значит, не верите вы, князь, в социальную революцию? – остро посмотрел на меня Плеханов.

– Я поклонник взглядов господина Дарвина. Верю в эволюцию. Потом, вы сильно заблуждаетесь насчет капиталистов, выставляя их исчадиями ада. Поверьте, они способны меняться. Посмотрите на меня! Перед вами сидит настоящий матерый капиталист. У меня уже под сотню наемных сотрудников в России, миллионные обороты. Я не только, как вы пишете в своих книжках, отнимаю прибавочную стоимость, но и часть возвращаю обратно. Оплачиваю обучение и отпуск, выдаю пособия заболевшим. Заработная плата у меня выше рыночной!

– Да, да, – буркнул Георгий Валентинович. – Морозовы, Рябушинские даже больницы при своих предприятиях строят. Но это исключение.

– Которое рано или поздно станет правилом. Особенно если вмешается государство.

– А почему бы ему вмешиваться? Романовы и сами крупнейшие российские эксплуататоры.

– Вы тогда на что? – развел руками я. – На то и кошка в доме, чтобы мыши в пляс не шли.

Агнесс заулыбалась, достала записную книжку, карандаш. Супруга старалась фиксировать себе все неизвестные пословицы и поговорки.

– Потом вы отрицаете технический прогресс, – Плеханова надо было «добить».

– Я?!

– Да, вы, идеологи левого движения, социальной революции. Посмотрите как бурно развиваются все отрасли связанные с электричеством, двигателем внутреннего сгорания. Я вам скажу страшную вещь. В будущем в экономически развитых странах не будет той огромной прослойки пролетариата и крестьянства, которые вы наблюдаете сейчас. Автоматизация производства вытеснит ваших рабочих в сферу обслуживания. Структура классового общества поменяется. Улавливаете? Те сильные противоречия, что наблюдаются сейчас, исчезнут или сгладятся. Ну, или их специально сгладят налоговой политикой и социальными льготами для наименее обеспеченных. Выгоднее платить бедным пособия, чтобы они не голодали и не бунтовали. Скоро «романовы» это поймут. Или исчезнут с шахматной доски истории.

– Вы прямо, как пророк вещаете, Евгений Александрович! – усмехнулся Георгий Валентинович. – Боюсь, Романовы ничего не поймут!

– Тогда все это осознают те, кто придет им на смену. Поймите! Бесклассовое общество всеобщего равенства противоречит нашей природе. Вы же читали труды господина Дарвина?

– Там ни слова про людей!

– Да, но экстраполировать его выводы на нас совсем не трудно. Дети не рождаются «табула раса» – чистая доска, на котором правильно устроенное общество напишет через воспитание «правильного» человека. Как вы любите выражаться – пламенного коммуниста.

– Мы так не говорили.

– Пусть. Дети рождаются, может быть, не с такими механистическими инстинктами, как у животных, но явно с врожденными предрасположенностями. Агрессией, половым поведением… Мужчинам свойственно собираться в иерархии. Женщины обращают больше внимания на лидеров, часто отдают им свое сердце…

Я подмигнул Агнесс.

– Таким образом, и у людей тоже движется половой отбор – в долгосрочной перспективе лучше всего размножаются и выживают наиболее приспособленные. Просто у нас половой отбор идет в большей степени по умственным качествам. Но идет-то он по природным законам! И вы с ними никаким образованием и пропагандой ничего сделать не сможете.

Я посмотрел на жену – Агнесс чему-то заулыбалась, убирая в сумочку записную книжку. Потом кинула взгляд на маленькие часики на шнурке. Намекает мне, чтобы я сворачивался.

– Что же… Нам всем есть о чем подумать.

Георгий Валентинович тоже щелкнул крышкой часов, допил кофе. Его лоб прорезало сразу несколько глубоких морщин. Похоже, мне удалось заставить философа посмотреть на некоторые привычные вещи по-другому.

– Не подозревал у тебя столь прогрессивных взглядов – подколол я супругу, как только Плеханов откланялся и мы остались одни – Женское равноправие, суфражизм…

– Насмотрелась у себя в больнице – вздохнула жена – Ты большой оптимист. В Германии даже самым талантливым выше медсестры не подняться. Разве что только в акушерстве сделали поблажки.

– Женщины врачи обязательно появятся! Даже, думаю, займут основные позиции в медицине.

– Это почему же? – удивилась Агнесс.

– Более усидчивые, более ответственные.

– Ты же сам только что развернул целую теорию на этот счет?! Они вынуждены уходить в отпуск после родов! Терять в доходах и карьере.

– Во-первых, не все. Во-вторых, не забывай про государство. У бюрократии и собственников есть свои интересы.

– Меньше платить?

– Заставлять больше трудиться. В нашей с Романовским клинике женский персонал работает допоздна. Раньше приходит. Даже меньше болеет. Хотя вроде бы вирусы и бактерии лишены мозга и не могут выбирать, заражать им мужчину или женщину.

– Просто сотрудницы больше боятся потерять работу. Скрывают и ходят на службу больные.

Я покачал головой – У нас это строго запрещено. Ведется ежедневный журнал учета температуры тела.

– Вот! Ты и есть тот самый капиталист-эксплуататор!

И ведь не поспоришь. Женская логика она вот такая, да.

На перроне, пока разбирались с бесконечными шляпными коробками, Плеханов попрощался тихо и без лишних слов. Уточнил мой адрес в Бреслау и растворился в толпе. А мы, поглазев на деревянное здание Центрального вокзала, построенное в стиле швейцарского шале, пошли к извозчику.

Впрочем, оказалось, что ехать никуда не надо. Гранд Отель Эйлер, стоял прямо напротив вокзала. Багаж доверили носильщику, который с энтузиазмом доставил наши вещи на стойку регистрации, честно заработав свои два франка.

Эйлер оказался тем самым местом, где стоит остановиться, если у тебя есть на это средства. Мы заняли роскошный трёхкомнатный люкс. Ванная в нём могла бы вместить ватерпольную команду. Когда я демонстративно врубил краны и начал наливать в нее воду, Агнесс сильно покраснела.

Мебель – первоклассная, персонал вежливый и, кажется, телепатически настроенный. Говорят на понятном языке, не пытаясь превратить общение в жужжание пчелиного улья. Даже газеты тут проглаживали специальным утюгом перед тем, как выдать постояльцам!

Опасения, что шум вокзала будет нам мешать отдохнуть, не оправдались: окна люкса выходили на другую сторону, да и к вопросам звукоизоляции здесь подошли со всем тщанием.

Мы быстро освежились, пообедали и выдвинулись на разведку. Согласно рекомендациям путеводителя, начали с собора Мюнстер. На башню поднялись, на окрестности посмотрели. Красота, сказать больше нечего. Мне здесь очень нравится. Вот бывает так – приехал в незнакомое место, а через минуту чувствуешь, что вот оно, родное тебе. Я бы здесь и подольше пожил. Шпили базилик, воды Рейна, свежий воздух, все зеленое – глаз отдыхает.

– Ну что, душа моя, – спросил я Агнесс, пока мы преодолевали не очень удобный спуск по узкой лестнице, – нравится тебе здесь?

– Я – как ты, – дипломатично ответила жена. – Иголка, нитка, и всё такое. К тому же, мы только приехали. Рано о чем-то говорить.

Продолжили экскурсию походом на рыночную площадь с осмотром ратуши. Романтично постояли у средневековых ворот Шпалентор. Прошли мимо университета, в котором мне скоро предстоит выступать, и уже в сумерках вышли на Средний мост. Кораблики и лодочки на Рейне, освещенная набережная тоже впечатлили. Мое желание узнать, а каково здесь будет жить хотя бы пару месяцев, никуда не пропало.

Утром во время прогулки зашли в университет. Нас встретил чиновник с вежливой улыбкой и множеством извинений. Герр ректор пока отсутствует, будет завтра. Герр Баталофф, не переживайте, мы вас ждем, извините за беспокойство, надеемся, вы не испытываете неудобств, и прочая говорильня. Зато дали расписание выступлений, описали коллег, которые уже давно бьют копытом, желая познакомиться.

Завтра так завтра, мне спешить некуда. На уличной тумбе я увидел объявление, что в базельском зоопарке появились новые животные – предложил Агнесс закончить день прогулкой среди вольеров. И эта инициатива встретила полное одобрение. Балета и оперы мы переели еще в Питере, театральные постановки нас волновали мало. Оставался новомодный синематограф, цирк, да зоопарк. Тем более, если в последний привезли экзотических орангутанов вместе с попугаями.

Кстати, насчет обезьян. Вчера Жиган с Васей пошли в пивную. Я разрешил – переезд и всякое такое, ребятам отдохнуть надо. Зашли, взяли по паре пива, закусочку, сидят, балдеют. И тут услышали, как их местные ребята активно обсуждают. Вернее, Васю с его экзотической для этих мест внешностью. Один раз сказали «аффэ», второй. И гогочут. Тогда Жиган, набравшийся основ галантного обращения в Бреслау, повернулся и спросил по-немецки: «Кто тут такой веселый?». С непередаваемым акцентом. Но до хлопцев дошло, что вот этот, с рожей закоренелого разбойника, хочет выяснить, с кем выйти на улицу. Видать, оценили шансы против наших, и быстро ушли.

Сдал партнера афророссиянин, сам хитрованец вряд ли стал бы рассказывать. Без злого умысла, наоборот, похвалиться хотел, как здорово время провели. Вызвал обоих, сделал внушение, чтобы на конфликты не нарывались. Нам такого не надо. Может, я тут еще и почетным гражданином стану. А обращать внимание на каждого крестьянина, который дальше второй деревни от своей родной не отъезжал никогда, много чести.

Базельский зоопарк оказался вполне себе обычным – в нем даже слонов не было. Крокодилы имеются, сидят в рукотворном болотце, радуются жизни. Есть лев, довольно старый и потрепанный, а потому дрыхнущий в уголке вольера и внимания ни на что не обращающий. Мартышки всякие, горилла, парочка шимпанзе и тот самый разрекламированный орангутан. Возле приматов больше всего народу. Что толку смотреть на медведя и лося? Каждый их видел, некоторые даже в дикой природе. А тут есть шанс посоревноваться в остроумии. Мелкие обезьяны и гориллы были явно уже привычны к кривлянию публики. Даже активные макаки-резусы. Я задумался, а не подбросить ли тему резус-фактора ученикам Сеченова, которые работают с гемотрансфузией? Или подождать, пока сами дойдут? Впрочем, сейчас надо быть особенно осторожным со всем, что касается темы переливания. Уж больно чувствительной она стала для отечественных властей.

А вот новичок среди местных приматов – орангутанг – явно был не в своей тарелке. Метался по клетке, стучал кулаками по прутьям. Чем еще больше раззадоривал публику. Глядя на гримасы которой можно было в очередной раз убедиться в правильности взглядов Чарльза Дарвина. Как писал, Губерман: «Мы еще ушли совсем немного от родни с мохнатыми боками, много наших чувств – четвероного, а иные – даже с плавниками».

