Andri Snær Magnason

LoveStar

Если, открыв эту книгу на любой странице или прочитав аннотацию, вы подумаете, что перед вами острый и злободневный сатирический роман на тему современности, вы невольно впадете в заблуждение. На первый взгляд кажется, что факты, упомянутые в романе, заимствованы из последних новостей: изобретатель-бизнесмен запускает ракеты в космос, беспроводная связь позволяет смотреть кино в автобусе и заниматься удаленной работой на пляже, математические расчеты подбирают спутников жизни, а по кредиту можно заплатить, отдав свой голос в аренду рекламодателю. Но на самом деле Андри Снайр Магнасон создал эту книгу более двадцати лет назад.

Именно так и следует читать этот роман: не как реакцию на новости дня, а как взгляд в будущее — воображаемое, но возможное. В связи с этим при переводе возникли некоторые проблемы: в оригинальном тексте описываются устройства и технологии, еще не ставшие привычными на момент написания, поэтому у них нет конкретных названий. Однако сейчас для нас это уже нечто само собой разумеющееся и для всего этого есть устоявшиеся обозначения. В этих случаях переводчик посчитал нужным приблизить некоторые названия к их нынешним аналогам в русском языке, но не осовременивать эту терминологию полностью — в том числе и для того, чтобы книга не читалась как написанная сегодня.

Наконец, напомним читателям, что у большинства исландцев нет фамилий, а есть лишь имена и отчества; поэтому герои книги обращаются друг к другу только по имени. Отчества всегда заканчиваются на — сон для мужчин и на — доухтир для женщин.

Семя становится деревом, становится лесом, зеленым, словно ковер.

Яйцо становится птицей, становится стаей, заполняя небо, словно облака.

Яйцеклетка становится зародышем, становится человеком, становится человечеством, создает машины, пишет книги, строит дома, стелет ковры, сажает леса и пишет картины с облаками и птицами.

Вначале все это вмещалось в яйце, в семени.

Лес. Птицы. Человечество.

Человеческая яйцеклетка весит ничтожно мало, но в первой яйцеклетке скрывалось ядро всего того, что пришло потом: любовь, радость, ненависть, гнев, искусство, наука, надежда.

Вначале не было ничего, только семя.

Все выросло из него.

Когда однажды весной полярные крачки не нашли дорогу домой, а скопились, будто грозовая туча, над центром Парижа и стали поклевывать прохожих в темя, многие посчитали, что близится конец света и что это лишь первое бедствие в долгой череде напастей. Горожане скупали консервы, наполняли емкости водой и ждали нашествия саранчи, засух, потопов или землетрясений — но ничего такого не случилось, по крайней мере в Париже. Крачки заполонили парки и «островки безопасности» на дорогах и неистово обороняли свою территорию. Однако горожане быстро привыкли к бойким птицам, а те разрешали старикам спокойно сидеть на лавочках, если, конечно, у тех был с собой мешочек с сардинками или колюшками, чтобы утолить голод крачек.

Крачки перестали летать от полюса к полюсу. Летними ночами у Северного полюса никто не визжал и не клевался, и на Южном полюсе летними ночами тоже было тихо. У крачек нарушилось врожденное чувство направления. Какой-то внутренний инстинкт внушал им, будто они находятся в нужной точке планеты, будто они именно там, где нужно: за Северным полярным кругом, а город просто вырос здесь, пока они летали на юг. Самые старые крачки еще раздражались и путались, но первые поколения птиц, родившиеся в городе, знали только шум машин и людские толпы. И скоро крачка стала символом Парижа. Туристы покупали открытки с видами Эйфелевой башни, белой от рассевшихся по ней птиц, а продавцы впаривали им кулечки с кормом — рыбками-гуппи. Крачек это устраивало, а поскольку ни один вид хищников не питался только ими, то и природный баланс не нарушился.

Меньше года спустя город Чикаго буквально наводнили пчелы, как если бы он был намазан медом — хотя в нем почти не было ни деревьев, ни цветов. Но несмотря на это, пчелы слетались к нему. На снимках с метеорологических спутников город как будто накрывал темный антициклон: вокруг черного центра крутился против часовой стрелки серый водоворот. Пчелы жалили и жужжали, сводя горожан с ума. Единственным средством от них был яд, и вот над городом стали летать туда-сюда самолеты, оборудованные для тушения лесных пожаров, и распылять отраву. Но пчелы все слетались к городу, и обработка инсектицидом все продолжалась, так что наконец город покинули все жители до последнего. Улицы теперь покрывал ровный слой мертвых насекомых в полметра толщиной, но новые пчелы всё продолжали прибывать, неся на лапках семена или пыльцу. Вскоре во всех трещинках зацвели цветы, пуская корни среди мертвых пчел. Зелень карабкалась по стенам высотных зданий и расползалась по улицам, а стеклянные небоскребы превратились в теплицы, жаркие и влажные, полные пресмыкающихся, насекомых и тропических растений, которые беспрепятственно разрастались из цветочных горшков. В других домах образовывались гигантские ульи, полные меда, который сочился по стенам, тек по асфальту и скапливался в водостоках. Бурые медведи приходили на запах с самой Аляски и облизывали дома, между цветами порхали птицы, а бедняки со всех концов земли, рискуя жизнью, отправлялись в город в поисках ценностей и меда.

В центре города образовалось золотое медовое озеро. Мед тек по улицам и площадям, просачивался по перекрытиям большинства домов в городе. Стекаясь к озеру, мед впитывал в себя все мыслимые запахи и вещества, попадавшиеся на пути; люди, искавшие необычных ощущений, намазывали его на хлеб и ели — и сам мир, само время становились для них золотыми, вязкими и сладкими, словно мед. На первый взгляд казалось, что к медовому озеру подойти легко: вокруг простиралась бесконечная поляна диких цветов. Однако цветы росли на тонком слое почвы, а под ним был слой вязкого меда, 20 метров глубиной; словно формалин, он хранил в себе неудачливых искателей приключений. Те, кто уходил к озеру, редко возвращались, но если все же кто-то приходил обратно, пусть всего лишь с одной баночкой золотого меда, то он мог до конца жизни забыть о бедности. Поэтому каждый день в городе можно было видеть молодых людей, которые обвешивались таким количеством банок и бутылей, что сквозь слой стекла лишь едва угадывалась причудливо измененная фигура или искаженные очертания лица. Бутыли звенели, когда добытчики ступали на липкие улицы и начинали медленно продвигаться по ним. Спустя неделю пути они были еще на расстоянии слышимости голоса, и их матери еще посылали к ним воздушных змеев, к которым привешивали бутерброд или бутылку молока. Потом сыновья уходили дальше, и змеи уже не долетали. После этого добытчикам оставалось рассчитывать только на себя. Не было смысла искать убежища в домах: там были только соты и хранилища. Не было смысла убегать от бурого медведя или роя пчел-убийц. Если обычный человек мог за час преодолеть не больше 10 метров по меду, то медведи покрывали целых 20. Погоня оказывалась медленной, но от этого еще более жуткой. Но вообще медведям и пчелам необязательно было убивать людей: большинство гибли от недоедания или от нарушений пищеварения, если проваливались в мед по плечи и целый месяц вынуждены были поглощать только мед, цветы и личинок.

