© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

– И что вы мне предлагаете делать?

– Разберитесь. Вы же лучшая.

В трубке стало мертвенно тихо. Даже не было коротких гудков. Она стояла в центре своего гостиничного номера с прижатой к виску трубкой винтажного телефона и не слышала ничего. Почему же нет коротких гудков? Очень странно.

Странным было совсем другое: что ее так беспокоит эта тишина и только она. А подумать было о чем. Чувствуя, как мозги просто закипают и тишина в ушах сменяется противным свистом, словно выкипающий чайник на плите, она отлепила, наконец, от себя эту трубку телефона. Надо было что-то делать. Стоять вот так посреди номера было тоже очень странно.

Усилием воли переместила себя на диван у другой стены. Прошла уверенным шагом, мысленно считая шаги и контролируя работу суставов рук и ног так, словно можно было забыть, как ходить.

Под ногами был мягкий ковер, спиной она чувствовала спинку дивана, рукой сжимала обивочную ткань. «Хорошая очень», – пронеслось в голове, словно недавно она делала ремонт и все еще обращала внимание на обивку, мебель и планировку. Но никаким ремонтом она не занималась уже очень давно. Просто психика пытается защититься от непомерной задачи, которая свалилась на нее с этим телефонным звонком.

Анна находилась в лучшей гостинице города Брюссель. Именно так про нее рассказывали, когда отправляли сюда.

Эта история началась всего пару месяцев назад, когда ей позвонили прямо на работу из Министерства. В дверь кабинета протиснула лицо Маша и тоном, не предусматривающим возражения, приказала выйти срочно. Она ненавидела, когда отвлекают от работы, но, видно, случай был из ряда вон, иначе Маша бы просто не зашла. Как только Анна вышла, Маша, не отрывая взгляда, абсолютно молча приложила к моему уху телефон. Что-то было в ее жесте настораживающее: обычно тебе просто передают смартфон из рук в руки, Маша же приложила его сама к уху, заворожённо уставившись на ее лицо. Уходить она не собиралась. Да что там такое?

Милый голос сообщил, что вот прям сейчас с ней будет говорить министр. Чего конкретно министр, не уточнялось. Не менее милый мужской голос представился, она моментально забыла его имя и регалии, в сознание врезалось только «министр». Министр радостным голосом сообщал, что именно ей выпала честь представлять нашу страну на международных переговорах, посвященных мировым проблемам с репродукцией. Голос лучился счастьем. Такой себе объявляющий победителей на Олимпиаде: звучный, радостный, ободряющий. Также ей сказали, что скоро все подробности вышлют на почту: дату проведения этого круглого стола, а также билеты на самолет, все данные гостиницы и встречающей стороны. Конечно, министерство все расходы берет на себя. Ей пожелали хорошего дня и еще раз поздравили с такой честью.

Все это время Машка не отрываясь смотрела на ее лицо. Когда она вернула потрепанный жизнью рабочий телефон со стойки регистратуры, все, что смогла прошептать Маша:

– Нас закрывают?

– Не-нет, – получилось неубедительно, Машка продолжала стоять с несчастным выражением на лице, с прижатым к сердцу стареньким Самсунгом.

– Маш, нас не закрывают – это точно. Я куда-то лечу.

– В Министерство?

Разговор явно расклеился, так же как и сама Маша.

Машка – ее боевая подруга и глава администраторов в их с мужем клинике. Они дружили тысячу лет, знали любое выражение лица друг друга и даже мысли могли угадывать, но тогда обе просто не понимали, что происходит. Министерство. Куда-то. Посылает. Ее. Кажется, так.

Разобравшись с пациентами в кабинете и усадив Машку на диван в ординаторской с чашкой ромашкового чая, они сели изучать почту.

Действительно, некий министр не обманул, вся информация уже была там. В Брюсселе планировался круглый стол по вопросам репродуктологии. Заявлены были 12 репродуктологов из 12 стран, включая Анну, юристы, общественные деятели, судьи и адвокаты. В плане круглого стола значилась лишь одна фраза: «Решение вопросов глобального применения вспомогательных репродуктивных технологий». Если вычеркнуть Министра, этот звонок и юристов, ситуация была рядовой, она часто ездила на подобные мероприятия. Где-то читала лекцию, где-то сидела с умным видом в президиуме, где-то кого-то награждала. Пару раз в год вылетала на очередную международную конференцию, убивала там день или два, покупала подарки дочерям и возвращалась в свою нормальную жизнь. Почти все было нормально в этом круглом столе.

Машка сфокусировалась на ней:

– Откуда они взяли твою личную почту?

– Меня больше волнует, откуда они взяли данные моего паспорта, – она ткнула пальцем в билеты на самолет на ее имя.

– Видимо, это и правда был Министр.

– Видимо.

Было еще пару звонков от Министра и его замов. Анне разъяснили, что международное сообщество хочет принять какую-то декларацию о правах человека, вернее, внести поправки.

«Это просто условность, – улыбался ей милый блондин лет тридцати – один из замов, – мы передадим вам все инструкции, как и что подписывать. Круглый стол будет рассматривать много вопросов, связанных с репродукцией. По ходу данного рассмотрения, мы будем выдавать вам все необходимые инструкции – что поддерживать, а что нет. Это политический вопрос, который должен курироваться специалистами здравоохранения в угоду общественности. Но каждая страна отправит своего специалиста на дискуссию без права самостоятельного голоса. Вы будете нашим дипломатом: мы подскажем все ответы. Представители дипкорпуса, что тоже туда поедут, все решат. Нам нужны только ваши фамилия и инициалы на международных документах».

От улыбки этого милейшего парнишки у нее бежали мурашки по спине. Отказаться даже не рассматривалось как возможный вариант. На сайте этого кворума уже красовалась ее фамилия, а Машка ежедневно отбивалась от звонков журналистов. Процесс был запущен давно. Ей просто предстояло присоединиться в нужный момент. Что ж, посидеть, послушать она может, это не сложно. Правда, витиеватые объяснения совершенно не добавляли ей энтузиазма. Все выглядело предельно ясно, но совершенно непонятно. Она чувствовала, что вступает на чужое поле, правила игры которого она не знала, а посвящать ее в них никто не собирался. Но отмахнуться от внутреннего чувства потери контроля ей все же удалось. Мало ли что там у них в министерстве планируется, простому маленькому человеку этого не разобрать.

Так начинался этот прекрасный «двухнедельный отпуск», как назвал его тот блондин. Первый класс хорошей авиакомпании, лучший номер в гостинице, даже ассистент для мелких поручений. Все радости этой жизни были ей предоставлены. На душе все равно было неспокойно. Что-то было не так, она это чувствовала. Подозрения Анны передались и родным.

Одним вечером, утонув в своем шкафу, она в очередной раз пообещала себе, что разберет наконец этот хлам. Муж посмотрел в окно и задумчиво протянул:

– Не нравится мне это все. Может, можно как-то отказаться?

– Как? – она активно пыталась высвободить из гардероба какую-то блузку, поддавался только рукав, – Ты же знаешь МИНИСТЕРСТВО! Кроме того, у нас лицензирование скоро, сам напоминал. Ругаться с этими ребятами совсем не в наших интересах.

– Это, конечно, так, но я прям чую, что там не все так ладно, как они рассказывают.

– Конечно не так! – бросив рукав проклятой блузки, она объявила войну костюму рядом – А когда все так, как они рассказывают?

Отдышавшись и мысленно взяв тайм-аут, она подошла к окну.

– Я буду предельно осторожна. Если почую неладное, изображу дуру, скажу, что ничего не андерстенд и адью!

– У тебя плохо это получается.

– Да? Ну тогда справку накатаем, что у меня криз гипертонический.

Заверив мужа в осторожности, она все же надеялась на парнишку-зама и его рекомендации. Дружба министерства не была максимально необходима для ее работы, а вот негодование – максимально нежеланно.

У нее была своя клиника. Так требовал говорить муж, хотя ее наличие – полностью его заслуга. До его идеи, она работала акушером-гинекологом, работу любила не меньше пациенток, пациентки платили тем же. В один прекрасный день он просто принес на стол внушительную пачку денег и сказал, что завтра они едут смотреть помещение. У нее на тот момент было теплое место в частной клинике, свои пациенты, две дочери, хомяки, собака и вилка во рту. С вилкой пришлось расстаться в ту же минуту.

– Паш, ты чего?

– Все, я сказал. Ты не будешь больше работать за три копейки. Я целый год копил, вот завтра едем договор составлять. Помещение я нашел, оборудование возьмем на первое время в лизинг, я договорился. Справимся.

Они год еле сводили концы с концами: хватало на аренду, зарплаты сотрудникам и дочкам на школу и сад. Потом к ним пришла Машка – ее давняя подруга, которая оценила глубину мешков под глазами, покачала головой и просто села за стойку администраторов, навела там свои порядки: уволила всех одним днем. Работала за троих админов, спала и ела за работой, потом нашла прекрасных девчонок, и все немного вздохнули. Денег хватило даже на отпуск всем троим: Анне, мужу и Машке. Поехали они в него по очереди, потому что пока один спал беспробудно у моря, два оставшихся сражались за их детище. Так проработав несколько лет, они столкнулись с этим.

Ситуация с репродуктивными возможностями населения была довольно тяжелой и раньше: люди не могли забеременеть все чаще и чаще, по новостям передавали сообщения о напряженной ситуации в стране, что людей становилось все меньше. Потом материнский капитал в один день увеличили втрое и сообщили совсем уж скудную цифру населения. По всем новостям всех стран ежедневно призывали плодиться и размножаться, но было одно «но». У людей перестало получаться.

Такой пробел в демографии ощутили резко – людей в клинике стало больше. Они взяли еще одного репродуктолога, смогли переманить у соседей хорошего эмбриолога, из подсобки сделали еще один кабинет, а Машке купили на стойку крутой компьютер. За первый день работы новым составом они с мужем заработали на джип. Машка взяла ипотеку.

В один день все изменилось.

Клиника располагалась на первом этаже многоэтажки. Вход в клинику отделен был небольшим пространством, которое по документам принадлежало им, но регистратуру там поставить не смогли из-за какого-то запрещающего акта. Поставили там колонны. Их нарисовала старшая дочь Анны, по ее эскизу заказали мастерам четыре колонны, каждая из которых была своей формы и даже высоты. Анна их очень любила, муж с Машкой не обращали никакого внимания на такие мелочи, на пациентов действовало само их наличие.

В то утро, оставив машину Бог знает где, еле отыскав свободное место, она шла по бульвару к клинике, не видя ничего перед собой, мысленно ругая далекое парковочное место. Почему-то на обычно пустом тротуаре тоже было весьма многолюдно. Подойдя ко входу в клинику, она впала в ступор: это была очередь к ним. Огромная живая очередь, заканчивающаяся в другом квартале, вела в ее клинику. Протиснувшись в коридор с колоннами, она обнаружила, что он весь заполнен людьми. Люди были на ступеньках, на лестницах, ведущих на второй этаж, все пытались втиснуться в их парадные двери.

Какой-то мужчина с возмущением оттолкнул ее: «Тут очередь вообще-то! Не видно, что ли? Ой, это Вы!»

Гул голосов на секунду взвился в воздух и упал мертвым молчанием на пол. Люди расступались перед ней, как воды перед Моисеем. В полной тишине она добрела до входа.

Толкнув дверь, Анну снесло целой массой звуков: телефоны разрывались на стойке, люди пытались перекричать администраторов, орали экраны телевизоров, кто-то разговаривал по телефону, толпа окружила круглую стойку со всех сторон. Ее никто не заметил, пробиться к регистратуре не представлялось возможным, ее теснили все ближе к входной двери. Кто-то схватил за локоть: «А наконец-то!» – Маша волокла Анну к кабинету, ловко расталкивая толпу, – «Я уже потеряла Вас, Анна Васильевна! Простите! Мы вот так обойдем… извините… позвольте…»

Протиснувшись в кабинет и усадив ее на небольшой диван, она немедленно пошла за водой, по пути тараторя: «Ты даже не представляешь, что здесь началось, после этих сообщений! За два часа нас просто снесли – сайт лег, Паша его уже чинит с какими-то ребятами, программа сдохла от количества заявок, телефоны разрываются, ну а толпу сама видела. Пей-пей, сейчас новости включу, ты с ума сойдешь». Маша как-то нехорошо хихикнула.

Анна послушно отхлебнула воды из кружки «Лучшему доктору».

– К нам записались из Израиля, представь? – Маша довольно кивнула и нажала кнопку пульта. – У тебя теперь прием, кстати, до десяти вечера.

– Совсем не кстати, Маша.

– А что поделать. Смотри!

Новости по всем каналам шли безостановочно. Всемирная организация здравоохранения зачитала официальный доклад о проблемах с репродукцией. Кратко: они признавали, что более человечество не может размножаться естественным путем. Месяц назад был зарегистрирован последний случай живорождения после естественного зачатия. Ребенок умер спустя 18 часов. За месяц на всей планете самостоятельно не забеременела ни одна женщина. Далее зачитывали список племен Африки и Южной Америки, которые полностью вымерли из-за отсутствия естественного прироста. Дикторы поясняли, что это не повод для паники, ведь есть вспомогательные репродуктивные технологии, которые так хорошо развиты и помогут.

– Не прошло и ста лет, как старина Лин это признал, – Маша выключила телевизор и печально вздохнула.

Лин Джун руководил ВОЗ несколько лет, был одним из «наших», из гинекологов. Прошагав по карьерной лестнице Южной Кореи, он быстро прыгнул выше своих ушей (как шептались в кулуарах ВОЗ) и занял место руководителя этой организации. По факту, никто просто не знал, что делать с ВОЗ. Все летело в тартарары давным-давно. Все понимали, что скоро придется признать, что человечество подошло к последней черте, и никто не хотел быть тем самым, кто это сообщит. Лин занял пост, руководил и всеми возможностями откладывал работу Комитета репродуктивного потенциала.

Она знала Джуна. Хорошо знала. И если он решился на такой отчаянный шаг, дело было дрянь еще больше, чем говорилось в докладе.

– Набери его.

– Ань, ты чего? – Машка выпучила свои миндалевидные глаза уж очень сильно. – Ты же не станешь ему звонить?

– Набери.

Маша быстро вышла из кабинета, окинув ее неодобрительным взглядом и поджав губы. Через пару минут она протиснулась в приоткрытую дверь:

– Третья линия. Аня…

– Спасибо.

Дверь немедленно закрылась.

– Аньйоансейо.

– Ты все еще помнишь? – в трубке засмеялись. – Я знал, что ты позвонишь.

Слышать корейскую речь было непривычно, говорить – еще непривычней, под ложечкой неприятно засосало от этого голоса.

– Насколько все плохо?

– Хуже, чем мы сказали. Но это ты и сама понимаешь.

– У меня прием теперь до десяти вечера, – она не знала, что еще сказать, а молчать было категорически нельзя. – Джун, что теперь?

– Надо привыкать к действительности: тебе – к своей, мне – к своей.

– Но дальше… Что делать дальше, когда…

– Когда у тебя перестанет получаться? – она слышала, как клацнула крышка зажигалки на том конце. Он все еще курил.

– Да, я про это.

– Не знаю. Умирать будем, похоже. Мы с тобой не в полном одиночестве, твои дочери тоже, а дальше… Как девочки?

– Я недавно взяла антимюллеров гормон у старшей, он по нулям, в яичниках ни одного фолликула.

– Сочувствую, но это нормально на данном этапе эволюции. Ты думала, это обойдет стороной только твоих девочек?

– Нет, не думала, но хотелось бы.

– Да, мне тоже. – в трубку протяжно выпустили струю воздуха. – Какая она, твоя старшая?

– Веселая. Красивая, высокая девочка.

– Похожа на тебя?

– Да, пожалуй.

– Я думаю, твои дети обязаны быть на тебя похожи.

Разговор переставал ей нравиться и пошел совсем не о том, для чего она звонила. А для чего она, собственно говоря, звонила? Узнать «из первых уст», что и так знала? За словами ободрения? За советом? Нет, она звонила поздороваться на корейском, черт бы его побрал!

– Ты будешь мне нужна. Не сейчас, позже. Когда все успокоятся и поймут свои перспективы. Ты приедешь?

– У меня есть шанс отказать главе ВОЗ?

– Главе ВОЗ – нет, мне – очень даже.

Она резко положила трубку. Эта воронка опять закручивала, уносила от реальности. Чтобы остановить движение потолка, она обхватила голову руками.

Маша бесшумно подошла к столу:

– Я говорила.

– Я знаю. Просто я должна была узнать…

– Да-да, понимаю.

В тот день люди по всему миру метнулись в клиники вспомогательных репродуктивных технологий, чтобы встать на очередь. За один день был заполнен прием на девять месяцев вперед у всех врачей.

Когда первая волна хаоса улеглась, ей позвонили из Министерства и настойчиво предложили участвовать в международной конференции, чтобы высказать мнение своей страны, которое она любезно предоставит ей по ходу конференции.

В день приглашения ей прислали букет цветов гибискуса – национального символа Кореи – без сопроводительной записки. Маша только поджала губы.

– У вас с ним свой какой-то мир, отличный от всех остальных. Своя атмосфера. В этом мире нет ничего, кроме ваших возвышенных разговоров, звонков раз в двенадцать лет и цветов без записок.

Своя атмосфера – как в точку, подумалось ей. Находясь рядом с Джуном, она действительно словно дышала другим воздухом, словно находилась высоко над землей, чувствуя избранность такой атмосферы. Там не было ничего обычного, земного, там было даже другое притяжение.

Центром всегда был он. Он допускал в этот мир, он изгонял. От этой железной воли правителя даже воздуха она и скрылась в свое время.

– Отправь ему открытку.

– Какую? – Маша закатила глаза с таким вздохом, что могло снести со стула.

– Любую, – она пожала плечами.

– Кремль подойдет?

– Найди с цветками сакуры.

– Ты же говорила, он ненавидит Японию.

– Так и есть. А я ненавижу гибискусы. Все совпадет.

– Ты доиграешься, – в тоне Машки звучала четкая уверенность, что это уже произошло.

– Знаю. Отправь.

Пока решался вопрос с согласованием конференции, утверждались делегаты и выбирался день, стало совсем невыносимо. СМИ только и делали, что писали о вымирании человечества. Вот это новость, конечно! Последние десять лет скорость сокращения населения земли была ужасающей. За эти годы закрылось 80 % родильных домов и консультаций, потому что рожать было некому. Все, кто умудрялся сделать ЭКО, прекрасно понимали, что вероятность забеременеть с первой попытки была ничтожно мала. Со временем, даже четвертая удачная попытка ЭКО была гордостью клиник, обычно не удавалась и девятая.

Беременность стала привилегией. Как навороченные телефоны или телевизоры на полстены. Животы активно демонстрировали всем знакомым без исключения, не позволяя прикасаться. Это доступно только для самых приближенных. Теперь в школы приводили не родителей-пожарных, а беременных сестер и теток, чтобы показать на уроке биологии. Дети замолкали и протяжно охали с каждым шевелением кожи на животе.

Государства по всему миру выделяли огромные деньги на вспомогательные репродуктивные технологии, опасаясь бунта граждан. В какой-то день приняли закон о невозможности отказаться от прививок. Перед этим приняли закон о том, что все дети теперь собственность государства. Как лечить, где учить, чем кормить – на все теперь требовалось разрешение правительственных структур. Школы стали охранять национальные гвардии. За убийство ребенка полагалась смертная казнь. За избиение или причинение тяжкого вреда здоровью тоже. Государственная собственность теперь была неприкосновенна официально. И начиналось это еще с беременности. Все данные об успешно выполненных протоколах ЭКО передавались в специальную комиссию. Она и контролировала, как женщина кушает, пьет, как вовремя посещает врача. При отклонении от правил можно было легко получить штраф с госпитализацией в особое наблюдение контроля.

Редкие случаи самопроизвольного зачатия еще наблюдались в Африке. Неизвестно, почему там, но ученые пытались собрать хоть какую-то информацию. За последний год было зарегистрировано три таких случая. Женщин из далеких и очень обособленных племен забирали силами нацгвардии, помещали в специальные госпитали, и десятки ученых со всего мира съезжались посмотреть на это чудо. По негласной договоренности запрещено было как-то сохранять эти беременности. Наблюдения шли нон-стопом, брались всевозможные анализы, чтобы понять, в чем секрет. Секрет не открывался: все три женщины потеряли детей еще до рождения. Одна из них, родив ребенка на 30-й неделе, даже не смогла его взять на руки, он умер сразу же после родов. Ученые были в отчаянии.

Собирались группы изучения Латинской Америки: в отдаленные районы джунглей среди разливов Амазонки отправлялись ученые с целым караваном охраны и исследовательского оборудования. Племена, до сих пор не знавшие цивилизации, настолько устали от них, что даже смирились. Кроме того, особо ничего от них и не требовали: тесты на беременность для всех особей женского пола с момента наступления менструации и до 50 лет. Кадры, как местные, едва прикрытые одеждой с палками в руках и луками за плечами, стоят в очереди с одноразовыми баночками для мочи, облетели весь мир. Напрасно: никаких беременностей.

Брались безостановочно все гормоны, антитела, молекулы всех возможных видов. Делегации везли под 40-градусной жарой тяжеленные анализаторы. Чудо было лишь в том, что все гормоны были в норме. Единственный, показывающий запас яйцеклеток – на нуле. Женщины были абсолютно здоровы, но бесплодны. Словно в один момент кто-то нажал на невидимую кнопку и отключил любую возможность человечества существовать.

Одна делегация сменялась другой. И вот с тестами на беременность уже проверяют и девочек с восьми лет.

Потом пришло время стимуляций и мракобесов. Последние быстро отвалились. За обещания вернуть возможность иметь детей в разных уголках планеты разъярённая толпа разорвала парочку таких любителей наживы на костях.

Всего пара репортажей с жуткими кадрами – и количество жаждущих помочь с беременностью оригинальными способами скатилось к нулю.

Люди, казалось, обезумели или слишком сильно протерли линзы своих розовых очков.

Паника ширилась по планете. Средства массовой информации начали рассказывать о перенаселении планеты и пытались убедить, что как только число населения уменьшится, природа даст людям второй шанс. Школы стали ненужным рудиментом: такого количества учителей больше не требовалось. Детские сады, репетиторы, преподаватели и даже университеты – всем осталось совсем немного времени существовать.

В Копенгагене какой-то современный художник снял пятиэтажную галерею, убрал все предметы и картины, в центре одного зала висел огромный секундомер. Каждую минуту он отсчитывал, сколько людей осталось на земле. Каждую минуту все меньше.

Планета приближалась к численности в четыре миллиарда человек.

В суматохе прошли последние дни подготовки к отлету. Людей укомплектовали на приемы, как только было возможно. Не более 15 минут на пациента, мелкие задачи раздали другим врачам, взяли троих дополнительных врачей, кто будет поддерживать порядок назначений и выполнять рекомендации по протоколам ЭКО в ее отсутствие.

Девочки с радостью ожидали ее поездки, не столько из-за причитающихся подарков, сколько из-за ее встречи с великими мира медицины. Старшая – Мира – мечтала стать врачом, активно интересовалась всеми делами мамы, ее предстоящими поездками и выступлениями. Младшая – восьмилетняя Мея – полностью во всем подражала сестре. Такой уж возраст!

– Мам, а ты точно знаешь, кто там будет? – Мира застегивала чемодан.

– Да, мне дали список.

– Ого! Прям всех-всех написали? Дай посмотреть? Там есть твои знакомые? Какие? А Хуан будет?

Она улыбнулась. Дочь любила Хуана Мэривезера – специалиста по репродуктивной медицине из Лондона. Они однажды пересеклись в Хитроу, Мире было лет семь и ее не с кем было оставить на время конференции, поэтому она и потащила ребенка туда, где ему совсем было не место. Благо, уже тогда началась эта «напряженка» и детей просто боготворили. Хуан развлекал Миру пару часов ожидания в зале аэропорта, пока Анна со скоростью света редактировала их общую статью для журнала «Медицинский Инфо». Они были давними друзьями, так редко общающимися вживую. Анна не могла не нарадоваться, глядя на счастливую дочь, которая разговаривала с «самым главным в Британии врачом».

– Да, Мистер Мэривезер тоже будет. От Великобритании.

– Передавай ему привет! Лет через десять я сама смогу побывать на такой конференции как ученый.

– Конечно, сможешь, если будешь усидчивой и настойчивой, – Анна не кривила душой, Мира была способной, еще бы внимательности немного.

– А я смогу? – Мея с упованием смотрела на сестру.

– Ну не знаю, мышонок, это как пойдет, – Мира включила интонацию матери. – Надеюсь, тебе хватит усидчивости.

– Мея, милая, ты сможешь все, что только захочешь, – Анна чмокнула младшую в нос.

– Одного желания маловато, правда, мам? Нужно много работать и стараться.

Анна очень сомневалась, что ее младшая захочет стать врачом в будущем, это было явно не для ее характера. Но пока старшая сестра была непреложным авторитетом, она старалась поддержать даже в этом.

– Мея, принеси мне маленькую сумку из гардероба, зеленую. Мира, ты за старшую, папа все время будет на работе, пригляди за сестрой, не добавляйте работы всем вокруг.

Старшая, утонув в чемодане, только отмахнулась:

– Да знаю я! Ничего с нами не случится. Круто! Можно я потом примерю это? – она извлекала из недр чехол с вечерним платьем.

– Да, но потом, как вернусь.

– И-и-и туфли под него!

– Мирослава, уложи туда, где взяла. Сейчас.

– Это же Маноло! Мам, когда ты их купила? Офигеть, народ в классе умрет! Можно я хоть сфоткаю? – она убежала в комнату снимать туфли при «хорошем свете».

Анна вздохнула. В классе у Мирославы восемь человек, в первом было одиннадцать. Трое детей скончались от лейкоза один за одним. Осталось всего восемь детей: три девочки и пять мальчиков. Когда до родителей дошел слух, что она обследовала свою дочь на возможность забеременеть, к ней пришли все мамы класса с просьбой посмотреть и их детей. Все восемь были бесплодны. Младшая – Соломея, или Мея для домашних, только пошла в первый класс, который состоял из пятнадцати детишек. Единственный первый класс на несколько районов.

– Ты уже? – Паша вбежал в комнату весь в мыле. – Мы с Михалычем поехали за инструментами, завтра переделаем стенку на втором этаже. Как вернешься, можно будет заселяться.

– Куда?

– Мать, ну ты чего? На второй этаж, я ж говорил тебе. Переселяем туда лабораторию и эмбриолога, второго которого, и Машкин кабинет перевозим туда. Она тебе разве не жаловалась еще? Она уже всем поплакалась про этот переезд. Все сделаем как можно быстрее, пока нас не разорвали на части.

– Да-да, помню.

– Кстати, не знаешь, зачем Машке открытка с цветами сакуры?

Первые пару дней в Брюсселе напоминали отпуск класса люкс: шикарный отель в центре города, окруженный старинными зданиями и уютными кофейнями, из окна ее номера виднелся парк и поблескивали за деревьями воды канала. Была ранняя весна, температура не радовала, как и низкое серое небо, но в воздухе уже чувствовался легкий приторный аромат приближающегося тепла. Местные отрицали головные уборы, видимо, в знак поддержки несущегося на всех порах апреля.

Ей проводили экскурсии по местным достопримечательностям, вечером она пила кофе со сдобными булками в уютной кофейне напротив отеля. Все было тихо и мирно. Только девочка-секретарь, выделенная ей министерством в качестве личного помощника, каждый день пропадала на очередном брифинге, лэнче, собрании и инструктаже. Людей, собранных на заседание комиссии, было немало: 12 делегатов-врачей со всей их свитой, несколько десятков юристов, журналисты, сотрудники ВОЗ и пары международных организаций. Мероприятие выходило вполне масштабным.