В какой-то момент, «оранжевый человек» оперся рукой на дверцу клетки и та… открылась! Наверняка сторож накосячил.

Рядом с нами охнула какая-то дама, загомонили остальные посетители, как-то очень слаженно подавшись назад. И вдруг вперед начала пробиваться молодая женщина с криком «Лора!!!». А вон искомая девочка, лет восьми – типичная русоволосая швейцарская медхен с двумя косичками. Стоит одна возле ограждения вольера, заворожённая происходящим. Вперед выскочил какой-то грузный мужик, быстренько, не раздумывая, поднял с земли камень, и бросил в примата. Это он напрасно. Надо бы дождаться служителя, придет профессионал, и всё сделает по уму. А так только дополнительную агрессию вызвать можно.

Собственно, мужик ее сразу и получил. «Оранжевый человек» набросился на посетителя, легко сбил того с ног. Но продолжать не стал, отошел в сторону. Агнесс сильно сжала мне руку, потянула прочь.

– Пожалуйста! Умоляю, не вмешивайся.

– Там ребенок!

Лора продолжала стоять, застыв соляным столбом возле клетки. Шум толпы усилился. Рядом бьется в истерике мать Лоры, которую схватило сразу несколько женщин, с другой стороны стонет пострадавший защитник, а все остальные кричат «Полиция, полиция!». Но не уходят. Не только русские собираются вокруг сапера, чтобы узнать, рванет, или нет. Тем более орангутан немного успокоился, легко забрался на клетку.

Лора мелкими шажками начала двигаться к нам, не сводя взгляд с примата. Ох, сейчас ему достанется. Сбитого мужика уже утащили прочь, наконец, мать схватила ребенка, спряталась в толпу. Только в этот момент Лора все осознала и начала реветь во все горло. Орангутан, которого судя по табличке у вольера, звали Густав – приподнялся, уставился на нас. Сейчас бросится. Или нет?

Я, сбросив с себя руку Агнесс, без тени сомнения вышел вперед.

Как вышел, так и остановился. Кто в гости без подарков ходит? Только законченные жлобы. Если своего ничего нет, придется воспользоваться чужим. Совсем рядом, в паре шагов, стоит брошенная тележка с яблоками. Кто-то хотел сделать небольшой гешефт, но временно самоустранился. Даже товар на газоне валяется. Если что, я потом заплачу за самовольное изъятие. Надеюсь, в полицию за это не потащат.

Поднял яблоко, а следом за ним еще два. Запас карман не тянет. И пошел к Густаву. Орангутан, кстати, никуда не делся, сидит и наблюдает за окрестностями. Взгляд не фиксирует ни на чем, зубы не скалит, не шипит. Короче, признаков агрессии вроде не проявляет. Неужели он наружу вылез только потому, что в клетке скучно стало? Я к обезьянам отношусь не очень хорошо, особенно к мелким наглым тварям, обильно присутствовавшим на всех азиатских курортах, но этот выглядит поумнее вроде. Даже бы сказал, «почеловечнее».

– Ну вот, дружище, мы и встретились, – вполголоса обратился я к нему.

Говорю на русском, потому что вряд ли примату понятна человеческая речь, а мне удобнее. Иду медленно, в глаза ему не смотрю, яблоко перед собой выставил, чтобы понятно было: это тебе, товарищ.

– Ты только не переживай, всё хорошо будет. Сейчас перекусим, время-то уже обеденное.

Толпа сзади чуть потише стала. А я приблизился уже почти вплотную, метра два осталось. И вот когда я сделал следующий шаг, продолжая монотонную тихую речь, он протянул лапу за яблоком! А потом спрыгнул вниз с клетки! Я присел на корточки, Густав устроился рядом, начал хрустеть фруктом. Ел он его быстро, прямо с сердцевиной. А я тем временем успокаивающе говорил всякую фигню. И даже решился погладить обезьяна по голове. Тот не возражал.

Тут в толпе появилась полиция, начали оттеснять народ дальше. Я нашел взглядом Агнесс, спокойно ей подмигнул. Бледная стоит, но держится. Вместе со стражами порядка прибыл какой-то не очень умный гражданин, который решил происходящее запечатлеть для потомков. Поставил треногу фотоаппарата, раздался резкий щелчок. Магний вспыхнул, ослепив нас обоих. Вот же дебил! Густав резко вскинулся, прыжком вернулся на исходную – на крышу клетки. Да еще и озираться начал по сторонам, выискивая опасность.

– Не переживай, всё в порядке, – попытался я привлечь его внимание.

Не с первого раза, и не со второго, но мягкими увещеваниями и демонстрацией следующего яблока удалось заманить Густава обратно вниз, вручить ему фрукт. Тот опять его съел в два хруста, и следов не осталось. Начал почесываться, взлохмачивая густую растительность на плечах.

И что теперь делать? Я оглянулся. До открытой калитки осталось совсем ничего, метра полтора, наверное. Медленно встал, шагнул назад, и протянул третье яблоко.

– Понравилось? Давай, не стесняйся!

Нехитрая уловка сработала, и через пару секунд мы с Густавом уже вдвоем были в вольере. И пока он ел презент, я успел выйти и, как воспитанный человек, закрыть за собой дверь.

Будто по заказу, именно в этот момент прибежал запыхавшийся служитель. Потом еще двое. Те уже бежали, раскручивая пожарный шланг. А вот торговец яблоками отсутствовал, бесхозный товар так и лежал рассыпанный на траве.

И ведь потом кто-нибудь скажет, мол, Баталов все подстроил, чтобы прославиться. Сколько меня не было? На минутку отошел всего! Но возле Агнесс уже крутился тот самый деятель с фотокамерой, и лихорадочно записывал в блокнот про «гроссер русишер хирург фюрст Баталофф». Жене я потом выговорю, естественно, нечего всяким подозрительным личностям сливать персональные данные. Подхватил Агнесс под локоток, потащил прочь. Причем провожаемый аплодисментами толпы!

– Может мне не надо писать этот детектив с островом? – острила по дороге супруга. – Можно просто записывать твои приключения!

А уже утром следующего дня, за завтраком, меня ждал сюрприз. Впрочем, ожидаемый. На первой полосе «Basler Nachrichten» красовалась фотография: я, протягивающий яблоко, и орангутан, тянущийся за ним. Подпись: «Русский князь мирит человека и природу».

– Женя, – сказала Агнесс сквозь смех. – Ты просто ходячая сенсация!

– Вот увидишь, ещё сделают меня символом борьбы за охрану животных.

Получив статус общебазельской звезды, я собрался в университет. Впрочем, туда в любом случае пришлось бы отправиться – ведь меня ждет ректор. Согласно заветам одного котенка, если ждут, подводить нельзя.

Встреча оказалась тщательно спланированной. В какой-то момент я заподозрил, что никуда местный начальник не ездил, а визит отложил, чтобы пустить пыль в глаза заезжей знаменитости. Вчерашний чиновник, накануне отфутболивший меня со всей возможной вежливостью, сегодня был сама любезность: кланялся, интересовался, где и как устроились, и даже восхищался мужеством во время инцидента с приматом.

Ректор встречал меня не в кабинете, а на ближних подступах. Судя по выправке – военный. Или фанат гимнастики. Лицо с застывшим суровым выражением, цепкий взгляд за стеклами очков строгого стиля, ухоженные и тщательно уложенные усы. Но приветствовал меня радушно, обозвал князем, сказал про огромную честь и прочее. Естественно, представился – Рудольф Массини, доктор медицины. Тут же пригласил в кабинет, куда немедленно принесли заварник с чаем. Впрочем, на всякий случай предложили и кофе.

Уютно здесь, но без излишеств. На стенах – портреты умудренных медиков прошлого, несколько фотографий хозяина с солидными фигурами. На полках книги, в основном по внутренним болезням. В углу старинный глобус, напоминавший скорее об интересе к географии, чем о врачебном деле. Вполне возможно, он здесь стоит давно, в качестве мебели.

– Пожалуйста, князь, угощайтесь, – показал ректор на стол, сервированный для легкого перекуса. Ой, швейцарский шоколад! Я не мог удержаться, отломил кусочек от плитки. Да еще с фундуком. Ну вообще сказка.

– Давайте обойдемся без титулов, – предложил я, запивая шоколад чаем. – Мы же не на светском рауте, а общаемся как коллеги.

– С удовольствием, герр Баталофф, – тут же согласился Массини.

– В свою очередь, хотел бы поблагодарить университет за высокое звание и приглашение. Давно собирался посетить Швейцарию.

– Справедливости ради стоит упомянуть, что решение принималось при предыдущем ректоре. Но я голосовал «за», – улыбнулся хозяин кабинета. – У нас эту должность надолго никто не занимает, выборы каждый год. Скорее, это дополнительная нагрузка, а не честь.

– Значит, имеется надежда на освобождение, – я поддержал полушутливый тон.

– Да. К тому же, с этого года я выполняю обязанности главного армейского врача. Тоже отнимает много времени. Жена продолжает выражать недовольство. Хотя она примерно лет двадцать уже это делает, ничего нового.

Фанат медицины, однако. Наш человек. И тут он смог меня удивить, причем весьма сильно.

– Надеюсь, вас заинтересует университетская клиника. В прошлом году мы отправили коллегу, доктора Вайса, в Москву, чтобы он там всё хорошенько разузнал. Признаться, он был даже не удивлен, а поражен в самое сердце. Привёз с собой целый альбом фотографий, зарисовок и чертежей. Доктор Моровский был так любезен, что показал всё без исключения. И мы здесь попытались повторить достижения больницы скорой помощи. С некоторыми усовершенствованиями.

Кто-то внутри моей головы начал потирать ладошки в предвкушении чего-то интересного. Прямо как алкаш перед выпивкой. Московская больница создавалась, если не на коленке, то с колес – некогда было, приходилось делать всё и сразу, иначе наша эпопея затянулась бы надолго. А тут кто-то все вдумчиво улучшил.

– И почему мы до сих пор здесь? Пойдем скорее, мне очень интересно!

Даже чай допивать не стали.

Университетская клиника не очень далеко от основного здания. В сравнительно небольших городах всё рядом. Мы решили прогуляться – погода отличная, можно размять ноги.

– Сколько сейчас населения в Базеле? – спросил я.

– Тысяч сто, наверное. Город очень быстро растет, с переписи восемьдесят восьмого увеличился чуть не в полтора раза. Не все этим довольны, особенно дайг.

– Кто это? Местные аристократы?

Ректор раскурил трубку, пыхнул дымом в мою сторону. Ароматный у него табачок…

– Да, разбогатели на шелке. Живут обособленно, в основном в Далбе, на южной окраине. Купить там дом чужаку практически невозможно. На почтовых ящиках только инициалы, кому надо, тот знает жильца, а остальным не положено. Они даже разговаривают на собственном варианте немецкого.