Вскоре после того, как над Чикаго закружились сумасшедшие пчелы, стали странно вести себя бабочки-монархи. Сколько помнили старики, эти бабочки каждый год перелетали гигантскими стаями через всю Америку в Мексику и укладывались там в зимнюю спячку. Лес, где они спали, весь становился рыжим от бабочек, которые облепляли каждый ствол, каждую ветку и каждый листок, и большинство людей считало этот лес священным, так что его нельзя было рубить и вообще трогать. Но однажды осенью бабочки-монархи все как одна поднялись в воздух и полетели в противоположную сторону — но не на юг, к местам своей зимовки, а на север. Люди пытались перенаправить их при помощи гигантских вентиляторов и сетей; бабочек собирали с вертолетов и силой перевозили в лес. Но все напрасно: внутренний инстинкт велел им лететь к северу, и как только их выпускали, они тут же устремлялись туда. Бабочки брали курс на Северный полюс, а прилетев, кружились вокруг него, пока не замерзали на лету и не оседали на льдины, подобно огромным снежным хлопьям. Они все прилетали и прилетали, пока наконец ледяная равнина вокруг полюса не стала сплошь оранжевой. На снимках из космоса Землю, казалось, накрыло оранжевой шапкой. Белые медведи, которые за 10 000 лет эволюции обзавелись маскирующей окраской, теперь оказались видны за сто километров. Заметив белые пятна, двигающиеся на фоне оранжевого ковра, тюлени зевали и неспешно соскальзывали со льдин в полыньи. Медведи чуть не вымерли от голода, ведь у них не было еще 10 000 лет на то, чтобы порыжеть. Но скоро они научились валяться в кучах упавших бабочек, намочив мех, и если на шкуру намерзало достаточно бабочек, то медведь становился невидимым на рыжем фоне. Их следы на снегу так и оставались белыми, но тюленям не хватало ума связать белые следы с приближающимся хищником.

Индриди Харальдссон был современный беспроводной человек. Современные люди старались избегать кабелей и проводов, даже слов таких не знали. Провода теперь назывались оковами, старая техника — хламом, тяжестями или бременем. Глядя на этот хлам и тяжести со стороны, люди ощущали себя счастливыми. Говорили, что в старые времена все были рабами проводов, прикованными к рабочим столам, вдали от солнечного света и пения птиц. Но то время минуло. Теперь, когда люди в деловых костюмах разговаривали на улице сами с собой, перечисляя какие-то цифры, никто уже не принимал их за сумасшедших: всем было ясно, что, скорее всего, они обсуждают сделку с удаленным клиентом. Человек, который сидел, погрузившись в себя, на берегу реки, как будто занимаясь йогой, на самом деле мог быть инженером и проектировать мост. Когда женщина, принимавшая солнечные ванны, вдруг ни с того ни с сего заявляла, что хочет купить квоту на вылов двух тонн сайды, окружающие не обращали на это внимания, а когда в автобусе подросток вдруг начинал мычать что-то странное и качать головой туда-сюда, то все понимали, что он не страдает аутизмом в тяжелой стадии, а просто слушает радио с невидимого глазу устройства. А если у кого-то в неподходящем месте вдруг учащалось дыхание и начиналась эрекция, то, значит, его зрительный нерв в это время был подключен к какой-то похабщине или он общался по телефонной линии для взрослых. Не было предела грязи, которая изливалась из эфира в мозги некоторым людям, — но, конечно, запрещать им заполнять свой мозг непотребством, насилием и всякими гадостями было нельзя. С тем же успехом можно было бы вообще запретить думать.

Если кто-то останавливался рядом и спрашивал: «Который час?», а вы сразу отвечали: «Полдесятого», то он мог вам сказать: «Спасибо, но я не вас спрашивал», — хотя вокруг больше никого не было.

И если незнакомец рядом с вами начинал разговор, отвечать, как правило, смысла не было. Вы бы только помешали.

Индриди не привык плакать. Сказать по правде, у него никогда не было причин для слез. Жизнь его протекала гладко, почти совсем без забот, с тех самых пор, как он родился заново. Все считали, что Индриди — хороший мальчик. Кроме этого, о нем, пожалуй, нечего было сказать. «Индриди — нормальный парень», — говорили знакомые.

Индриди был хорошим, прилежным и сообразительным ребенком, он рос в прекрасной семье в изящно обставленном доме на окраине столицы. Ему повезло: своей жизнью он был обязан тому, что родился в эпоху этической неопределенности. Когда он появился на свет, родителям разрешалось, в частности, оставлять на хранение по две замороженные пробирки с запасными копиями эмбрионов каждого своего ребенка. Те, кто потерял ребенка, могли «оживить» его, родив заново «того же самого», и для этого существовали особые «врачи», которые предпринимали «меры по спасению» (пересаживали копию эмбриона китайским суррогатным матерям за границей, а потом на восьмом месяце перевозили их в нашу страну). 97 % родителей, потерявших ребенка, полностью преодолевали свое горе в течение двух лет, если прибегали к запасному экземпляру, — а вот те, кто заводил нового, продолжали горевать долгие годы или даже всю жизнь. Те, кто пользовался запасными копиями, официально не теряли ребенка: считалось, что он «чудом выжил», но по этой причине его дальнейшая жизнь откладывалась. Эксперименты показали, что в долгосрочной перспективе последствия выглядели как у родственников человека, утратившего память. На практике возрожденные просто не помнили о нескольких годах «предыдущей жизни» и взрослели на несколько лет позже. Но возрождением, как и любой новой технологией, конечно, злоупотребляли; как семьи, так и компании старались истолковывать правила шире. У некоторых родителей не возникало любви к запасной копии, да и родители Индриди, несомненно, вложили бы в него больше сил в первый раз, если бы его запасная копия не лежала в страховом агентстве.

Индриди не всегда был хорошим мальчиком. Нынешний Индриди являлся запасной копией самого себя, родившегося на пять лет раньше. Конечно, он не помнил этих лет, но родные показывали ему фотографии и видео, и иногда ему казалось, будто он что-то припоминает. Когда он родился в прошлый раз, то скоро стал самым кошмарным ребенком, какого только можно представить. Он не просто не слушался, но огрызался и ругался с первых своих слов. Его первое слово на домашней видеозаписи было «сука». Индриди все время врал, был агрессивен, легко поддавался дурному влиянию и вдобавок не терпел никаких возражений и, чуть что, закатывал истерику. Ему поставили диагноз: полностью аморален, эгоистичен, лишен эмпатии. Он оказался неспособен «сопереживать субъектам эмоций в своем окружении», как было записано в отчете консультанта страховой компании после планового визита, когда Индриди было четыре года. Мать стала пить и не занималась мальчиком, а отец работал от зари до зари на отгрузке в LoveDeath. Когда он возвращался домой, от него чаще всего «пахло деньгами» и он хотел «пообниматься», и тогда мама Индриди опрокидывала парочку двойных порций, чтобы притупить обоняние. Кроме того, у них не было никакого опыта воспитания детей. Когда ребенку исполнилось пять, страховая компания провела проверку и оценила их родительство как совершенно неудовлетворительное. Специалист из компании наложил результаты оценки на компьютерную модель и спроецировал на стену у себя за спиной:

— Как вы видите, нужно будет немалое статистическое чудо, чтобы спасти эту личность от дурной компании, пьянства, курения, вандализма и наркотиков, и никто не удивится, если он с раннего возраста пойдет по преступной дорожке. Он у вас ничего не крал?