Пока это не особо ее касалось, девочка-секретарь Алиса со всем справлялась, каждый день приносила ей письменный отчет о проделанной работе. Неизвестно зачем, конечно. Обсудив это за завтраком, они решили, что письменную отчетность Алиса будет сама отправлять в Министерство (оказалось, это есть в ее обязанностях), а Анне достаточно устного короткого сообщения о текущих делах. Жизнь совсем наладилась. Алиса забегала утром, быстро за чашкой кофе с булкой рассказывала, как все хорошо организуется, сколько всего интересного она увидела и что вернется она только к полуночи. На том и прощались.

Паша выходил по видеосвязи вечером, рассказывал о ремонте, сетовал на плохое настроение Машки, вместе болтали с девочками.

Прошло дня три, когда позвонила Машка.

– Ну привет! Как там международная арена?

– Стоит, меня пока это не касается. Гуляю, ем, пью, сплю, сколько пожелаю. У меня тут курорт.

– Это здорово, – Машка понизила голос. – А как там… ну ты понимаешь. Сакура наша как?

– Маш, ты в своем уме? Я тут делом занимаюсь вообще-то, работаю.

– Да-да, зачтено. Но ты же мне расскажешь все самое интересное? Я кстати глянула в поисковике. Это твое дело, естественно, и я помню всю ту историю, но хорош он, гаденыш, даже сейчас.

– Так, Мария Артуровна, еще вопросы есть? Адекватные, желательно.

– Ну ты и нудная! – Машка отключилась.

А в мессенджере с точностью курантов каждый день стала присылать фото сакуры разных художников и фотографов.

Первый день заседания был торжественный донельзя. Утром какой-то представитель делегации осмотрел ее с придирчивостью и скептизицмом. Видно, не найдя к чему придраться, удовлетворенно кивнул и провел в представительский мерседес. Сам сел на переднее сидение, на заднем к Анне присоединилась Алиса.

– Алис, это кто вообще такой?

– Мистер Эллисон? Это наш куратор тут – отвечает за охрану, передвижения, выполнение расписания. За расписание отвечаю я. Ну то, что мне выдали на брифинге, мы соблюдать будем, не переживайте.

– Мистер Эллисон? Он по-русски говорит?

– Да-да, конечно. Он русский, фамилия досталась от отца-бельгийца. Серьезный человек, – Алиса зашептала. – Я вам все покажу там в здании, куда можно ходить, куда нет.

– Там будут места, куда нельзя ходить?

– Ну конечно! Это же здание Международного суда!

– Ах, ну если Международного, то конечно, – Анна подумала, что надо было больше времени уделять инструктажу от Алисы, но теперь-то что переживать. Девочка, видно, хорошо подкована в коверных и подковерных играх.

Тем временем их пятиминутная поездка подошла к завершению. Они вышли у двухэтажного здания с колоннами, окруженного большой площадью. Здание походило на классический театр или собор: с множеством маленьких балкончиков, мраморными статуями на фасаде и фонтанами у подножия. Окна выходили на белоснежную каменную площадь, окаймленную зелеными кустарниками так, что взгляд беспрепятственно устремлялся вдаль к водам канала и набережной. По краю площади высились флаги разных стран, что придавало официальности сооружению. К парадному подъезду подъезжали бесшумные машины, высаживали такие же как и их маленькие делегации и скрывались за поворотом до того, как пассажиры добирались до входа.

Под двумя статуями грифонов над входом делегации встречали сотрудники с пропусками и уводили вглубь чернеющего входа.

Алиса поздоровалась с ними на бельгийском, Анна кивнула головой, мистер Эллисон молча замкнул их процессию.

Следуя по широким коридорам, покрытым ковролином, обеспечивающим полную бесшумность передвижения, Анна думала о том, кого встретит на самом заседании.

Компания планировалась славная: помимо Мэривезера, Анна ожидала встречи со своим давним знакомым – Кэнсаку Макимурой – представителем Японии на этом заседании. Кэнсаку, для друзей Кэн, был выдающимся хирургом-онкологом, специализировавшимся на гинекологических операциях в Токийском центральном госпитале. После исключения возможности естественного зачатия работы у Кэна прибавилось. Они были давними друзьями, оба хорошо разбирались в русской литературе и были преданными фанатами Харуки Мураками.

Анне было нетерпеливо шагать по бесшумным коридорам, ведь в зале заседания соберется их компания – она, Хуан Мэривезер и Кэн. Все с похожим чувством юмора, одинаковыми предпочтениями в еде (они ели всегда что-то японское), выпивке (все пили виски), взглядами на жизнь (хоть и срывали голоса при каждой встрече от попыток перекричать друг друга), а самое главное – общими мыслями о сложившейся ситуации. Ведь они знали о проблемах еще двенадцать лет назад. Тогда, молодые, напористые, уже известные врачи, они четко представляли, куда катится человечество, и пытались найти способ предотвратить катастрофу.

Тогда, двенадцать лет назад, они все, чаще или реже, жили в Сеуле. Она вспомнила свою кухню под белыми софитами на юге столицы, ощутила в носу запах соуса, который всегда для них троих готовил Джун…

В секунду она задохнулась и резко остановилась.

– Что с вами? Вам плохо? – Алиса обеспокоенно заглядывала ей в глаза.

– Нет-нет, я просто задумалась. Все в порядке, пойдем.

«Тааак, дорогая, прием! Собираем волю в кулак и передвигаем ноги в заданную сторону. Раз-два, раз-два».

Зафиксировать внимание на простом акте шагания оказалось спасением, мысли перенеслись вперед, к раскрытой деревянной двери, куда, по-видимому, им предстояло зайти. Жаль, шаги были беззвучными, это бы помогло выветрить запах соуса, застрявшего в носу.

Из полуосвещенного коридора они прошли в ярко-белый зал заседания. Большое помещение человек на триста, высокие потолки, в центре – кафедра, совсем как в любом университете, с теснившейся рядом вереницей столов и стульев, напротив зал с красными бархатными стульями. Частокол спинок заканчивался лесом камер у самой стены, между которыми то и дело сновали люди с какой-то мелкой аппаратурой в руках. Почти все уже было занято, в зале стоял гул. Только с одной стороны от кафедры виднелись полупустые стулья, окруженные почтенным кольцом отсутствия людей. Двенадцать серых кресел. Туда и направилась Алиса, Анна не отставала.

Они остановились у почти крайнего стула во втором ряду, Анна даже не осмотрелась вокруг, потому что ее внимание привлекла желтая лента, лежащая на сидении. Алиса подозвала кого-то из служащих:

– Мисисс Анна Горевич.

Служащий что-то отметил в книге, сунул ей ручку для подписи в ней же и торжественно перерезал ленту.

– Это что?

Алиса хмыкнула:

– Такие правила. Вроде переклички перед лекцией, только официальней.

– Но нас же всего двенадцать, пересчитать несложно.

Алиса даже не обратила внимания на замечание.

– Сегодня будет вводный день. Представят судей, вас всех, юристов, секретарей, – Алиса водила пальчиком по своей записной книжке формата А4, не поднимая головы. – Потом Лин скажет речь о важности заседания и ситуации в мире, – Анну передернуло, благо Алиса даже не взглянула на нее, – потом ланч, так что там дальше… Объявят расписание заседаний, и в три четверти третьего я вас забираю с Элиссоном, – звучно захлопнув свою книжку, Алиса быстро затараторила. – Если что-то нужно, я буду вон там сидеть, рядом с другими секретарями, только посмотрите на меня, я подойду, но сегодня ничего не должно понадобиться, особо работы не будет, так что не волнуйтесь, но если что, то я там. Вопросы?

– Нет.

– Отлично, не прощаюсь, – и, крутанувшись на каблучке, она исчезла, открыв Анне возможность осмотреться.

Первый ряд был уже почти заполнен. Две полные женщины были представительницами из Латинской Америки – Бразилия и Аргентина – они активно жестикулировали и перекрикивали всех по-португальски, рядом с ними теснился щуплый высокий мужчина в очках – Джек Стивенс – он был из США. Стивенса она знала, пару раз встречались на конференциях. Он никогда особо ни с кем не общался, то ли из-за скромности (в кулуарах говорили, что естественно из-за высокомерия), то ли из-за трудностей с языком. Стивенс не владел никаким, кроме английского, да еще и с жутким техасским акцентом. Компанию сбоку ему составляла миловидная малазийка, изучавшая какую-то брошюру и не обращавшая внимания ни на говорливых соседок, ни на елозившего по стулу американца. Анна не была с ней знакома лично, но видела ее фото и статьи в журналах. Потрясающие, честно говоря, статьи. Анна отметила про себя, что надо будет найти кого-нибудь, кто сможет представить ее.

Не успев оторваться от мизансцены первого ряда, на нее обрушились с двух сторон, словно сель снес камни:

– Ну и как же ты думаешь, она делает вид, что не узнала нас!

– Притворяется, чтобы мы ее не опозорили, однозначно!

Анна пыталась одновременно посмотреть в обе стороны:

– Кэн! Хуан! Как я рада!

Хуан Мэривезер моментом сгреб ее в охапку, Анна поместилась вся в одной его руке:

– Ну наконец!

Кэн в это время отмахивался от служащего, тыкавшего его в книгу с записями и возмущавшегося несоблюдением процедуры:

– Да на! Вот ленты, вот! – он протянул две желтые ленты, одну из которых еле выудил из-под огромного Хуана, и, наклонившись к Анне, прошептал по-корейски – Как в старые времена?

– О, надеюсь, нет, Кэн, надеюсь, нет, – она смеялась и обнимала друга, еле освободившись от Мэривезера.

Кэн Макимура смеялся, и она заметила лучики морщинок вокруг его глаз. Так он даже стал еще лучше – высокий, что совсем не свойственно японцам, сильно загоревший, он был все тем же Кеном, которого она знала много лет. Он не утратил юношеской фигуры, был так же легок и быстр, словно работал не врачом, а спортсменом, а манеры все так же остались с легким намеком на английского денди. Собственно, небесно-голубой свитер на нем и неимоверно удачно сидящие брюки только подтверждали это впечатление.

– А мы умаяли своих секретарей, заставив их посадить нас втроем. Ты бы видела их лица, когда мы потребовали это! – Хуан громко рассмеялся, и пару первых рядов зала обернулись на него.

Хуан больше походил на медведя-гризли: огромный испанец, он родился и вырос на туманном Альбионе, став истинно-английским подданным: пил чай, ел несъедобные пудинги, был даже удостоен награды Его Величества Короля Вильяма, но внешне оставался чистым испанцем – длинные кудри собраны в хвост на затылке, волевой лоб, красная кожа и веселые глаза. Да, Кэн прав, все как в старые времена!

– Моя девочка-секретарь сказала, что сегодня все будет быстро – пьем, танцуем и уходим. Так что давайте сразу решим, когда собираемся и где, – Анна мотнула головой, противный соус так и стоял в носу.

– А вот это уже интересно! Давайте, как пойдет, – Кэн потер руки.

Хуан наклонился к ее уху:

– Слушай, Эни, как ты… Джун ведь…

– Ты хочешь его позвать? – она постаралась спросить максимально безразлично.

– Нет, ну ты что! Я просто… восхищаюсь тобой, если честно.

– Хуан, столько лет прошло, ты чего?

– Есть истории, у которых нет срока давности, не находишь?

Анну опять передернуло. Кэн словно уловил ее приступ тошноты, подкативший к горлу, и обнял ее за плечи, бросив укоризненный взгляд на Хуана:

– Давайте сегодня только о делах. Я прям очень жду наших обсуждений вечером, так что смотрите в оба. Вы оба! – он тыкнул указательным пальцем в Анну и Хуана, – а то знаю я вас, все пропустите, как обычно.

– Есть, мой генерал! – Хуан вытянулся как струна, пронзительно смеясь. На них обернулись уже три первых ряда.

Остаток времяпрепровождения в зале заседания тащились как груженая повозка по гору. Было долго, скучно и однообразно. Сначала представили всех юристов, начальников отделов управления всего этого мероприятия, адвокатов, в самом конце зачитали список экспертов, которые отстраненно сидели на двенадцати стульях.

Возглавлять заседание должен был Джун. Анна приложила всю силу воли, чтобы усидеть на стуле, не ерзая. После сообщения о его временном отсутствии в связи с заседанием по технической части, она выдохнула максимально тихо. Хуан покосился на нее лишь слегка, а Кэн сразу объявил, что нашел чудный ресторанчик для их посиделок. Оказалось, жили они в разных частях одного и того же отеля, ресторан был там же на первом этаже. Хуан сразу заявил, что это будет удобно, так как он планировал возвращаться в номер совсем нетрезвым.

Заседание закончилось, служащий обошел всех экспертов, собрал подписи, журналисты с неохотой растащили людей на вялые интервью в коридоре. То тут, то там слышались самые разные языки, камеры горели, лица журналистов выражали только скуку. Алиса быстро подхватила Анну под руку и провела по коридору, наполненному людьми. Анна только и успела кивнуть Кэну: «До вечера!» «В семь!» – Кэн подмигнул в ответ. Садясь в машину, Анна отчетливо слышала громогласный смех Хуана и улыбалась про себя. Хороший день, не менее хороший вечер был впереди.

Она уже шла по широкой лестнице в свой номер, когда вспомнила, что надо бы поесть перед встречей: Кэн и Хуан всегда пили очень задорно, она быстро с ними хмелела и не помнила огромную часть разговоров. Сегодня хотелось поболтать вдоволь. Попросив портье распорядиться об ужине, она впорхнула в номер и застыла. На столе в гостиной стоял букет гибискусов.

В конверте рядом была короткая записка на корейском: «Не смог быть сегодня. Позвони. Я жду». Ей словно ошпарили руку. Фыркнув, она разорвала записку с конвертом. «Словно жене написал – позвони».

Странная ситуация: ее новая, размеренная жизнь словно подошла к обрыву, а перед ногами бушует океан ее прошлого. Ей казалось, что она стоит на твердой земле, несокрушимой, потому что ей уже столько лет, но океан все ближе и ближе подступает к ее тверди. Почему ей кажется, что волны его вот-вот обрушатся на нее и все, что она строила годами, не оглядываясь, не вспоминая, на все, что она называла «новой жизнью».

Так, перед букетом с розоватыми цветами, ее и застал официант, вкатывающий тележку с накрытыми блюдами.

– Ваш ужин, мэм.

– Спасибо! Оставьте там. Только почему так много?

– Не могу знать, мэм. Столько заказано для вас.

Она не помнила уже, сколько и что конкретно заказывала внизу. Протянув чаевые, она закрыла за официантом дверь и уселась на бежевый диван в центре гостиной. Копаясь в телефоне, машинально открыла первого попавшегося серебристого барашка. Забытый, но хорошо знакомый запах ударил ей в нос. Она так и зависла с барашком в руке. Под ее носом кипел, плескаясь, классический корейский суп. Отбросив все остальные приборы, была найдена ким-чхи, рис с овощами, закуска с анчоусами и блюдо с набором палочек.

Метнувшись к телефону, она попросила связать ее с Кэном:

– Хочу выпить. Сейчас же.

В полутемном зале не было еще посетителей. Да и кто будет выпивать в четыре часа еще и двадцатипятилетний виски? Она сидела на высоком стуле за барной стойкой и уничтожила уже второй стакан со льдом. Кэн подпер загорелой рукой щеку и заворожённо следил за ее движениями. Он даже не переоделся после заседания, да и она выбежала из номера в деловом до ужаса бежевом платье по фигуре, даже волосы не распустила. Как была на утреннем заседании, так и прибежала в бар. Молча проводив один стакан за другим, не шелохнувшись и не говоря ни слова, Кэн наконец вздохнул:

– Ты надираешься в четыре дня.

Опрокинув в себя остатки виски, она потянулась за долькой лимона на столе. Бармена от этого передернуло, но он продолжал вытирать стаканы, увлеченно наблюдая за ней.

– Он прислал мне букет гибискусов. Потом корейский обед.

– Страсть к драме у него так и не прошла, – Кэн констатировал факт. – Это все? Поэтому мы вводим в ступор этого милого бельгийского студента.

Они посмотрели на бармена, тот улыбнулся им и опять покосился на лимоны.

– Записка. Там была записка.

Кэн оживился, оторвался от своей щеки и лучезарно улыбнулся:

– Удиви меня!

– «Позвони мне. Буду ждать».

Он расхохотался на весь пустой бар:

– Это забавно. Не находишь?

– Нет, не нахожу. Я не буду читать его записки на корейском, не буду нюхать эти поганые гибискусы и звонить ему не буду.

– Хороший план. Главное – придерживаться. Где в нем виски в таком количестве?

Она уронила голову на руки перед собой:

– Он хочет, чтобы я чувствовала себя как в Сеуле. Словно мы опять все там. Звонки, записки, цветы, даже обед. Он хочет меня затянуть в это.

– Звонки? – Кэн приподнял бровь.

– Когда сделали заявление в ВОЗ, я звонила ему.

– Ну, мать, кто ж тебе теперь доктор? Так ведь говорят в России? – она кивнула, не поднимая головы. – Джун – тот еще говнюк, но прости меня, моя дорогая, ты тоже хороша. Двенадцать лет жила себе спокойно без близкого общения с ВОЗ, а тут захотела информации из первых рук. Сказал тебе что-то полезное?

– Прислал цветы, – Анна не могла оторвать лба от рук.

– Ну все, приехали, – Кэн осушил едва полный стакан с темной жидкостью, звякнув кубиками льда. – Пошли есть, а то боюсь, вечеринка закончится, не начавшись.

Перейдя в светлый ресторан напротив, они поглощали малюсенькие порции спагетти. Кэн трижды просил официанта принести ему новое блюдо. От еды Анне стало легче, голова была не такая тяжелая, мысли перестали носиться роем и выстраивались в линейную последовательность. Прожевав очередную пеперони, она даже улыбнулась:

– Дурь какая-то! Цветы в мусорку, обед туда же, записка уже там. И все! Никаких контактов, встреч и всего остального. Пообещай, что не будете его тащить ко мне. В любом состоянии.

– Даже за Хуана пообещаю, – Кэн подмигнул ей. – Своих не сдаем.

– Отлично!

– А, без меня начали! Негодники! – Хуан влетел в зал и рассмеялся так, что задрожали бокалы на столе.

– Ждали-ждали, да не дождались.

– Вроде на семь договаривались, но да ладно. Раз все в сборе, давайте начнем. Официант, – Хуан громыхал как паровой двигатель, – давай все, как им.

Мэривезеру понадобилось пять миниатюрных порций миниатюрных спагетти, чтобы оторваться от тарелки:

– Чертова кухня, даже не наесться вдоволь. Кому они готовят эти микроскопические порции?

– Высокая кухня, мой дорогой друг, создана не для того, чтобы наедаться, а чтобы чувствовать вкус еды, наслаждаться им, – Кэн, прищурясь, разглядывал Хуана сквозь прозрачный стакан.

– А то я смотрю, ты только с третьего раза смог насладиться.

– Я не показатель. Я такой же, как и ты, неотесанный чурбан, мне тоже нужна еда для удовлетворения низменного желудочного интереса, а не высокого морального. Я бы даже сказал, в этих мини-порциях есть какой-то философский смысл.

Хуан с Анной молча застыли с удивленными лицами.

– Да-да, философский, – Кэн картинно откинул выбившуюся прядь волос со лба. – Это аллегория жизни и эмоций в ней. В маленьких количествах эмоции нам просто необходимы, при чем именно в маленьких порциях. Испытай ты страх, только мизерный, он заставит тебя подняться и двигаться в сторону безопасности. Парализующий страх – это страх в неограниченном количестве. Это пять порций спагетти, если хочешь.

– Что-то в этом есть, – Хуан медленно дожевывал макароны.

– Или возьмем любовь.

Анна принялась изучать тарелку перед собой.

– Любовь в розничных количествах желанна, она источает сладкий запах движения, открытий, свершений. Но стоит ей перевалить за оптовое количество, и по тебе словно асфальтоукладчиком прошлись, – Кэн закончил и пристально посмотрел на Анну.

– Так, я что-то пропустил? – Хуан отодвинулся от стола.

– Джун прислал мне цветы, записку с просьбой позвонить и обед, – Анна просто перечислила этот список, без эмоций. Порции виски внутри делали свое дело.

Хуан вернулся к спагетти:

– Это не наше дело, Кэн.

– Когда она будет в очередной раз сбегать из страны без вещей с одним паспортом в руках, а Джун перекрывать аэропорты, как в тот раз, не забудь сказать то же самое, – сильного японца явно стал брать алкоголь натощак.

– Это было всего раз.

– Как-то больше не хочется.

– У меня муж и дети, – вырвалось у Анны.

– Да, это его остановит, – она уже даже не разобрала, кто из них хмыкнул, кажется, оба.

– Это прекрасно, но мы собирались пить. Я так вижу, что вы уже начали без меня. Но мне на это все равно, я не в обиде. Пошли, – Хуан сгреб обоих в охапку и перетащил в бар напротив.

Бельгийский студент по-прежнему натирал стаканы, а завидев знакомых посетителей, разлил виски по трем стаканам, к Анне приставил блюдце с лимонами.

– Да вы тут уже явно были, – Хуан расхохотался.

– Прости, Эни, но давайте до начала неотвратимых событий – Джун, ты, аэропорты и разборки – поговорим о деле, – Кэн слегка притронулся к стакану, пока Хуан заказывал следующий. – Мы ведь не на отдых сюда приехали. Вернее, нас вызвали. Кому какие распоряжения выдавали?

– Мне обещали сообщить по ходу событий, – Анна рада была перемене темы.

– Мне тоже. Но ведь понятно, что нас просто кинут, – Хуан говорил уверенно и серьезно. – Не просто так все это представление с международным судом. Это и правда суд, хотя все время подготовки документов фигурировало название «конференция». Первое несоответствие. А на таком уровне несоответствий просто не бывает, вы ж понимаете. Я постарался узнать по своим каналам, что за произвольная программа начинается и к чему вообще все тут. То, что мне рассказали, вам не понравится, – Хуан слегка понизил голос. – Проблема в том, что нам хотят запретить работать, а как это сделать, не знают. Вот и решили создать эту показуху.

– В смысле «запретить»? – Анна даже улыбнулась, – А каким, прости, образом человечество будет размножаться?

– А никаким. Сейчас проведут суд над двенадцатью лучшими в репродуктивных технологиях. Признают виновными в преступлении против человечества. Знаете, что есть такая статья? Вот я тоже узнал. Лейтмотив в том, что мы нарушаем моральные нормы поведения в человеческом обществе. Не должны люди выбирать, каким другим людям размножаться, а каким – нет. Они проведут линию нападения и убедят всех, что мы не имеем права играть в богов. Что у них нет никакой уверенности, что врачи не выполняют свою работу спустя рукава у непонравившегося пациента. Вот тебе, допустим, не нравится человек. И ты, имея все возможности своей профессии, не ту схему стимуляции ему назначишь, или не так быстро несешь яйцеклетки в лабораторию. И все, безуспешны все попытки. А с другим, понравившимся тебе, ты выкладываешься по полной: лучшая схема, личный контроль, высокая вероятность успеха. Они не хотят доверять будущее врачам. Поэтому отнимут последнюю надежду у целого человечества.

Хуан положил руки на стойку и потянул из стакана. Кэн с Анной переглянулись.

– Ты серьезно? – Кэн сделал ударение на каждом слове.

– Абсолютно. Информация проверена и из разных источников совпадает.

– Нас что, посадить хотят? – Анна чуть не икнула.

– Хотят, но не получится. Только припугнут всех остальных нами. Я поэтому и согласился, да и вас двоих отговаривать не стал. Хочу войти в историю.

– Если они хотят перекрыть любую возможность воспроизведения человечества, через сколько лет мы все вымрем? И в чем тогда смысл? – Кэн словно разговаривал со стойкой.

– У меня встречный вопрос: кто такие они? – Анна взглянула на Хуана.

– А это очень правильный вопрос, Эни! Помнишь, полгода назад был слет руководителей стран?

– Н-наверное, – она совсем этого не помнила, потому что не имела ни сил, ни желания интересоваться политикой.

– Вот тогда они и решили.

– Я все же не понимаю, – Кэн развернулся к Хуану всем телом. – Дружище, объясни мне. Им не нравится, что мы делаем ЭКО в клиниках, так?

– Так.

– И они нам запретят это делать?

– Запретят.

– И больше не будет детей?

– Не будет.

– Никогда?

– Мне кажется, мы пошли по кругу, – Хуан невесело усмехнулся.

– Я просто пока не могу в это поверить. И ради чего это все? Я услышал про моральные аспекты, но причина же не в этом?

– Власть. Они боятся, что врачи будут иметь такую власть, что свергнут их в итоге. Кто владеет технологиями репродукции, тот владеет миром.

– Они думают, мы создадим партию гинекологов? – Кэн пытался шутить.

– А ты только представь: единственные люди, дающие будущее в виде детей, – это врачи. Мы можем дать это будущее целым народам, можем не дать. Сейчас встанет вопрос о сохранении отдаленных племен и отсталых народностей, тех, что и не слыхали о медицине в принципе. Пока мы работаем лишь с теми, кто обратился за помощью. Как быть с остальными? Как быть с разнообразием человеческого рода? Это все предстоит решить нам с вами. Такая сила, которая в наших руках, их пугает. Пусть она уже давно у нас, но осветили это только недавно.

– После заявления Джуна.

– Верно, Эни, верно. Ему пришлось непросто. Этим заявлением он кинул нас всех под поезд, который вот-вот собьет. И этим же начал обратный отсчет в человеческой жизни на этой земле.

– Он мог что-то сделать?

– Эни, он и так многое сделал. Ты прости, но он держался молодцом и отодвигал максимально долго всю эту ситуацию. Пытался собрать экспертов, тех, что выстоят, выдержат, смогут вынести на своих плечах всю эту историю и не сломаться. Потому что впереди нас ждет бойня с не самыми приятными персонажами в истории человечества. Он еще надеется, что мы сможем их убедить, что сможем отстоять право на работу. Мне же так уже не кажется.

– Вы общаетесь?

– Да, редко и по делу. Он прилетел в Лондон месяцев десять назад, рассказал обо всем надвигающемся и просил встать на его сторону. Я сказал, что без вас двоих нам даже пытаться не стоит.

– Десять месяцев? И ты молчал?

– А что было сказать, Эни? – он развел руками. – Что я снова общаюсь с Джуном? После той истории? Как мне потом смотреть тебе в глаза? Я же на своих руках тебя выносил из самолета в Хитроу. Ты думаешь, я забыл, как ты выглядела? Ты думаешь, я не помню, как ты не могла разговаривать, есть, пить, дышать? У меня до сих пор сердце кровью обливается от той картины перед глазами: ты же приземлилась в Англии лишь подобием человека, его тенью. Он выжал тебя до последней капли, уничтожил. Я тебя поднимал, пока Кэн сидел в Сеуле в тюрьме. А подозрение в похищении – серьезная статья в той стране, между прочим. Эти бесконечные бумажки между двумя континентами, чтобы снять с Кэна обвинения в твоем похищении, только потому, что посадил тебя на самолет до Лондона. Он и тогда был почти всесильным, а сегодня… Он пришел ко мне с просьбой спасти не его, а вас двоих. Ну и меня заодно с человечеством.

– Ты дал ему в нос? – Кэн прищурился.

– Ну конечно! С этого и начали. Сломал в трех местах: за тебя, меня и Эни.

– А я-то думаю, что в нем изменилось.

В какой-то момент боль от прикосновения к тем событиям сменилась захлестнувшей ее радостью и Анна расхохоталась:

– Ты правда надавал ему по лицу?

Хуан обиделся:

– Я же говорю, сначала сломал нос. Потом выслушал, все же не чужие люди. Потом вступил с ним в сговор. Вот, признаюсь вам. Признаюсь, но не раскаиваюсь.

Кэн с Анной переглянулись. В их глазах играли искры, словно не было в истории их дружбы вчетвером темных пятен, словно они сидели в ресторанчике где-то в центре Сеула, словно вот-вот в дверь вбежит Джун с надменной улыбкой на губах и кинется на них с объятиями. И все же, темные пятна были, они не забыты. Раны на сердце Анны все еще кровоточили, хоть она и пыталась все эти годы не обращать на них внимания.