– Всё как везде, – покивал я. У меня было в планах воспользоваться швейцарского конфиденциальностью и банковской тайной – я планировал открыть номерной счет в Wegelin Co. Существовал он аж с 1466 года и вполне дожил себе до 2013-го безо всяких потрясений и скандалов. Как говорится, стабильность – признак мастерства. Доходы от Келера, будущие прибыли по совместному с немцами предприятию я планировал вкладывать через швейцарский банк в их же процентные облигации. Найти невозможно, банкротства не грозит… От добра добра не ищут.

Больница сверкала чистотой. В каждой детали ощущалась легендарная швейцарская педантичность. Думаю, здесь вводить штрафы за нарушение санитарного режима, как я делал в Москве, смысла нет – и так все его соблюдают. Просторные светлые палаты, укомплектованные всем необходимым, широкие коридоры. В аптеке я удовольствием увидел наши лекарства. Вернее, мне их с гордостью показали. И стрептоцид, и зеленку… В ординаторской висел негатоскоп! Очень удобно: воткнул в него снимок и рассматривай не спеша в мельчайших деталях.

В операционной я застыл в восхищении. Они доработали бестеневую лампу! Операционное поле освещается просто отлично! Стол с изменяемым положением плоскости! Красота! Что они сделают, попади им в руки хотя бы прототип аппарата искусственной вентиляции? Каюсь, подкупило, что на меня смотрели не с превосходством, как бы говоря «Ну, русский, уделали тебя по всем статьям?». Наоборот, волновались, будто ученик, ожидающий оценку за правильно сделанное задание. А кому не нравится, что его хвалят?

Станция скорой, небольшая, всего три бригады, тоже поражала продуманностью деталей: и «станок» для носилок в фургоне, и удобно складывающиеся сами носилки. Хороший ящик для медикаментов. Игрушка, а не карета. Ой, пандусы на входе! Вот совсем простая вещь, но почему сделали швейцарцы, а не мы? Массини только кивал согласно, когда заведующий станцией рассказывал, что в скором времени от гужевой тяги откажутся – идут переговоры о заказе специализированных грузовиков с фургонами. Конечно, автомобилей такого типа ещё немного, но они хотят быть в числе первых.

Воодушевили, ничего не скажешь. С одной стороны, обидно самую малость, что у нас до такого не доперли еще, а с другой – остается только радоваться, что люди так переживают за дело.

Наверное, на волне эйфории после увиденного я рассказал ректору о своей мечте – лучшей больнице в мире с медицинской школой. Чтобы лечиться могли все с самыми сложными случаями, независимо от достатка. Собрать лучших врачей, создать самое передовое диагностическое отделение и чтобы стажировку в этой клинике считали неимоверной удачей.

– Отличная идея! – горячо поддержал меня Массини. – Я уверен, что с вашими талантами всё получится. Кстати, если решите осуществить задуманное здесь, обещаю поддержку на всех уровнях! Сами посудите: у нас крупный железнодорожный узел, значит, приехать сюда сможет каждый. Замечательная природа! Найдем подходящий участок земли и поможем всё оформить! Уверен, поиск архитектора превратится в международный конкурс! Если вы готовы, то я проведу предварительные переговоры в ратуше, совет кантона примет решение очень быстро! И даже выделит деньги. Я верю, что ваш проект станет примером для всего мира! – пафосно закончил он свой спич.

– Очень неожиданно, – немного растерялся я от такого напора. – Мне надо подумать, конечно, взвесить все плюсы и минусы. Но недолго. Я дам вам ответ в ближайшее время.

Обратно шел весь в раздумьях. Вот так мозги с Родины и утекают. Поссорился с властью, уехал читать лекции, а тут бац, совет кантона тебе деньги выделяет, горную долину в аренду на сто лет и пожалуйста, делай что хочешь. Только на высшем уровне – чтобы вся Европа лечиться приезжала.

Два века длится эта печальная история – исход умнейших людей России. Вот Мечников. Будущий Нобелевский лауреат, создатель теории иммунитета – а где он сделал свои главные открытия? В Париже, в лаборатории Пастера. Почему не в Петербурге, не в Москве? Потому что там для него не нашлось места, не дали развернуться. Хавкин, великий инфекционист. Под чьим флагом он сделал свои открытия? Что случилось бы, мечтай он о будущем Эрец-Исраэль в России? Правильно, страшного – ничего. Мечтать, как говорится, не вредно.

Я вспомнил про Зворыкина – отца телевидения. Выпускник Петербургского технологического института. А где он создал кинескоп, без которого немыслимо телевидение XX века? В Америке, в лабораториях RCA. Сбежал от революции, как тысячи других. И ведь не только революция виновата – травля учёных началась задолго до неё. Вспомнить хотя бы Лобачевского, которого современники высмеивали за «воображаемую геометрию». А потом его именем называли университеты.

Софья Ковалевская – первая в мире женщина-профессор математики. Где она преподавала? В Стокгольме. А почему? Потому что в России женщине путь в науку закрыт. С огромным скрипом пробили в Питере Бестужевские курсы, и те огорожены так, что туда нельзя, сюда не ходи… А ведь Ковалевская мечтала работать на Родине. Как и Сикорский, создавший свои знаменитые вертолёты в эмиграции. Как и Гамов, чьи работы легли в основу теории Большого взрыва.

– Ты чего такой мрачный? – первым делом поинтересовалась Агнесс, когда я вернулся в гостиницу.

– Ректор горячо поддержал мою идею об открытии больницы в Швейцарии. Кантон, считай, уже в деле, выделят землю, обеспечат финансирование…

– Так чего же ты переживаешь? – удивилась супруга. – Радоваться надо. Ты же сам хотел клинику мирового уровня.

– В Питере не поймут.

– Кто не поймет?! Царь?

– Плевать на царя! Да тот же Склифосовский. Московские коллеги…

На лице Агнесс отразился испуг. Нельзя плевать на помазанника! Иначе Земля «налетит на небесную ось».

– Женя, ты сгущаешь краску, – от волнения она начала говорить не совсем правильно. – Твои коллеги и учителя должны радоваться, что ты сделаешь такое большое дело! Их можно всегда пригласить на работу сюда! Какая разница, в какой страна работаешь? Я бросила всё, приняла новую веру, чтобы быть с тобой! Почему они так не могут?

А правда, почему? Здесь революций в ближайшие сто тридцать лет не будет. И войн. Махновцы не зарубят Софью Александровну Склифосовскую, добрую и милую женщину, переедь она сюда. Дмитрий Леонидович Романовский, мой товарищ и друг, не умрет от стенокардии при отсутствии медицинской помощи в Кисловодске, совсем молодым, ему шестидесяти даже не исполнится. Да сколько их? Но ведь не придешь, не скажешь: поехали со мной, а то здесь будет филиал ада.

Впрочем, вытащить даже тогда наверняка можно. Как говорится, были бы деньги.

Короче, думать на такие темы не стоит, а то точно голова заболит. Времени – вагон еще. И к зарубежным командировкам спокойно относятся. Мечников при встрече в Париже рассказывал, что и сам при нужде в Россию ездит, и к нему тропа не зарастает. Да и эмигрантом он себя не считает, просто работа основная сложилась в Париже.

С этим всем надо переспать. Тогда в голове уложится все по полочкам и можно будет принимать решение. Но странное беспокойство, поселившееся внутри после разговора с Агнесс, никуда не делось.

– Письма пришли, – сказала Агнесс, заходя в комнату. – От портье только что принесли.

– Быстро они, наверное, Вяхирев сразу после нашего отъезда в гостиницу заходил. Что там? Кто нам пишет?

– Сейчас. Микулич, наверное, переживает, что оперировать не с кем. Моровский. Забыл что-то? А кто такой Девяткин!? И почему он постоянно тебе пишет?!

Опс… И что отвечать? Рассказать про тайную переписку с Лизой?

– У меня есть тайный поклонник, – отшутился я. – Пишет и пишет, никак не отстанет.

Агнесс вроде отмазку восприняла спокойно, больше ничего не спрашивала, Только плечами пожала. Села рядом, принялась листать купленный в книжной лавке томик Эдгара По. Объяснила, что надо сначала начитаться детективами, а потом уже приступать к написанию своего.

– Если хочешь писать рассказы, нужно изучать основы. Продавец сказал, что он основоположник жанра.

– «Убийство на улице Морг»? Прекрасный выбор, – одобрил я, радуясь смене темы. – Там как раз обезьяна в сюжете есть. Хотя я бы на твоём месте взял «Лунный камень» Коллинза. Великолепный слог, но повествование немного затянуто.

Меня больше всего, конечно, впечатлил рассказ «Колодец и маятник». Ну там, где осужденного привязали к полу и пустили над ним раскачиваться острый маятник, который должен был его убить. В итоге, пленник смог освободиться, причем с помощью крыс. Это был даже не детектив, а натуральный хоррор. Читаешь, и кровь в жилах стынет. Разумеется, я не стал акцентировать внимание супруги на этой истории. После такого вообще не заснешь.

– Прочту это, куплю про камень, – улыбнулась Агнесс. – Пока я думаю, как совместить сюжет про убийства на острове с окрестностями Вюрцбурга. Мне кажется, писать лучше про то, что хорошо знаешь.

– А на Майне есть обитаемые острова?

– Нет, но его легко придумать. В конце концов, действие можно перенести в замок Ферейн, или в крепость Марьенборг. Да хоть в одинокий особняк в виноградниках. Вместо шторма – густой туман. Или другое препятствие. Это мелочи, – беспечно махнула рукой жена.

Письма я отодвинул в сторону, ничего не случится, если я их открою хоть и завтра. Почитаем медицинскую периодику. Этим добром меня снабдил Массини, отправив стопку журналов с посыльным. Несколько последних номеров еженедельника «Deutsche Medizinische Wochenschrift». Это потом… Свежий выпуск «Virchows Archiv». Ого, статья Славы Антонова об исследовании уровня глюкозы в крови. Очень хорошо написал, замечательно вышло. И публикация в фундаментальном журнале – успех. Отличный старт для инсулина. Напечатали, кстати, на первых страницах, не в рубрике «Вести с полей». Оценили.

Переходим к английской прессе. Долгожданный «Ланцет». Здесь пока про нас, в смысле «Русский медик», ничего. Обычная текучка, пережевывание уже съеденного. Хотя нет, снова мы. На сей раз про аспирин! Я вчитался. Статью мы писали коллективно, участвовали байеровские медики. Сразу кладу закладку – надо внимательно изучить и послать поздравительные телеграммы. Ну и напомнить о себе, не без этого. Патент у нас по Европе совместный, доходы от аспирина тоже будут делиться пополам, но как бы немцы не соскочили, когда поймут масштаб бизнеса вокруг аспирина. Ведь поначалу публика натурально сойдет с ума от этого лекарства. Ну а мне надо будет опять выдвигаться на гастроли с лекциями. Иначе коллеги разорвут на британский флаг.