Родители задумались.

— Он часто берет печенье без разрешения, — сказала мама.

— А однажды он тайком взял в магазине игрушек плюшевого кенгуру, и сработала сигнализация, — добавил папа. — Правда, это было полтора года назад.

Консультант по раннему развитию продолжил:

— Все показатели свидетельствуют, что дальше он покатится по наклонной. Вы все видите сами, в трехмерной графике.

— Ничего так графика, — заметил папа.

— Новая, — довольным тоном ответил консультант. Он нажал какую-то клавишу, и один из столбиков диаграммы зашевелился, отрастил руки и ноги и заплясал по экрану, а потом схватил соседнюю круговую диаграмму и запустил ею, как тортом, в лицо испуганной параболе.

Мама и папа засмеялись:

— Забавно!

— Эта большая страшная диаграмма — ваш мальчик, — суровым голосом пояснил консультант, и смех оборвался.

— Понятно, — сказал папа. Целевая группа, к которой он относился, не отличалась математическим складом мышления, и поэтому, чтобы до него дошло, диаграммы должны были быть живые и забавные. — Да, теперь все понятно, — повторил он, чтобы звучало убедительнее.

— Что же нам делать? — спросила мама.

— Вы, должно быть, понимаете, что мы не можем застраховать такого индивида: взносы окажутся больше ваших годовых зарплат вместе взятых. Я говорю о страховке от ущерба, который он с огромной вероятностью станет наносить другим. Что касается его самого, то за понесенный им ущерб он будет на сто процентов отвечать сам и медицинской страховки тоже не получит.

— Накладно получается, — ответил папа, который как раз недавно прослушал рекламу. Курс наркореабилитации для подростка без страховки приближался к цене городского дома.

— А он точно вырастет таким плохим? — спросила мама.

— Примеров такого развития у меня хватит на целый день. Практически у всех заключенных тюрьмы «Хрёйн» показатели в пятилетнем возрасте были и то лучше, чем у вашего мальчика.

— Но мы им займемся, — сказал папа. — Возьмем наконец отпуск летом, и потом я перейду в iStar и закончу с LoveDeath. Мы все разрулим. Можно будет исправить нам оценку в этот раз и потом прийти, когда ему исполнится шесть лет?

— Как видите, еще ни одному ребенку с такими показателями не удалось вырасти полноценным взрослым. К шести годам он, вероятно, уже успеет причинить чудовищный, непоправимый ущерб.

В иные времена этот вывод звучал бы как окончательный статистический смертный приговор для Индриди, ведь результаты обследований действительно не врали. Они были основаны на строжайших измерениях, психиатрических метриках личности и астрологических таблицах. Но Индриди несказанно повезло родиться в эпоху неопределенности, когда никто уже не понимал в точности, что такое отдельная личность. Индивид сам определяет, что такое индивид, — провозгласили индивидуалисты, и на этом вопрос был закрыт. За этически верное для своего времени определение брали то, которое было самым популярным на момент покупки комплексной страховки. И теперь компания предлагала родителям Индриди единственный возможный способ извлечь урок из своего опыта и «перемотать ребенка на начало», как выразился консультант.

— Мы можем предложить вам перемотку на пять лет назад, и тогда вы сможете начать сначала и спасти эту личность от пожизненного страдания. Разве не лучше сразу отмотать назад и обеспечить ему 100 лет счастья, вместо того чтобы мириться с 95 годами несчастий? На практике он получает еще дополнительные пять лет жизни. Вы бы разве отказались получить еще пять лет жизни, если бы вам предложили?

Мама Индриди немножко сомневалась, но большинство ее подруг твердили ей то же самое. Она уже сбилась со счета, сколько пожилых дам, услышав, как выражается Индриди, неодобрительно замечали: «Почему этого ребенка до сих пор не перемотали и не научили вести себя как следует?»

— А других вариантов нет? — спросила она. — Мы хотели бы, если возможно, закончить с воспитанием до того, как нам будет пятьдесят. Мы уже начали вносить плату за юбилейный кругосветный круиз.

Эксперт со значительным видом подался вперед:

— В мире люди подают в суд на страховые компании из-за того, что кто-то вовремя не воспользовался этой возможностью. В Англии мужчину посадили в тюрьму за то, что его сын убил старушку. Следствие выяснило, что ему много раз предлагали перемотать мальчика, но он упрямился. Так что это целиком и полностью его вина.

— А когда можно будет его «перемотать»? — спросил папа.

— Официально, согласно тому определению личности, которое вы выбрали, и с учетом запасных экземпляров, которые вы отложили у нас, ваш мальчик сможет начать новую жизнь уже в конце октября. Через десять месяцев. Конечно, выплаты по вашим страховым случаям после этого уменьшатся ввиду стоимости предстоящей процедуры.

На стене, где до того кривлялась диаграмма, вдруг замигала надпись:

Лавстар сидел один в своем самолете, бесшумно несясь над Атлантикой. Прибытие ожидалось через три часа пятьдесят минут, посадка возле штаб-квартиры LoveStar на севере долины Экснадаль. Он не решался пошевелиться: на его ладони лежало крошечное семечко. Час назад оно было зеленым и в нем пульсировала жизнь, но теперь пульс как будто затих. Лавстару показалось, что семечко посерело, но это могло быть из-за освещения в самолете.

Когда жизнь Индриди и Сигрид была сладкой, как мед, они просыпались под утренним солнцем, как будто склеенные медом. Но не опьяняющим медом из Чикаго, а чистым, золотым, сахарным медом, который достается только пчелиной матке. Ладони сжаты в ладонях, тела притерты друг к другу, ноги переплетены в толстую косу, так что не понять, где чья.

— Мед, — бормотал Индриди, вынимая свой язык изо рта Сигрид, чтобы пожелать ей доброго утра, но она складывала губы трубочкой и втягивала его язык обратно в себя, обнимала его еще крепче и стискивала бедрами. Так они лежали еще с полчаса, и хотя он находился внутри нее, они не занимались любовью. Это было просто продолжение объятий, вопрос максимального единения и наибольшей площади соприкосновения. Чтобы чувствовать себя не только одной душой, но одним телом.