– Какие наши дальнейшие действия? – Кэн пытался сообразить, можно ли здесь было курить.

– Пока сидеть тихо. Подписывать бумажки, делать вид, что со всем согласны и не будете бороться. Джун пытается прощупать почву других экспертов, не сдадутся ли в последний момент. Он их выбирал по всему миру, но сами понимаете, перед лицом опасности они могут со всем согласиться.

– С чем, со всем? Прости, я немного торможу, – Анне хотелось разобраться, но мозги словно наполнились разбегающимися в разные стороны букашками.

– Запрет на репродуктивные технологии. Запрет на врачей-репродуктологов. Запрет на будущее.

– Понятно.

На часах было девять вечера, а разговор уже исчерпал себя. Виски не приносило ни радости, ни покоя, поэтому они на автомате потягивали из своих стаканов.

– Хуан, ты говорил, что мы сможем выстоять в этой битве?

– Я говорил, что надеюсь на это. Если нет, все закончено.

– Все закончено для людей, – Кэн повторил на автомате, словно фразу из телепередачи.

Следующий день заседания Международного суда мало отличался от первого. Те же желтые ленты, скучающие журналисты, высокопарные слова на разных языках. Хуан зевал пятый раз за последние полчаса, журналист в первом ряду опасливо на него поглядывал, словно боясь быть проглоченным.

– Скука неимоверная.

– А что за женщина в начале нашего ряда?

– А эта? Это Мэрил Стайнс, она представляет Бельгию, – Хуан слегка хохотнул. – Это как с олимпиадой: стране-организатору должны обязательно дать медаль. Слышала что-то про репродуктологию бельгийскую? Вот и я не слышал. Но конкретно Стайнс хороша, да и не работает она в Бельгии. У нее клиника где-то в Калифорнии, что ли? Уж не знаю, каким образом уговорили ее вытащить из-под полы свой бельгийский паспорт, но согласилась она приехать только из-за одного человека.

– Из-за кого?

– Из-за тебя, Эни. Это было условие.

– В смысле?

– Джуну нужна была именно Бельгия для проведения этого фарса. Тут и законодательство повеселее, да и дом теперь его: люди, связи, ты понимаешь, – она кивнула. – Но правительство никак не соглашалось, мол, без нашего представителя невозможно столько потратить на организацию. Перерыв всевозможные списки, он обнаружил гражданство у Стайнс. Полетел к ней, долго уговаривал, но она ни в какую. Тогда он предоставил фамилии участвующих коллег, Стайнс обратила внимание на твою и согласилась. О причинах не упоминала. Я думал, она еще в первый день к тебе подойдет, но, как видишь, делает вид, что не знает тебя.

– Она и правда меня не знает.

Хуан развел руками.

– Никто так и понял этой смены гнева на милость. Джуну она была нужна, он сильно и не спрашивал.

– Да, как и меня. Внести в списки и даже не спросить, согласна ли я в этом участвовать.

– Он знал, что ты откажешься. По личным причинам. Поэтому тебя просили в вашем Министерстве, – Анна пристально посмотрела на друга, он осекся на полуслове. – Ты же знаешь его возможности.

– Да, Хуан, я прекрасно знаю его возможности, – она чеканила каждое слово и буравила его глазами.

– Мое сообщение тебе ничего бы не решило. Только испортило бы нашу первую вечеринку по приезде.

– А так она превратилась в попойку в баре.

– Говори за себя, – Кэн подмигнул им двоим и поднес палец к губам, призывая обратить внимание на полукруглую кафедру перед ними.

К концу второго дня перечисления бесконечных списков участников, их достижений и значимости в жизни общества, зачитывания протоколов заседаний на пяти языках и бесконечных зевков Хуана дверь шумно распахнулась и в зал влетел Джун.

Высокий, что совсем нетипично для корейца, смуглый, с взъерошенными густыми волосами он летел к кафедре походкой юноши, не обращая внимания на окружающих людей, встающих его приветствовать, на журналистов, расступающихся перед ним как море, на оживившийся зал. Он все еще был красив, с правильными чертами азиатского лица и светло-голубыми, почти прозрачными глазами. Взгляд этих глаз был холоден и резок как лед на морозе, это было видно даже с последних рядов. Простое поло небесного цвета он нес словно мантию короля, стильные темно-синие брюки по фигуре подчеркивали непринужденность его отношения к заседанию. Вокруг все были в деловых костюмах.

Анна не почувствовала никакого удара, неожиданности или интереса. Она не прятала в себе эти двенадцать лет ни единой эмоции к нему, она признавала и отдавала себе отчет в каждой: и в ненависти к нему, и в страстной любви. Не отрицать, но жить дальше – таково было ее решение, когда она поняла, что просто не в состоянии похоронить свои чувства, ведь без них ее просто не существовало.

Когда она встретила Пашу, поняла, что полюбит его, тихой, нерезкой, плавной любовью, способной существовать всю ее долгую жизнь, способной дать ей счастье и удовлетворение от жизни, способной перерасти в любовь к их общим детям. Муж не знал ничего о Джуне. Она не скрывала, просто больше этого мужчины в ее жизни не существовало, а говорить о прошлом в их отношениях было не принято.

Джун был разрушителем в ее жизни, он не оставлял в ней камня на камне, несся вперед, не обращая внимания ни на что вокруг, прям как сейчас по проходу. Она всегда знала, что не уничтожит любовь к нему, не вытравит никакими его действиями или словами, но обнаружила, что может с этим жить. Она не скучала по нему эти двенадцать лет, даже откровенно была счастлива в своей жизни без него, и последнее условие было совсем не последним в причинах ее счастья. Анне не хотелось ему позвонить, она тщательно избегала с ним встреч на конференциях, всю переписку с ВОЗ вела исключительно через мелких клерков. До сегодняшнего дня она была счастлива, что так удачно все продумала в своей жизни, так прекрасно ее устроила, так радовалась, что для Джуна там не было места. С его появлением в зале эта уверенность только возросла в ней.

– Ты как? – Кэн взял ее за руку.

– Прекрасно, – она искренне улыбнулась ему.

– Ты больше не любишь его?

Она не задавалась этим вопросом уже много лет, но, что удивительно, прекрасно знала ответ:

– Люблю.

– Вот черт, – Кэн констатировал факт.

Хуан только весело хмыкнул.

«И почему иностранцы прекрасно запоминают именно такие слова из нашего языка?» – подумала она.

Тем временем Менджун Лин достиг кафедры и оказался в эпицентре внимания. Быстро, без вводных речей и подсказки в виде листков перед ним, он огласил повестку деятельности суда. В зале зашевелились журналисты, заклацали кнопки телефонов и камер, дальние ряды подняли перед собой телефоны для записи. Зал наполнил шепот секретарей, ведущих протоколирование заседаний на нескольких языках. Зал одновременно и замер и пришел в движение.

Джун назвал две основные проблемы: поиск вариантов разрешения всемирного репродуктивного кризиса и обсуждение моральных основ репродукции человечества. Только двенадцать человек в зале и сам Джун понимали взаимоисключение этих двух проблем.

Джун говорил быстро, но вместе с тем плавно, в одном и том же темпе, словно читал свою речь. Первые пять дней будут посвящены обсуждению статистики рождаемости населения всех районов планеты, их сравнение и поиск путей увеличения рождаемости. Остальное время (Анна отметила про себя, что он не указал количество дней) будет посвящено моральной стороне вспомогательных репродуктивных технологий.

Пока голос главы ВОЗ заполнил зал, Анна наконец обратила внимание на часть аудитории на противоположном конце помещения: отдельно от всех, но не слишком, чтобы привлечь внимание, сидели мужчины и женщины в дорогих, но очень простых костюмах, без каких-либо бумаг или электроники в руках. Они не переговаривались между собой, не оглядывались по сторонам, у них не было бейджей или пропусков на шеях. Анна отметила про себя отсутствие любых опознавательных знаков: ни ярких деталей одежды, – вообще никаких деталей одежды! – ни запоминающегося цвета волос или глаз, они все словно были одинаково шатенами, с одинаковыми, ничего не выражающими глазами и чертами лиц, с одинаковой простой обувью непонятного цвета, на двух женщинах лодочки в цвет их костюмов и обуви мужчин. Никаких татуировок, украшений, даже очков на лицах или в руках, у женщин не было даже сумочек. Единственное, на что можно было обратить внимание, – все они неотрывно смотрели в сторону их двенадцати кресел. Никто из них не обернулся даже на Джуна ни в процессе его шествования по залу, ни во время его речи. Пять пар бесцветных глаз на безликих лицах смотрели четко на них, на экспертов.

Анна поежилась и потянула за рукав Хуана:

– Слушай, а что это за гоп-компания на той стороне залива?

Хуан склонился к ней и даже не взглянул в ту часть зала:

– А это, Эни, они.

– Кто?

– Они. Те, кто нас хочет посадить в тюрьму за то, что мы хотим будущего для человечества.

– Это представители правительств стран?

– Хуже. Правительства стран выбрали их для руководства этой операцией.

– А?

– Чтобы стереть с лица земли род человеческий, они выбрали этих людей. Они сейчас самые главные на этой планете, в их руках такие полномочия, что не снилось ни одному президенту ни одной страны. И представь себе, эти полномочия им дали только для того, чтобы убрать нас с пути.

– Они боятся, что мы захватим власть, да, ты говорил.

Хуан молча закрыл и открыл глаза в подтверждение.

– Если мы такие страшные, то они должно быть нас прослушивают?

– О, Эни, не переживай, ты говоришь с таким невыносимым шотландским акцентом, что тебя просто не поймут, – Хуан оскалился и беззвучно захохотал, Анна тоже улыбнулась.

Хуан говорил правду, ее английский без контроля был ужасен: три года в колледже Эдинбурга не прошли даром, она говорила как шотландка, еще и с ирландским акцентом. У нее в друзьях в институтские годы значилась Роза, ирландка, вот от нее она и нахваталась.

– Кэн?

– М-м?

– Посмотри на тот конец зала. Видишь компанию из пяти человек?

– Похожи на Ганнибала Лектора, только в пятикратном размере.

– Да, я про них. Хуан говорит, они руководят этим всем, чтобы нас посадить в тюрьму.

– Надеюсь, ради такого случая откроют какую-нибудь Гуантанамо. Пусть все будет как в кино: одинокий остров, холодные волны вокруг, тысяча охранников, и нас всего двенадцать заключенных. Сказка!

Хуан заговорщицки подмигнул:

– И чтобы по периметру летали коптеры день и ночь.

– О, это обязательно!

– А мы, двенадцать заключенных в отдельных камерах, будем перекрикиваться днем и перестукиваться по ночам, доводя охранников до исступления.

– Да ну вас! – Анна облокотилась на впереди стоящее кресло, пытаясь услышать Джуна.

На кресле перед ней на самом краю сидел, прижав к телу дипломат, представитель Италии. Анна не помнила, как его зовут, хотя и встречала на конференциях этого долговязого, крайне неприятного педанта. Никто с ним особо не общался, поскольку этот итальянец был крайне претенциозен, резок на язык и чересчур чванлив. Более-менее Анна могла с ним находиться рядом пару минут, остальные не выдерживали и тридцати секунд.

– Бартоломео! – Анна выудила из глубин памяти имя итальянца. – Бартоломео!

Бартоломео, наконец, понял, откуда исходит звук, и обернулся к ней, по-прежнему прижимая дипломат к груди:

– Сеньора Горевич, – он говорил по-итальянски, наверное, и лицо его не отразило ни радости, ни удивления, скорее, просто констатацию факта.

– Бартоломео… – Анна сделала однозначную паузу, давая ему возможность напомнить свою фамилию, безуспешно. – Как ваша фамилия, простите?

– Карроцци, Бартоломео Карроцци.

– Да-да, точно, простите! – про себя она вспомнила, как в прошлый раз удивлялась схожести его внешности, отталкивающего характера и помпезности имени. – Добрый день.

Итальянец только непонимающе поднял бровь над круглыми очками.

– Я просто хотела поздороваться.

Бартоломео едва заметно кивнул и тут же отвернулся.

– Ну и тип! – Кэн поморщился.

– Он нам может помочь, – Анна задумчиво оперлась на руку и стала вслушиваться в речь.

Джун уже прощался с залом, обещая журналистам захватывающие дебаты в последующие дни. Не обращая внимания на вопросы, которые стали выкрикивать со всех сторон, словно это была пресс-конференция, он так же быстро пробежал по проходу и скрылся за дверями. Унылый заместитель, который выступал до этого, продолжил зачитывание протокола с того же места, где закончил до прихода главы ВОЗ. Никто не слушал, кроме двенадцати экспертов. Впрочем, они тоже не слушали, хотя и непроизвольно делали вид, что вникают. Каждый думал о своем и об одном и том же.

После заседания Алиса выхватила ее руку из общего потока людей:

– Вам надо это видеть, – она тянула ее к стенке коридора, ведущего к выходу из здания. – Эти копии нам дали только что, ознакомьтесь, пожалуйста, – Алиса явно хотела сказать что-то еще, да и вид был озабоченным.

– Алиса, что случилось?

– Не знаю, правда, не знаю. Но что-то изменилось, я вижу. Каждый день они обещают давать нам новые директивы и документы. Я попросила сразу выдать весь пакет, как обычно это и бывает, мне даже не ответили. Создается впечатление, что организаторы сами не знают, куда поведет это заседание, и будут уже по ходу действия решать все возникающие вопросы.

– Так и есть, Алиса. Ты все правильно понимаешь, – Анна говорила совершенно спокойно.

– И… вас это не беспокоит?

– Этого не изменить. Так надо. Не переживай, все будет хорошо, – она ободряюще улыбнулась, девочка явно была растеряна. – Будут выдавать документы, забирай молча и все. Вопросов не задавай.

Алиса кивнула и немедленно скрылась в потоке людей.

Сев в машину, Анна открыла простой пакет с надписью «Лично в руки» и своей фамилией.

«Решение вопросов общественной безопасности на сегодняшний день превратились в обсуждение репродуктивного потенциала…» Кто же это им пишет?

«…самые перспективные пути решения проблемы не всегда должны рассматриваться с одной только стороны: с точки зрения вспомогательных репродуктивных технологий…» Интересно, а с какой еще стороны можно рассмотреть пути воспроизведения абсолютно стерильного человечества?

«…врачи-эксперты должны предложить новые пути поиска решения задач…» Должны? Интересно, когда успели взять взаймы? Все, что мы можем им предложить – это займы правительства для строительства клиник по всему миру.

«…вскоре человечество столкнется с неразрешимыми проблемами. Мы должны успеть вынести свое решение до этого момента…» А сейчас у нас проблем нет? Все могут спокойно забеременеть и родить?

Она устало кинула документы на соседнее сидение от себя подальше. Невозможно было читать этот фарс дольше десяти минут, голова начала ходить кругом от иносказательности каждой строчки.

Про себя она отметила, что документы содержали краткую вытяжку из сегодняшнего заседания. Ни слова о том, что будет дальше. Они и сами не знали, что будет дальше. Анна задумалась, не позвать ли на обед экспертов по одному-двое, чтобы хоть примерно обсудить план действия. Или бездействия? Главное, не привлекать внимание этой стаи с рыбьими глазами напротив их кресел.

Пожалуй, надо посоветоваться с Мэривезером. Он, кажется, был более всех осведомлен об этом мероприятии.

С такими мыслями, глубоко в них погруженная, она вошла в свой номер, быстрым движением сняла туфли и взялась за трубку внутреннего телефона. Он был винтажным, совершенно не соответствовал интерьеру ее номера, еще и работал через раз.

Не успев коснуться круглого диска для набора номера Хуана, она замерла от звука голоса, словно ей выстрелили в спину.

– Я думал, ты уже не вернешься.

Анна медленно повернулась, все еще прижимая телефонную трубку к себе. Джун сидел на кресле в центре ее гостиной, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руках и самодовольно выпускал струйку белоснежного дыма вверх. Судя по пепельнице, ждал он давно.

Раздавив недокуренную сигарету, он встал и оправил пиджак:

– Ты прочла директивы? Тебе должны были передать.

– Прочла, – она старалась ответить максимально спокойно, хоть и была на грани раздавить трубку телефона прямо в руках. По правде, присутствие Джуна ее даже не удивило.

– Да положи ты его, – он быстро подошел и вырвал телефонную трубку из ее рук. – Хуан еще не доехал, они с Кэном где-то на местном рынке, ищут виски.

И уловив ее немой вопрос, добавил:

– Нет они не в курсе, что я знаю, где они.

– Что тебе надо, Джун? – Анна отошла подальше и уселась на диван, Джун немедленно последовал за ней и уселся рядом, широко раскинув руки, и уставился на деревья за окном:

– Твое мнение.

Анна не сдержалась и прыснула смехом:

– По поводу чего? – мысленно она пропустила часть «с какой такой радости тебя стало интересовать чужое мнение по хоть какому-то вопросу?». Все равно бессмысленно, зачем сотрясать воздух.

– Что ты думаешь по поводу всей этой ситуации, – Джун потянулся за очередной сигаретой.

– Здесь не курят.

Он даже не замешкался, поджег и глубоко затянулся. Так курят только во время серьезного стресса. Анна заметила, как его пальцы слегка подрагивали. Чтобы скрыть волнение, Джун болтал ногой.

– Ситуация – дрянь, это понятно. Думаю, тебя больше интересует, как нам дальше быть, когда они запретят…

– Считаешь, все же запретят?

– Сомневаешься? Они согнали лучших специалистов со всего мира, остановили работу огромных клиник, только для того, чтобы поболтать?

– Это я вас согнал.

– Да, знаю. Хуан сказал. Но если б не мы, так другие. Какая, в сущности, разница? Им совершенно все равно, кто сидит на этих двенадцати стульях. Нам конец. И всему человечеству.

Джун затушил едва начатую сигарету, оперся руками на колени, продолжая осматривать деревья за окном. Анна внимательно его изучала, пользуясь таким вниманием к пейзажу.

– Я ищу, все время ищу варианты. И иногда кажется, что могу добиться в этом деле успеха, что ответ у меня под носом, но я просто не замечаю. Но все, что я делаю по факту – это говорю с глухонемыми людьми о вещах, представления о которых они просто не имеют. Или не хотят иметь. Честно, я уже не знаю. Меня тошнит от высокопарных бессмысленных слов! Конкретика словно утратила право на свое существование. Вместо нее все разговоры ведутся такими окольными путями, что я сбиваюсь в самом начале. А эти директивы? Я поручил их написать самому бездарному стажеру из всех, что были в нашем здании. И ты знаешь, они вышли бесподобными с первого раза. Им понравилось неимоверно.

– Пятерка в одинаковых костюмах?

– Да, они. Но дело даже не в них! Я тоже сначала всю свою злобу обрушивал на эти держиморды. А потом понял, что они просто олицетворяют большую часть человечества. Страсть к бессмысленным разговорам, духовное скудоумие и тупость. О, Унхе, сколько тупости вокруг!

Корейский аналог ее имени ворвался в пространство словно насильно, без ее разрешения и принятия, от этого ей скрутило глотку, а желудок вжался в позвоночник.

Унхе. Да, так он ее называл. В прошлой жизни, пожалуй. На острове Джеджу она шагала быстро под летящими лепестками сакуры. Был погожий день, солнце не сильно припекало, а море по-зимнему еще не поменяло цвет воды с темного на лазурный, летний. Она словно видела эту аллею из сбрасывающих цветы деревьев и себя: длинный плащ поверх тонкого белого платья. Она смеялась, да, смеялась. Но звука смеха она не помнила, словно из-за вакуума головы не поступали звуки. Его глаза: дико-холодные, прозрачные на солнце, почти белого цвета. Смех. Его смех она слышала, могла воспроизвести в своей памяти, хоть и доносился он словно с опозданием от картинки.

– Унхэ, стой! Унхэ!

– Ты чего? – голос сидящего рядом Джуна выхватил ее обратно в реальность. – Тебе плохо? Давление упало? У тебя бледное лицо.

– Не называй меня так больше, – как бы ей хотелось контролировать или хотя бы оценить свой голос в этот момент, но ее слух был на Джеджу, среди летящих лепестков сакуры, слышал прибой и смех: «Унхэ, стой!». О происходящем в реальности приходилось догадываться по выражению лица Джуна. И она не была уверена, что он ее понял или хотя бы слушал.

– Эни, ты мне нужна. Ты, Хуан, Кэн, и те ребята на стульях. Каким-то образом мы должны этому противостоять.

Как она могла противостоять какой бы то ни было силе, когда ее просто контузило от воспоминаний. Сглотнув пересохшим горлом, она смогла только сдавленно прошептать:

– Что мне надо делать?

– В этом и загвоздка: надо придумать, что делать. Я исходил коридоры их власти вдоль и поперек, встретился со всеми великими умами в разных частях нашей планеты, и никто ничего не может мне посоветовать. Вернее, себе посоветовать. А заодно и всему человечеству.

В ушах еще шумел океан, но уже не так сильно, и Анна могла разобрать слова Джуна, даже осмыслить могла:

– Какой будет сценарий этого заседания, ты знаешь? Прям четко и конкретно.

– Никто не знает, – он вздохнул, словно деревья за окном его очень разочаровали. – Сначала будут говорить о проблемах репродукции, но не долго, чтобы не заострять внимание на…

Она помогла:

– …на невозможности беременеть без помощи репродуктивных технологий?

– Да.

– Не застревай. Тут ты можешь называть вещи своими именами.

– Спасибо, – он наконец повернулся к ней и слегка коснулся ее ладони, в голосе звучала теплота.

Звук прибоя в ушах усилился, Анна тряхнула головой.

– Потом они хотели вынести на рассмотрение статистику беременностей по разным регионам мира. Естественно, Европейский регион и Северная Америка будут в лидерах. На это и сделают ставку: мол, Азия вообще скоро выродится, Африка не видела беременностей уже три года, а виноваты во всем коммерческие клиники, наживающиеся на горе человечества. И тут плавно перейдут к врачам.

– То есть к нам двенадцати?

– Да, – он вздохнул и провел рукой по волосам. – Я бы очень хотел этого всего избежать, но уже не могу сдерживать этих цепных псов. Они хотят крови.

– Нашей крови?

– Да.

– Единственных людей, которые могут дать человечеству будущее?

– Это нонсенс, правда?

Она просто кивнула, хоть Джун и разглядывал носки своих туфель на ее ковре.

– Что дальше?

– Врачей обвинят в нерациональном распределении потенциала человечества.

– А есть какое-то распределение?

Джун невесело помотал в стороны упавшей головой.

– Слушай, а если мы пообещаем им это распределение? Если мы заверим, что станем работать на их условиях? Пусть создадут списки, очередь из пар, а мы в разных точках планеты будем делать свое дело. Ведь какая нам разница, кто рожает детей, а кто – нет. Их задача будет только доставить желающих в клинику и все.

– Идея хорошая, но не новая. Они не хотят никаких клиник в принципе. Никаких врачей. Никакого ЭКО. Они хотят запретить нас. А в нынешних условиях это значит запретить жизнь. Мы слишком опасны становимся, Эни.

Анна вспомнила слова Хуана и устало откинулась на спинку дивана:

– Да, Мэривезер что-то такое рассказывал. Хорошо, что потом?

– Предложат вас судить.

– И будут судить?

Джун пожал плечами:

– А, по-твоему, сейчас ты не на судебные заседания ездишь? Вас уже судят, но без огласки.

– Ладно, что дальше?

– Помилуют, но признают виновными. Запретят заниматься вспомогательными репродуктивными технологиями. Вам и всем остальным. Это войдет поправкой в права человека.

– Права? У них есть чувство юмора.

– Да, права. Никто не будет иметь права выступать против природы. Всем уготована одна участь.

Создавалось впечатление, что он пришел просто сам с собой поговорить. Присутствие Анны требовалось только в виде присутствия. Хотя и в этом она не была уверена. Джун был озадачен, явно устал и половину слов словно так и не произнес.

– Что тебя тревожит больше: судьба человечества или врачей?

Джун медленно перевел взгляд на нее:

– Твоя судьба.

Два леденящих глаза возвращали шум волн в ее голове. Еле заставив себя, она слегка улыбнулась:

– Моя судьба – это не твоя забота, Джуни.

«Идиотка! Джуни? Ты серьезно?» – волна негодования захлестнула ее, обрушилась на щеки и уши, окрасив их ярким румянцем.

– Моя.

Две ледышки стали почти прозрачными. Не говоря больше ни слова, Джун поднялся и быстро вышел из номера. Дверь за собой он даже не закрыл.

«А в нем есть любовь к драме!» – в ушах зазвучали слова Кэна. Анна только покачала головой и захлопнула дверь номера.

Непонятным образом мир вокруг нее снова сжался вокруг них четверых. Это было замечательное время, хоть и полное боли и потерь. Но она явно не хотела возвращать все это в свою жизнь.

В их мире именно Джун был в центре, он вращал лопасти и их любви, и их дружбы, а они не сопротивлялись. Собственно, они даже не могли вообразить, что будут бороться с ним. Словно три раба они шли за господином, не задаваясь вопросами «а разве это все нормально?» и «можно ли это изменить?». Они любили его беззаветно. Для каждого из них Джун подобрал роли в своей жизни. И была у них на четверых одна судьба – его.

Неудивительно, что, когда она сбежала, Джун рассвирепел. Потому что сбежала не только она, сбежали они втроем.

Менджун был из семьи простого клерка в простом небольшом городе на западе маленькой страны, к моменту его рождения довольно богатой. Но где есть богатство, там имеются и непосильные налоги для населения, безумная стоимость недвижимости и образования. Его семья пыталась со всем этим справиться. Вернее, это делал только отец. Мать, будучи из крайне традиционной семьи, занималась домом и Джуном.

Долгожданного, вымоленного то ли в буддистском храме, то ли в очередной церкви, Джуна обожали и мать, и отец. Любовь родителей окрыляет, захлестывает с головой и радует только во взрослом возрасте. Сердце, которому еще не предоставляли право выбрать, кого любить, не знает ее ценности. У Джуна просто была любовь. И была ровно до тех пор, пока мама неожиданно, без всяких просьб, молитв и лекарств, не забеременела снова. Семья была очень рада, как и с первым ребенком, пусть и слегка удивлена таким быстрым и неожидаемым чудом. У Джуна рухнул весь мир.

Дети эгоистичны, безусловно, но со временем смиряются с несильно радостной перспективой потери полного всеобщего внимания. Джун же впал в прострацию.

Когда маленький пищащий сверток принесли домой, он ощутил всепоглощающую ненависть к радостному лицу матери, склоняющемуся над колыбелью.

– Теперь ты старший брат, – отец положил ему на плечо свою маленькую, изящную, совсем не мужскую ручку. В тот момент зажегся огонь в его груди.

– Ты будешь любить его так же сильно, как мы все любили тебя, – мать даже не повернулась к нему и говорила это в пищащий сверток.

В тот момент Джуну было всего пять лет. По непонятно кем установленным правилам, детство в этом возрасте практически заканчивалось у детей в его стране. Конкуренция на рабочих местах все еще была высока, хоть и сказывались пробоины в количестве вновь рожденных, затем пришедших в школы и институты, выпускающихся и приходящих в фирмы, работать за маленькими столами ради сплочающего чувства и скромной, по меркам запросов дорогой страны, зарплаты. Ради этого перспективного будущего, Джуна, как и абсолютно всех детей знакомых родителей, записали сразу на четыре кружка, помимо обязательного для посещения сада.

Джун ответственно учился считать на ментальной арифметике, повторял за учителем слова и фразы на английском, дрожал от холода в бассейне и бил предложенную грушу одеревеневшими ногами. С раннего утра и до позднего вечера, когда он видел на тротуаре у дома маму, ожидающую его автобуса, развозившего детей после кружка, его не было дома, не было в семье.