Быстро просмотрел остальные журналы, вернулся к немецкому. Согласовывал я первоначальный вариант статьи, а тут судя по объему есть какие-то свежие данные.

– Молодец, – пробормотал я, начав читать про инсулин.

– Кто? – оторвала взгляд от книги Агнесс.

– Слава Антонов. Сразу две его статьи в авторитетнейших журналах. Пошлю парню телеграмму, поздравлю с первым шагом к мировой известности.

– И от меня не забудь вставить. Я рада, что твой ученик…

Заканчивать фразу не стала, справедливо решив, что поцелуй скажет всё.

– Пойдем, прогуляемся? – предложил я. – А то приехали в новый город, и сидим в номере. Поужинаем где-нибудь на набережной. По такому поводу, – я потряс журналами, – и шампанского можно.

– Я быстро, в ванную, переоденусь, и выходим, – Агнесс подкрепила обещание еще одним поцелуем. – Соскучиться не успеешь.

Дверь еще закрывалась, а я уже распечатывал письмо от Девяткина. Не нравится мне это, совсем же недавно было послание от нее.

«Женя, дорогой! Пишу в спешке, мне кажется, ситуация требует твоего внимания. Вчера я наблюдала за переодеванием Саши, и заметила у него большой синяк. На коленке. Нянька уверяет, что он не падал, и ни обо что не ударялся. Оказалось, что синяку уже несколько дней, но эта бездельница, видите ли, не обращала внимания. Начала расспрашивать – нянька созналось, что у Саши изо рта шла кровь. У него начали резаться новые зубки…»

Тут я не стесняясь выругался вслух. Гемофилия! Все-таки Санек получил порченый ген. Нет, ну что за невезуха, а? Теперь хочешь не хочешь, придется заняться генетикой. Я разгладил письмо, продолжил чтение:

«…Я боюсь, Женя! Помнишь, мы с тобой разговаривали о судьбе бедного дяди Лео и Фрица, которые умерли от этой ужасной болезни. Напиши мне, молю тебя, что может быть с ним?! Ведь он тебе не чужой!»

Ну и так далее. Что это? Легкая форма заболевания? Синяк действительно может ничего не значить: дети постоянно падают и ударяются. Но он мог оказаться и первым тревожным звоночком. В моей голове закрутились мысли. Гемофилия была практически неизученной. Ведь сейчас исследовать систему свертываемости крови невозможно. Нет еще ничего. Написать Ивану Михайловичу, чтобы подстегнул своих на эти исследования? Сколько там факторов? Двенадцать? Да хотя бы штуки три найдут, и то хлеб. А пока остается молиться и беречься от травм. Эх, известие… Напишу, конечно, свои соображения. Но сделать пока ничего не смогу. Разве что советы по диете. Давать все, что сгущает кровь. Жирное, сахар, копченое… Ага, кажется, магний помогал! А где его много? В зелени! Петрушка, укроп, шпинат, фасоль и орехи. Понятно, что жирное мясо годовалому ребенку давать никто не будет. Но что придумать с зеленью и перетертыми орехами вполне можно. А там сын подрастет, и пойдет ему в обед барашек с курдюком. И обязательно написать, чтобы никакого аспирина! Сейчас начнется бум на это лекарство, его будут давать почти всем и по любому поводу – а он то как раз разжижает кровь.

Успокоенный, я принялся за следующее письмо. Оно было от Моровского. Здесь сплошь и рядом положительные новости. Иван Михайлович Сеченов сам вызвался быть оппонентом Антонова на защите докторской диссертации. Вацлав ехидно заметил, что не знает, есть ли уже искомый документ в природе, но кому-то теперь придется на время прекратить охаживать лаборанток. Со скорой все отлично, подстанции открылись еще в семи городах. Провели второй форум скоропомощников в Москве. Власти первопрестольной выделили денег на ежегодную премию – решили назвать моим именем. Приятно!

Что же ответить Моровскому? А вот что! Поинтересуюсь, а докторская диссертация самого главврача скорой помощи всей Москвы в каком состоянии? А то ведь у меня в академических кругах знакомых много, в просьбе повнимательнее отнестись к соискателю не откажут.

Что сказать о награждении? Да ничего особенного, вышел, принял очередную мантию, диплом, выдержанный в строгих тонах, прочитал лекцию, затронув и новости про инсулин. Даже показал с кафедры журнал. Народ послушно все записывал, кивал, как заведенный. Вот и всё. Публика – в основном преподы, студентов маловато. Занятия еще не начались просто.

Самое интересное произошло перед церемонией. Я подошел к ректору, узнал последние новости. Да, кантон выделяет деньги на клинику – предоставят и землю, и налоговые льготы разные. Быстро они, однако. Тут мне осталось только развести руками и дать согласие. Теперь надо искать юристов, приглашать архитекторов… И претворить мечту в жизнь.

Слух о «проекте века» распространился очень быстро. Казалось бы, какое дело университетским профессорам до того, что русский решил рядом с городом построить больницу? А про медицинскую школу забыли? Это же новые места, возможность сделать карьеру, заявить о себе. Да, еще всё на стадии мечтаний и предварительных ласк, но планы-то построить можно.

Собственно, и после лекции почти половина вопросов в кулуарах была о клинике. Даже студент один решил место застолбить. Подошел, отвесил короткий поклон, и предельно вежливо начал спрашивать. Красавец, примерно метр восемьдесят, блондин, лицо истинного арийца, с идеально прямой осанкой и спокойной, скорее, даже интеллигентной улыбкой.

– Герр профессор, вы позволите задать пару вопросов? О новой больнице.

– Слушаю. Как к вам обращаться?

– Боже, извините, это из-за волнения. Карл Юнг, студент третьего курса.

– Вы что же, интересуетесь хирургией?

Однофамилец? Фамилия не самая редкая. Не слышал, что тот самый Юнг, ученик Фрейда, хотел быть хирургом. Но сильно его биографией не интересовался, утверждать не могу.

– Нет, извините, только не хирургия! – смутившись до красных щек, ответил студент. – Я решил посвятить себя психиатрии. Вот и интересуюсь, будете ли вы развивать это направление? Думаю, именно сейчас есть шанс принести в эту область медицины много нового. Вы слышали про лечение электричеством?

Ага, и про гипноз и про водолечение.

– Пройдете стажировку после университета, подходите. Может, для восходящей звезды психиатрии откроем отделение.

Сказал с юмором, но кажется, Юнг принял все всерьез. Его лицо озарилось энтузиазмом.

– Благодарю вас, герр Баталофф! Я сделаю всё возможное, чтобы оправдать ваши ожидания.

Мы обменялись рукопожатием, и я ушел, оставив его мечтать о карьере великого психиатра.

У ректора сюрпризы не кончались. Отбыли фуршет, я собрался на выход, и тут Массини подошел ко мне с незнакомым господином. Лысый, краснощекий, во рту трубка, дымом которой нас сразу всех окурило. Я уже приготовился отбыть номер с проговариванием общих фраз, но оказалось, что разговор вовсе не на тему «как здорово, что все мы здесь». Герр Бернхардт – владелец небольшой частной хирургической больницы в Базеле. По ряду причин решил избавиться от актива. Цена божеская, руки выкручивать не планирует. Готов на рассрочку платежа, особенно если речь идет об общеевропейском проекте, который озвучил герр ректор.

Я задумался. А что, идея отличная! Сколько мне будут строить больницу? Хорошо если год, так это с момента начала работ. А у нас ни землеотвода, ни даже проекта нет. Не говоря уже о смете. О подрядчике даже думать не начинали. А работать можно и в маленьком стационаре, собирать коллектив, готовить людей.

– Расскажите о вашей больнице.

Краснощекий начал описывать клинику. Полсотни коек, своя лаборатория, две операционные. Само собой, прозекторская. Сорок человек персонала. Семь врачей, двадцать одна медсестра. Остальные – дворники, охранники, бухгалтерия.

– Город даст лицензию на вторую скорую помощь? – повернулся я к ректору.

Тот нахмурился, тяжело вздохнул. Похоже, его ожидали новые сложные переговоры с местными властями.

– Это обсуждаемо.

– Какова цена вопроса? – я помахал рукой перед Бернхардтом, разгоняя дым. Тот понял все правильно, затушил трубку, сунул в карман.

– Семьсот тысяч франков, – озвучил цену владелец.

А не так уж и дорого… Примерно двести тысяч серебряных рублей по текущему курсу. По моим нынешним доходам – сущий пустяк.

– Здание клиники в собственности, – поспешно добавил Бернхард. – Но есть небольшой долг перед банком. Больница должна Кредит Суис пятьдесят тысяч.

– Пока мне нравится ваше предложение, – я улыбнулся сразу всем. – Но перед свадьбой неплохо бы взглянуть на невесту.

Шутку оценили, посмеялись, и тут же выдвинулись на место. Пришлось пересечь Рейн – нам на северную окраину.

Больница располагалась почти рядом с зоопарком. Если станет скучно, всегда можно сходить в гости к Густаву, пообщаться с умным существом. Или вообще выкупить его и поселить в дворе – станет символом клиники.

Здание двухэтажное, буквой «П». Двор довольно большой, хозяйственные постройки. Окна, насколько я успел заметить, двойные, топливо экономят. Хотя, что здесь за зимы? Одно название, снег и то не каждый год бывает, ниже нуля температура пять лет назад была, до сих пор рассказывают об этих ужасных морозах.

Построена больница сравнительно недавно, восемь лет назад. Ремонт в основном косметический, последний раз когда электричество проводили, два года прошло. Ну и кровлю год назад чинили.

Постояли у входа, послушали рассказ владельца. Тот заливался соловьем, описывая выгоды. По его словам клиника приносило тридцать тысяч чистого дохода в год. Но откуда тогда кредиты?

– Пойдем внутрь? – улыбнулся Бернхардт. – Там и увидите вашу невесту.

Владелец с гордостью проводил нас с ректором через просторные коридоры. Архитектура здания была типично швейцарской – строгие линии, светлые стены и тяжелые дубовые двери. В приемном покое, куда мы заглянули первым делом, мне понравилось: смотровые кабинеты, процедурная, ванная комната, всё в идеальном порядке. Персонал собирать не пришлось, все на месте и все при деле. Шуршат электровениками. Тут и главный врач подключился – чуть полноватый, приземистый, лет пятидесяти. На висках уже заметна седина, но усы остаются жгуче-черными. Наверняка предупредили о визите, потому что никакого удивления я не увидел. Спокойно представился, назвался Максом Вальдеком. На меня, правда, взглянул чуть настороженно, но буквально на мгновение. Боится, наверное, за место. А как же, стандартная практика, новая метла обычно сразу выметает главных – врача и бухгалтера. Но у меня мыслей таких пока нет. Если у нынешнего руководителя работа налажена, то на кой ляд пытаться что-то улучшить?