Им казалось почти невозможным оторваться друг от друга, но все же они выползали в гостиную — больше напоминая при этом восьминогого паука, чем тележное колесо без обода, — и только когда их рты наконец разъединялись, она роняла первое слово. Всего одно крошечное слово, и плотину прорывало, потому что это слово запускало цепные реакции в их мозгах. Слова лились наружу, а потом снова внутрь, словно совершался круговорот воды. Биолог сказал бы, что эти двое питались порождением слов и тем теплом, которое перетекало между ними, снова и снова. Они подолгу лежали на полу, болтали, смеялись и дурачились, потому что вместе они были совершенно цельными, настоящими — как начерченный круг.

Они питались не только словами, но и тишиной. Когда они замолкали, тишина была такой насыщенной, а ощущения так наполнены смыслом и пониманием, что когда кто-то из них прерывал молчание словом или фразой, то часто этим словом он продолжал мысль, которую другой думал прямо сейчас.

Конечно, Индриди и Сигрид должны были, как все, ходить на работу, и поэтому, когда они прекращали заниматься любовью на кухонном полу и ждали, пока закипит чайник, Индриди собирал последние силы и выпутывался из медового клея, и Сигрид натягивала свитер и трусы. Совместными усилиями они одевались и даже разъединяли губы — только чтобы позавтракать, — но не прекращали держаться друг за друга. Потом они долго смотрели друг другу в глаза и наконец, нехотя, говорили: «Пока, увидимся в обед».

В сознании Индриди и Сигрид компания LoveDeath была неразрывно связана с любовью. Ясными зимними вечерами они часто ездили на лыжный курорт Блауфьёдль, прямо к закрытию: когда на склонах гасили освещение, становились видны даже самые далекие звезды. Сигрид и Индриди устраивались поудобнее у самой вершины горы, возле занесенного снегом и обросшего сосульками домика, на крыше которого стоял рекламный щит:

LoveDeath

Чистая энергия

Чистая смерть

Индриди и Сигрид вглядывались в темноту, молчали, или шептались, или слушали дыхание друг друга и наблюдали, как с их губ срываются облачка пара, как будто с горячих источников, а иногда эти источники бурлили. Их разговоры о жизни и любви тоже бывали бурными, как горячий источник, когда они лежали на склоне горы, наблюдая, как мерцают звезды и как вдали над столицей горит желтый световой купол, который навечно защитил ее жителей от тьмы и звезд.

— Вон Орион, — говорил Индриди.

— Да, вон Ригель, его еще в старину называли Посох Иакова, — отвечала Сигрид.

— Где? — переспрашивал Индриди.

— Вон там, прямо под звездой Лавстара, — говорила Сигрид и показывала на искусственную звезду, которая сияла ярче всех остальных.

Через равные промежутки времени появлялись падающие звезды. «Вот еще кто-то умер», — перешептывались влюбленные, глядя, как метеор летит по небу и сгорает в атмосфере. «Вот еще кто-то умер», — говорили они и были совершенно правы. А из завтрашней «Утренней газеты» можно было узнать, кто именно, и прочитать слова прощания, написанные близкими покойного.

Когда дул солнечный ветер нужной силы, появлялось северное сияние: сначала бледное, как бензиновая пленка на воде, а потом все ярче; оно танцевало по небу, словно кто-то чертил в воздухе линии энцефалограммы. Но оно редко держалось подолгу: как только оно появлялось, в заснеженном домике раздавались грохот и шаги, зажигался свет и наружу выбирался старичок в меховом пальто и с большими усами.

— Вот и Эйнар проснулся, — шептала Сигрид.

Обычно Эйнар ничего не говорил, а сразу поднимался, хрустя снегом, к самой вершине, где стояла мачта, и наполнял там гелием оранжевый аэростат. На нем было написано яркими буквами:

LoveDeath

Чистая энергия

Чистая смерть

Эйнар привязывал аэростат к бесконечной катушке медной проволоки, укрепленной на мачте; от мачты начиналась линия высоковольтных проводов, уходившая на север, к космодрому LoveDeath.

— Не путайтесь под ногами, — ворчал Эйнар, доставал нож и обрезал привязной канат аэростата.

Оранжевый шар взлетал в темноту, проволока начинала быстро-быстро разматываться с катушки. Тем временем северное сияние разгоралось сильнее и становилось похоже на бело-зеленую ледниковую речку, которая струится и бурлит по черному песку, а аэростат казался оранжевым поплавком на леске. Старик как будто рыбачил, но прежде чем Сигрид и Индриди удавалось разглядеть рыбу, аэростат достигал нужной высоты, проволока заземляла северное сияние, и по ней стремительным вихрем скатывался вниз поток электрического пламени: вся река водоворотом уходила в слив. Мачта полыхала во тьме голубым светом, как сварочная горелка, а провода гудели и трещали, передавая электричество на север в LoveDeath. Тогда Эйнар уходил к себе в домик и гасил свет.

Индриди и Сигрид оставались сидеть и смотрели, как аэростат загорается светом, как будто лампочка или искусственная луна, а вокруг него бушует электрический вихрь. Они слушали, как гудит нисходящий поток энергии, и наблюдали молнии, проскользывавшие вокруг проволоки то тут, то там. Индриди снова принимался думать о реке и поплавке, о том, как старик осушил реку, подобно гигантскому быку троллей из народной сказки, а звезды остались лежать на черном ложе реки, как будто золотые рыбки. С соседних гор — Эсьи, Кейлира, Хенгля, Скьяльдбрейда — тоже начинали подниматься аэростаты; звезда Лавстара за своим вечным облаком разгоралась ярче, а с неба катилась еще одна искра.

«Вот еще кто-то умер», — думали они одновременно. Сигрид хотелось плакать, ведь недавно на север, под гору LoveDeath, отправилась ее прабабушка.

Когда Кристолина, прабабушка Сигрид, умерла, ее не опустили гнить в холодную могилу, ведь она целых десять лет копила деньги на услуги LoveDeath. Когда ее пульс пропал с экрана в больничной палате, ей закрыли глаза (Индриди обнял Сигрид) и опустили на лифте в подвал, где находилось представительство LoveDeath. Сотрудница компании в черной форме стюардессы одела Кристолину в серебристое одеяние и отправила тело в черный грузовик-рефрижератор, стоявший у отдельного входа. В нем ежедневный урожай смерти вывозили из столицы ровно в 5.30 вечера.

Грузовик, заполненный телами, загрохотал по дороге на север и, не доехав совсем чуть-чуть до парка развлечений, свернул налево перед указателем, гласившим:

гора Миркаурфьядль[16]

космодром LoveDeath № 2

стартовые площадки 18–54

<— погрузка смотровая площадка —>

Грузовик въехал в туннель у подножия горы и добрался по нему до белого начищенного купола. В центре помещения под этим куполом возвышалась вертикально поставленная ракета. На боку по всей длине красовалась надпись: LoveDeath. Обшарпанная после многих запусков и посадок, посреди идеально чистого помещения она смотрелась чужеродно. Люк ракеты был открыт, и Кристолину загрузили с помощью конвейера вместе со всей жатвой смерти, собранной по стране за тот день; в ракете они присоединились к большой группе поступивших ранее фарерцев, датчан и норвежцев.