В пять лет Джун понял, что стал ходить на работу так же, как это делает его отец. За поздним ужином, который часто они проводили с ним вдвоем, так как мама вечно убегала к орущему или кряхтящему свертку в комнату, маленький мальчик пытался вести подобающие его новой жизни разговоры.

Но все всегда переводилось на потребности маленького брата. Он просто ощутил, как его выставили за дверь их семьи и теперь будут требовать лишь результат.

А результата он достигал с неимоверным упорством.

Маме даже пришлось отдать его в школу раньше времени, потому что все учителя настойчиво рекомендовали умненького и усердного хмурого мальчика не держать дома, а дать ему проявить себя уже в школе.

За два года школы, Джун закончил всю программу начальных классов. Кружков стало еще больше, ведь каждый считал своим долгом посоветовать маме новый вид времяпрепровождения для ее талантливого старшего сына – испанский, французский, единоборства, ненавистный ледяной бассейн, даже футбол. Он сцеплял зубы и делал, что ему предлагают родители.

А брат тем временем никуда не девался, а даже начал расти с утроенной скоростью и с такой же скоростью стал занимать пространство их небольшой квартиры.

Менсу был нежным, ранимым, ласковым и абсолютно бездарным ребенком. Он часами копал носком туфли в песке, носился с криками за голубями и, кажется, был полностью доволен своей маленькой жизнью. Когда Джуну исполнилось одиннадцать, брат пришел в его школу учиться.

Хотя Джуну было сложно назвать это действие учебой. Менсу был тугодумом, которого еще поискать, – ни математика, ни языки, ни даже физическая активность ему были неинтересны. Свои неудачи в обучении он воспринимал как должное и никогда не расстраивался.

Однажды, проходя мимо забора начальной школы, Джун услышал, как воспитательница выговаривала ему:

– У тебя такой замечательный старший брат! Такой умница, наша гордость! Да он – гордость всего района! А ты – его родной брат, даже не можешь два примера выучить. Как же так?

Менсу улыбнулся самой своей очаровательной улыбкой:

– Он у нас лучший. А меня все любят. У нас распределение обязанностей в семье.

Учительница посмеялась и потрепала его по голове. А мир Джуна померк второй раз со времен рождения этого наглеца. Но все, что он сказал, было правдой.

Менсу и правда умел найти подход абсолютно к любому человеку. Он был мягок, покладист, никогда не держал обид и был в курсе всех модных занятий и увлечений сверстников. Его обожали, на 14 февраля он всегда получал ворох валентинок из тайной почты, ему подкладывали пироги и печенья в сумки, а девчонки таинственно хихикали, когда он проходил мимо по школьному коридору. В 14 лет Менсу поцеловала старшеклассница как самого красивого мальчика школы.

Джун мог похвастаться только длинным послужным списком побед на всевозможных олимпиадах и соревнованиях. Никто и никогда не дружил с ним так, как дружили с Менсу. Угрюмый, вечно занятой и замкнутый в себе, неразговорчивый и гениальный Джун не мог победить только своего брата.

Мама иногда качала головой за семейным ужином:

– Ну надо же! Какие же они у нас разные, словно огонь и лед. И ведь родители одни и те же, и жили прям в одной комнате, и в школу одну ходят, а словно с разных планет.

Оба брата были чертовки хороши собой, но Джун, бледный, высокий, с глазами-хамелеонами и полным отсутствием любого проявления эмоций, всегда меркнул на фоне шумного, загорелого, с вечно растрепанными вьющимися волосами, оливковой кожей и светящимися глазами брата. Они и правда были словно огонь и лед, словно инь и янь. Незнакомые люди не могли поверить, что это два родных брата. Они тоже с явным трудом переживали эту информацию.

В детстве Менсу тянулся к нему – сначала маленькими липкими от конфет ручками, затем теми же занятиями, что и у брата, позже – разговорами. Лет в 8 он прекратил эти попытки. Джун ненавидел брата и обвинял его в том, что разрушена была спокойная жизнь его семьи. Объяснить даже себе свои чувства к брату он не мог во взрослом возрасте. Просто продолжал по привычке не замечать его дома у родителей, куда все реже возвращался.

Большой грант на исследования для студента – редкое дело. Особенно если этот студент из Кореи, а грант – из Гарварда. Джун написал пару научных работ в университете по механизмам работы органелл клетки. Грант был огромным. Джун собирался открыть секрет вечной жизни клетки. Вещи были собраны вмиг, университет в Сеуле закончен за один семестр, в аэропорт его не пришли провожать родители, он не собирался им сообщать о времени отлета.

Менсу заболел внезапно. Сначала просто головная боль и небольшая температура. Мама по телефону жаловалась, что антибиотики почему-то не помогают уже три недели. Джун отмахнулся и предложил сменить врача, в конце концов, ему нет дела до какой-то банальной ангины, когда в руках он держал почти доведенный до ума эликсир вечной жизни. Он с раздражением бросил трубку, поражаясь, как может мама тратить время на разговоры о миндалинах любимого сыночка, когда он пытался в очередной раз объяснить ей, чем же он занимается в лучшей в мире лаборатории.

Звонок раздался поздно ночью. Он чертыхнулся и рявкнул в трубку:

– Да, отец, что там?

– Менсу в коме. Джун, мы не знаем, что делать.

– Отец, а что говорят врачи?

– Они тоже не знают, что делать, – и тихонько заплакал на том конце связи.

Джун был в ярости: огромная больница в центре мегаполиса просто разводила руками, и он должен был тащиться на другой конце земли, оставлять работу, лабораторию, свою жизнь, чтобы прочитать им курс лекций по инфекционным болезням?

«Это точно сепсис! Ну неужели нельзя подобрать антибиотик и найти источник?! Почему надо мчаться сломя голову? Вот он придет в себя и я точно ему голову оторву», – он даже не смог поспать в самолете, дикие мысли сжигали его изнутри, он был целиком уверен, что решит проблему за полчаса, хоть и не был практикующим врачом. Но врачом он был, поэтому сразу из аэропорта прибыл в клинику, отодвигая рыдающую мать и потерянного отца в сторону, прошагал в кабинет заведующего отделением.

– День добрый, мне сказали, что вы – брат пациента Менсу…

– День совершенно не добрый, да, я – брат пациента, которого вы все так отчаянно пытаетесь спровадить на тот свет, – Джун не поклонился, как положено в корейском обществе, не протянул руку, как положено в европейском, говорил в неподобающем стилю вежливости тоне и шипел вместо слов. Заведующий вздернул брови, открыл рот от изумления, но ничего не сказал, а просто сел напротив устроившегося в кресле наглого, по меркам любого общества, молодого мужчины.

– Менджун, я верно понимаю?

– Вы верно понимаете, – мрак в его голубых глазах сгущался настолько физически, что у него кружилась голова. Как они смеют? Как они могли допустить такие неудобства в его огражденной от семьи жизни? Дважды в год, на Чусок и Лунный Новый год, он как по указке здесь, в отчем доме, общается с родителями, слушает брата, ест стряпню отца, живет максимально корейской жизнью, но очень быстро возвращается в свой мир. Три дня – это максимум в полгода, что он готов быть здесь, рядом с ними. И вот почему-то из-за этого дядьки с печальными глазами он вынужден увеличить время нахождения в этой стране, среди этой семьи. Какой университет он закончил? Коре? Да нет, вряд ли.

– Я бы хотел рассказать вам о состоянии вашего брата, – подчёркнуто вежливому тону Джун усмехнулся, его уже внутренне не беспокоили такие мелочи, он будет общаться так, как заслуживают люди своим поведением, а не количеством прожитых на этой земле лет.

– Ну уж расскажите, буду благодарен. А заодно не упустите тот момент, почему он в коме, сепсисе, или что там предсмертное вы с ним сделали.

Часы над головой заведующего мерно тикали, и этот щелкающий звук раздражал Джуна. Он напоминал звук таймера на духовке матери – невиданная роскошь по меркам этой страны. «Я буду печь самые вкусные торты для моих мальчиков!» – ее счастливые глаза и навернувшиеся слезы. Он слегка хмыкает в ответ, пытаясь скрыть раздражение от этой сцены. Она пытается обнять его, он отводит голову в сторону. Тик-тик-тик. «Джуни! Ты только посмотри на этот бисквит! Спасибо тебе, мой дорогой, за подарок».

– У вашего брата нет почки.

Джун тряхнул головой:

– Простите? Вы что-то сказали?

– У вашего брата нет почки, – руки немолодого мужчины в дорогих ботинках сложены на столе, глаза пристально и жестко смотрят на него, словно он что-то знает, а он, Джун, нет. Это знание, это преимущество не приносит ему радости, оно словно тяготит его.

– Почки? – он просто повторяет последние слова, так нужно делать по теории активного слушанья, чтобы у собеседника создалось впечатление, что он услышан, что его поняли. Но это только нужное впечатление, слышать и понимать – пока недоступные две вещи. Тик-тик-тик…

– Я подозревал, что вы не знали. Родители, я так понимаю, тоже были не в курсе.

– Не в курсе чего? – он потянул за душащий его воротник и с неприятным чувством отметил, что две пуговицы расстёгнуты, а чувство удушья нарастало.

– Господин, у вашего брата нет одной почки, вторая изначально работала не очень хорошо, а сейчас… после стольких месяцев терапии, она просто сдалась, именно поэтому инфекция…

– Вы что, карточку перепутали? Какая одна почка? О ком вообще идет речь? – Джун схватился за ручки своего кресла и сжимал их до побелевших костяшек. Кресло хрустело под его пальцами, а господин напротив был спокоен и решителен:

– У вашего брата нет одной почки.

Джун резко повеселел. Он просто идиот! Такой же идиот, как и многие другие в креслах руководителей отделений побольше и поменьше по всему миру. Не знает ни анамнеза пациента, ни его истории, но вынужден разговаривать с особо буйными родственниками. Все же ясно, как белый день. Это ошибка, явно ошибка историй. И хоть ему и надо задержаться здесь дольше положенного, его это даже развеселило. Сейчас все выяснится, этот мужик в белом халате, которого язык не повернется назвать врачом, посмотрит на фамилию пациента на карточке, будет бледнеть и краснеть, извиняться. Потом Джун тыкнет его носом в очевидные просчеты в ведении брата, опять заикания и благодарности, просьбы не подавать в суд, быстрое излечение этого мелкого засранца. Джун уже видел себя в кресле самолета. Он возьмет бизнес-класс, ибо этот фейерверк идиотизма истощил его до крайности. Он будет спать всю обратную дорогу и не приедет на Чусок в этом году. С него хватит общения с любимой семьей. Мама должна понять и безоговорочно принять его дезертирство.

– И куда же она делась? – Джун откинулся на спинку, положил ногу на ногу и жутко захотел затянуться сигаретой, даже руки сложил в привычном жесте.

Заведующий молча встал, предложил ему сигарету из своего портсигара, щелкнул зажигалкой и устроился в кресле рядом с Джуном. Он медленно и смачно затянулся, выпустил облачко белого дыма в потолок с явным удовольствием человека, мечтавшего о дозе никотина с самого утра.

– Он ее сам отдал полтора года назад. Своей девушке.

Тик-тик-тик.

– Приходил Джун, – она встретила Кэна с Хуаном на пороге своего номера. Они словно застыли от ее слов.

– Чего хотел?

– Да кто ж его разберет? Вроде поговорить, а вроде и нет, – она сама удивилась спокойствию в голосе и обстоятельности своих слов. – Заходите! Кстати, Хуан, нос и правда сломан.

– Ты думала, я сочиняю?

– Четно говоря, да. Прости, больше не буду в тебе сомневаться.

– То-то же!

Они принесли ей букет садовых роз и пакет с фруктами.

– Слушайте, спасибо большое, мне надо пройтись. Я потом загляну к вам, поговорим, пока надо просто проветрить голову.

– Все нормально? – Кэн озабоченно вздернул бровь.

– Да-да, все хорошо. Мы не ругались, ничего не разбили, в посторонних посудой не швыряли, просто поговорили. И только о деле. Я в норме, просто пройдусь.

Мужчины переглянулись и понимающе кивнули.

– Найдешь нас в баре.

– Договорились!

Анна накинула плащ и вышла из отеля. Пройдя в сторону канала, она остановилась в центре небольшой площади, примыкавшей к ее отелю, уселась на лавку и мрачно посмотрела на воду. Светило прохладное весеннее солнце, вода в канале умиротворяюще еле слышно плескалась о высокие стенки площади. Постепенно свет от воды словно стал наполнять ее, а шум еле заметных волн уносил все переживания этого дня.

Ей показалось, что вокруг стало очень тихо, словно шум всего мира в один раз выключили: не было слышно ни машин, ни велосипедов, пропал шум от людей, снующих по площади, даже голуби – полноправные хозяева этого места – враз лишились права издавать звуки.

«Как тихо! Даже слишком», – пронеслось у нее в голове.

– Весной на этой площади особенно умиротворенно, не правда ли? – на скамейке с другого конца сидел старичок лет семидесяти и призывно улыбался ей. Говорил он по-русски, с сильным акцентом, Анна не разобрала сразу с каким, может, французским, может, английским.

– Да, я, признаться, только об этом подумала, – Анна вежливо улыбнулась и снова посмотрела на воду в канале.

«До чего же тихо, даже вода словно обесточилась».

– Я тут часто бываю. Прихожу, знаете ли, пораньше, кормлю голубей, смотрю на прохожих. Так день и проходит незаметно. Знаете, какие интересные люди сами по себе? Не на рабочем месте, не с семьей или друзьями, не в транспорте, а сами по себе. Без места обитания, так сказать. Ведь что по сути определяет человеческое бытие? Место!

– Место? – Анна рассеянно обернулась к нему.

– Да-да! Именно место! Оно и является квинтэссенцией человеческого бытия. Ведь у человека что есть в этот момент? Только место, да и он в этом месте.

– Философы всех поколений не согласились бы с вами, честно говоря.

Дедуля только махнул рукой:

– Да что мне те философы! Шума много, а идей ноль. Вы читали их книги? – он доверительно склонился к ней, Анна кивнула, улыбаясь. – Их тома невозможно все перечитать. Разве это наука? Когда берешь книгу, хочешь узнать, как устроен этот мир или человек в этом мире, и уже на десятой странице думаешь, из чего тебе форшмак готовить, есть ли у тебя картофель в холодильнике, да и по счетам заплатить надо. И чувствуешь себя отсталым. Ведь вон человек думал, книгу писал, а ты о еде вдруг думаешь! И коришь себя за это страшно. А по сути, это вина автора, что я о форшмаке вспомнил, это от его книги клонит в сон. Ну или к еде, тут зависит от того, кого читаешь. Вот меня очень к еде Кант всегда склонял, а сон наводил Ницше. Хотя кто бы мог подумать? Такой великий человек и такие нудные работы писал.

Анна увлеченно слушала, периодически кивая головой.

– На меня Ницше тоже всегда сон наводил.

– Вот видите! – дедуля победоносно поднял палец к небу. – Так что, милая, только место важно для человека. Потому что только в месте и существует человеческая душа.

– Душа? – Анна слушала с интересом.

– Конечно! Ведь душа живет в теле. Без тела душа бесплотна, витает где-то в облаках. Ну или в рае или в аду, это уж во что вы конкретно верите. Да хоть на единороге катается по зеленым лугам. Без тела душа – неизученный метафизический феномен.

– Про единорогов – хорошо, мне нравится.

– Мне тоже. Но большинству людей почему-то нет. Вот вам еще один парадокс: люди с большей охотой поверят в то, что их до или после смерти будут жарить на раскаленной сковороде, чем в то, что они будут радугой на единороге по лугам рассекать.

– Хм, а ведь правда.

– Правда, конечно. – он устало вздохнул. – Наша душа ведь прекрасна ровно настолько же, насколько прекрасны и тела. А иначе были бы мы все такими разными? Зачем такой выбор цвета глаз, волос, длины рук и даже ног? Пусть бы все были одинаковыми, так страданий у человека было бы гораздо меньше. По крайней мере, последние пару веков, так точно. Вы кстати, знали, что даже ступни у человека разной длины?

– Да, знала. Я врач, про это слышала.

– Ох, так вы врач, говорите! Очень интересно. И читали Ницше и Канта?

Анна кивнула.

– Очень интересно! Даже захватывающе!

– Вы думаете?

– Конечно! Вот мой врач ничего такого не читает. Все время рассказывает мне про диету, будь она неладна! Да какая уж мне диета на восьмом десятке? Я ему твержу-твержу, что все равно помирать придется, так дай уж в наслаждении проживу, пусть не двадцать лет, но кому по сути может понадобиться жить до девяноста лет? Вот вы бы хотели прожить до девяноста лет?

– Я как-то не задумывалась на эту тему.

– Вот и я не задумывался раньше, а как время подошло, стал думать. Я считаю, человек сам решает, сколько ему жить.

– Ну не всегда же?

– Всегда, всегда. Просто не каждый может признаться себе в этом. Вот вы бы признались, что уже не хотите жить в сорок лет? А в двадцать? А в семнадцать? А ведь есть люди, которые не хотят. «Не нашли себя», – скажут они. Но все это чушь! Никто не может найти себя, хотя все и ищут.

– Как это?

– А вот так! Мы у себя всегда есть, мы у себя всегда с собой. Просто изучить это «что-то» внутри себя не каждому под силу, не у каждого хватит духу сказать себе «Нет, ты, Бенджи, конечно хороший человек, но повел себя здесь как последняя сволочь!» Меня Бенджамин зовут, – он протянул ей руку, она ответила пожатием. – И вот что удивительно! В этой простой фразе «Бенджи, ты хороший человек, но повел себя как последняя сволочь» знаете, что самое сложное для человека произнести? Бенджи, ты хороший человек.

Дедуля расплылся в улыбке, смотря на нее. Анну словно прибило к скамейке, она даже не сразу смогла понять, что от нее хотят какой-то реакции.

– Вы правы…

– Да, бываю, – Бенджамин, не отрывая взгляда, улыбался ей.

– Меня… меня Анна зовут.

– Здравствуйте, Анна. Как поживаете?

– Да, вроде, неплохо.

– Нет, вы сразу не отвечайте, подумайте. Вопрос ведь непростой. «Как поживаешь?» Тут и про семью можно ответить, и про друзей, и про работу. Все это и есть наше житье-бытье. Как тут сразу ответишь на этот вопрос?

– Вы очень интересный человек.

– Обычный. Кому-то, может, и не обычный, – он задумчиво взглянул на Анну и бросил остатки хлеба голубям. – Я пойду, Анна, времени у вас много отнял, вы уж извините старика.

– Постойте, вы тут часто бываете?

– Иногда бываю.

– Я просто… Просто вы очень интересный собеседник, я таких давно не встречала. Я живу в отеле на площади. Буду очень рада еще раз увидеть вас еще, Бенджамин.

Дедуля поклонился и спешно ретировался.

«Какое странное ощущение», – в носу у Анны нестерпимо защипало. Она бросилась в отель, взбежала по лестнице, зажав рукой рот, словно ее вот-вот стошнит, захлопнула дверь в номер и начала рыдать. Громко, с всхлипываниями и подвываниями. В подушки, потом просто сидя на кровати. Через какое-то время она попробовала умыться в ванной, но это не помогло остановиться, и она рыдала уже на диване в гостиной. Слезы текли крупными каплями за шиворот, лицо взмокло, плечи тряслись в истерике. Она так не плакала уже полжизни точно, потому что ее даже самые незначительные слезы всегда выглядели ужасно: лицо краснело и отекало мгновенно, глаза покрывались сосудистой сеткой, на коже выступали красные пятна. Анна не понимала, как могут плакать в кино красиво, ей никогда не удавалось.

Помимо жуткого внешнего вида, и причин так поплакать-то и не было. Нет, иногда хотелось всплакнуть по поводу, да и просто так, но что б прям с такой истерикой? Нет, причин точно не находилось.

Внезапный порыв и непрекращающиеся удушающие слезы ее даже пугали. Она лежала на диване лицом в мягкую обивку и рыдала навзрыд уже полчаса.

«Пора как-то это останавливать», – пронеслось у нее в голове, но слезам, похоже, было все равно. Проревев еще, она стала успокаиваться сама по себе. И вот, печально всхлипывая, она пыталась охладить лицо под водой в ванне.

Остановилось все равно так же, как и началось: резко и без причин. Оглядев себя в зеркале, Анна собрала волосы в пучок, переоделась, натянула темные очки и пошла в бар на поиски Кэна с Хуаном.

– Ну и видок, – Хуан даже присвистнул.

– Да, знаю.

– Почему в очках? – голос Кэна был напряжен, по лицу пробежала судорога напряжения. Он пытался вспомнить, в каком состоянии она находилась после разговора с Джуном. Анна уловила его обеспокоенность, молча приспустила очки, давая ему оценить свои красные глаза. – А, понятно. Вопросов нет.

– Давайте поговорим о деле.

– Мы пытаемся, Эни, все время пытаемся. Но у тебя поинтереснее встречи, – Хуан с улыбкой нес себе стакан с водой.

Анна рассмеялась:

– Правда, дел невпроворот. Вы читали новые документы?

– Из конверта? Да, как тебе?

– Муть. Мне интересно, когда начнется основное действие? Пока все вокруг да около.

– Зачем тебе торопить события? Хочется уже загреметь с обвинениями в нарушении прав человека?

– Хочу посмотреть на их лица, когда будут говорить эту чушь. Не может же человек со спокойным лицом врать и нести чушь?

Кэн подвинул к ней блюдце с лимонами, любезно предоставленное знакомым официантом даже к воде, которую они втроем пили:

– Ты серьезно? Вижу, давно с людьми не общалась. Вся чушь и вранье этого мира были выданы с абсолютно спокойными и умиротворенными лицами.

– Есть разница: от этой чуши весь мир погибнет.

– Нет, не так, Эни. Не «мир погибнет», а просто мир встанет на паузу. По сути ничего же не произойдет. Вернее, перестанет происходить. Нет ЭКО, нет новых людей. Старенькие-то останутся!

– Как скоро мы заметим отсутствие нового поколения человеческого рода? – Хуан тяжело вздохнул:

– Думаю, лет через четыре-пять. Когда отпадет потребность в детских садах. Потом школы: начальная, средняя, потом и старшая. Университеты, далее уничтожатся многие социальные программы и институты. Так потихоньку и начнем умирать.

– Кэн, может у нас есть возможность… – Анна не договорила, вопрос повис в воздухе.

Трое опустили головы и разглядывали прозрачную воду в стаканах. Никому ничего не хотелось говорить.

– Так вот как выглядит «великолепная тройка» вне стен институтских? – удивительно чистый голос принадлежал женщине в годах, перед ними стояла Мэрил Стайнс.

Высокая, длинноногая, совершенно не утратившая лоска и красоты бельгийка, элегантным жестом отвела белые волосы от плеча и плавно подошла к стойке бара. Она была одета в деловой костюм жемчужного цвета, в тон подобраны лодочки, нити жемчуга на ключицах и на руке. Двигалась Стайнс размеренно, плавно, словно несла себя на официальный прием во дворце. Повинуясь какому-то невидимому зову все трое одновременно привстали со стульев.

– Миссис Стайнс… – быстро поднятая ладонь остановила Хуана на полуслове.

– Мисс. Здравствуйте, Анна! Вы позволите, будем обращаться друг к другу по имени?

– Да, конечно, – Анна пыталась сообразить, не с открытым ли ртом она смотрит на Стайнс.

– Кэнсаку Макимура, – Кэн, лучисто улыбаясь, протянул свою руку, Мэрил едва на нее взглянула.

– Анна, у нас очень мало времени, поэтому можно я сразу украду вас у друзей? Нам надо поговорить.

Анне почудилось, что вопросительные интонации в ее голосе даже не предусмотрены. Тут же обнаружила себя схваченной под руку сильной, как оказалось, бельгийкой.

– Я видела перед отелем площадь. Вот там и присядем на лавочке. Я же уже как раз в возрасте почитания лавочек, – Стайнс первый раз широко улыбнулась. Анна в ответ только смущенно кивнула и отметила про себя, что с Хуаном и Кэном она даже не попрощалась, как и не поздоровалась.

Так вдвоем они буквально добежали до отдаленной лавочки на площади. Стайнс отпустила плечо Анны, только усаживая ее, и тут же глубоко задумалась. Какое-то время они просто смотрели на воды канала, покрытые рябью из-за отражающегося закатного света. Анна молча ждала.

– А знаете, я сюда приехала только из-за вас, – Мэрил наконец прервала молчание и вперила в Анну свои глаза.

– Да, Мэривезер так мне и сказал.

– Интересно, почему?

– Догадок у меня нет.

– Из-за вашей связи с Лином.

– Простите, вас дезинформировали. Никакой связи с Мистером Лином у меня давно нет.

– То есть, Вы не проживали вместе в Сеуле несколько лет назад?

– Двенадцать лет тому назад. Сейчас между нами нет никаких отношений.

– Гибискусы не для вас приносят?

Анна чувствовала, что краснеет, и не могла понять от чего больше – от смущения или возмущения такой наглостью:

– Я не хочу грубить вам, Мисс Стайнс.

– Не стесняйтесь, можете грубить и сказать, что это не мое дело, я не обижусь. Тем более, это действительно так – не мое. Но я должна объяснить вам, почему приняла его приглашение. И это напрямую связано с вашей историей. Зная о ней, видя вас здесь (говоря «вас» я имею в виду вас лично и ваших двух друзей), я понимаю, что у нас есть шанс. Если Лин бросил вас троих в эту передрягу и глазом не моргнул, значит, он еще надеется, значит, можно еще побороться.

– Вы плохо осведомлены о моральных качествах Менджуна Лин.

Что еще можно было сказать на такое? Стайнс надеется, что раз их троих посадили на скамью подсудимых благодаря стараниям Джуна, то все не так серьезно. Она думает, что можно переиграть эту партию и добиться свободы для врачебной практики. Если б Анна думала так же, она бы сама приняла участие в подобном заседании, будь на месте Стайнс, и тоже боролась бы за единственную надежду человечества на будущее. Все сходилось: два друга, бывшая возлюбленная, пусть и много лет назад, но их соединяла дружба и любовь, значит, не все потеряно. Стайнс глубоко ошиблась в расчетах. И глупые букеты с гибискусами только подкрепляли это убеждение.

– Вы думаете, я поверю, что вас четверых не связывает ничего?

– Простите, мне совершенно все равно, что вы подумаете. Но то, зачем вы приехали сюда, здесь не найти. Эта игра проиграна заранее. Мы в ней лишь статисты. И вы, и я, и Хуан с Кэном, и даже Джун. Поэтому не заморачивайтесь и исполняйте свою роль. Как и все мы.

Мэрил задумчиво посмотрела на воду перед собой:

– Я слышала про ту историю с побегом из Сеула.

Анна вспыхнула гневом, но старалась держать себя в руках:

– Как это влияет на конечный результат? Я четко дала вам понять, что никаких подводных камней в этой истории нет. Нас пытаются посадить, не посадят, но врачебную практику отнимут по всему миру. Человечество вымрет. Джун и сам это понимает, хоть и сдался не сразу и не без боя.

– Он не сдался.

– Откуда такая осведомленность?

– Вы здесь.

Да что за дерзость! Возраст не позволяет этой дамочке так активно рассматривать, переворачивать, проветривать ее постель. И уж тем более застилать этим бельем разговор о деле.

– Мисс Стайнс, – Анна почти задыхалась, говорила сорвавшимся голосом астматика. – Вы поразили меня своими познаниями в вопросах моей личной жизни, признаюсь. Но я попрошу не использовать факты личной биографии в вопросах рабочих. Если вы на это способны, я готова порассуждать о нашей участи и участи нашего общего дела еще какое-то время. Если же ничего, кроме перетирания не относящихся к вашей персоне вещей, вы не можете мне предложить, боюсь, наш разговор окончен.

– Я здесь, потому что он любит вас. А значит, есть надежда выиграть дело, отстоять репродукцию человечества. Да, простите, это жестоко – тыкать раскаленной кочергой в вас. Но что же поделать нам остальным, если это единственная надежда на успех? Только ваше присутствие здесь, ваше совместное прошлое дают возможность предполагать, что у вас есть план. И я хочу его поддержать, каким бы он ни был. Я сделаю все, лишь бы мы могли работать дальше. От этого зависит будущее.