Походили по палатам, заглянули в операционную, одну из двух. До уровня университетской клиники не дотягивает, но слегка. До ума доводить времени много не займет.

– Морг посмотрите? – спросил Вальдек. – Если вам интересно, мы можем спуститься.

– Конечно. Место, где работают лучшие диагносты, всегда полезно увидеть, – ответил я.

Пошли в подвал. Спустившись вниз, мы попали в столь же блистающую чистотой комнату с тремя столами для вскрытия. Темновато, правда, слегка. Главный врач объяснял, что больница гордится своей дисциплиной даже в таком мрачном уголке.

– Кстати, при необходимости задействуем лифт, – с гордостью показал он на дверцу. – Кроме этого, недавно установили новый охлаждающий аппарат. Хотите, продемонстрирую его работу? – с энтузиазмом спросил он, подходя к массивному металлическому ящику.

– С удовольствием посмотрю, – кивнул я.

Но как только он открыл дверцу, помещение погрузилось в темноту.

Все как по заказу. Раздался треск, и электричество вырубилось. Не успел я спросить, часто ли такое случается, появился и местный служитель.

– Ох, нет! – забежал он, держа перед собой фонарь. – Надо же, при гостях! Какой позор…

Из-за того, что в глаза слепило, я его не видел. Хотя голос молодой.

– Не переживайте, герр Баталофф, – поспешил успокоить меня Бернхардт, – это просто предохранитель. Сейчас всё починят.

– У нас тоже такое случалось, – вспомнил я. – Как раз во время операции. Заканчивали при свете керосиновой лампы.

Тем временем служитель попытался развлечь нас, рассказывая «байки из склепа».

– Тут, герр Баталофф, иногда странные вещи происходят, – начал он. – Недавно оставили на столике спирт, вышли, через пять минут вернулись, а он горит! Представляете? И никого ведь не было, вместе вышли и вместе зашли!

Тут позади что-то громыхнуло, и это вызвало вызвало легкую панику у знатока медицинского фольклора – фонарь в его руке заплясал, будто он решил участвовать в состязании на скоростную передачу данных.

– Видите! Я же говорил! – вскрикнул он, пятясь назад.

Судя по звуку, это металлический поднос, который оставили, а в темноте кто-то сбросил на пол.

– Извините, герр Баталофф, это мой племянник, Ганс, – сказал Вальдек. – Очень впечатлительный молодой человек.

Я вгляделся в лицо Ганса. Переносица отсутствует, глаза близко посажены… Синдром Дауна? Ну все ясно. Взял на работу санитаром родственника с легкой умственной отсталостью. Неудивительно, что местные над ним подшучивают.

– Ганс, как раз сейчас ничего таинственного. Посветите вот сюда, направо. Спасибо, – сказал я, помогая поднять поднос. – Как видите, всё в порядке.

Служитель покраснел до ушей, даже в тусклом свете фонаря было видно. Массини вернул разговор к тому, на чем мы закончили:

– Доктор Вальдек, вы упомянули о новом аппарате для охлаждения. Может, это знак, что стоит проверить ваш холодильник?

– Давайте потерпим немного. Вряд ли ожидание растянется.

Когда свет наконец восстановили, Вальдек продолжил демонстрацию. Внутри охлаждающей камеры оказались аккуратно расположенные инструменты и образцы тканей, а не тела, как можно было подумать.

– Оборудование отличное, – резюмировал я. – Приятно удивлен. Но аварийное освещение надо продумать. А то у Ганса случится сердечный приступ.

– Отличная идея, – согласился Вальдек.

Он со всем соглашался. Кивал, шутил, но видно: переживает. Боится, что именитый покупатель уволит?. Надо успокоить, где я буду искать хорошего администратора? Это врачам я могу бросить клич, а потом оценивать. А взять Чирикова – уникальный человек, то, что он пришел ко мне работать, можно объяснить исключительно везением. Выгнать я всегда успею.

Честно признаюсь – я даже не торговался. Семьсот тысяч франков за действующую больницу с персоналом и оборудованием – предложение более чем справедливое. Пусть юристы подготовят договор, я подпишу. Тут, правда, вылез небольшой подводный камень. Размером с Гренландию. Оказывается, крайне желательно иметь в соучредителях швейцарца. То есть да, кантон может пойти навстречу и в конкретном случае принять соответствующее постановление, но лучше не дразнить гусей. Пройдет время, и где гарантия, что решения не попытаются оспорить? Или начнут упоминать о нем в политических баталиях… Тут ведь выборы каждые четыре года. Так что если у тебя, акционерное общество, то включай хоть кого-нибудь завалящего швейцарца в совет директоров. Естественно, оставаясь мажоритарным акционером. Если частная компания – тоже бери местного.

Вспомнили об этом в последнюю секунду, будто о какой-то мелочи. Но вал информации рос: лицензирование, аптечное дело… С адвокатами пришлось провести не один час. Ведь взять фиктивным представителем бродягу возле пивной опасно. Как сказал ректор, это всё равно что посадить за руль кареты подвыпившего извозчика. В таких условиях нужен партнёр, чья репутация будет не под сомнением. Я посмотрел на Массини. Ничего не говорил, но он всё понял.

– Не знаю, герр Баталофф, это огромная ответственность! Меня могут обвинить в кумовстве.

– Ну, во-первых, никакого фаворитизма. Те, кто со мной работает, делают это с полной отдачей. Спросите у вашего доктора Вайса, много ли бездельников он заметил в Москве? Особенно среди администрации? И потом, я сниму с вас часть ответственности. Право подписи? Только в исключительных случаях. Все ключевые решения буду принимать я. Крупные платежи тоже только с моей санкции.

Массини подумал совсем недолго – и согласился. А что, хорошее завершение карьеры. Сколько он там еще будет главным армейским врачом? Выборы ректора и вовсе через полгода. У тут – интересная работа и хорошее жалование. Грех пройти мимо. Фрау Массини точно не поймет, хотя я с ней еще не знаком.

– Надеюсь, вы не пожалеете, – добавил я.

– Уверен, что нет. А теперь, герр Баталофф, давайте перейдём к деталям.

Мы вернулись к столу, где уже ожидал Бернхардт с кипой документов. Юристы быстро всё разложили по полочкам. Через полтора часа основные детали были согласованы.

Когда мы уже собирались уходить, Массини задержал меня в коридоре.

– Вы знаете, ваша идея о больнице мирового уровня уже разлетелась по университету. И по другим местам. Думаю, если вы решите провести конкурс на архитектурный проект, заявки пойдут не только из Швейцарии.

О строительстве нового корпуса я уже успел обмолвиться при сотрудниках – слухи пошли.

– Так и поступим. Но сначала нужно навести порядок здесь, – ответил я, думая о сотнях мелочей, которые предстояло решить.

А что, косметический ремонт провести надо. Если протолкнут решение о второй городской скорой – обучить персонал, организовать работу. А это дополнительный доход, и немалый. Теперь я умнее буду, бесплатно, в ожидании благородства чиновников, и пальцем не пошевелю. Сейчас организую здесь несколько показательных выступлений, наверняка среди местных тузов найдется кто-нибудь с язвой желудка или холециститом. Ну и врачей заодно в работе проверю.

– Дорогая, поздравь, я купил больницу. Давай-ка выпьем шампанского!

Супруга резко обернулась, почти сразу заулыбалась.

– Это какая по счету? Первая – в Москве, вторая – в Петербурге. Эта, получается, третья? Нет на тебя Плеханова! Он должен изобличить тебя как врага трудящихся и настоящего капиталиста, – засмеялась Агнесс. – А на шампанское я согласна. Только с клубникой!

Да хоть с соловьиными язычками. Если в такой гостинице живешь, да еще и в люксе, то удовлетворят любой твой каприз. А уж клубнику в конце лета найти – задача из разряда «проще простого».

Доставка осуществилась почти мгновенно. В дверь постучали, и в комнату въехала тележка с шампанским и закуской. Официант ловко вынул бутылку с яркой жёлтой этикеткой «Вдова Клико», открыл её с легким хлопком, разлил в бокалы.

– Шикарно, – одобрила Агнесс, уже предвкушая первый глоток.

Странная шея у этого парня. Прямо припухлость какая-то. Подошел поближе, присмотрелся. Да это же знаменитый эндемический зоб! Картинку в учебнике видел, а вот так, вживую – впервые, пожалуй.

– Подойдите ко мне, – скомандовал, когда официант освободился.

– Да, герр фюрст, – покорно ответил он, явно испугавшись моего строгого взгляда.

Голос хриплый, сосуды подкожные видны, выпирают даже. И брови – от наружных третей ничего и не осталось, будто выщипали.

– Вы же из горной деревни? В Альпах жили?

– Да, герр фюрст, – испуганно промычал парень.

Боится, что я на него пожалуюсь? Чего ради? Я достал пару франков и протянул ему. Официант расплылся в улыбке, словно я вручил царский подарок.

– И там у вас все с такой шеей? – я даже пальцем ткнул.

– Так точно, герр фюрст! – обрадовавшись чаевым, официант перешел на армейскую форму общения.

Ну все ясно. Теперь у меня есть что по-настоящему предложить местным тузам. А то видел я их взгляды в ратуше – приехал богатенький русский князь, начал сорить деньгами. Увы, сумма сделки по больнице тайной не стала. Про то, что надо было торговаться, сказал мне и низенький, мэр-«колобок» и глава попечительского совета больницы – старенький доктор фон Гогенгейм. Последний был местной достопримечательностью – его род восходил к главной швейцарской знаменитости Парацельсу. Ага, тому самому, «Мартину Лютеру» в медицине. Алхимику, философу и естествоиспытателю.

Тут то мне и пришла в голову отличная идея. А ведь Парацельс практиковал здесь, в Базеле! Что если заказать и подарить городу его статую? Можно даже с философским камнем в руке. Позолоченным. В стиле «Мыслителя» Родена. Мне срочно нужен не только архитектор, но и скульптор! После такого подарка базельцы меня на руках будут носить!

Тем временем, официант послушно стоял, ждал, когда его отпустят. Агнесс тоже удивленно на меня смотрела.

– Молодец, иди, – кивнул я слуге в сторону двери.

– Что с ним? – спросила жена, с любопытством глядя на меня.

– Зоб, от недостатка йода. Слышал, что в горах есть целые «деревни кретинов», из-за заболевания там очень много умственно отсталых.

– Так почему же никто не дает им лекарство?

– Потому что об этом знают всего два человека. Ты и я. А остальным мы пока не рассказывали.

Ну вот, договорился. Сейчас последует вопрос, а откуда первый узнал, чтобы сказать второй? Надо срочно перевести разговор на другую тему.

– Ты, кстати, начала уже писать свою детективную историю?