Индриди, Сигрид и все родственники покойной собрались в зале на 57-м этаже крыла LoveDeath в комплексе парка развлечений LoveStar. Оттуда сквозь стеклянную стену открывался величественный вид: ледник Миркауръёкюдль, дирижабли и стартовые площадки космодрома, расположенные цепочкой чуть ниже горных вершин по ту сторону долины. Дети бежали в зал довольные, вприпрыжку: перед прощанием они провели совершенно сказочный день вместе с Некролей — непробиваемо радостным кроликом в космическом скафандре. Вообще всю эту поездку на север устроили не в последнюю очередь ради детей, ведь Некроля и его игры смягчали шок от ухода близкого родственника. Эффект был таким сильным, что поездки в LoveDeath стали для детей желанным приключением. «Прабабуля! А ты когда отправишься в LoveDeath?» — все последние годы спрашивала у Кристолины маленькая троюродная сестра Сигрид. — «Моей подружке очень повезло: она уже четыре раза ездила играть с Некролей!»

С этажей, занятых торговым центром, подтянулись подростки с поллитровыми бутылками газировки, мрачно уселись в углу и стали через свои сетевые линзы играть в игры и общаться в чатах. Матери одергивали их: «Магнус! Бабушка сейчас отправится в последний путь. Будь так любезен обратить внимание!»

Мужчины постарше заказали в баре пива перед знаменательным моментом; и вот все глаза уставились в окно. Где-то в недрах горы на западном склоне долины захлопнулись железные двери. В баки закачали водородное топливо, пошла искра, земля задрожала — и ракета медленно поднялась над вершиной, а потом резко рванулась вверх, оставляя за собой колоссальный столб огня и дыма. Скорбящие родственники, не отрываясь, следили, как ракета быстро исчезает в слоях стратосферы и ионосферы и превращается в маленькую точку, сияющую, словно звезда на дневном небе. А когда и эта точка погасла, все поняли, что прабабушка Кристолина покинула пределы атмосферы. Теперь ее и все остальные тела покойных выпустят из ракеты в темную и безмолвную пустоту, и они сделают в невесомости один виток вокруг земного шара. Но это еще не финал: впереди оставалось еще одно сказочно прекрасное действо.

На следующий вечер все родственники Кристолины поехали на вершину горы Эсья, припарковались, погасили все фары и устремили взгляд в чистое сентябрьское небо. Папа Сигрид счистил иней с установленной на вершине круглой панорамы звездного неба, повернул ее в соответствии со временем суток и осветил фонариком. Потом поднял голову и ткнул в небо пальцем:

— Она покажется в районе Большой Медведицы в восемнадцать минут двенадцатого.

Потом все расселись по холмикам и валунам или легли на мягкий мох. Сигрид высморкалась; Индриди обнял ее. В 23 часа 18 минут прабабушка начала входить в плотные слои атмосферы. Она в этот момент прошла точку с заранее заказанными координатами и, повинуясь притяжению планеты, стала приближаться к Земле с возрастающей скоростью, согласно закону Ньютона, и в безмолвной тьме между звезд белым огнем прочертилась длинная светящаяся линия. «Звезда падает!» — стали перешептываться дети, загадывая желания. Это было печально и красиво, и у всех навернулись на глаза слезы, ведь смерть оказалась так символична и прекрасна. Как говорится, жизнь — это лишь вспышка в темноте, но темнота, которая наступает со смертью, не пуста. Нет, это бесконечный космос, полный звезд. Все почувствовали облегчение, ведь последним и самым сильным желанием бабушки было именно это: сгореть в ковше Большой Медведицы и пересечь яркой линией полную Луну. Лететь, как стрела, выпущенная из лука Стрельца.

Поскольку прабабушка состояла на 70 % из воды, то, сгорев, она превратилась не в пепел — скорее в пар. Она испарилась. Звездочка обернулась облачком. Кристолина превратилась в облако и соединилась со своим мужем, который тоже когда-то вошел в атмосферу и стал облаком, и со всеми теми миллионами людей, которые стали облаками до нее и пролились дождем, орошая траву и цветы. Костный прах и остатки клеток составляли лишь 30 % тела, и они опали на землю, став питательным удобрением для растений. Те из собравшихся, кто не привык смотреть в ночное небо, почувствовали головокружение, увидев его неизъяснимую глубину и красоту. Их переполняла благодарность за то, что сама смерть Кристолины сплотила семью и подарила им всем эту короткую встречу на вершине горы, под этим небом:

«Спасибо тебе, что родилась и ушла до меня и показала мне, как прекрасен мир и как коротка и хрупка жизнь. Я никогда тебя не забуду, бабушка-облачко. Я буду беречь свою маленькую жизнь и копить на то, чтобы меня тоже запустили на ракете в небо, когда я умру».

Родители показывали детям на облака и говорили: «Прабабушка отправилась на небо. Она теперь в облаках, вместе с прадедушкой. Она на седьмом небе. Если будешь внимательно разглядывать облака, может быть, увидишь в них прадедушкину бороду или улыбку. А если немного подождешь, может быть, бабушка тебе сложит из облака кита, если, конечно, они с прадедушкой не улетели в Африку показывать китов тамошним детям. Ты же помнишь, что они всегда любили Африку. Завтра ложись на спину и посмотри, вдруг прабабушка с неба сложит тебе что-нибудь из облаков».

Идея LoveDeath принадлежала Лавстару. А точнее, она овладела Лавстаром и не оставляла его до тех пор, пока он не воплотил ее в жизнь. Идея не давала ему спать, лишала аппетита и сексуального влечения, — но накачивала его веществами, придававшими ему столько сил, что теперь она просто не могла не воплотиться. И хотя некоторым поначалу проект LoveDeath казался нереалистичным, на практике все было очень просто. Технологии были давно известны, а в арсеналах бывших сверхдержав лежали тысячи старых ракет и ждали своего часа. В конце концов, ядерные войны планировалось вести не только при хорошей погоде, так что запустить ракету в сильную метель с нового космодрома в Экснадале было не сложнее, чем в такую же погоду посадить магистральный авиалайнер в аэропорту Кеблавик. Поэтому все упиралось в деньги и маркетинг, и еще в энергоснабжение для производства дешевого водородного топлива; наконец, чтобы привлечь внимание и задать верный тон, нужно было запустить таким образом в космос несколько богатых знаменитостей. То есть вопрос был в том, чтобы эта идея пришла в голову правильному человеку. Более того, Лавстару даже не нужно было разбираться во всех тонкостях самому. Он давно уже перестал заниматься своим предметом — внутренним компасом и мозговой деятельностью птиц, бабочек и пчел. И теперь ему не нужно было превращаться в эксперта по водороду, стартовым площадкам, астрономии, солнечному ветру или циркуляции облаков: эти знания можно было просто купить. Нужны были только идея, четкая цель, финансирование и сила убеждения, чтобы вести за собой команду к этой цели. Можно было обойтись без консультаций или дорогих соцопросов: Лавстар сам чувствовал, что приведет его к успеху, и позволял тому свершиться.