Анна резко встала и направилась к отелю.

– У меня две внучки! – Стайнс кричала уже ей в спину.

– Сочувствую, – процедила Анна.

Если бы в баре на первом этаже ее отеля была дверь, она бы шваркнула ей со всего размаха. Но двери не было, от фойе бар отделяла только арка. Впрочем, по ее лицу, видимо, было и так все понятно, потому что Хуан, всплеснув руками, поднялся ей на встречу.

– Мать честная! Что она тебе сказала?

– Виски!

– Лучше водички выпей, – Хуан подвинул ей стакан с плескающимся в нем лимоном. Анна осушила его залпом, словно не заметила, что это не алкоголь, а простая вода.

– Она думает, что тут есть за что бороться, – она тяжело дышала, словно пробежала кросс.

– Что ей известно? Может, что-то новое?

Анна повернулась к Кэну и закричала на весь пустой бар:

– Она думает, что раз мы с Джуном двенадцать лет назад жили вместе в Сеуле, то есть шанс отстоять профессию!

– Ладно-ладно, сейчас разберемся, ты присядь, – Кэн положил руку ей на плечо и мягко, но настойчиво, усадил за стойку. Хуан с подозрением изучил содержимое ее стакана, даже понюхал: нет, точно вода.

– Что ей известно?

– Думаю, без подробностей. Только то, что попало в прессу и сплетни. Но она считает, что у нас четверых есть план. Что мы пытаемся что-то предпринять для защиты врачей и репродуктивных технологий.

– А мы только напиваемся в баре после заседаний. М-да, неудобнячок! – Хуан хихикнул и жестом дал понять официанту, что им нужно сопровождение. – Может, Джун не все рассказывает нам?

– Он перепуган не меньше Стайнс и не больше нее знает, что делать. Просто на него давит груз ответственности: уж он-то должен понимать, как нам быть. Но нет. Нет, нет, не знает, – Анна замахала головой. – Я видела его, Хуан, он ни черта не понимает, что нам делать.

– Ладно, давайте по ходу действия, хорошо? Пока сидим, улыбаемся и машем. Так же было в мультике? – Анна с Хуаном утвердительно кивнули. – Ну и отлично! Когда начнется процесс в полном смысле слова, будем соображать. А пока давайте выпьем.

Хуан хохотнул:

– Мэривезер, мы можем спиться, не находишь?

– Тогда шепни нашему общему другу, чтобы начиналось все побыстрее.

Вечером, вымучив улыбку для детей и мужа, Анна набрала Машу.

– Привет, любовь моя! Надеюсь, сакуры доходят до тебя?

– Да, Маш, ты как кремлевские куранты точна.

– Отличненько, а то я переживать начала, что ты не реагируешь. Слушай, Ань, я рада, что ты позвонила. Паша просил тебе не говорить пока, но…

– Что такое?

– Нас похоже будут закрывать.

– В смысле? – в голове Анны почему-то история с запретом на деятельность репродуктологов не увязывалась с ее клиникой.

– Помнишь того мальчишку, зама министра? В общем, ты когда еще собиралась уезжать, наша Ирочка со стойки с ним закрутила. Ну как, Ирочка уже мысленно вышла замуж за него. Не важно! Короче, он ей рассказал, что планируют масштабное закрытие всех клиник репродуктивной медицины. И кажется не только в нашей стране.

– Да я в курсе.

– Ты серьезно? Закроют? А как же тогда… Анют, как размножаться будем?

– Никак, Машуль, никак.

– А девочки…

– И они тоже. Это долгая история, на самом деле. Ты меня теперь очень внимательно послушай, хорошо? И сделай, как я скажу. Завтра пересмотри все наше оборудование, раздели его на две части: что только для репродуктологии, а что для общей практики подойдет. Прикинь, что нам еще нужно будет докупить, чтобы перевести клинику на стандартный прием гинекологов. Потом поговори с эмбриологом, пусть выберет себе специальность, и переучи его по-быстрому, чтобы потом не стоял в очереди. И позвони Ване-сталкеру, пришло время искать новых врачей. Не ограничивай его в специальностях, лишь бы люди были с головой. Кроме ЛОРов, пожалуй, мы там на инструментах разоримся. Хотя, если будет огненный, разоримся ему на кабинет. Пусть переманивает, обещает зарплату, все как обычно. А ты закажи оборудование для их кабинетов.

Маша протяжно вздохнула:

– Кажется, новая жизнь начинается.

– Надо жить, Машуня, надо жить.

– Поняла, все сделаю.

– Паше не говори пока, – в трубке повисло молчание.

– Ань, ты же не уходишь от него?

– С чего ты взяла? Конечно, нет!

– Это хорошо. Просто у меня ощущение, что тебя там засасывает какая-то сила, уносит от дома.

– Куда бы не уносила, а от тебя не унесет, – Анне очень хотелось пошутить, но в горле стоял ком, она очень нуждалась в Машке здесь и сейчас.

– Я так понимаю, все плохо? Ну там, на заседании.

В носу предательски щипало.

– Маш, скоро будут говорить обо мне не очень приятные вещи. Проследи, чтобы девочки не сильно расстраивались. Это все временно, все под контролем.

После долгого молчания голос Маши звенел:

– А можно без этого?

– Нет, Машуль, нельзя. Так надо. Вы потерпите, я все решу.

– Ок, обнимаю тебя.

– И я тебя. В 20.00 по Москве пришло фото сакуры.

Тик-тик-тик.

– Вы в своем уме? – Джун говорил тихо, с расстановкой и без угрозы в голосе. Он устал, он смертельно устал от всей этой неприятной и богатой на передвижения и информацию истории. Ему просто хотелось сейчас спокойно посидеть в этом сером претенциозном кресле успешного человека и выкурить первую за долгий день сигарету. Ему не хотелось ни знать, ни слышать ничего нового.

Заведующий покачал головой:

– Я понимаю ваше удивление. Уверен, вы считаете, что я ошибся карточкой пациента и вся эта информация не имеет никакого отношения к вашему брату.

– Именно так я и думаю.

– Понимаю. Понимаю, но вот все исследования и история, если угодно, – он пододвинул к Джуну карточку с именем Менсу. Карта была непривычно увесистой и изобиловала листами с разными печатями и подписями.

Согласно истории болезни, подкрепляемой точными и скупыми репликами заведующего, его брат полтора года назад отдал свою почку некоей девушке, имени которой он не знал и даже ни разу не слышал.

Юна была на пару лет младше брата и страдала врожденным заболеванием почек. Спустя несколько лет борьбы, последняя почечная ткань отказала и Юна умирала под звук диализной машины, к которой она прикладывалась словно к источнику жизни трижды в неделю. Это была не жизнь, а просто медленный уход. Юна почти смирилась со своим положением. Юная, полжизни проведшая за стенами строгих больниц, она не знала вкуса жизни и ей не было особо что терять. Любовь к уставшим родителям – вечно в слезах матери и выбивающемуся из сил отцу – скорее вела ее к уходу, чем к дальнейшей жизни. Посмертные письма были написаны, дела приведены в порядок, глупые записи в детских дневниках уничтожены. Она планировала оставить родным светлые, милые, не раздирающие души воспоминания. Вопрос выживания ее особо не беспокоил ровно до того момента, как она не встретила в парке Менсу.

Высокий, улыбчивый, он словно светился изнутри. Она увидела его впервые на берегу пруда в Сеульском лесу. Яркая улыбка вспыхнула на его прекрасном лице, как только их глаза встретились. В нем было столько жизни, что ее можно было коснуться рукой, выпить как чашку прохладного кофе в июльской духоте. Она пропала с первого же мгновения.

– Привет! – он в два шага оказался у ее скамейки.

– Привет, – выдохнула она.

Их любовь была словно дыхание первого тепла весны для нее и словно прохладный бриз после сезона дождей – для него. Не было истерики, боя, вспышек. Будущего, впрочем, у них тоже не было. Юна сразу рассказала про диагноз, про годы в больничных палатах, из которых ее не выпускали неделями, про иголки, которые забывались прямо в ее теле, про длинные трубки, прошивающие ее вены насквозь, про аппарат, от которого зависела ее, теперь уже явно недолгая, жизнь. Он слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, был строг и серьезен. Она видела, что у него есть силы бороться с ее ветряной мельницей. Только она знала, что это именно ветряная мельница. Победить невозможно.

– Почему тебе не ищут донора?

Менсу явно озаботился матчастью и изучил вопрос. Юна только слегка улыбнулась:

– Почему же? Его ищут, но не найдут. Мои родные мне не подошли, а для не близкородственного донора я слишком слаба и неудачлива. Жить ожиданием чужой трагичной и нелепой смерти я не допускаю для себя возможным. Жить медленным уходом намного проще.

– Ты не хочешь бороться, – он взглянул на нее из-под опущенной головы.

– Менсу, милый, я борюсь, – ее рука сегодня была особенно слаба, как бывало всегда в дни без диализа. – Я просто не надеюсь злокачественно.

– Это как? – его голос дрожал, она гладила его по волосам.

– Злокачественная надежда убивает хуже аммиака в крови. Она убивала меня много лет подряд, более я не буду так безрассудна.

Заходить в здание суда на следующий день категорически не хотелось. Анна так и зависла прямо у порога. Вокруг бегали люди, намного активнее, чем тогда. В первый день. В зале уже собрались все эксперты, за кафедрой легко можно было рассмотреть беспокойную голову Джуна, снующую вдоль длинного стола, журналисты оживились и придвинули камеры ближе. Ей надо было сделать над собой усилие и ввести себя внутрь, но сделать это было трудно.

Заставлять себя было ее хобби, если честно. Как и любой человек, прошедший огонь, воду и медные трубы медицинских университетов, академий и школ, она хорошо умела надавить себе на горло. Не спать ночами перед экзаменом, не есть, не пить и не отдыхать одиннадцать месяцев каждый год долгие лета подряд, чтобы потом двенадцатый месяц не спать, не есть и не отдыхать уже на работе, но с ощущением выполненного дела. Дела в университете не заканчивались никогда. Ты никогда не был достаточно хорошо подготовленным, достаточно хорошо зазубрившим материал, все твои успехи были лишь удачей помноженной на упорство. Много лет после окончания университета она просыпалась иногда по ночам от того, что говорила одну и ту же фразу: «Завтра английский». Почему именно английский, с которым никогда не было проблем, осталось загадкой ее извитых долей головного мозга.

После обучения она заставляла себя не удрать из ординатуры, предварительно разбив лицо своему куратору. Терпеть, выжидать, заставлять – вот чему ее научило высшее медицинское образование.

Эти качества потом здорово ей пригодились в жизни с Джуном. Она возненавидела Сеул, вид цветущей в апреле сакуры по всему городу вызывал в ней приступ тошноты. Но она терпела, наступала на горло и ждала. Прекрасно понимала, что застряла в абьюзе, но ничего не могла с собой поделать. Дышать было возможно только рядом с Джуном и только по его команде.

Благо, Кэнзаку Макимура был в ее жизни. Однажды, в очередной раз отводя от него глаза во время неприятного разговора под заголовком «ты живешь со сволочью и, видимо, тебе это нравится, так зачем я это все слушаю в стотысячный раз», Кэн залепил ей пощечину. Она даже не поняла, как это произошло. Слезы ее душили, голос сорвался в нежелании рассказывать об эгоистичности Джуна и его сильнейшем давлении на нее. И вот горячий удар по щеке. Слезы высохли мгновенно, рот открылся от изумления, Кэн смотрел на нее абсолютно спокойно. Ее никогда не били, родители и мужчины не поднимали на нее руки ни до, ни после этой пощечины. Чувства были смешанными, непонятно было, как реагировать на подобный выпад.

Кэн невозмутимым голосом сказал тогда:

– Либо ты уйдешь от него сегодня живой, либо не проси меня навещать тебя в психиатрической клинике.

В тот же вечер она собрала свои вещи в пустой квартире, села в такси и направилась с Кэном в аэропорт. Поездка заняла всего сорок минут. За эти сорок минут Анна купила билеты, позвонила Машке и сообщила, что возвращается в Россию, и написала сообщение Хуану. За эти же сорок минут Джун вернулся домой, не досчитался ее вещей в квартире, сделал один звонок и аэропорт полностью перекрыли в готовности взять «похитителя» Кэнзаку Макимура с поличным, то есть – с ней.

Анна заплатила огромные деньги какому-то служащему аэропорта, чтобы он провел их в зону вылета самолетов и сам зарегистрировал билеты на рейс «Сеул-Лондон».

Они сидели вдвоем на мягком ковре аэропорта, ожидая посадки на спасительный рейс. Оба были в серых толстовках и джинсах, чтобы не привлекать внимания. Вокруг носились сотрудники охраны и представители авиакомпаний. Только двое на этом ковре понимали, кого все ищут.

– На проверку списка пассажиров разных компаний у них уйдет минут тридцать, не больше, – Кэн ласково взял ее за руку.

– Нет, думаю, больше. Не ордер же он получил на наше задержание?

– Посадка скоро начнется, а через час ты будешь в небе на пути к Мэривезеру. Долго не задерживайся в Лондоне, он будет тебя там искать в первую очередь. У меня есть домик на Хоккайдо, никто о нем не знает, даже в налоговой: он оформлен на мою бывшую жену. Здесь адрес и ключи, – он протянул небольшое черное портмоне.

– Кэн, ты чего? Что ты надумал?

– Анна, слушай, это очень напоминает плохой боевик, но наш Джуни – любитель театральщины. «Нет» он не понимал никогда. «Нет» от тебя он не примет, однозначно. Садись в самолет, ни о чем не думай, мы с Хуаном выкрутимся.

Кэндзаку поднялся и скрылся в потоке пробегающих людей. О том, что происходило далее, Анна узнала уже в Лондоне от Хуана и его армии адвокатов, понадобившейся для вызволения Кэна.

Кэн зарегистрировался на рейс до Парижа, снял капюшон толстовки и был взят через десять минут. В темной комнате для задержанных преступников, больше похожей на обычную подсобку аэропорта, его держали минут двадцать в неведении. Кэн подозревал, что ищут Анну, и мысленно отсчитывал минуты до вылета самолета в Лондон. «Двадцать минут, надо продержаться еще двадцать минут. Девятнадцать…»

Спустя ровно двадцать минут двери подсобки распахнулись и в них влетел разъяренный Джун. Его всегда безупречно уложенные волосы топорщились в разные стороны, воротник рубашки был расстегнут, лицо покрылось пятнами.

– Где? – голоса его даже нельзя было расслышать, он шипел как змея.

– А-а, Джуни! Рад тебя видеть. Как дела? Давно мы не пересекались, все как-то времени не было…

Джун ловко сгреб его толстовку в руку и приподнял Кэна из-за стола:

– Я спросил, где она?

Мягко, но настойчиво Кэн отстранил его и разжал кулак под своим подбородком, освобождая одежду:

– Не надо горячиться. Улетела, Джуни, уже улетела.

Поверить свои глазам было трудно, но выражение лица у Джуна резко изменилось, он словно оцепенел и не мог расслышать сказанного.

Начальник охраны аэропорта, высокий статный человек в летах и гражданской форме, окруженный несколькими сотрудниками, явно хотел закончить побыстрее:

– Господа, давайте проясним ситуацию. Я так понимаю, вы, Кэнзаку Макимура, здесь один? Без… никого? – на последней фразе он осекся и быстро взглянул на Джуна.

– Да, все верно. Я один. А в чем, собственно говоря, причина моего задержания? Я опаздываю на рейс. В Париж, знаете ли, собрался.

Судя по лицу начальника, он тоже хотел бы знать, в чем причина его задержания, но виновник этой сцены не шевелился и только старался продышаться, глядя исподлобья на улыбающегося Кэна.

Слегка откашлявшись, начальник продолжал:

– Что ж, если никаких других вопросов к вам нет, то это маленькое недоразумение можно считать исчерпанным.

Джун, наконец, ожил и не обратил внимания на людей вокруг. Его зрение сделалось туннельным и выхватывало только Кэна:

– Где она?

– Джун, я же сказал, улетела. Только что. Узнать куда, тебе не составит труда, я думаю. Почему она улетела, я не знаю, это ваше дело.

– Господин начальник?

– Да, господин Лин? – начальник счастливо оправил пиджак, рассчитывая, что эта передряга закончена.

– У вас есть ордер на арест, действуйте, как полагается в таких случаях.

Лица всех присутствующих вытянулись, а Джун быстро покинул подсобку.

Долгих шесть недель и две международные адвокатские конторы вытаскивали Кэна из сеульской тюрьмы за похищение, которого не было. Анна сменила все телефоны, карты и скрывалась на Хоккайдо, как только смогла встать и улететь из Лондона, потому что прибыла она туда в кресле для инвалидов, из-за стресса у нее началась невропатия и ноги отказались слушаться. Хуан нанимал охранников для нее, разбирался с бушевавшим Джуном и обеспечивал перелет Кэна сразу из тюрьмы. Въезд в Южную Корею им троим был закрыт пожизненно, о чем сообщило консульство каждому в официальном письме. Через полгода бесплодных поисков Джуна по миру и сотен угроз от него Хуану, Анне пришло письмо о виде на жительство в Южной Корее. Через год – о гражданстве. Документов она не подавала, письма приходили на адрес Хуана в Лондоне. За год силы Джуна стали почти безграничны.

Наконец, она смогла вернуться в Москву. Джун перестал ее искать.

Волна стыда накатила на нее у входа в зал. Никогда еще ей не было стыдно за то, как она улетела из Сеула, а сейчас резко стало. Это была слабость, безусловно. Слабость – не сопротивляться деспотизму любимого человека или уйти от него, слабость – без объяснений причин сбежать из страны, слабость скрываться почти год под кровом дома друга. Вот за слабость и было стыдно. Она себя вообще редко прощала и не позволяла промахи.

Вздохнув, она переступила порог зала и направилась к своему креслу.

Секретарь, желтая лента, и вот она присела между Хуаном и Кэном.

– Сегодня обещают жаркие дебаты.

– Между кем и кем? – Анна задала риторический вопрос, но Хуан еще пару минут пытался на него ответить, хотя бы сам себе.

– Доклад специалиста репродуктивной медицины ВОЗ будет в первой части заседания, после перерыва выступит юрист Международной коллегии адвокатов.

– Начинается! – Кэн картинно потер руки.

Анна заметила, как Мэрил Стайнс в самом начале ряда пристально смотрит на них троих. Она слегка наклонила голову в приветственном поклоне, Анна ответила холодной улыбкой.

Специалист ВОЗ оказался невысоким мужчиной средних лет, по виду – норвежец или бельгиец, с приятным французским акцентом. Глаза его лучились добродушием, а на лбу сразу после занятия кафедры появились мелкие морщинки часто смеющегося человека. На нем был просто костюм безликого песочного цвета и галстук, удивительно не подходящий ему. Рассмотрев докладчика, Анна перевела взгляд в сторону стаи пустоглазых напротив. Все пятеро пристально следили за их частью зала, даже не повернувшись к смешливому человеку.

Поприветствовав собравшихся и сказав пару стандартных фраз, представитель ВОЗ начал очень быстро читать с бумаг перед собой, особо не останавливаясь и не следя за смыслом фраз. Понятно, что доклад ему написали и все, что требовалось – воспроизвести заранее утвержденное. Джун в центре стола у кафедры сложил перед собой руки и уставился в одну точку. Все просто ждали, когда это закончится.

– …из последних отчетов наших сотрудников по всему миру мы можем получить самую достоверную информацию о положении дел. Наш Департамент в Южной Америке докладывает о 450 тысячах успешных протоколах ЭКО. Сразу сделаю отступление для стенографистов – две недели назад мы объединили департаменты крупных стран Южной Америки в один из-за низкого числа случаев рождаемости, теперь это одно подразделение ВОЗ на континент. Департамент Северной Америки дает данные о 674 тысячах успешных протоколов ЭКО за прошлый год. Это лучшие показатели среди всех континентов. Департамент Австралии и стран Океании сообщил о 101 тысяче протоколов, завершившихся беременностями. Департамент стран Азии – 340 тысяч, Департамент стран Европы – 297 тысячи. Россия отнесена в статистике к странам Азии. Прошу заметить, что речь идет только о протоколах ЭКО, вопрос с рождаемостью еще хуже, поскольку частота потерь даже с нашими успехами в области наблюдения беременности остается довольно высокой. Частота рождаемости…

Анна закрыла глаза и перестала слышать внешний мир. Статистику рождаемости она знала отлично. Плохая статистика, что уж там говорить. Но она хотя бы была. Какое-то количество успешных подсадок эмбрионов, мизерное количество родившихся детей. Числа угнетали, потому что они явно проигрывали эту битву. Со временем, проиграют, безусловно. Но почему своими руками люди хотят перестать сражаться? Она не могла понять. Хотя нет, вспомнила! Чтобы власть не сосредоточилась в руках очень малочисленной касты врачей, все это затеяно. Именно из-за несуществующей еще власти все человечество отправляют на заклание, словно стадо овец. А ей предстоит на это спокойно смотреть, даже принимать участие.

И что бы на это сейчас сказал тот смешной дедушка со скамейки у ее отеля?

Она невольно улыбнулась и открыла глаза.

Человечек из ВОЗ все еще выступал.

– …в то время, как Департамент стран Африки сообщает о нулевой успешности протоколов. Исходя из этих статистических данных, мы не можем не заметить, что распределение частоты успешных протоколов ЭКО, пролонгируемых беременностей и родов распределяются крайне неравномерно. Для подготовки этого доклада мы запросили данные об этнических меньшинствах в наших комиссиях сохранения разнообразия человечества.

Хуан наигранно протянул:

– О, ничего себе, что появилось! Комиссия сохранения разнообразия человечества!

Анна обратила внимание, что Хуан, она и Кэн так же, как и Джун, сидят, скрестив на груди руки, смотрят в одну выбранную точку.

«Психологом быть не надо, – пронеслось в голове, и она уронила руки на колени. – Еще и Стайнс наверняка мониторит их».

На Мэрил не хотелось смотреть совершенно, даже чтобы проверить свои догадки, поэтому она доверилась своему воображению.

Усыпанный морщинами смеха человечек поспешно ретировался с кафедры, Анна даже не заметила, как это случилось. Ему на смену вышел высокий статный адвокат. То, что он адвокат можно было даже не объявлять, все в нем говорило об этой профессии: темно-синий костюм идеального покроя, явно индивидуального, красивое, ухоженное спортом и правильным питанием лицо, размеренные плавные движения и какая-то картинность всего образа сразу давали понять, чем занимается этот человек. Он был похож на актера, как, впрочем, и все дорогие, хорошие адвокаты.

На Джуна было страшно взглянуть. Он сидел все в той же позе, но глаза его перестали быть прозрачными и словно вобрали внутрь себя всю ненависть и злобу, превратившись в темно-карие. Анна прекрасно знала этот симптом. Темные глаза Джуна не сулили ничего хорошего. Однажды, она заговорила с ним о ребенке и его глаза точь-в-точь как сейчас налились цветом жирной весенней почвы. Над ним словно воронка повисла: воздух сгустился, стал темнее, плотнее, глядя в его сторону, дышалось с отягощением.

Адвокат мило улыбнулся всем журналистам и обвел рукой кафедру:

– Дамы и господа! Вы присутствуете при знаковом событии! – он сделал длинную паузу, словно ожидая, пока все до последнего в зале зафиксируют свое внимание на нем. – Никогда прежде наш мир не имел подобного прецедента. Наша планета готова сказать нам «нет!», и мы должны были ее услышать, но упорно отвергали даже такую возможность. Более того, упорно продолжали верить, что можем ее не слышать. Можем вторгаться в ход вещей, направлять их по своему усмотрению и не иметь за это наказания.

Анну слегка затошнило от пафоса и глупости этой речи. Адвокат же, тем временем, был явно собой более чем доволен. Слова вылетали из его уст и словно громом разносились по притихшему залу. Надо признать, что комизм ситуации замечали совсем немногие: журналисты слушали с открытыми ртами, даже пять голов с рыбьими глазами увлеченно следили за выступлением.

– Сегодня мы имеем уникальную возможность воздать природе по заслугам. Убедить ее, что мы слышим ее зов, внемлем ему. Перед нами двенадцать специалистов репродуктовных технологий, – длиннющая рука выступающего зависла в их направлении, весь зал перевел взгляд в сторону врачей. – Двенадцать лучших специалистов в своем деле. По всему миру каждый день они совершают протоколы ЭКО, которые призваны, казалось бы, сохранить человечество. И мы все им благодарны безмерно, но! Но… нужны ли нам эти протоколы? Позволяют ли они, например, сохранить вариативность этнологических видов человечества. Попросту говоря, можем ли мы с уверенностью утверждать, что врачи сохраняют планету, а не населяют ее по своему разумению? Ведь, к примеру, племя Макикуа с Островного государства сейчас насчитывает три человека. Завтра они будут стерты с лица земли. Завтра их не останется. И есть ли ценность в репродуктивных технологиях, если племени Макикуа более не будет на планете? А все врачи разлетятся по домам и продолжат проводить протоколы Джулиям и Эдвардам, Хэнкам и Александрам. Дамы и господа, мы впервые на пороге задать важные вопросы к сфере репродукции человечества.

От этих сладких речей поднималась тошнота к горлу, правда, только у нескольких человек. Остальные в зале удивленно и настороженно слушали адвоката, переводя взгляд на двенадцать, словно застывших, врачей. Каждый из двенадцати приехал сюда, чтобы услышать эти слова. Каждый из двенадцати не мог поверить, что слышит их.

Тем временем многозначительная пауза закончилась, и высокий красивый адвокат с милой улыбкой продолжил:

– Что мы должны спросить у, казалось бы, величайшего достижения в истории человечества? Конкретно мне спрашивать нечего. И думаю, всем в этом зале. Если мы захотим иметь детей, мы с вами обратимся в ближайшую клинику. Уверен, она будет максимально комфортной, недалеко от дома, чтобы моей жене было удобно после процедур вернуться домой. И спустя пару попыток небольшой (для нас) стоимости долгожданная беременность начнется, неся за собой приятные хлопоты перед встречей с малышом. Да, у меня вопросов нет. А как насчет племени Макикуа? У них будут вопросы к этим врачам? Как считаете? О, да, у них будут вопросы. Почему врачи с самыми современными технологиями в их руках допустили численность в три человека? Где они были, когда в племени было десять, тридцать, сто человек?

Журналисты уже не отрывали своих взглядов от двенадцати стульев.

«Неужели ему поверят? Неужели действительно все начнется с обвинения людей, которые честно исполняют свой долг?» – Анна прекрасно знала ответы на эти вопросы, но, словно в надежде находясь в другой реальности, задавала их себе снова и снова.

Анна осмотрелась.

Хуан и Кэн с отсутствующими лицами не отрывались от рассматривания выбранных точек на ковре перед ними. Мэрил Стайнс так же с вызовом смотрела на говорившего адвоката, словно перед ней был мелкий противный жук, которого она не давит исключительно из своей человечности. Итальянец перед Анной плотно сжал губы и испытующе смотрел на Джуна. Остальные «обвиняемые» не выдавали свои мысли никак: непроницаемые лица, пустые взгляды, непринужденные позы. Все двенадцать человек прекрасно знали, что их ждет на этих стульях. Знали, но все равно приехали и приняли в этом участие. Анну охватило восторженное чувство: она с гордостью сидела среди самых отважных представителей своей профессии, а возможно, и всего человечества.

Только на Джуна было страшно смотреть: он словно почернел от ужасного горя, между бровей залегла морщина задумчивости, а глаза по-прежнему отливали черным. Он винил себя, подумалось Анне. Винил, что не смог этого не допустить, винил, что именно эти двенадцать человек вынуждены в этом участвовать, винил, что находится на стороне обвинителей, а не среди них – своих соплеменников.