– Знаешь, да. Завела себе толстую тетрадь, пометила всех участников: кого как зовут, кем работал, какие грешки водятся. И первая глава почти готова. Хочешь посмотреть?

– С удовольствием. Только сначала выпьем за нашу больницу, – сказал я, поднимая бокал. – За удачный старт!

– И за лекарство от зоба. Тебе, наверное, дадут орден, когда узнают, что ты решил эту проблему?

– Предпочту взять налоговыми льготами, – улыбнулся я. – Это куда приятнее.

– Вот уж точно, князь знает, что хочет, – засмеялась Агнесс и сделала первый глоток.

Претворять в жизнь план по показательным выступлениям я начал сразу. Время идет, впереди еще Италия, а потом возвращение в Бреслау, где надо отработать контракт и отчитать лекции за семестр.

Вальдек хотел уступить мне свой кабинет, но я отказался. Мало того, что туда начнут трезвонить все кому не лень по старой памяти, так еще и всякие контрагенты заявляться будут с завидной регулярностью, мешая работать. Понятно, что есть секретарь, который встанет грудью на дороге непрошеных визитеров, но все равно – не надо мне такого счастья. Вот начну работать здесь постоянно, тогда и придумаю что-нибудь. Секретаря, кстати, озаботил написанием и рассылкой объявлений в самые авторитетные издания о грядущем наборе врачей на конкурсной основе в «Русскую больницу» всемирно известного хирурга Баталова. Да, название я сменил, как и планировал.

В итоге для меня переделали одну из смотровых в кабинет: поставили мебель, подходящую по статусу, провели телефон на том и закончили. О возможности консультаций объявили в одной-единственной газете – «Basler Nachrichten». А что, один раз они уже про меня написали, продолжим сотрудничество. Естественно, я брал за это деньги. У нас тут коммерческое предприятие, и пока только так. Но народ потянулся. Ничего выдающегося – грыжи, язвы, холециститы. Десяток позиций для операций набрали быстро, буквально за три дня.

Я собирался уже закрывать прием и начинать оперировать. Неспешно, по одной в день. За пару недель закончим. Распределил, чтобы в начале списка оказались те, за кем дольше уход после процедуры. Для начала надо понаблюдать за работой тех сотрудников, которые мне достались. Вводную встречу я провел, рассказал, что сейчас пока трудятся как прежде, а как грянут перемены, тогда и определимся, кому со мной, а кому – в другую сторону. Пилюлю подсластил, увеличив всем жалование. Немного, на десять процентов, но тут вам не там, люди лишний франк ценить умеют. Так что это сразу добавило дополнительных очков к харизме.

Сижу, пишу письма. Тема одна – как я дошел до жизни такой и что теперь скажут люди. Более удобных способов коммуникации не существует. Неспешно – из Базеля до Петербурга почти неделя, обратно примерно столько же. Вот и пишем друг другу простыни со всеми мыслями и новостями. Это мне поначалу трудновато было, в мое время эпистолярный жанр почти убит телефонами и мессенджерами. Но потом я навык восстановил, и строчу без участия коры головного мозга.

Стук в дверь. Аккуратный такой, коротенький. В самый раз, чтобы услышал, но не раздражало. Одна из медсестер, фрау Мюллер.

– Герр профессор, извините. Я знаю, что прием закончен, но там… герр Фаеш!

Произнесла она это так, будто меня зовут к парню, от воли которого зависит как минимум ежеутреннее наступление восхода. Что же, пойду, проверю, сильно ли отличаются организмы местных патрициев от остальных людей. Предыдущий опыт показывал, что никак, но вдруг все же здесь что-нибудь другое.

Зашел в смотровую, поздоровался с сидящим на стуле мужчиной. Ну точно, дайг, так тут тузов называют. Лицо холеное, прическа – волосок к волоску, выбрит до синевы. Костюм пристойный, сидит как влитой. «Златая цепь на дубе том» – это я про часы. В галстуке булавка с бриллиантом. Туфли стоят, наверное, как годовая зарплата какого-нибудь инженера. Хозяин жизни, не иначе. На мое «Здравствуйте» никакой реакции. Это он меня за прислугу считает? Ну ладно, у всех свои причуды.

Поспрашивал о жалобах, собрал анамнез. Его немецкий сильно отличался от литературного. Иной раз с трудом догадываюсь, что он сказал. Благо, случай пока кажется простым, особо уточнять нечего. Предложил раздеться за шторой, пошел мыть руки. Натянул перчатки, начал осмотр.

– Что же, герр Фаеш, да, согласен с вашим врачом. У вас холецистит. Учитывая частоту приступов, я бы рекомендовал операцию в плановом порядке. Долго тянуть не советую.

– Когда вы меня будете оперировать?

И опять, никаких стандартных слов вежливости. Будто приказы отдает.

– Никогда. Я же сказал: операция в плановом порядке, не срочная. У меня времени на вас нет, найдите другого врача.

– Мне сообщили, вы – лучший. Именно вы будете меня оперировать.

– Герр Фаеш, вы что-то спутали. Я не являюсь вашим служащим. Ваш случай не экстренный, поэтому я вправе отказаться от проведения операции. Нет – окончательное. Всего вам хорошего. Желаю удачи в поиске хирурга.

Вальдек прибежал через пять минут.

– Герр Баталофф, так нельзя! У герра Фаеша огромное влияние! Связи в совете кантона, в магистрате! Он способен устроить нам немало проблем! Может, вы пойдете навстречу?

Я спокойно отодвинул в сторону письмо, даже не посмотрев на него. Никак не дадут дописать, что за люди такие?

– Я уже пошёл. Провёл осмотр, дал рекомендации. На данном этапе этого достаточно. Всё, разговор закончен.

– Но… он может перекрыть нам финансирование, затянуть лицензирование или…

– Если он такой влиятельный, пусть найдёт другого хирурга, – перебил я. – Я сюда приехал не для того, чтобы угождать самодурам.

Я был твердо уверен, что и совету кантона, и магистрату я нужен гораздо больше, чем они мне.

Идея отправиться в Италию через Симплонский перевал принадлежала Агнесс. Мол, после дурдома, в который я превратил свое существование за последний месяц, это будет отдыхом – красивые места, экзотика. Утром выезжаем из Базеля, к полудню прибываем в Бриг, берем почтовую карету – и вечером мы в Италии. Переночуем в гостинице, и с новыми силами доедем до любого университета за пару часов. Необременительная прогулка, если называть вещи своими именами. Многие рекомендуют. Кто числился среди этих советчиков, я не уточнял, да и толку? Мне самому хотелось покоя и тишины. Оформление документов по сделке, постоянные мелкие проблемы в больнице, которые без меня некому было разруливать – всё это в итоге привело к победе пофигизма над моей личностью. В конце концов, полагается мне небольшой отпуск? Сколько можно носиться туда-сюда?

Сказано – сделано. Посмотрим на страну заодно, а то вся Швейцария у нас сосредоточилась в Базеле и окрестностях. А как же те места, что в мое время поминаются чуть не на каждом углу: Цюрих, Монтрё, Райнфалль? А ведь вся страна – неполных четыре сотни километров с запада на восток! Не умеем отдыхать, Евгений Александрович! Да и железнодорожное сообщение здесь развито – не в пример Расее-матушке, прокатиться можно куда угодно.

Короче, сдался. Написал письма, мол, ждите, скоро осчастливлю Италию своими лекциями, готовьте фуршеты. Вырвал из сладкого безделия прислугу, начали собираться. А то Вася уже приступил к интенсивному курсу изучения немецкого с падкими на экзотику горничными. Недавно заметил, как мой лакей вполне уверенно поддерживает беседу с одной из них.

А так – вчерне все дела закончили. Участок на южной окраине под строительство новой больницы оформили. Пятнадцать гектаров живописной долины. Коммуникации рядом, дорогу построят, только работай, товарищ. Объявили конкурс на лучший проект с окончанием в марте следующего года. Вот где скрывалась самая большая засада! Ведь понадобилось вписать все хотелки, а их много!

И напрасно я переживал по поводу мнения коллег. Прямо на душе легче стало, когда пришло письмо от Николая Васильевича, в котором он искренне радовался, что я смогу осуществить грандиозную мечту. И даже лелеял надежду приехать в гости и совместно поработать.

На этом фоне козни герра Фаеша, которые тот пытался чинить, и вовсе мелочью показались. Чванливый дайг тут многим ноги оттоптал, так что мне помогали даже не из любви к великому проекту, и из желания поквитаться. И ситуация просто зависла. Кстати, желчный пузырь он так и не прооперировал.

На вокзал мы прибыли вовремя. Очень смешно, конечно, две сотни метров даже ползком преодолевать недолго. Поезд, естественно, местный, в нем вагон первого класса отсутствует. Впрочем, всех удобств там было – шестиместное купе и диваны с обивкой, не очень мягкие. Это по рассказам дежурного по вокзалу, с которым я остановился поговорить, пока Вася с Жиганом грузили вещи.

Ничего страшного, не растаю. Некоторым и второй класс за счастье.

В вагоне действительно оказалось не хуже, чем обещали. Пассажиров в этом самом купе с нами было всего пятеро, места всем хватало. Я пропустил Агнесс к окну, дабы она сполна насладилась альпийскими пейзажами. Читать не хотелось, писать – тем более. Устрою мозгу разгрузку. Рядом со мной сел пожилой католический священник. Такой типичный деревенский падре с орлиным носом и обветренной кожей, наверняка проживший всю жизнь в этих краях. И сутана не из дорогого сукна, скромненькая, повидавшая виды. Взгляд из-за стекол очков профессионально излучал спокойствие и доброжелательность. Второй – молодой человек лет тридцати с нездоровым румянцем, беспрерывно теребивший шляпу. Мелкий клерк или торговец, видно, волновался из-за предстоящей встречи. Напротив меня у окна села дама лет сорока в простой, но опрятной одежде. В довольно большой корзине явно имелись пищевые припасы: запашок сыра чувствовался отчетливо. Я даже вспомнил по этому поводу эпизод из «Трое в лодке, не считая собаки», где рассказчик обеспечил себе пустое купе в переполненном вагоне при посредстве жестокого амбре. Но тут аромат был, конечно, совсем не той легендарной интенсивности. Почти и не мешал, по крайней мере очень скоро я принюхался и он меня ничуть не раздражал.

Частые остановки напомнили то самое путешествие в Воронеж, когда через пару дней я начал подозревать, что попал в специальный круг ада с бесконечной поездкой на поезде. Кланялись каждому, самому мелкому столбу и не пропускали ни одного полустанка. Впрочем, обещали, что через пять с половиной часов после отправления мы будем в конечной точке маршрута, городе Бриге. А если не верить швейцарским железнодорожникам, то кому еще?