Менеджеры по продажам из отдела настроения LoveDeath немедленно заняли места у смертного одра кинозвезд и рок-музыкантов. Они приглушали свет в палатах, открывали ноутбуки и запускали доходчивые интерактивные ознакомительные видео:

— Проект LoveDeath представляет для вас отличную возможность заявить о себе, потому что это настолько инновационная идея, что наш запуск попадет во все мировые новости. Мы пропишем, чтобы в прайм-тайм показали фрагменты вашего клипа, а если все сложится, к запуску мы приурочим глобальный выпуск сборника ваших лучших хитов.

— Но у меня же был только один хит, только один… — вздыхала умирающая звезда.

— Да, я хотел сказать, вашего хита. Это будет сингл, переиздание. Недельная выручка с продаж отобьет все расходы на услуги LoveDeath. Вы еще и хорошенько заработаете на этом. А ваше имя станет жить в веках среди звезд.

В LoveDeath умели называть вещи правильными словами и помещать их в правильный контекст. Смерть становилась чище, возвышеннее, блистательнее и легче. Обеспечивалась экономия земельных ресурсов. Если могилы нет, то ее не забросят; никто не будет мучиться совестью, что она заросла сорняками; не потребуется покупать памятник. Долой вонь, ужас и черепа с зияющими ртами.

В сознании общества со старым способом погребения стали прочно ассоциироваться кишащие черви и зловещие черепа — особенно после удачной рекламной кампании в первые дни после запуска LoveDeath. Флагманский ролик кампании, удостоенный всяческих премий, назывался «Гниющая мать»:

Ролик в ускоренном темпе показывает первый год нахождения тела в земле. В холодную могилу опускается мать, умершая молодой; ее красивое тело вздувается, синеет и разлагается. В ускоренной перемотке оно беспокойно извивается и пучится, а лицо съедают черви, так что кажется, словно мертвец кричит. Потом показывают новый способ:

Ясное небо

Падающая звезда

LoveDeath

Чистый способ. Чистота — это важно. Ясная, прекрасная идея. LoveDeath — это красиво, а ее идея понятна даже детям, которые никак не возьмут в толк, отчего это, если человек отправляется на небеса, его надо опускать в землю.

Ребенок: Мама! А куда попадают плохие люди?

Мама: В преисподнюю.

Ребенок: А что такое преисподняя?

Мама: Преисподняя находится под землей.

Ребенок: А бабушка тоже попадет в преисподнюю?

Мама: Нет, она попадет на небеса.

Ребенок: А почему тогда ее опустили в землю?

Мама: Ох, поймешь, когда вырастешь.

Диктор: С LoveDeath все могут попасть на небеса всего за 30 000 крон (*в месяц, в течение двенадцати лет). LoveDeath — высшая точка жизни!

Из радиорекламы

Старый способ похорон бледнел в сравнении с LoveDeath. Где же бабушка: зарыта в землю, провалилась в преисподнюю или вознеслась в небеса, словно ангел? Нет, так не пойдет. Старый образ мыслей был неясен, требовал слишком долгих объяснений: материя сюда, «дух» туда. Лечь в сырую землю — неужели это достойный конец прекрасной жизни? Разве можно отправлять любимого человека на последний покой туда, где живой не успокоился бы ни на мгновение, особенно темной ночью? Зарывать свою любовь в месте, которое извечно связано с мраком и ужасом? Да и кто захочет вкладывать деньги в тление? Ответ был прост: старый вариант смехотворен. Обряд — невыносим. Разложение — отвратительно. Сама идея была дурная и бесперспективная с самого начала, но она обрела ореол традиции лишь потому, что за 60 000 лет никому не пришло в голову ничего лучше. И, пожалуйста, никаких цветов и венков; тем, кто хочет помянуть покойного, предлагается пустить деньги на какую-нибудь благотворительность. В смерти лежал потенциал, который не смог разглядеть никто, кроме Лавстара:

«Отчего люди должны экономить на смерти, если перед тем спускали триллионы миллиардов на неодушевленные предметы и всякую чепуху? С чего бы им внезапно говорить «стоп!», когда речь заходит о таком знаменательном событии, как уход из жизни? Все люди смертны; значит, целевая аудитория — все человечество, и все же ни один маркетолог до сих пор не разглядел возможности сделать на этом бизнес. Целевая группа: весь людской род. Месседж: смерть. Это только показывает, насколько все эти маркетологи узко мыслят. Они не брались за масштабные идеи, за глубокие идеи. Ведь что получал покойник за свой миллион? Гроб, ямку, камень и вокруг клочок земли. А что за миллион мог получить живой? Два кругосветных круиза. Два месяца проживания в роскошных отелях, шестиразовое питание каждый раз по шесть блюд. Было очевидно, что на каком-то этапе людей обманывают — но одни участники процесса были мертвые, а значит, не жаловались, а другие убиты горем, а значит, им было не до того».

«В компании со смертью». Книга-интервью с Лавстаром

Сначала проект LoveDeath оставался уделом миллиардеров. В Голливуде к нему прибегали после того, как пластический хирург признавал свое окончательное поражение перед морщинами, мешками под глазами, венозными звездочками, целлюлитными корками и отвисающими грудями. Теперь, говорил тогда врач, закат уже близок, а значит, пора принять верное решение и запустить себя на орбиту на высшей точке своего бытия. Предать себя LoveDeath и сжечь весь жир раз и навсегда.

«Смерть чиста и бела, словно снег. LoveDeath — это очищающее пламя. Перед тем как слиться с вечностью, вы сгораете в атмосфере. Только тогда дух (или пар) освобождается от связи с материей».

Из прощальной речи Лавстара после запуска тела папы римского Пия

В первые годы запуски LoveDeath неизменно попадали в подборки мировых новостей, а на космодромы стекались туристы и фанаты. А по мере роста популярности сервис компании стал улучшаться, цена снизилась и общее качество выросло.

Реклама в газете:

Мужчина лежит на смертном одре, над ним — пузырь с текстом его мыслей. В нем только черное небо и слово LoveDeath. Вокруг стоят родственники, над ними тоже пузыри, у каждого в них что-то свое:

Под картинкой текст:

Думаете, они вас запустят на орбиту, когда придет пора?

Начните откладывать на счет в LoveDeath

— и мы отправим вас в заоблачную высь!

LoveDeath делает смерть интереснее!

— Старый слоган, весенняя кампания LoveDeath.