Тем временем, адвокат все больше увлекался размышлениями на тему избирательности вспомогательных репродуктивных технологий.

– А суррогатное материнство? Его запретили, когда количество чернокожих суррогатных матерей достигло 75 %! В клиниках стали использовать только таких женщин. И вот вопрос еще один: кто создал такую базу суррогатных матерей, что случился конфликт международного масштаба? Врачи!

Это была вопиющая ложь, неприкрытая, грязная и подлая. Все прекрасно знали, из-за какой истории запретили суррогатное материнство. Одна дама (действительно, афро-американка) просто не отдала ребенка паре. Рожала она в Бразилии, где законы были не на стороне родителей. Она оформила выписку из роддома, когда родители ребенка еще не успели доехать до госпиталя. В выписке значилось имя роженицы как матери. По законам, она должна была подписать отказ от ребенка, но так этого и не сделала. Родители подали во всевозможные суды, но женщина отказалась дать материал ребенка на тест ДНК, а без согласия официальной матери это было невозможно. Международный скандал возник из-за того, что пара и ребенок были белыми. Безутешные родители уговаривали, просили, угрожали, выслеживали, но так ничего и не достигли. Женщина и по сей день где-то воспитывает не своего ребенка. После того случая страны провели в парламентах законы о запрете суррогатного материнства.

Тогда Джун только начал сотрудничество с ВОЗ, был одним из консультантов в суде. Они целую неделю вдвоем поднимали всевозможные законы и прецеденты для предоставления отчета. Анна печатала документы один за одним, Джун все время был на переговорах с юристами, Хуан поселился у них дома и держал связь с Лондонским королевским университетом, Кэн прилетел из Японии и сопровождал Джуна на переговорах. Они работали одной командой, но проиграли. Кажется, сейчас история повторится.

Все в зале прекрасно знали, из-за чего на самом деле было запрещено суррогатное материнство, история освещалась во всех СМИ, не было человека, который мог бы забыть. Но все до единого в зале молчали, ни один мускул не дрогнул на их лице. Анна переводила взгляд с одного человека на другого, силясь найти хотя бы следы удивления, если не изумления. Ничего.

Вот так, при всеобщем молчании и лицемерии, и закончится судьба человечества. Даже для себя они не готовы поднять головы и взглянуть правде в глаза. Бессмысленная работа на недолгую перспективу.

Оставшуюся речь адвоката Анна слышала словно сквозь туман. Он говорил о перспективах нового мира, безответственном попустительстве общества по отношению к ее работе, о моральных сторонах репродуктивных технологий. Заседание закончилось практически в полной тишине. Все быстро стали расходиться. Анна договорилась встретиться с друзьями через пару часов, потому что всем надо было обдумать услышанное.

Озадаченным журналистам позже выдали краткое содержание речей выступающих как основу для официальных заявлений с заседаний. Все абзацы содержали обвинения в адрес репродуктивных технологий как таковых. Один журналист из США отказался брать предоставляемый материал. Его заменили сразу же.

Анна постаралась не сильно хлопать дверью своего номера, но ее просто душило отчаяние.

– Это оказалось сложнее, чем мы думали, верно? – Джун выпустил струйку дыма, даже не повернувшись к ней. Как и в прошлый раз он смотрел в окно, словно тот разговор был просто прерван.

– Как ты… А впрочем не важно, – Анна устало опустилась на диван.

– Я выдал им выдержки из речей на заседании, сегодня же все это будет в самых передовых изданиях и самых дешевых газетенках, – он курил часто, почти жадно. – Завтра нас будут распинать.

– Вернее, нас. Тебя это не коснется.

– Официально – да.

– Но мысленно ты с нами, – Анна не могла удержаться, чтобы не язвить. Вид Джуна, преспокойно открывающего замок в ее номере и даже не скрывающего этого, откровенно бесил. Намного больше, чем вся эта дешевая постановка с судом.

– Ты не в духе? – он искренне интересовался, в голосе не прозвучало ни единой эмоции.

– Я не в духе с самого первого дня здесь.

– Из-за суда? Вас не посадят, не переживай.

– Ты идиот? – Анна так же искренне поинтересовалась.

Джун улыбнулся и посмотрел на нее. Глаза его снова стали холодными ледышками, земляной цвет покинул их полностью:

– Я скучал…

– А я нет. Уходи, мне нужно переодеться.

– Меня это не смущает.

– Меня смущает. Выходи отсюда и больше не приходи в мой номер без моего приглашения. Еще раз и я напишу заявление в полицию на местную охрану.

Джун резко встал и в два широких шага оказался с ней нос к носу, ладонями схватился за спинку дивана за ее спиной, отрезая ей путь к отходу.

– Почему ты сбежала?

– Ты не понимаешь?

– Нет.

– Это надо выяснять сейчас?

– Да.

– Двенадцать лет…

– Почему ты сбежала?!

Он кричал впервые на ее памяти. Никогда ни при каких обстоятельствах Джун не повышал голоса. Он мог злиться, быть на грани истерики, но его корейская выдержка не позволяла ему кричать никогда. В моменты споров он начинал от волнения терять голос и шипел как змея. Сейчас же он кричал изо всех сил. Глаза бегали между ее зрачков, на лбу выступила испарина, он тяжело дышал.

– Ты уничтожал меня. Я больше не могла существовать рядом с тобой. Ты деспот и тиран. Только твоя воля, твое мнение, твоя жизнь. Я стала почти тобой.

– Я любил тебя больше всего в своей жизни.

– Ты даже сейчас говоришь обо мне как о своей вещи. Ты должен был любить меня больше ВСЕХ в твоей жизни.

– Я все еще люблю.

– Я тоже, Джуни, я тоже, – она старалась, чтобы голос не дрожал, надо было закончить этот разговор многолетней давности.

– Тогда почему… – он опустил голову, не умея подобрать слова.

– Отпусти меня. Как тогда на Хоккайдо.

– Ты знала, что я тебя нашел там?

Она знала. Спустя почти год ее уединения в глухой деревне в доме Кэна, лавочник, доставляющий ей продукты к самой изгороди, рассказал о странном путешественнике, заглянувшем в его лавку. Милый старичок узнал в нем корейца, которого где-то видел. «То ли актер, то ли политик, но вида очень важного! И ветчины купил словно на год вперед. Странный, но, видимо, очень известный, потому что он скрывается. Да! Кепку носит и воротник куртки поднимает. Спрашивал о тихом поместье для найма». На следующий день она гуляла по крутому обрыву у моря, ветер шумел невозможно, разбивая волны с грохотом где-то далеко внизу. Она знала, что Джун шел за ней. Почему он не подошел, почему просто ушел, она так и не поняла. Но после этого стало вдруг ясно, что можно больше не скрываться.

– Я не знаю только, почему ты оставил меня?

– Я увидел, как ты счастлива без меня. Там, на берегу. Ты светилась спокойствием. Со мной ты такой не была уже много лет.

Анна непроизвольно вздернула брови и подалась вперед:

– И ты решил меня оставить в покое, потому что увидел это?

– Потому что я вспомнил, что твоя жизнь тоже важна. Что она намного важнее, чем я себе представлял.

Опять эти игры. Она не верила ни единому его слову. Впрочем, это больше не имело никакого значения.

– Уходи, меня ждут Кэн и Хуан.

– Вы спиваетесь втроем, – Джун выпрямился и сделал шаг назад.

– Не такая уж и плохая перспектива.

– У тебя дочери.

– А у тебя – твои дела.

Джун молчал и удивленно ее изучал, словно видел впервые.

– Ну, что ты еще хочешь от меня? Уходи.

– Поехали в Сеул.

Анна даже слегка засмеялась:

– Хватит, Джуни, это не смешно. Я понимаю, что ты хочешь вернуться всеми силами к точке, с которой все началось, но это невозможно. Мы другие, жизнь другая, мир другой.

– С той поездки на Джеджу все началось.

– Вернее, кончилось. Да, именно так. А желания вспоминать нет совершенно, не потому, что больно, а потому, что все бессмысленно. Ты – такой, я – такая, все уже сотни раз обдумано и решено много лет назад. Меня это больше не трогает.

Анна двинулась в сторону спальни, предоставляя собеседнику постараться догадаться, что разговор окончен и пора закрыть за собой дверь ее номера.

– Это был мальчик?

Анна резко остановилась.

– Ты делала тогда генетический анализ, я знаю. Это был мальчик?

– Нет, Джуни, это был не мальчик, это был наш сын. Называй все своими именами.

Джун медленно двинулся к выходу, взялся за ручку двери:

– Я иногда его вижу во сне. У него такие же как у тебя волнистые волосы.

– Пошел к черту.

Дверь закрылась.

Странная смесь чувств: абсолютное безразличие. Словно все цвета радуги смешали и получился безликий белый цвет. Ей не было больно, у нее не сдавило горло, когда она вспомнила о своем нерожденном первенце, никаких эмоций. Только шум волн с Джеджу стоял в ушах. Едва различимые переливы волн… шшш-шшш…

– Унхе, стой!

Она неслась по алее вперед, чтобы ветер хоть немного успокоил ее полыхавшие щеки. Она была так счастлива, озадачена, словно в руках несла самое большое чудо на земле, и именно ей предстояло рассказать всем вокруг об этом чуде. Она задохнулась и оперлась о столб вишни. Лепестки цветков поднялись вверх вслед за ветром и устремились в прозрачное небо. Опустив глаза, она видела два глаза точно такого же цвета прямо перед собой.

– Куда ты так бежишь? Я еле успел, – Джун и впрямь пытался восстановить дыхание.

– Я сделала тест.

– Какой? Что-то случилось? Ты нездорова? – он притянул ее к себе ближе за плечи и уже почти достал свой медицинский фонарик из кармана.

– На беременность, – Анна смеялась.

– Зачем? Ты же понимаешь, что вероятность…

– Он положительный!

– В смысле?

– Представляешь! Положительный тест на беременность! Я своим глазам не поверила, что такое может быть без протокола ЭКО. Когда последний раз подобное было в стране? Год назад? И ты представь, у нас положительный тест!

Анна не скрывала ликования. Как же им повезло, да еще и врачам, получить беременность без репродуктивных технологий. Это было уже почти невозможно, нереально, все реже и реже встречались такие самостоятельные беременности, их стали называть «спонтанными». И вот им выпал этот счастливый билет. Анна так была счастлива, что даже не сразу заметила, как глаза Джуна стала заволакивать черная дымка. Он отпустил ее руки и отстранился.

– Джуни, что случилось? – она искренне не понимала его состояния.

– Я не хочу.

– Чего ты не хочешь?

Он молчал, Анна недоумевала. Где-то в глубине души, словно скрываясь под самым сальником в ее животе, зародилось странное чувство. Оно неопределенно появилось, стало увеличиваться, расти, и вот уже можно было его назвать, потрогать, осознать. Тревога. Она овладела ей. Очень хотелось списать все на мизерные гормоны в крови, на нейромедиаторы, бурлившие в жилах, но вдруг она заметила черноту его глаз.

– Джун, ты что? – она сделала шаг к нему, он резко отошел на два.

– Я не хочу детей.

– Джун, это чудо, что нам удалось…

– Да. И я не хочу его, – черные угли впились в нее.

Анна широко развела руки, вроде хотела что-то сказать, но просто застыла.

– Мне не надо это. Я никогда не хотел детей. Дело не в тебе, дело во мне. Я просто не хочу.

Спустя пару длинных выдохов и вдохов, она смогла, наконец, процедить:

– И что ты предлагаешь нам делать? Срок уже не маленький – девять недель. Я вчера получила результаты генетического теста, ребенок здоров, без отклонений, ультразвуковое обследование в норме. Я хотела сказать не сразу, так как вероятность выкидыша в спонтанных беременностях сейчас достигает 60 %. Не хотела радовать преждевременно… Радовать.

Она села на скамейку неподалеку и закрыла глаза руками. Джун опустился рядом.

– Я не думал, что это возможно. Думал, что нам, врачам, точно не повезет.

– Да, я поняла.

– Надо теперь найти, кто сможет провести аборт. Ты знаешь хоть кого-то, кто еще имел такую практику?

– Ты серьезно? – да, он был серьезен.

– Да зачем тебе это? Мы прекрасно живем!

Два глаза цвета черного угля полыхали, глядя на нее. Он был в ярости, она видела. Голос стал срываться, вот-вот он зашипит. И он правда не понимал, зачем ей это все. А и правда, зачем? Больше незачем.

Анна поднялась и побежала к небольшому, арендованному на выходные дому неподалеку. Даже не отдышавшись, она схватила телефон и набрала Хуана:

– Хуан, ты помнишь, как делаются аборты?

– Ничего себе у тебя приветы, – Хуан явно был разбужен.

– Прости. Привет! Мне очень надо. Ты еще помнишь?

– Да вроде помню. А зачем? Аборт? Эни, что там произошло? Порок развития у ребенка?

Анна засмеялась. Да, в их теперешнем мире аборты делали исключительно из-за пороков развития эмбрионов. И то настолько редко проскакивали такие случаи, что все уже и забыли о таких процедурах, ведь генетическое обследование эмбрионов перед подсадкой в матку было обязательным.

– Как думаешь, в девять недель еще можно таблетками?

– Ну, в принципе, можно. Если там не ближе к десяти неделям, конечно. А как так вышло, что просмотрели эмбрион? Там что, химеризм?

И вновь Хуан был профессионалом до мозга костей. Только в случае химеризма – наличия в одном организме клеток с двумя разными генетическими наборами – могло получиться так, что генетический анализ до подсадки был нормальным, а после уже находили пороки развития. Анна таких случаев не встречала, только читала в литературе.

– Нет, там все в порядке.

– Не понял. Эни…

– Как думаешь, нерожавшей можно же таблетками обойтись?

– Ну, можно, но понаблюдай за ней как следует. Плодное яйцо уже большое, будет больно. Обезболь ее как следует. Да и шеечный синдром скорее всего начнется: тошнота, потом рвота, озноб, температура. Классика для открытия шейки. Анна, я…

– Спасибо, дорогой. Я перезвоню. Не могу сейчас говорить, спешу.

– Так вы же вроде в отпуске были.

– Целую, пока!

Уверенность была такая, что пугала даже ее саму. Она четко знала, что надо делать. Анна быстро сгребла все свои вещи с полок, не следя за тем, все ли взяла. Нашла паспорт невидящими глазами, схватила ключи с миленькой ключницы у входа. Они собирались ее отвинтить перед выездом из этого дома, уж очень она им двоим понравилась. Сжав ключи в руке, она пару секунд разглядывала ключницу, а потом резким движением сорвала ее вниз. Миленькие крючки на ней со звоном разлетелись по всему полу. Дорога до аэропорта заняла несколько минут, Джуна она больше не видела.

Прилетев в Сеул, она двинулась в клинику при университете, в которой работала.

Ключи от сейфа с препаратами для стимуляций были и у нее. Пришлось вывернуть все содержимое сейфа, чтобы обнаружить в самом дальнем уголке пару коробок с забытыми препаратами. Не раздумывая, она выпила таблетки из полагающейся первой коробки. Ничего не будет в этот день, она ничего не почувствует. Надо теперь ждать до первых выделений, самое долгое – два дня. Домой она не собиралась возвращаться, поэтому заперлась в своем кабинете и фанатично разгребала карточки, писала выписки из историй болезни, чистила компьютер от хлама на рабочем столе. С рассветом силы ее покинули, и она забылась неглубоким сном на своем кресле.

Проснулась, а на часах был полдень. Ее никто не беспокоил, медсестры не придавали ее присутствию никакого значения. В расписании не значилась, она в официальном отпуске, значит, для них ее просто нет. Удивления от ее нахождения в нерабочее время в кабинете никто не испытывал – так бывало нередко.

Жутко тошнило и пришлось подниматься, идти в душ, который был прям в подсобке к ее кабинету, и спускаться в кафетерий на первый этаж. Привычная суета госпиталя омывала со всех сторон, не замечая ее присутствия. Желудок подводило все сильнее, голова кружилась. Она взяла самую жуткую лапшу быстрого приготовления, какую нашла на прилавке, запила это все колой и немедля вернулась к себе, пока никто не завел с ней разговоров.

К вечеру она посмотрела на телефон – пару сообщений от Хуана, пропущенный от Машки и Кэна. Джун словно растворился на том проклятом острове. Не думать, не анализировать! Она опять села за работу и снова уснула за столом ближе к полуночи.

Утром проснулась от боли внизу живота. Пока было терпимо, чуть больнее обычной менструации. Сходив в уборную, она увидела первые капли крови и выпила следующие таблетки из второй упаковки.

Работать стало невыносимо, от боли перехватывало горло. Анна свернулась калачиком на небольшом диване для посетителей и хватала воздух ртом в промежутках между приступами боли. Неизвестно, сколько времени она так провела, казалось, пару часов, взглянув на часы, оказалось, что только двадцать минут. Желудок свело в приступе и пришлось бежать в уборную. Ее рвало завтраком, а когда лапша закончилась, желудочным соком, затем – желчью. В приступах рвоты она не сразу заметила, что ее трясет озноб – взять салфетки удавалось не с первого раза. Зубы непроизвольно стучали, руки были мертвенно холодными, а икры выворачивали судороги. Рвать ее не переставало, разогнуться не было возможным от боли, пронзавшей брюшную полость.

Ей хотелось позвонить медсестрам на пост и попросить пустить по вене спазмолитик, чуть позже – наркотический анальгетик, но она не могла. Медсестры догадаются, она не может допустить, чтобы все узнали. Ей не простят. Оставалось терпеть.

Желудок, видимо, устав требовать от нее невозможное, успокоился, и Анна вернулась на диван, кутаясь в три одеяла, которые нашла в своем шкафу. Холодный пот покрывал все лицо и шею, ноги и руки трясло словно в конвульсиях. На волне боли ей казалось, что меркнет свет.

«У меня, кажется, разрыв матки», – она точно знала, что это не так, но плаксивый голос в голове требовал сильнейшего анальгетика и немедленно.

Если бы было возможно просто потерять сознание! Но сознание упорно отказывалось ее покидать, четко фиксируя каждую секунду агонии.

На высоте очередной волны, она почувствовала, что вокруг стало тепло, словно она наконец согрелась. Колотило по-прежнему, откуда же такое тепло, почти жар? Откинув одеяло, она обнаружила себя в луже ярко-алой крови.

«Сейчас станет легче».

Она, так же согнувшись, побежала в уборную, оставляя за собой ручеек из крови.

Из нее выходили куски черных сгустков, лилась кровь струей, спустя неопределенное количество времени она почувствовала, что боль отступает, сгустки заканчиваются, а озноб не изводил ее тело. Она зажмурилась, когда нажимала кнопку слива в унитазе. Прекрасно знала, что никакого эмбриона не увидит, но все равно зажмурилась.

За окном темнело, когда она, пошатываясь, вошла в свой кабинет, похожий на поле битвы: пол залит запекшейся кровью, диван словно облили красной краской, одеяла мокрые и почти черные.

К рассвету пол был вымыт, одеяла отправлены в больничную печь, а Анна, наконец, смогла поесть. Из госпиталя она поехала на встречу с Кэном, получила пощечину и сбежала из страны. Нет, сбежала от Джуна.

– Юна, Юна, это успех! Я подошел!

Юна не могла понять, что конкретно говорит ей ее возлюбленный. Он бежал к ней – высокий, такой красивый, с широченной улыбкой на лице, запыхавшийся и полный жизни. Он не знал, что последние месяцы она держалась исключительно на его жизненной силе, которая лилась из каждого его движения, из каждой его клетки. Она ловила эти тонкие солнечные нити, что текли от него к ней. Возможность жить рядом с ним, держать его за руку, трепать его волосы, греться в лучах его жизни составляли суть ее существования. Ее родители были несказанно счастливы, что дочь нашла смысл для такой пусть и короткой, пусть болезненной, но жизни. Теперь его сердце билось за них двоих.

– Что такое? – легкая улыбка сменилась тревогой на лице.

– Я подошел! – он взял обе ее холодные ладошки в одну свою, полную тепла руку. – Я сдал анализы, чтобы стать твоим донором, и я подошел!

Юна лишь хлопала почти невидимыми ресницами.

– Милая, ты слышишь? Ты будешь жить! Я смогу отдать тебе свою почку, представляешь?

– Но это опасно для тебя.

– Ничего опасного! Я поговорил с врачом. Да, мне придется беречься, оставить экстремальные виды спорта на несколько лет и регулярно обследоваться, но все это не важно. Ты будешь жить! Мы будем вместе.

– Я не могу принять такую жертву…

– Да-да, я бы тоже так сказал. Но давай отбросим все эти необходимые в таких ситуациях разговоры и просто порадуемся. Ты и я, у нас появился шанс.

Шанс у них и правда появился. После тщательного дообследования Менсу все еще подходил на роль ее донора. Ничего не сказав родителям, Менсу лег на операционный стол. Храбро перенес операцию и в реанимации спрашивал только о здоровье и состоянии Юны.

Потом были долгие недели страха за кровоток ее новой почки. Ежедневные обследования и измерения, тонны лекарств и ужас от звука шагов врачебной бригады. Ее сердце замирало каждый раз, когда она видела открытие своей карточки. Но шли дни, потом недели и даже месяцы, а почка все еще работала. Юна расцвела, набрала вес и была уже достаточно сильна, чтобы гулять во дворе больницы. Менсу выписался довольно быстро, но продолжал жить в больнице, у ее ног.

Они вернулись в этот мир вместе, с двумя идентичными почками в двух разных телах. Менсу выбрал костюм, в котором пойдет просить руки Юны у ее родителей.

Джун выпустил еще одно облачко дыма в потолок. История двух влюбленных лишала его терпения и вызывала тошноту. Ну какой же идиот этот его брат! Конечно, из-за отсутствующей почки банальная инфекция распространилась по организму быстрее обычного. Конечно, из-за того, что Менсу привык быть неуязвимым, он не сразу обратил внимание на мелкие и незначительные по его мнению симптомы. Конечно, это все из-за его гребаной почки в теле какой-то девки.

– Когда она умерла?

– Простите, – врач напротив тоже улетел в свои мысли.

– Когда она умерла? Вы же не хотите сказать, что она жива-здорова, рассекает по Сеулу с почкой моего брата, пока он умирает? Возле его постели я не заметил ни одного человека помимо отца и матери, никаких цветов, шариков, открыток или одежды на смену, пока хозяйка веселых панталончиков переодевается дома перед ночной сменой у постели моего брата.

– Вы очень внимательный человек, – доктор мрачно кивал головой, больше даже себе, чем Джуну. – Но вкратце вы описали всю ситуацию.

Джун замер.

– Юна не появляется здесь. И никогда не появлялась, ровно с тех пор, как выписалась из палаты после пересадки почки вашего брата.

– Где же она?

– Живет.

Джун только кивнул.

– Послушайте, господин, я много лет работаю в этом отделении и видел множество таких историй. К сожалению, ваш брат не первый и не последний.

– Она даже не приходит к нему.

– Нет, не приходит.

– Как же так? Как так?! Эти истории про вечную любовь, про сейчас и навсегда, про сплетенные ладони и судьбы… как так?! Теперь мой брат умирает, и я так понимаю, вы не сможете ему помочь, просто потому что с почками у него в организме напряженка?

– Вы верно понимаете.

– А она… Она бегает по городу как ни в чем не бывало? Как так?! – горячие слезы текли по его щекам впервые в его осознанном возрасте, было щекотно, его грудь была полна невысказанных слов и страхов, его руки сжимали воздух, а мозг думал, что горло этой девки, из-за которой его брат сейчас отходит в мир иной.

– Я не знаю подробностей, – доктор выбрал рассматривать его вопросы как конкретные, потому что философски он не смог бы подобрать ответ. – Знаю, что спустя пару месяцев после выписки она вернулась в университет, стала той, что всегда должна была быть – с друзьями, своими занятиями, развлечениями, планами, страстями. Менсу приходил на осмотр, был подавлен и расстроен. А когда попал к нам в реанимацию, она не пришла ни разу и прервала все общение.

– Адрес.

– Простите?

– Ее. Адрес, – он снова зашипел, а слезы высохли на щеках. Навсегда.

– Вы же понимаете, что я не могу…

– Я найду. Все равно найду. Дайте лучше вы. Я просто хочу увидеть.

– Что ж, честно говоря, я бы тоже хотел увидеть. Сейчас.

Возле университета было людно и радостно: громкоголосые юноши и птички-девушки собирались в группки у крыльца, рассыпались и снова объединялись в небольшие компании. Если бы художника попросили написать слово «жизнь», ему стоило бы изобразить именно эту картину.

Джун раздавил носком ботинка окурок. Ему было все равно на штрафы и непредусмотренное для курения место, он увидел ее. Невысокая, хрупкая, но полная жизни, в отличие от ее брата, она летела мимо него, смеясь с подружкой.

– Юна?

– Да, – она не сразу поняла, кто ее зовет, улыбка не сошла с ее лица. – Чем я могу помочь?

– Хочу посмотреть на почку брата. Вторая-то уже отказала.

Ее лицо собралось в серьезную мину, она наспех попрощалась с подружкой, практически пихнула ее в сторону дороги и резко шагнула в его сторону.

– Смотрите! Мне нечего стыдиться! Я не просила его это сделать, не давила и не умоляла. Это был его выбор! Более того, я не обещала ему любовь до гроба и все это. Я просто медленно умирала и любовалась им – его жизнью, его перспективами, его возможностями. Я даже не имела возможности коснуться его без боли и сожаления. Жизнь в увядании – вот что у меня было до встречи с ним и до его сумасшедшего поступка. Так мало было у меня в руках, и это тоже было несправедливо. Каждый день просыпаться на еще один шаг ближе к смерти – о-о, когда-нибудь и вы поймете, каково это. Дай Бог, доживете до возраста, когда поймете и вспомните меня. Только у вас не будет такого сожаления и боли о непрожитой жизни. А он сам подарил мне эту жизнь. Я очень благодарна за этот подарок, всю жизнь буду благодарна.

– Всю жизнь – его или твою?

Она осеклась, но быстро вскинула голову навстречу его горящим глазам:

– Я имела право отказаться от него. Я не обещала ему любовь и верность перед Богом и людьми. Я имела право.

Он неожиданно для себя устало кивнул:

– Да, девочка, ты права. Имела полное право. Просто если бы ты все еще любила его, мне кажется, мне было бы проще принять его уход.

– Вам кажется, господин. Невозможно принять и простить уход любимого человека. Я много об этом знаю, я умирала много лет.

– Ты придешь на прощальную церемонию, когда его не станет?

– Да, безусловно. Если вы позволите.

Джун только кивнул, развернулся и пошел прочь от ворот университета.

Менсу умер спустя три дня, не приходя в сознание, в его смену у его постели.

Она не пришла на его прощальную церемонию.

«У меня экзамен, это неудобно».

Джун пообещал себе больше никогда не разрывать свое сердце предательской любовью к живому существу.

В баре был только Кэн. В стакане у Кэна плескалась внушительная порция скотча, и судя по глазам Кэна – не первая. Анна опустилась рядом и заказала тоже самое.

Бармен сегодня поменялся: это был другой студент, не старше предыдущего. Окинув Анну удивленным взглядом, он уточнил размер порции. Молчание, эта пара странных иностранцев даже не подняла головы. Хмыкнув, юноша поставил перед ней почти полный стакан.

– Это было неприятно, – Кэнсаку, наконец, взглянул на нее.

Анна дрогнула: как хорошо он описал весь ее сегодняшний день: и заседание, и разговор с Джуном, и все воспоминания.

– Да, так и есть.

– Хуан сейчас разговаривает с ним.

– Он заходил ко мне.

– Он, кажется, с вами общается очень непринужденно.

– Ему сложно с тобой говорить, Кэнсаку-сан. Перед тобой он виноват больше всех.

Кэн удивленно вздернул брови и невесело засмеялся:

– Ты думаешь? Передо мной? Из нас троих?

Она прекрасно понимала, что он имел в виду, но не хотела подавать вида:

– Он чуть было тебя не посадил. Вернее, посадил.