Агнесс быстро наскучило глазеть в окно, и она достала книгу. Конечно же, детектив, другого мы сейчас не читаем. Работа над собственной повестью продвигалась потихонечку, текст подвергался нещадной правке и переписыванию, так что пока были более или менее готовы три первых главы и составлен подробный план на последующие. Что тоже гарантии не давало.

– Простите, если помешаю, – хозяйка сыров не дала моей жене погрузиться в чтение, – а вы до какой станции едете?

– До Брига.

Нравы во втором классе попроще, завести такую вот светскую беседу – в порядке вещей.

– Извините, не представилась, – продолжила дама. – Магда Козицки.

– Агнесс Баталофф.

– Ой, точно, это же ваш муж спас девочку от злобной обезьяны в зоопарке! Я в газете читала!

Пришлось принять участие в беседе и изложить краткую версию моего знакомства с Густавом. Потом подключился священник, заподозрив во мне иностранца – акцент никуда не делся, да и фамилия славянская, «говорящая». Слава богу, дама, фрау Козицки, не дала мне опростоволоситься, назвав его герр пфаррер. А то я сидел уже и ломал голову, как этих пасторов обзывают у местных. Признался, что приезжий. Беседа ожидаемо перетекла на устную версию клуба путешественников.

– Медведи с балалайками? – переспросила фрау Козицки, когда я изложил один из моих любимых анекдотов о России. – Неужели это правда?

– Ну, не совсем, – рассмеялся я. – На самом деле, я предпочитаю ездить на них по заледеневшим улицам Петербурга.

Тут Агнесс не выдержала и засмеялась. Впрочем, и остальные тоже восприняли шутку нормально.

Сохранял молчание только молодой человек, испытывавший шляпу на крепость. Казалось, он даже не слушает. Пару раз он покашлял в платочек – вот и все звуки, которые он издал за всё время.

Часа через три объявили остановку на целых двадцать минут. Мы вышли – больше размяться. Не то чтобы я пресытился пейзажами, но они уже начали мне казаться несколько однообразными. Опять же из любопытства я купил какой-то снеди, в момент покупки показавшейся мне привлекательной. Но Агнесс есть не захотела, да и я передумал: что-то в животе немного бурлило. Съел что-то за завтраком? Да нет, там и было всё то же, что в предыдущие дни – два яйца вкрутую и тосты. Даже кофе я выпил черным, без сахара и молока. Так что продукты питания отправились к Васе, немой тенью сопровождавшего нас с той секунды, когда я вышел из вагона.

– Ты как там? Не пристают? – поинтересовался я.

– Нет, ваше сиятельство. Пялятся, но молчат. Культурные тут все очень.

– Ну и хорошо. Скоро на месте будем, немного потерпи. Давай, перекуси пока. Тебе хватит, или еще что-то купить?

– Благодарю покорно, ваше сиятельство, достаточно. Нашим тоже передам.

Бриг оказался не таким уж захолустным местом – тут имелось все, что положено типичному швейцарскому городишке. Ратуша, собор, больница. У последней была даже своя подстанция скорой помощи – я видел повозку с красным крестом, на которой установили ревун. Не очень понятно только зачем – трафик в городе был минимальный. Ну и основная достопримечательность – замок Штокальпер. Семнадцатого, что ли, века постройки. Но пилить пешком на гору, чтобы посмотреть на памятник архитектуры поближе, не хотелось. Что я, замков не видел? Холодрыга и сквозняки, вот и всё впечатление. Остальное – это вокзал, гостиницы для приезжих и почтовая станция. Узкие мощеные улицы, деревянные дома с каменными основаниями, которых я на подъезде к конечной насмотрелся вдоволь.

– Ну что… Почтовую карету я нанял, всю целиком – попутчиков не будет.

В наш номер гостиницы «Орел» я вошел победителем.

Агнесс сидела спиной ко мне за письменным столом. На номер я не поскупился – заселились в лучший, что имелся здесь. Две комнаты, своя ванная. Слуг пришлось определить по двое – Жигана с Васей и обеих горничных. В принципе надобность в гостинице была минимальная – почтовые кареты ходили каждые два часа, и в Италию можно было ехать сразу с вокзала. Но хотелось привести себя в порядок, перекусить и перевести дух. Я думал даже подремать часок в постели – небось, в карете будет трясти немилосердно. Все-таки горные дороги они такие. Но все должно было искупить виды, воздух…

Плечи Агнесс почему-то подрагивали и я подошел ближе. Сердце вдруг дало сбой, внутри похолодело. На столе лежала пачка писем. И сверху… Я с трудом сглотнул, увидел, что по щеке жены льются рекой слезы. Сверху лежало письмо от Лизы!

– Я…я не хотела, – начала тихо говорить Агнесс. – Перебирала вещи, пачка выпала, стала собирать. Сверху это письмо «поклонника»… Я посмотрела. Боже, Боже мой… У тебя сын от Великой княгини! И дочь! Почему ты мне не сказал? Ты лгал все это время! Вы встречались!

– Это не та тайна, которую кому бы то ни было стоило узнавать. Дорогая… – я попытался взять Агнесс за плечо.

– Убери руки!!

Пачка писем отправилась мне в лицо, рыдания усилились. Я, честно сказать, растерялся. Внутренне готовился, что рано или поздно придется объясниться, но чтобы так, с «колес»… Все заготовленные слова резко пропали. Я стоял в ступоре и не знал, что сказать. И это было хуже всего! Молчишь? Значит, виноват.

– Я сейчас же уезжаю в Базель! Слышишь?!

– Но послезавтра назначена лекция в Падуанском университете!

– А потом, – не слушая меня, тараторила Агнесс, вытирая платком слезы, – я уезжаю к отцу, в Германию!

– Обожди! – совсем растерялся я. – Я не нарушал наших клятв верности! Дети были зачаты до брака!

Звучало это, конечно…

– Ты уже говоришь, как эти швейцарский крючкотворы-юристы, – жена вскочила, начала собирать вещи. – Я уезжаю! Боже, боже мой… Какой позор! Что я скажу отцу?!

Надо было задержать Агнесс, схватить ее в охапку и не выпускать. Но меня охватило какое-то странное оцепенение.

– Возьми с собой хотя бы Жигана, – я наконец смог начать думать, открыл дверь, крикнул слугу. Тут же к нам вбежали испуганные горничные. Принялись успокаивать Агнесс. Я почувствовал себя лишним, вышел из номера. Прислонился лбом к стеклу. Небо над перевалом нахмурилось, появились тяжелые свинцовые тучи.

В итоге я остался вдвоем с Васей. Все прочие отправились на вокзал. Жиган получил приказ следить в оба и беречь. И всё. Самая крупная размолвка у нас за все время. До этого… Да и вспомнить не могу, если честно. Незачем было ссориться.

Оставаться здесь я не планировал, так что отправились прямиком к транспорту. Надо бы перекусить – ехать через перевал даже в хороших условиях часов шесть. Расстояние плевое – тридцать пять километров вроде, но горы, серпантин, ветер, и прочие прелести альпийского маршрута. Но есть не хотелось, утренний дискомфорт никуда не делся, наоборот, появилась какая-то странная тошнота, во рту сушить начало. От нервов, что ли? И я отправил поесть одного Васю. Вот кого можно кормить двадцать четыре часа в сутки – организм большой, топлива надо много. Главное, в жир ничего не переходит – неполных два метра мышц с добродушной улыбкой на физиономии крайней степени загорелости сверху.

Пока афророссиянин ел, я попытался помедитировать и обрести внутреннее спокойствие. Оно мне было очень нужно. Увы, все впустую. Пришлось идти на станцию.

Почтовые кареты впечатляли. Монументальные сооружения. От четырех до шести лошадей в упряжке, каждая размером с быка-рекордсмена. Колеса как мельничные жернова. Пассажирско-багажный салон с солидными широкими ступенями и поручнями для удобства пассажиров. Внутри, как мне сообщили, от пяти до восьми посадочных мест. Пожитки наверху, закреплены на совесть. Смотришь и веришь – такое проедет везде. Танк на гужевой тяге.

Кареты выкрашены в желтое с черным, с гербами почтовой службы. Вселяют уверенность, короче. Даже кучера все как один – здоровенные усатые дядьки с серьезным взглядом. И это на пустяковый перегон, хоть и через перевал.

Нам досталась карета оригинальной расцветки, в полоску, напоминающую Георгиевскую ленту. Полюбопытствовал, откуда такое взялось. Оказалось, что наши и тут отметились. Один из суворовских чудо-богатырей застрял в здешних краях после Альпийского похода. Устроился здесь жить, завёл семью, а его потомки стали заниматься извозом через Симплонский перевал. Вот так, можно сказать, историческая преемственность. Осталось сдать лишние билеты. С этим проблем не возникло – трое попутчиков сразу же начали грузиться. Поглядывали на моего лакея, конечно, внешность неординарная, но зазорным ехать рядом с чернокожим не посчитал никто.

Блин, но чем я отравился? В животе тупая боль, теперь уже в районе пупка, тошнит постоянно. Попробовал выпить чаю – отставил в сторону, чуть не оконфузился прямо за столом. Выпил ударную дозу активированного угля – надеюсь, поможет. Желудочно-кишечные проблемы в дороге – удовольствие ниже среднего.

– Ваше сиятельство, отправляемся, – выдернул меня из бесполезных размышлений Вася. – Просят занять места.

– Да-да, иду, – кивнул я.

Ехать надо все равно, задерживаться в этом крайне живописном месте не очень хотелось.

Горная дорога – это всегда приключение, особенно когда ты уже знаешь, что за каждым выступом может ожидать что угодно. Ага, «за камнепадом идет камнепад…». Но на этот раз игра «Куда повернет дорога?» не увлекала. У меня было своё развлечение – медицинский диспут «Что со мной творится?». Ни фига это никакое не отравление, уже можно исключить. Потому что организм от всякой гадости пытается побыстрее избавиться, исторгая ее наружу кратчайшим путем. А у меня? Температура тридцать семь и две десятых, и это все внешние проявления. В Бриге проверил стандартный путь эвакуации лишнего, и там, можно считать, без сенсаций. Живот на время успокоился, но потом, будто компенсируя передышку, боль усилилась, перекочевав в правую половину живота. В подвздошную область, если точно. И уже почти не отпускала. Наоборот, временами накатывало так, что становилось совсем лихо. Во рту сушит, то и дело знобит.

– Ваше сиятельство, что с вами? – прошептал Вася, настороженно наблюдая, как я в очередной раз сдерживаю стон.

– Успокойся, ничего страшного.

«Пока», – мысленно добавил я. Потому что с диагнозом определился минут десять назад. Даже мне стало понятно. У нас тут типичный случай острого аппендицита. Рекомендован покой, холод на живот и доставка в хирургический стационар как можно скорее. А у нас – трясущаяся почтовая карета, горы и снежный перевал. Впрочем, с холодом всё в порядке: совсем недавно все пассажиры дружно начали натягивать на себя теплые вещи, потому что температура окружающей среды внезапно резко снизилась. Конец сентября, бабье лето, а тут зимой так пахнуло, что не по себе стало.