Похороны по старинке обходились в миллион крон, а то и в два, и за 60 000 лет они ни в чем не изменились. Похороны «от LoveDeath» довольно скоро смогли с ними конкурировать: со временем они стоили уже не в 1000 раз больше, чем традиционные, а лишь в 100 раз, а вот уже и всего в 10 раз — и тут обороты проекта стали расти невероятными темпами. В конце концов услуги LoveDeath стали стоить дешевле, чем отправка 200 кг свежей рыбы самолетом из Японии.

Конечно, сначала услуги компании LoveDeath были по вкусу не всем целевым группам, но как только новые похороны стали не дороже старых и появился кролик Некроля, о вкусах речь уже не шла. Дети уже не соглашались ни на что другое, а кроме того, с LoveDeath смерть стала практичнее, пристойнее, дешевле, проще и красивее. Мегазвезды теперь выделялись из общей толпы баснословно дорогими погребальными костюмами из материалов, которые сгорали по очереди, с повышением температуры:

Заказ

Внешний слой — магниевый, горит белым пламенем, затем желтое покрытие на основе серы, горит красновато-оранжевым цветом, далее бледно-зеленый слой сульфата меди, горит зеленым с искрой, под ними белье из 60 % полиэстера и 40 % хлопка, горит цветами радуги, далее сгорает тело, давая естественный солнечный спектр, и, наконец, наподобие фейерверка взрываются силиконовые имплантаты.

Смета на похороны Пэм Ан, которая ярко закатилась над Голливудом после смерти от цирроза в возрасте всего лишь 53 лет.

Разноцветные вспышки на атмосферных похоронах стоили бешеных денег, а пропустить их было невозможно. Большинству же оставалось довольствоваться естественным сгоранием.

Нужно сказать, что Сигрид была обязана компании LoveDeath всей своей жизнью. Ее маме было 55 лет, она работала инженером-ракетостроителем и смогла выстроить для своих двух дочерей достойный, стильный и ухоженный дом. Рассказывая дочерям о первых годах проекта LoveDeath, она прикрывала глаза и вспоминала энергию, дух и новизну тех лет. Взлет LoveDeath затронул целое поколение, как в свое время бум рыбной промышленности, и все сверстники мамы ностальгировали по запуску проекта с гордостью первопроходцев:

— Могли бы хоть сказать спасибо. Ведь мы все это отстроили.

Они были по-своему правы. В те дни, когда корпорация росла максимальными темпами, у Лавстара спросили, какая доля населения страны уже попала в ее зарплатные ведомости, и он ответил: «Думаю, вроде бы, половина».

Конечно, больше всего шума было в первые годы, когда на орбиту запускали настоящих звезд и миллионеров, с приличествующими случаю сообщениями в прессе, толпами фанатов и гламуром. Тогда большинство сотрудников LoveDeath были молоды, им хватало сил и поработать сверхурочно, и хорошенько оттянуться после этого; лучшие вечеринки проводились на северной площадке компании, и как раз на одной такой вечеринке была зачата Сигрид. Ее мама уединилась в какой-то ложбинке с электриком родом с Северных фьордов, а на сцене морщинистая поп-звезда с варикозом выводила свой старый шлягер, отрабатывая предстоящий запуск от LoveDeath. В конце все выпили за упокой, поблагодарили звезду за лебединую песню, а затянутые в кожу бэк-вокалистки из корпоративного хора LoveDeath надели на нее алюминиевый комбинезон и длинное платье из серебряной фольги. Певицу ввели в ближайшую ракету; пока родители Сигрид катались в вереске, летнюю ночь озарила вспышка двигателя, и на разнотравье долины росой осела водяная пыль.

Компания LoveDeath была повсюду. Каждый день фирменные грузовики вывозили сегодняшний урожай смерти из разных городов по всему миру, каждую минуту полностью загруженный корабль или самолет отправлялся на север к ее космодромам. Черные сухогрузы под флагами Карибских островов, до отказа набитые трупами со всех концов света, заходили в порты страны. Небо над островом было до поздней ночи исполосовано следами черных самолетов, доставлявших груз из Европы. Словно черные арбузы, повисали над страной дирижабли из России, несшие на борту по пять тысяч тел за раз. Пока дирижабли заправляли гелием, их пилоты никак не могли удержаться, чтобы не надышаться газом, а потом звонили на комедийные радиостанции и лопотали что-то по-русски голосом Дональда Дака.

Мир LoveDeath был сказкой. Кому-то она могла показаться мрачноватой, особенно в ноябре-декабре, когда в страну въезжало мало живых; кое-кому (например, целевой группе сентиментальных людей, которые плачут от печального кино) становилось грустно, когда они видели бесконечные вереницы идущих на север автобусов, заполненных китайскими или шведскими пенсионерами, которые ясно понимали, что никто из них не вернется домой.

Все, кто только мог, стали работать на LoveDeath или так или иначе с ней сотрудничать. На компанию трудились пятнадцать тысяч летчиков и восемнадцать тысяч морских капитанов: они завозили людей в страну и вылавливали упавшие в океан отработанные ракеты — для повторных запусков. Две тысячи водителей возили людей на космодром: живых автобусами, мертвых грузовиками. Тысячи сотрудников работали в отделах маркетинга, продаж, упаковки и операций, еще больше — на погрузке, в расчетно-координатном отделе, на постройке новых пусковых площадок и на производстве водородного топлива. В том, что касалось энергии, компания LoveDeath была ненасытна. Появилась даже пословица: «Все электропередачи ведут в LoveDeath». В океане для нее строили ветряки, на берегу впрягали в турбины прилив, из лавовых камер под вулканами забирали геотермальную энергию. И все для того, чтобы расщеплять воду на водород и кислород в ходе простой реакции: 2H₂O > 2H₂ + O₂.

В первые годы, в эпоху головокружительного роста, часто случались накладки. Иногда на кораблях ломались рефрижераторы, и, когда контейнеры открывали, поднималась тошнотворная вонь, так что все зажимали носы. Впрочем, в портовых городках к вони все быстро привыкли и стали ее называть «запахом денег». В худшем случае груз перерабатывали на удобрения, а отдел информации iStar принимал меры, чтобы об этом никто не узнал. И тогда родственники даже и не догадывались, что на ночном небе красиво сгорает не их близкий человек, а 90 килограммов конины.

Одним словом, жителям нашей страны хватало и работы, и тем для разговоров. Кого-то, конечно, расстраивало, что за рубежом, когда они говорили, откуда родом, никому не приходило в голову ничего, кроме похорон от LoveDeath. Подумать только, иностранцы даже не слышали про нашу Статую Свободы и не знают, кто лежит забальзамированный под горой Кейлир! Все отвечают только: «Aha! Yes, LoveDeath. I go there someday»[17].