– Он чуть не убил тебя, – он чуть было не сказал «а ребенка вашего убил», но промолчал, хотя Анна прочла эту мысль и без слов.

Хуан шел медленно к их стульям, настолько медленно, что Кэн с Анной переглянулись крайне озабоченно. Оценив их бокалы, Хуан получил свой такой же и подпер рукой голову, не поднимая глаз.

– Это катастрофа. Завтра нас будут рвать на части.

– Хороший тост, надо запомнить, – Кэн подбадривающе постучал ему по плечу. – Не кисни, мистер. Мы знали, что так будет.

– Да, но от этого не легче. Мне так хочется, чтобы все это закончилось. Чтобы этот бред сам себя разрушил. Ведь это бред!

– Обрекать человечество на вымирание – не самая простая задача, требует подготовки и салюта в конце.

– Неужели мы ничего не можем сделать?

– Что Джун говорит? – Анна подала голос.

– Сам не знает, что делать. Все время перебирает варианты, которых нет: саботаж, игнорирование, подкуп. Смирение только надо добавить в этот ряд. Смирение – хотя бы виднеющаяся перспектива. Он же собирался к тебе после заседания. Вы разве не говорили?

– Мы говорили о Сеуле.

Кэн с Хуаном резко вскинули головы в ее сторону. Анна медленно отпила из стакана и поставила на стойку, не почувствовав ни вкуса, ни тепла внутри.

– О каком Сеуле?

– Он спрашивал, почему я ушла от него. Вернее, не так, его не интересовало, почему я ушла от него, его интересовало, почему я от него сбежала.

– Нет, он, конечно, непроходимый идиот, – Мэривезер был удивлен и просто констатировал факт.

– Я бы использовал слова покрепче. Но, думаю, он правда не понимает.

Кэн был прав, Анна тоже так считала.

– Ладно, друзья, надираться сегодня нет никакого желания и настроение не то совершенно. Пойду спать. Чего и вам желаю, – Хуан допил содержимое стакана и медленно удалился. Анна с Кэном встревоженно посмотрели ему вслед.

– Он сильно переживает.

– Думаю, Эни, он переживает больше за нас троих, но не за себя – это точно. А следовало бы.

– Как на счет человечества?

Кэн махнул рукой:

– Забудь! Эта битва проиграна.

– Мне пока в это сложно поверить, правда. Что вот так своими же руками мы разносим наше будущее к чертям.

– Я бы сказал – разносим наше будущее для чертей.

– Поэтично.

Кэн наигранно фыркнул:

– Займусь поэзией, как все закончится. Поеду в тот дом на Хоккайдо, буду писать печальные стихи, прогуливаясь по берегу бушующего моря. Тем более, – он перешел на заговорщицкий тон, – там, говорят, вся земля окроплена слезами.

– Я там ни разу не плакала.

– Правда? Ну ты кремень!

– Не в этом дело, – она покачала головой. – Я бы и хотела, но не могла. Словно больше не осталось во мне ни слезинки для этого мужчины. Словно вся моя слабость вышла с кровью в тот день, осталась одна твердыня: ни воды, ни слез, ни жизни. Так и живу.

– Думаю, Джун получил от тебя куда больше, чем заслуживал.

– Нет, неправда. Получил ровно столько, сколько было нужно ему и столько, сколько я могла дать. В тот день, когда он захотел сверх меры, все и закончилось.

– Он рассчитывал, что ты вернешься. Ему казалось, это из-за ребенка.

– Почему?

– Он приходил ко мне в камеру, регулярно причем.

– Ты не говорил, – Анна развернулась к нему лицом.

Кэн утвердительно кивнул.

– Приносил горячий обед, книги и журналы, добыл мои рабочие записи и ноут для работы, правда без интернета, конечно. Приходил, мы садились обедать, потом разговаривали.

– Бред какой-то!

– Ну это для вас, девушка с русской кровью в жилах, бред, а для японца и корейца – вполне логичная ситуация. Сидим в камере, беседуем, едим блюда от лучших поваров Сеула. Мне кажется, он в этой камере так и остался. Я вышел, а он все еще там, – Кэн с грустью отпил еще немного. – Джуни и правда не понимал, почему все так вышло. Думал, это из-за… ну ты поняла. Надеялся, что ты перебесишься и вернешься. Мы ведь далеко не сразу узнали, что ты сделала. Ему Мэривезер сказал во время очередных «посиделок» с адвокатами: предоставил документы, что твое здоровье подорвано. Там было все, Эни, – и томографии, и осмотры неврологов, и…

– Мой ультразвук.

– Да, ультразвук. А на нем ничего, кроме первой фазы менструального цикла. Его армия юристов требовала повторить все обследования снова и снова только ради этой бумажки.

– Я помню, что все записывали даже на видео, мол, чтобы было видно, что это мои исследования. Хуан сказал, они пытались доказать, что я в Лондоне нахожусь, чтобы с тебя все обвинения снять.

– Он следил за ультразвуком. Когда увидел, что его делают именно тебе, а на экране нет беременности, его как сорвало, – он покачал головой. – Два дня меня спрашивали лишь об одном: количестве таблеток для абортов, что были в том сейфе. Успокоился он после того, как судмедэксперты залили какой-то жижей твой кабинет и нашли кровь везде – на диване, на полу, в уборной. Он делал даже тест ДНК этих остатков крови.

– Сумасшествие, – Анна закрыла лицо руками. – За столько лет ты мне ничего не рассказал?

– К чему это? Ты счастлива, я же знаю. У тебя девочки просто замечательные. Паша.

– К ним это не имеет отношения, ты прав, но ко мне имеет.

– Он отпустил меня, только когда понял, что ты не вернешься по своей воле. После твоего залитого кровью кабинета.

Они немного помолчали.

– Я не жалею, если хочешь знать.

– Правда?

– Да, я спасала себя в тот момент. Оставь я ребенка, он бы не выпустил меня никогда из своих рук.

– Ну да, а сейчас ты свободна, – Кэн насмехался, это явно.

– Насколько это возможно.

– М-да, грустные у нас сегодня посиделки получились. Ладно, и я пойду.

– Давай, я пройдусь вдоль канала.

Кэн приобнял ее за плечи:

– Не сильно думай там о будущем человечества, оставь это человечеству.

Она улыбнулась. Кэн всегда ее чувствовал, все, что происходило у нее внутри и снаружи, словно флюгер, угадывал малейшие колебания ее судьбы. Видимо, так и определяется духовная связь между чужими людьми. Кэн за эти годы успел добавить еще плюс две бывшие жены к уже имевшейся одной, несколько научных званий и достижений на поприще медицины. Сам же остался совершенно прежним, знакомым, добрым и сердечным Кэном. Поэтому столько лет и столько событий не разлучило их, а только еще больше сплотило. Маленький мир разбросанных по всей планете людей снова сузился до пары улиц: на одной жили они с Мэривезером, в паре кварталов – Джун. Анна подумала, что именно это сближение и вызвало такую бурю эмоций в ее жизни, словно магниты пытались соединиться одинаковыми полюсами.

Расположившись на скамейке, она набрала Машу. После долгого рассказа о дополнительных вводных тех давних событий, что она узнала сегодня, Мария так же долго молчала:

– «Молчание ягнят» смотрела? Вот у меня подобные ощущения.

– Да, понимаю.

– Делал тест ДНК крови с пола? Он совсем шибанутый на голову?

– Очевидно, что так.

– Господи, как ты сумела выбрать в любовь всей своей жизни такой экземпляр?

– Он не любовь всей моей жизни.

– Ну да, – Маша протянула это скорее печально, чем осуждающе.

– Что там с клиникой?

– Стоит, что ей будет. Ты лучше скажи, что будет теперь с нами. Как-то разрулится ситуация?

– Боюсь, что нет.

– Ясно. Ань? – она явно медлила, не хотела говорить. – Ты только вернись, ладно? Я тебя никогда осуждать не буду, ты же знаешь. Это твоя жизнь, твои решения. И если ты надумаешь опять уехать в Сеул, я соберу своих бойцов и поеду за тобой. В принципе, город нормальный, жить будем. Я даже Джуна твоего переживу еще раз, честное слово. Только вот после этого всего, вернись, хорошо?

– Ты с ума сошла? Я никуда не собираюсь. Пройдено, слава богу.

– Да, хорошо, – Маша была крайне расстроена, даже подавлена.

– Что такое?

После короткого молчания, она почти всхлипнула:

– У тебя там так весело – международные разборки, бывшие, друзяшки, пьете не считая дней. А ведь я – весы, жесть – это мое, понимаешь?

Ежедневное фото сакуры застало Анну там же, на скамейке у канала.

– Вы сегодня несколько не в настроении? – голос был знаком.

– Бенджамин! Как я рада вас видеть! – Анна и правда очень обрадовалась этому странному старичку.

– Правда? – он слегка улыбнулся и сощурился недоверчиво. – Что ж это за день у вас выдался, если вы рады надоедливому старикашке?

– Тяжелый, – она выдохнула, подвинулась на скамейке, приглашая Бенджамина присесть к ней.

Сегодня старичок был одет крайне стильно: в длинное пальто цвета тростникового сахара, небольшая кепка прикрывала лицо, на шее виднелся шарф. Про себя она смутно отметила, что он слишком тепло одет для такого времени года, но не придала своим мыслям значения.

– Вы как раз размышляли над чем-то. Простите, что отвлек.

Сегодня он был совсем не разговорчив и только пристально всматривался в ее глаза, ожидая, что говорить будет именно она.

– Да я, знаете, последнее время вообще мало размышляю. Как-то времени все не находится, – она грустно улыбнулась и посмотрела на свои ладони. – Странное ощущение: столько людей приходит ко мне в последние дни, рассказывают о своем прошлом и настоящем, кто – о будущем, а я все никак не могу проанализировать, что все эти истории значат для меня, как они меняют мою жизнь и меня саму. Раньше была передышка между людьми и событиями, и я всегда проводила такой себе анализ. Последние дни не выходит.

– Вы страдаете от этого? Или привычка?

– Честно говоря, не знаю. Даже не хватает времени подумать об этом. Просто пришло в голову.

– Вы когда-нибудь о чем-то жалели? – вопрос застал ее врасплох.

Немного подумав, она убедила себя, что Бенджамин просто не мог вложить в этот вопрос тот смысл, который ей почудился.

– Как и все люди.

– Нет, не все люди, конкретно вы. Сожаление большого порядка, чтобы, вспомнив об этом, резко останавливались, где бы и чем бы не занимались.

– До сегодняшнего дня казалось, что нет.

– Сегодня что-то произошло?

– Да. Вы задали этот вопрос. Вернее, описали именно то, что происходило со мной много лет подряд. Где-то чем-то занимаюсь совсем незначительным, и вдруг словно пол проваливается под ногами и уносит меня к тому событию. Всего на секунду какую-то, но после этой секунды нужны недели, чтобы прийти в себя.

Бенджамин заулыбался:

– Да, вы меня понимаете. Именно о таком сожалении я говорю.

– Так и бывало со мной.

– Анна, – он взял ее за руку и посмотрел ей пристально в глаза, – не надо сожалеть. Это бессмысленно и бесполезно. Живите свободно.

Смутное ощущение внутри нее росло с неимоверной скоростью: ей чудилось, что он отпускает ей грехи.

Сглотнув вязкую застревающую слюну, она не могла оторвать от него взгляда.

– Люди так любят усложнять себе жизнь, – он улыбался так лучисто, что у нее защипало в носу. – Вы так сильно переживаете о своих коротких, как миг, жизнях. Каждый поступок, каждая минута для вас оборачиваются десятками лет сожалений, что пронзают вас словно тысячи игл. Отпустите себя. Отпустите себе свои прегрешения, свои решения – вольные и невольные – примите себя такими, какие вы есть. Это главная задача жизни – принять себя. Не мужа, не детей, не друзей, не профессию, а себя, – немного помолчав, он перевел взгляд на воду и печально вздохнул. – Так тяжело научить вас любви. Я думал, что своим примером можно все объяснить. И в общем-то был прав. Только не учел, что учил любви к другим. К ближнему своему – вы так говорите. Любви же к себе я так и не продемонстрировал, поэтому, видимо, все так.

Он замолчал, Анна не могла оторвать от него взгляда. Мысли носились вихрем у нее в голове, но она не могла определить ни одну из них. Спустя неопределенное количество времени, она просипела:

– Бенджамин…

– Да?

– Кто вы?

– Милая, у меня столько ответов на этот вопрос, что, боюсь, до утра не управимся.

Ступор парализовал все ее мыслительные процессы. Думать было невозможно, словно мозги просто в мгновение ока остановились. Когда-то Анна пыталась медитировать. Самое сложное для нее было остановить поток мыслей, научиться этому и заглушить хоть на минуту поток собственного голоса было невозможно. И вот миг просветления: она не думала. Вообще. Даже думать о том, что она не думает, не могла.

Постепенно, словно шестеренки, смазанные маслом, мысли стали возвращаться.

«Так, он сумасшедший. Это очевидно. Бред в яркой фазе. Возможно, шизофрения». Это успокаивало ее нервы.

Бенджамин слегка закивал головой:

– Да-да, вы правы.

– В чем? – пересохшее горло слабо ей повиновалось.

– Ах. Простите меня, – Бенджамин расплылся в улыбке и слегка подался к ней вперед, словно собираясь сообщить тайну. – Мне не стоит этого делать. Мысли человека – его личное пространство, я стараюсь туда не засовывать свой нос без особой на то необходимости. Хотя, признаться, люди мечтают, чтобы именно там я и находил все ответы на их вопросы. Смыслы там всякие улавливал, знал что да к чему, – он слегка нахмурился. – А я всегда считал это личным. Поэтому простите великодушно, что так сразу согласился с вами. Не хочу вас пугать, но все мы слегка нездоровы. Понятие здоровья, впрочем, вполне условно, не находите?

Она не находила. Она себя в тот момент не находила. Нараставший внутри шок сигналил и орал, что надо бежать. Соскользнув со скамейки, чуть не упав, она кинулась в сторону отеля. Бенджамин даже не обернулся. Пробежав несколько метров, она резко остановилась.

«Если он и псих, то с шикарной эрудицией, да и на людях будет неопасным. А если нет…» Анна резко развернулась и не спеша вернулась к скамейке. Бенджамин не удивился ни ее побегу, ни возвращению и приветливо улыбался, как и всегда. Встав у торца скамейки, не решаясь сесть, Анна резко выпалила:

– Почему все так происходит?

– О чем вы конкретно? – он повернулся к ней, положив руку на спинку, и заинтересованно ждал ответа.

– Почему мы не можем размножаться?

– Ах, это! – Бенджамин задумчиво посмотрел на воду. – Да это странная история, право. Мы с архангелом Гавриилом поспорили, ну я и проиграл. Вот.

Анна издала какой-то звук – то ли вздох, то ли смешок, сама не поняла.

– Да я шучу! – Бенджамин залился смехом. – Видели бы свое лицо! Архангел! Это ж надо такое придумать! Воинствующий ангел – только люди такое сочинять умеют, честно слово. Вы, кстати, Библию читали?

– Какую именно?

Бенджамин озадачился:

– А их что, несколько?

– Вы издеваетесь?

– В общем-то нет, – он слегка задумался, словно перебирал в памяти факты. – Я читал только одну. Большую такую. Правда, да, она давнишнего издания. Но материал преинтереснейший! Там и про ангелов, и про дьявола, и про рай. Удивительно! Меня прямо затянула эта история. Было интересно, чем кончится.

– Ну и чем кончилось?

Бенджамин сложил руки перед собой:

– Пока не знаю.

– А я знаю. Через неделю все кончится. В зале международного суда, тут недалеко.

Бенджамин улыбнулся:

– Нет, такого в Библии не было.

– А про ангелов было. И вы говорите, что их нет.

– А вы внимательная! Да, действительно, с ангелами неудобно получилось, вы уж меня извините. Но идея хорошая, мне понравилась. Надо взять на рассмотрение. Я вообще много чего интересного там прочитал. Вы, кстати, в Иерусалиме были?

Анна утвердительно кивнула.

– Знаю, что были, но неприлично не спросить, – он посмотрел на нее, она еще раз понимающе кивнула. – Так там экскурсоводы такое рассказывают, что удивляет просто. Такие вдохновляющие истории! А как все люди компактно собрали в одном месте. В Храме Гроба Господня столько вещей лежит из разных мест, и все рядом. Удивительно.

Анна представила, как в толпе туристов, преклоняющих колено перед плащаницей и шепчущих молитву на всех языках мира, находится Бенджамин. Как ему наступают на ногу туристы из Бразилии, как он стоит в очереди в кувуклию несколько часов, как его просят быстрее подниматься на Голгофу и не задерживаться. Голова предательски заныла.

– По местам молодости ходили?

Бенджамин рассмеялся:

– Я всегда знал, что у вас отличное чувство юмора! – продолжать он явно не собирался.

– Почему? Почему и зачем это нужно? Наказание такое за грехи человечества?

Бенджамин задумался:

– Никогда я ничем человечество не наказывал.

– Потоп?

– Ах, оставьте! Кто это выдумал? Зверство какое-то!

– Ангелы – выдумка, потоп – выдумка. Есть вообще правда где-нибудь?

– В людских историях? Да, есть. Чем ближе к Новому Завету, тем больше правды. Но она такая, эта правда, странная, что ли. Отличается от жизни.

– Апостолы?

– До или после смерти?

Голова пошла кругом, Анне пришлось присесть на край скамейки. Она обхватила голову руками и пыталась сдержать таким образом расползавшиеся мысли. Вдруг она поняла, что про апостолов ей было неинтересно.

– Мой дедушка.

– Да?

– Где он?

Пусть этот сумасшедший был редким психом, но только этот вопрос она бы хотела задать настоящему… Богу? Кому?

– М-м-м, сложно ответить. Я бы хотел, правда, но сложно. У вас его чувство юмора.

– Да, это правда.

– Ему проще, чем вам. Если это вас утешит.

– Проще? – Бенджамин утвердительно кивнул, рассказывать дальше он явно не собирался. – Я могу спросить?

– Попробуйте.

– В те последние его дни… Он помнит?

Дед ее тяжело болел, рак не оставил ему шансов. Последние дни были наполнены надеждой семьи и его бессознанием.

Бенджамин покачал головой:

– Нет-нет. Такое не запоминается. Это не важно.

– А что важно?

– Любовь, – он расплылся в улыбке.

– «Бог есть любовь».

– О, да вы читали! – Бенджамин всплеснул руками. – Какая ваша любимая история?

– Та, что происходит здесь. Та, что будет завтра.

Он понимающе покачал головой.

– Что мне делать?

– Вам?

– Да, мне, – Анна повернулась к нему с горящими словно в лихорадке глазами. – Я не знаю, как мне отстоять право на нашу жизнь. Смогу ли я? Как это сделать?

Бенджамин укоризненно поднял руку, останавливая ее:

– Гордыня. В смертные грехи включена, между прочим.

– Вы сказали, это люди написали и там много неправды.

Он рассмеялся:

– А вы мне нравитесь! Как ловко меня поймали, а? Да, не очень из меня проповедник, не находите?

– Не вызываете восторга.

– Вот и Ницше так говорил. Странный он человек, конечно, – Бенджамин поднялся и поклонился ей. – Всего доброго, Анна.

– Я еще вас увижу?

– «Ибо с тобою Господь, Бог твой, куда ни пойдешь».

– Вы этого не говорили.

Глубокий вздох:

– Владимир Ильич тоже так считал.

Обернувшись, Анна увидела только пустынную площадь перед своим отелем.

Войдя утром в зал заседания, Анна увидела на лицах Хуана и Кэна редкое недоумение.

– Вид у тебя что надо, конечно.

– Так плохо?

– Ну как тебе сказать, Эни. Лучше, чем в твой прилет из Сеула, но на этом, пожалуй, все.

Кэн протянул ей бутылку с водой, она жадно к ней припала.

– Вроде, не пили мы вчера так сильно, – Кэн озабоченно взглянул на нее.

– У меня и правда ощущение, как с похмелья, но это не из-за алкоголя. Дурацкие дни какие-то пошли. Событий много, времени обдумать нет совершенно.

– Да какие тут события? – Хуан недовольно хмыкнул. – Сидим тут, не привлекая внимания, ждем. Вот и все события. Зимой у моря в Шотландии веселее.

Анна расплылась в улыбке. Однажды она летала к Хуану зимой в Шотландию. Они что-то где-то должны были издать, времени как всегда не было совершенно, все планировалось сделать в последнюю неделю. Расцеловав семью, Мэривезер отбыл в одинокую деревушку в Шотландии, чтобы там, вдали от мирских забот закончить основательный научный труд. К нему присоединилась Анна с Джуном, позже прилетел и Кэн. Согласно плану, они сняли небольшой домик, хозяева которого любезно забили им холодильник и отключили интернет. Книги, наброски статей и свои идеи друзья посчитали достаточным набором для завершения работы. Холод в ноябре там стоял страшный: ночами выли ветра, словно в далекой Сибири, мелкий промозглый дождь не останавливался ни на минуту, а волны бушевали с такой силой, что разговора порой не было слышно.

Через неделю, по уговору, хозяева домика – милая семейная пара – нашли четверых друзей за партией покера у камина. Винный погреб был пуст, виски прикончен, статья даже не начинала писаться. Жена Мэривезера – а по совместительству их выпускающий редактор – была в ярости. С тех пор вместе они больше не работали над статьями. Каждый скидывал свою часть жене Хуана, которая собирала это все воедино.

Тепло разливалось в ее груди, когда она вспоминала ту неделю полного безоговорочного счастья. В принципе, если не вдаваться в подробности, сейчас происходило примерно то же самое. Они были вчетвером вместе, вновь могли общаться, не было в их отношениях ни злости, ни обид, их снова объединило общее дело.

Джун сегодня возглавлял заседание, хоть и не собирался выступать. Он выглядел невыспавшимся: глаза слегка покраснели, густые волосы непослушно выбивались вперед, закрывая его лоб, придавая всему его виду некую отрешенность. Анна непроизвольно покачала головой: его всю ночь терзали мысли о заседании. По крайней мере, ей бы очень хотелось, чтобы именно это и было причиной его вида. Сколько бы она ни пыталась ерзать на стуле, глаза его она так и не увидела. Что там сегодня – угли или мертвая вода?

– В чем дело, Эни? Не терпится получить повестку с обвинениями?

– Думаешь, сегодня, Хуан?

– Джуни говорит, что да.

– Впрочем, разницы нет. Пора с этим кончать, не считаешь?

Хуан покачал головой:

– Мне кажется, я больше боюсь того времени, когда все это кончится и придется выходить отсюда в реальный мир. В новую реальность нового мира. В новую реальность нового мира, которую мы создадим вот прямо здесь.

– Так странно, мы вроде бы не имеем к этому отношения, но берем на себя ответственность все равно. А эти пять блеклых рыб на том конце зала даже не замарают руки.

– Ты права, не замарают.

Начало заседания провел толстенький милый дядечка от отдела по надзору за вспомогательными репродуктивными технологиями. Никто и не слышал о таком отделе, видимо, его создали совсем недавно и приурочили это естественно к этому заседанию. Приветствия, проникновенная речь о важности данного заседания, скрываемые зевки журналистов и зрителей в зале. Джун не пошевелился.

Следующим на кафедру взошел уже знакомый адвокат – Джордж Стентон Майерс. Анна только сегодня сосредоточилась и запомнила его имя, кстати, вполне известное в юридических кругах. Они действительно выбрали лучшего, «бульдозер», который должен был прикончить саму жизнь на планете. Долго рассматривать его не хотелось, Анна опустила глаза и представила всю его предыдущую жизнь, что привела его к этому залу заседаний, за эту кафедру. Скорее всего, из полной семьи нелюбящих друг друга родителей, хорошая частная школа, теннисный клуб отца, благотворительный фонд матери, младший брат. Затем колледж Лиги Плюща, возможно, Йель, да, скорее всего именно Йель. Адвокатская контора отца «Мейерс и сыновья». Брак по расчету с дочерью материной подруги из фонда, двое детей. Мечтает стать сенатором, поэтому, вывалив язык на плечо, ввязался в этот маразм первым и по страстному желанию. Скорее всего, кто-то из пяти рыб напротив – его близкий друг.

И вот этот человек сейчас поставит жирную точку в роде человеческом. А, впрочем, не все ли равно, кто это будет?

– И сегодня мы имеем неимоверную возможность лицезреть всех участников этого процесса, – Майерс выкинул длинную руку с красивыми пальцами в сторону их двенадцати стульев. – Процесса перерождения наивысшего достижения человечества – репродуктивных технологий – в процесс управления обществом, миром в целом. И вопрос не в том, что это случилось, вопрос в том, как мы допустили это. Как, в какой момент будущее стало возможным положить в руки небольшого коллектива людей? Почему именно они? Кто их выбрал? Кто контролирует их работу? Да, мистер Лин создал комитет, контролирующий их работу, но разве он контролирует отбор кандидатов на ЭКО? Как это происходит? Кто-нибудь вообще в этом зале представляет, как это выглядит? Ведь, допустим, есть пара, которая приходит на ЭКО, а есть пара, которая не может прийти на ЭКО из отдаленного города, где в принципе нет подобной клиники. Вы скажете, что не повезло, а я скажу, что это несправедливость. «Но ведь они могут приехать в город, где есть нужная клиника», – возразите мне вы. Но как же их работа, их повседневная жизнь? Почему они должны ее прерывать только из-за того, что они хотят ребенка? Ведь первая пара просто пойдет и сделает все процедуры, захватив из дома лишь ветровку, и отправится вечером в ближайший ресторан. В то время как второй паре нужен будет отпуск минимум на месяц, со всеми расходами. И не факт, что получится с первого раза. Как мы уже слышали, проценты успеха в протоколах из года в год падают и все быстрее. Скоро пары будут тратить неподъемные суммы просто на надежду, на пшик. И кто как не мы – Всемирная организация здравоохранения – должны остановить тех, кто дает лишь ложные надежды, кто вселяет страх перед их персонами, кто чувствует себя богами.

Видимо, Майерсу очень понравилось это его последнее высказывание, потому что прервался он и сделал многозначительную паузу только после нее. Но зал молчал. Ни один мускул не дрогнул на лицах зрителей, журналисты просто остолбенело пялились на него, а эксперты будто стали впадать в спячку, никто не поднял глаза на кафедру. Джун не подавал признаков заинтересованности: та же неподвижность, тот же скрытый волосами взгляд, руки обхватили торс.

Анна рассматривала носок своих туфель. Ей вдруг остро захотелось все закончить: пусть забирают последнюю надежду, пусть отправят их всех в тюрьму, пусть только все закончится.

«Малодушничаешь», – она презрительно фыркнула.

– Эти боги, – судя по всему, задумка Майерса была в этом месте отпустить смешок, но, встретившись взглядом с Мэривезером, резко осекся. – Кхм… простые люди, совершенно как мы с вами. Только в их руках судьба всего человечества. Вернее, тех избранных, кого они планируют воспроизводить. Попахивает книгами Оруэлла, не правда ли? – зал не ответил.

Кэнсаку наклонился к Анне и спросил довольно громко на японском:

– Он дегенерат?

Пара журналистов из Японии неприкрыто прыснули, Майерс же заводился все сильнее:

– Кто, ответьте мне, должен решить, кому иметь детей, кому нет? Явно не врачи, присутствующие здесь. А решают именно они. И наша с вами ответственность, что так случилось. Раз это наша ответственность и наше с вами упущение, мы должны исправить эту ситуацию, – он торжественно поднял руку и вернулся за кафедру. – Я выставляю на обсуждение Суда вопрос об ответственности врачей-экспертов в демографическом упадке человечества.

Казалось, что слышно, как пылинки кружатся в воздухе над головами присутствующих, так было тихо. Ни кашля, ни движения, ни взмаха ресниц, в зале наступило абсолютное ничто, вакуум заполнил помещение.