Еще через час тряски пошел снег. Нет, не отдельные снежинки весело заплясали вокруг, создавая праздничное настроение и вызывая мысли о рождественских прогулках в экипаже с меховой полостью. Повалило сразу и очень мощно, да и ветер усилился. Романтики никакой. И вот тут стало понятно, что деньги за извоз ребята в Бриге берут не напрасно. Я услышал, как кучер снаружи закричал, подгоняя лошадей. И те впрямь двинулись чуть быстрее. Наверное, об экономии сил сейчас думать уже не стоит, тут лишь бы добраться до безопасного места.

Лошади, поначалу рванувшие, двигались всё медленнее, кучер нервно кричал на них, подгоняя. Настроение, и без того отвратительное, упало ниже плинтуса. В такую погоду нечего и мечтать оказаться внизу сегодня к вечеру. Тут бы под крышей спрятаться, чтобы слушать завывания ветра из теплого помещения.

Что хотели, то и получили. Через полчаса, или чуть больше, дверь кареты распахнулась, и насквозь промокший помощник кучера провозгласил:

– Дальше сегодня не поедем. Добро пожаловать в Симплон-Дорф. Трактир вон там, о ночевке я договорился.

«Добро пожаловать» прозвучало почти издевательски. Вот и прибыли… Засада, конечно. И живот как раз скрутило от боли так, что внезапно захотелось завыть. Вряд ли это облегчит состояние, конечно. Все уже вышли, стараясь не смотреть в нашу сторону, мы одни остались.

– Пойдемте, ваше сиятельство! – Вася подхватил меня под руку, практически выволакивая наружу.

– Оставь, я сам пойду.

Кое-как доковылял двадцать шагов до трактира, вошел. Ничего примечательного, обычная деревенская забегаловка: деревянные столы со скамейками вместо стульев, лестница на второй этаж. Наверняка там хозяйские комнаты и общая спальня. Вряд ли кто здесь надолго останавливается, а для таких вот случайных постояльцев места более чем достаточно. Пахло дымом, овечьей шерстью и чем-то мясным, жарившимся на кухне. Тошнота вновь подступила к горлу. Можно ли считать, что меня настигло кармическое проклятие за историю с Агнесс? Интересно, а Великий князь с дражайшей супругой приедут на мои похороны? Какая-то ерунда в голову лезет и лезет…

Я опустился на лавку у камина, притворяясь, что меня не мутит, и обратился к трактирщику – высокому краснощекому бородачу лет пятидесяти, который раздавал ценные указания по поводу ужина и завтрака жене и сыну:

– Врач есть у вас?

– Откуда? – ответил он, не оборачиваясь. – Если есть нужда, возим в долину.

– И даже коновала?

– Нет, господин.

Не надеялся, но спросить надо было.

– Мне нужна комната. Отдельная.

– Только общая спальня, – ответил он, наконец посмотрев на меня. – Но если надо, я могу послать кого-нибудь, узнают у местных.

– Сделайте, и побыстрее. Я сильно болен.

Он кивнул, подал знак сыну, и тот выскочил на улицу. Осталось ждать. Живот сдавило новой волной боли. Боже, как же мне худо…

Комнату мне нашли, и довольно быстро. На этом хорошие новости заканчивались. Потому что холод там стоял собачий. Нет, я понимаю, у меня жар, морозить будет даже при температуре комфорта. Но здесь, блин, дует из окна! Что за люди? У них снегопад в конце сентября ни фига не сенсация, а тут стоит одинарная рама и не топлено. Предъявил претензии, извинились, на подоконник положили плед, печку затопили.

Я лег, так точно легче, да еще и одеялом укрыться можно. Зато Вася, будто не афророссиянин, а уроженец Мурманска, первых десять лет жизни проведший на улице, ходит раздетый, и даже что-то тихо напевает себе под нос.

Лишь бы до утра прекратился снег, и побыстрее расчистили дорогу. С любой стороны, поеду, куда раньше откроется движение. Если нет каких-то экстренных поводов, то с операцией можно и не спешить. Поболит живот, не смертельно. Сейчас как раз будто бы чуть легче стало. Может, даже поспать получится.

Через час, когда вроде в комнате стало чуть теплее, я понял, что до долины, куда возят отсюда больных, могут привезти мой организм с разлитым перитонитом. Температура повысилась до тридцати восьми с половиной, боль стала постоянной, и любое движение приводило к ее усилению. Про кашель не говорю. Живот начало дуть, газы не отходят.

Я с трудом сел в кровати. Ну-с, сейчас проверим симптомы раздражения брюшины, и узнаем, на каком свете. Симптом Щеткина… А я ведь встречался с профессором, Дмитрий Сергеевич акушер, преподает в военно-медицинской академии. И как раз признак этот давно знает, но почему-то не застолбил за собой приоритет. О чем я хоть? У меня как раз всё положительное донельзя.

Неужели придется самому делать аппендэктомию? Хирург Баталов произвел операцию пациенту Баталову. Агнесс, как же не вовремя ты закусила удила! Хоть бы с такой помощницей… Все шансов было бы больше. Мечты, блин. Какой-то врач в Антарктиде оперировал себя, успешно. Как его фамилия? Рогожин? Леонид Рогозов его звали! Но легче от этого не стало. Дама по имени Инес Перес в начале двадцать первого века, находясь в той жопе мира, которая в Мексике, была вынуждена произвести себе кесарево сечение. У нее вообще почти ничего не было, пришлось крепко заправиться алкоголем, но всё прошло успешно. И вот я подвигаю эту очередь, становясь первым. Зачем? Отработка кармического долга? Так я вообще в плюс должен выйти!

– Вася, саквояж мой давай.

Искать не пришлось, уже брал оттуда термометр. Так, что тут у нас? Скальпель – две штуки. Зажимы разные – есть, но немного, я бы операционную медсестру выгнал за такое. Иглодержатель – один. Иглы – совсем немного. Лежат вместе с шелком и кетгутом в спирте. Стерилизатор имеется, все добро должно уместиться.

Слуга завертелся волчком, организовывая самое большое зеркало, дополнительные лампы, прокипятить все необходимое. А мне становилось все хуже. Я уже был готов что угодно сделать, лишь бы это прекратилось. Пропотел знатно, зубы стучать начали в какой-то момент. Но зато упала температура, стало всего тридцать восемь ровно.

Когда я посмотрел на табурет, на котором лежал поднос со свежекипяченым полотенцем, мне стало дурно. Вот этим инструментом оперировать? Да. Других вариантов нет, если жить хочется. Стол оказался коротким, чтобы ноги не свешивались, принесли еще один.

– Вася, раздевай меня до пояса. Бритву бери, вот здесь, – показал я на низ живот, – побрить все волосы. Быстрее.

– А для чего, ваше сиятельство?

– Операцию буду себе делать! А ты что думал, шаманский ритуал готовим?

До слуги только сейчас дошло, в чем ему суждено участвовать. Лицо посерело, руки дрожат, но приказы выполнил.

– Готово, ваше сиятельство!

Заставил его поправить зеркало, передвинуть лампы, а затем помыть руки и натянуть перчатки. Хоть подавать инструменты будет. Хотя главная задача у него – сунуть мне под нос флакон с нюхательной солью, если я отъезжать начну. Будить любой ценой – иначе просто истеку кровью. Никакого перитонита ждать не придется.

Ну что, приступим, помолясь?

Местная анестезия, она такая – как ни старайся, а окончательно обезболить не получится. Морфий добавлять нельзя, голова нужна ясная. Но кокаином обколол всё на совесть. Вроде занемело. Взял в руку скальпель, примерился. Тут бы, конечно, разрез по Мак-Бурнею, он не такой травматичный. Но я выбираю отечественного производителя – авторства моего хорошего коллеги, Петра Ивановича Дьяконова. Потому что подозреваю, с визуализацией будет не очень хорошо. Сначала провел скальпелем сантиметров семь, потом подумал, и еще парочку добавил. Мода на пляжные костюмы сейчас такова, что никто и не заметит.

– Салфетку! Еще! Зажим! Второй! Нитку!

Ну вот, половина дела сделана, лигатуры на подкожные сосуды наложил, не кровит. Поехали дальше. В молодости у нас проходили соревнования – кто быстрее сделает эту операцию. Пятнадцать минут от начала до наложения швов считались довольно средним результатом. Сейчас бы так…

– Пошел вон, – буркнул Вася, и попытался кого-то двинуть ногой.

– Что случилось?

– Кот. Или кошка. Крутится под ногами.

– Зеркало поправь, сдвинулось. Чуть левее. Всё. Смотри, чтобы животное сюда не запрыгнуло.

Я вспомнил про Басика-Барсика – даже смог улыбнуться. Болело уже не так сильно – анестезия работала. В карете гораздо хуже было.

Мне повезло, отросток лежал как на блюдечке, стоило мне разрезать брюшину. Правда, вот тут всё резко заболело, будто никакой анестезии и не было. В глазах потемнело. А если бы какое-нибудь нетипичное положение? Забрюшинное, или подпеченочное? Вот тут и вспомнил бы, что в жизни всегда есть место подвигу.

– Ваше сиятельство! – почему-то прошептал Вася.

– Перерыв одна минута, продолжим.

Иии… поехали. Неудобно, видно плохо, болит, собака, ужасно. Приходится все делать одной рукой, а второй держать края раны. Мелькнула мысль, что мне еще повезло, не левша, тогда совсем туго пришлось бы. Но довел дело до конца. Один раз только, когда зетку накладывал, рука дрогнула, чуть себе палец иголкой не проколол…

После кисетного шва долго собирался с силами. Потому что сейчас будет то, по сравнению с чем всё предыдущее – даже не цветочки. Дай, боже, сил и терпения! Контроль – неизбежная часть операции. Тампоном, который хирурги называют тупфером, проверяем наличие крови в брюшной полости. Отдышался. Проверил состоятельность лигатуры брыжейки. Ну и… Как же не хочется! Вдохнул поглубже, и сунул второй тампон в подвздошную ямку. Повыл. Ладно, слезы потом Вася вытрет. Теперь достае-е-е-е-м. Грешен, каюсь. Но, пожалуйста, больше не надо такого! Смотрим на результат. Хороший. Обнадеживающий. Потому что выпот серозный, и его немного. Зашиваю.

Посмотрел в сторону. Аппендикс лежал на салфетке, с зажимом. Кусочек толстой кишки, чуть меня не убивший. Мелкая фигня, длиной с указательный палец, покрасневшая, разбухшая, покрытая налетом. Флегмонозный. Очень скоро превратился бы в гангренозный, и…

Теперь осталось зашить рану. Вроде и немного, но шов на брюшину… Самое болезненное из оставшегося. Я смогу, страшное позади. Помоги, господи, больше некому! Ну! Укол, и в глазах потемнело…