Майерс ожил первым и уставился на пятерку справа от него, с его лица не сходила туповатая заискивающая улыбочка. Безликие люди не выражали ничего, даже не смотрели на экспертов.

Джун резко поднялся, прошел быстрым легким шагом за кафедру, невзначай оттесняя Майерса:

– Благодарим мистера Майера за содержательную речь. Вопрос об ответственности присутствующих двенадцати врачей-экспертов подан на рассмотрение в коллегию судей, присутствующих на заседании. Завтра им будут выдвинуты обвинения в нарушении прав человека: основная статья подпункты три и восемь. Спасибо за внимание.

Спустя три секунды он уже мчался по проходу на выход, а в зал словно влетела со всего размаха лавина. Голоса журналистов по нарастающей принимали громкость крика, бумаги шелестели по всему помещению, люди ринулись к их сидениям, выкрикивали вопросы, включали диктофоны, камеры увеличивали свет. Хаос волной поглощал их.

Мэривезер среагировал первым, схватил за руку Анну и потащил к выходу рукой, отметая людей по сторонам, на спине она чувствовала руки Кэна. Обернувшись, единственное, что она рассмотрела – вытянувшееся лицо итальянца, кто-то из журналистов практически засовывал микрофон ему в рот, край со стороны Мэрил Стайн поглотили тела людей.

Выбежав гуськом из зала и укрывшись в машине, Мэривезер тут же стал кому-то звонить:

– Да-да, мы вышли, куда нам ехать? Ага, да, я понял, – он отключил телефон и продиктовал водителю незнакомый адрес. – Вот это эффект! Наконец, закончилась эта скука.

Его глаза лихорадочно блестели, Кэн на переднем сидении задумчиво разглядывал удаляющуюся за ними дорогу, Анна не могла обнаружить в голове ни единой мысли.

Спустя минут двадцать машина остановилась у ворот какого-то жилого комплекса. Водитель опустил стекло, протянул руку, приложил запястье к небольшому монитору, ворота открылись. Въехав на территорию, они еще немного покружили по дорожкам, пока не припарковались.

– Идем, – скомандовал Мэривезер, и все вышли.

Хуан был в каком-то возбужденном настроении, словно даже и рад происходящему безумию. Поднявшись на энный этаж (Анна не заметила ни цифр, ни движения лифта), они втроем прошли по выстеленному ковром коридору. Подойдя к двери, Хуан постучал так, что задрожали стекла в окнах.

– Заходите!

Дверь легко открылась, небольшая прихожая резко превращалась в гостиную, общую на два этажа. Крутая лестница слева, стена из окон, квартира явно была переделана из старой планировки. В центре аскетичные два белых дивана и маленький столик сбоку, небольшой серый ковер – вот и все, что было в комнате. У стены рядом с неприметным баром стоял Джун:

– Приветствую. Кто что будет пить? А, впрочем, я все еще помню, – он быстро стал разливать виски по стаканам со льдом.

Хуан с разбега плюхнулся на диван, Анна и Кэн застыли у входа, не решаясь пошевелиться.

Наконец, Джун вручил стакан Хуану, вложил такой же в руку Анне и подошел к Кэну. Немного помедлив, он опустился на колени, закрыл лицо руками и сделал сайкэйрэй. Выпрямившись, все еще стоя на коленях, он не поднимал глаза на Кэна:

– Прости, Кэнсаку-сан.

Кэн улыбнулся:

– Ладно уж, столько воды утекло. Мне нальешь?

Джун поднялся:

– Спасибо, Кэнсаку-сан.

Джун пошел за стаканами, Анна и Кэн сели на диван напротив Хуана. Про себя она отметила, что перед ней Джун ни разу не извинился. Впрочем, никто и не ожидал. Даже поклон для Кэна она списала на сегодняшний стресс и возможную дозу алкоголя в его крови, только и всего.

Выпили молча. Джун был в разбитом состоянии: он сидел, согнувшись, с опущенной на руки головой, рубашка расстегнута на шее, рукава закатаны, глаза его были почти белыми, бесчувственными, ни мыслей, ничего не читала в них Анна, одна пустота.

Первым начал Хуан:

– Завтра нас возьмут под стражу?

Джун вздохнул и покачал головой:

– Нет, не возьмут. Они очень хотели, для красивой картинки, но уговорили не делать этого. Вы же все равно выйдете, еще по судам их затаскаете. А вы нужны им покорными, безмолвными и на все согласными. Поэтому просто припугнут, но свободу не ограничат. Кстати, сегодня вечером каждому принесут повестку о невыезде, ее надо будет подписать.

Кэн вздернул брови:

– В смысле – принесут? Это законно вообще?

– Нет, незаконно, но то, что они хотят сделать, еще большее беззаконие и что ж? Никто ничего им не сделает.

– Ты заговорил как Федор Михайлович.

– Да, похоже, – Джун едва улыбнулся. – Я хотел с вами поговорить. Со всеми, – он посмотрел на Анну и снова опустил голову, рассматривая ковер под ногами. – Мне кажется, у нас есть выход из ситуации.

Все трое подались вперед, Хуан положил руку ему на плечо:

– Ты что-то придумал?

Джун долго молчал, потирая длинными пальцами лоб, все ждали.

– Им нужен виновный. Им нужен кто-то, кто будет ответственен за все произошедшее. Ведь, в общем-то, не столь важны фамилии и имена тех, кого обвинят, важен результат. Страны, их правительства будут ни в чем не виноваты, врачи не получат такой власти, о которой они грезят, и никогда не добудут. Единственным выходом было оклеветать врачей. Самый простой и быстрый способ, да еще и сразу покрывает все необходимые задачи, – Джун невесело усмехнулся и, немного собравшись, продолжил. – Я дам им другого виновного. Мы обвиним ВОЗ.

– Э-э-э, ВОЗ? – Кэн выразил общее недоумение.

– Да, мы обвиним во всем Всемирную организацию здравоохранения. Ведь это намного интереснее для них: сразу такая большая и могущественная организация сдаст свои позиции. По сути, перестанет существовать. Мы обвиним ВОЗ в том, что не уследили, не досмотрели, не решили вопрос, а значит обвиним в пособничестве, даже в руководстве этой ситуацией, – Джун распалялся все больше, смотрел в их глаза и с жаром продолжал. – Мы позволим им доказать, что репродуктологи и правда лишены всякой совести и планировали захватить мир, или что там они хотят доказать, не важно. Но ведь как врачи могли сообразить такой план без руководства? Никак. Вот тут мы и бросим тень на ВОЗ. Скажем, что это организация виновата. Если удастся убедить судей в этой схеме, можно будет на время забыть о запрете вспомогательных репродуктивных технологий. Эти рыбьи головы будут заняты грабежом организации, разделением власти в регионах, так мы еще пару лет протянем. Вместо ВОЗ создадут другую организацию с теми же функциями, новыми людьми, пусть их выберут правительства стран, лишь бы работали, лишь бы была возможность жить дальше.

Повисла тишина.

– Ты поэтому создал комитет, отвечающий за контроль нашей деятельности? – Анна пыталась анализировать, собирала части прошлого и настоящего.

Джун кивнул.

– Так, постой, если твой план сработает, то он просто даст отсрочку, не более. Ради чего это все? Ради нескольких лет и пары сотен протоколов ЭКО?

– Хотя бы что-то, – Джун отпил из стакана, кубики льда звякнули в тишине.

Кэн не спускал с него глаз:

– Джун, но ты… ты подставишь себя. Ведь ты и есть ВОЗ.

Джун только кивнул:

– Я вам более того скажу, обвинить надо будет меня, непременно меня, а уже вдогонку – ВОЗ. Ведь на первых полосах газет должно быть имя злодея. Имя, а не абстрактная организация. И обвините меня вы.

Кэн расхохотался:

– В смысле – мы?

– В прямом, – Джун серьезно на него взглянул. – Обвините меня, я сознаюсь, меня и ВОЗ уберут с пути, а у вас будет время. Сейчас человечеству нужно только время, хотя бы это.

Они откинулись на диван, Джун ждал.

– Они не поверят нам. Все знают… знают о нашем прошлом, – Анна смотрела на ошарашенного Хуана.

Джун вскинул голову:

– Вот именно – они знают о нашем прошлом. Бывшие возлюбленные, оскорбленный друг, еще один друг, которого я держал в тюрьме. За что вы можете меня засадить? Даже не представляю! А люди судят по себе: и только личные мотивы им понятны, ведь ничем другим они сами не руководствуются. Так и нам поверят. Решат, что вы хотите поквитаться со мной лично, а у каждого есть мотивы. Пока суд да дело (как получается в прямом смысле, даже забавно) вы сможете вернуться в свои клиники и подарить еще пару лет и пару сотен человек человечеству.

Кэн задумчиво покачал головой:

– Это всего лишь отсрочка. Они ведь все равно будут настаивать на запрете технологий. Так к чему это все? Ну будет еще несколько новых людей, но им ведь по-прежнему нужны будем мы – через двадцать-тридцать лет ничего не изменится, жить будем так же, размножаться в пробирках.

– Я делаю, что могу. И вам предлагаю делать то же самое. Если задумываться о смысле жизни, легко будет обнаружить, что смысла нет ни в чем. Я с такой философией существовать не могу, хоть помирай с такой философией.

Джун встал и пристально посмотрел на погружающийся в сумрак мир за своими окнами.

Анна долго собиралась с мыслями:

– Как насчет… тебя. Что будет с тобой?

Он пожал плечами:

– Не все ли равно?

– Если спрашиваю, значит, не все равно.

Кэн с Хуаном переглянулись.

– Думаю, потаскают по судам разных уровней и на том закончат. Меня уволят с поста президента ВОЗ, потом расформируют ВОЗ, и я стану не опасен. Меня отпустят, поеду в Сеул, буду преподавать в институте, напишу книгу, буду ждать тебя там.

Кэн поднялся с дивана и потянул Хуана за рукав:

– Что ж, идея интересная, было занятно. Хуан, нам пора.

Анна резко усадила Кэна назад:

– Стоять! Никаких подобных разговоров мы вести не будем. Это он специально, чтобы отвлечь внимание, – и обратилась к Джуну. – Прекрати, пожалуйста, комедию и давай говорить по существу. Решаемся мы на этот план или нет? Я вижу, что ты уже давно все сам обдумал и пригласил нас троих для проформы, просто сообщить, но создай хотя бы иллюзию нашего участия в процессе. Почему ты так уверен, что они отступятся от первоначального плана и примут твой?

– Ну, план хорош, всех устроит.

– Да, это аргумент. Ты не говорил этим пятерым?

Джун уперся взглядом в ковер и поджал губы.

– Это не важно.

– У тебя все не важно сегодня, как я посмотрю. Ты обсуждал это с ними?

Глаза Джуна стали темнеть, губы превратились в тонкую линию, он начинал злиться. Анна не могла уже остановиться и подскочила с дивана:

– Джун, тебе придется все рассказать. Такая красивая история, такой благородный план, но ты как обычно, как всегда говоришь лишь часть, лишь то, что сам выберешь и посчитаешь нужным. Но мы втроем – тоже важная часть этого перформанса, так что будь добр, предоставь всю информацию. Я понимаю, что театральные выходки – твое все, но не сейчас. Хочешь нашего, моего, участия, выкладывай все, как есть.

– Ты, – голос его сорвался на первом же слове, – ты тоже не всегда ставила меня в известность в полной мере относительно важных вещей.

– Ой, да брось! Ты как маленький ребенок, переводишь разговор на несущественное.

– Несущественное? Несущественное?!

Анна в бешенстве почти кричала:

– То есть ты хочешь сказать сейчас, спустя двенадцать лет, что хотел того ребенка? Что мне все показалось в беременных гормонах? Господи, да будь ты человеком! Не лицемерь сейчас, как не лицемерил все эти годы, за что, к слову сказать, я очень тебе благодарна.

– Да ты бросила меня, сбежала из страны, не сказав ни слова, а потом еще и скрывалась от меня, словно я маньяк какой-то!

– А ты не маньяк? Ты Кэнсаку-сана держал в тюрьме почти шесть месяцев, ты Хуану угрожал такое количество раз, что и не сосчитать, ты детективов нанимал, которые меня пытались отыскать. Ты не маньяк, Джуни?

– Я извинился перед ними!

– А передо мной – нет, придурок ты несчастный!

– Извини.

– Нет!

Они оба перевели дух.

Хуан с надеждой посмотрел на озадаченного Кэна:

– Если мы сейчас просто встанем и уйдем, будет сильно невежливо?

Джун, немного успокоившись, вернулся на диван:

– Я прошу вас не чинить препятствия, это все. На суде никаких заявлений делать не надо будет, я сам все организую. Эти пятеро согласны на этот план. С ВОЗ, как оказалось, можно взять намного больше, чем с врачей-репродуктологов. Вам просто не надо ни с кем общаться, не давать никаких интервью – не более.

Хуан подался вперед:

– Так ты просишь не учинять скандал?

Джун кивнул.

– Но, Джуни, что будет тогда с этим судом? Просто все закончится? Эти высокопарные речи адвокатов и твоих представителей – неужели все просто закроют глаза?

– Все сделают вид, словно ничего и не было, уж поверь мне.

– Как же я устала, – Анна закрыла руками лицо. – Тебя точно не посадят?

– Тебя это точно волнует?

– Господи, Джуни, – Кэн покачал головой. – Тебе словно по-прежнему двадцать с хвостиком, честное слово.

Джун явно не понимал, о чем говорит Кэн. Он был в своем репертуаре: изо всех сил пытался играть на нервах Анны теми же приемами, которые раньше ему так хорошо удавались. Не получив ответа, покачал головой:

– Нет, у меня лучшие адвокаты, они уже в курсе. Не посадят.

– Я думаю, это шанс, – Хуан словно размышлял вслух. – Решить проблему окончательно, скорее всего, не в наших силах. Но мы сделаем хоть что-то. Хоть пару лет в плюс человечеству – почему бы и нет.

Анна подняла голову:

– Так это и есть твое решение? Ты столько ломал голову над этой задачей и вот это то, что ты смог предложить?

Джун удивился:

– Ну да. А что тебя смущает?

– Как тебе сказать… Это слишком самоотверженно для тебя. Ты никогда прежде не ложился под асфальтоукладчик ради своих идей. Наоборот, не гнушался пройтись по головам. Меня удивляет эта новая черта твоего характера.

– Ты про это. Не знаю, возможно, пришло время и мне поменяться. Возможно, эта новая черта моего характера не такая уж и новая. Старею, что тут еще сказать.

– Острые углы обтачиваются со временем, – Хуан похлопал его по плечу.

– Я бы не хотел так рисковать, если честно, – Кэн покачал головой. – Одно дело – двенадцать человек, это резонанс, другое дело – ты один. Тебя могут сожрать и не подавиться. Твои же друзья, кстати.

– Стоит рискнуть, Кэнсаку-сан. Радикальное устранение проблем нам не грозит, сделаем хоть что-то на благо человечества, – Джун встал и потянулся. – Я благодарен вам, что зашли и приняли мою сторону. Постараюсь беспокоить вас наименьшим образом.

Анна направилась к двери: крайне стремительно, а оттого, крайне неучтиво. Она почти добежала до машины у подъезда, когда ее догнал Кэн:

– Боялась, что останешься?

Она только молча кивнула в ответ. Да, она правда могла не выйти из той квартиры.

Утро следующего дня начиналось странно. Приехав в зал заседаний, Анну не пустили внутрь, как и никого не пустили. Адвокаты, журналисты, эксперты, даже пять рыбьих голов – все толпились в коридоре. В жуткой толкучке Анна смогла найти друзей. Вместо приветствия Хуан указал на закрытую дверь зала:

– Что-то происходит, никого не пускают. Я пересчитал – все эксперты со свитой здесь, даже мерзкий Майерс. Я не знаю, что там происходит внутри.

– Джуна видел?

– Нет, со вчерашнего дня не видел и не слышал. А ты?

Анна отрицательно покачала головой. Общий гул заглушал их голоса, говорить было сложно.

В один миг все море людей словно подалось вперед. Журналисты один за другим начали выкрикивать все громче: «Вот он! Вот! Его ведут!». Вспышки фотоаппаратов, огни на камерах вспыхнули в один миг, над головами появилось море рук с телефонами. Анна еле успела вцепиться в руку Хуана, потому что сзади на нее довольно настойчиво напирали люди. Она с любопытством пыталась рассмотреть, куда же все смотрят. Спустя пару секунд мимо нее прошел Джун.

На нем был серый костюм в крупную клетку. «Довольно пижонский для заседаний», – пронеслось у нее в голове. Он смотрел только вперед: глаза ясные, голова насмешливо вздернута, волосы касались ворота рубашки и развевались за ним. Только проводя взглядом его спину, Анна заметила наручники на запястьях.

– Что? Хуан!

– Да вижу я, вижу, – Хуан, ни на минуту не замешкавшись, огромным плечом смахнул добрый десяток людей перед собой и ринулся вслед уходящему Джуну и окружавшим его людям. Только теперь Анна заметила среди них полицейских. Толпа последовала за ними.

Оставшись почти одна в коридоре, Анна не могла пошевелиться. Рука Кэнсаку на плече привела ее в чувства:

– Ну, с добрым утром!

– Что случилось, Кэн?

– Его арестовали.

– Я догадалась, но…

– Он сегодня сделал заявление, что ВОЗ берет на себя всю ответственность за содеянное врачами-репродуктологами. Не знаю уж, что мы там «содеяли». ВОЗ больше не существует, Джуна взяли под временный арест. Ему выдвинут обвинения в нарушении прав человека.

– И сколько по этим статьям дают?

– Пожизненное.

– Ты серьезно?

– Нюрнбергский процесс помнишь? Вот статьи те же.

– Его будут судить как фашиста?

– Типо того.

– И как мы на это согласились?

– Молча, Эни, молча. Он не зря тебя привез к себе вчера: рассчитывал, что на его территории ты будешь чувствовать себя неуютно и не сможешь задать главные вопросы. Потом эта ваша перепалка. План сработал, ты просто сбежала.

– Ты знал?

– Да, он просил посодействовать.

– Кэн!

– Прости, Эни, но я помню главное: у тебя дети, девочки, которым мы дадим шанс, хотя бы шанс и хотя бы твоим девочкам. Это главное.

– Его посадят.

– Думаю, нет. Он слишком знатен, богат и влиятелен. Да и не гражданин он этой страны.

Голова взрывалась от мыслей, Анна резко развернулась и через двадцать минут уже бежала к площади у своего отеля.

«Бенджамин! Бенджамин – вот кто мне сейчас нужен».

Запыхавшись, она нашла знакомого на той же лавке, где оставила его в прошлый раз.

– А, Анна, здравствуйте! Как ваши дела?

Анна все еще тяжело дышала, едва кивнула ему в ответ и выпалила:

– Фашисты!

– Простите?

– Я хочу спросить про фашистов, – она без церемоний опустилась на скамейку рядом ним и просто впилась в него взглядом.

– Я понимаю, о чем вы хотите спросить, но разве это важно сейчас? Для вас? – Бенджамин слегка поправил оправу.

– Начнем с них, дальше перейдем к важному сейчас.

Он рассмеялся:

– Ох, какая дерзость! Словно у вас все время мира в распоряжении.

– У меня – точно нет. Насчет вас – вопрос открыт.

– А вот не захочу я с вами разговаривать и все, ни про фашистов, ни про что бы то ни было еще не стану вам рассказывать. В конце концов, вы – мое творение, я имею право не отчитываться.

– Имеете, но я хочу услышать хоть какие-то объяснения. И вы знаете, как никто, как это важно для меня.

– В масштабе Вселенной ваши желания – пустое.

– Но вы здесь, со мной, ведете эту беседу. Какой-то же смысл есть в этом? Иначе, что вы тут делаете?

Бенджамин погрозил ей пальцем:

– Логика редко была вашим коньком, Анна. Надеюсь, так и останется, потому что будет сложно логически понять то, что я вам скажу.

– Про фашистов?

Он вздохнул, словно перед ним был непослушный ребенок:

– Да-да, про них. В общем, смысл моего объяснения таков: все дело в свободе воли. Я дал вам ее, вы ее использовали. Кто как сумел. Эти люди (фашисты, то есть) – тоже творения моих рук, но у них есть свобода воли, как и у всех моих других творений. А иначе в чем смысл? Вы вправе творить ровно то, что захотите: убивать друг друга, уничтожать планету, возрождать нации и взрывать континенты. Ваше право – выбор, мое право – оценка этого выбора. Это честный уговор.

– Но когда они такое стали творить, почему вы их не остановили?

Бенджамин нахмурился:

– Все сложнее, чем я могу вам объяснить.

– Уж постарайтесь.

– Вы мне до боли напоминаете одного человека. Он тоже задавал свои вопросы таким же безапелляционным тоном. Требовал! Он жестче всех осознал, как пусты наши вопросы.

– Наши, не ваши.

– Ах, ну да, ваши, ваши.

– И кто это?

Бенджамин лукаво улыбнулся:

– Я и так рассказал вам слишком многое. Что за век? Две тысячи лет тому назад нашу беседу посчитали бы откровением и написали целые тома книг.

– А тысячу лет тому назад меня бы сожгли на костре.

Он только погрустнел:

– Да, увы, вы правы. Темное было время.

– Как и во времена фашистов.

– Анна, вы же знаете, что это не совсем верное название в историческом контексте?

– Его будут судить по тем же статьям! Это что, справедливо? Справедливо, что мы не можем размножаться, что… что у моих дочерей не будет будущего? Это такой замысел? Аналог не свершившегося потопа? Почему вы молчите? Не хотели бы со мной говорить, не ждали бы меня здесь. Не разговаривали бы со мной. Есть же смысл в ваших поступках, в конце концов. Вы же не малое дитя, без системы совершающее какие-то движения?

Бенджамин покачал головой:

– Мне так сложно ответить на ваши вопросы, честное слово. Я бы и хотел, но не могу.

– Джун.

– Да?

– Что с ним будет?

– Как вы решите. Ну то есть не конкретно вы, Анна, а человечество в целом.

– И вы дадите нам это на откуп. Самим решить такую мелкую задачу – всего лишь жизнь одного человека.

– Когда-то, очень давно, я отдал вам даже его. По сути, я отдал человечеству самого себя. И вы решили.

У Анны уже шла голова кругом.

– Я пришла просить.

– Да? За Джуна Лин?

– За человечество.

Бенджамин потер рукой подбородок и уставился на воду в канале:

– Не надо, Анна. Я не сделаю того, что вы попросите.

– Но почему? Так надо?

– Если я скажу, что да, так надо, вы примите это?

– У меня со смирением всегда были проблемы.

– Я в курсе, – он заулыбался. – Может быть, это ваша новая заповедь «смирение».

– Десять маловато?

– Ах, оставьте, Моисей был уже глуховат и половину не расслышал, вторую половину не запомнил.

– Вы все-таки уникальный сумасшедший, Бенджамин!

– Вы правы как никогда, Анна.

Они немного помолчали.

– Значит, больше я вас не увижу, Бенджамин?

– Я могу прочесть неплохую проповедь на тему того, что я буду всегда с вами, в каждом дуновении ветра, в каждой улыбке вашей дочери, в восходах и закатах, в ваших улыбках и ваших слезах. Но вы ведь и так это знаете, Анна. А нашим беседам пришел логический конец, это правда.

Она кивнула и медленно поднялась со скамейки. Сделав пару шагов, она развернулась:

– Последний вопрос, Бенджамин. Почему я?

Он заулыбался и поправил ворот пальто:

– Ох, всегда один и тот же вопрос. Просто некоторым людям надо чуть больше, чем всем остальным.

Анна кивнула и направилась к своему отелю.

Анна вошла в свой номер и тут же наткнулась на спину Хуана.

– Эни, ну наконец-то! Где ты ходишь столько времени? Я с утра тебя не могу найти, Кэнсаку-сан все телефоны оборвал, а ты вне зоны доступа. Уже почти полночь!

Каким образом наступила ночь, она не могла понять, ведь разговор с Бенджамином занял не более двадцати минут. Кажется…

Безмолвную Анну обнял встревоженный Кэн:

– Я думал, с тобой что-то случилось. Мы уже всех обзвонили, везде искали! Даже полиция осмотрела все вокруг. Мы еле смогли успокоить Пашу и девочек. Где ты была?

– Да я на лавочке на площади сидела.

– На какой площади?

– Возле отеля.

– Эни, это не смешно: мы прочесывали все вокруг, полицейские с собаками брали след у отеля. Я лично оббежал три квартала во всех направлениях. Какая лавочка?

– Надо позвонить инспектору, сказать, что она нашлась, – из глубины номера послышался голос Джуна.

Заглянув через плечо Хуана, Анна убедилась, что это был он.

– Как ты…

– Меня отпустили. Все хорошо.

Эти трое стали названивать кому-то по телефонам, гул голосов заполнил номер. Она устало села на диван. Слишком много для нескольких дней: призраки прошлого, важные решения для будущего, потеря почвы под ногами в настоящем. Нервная система перестала выдерживать.

Перед ее глазами проносились силуэты так горячо любимых ею мужчин: каждый по-своему, каждый по-особенному. Все они сливались в единый поток перед ней. В какой-то момент промелькнуло лицо Паши и девочек на экране телефона одного из них. Анна улыбалась, кивала и обещала больше так не волновать, а еще она скоро будет дома.

Дом! Где для нее дом? Где ее место? Раньше это был маленький городок, утопающий в зелени деревьев у кромки моря, потом – Сеул и эти ненавистные лепестки цветущей сакуры, Москва с ее холодом, пробирающим до костей. А сейчас… Она вспомнила небольшой домик на берегу бушующего ледяного моря в Шотландии. Да, там ближе всего к понятию «дом».

– Анна, ты себя хорошо чувствуешь? – она почувствовала даже через прикосновение к своему плечу озабоченность Кэнсаку.

– Да-да. Просто тяжелый день.

Открыв глаза, она видела своих друзей, насупленного Джуна напротив себя.

– Что дальше? Тебя отпустили совсем?

– Кажется, да. Будет суд для расформирования ВОЗ. Меня еще там потягают, но, в общем, на этом все.

– Поедешь в Сеул преподавать?

– И ждать тебя.

– Я не приеду, Джуни.

– Я знаю, но это не помешает мне ждать.

– Спасибо тебе. За девочек моих спасибо. У них еще будет возможность, будет шанс. И это благодаря твоей смелости.

– Скорее, глупости. Я не смог найти достойного решения. Все, что удалось – разрушить целую международную организацию и пепел ее кинуть к ногам умирающего человечества.

Хуан усмехнулся:

– На этом пепле еще продержится одно-два поколения. А это уже неплохо.

Кэн вздохнул:

– Давайте, коллеги, не будем больше пытаться захватить власть в мире.

Глядишь, пепла достанет и на подольше.

Анна задумчиво посмотрела в темное окно:

– Я встретила тут очень необычного человека. Я бы сказала – философа. Возможно, даже сумасшедшего.

– Это всегда в одном флаконе, если честно, – Хуан хохотнул.

– Так и есть. Но он сказал мне очень занятную вещь: мы сами определяем свое будущее. У нас есть право выбора, дарованное свыше. Каждый определяет сам, кто ему сделает больно, кто спасет его душу, кто будет важным человеком в судьбе, а кто – забытым эпизодом. И знаете, я своим выбором довольна, – она посмотрела на троих мужчин перед собой. – Принятие того, что вся моя жизнь – сугубо мой личный выбор, очень облегчает понимание смысла. Я благодарна вам троим. Простите, что никогда не говорила этого так прямо.

– Да, твой философ – сумасшедший и, правда, удивительный человек, – Кэн положил ей руку на плечо.

– Мы выиграли лишь битву, война впереди, Анна.

– Знаю, Джуни. Надеюсь, ее придется уже вести не нам.

Хуан громко хлопнул ладонями:

– Сдается мне, что мы уже целую вечность не проведывали наш бар на первом этаже.

– А нам есть, что отпраздновать, – Кэн радостно попятился к двери.

– И есть, что оплакать, – Джун встал с дивана.

– Запомним и то, и другое.