Но хотя наш остров и стал средоточием смерти, образ страны оставался позитивным, чистым и полным смыслов — как сама концепция LoveDeath. В мировой прессе Исландию называли «северным Гангом», и в этом, пожалуй, был резон. Она и правда стала одновременно Гангом, Вифлеемом, Меккой, Грейслендом, каким угодно святым местом, которое принято посещать перед смертью. Лавстар был в состоянии обратить в свою веру любого. Он смог объединить в идее LoveDeath всех — и неважно, насколько причудливыми были их представления о религии или смерти. Когда на орбиту запускали индийских гуру, через электролиз прогоняли воду Ганга, и ракеты летели на священном водороде. Для запуска римских пап и епископов расщепляли святую воду, а фарерские нефтяные магнаты отправлялись в вечность на громоздких аппаратах, сжигавших сырую нефть, которую они сами привозили сюда на танкерах.

Многие государства предлагали корпорации LoveDeath перенести часть операций к ним, но патент на технологию принадлежал единолично Лавстару, и к тому же ни одна страна не могла соперничать с возможностями космодрома при парке развлечений в Экснадале. Так, вулканические пустоши и озера на плоскогорье и океанский простор вокруг острова гарантированно снижали вероятность того, что неудачно запущенная ракета упадет на жилые массивы городов. Наконец, решающими факторами были неисчерпаемые запасы чистой возобновляемой энергии и бесконечные запасы воды для расщепления на водород и кислород. Все остальное было просто: электролиз, погрузка, пуск.

Водородное топливо сгорало без зловонных газов. Оставался только прозрачный водяной пар, который туманом опускался на северные пустоши. И хотя запуски производились с горных вершин вокруг одной долины, свое падение звезды LoveDeath могли начать в любой точке планеты. По всему земному шару караваны автомобилей тянулись на вершины гор и холмов, люди рассаживались в задумчивом молчании вокруг потрескивающего костерка и ждали, когда их любимый родственник понесется к земле, охваченный пламенем.

Лавстар сидел в самолете, стараясь не помять семечко. Он держал его перед собой на открытой ладони, словно пылинку, которую хотел сдуть прочь, — но на это семечко он не отваживался даже дышать.

Мало кто понимал Лавстара полностью, даже среди его ближайших соратников. Иногда они не могли взять в толк, шутит он или говорит всерьез, — но в итоге он всегда добивался цели, чего бы это ни стоило.

Когда Лавстара расспрашивали о его идеях, он отвечал уклончиво и говорил, что на самом деле они ему не подчиняются. Он утверждал, что не идеи принадлежат ему, а, наоборот, он сам во власти идей. Идеи захватывали его организм и использовали его как носитель, чтобы вырваться в мир, — а потом оставляли его опустошенным, побитым и измученным (а также невообразимо богатым и могущественным, добавляли те, кто испытывал к нему меньше сочувствия). Далее он говорил, что, когда у него в голове поселилась идея, он уже не может контролировать развитие событий. «Идея — диктатор», — писал он в одном из своих бестселлеров.

Совершенный мир Индриди и Сигрид треснул, словно скорлупа, за несколько недель до того, как Лавстар нашел семечко. Это случилось из-за одного маленького письмеца. Его доставили в один прекрасный день — ведь для тех, кто считает, что нашел настоящую любовь и счастье, всякий день прекрасен. В тот день Сигрид пришла домой на обед, чтобы порождать слова вместе с Индриди, в воздухе ощущалось нечто странное. Она открыла дверь, наполнив квартиру пением ржанок и ароматом медовых роз, однако Индриди не ждал ее в прихожей, как обычно, чтобы обнять и поцеловать, а стоял у окна спиной к ней.

— Привет? — позвала его Сигрид.

Индриди стоял, не двигаясь, и молчал. Во дворе ветер колыхал зеленые тополя и сами по себе раскачивались качели. У Индриди были красные глаза, и он дрожащими пальцами срывал сухие листья с умирающей юкки.

— Что-то случилось? Индриди, ты плачешь?

— Нет, — ответил он, продолжая обрывать листья.

— Индриди, перестань, поговори со мной! Что-то не так?

— Пришло письмо, — сказал Индриди.

— Письмо?

— Утром пришло письмо из «ВПаре».

Индриди показал ей письмо. Сигрид засияла от счастья.

— Так это же хорошо, что они нам написали! — Сигрид подбежала и хотела броситься к нему в объятия, но он уклонился.

— Оно только тебе, Сигрид.

— Только мне?

— Да.

— Не нам обоим?

— Нет.

— И что они хотят от меня?

— Они тебя рассчитали.

— Меня? Что ты имеешь в виду?

— Согласно расчету, мы не подходим друг другу, Сигрид. Я не твоя идеальная пара.

Сигрид мертвенно побледнела.

— Ты шутишь!

— Нет.

— Должно быть, это ошибка, — сказала она. — Твое письмо просто еще не дошло.

— Они пишут, что ты сможешь встретить его в комплексе LoveStar на севере уже на следующей неделе.

— Кого «его»?

— Твою идеальную пару. Твою вторую половинку.

— Ты ведь издеваешься, правда?

— Он датчанин.

— Датчанин?

— Да, зовут Пер Мёллер.

Сигрид недоверчиво посмотрела на Индриди и почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Ты издеваешься, Индриди. Не может такого быть.

— Нет, это правда, Сигрид. Чистая правда, — ответил он тихо.

Лавстар сказал бы, что Индриди и Сигрид — очередные жертвы свободы. Они проявили глупость, а надо было вести себя разумнее и ждать положенного времени. Или, как он сам высказался:

Индриди и Сигрид считали, что нашли свою истинную любовь самостоятельно, и если не отвечать на письмо, то компания «ВПаре» забудет о них и займется делами поважнее. Ведь 90 % населения Земли еще не были рассчитаны, и Сигрид с Индриди решили, что на них двоих просто махнут рукой и дадут им быть вместе до конца дней своих. Но все оказалось не так просто. Из «ВПаре» стали поступать напоминания для Сигрид. В них повторялось, что ее идеальная пара найдена и встретиться с впаренным можно уже на следующей неделе в парке развлечений LoveStar; к письмам прилагались номер брони на имя Сигрид Мёллер, билет на автобус и цветастая брошюра о корпорации LoveStar. На обложке было фото самого Лавстара с довольной улыбкой. Дальше шло расписание мероприятий «ВПаре» и интервью со свежерассчитанными парами, обретшими новую жизнь и истинное счастье. Читая, Индриди воскликнул:

— Сигрид Мёллер!!

— Успокойся, Индриди!

— Сигрид Мёллер! Ты где-нибудь видала такую наглость? Они бронируют тебе билет на имя Сигрид Мёллер! Вот придурки! Ослы! Психопаты! Сигрид, мы будем вместе, мы под них не прогнемся!

Но они недооценивали могущество корпорации LoveStar. В LoveStar понимали, что некоторые люди просто боятся своего счастья. Поэтому, когда Сигрид оставила напоминания без ответа, на нее только усилили давление. Начались чудеса: неважно, что слушала или смотрела Сигрид, везде — от новостей до ток-шоу — говорили только об одном и том же:

Большинство знакомых полагало, что Симон Смаури Магнуссон — обычный беспроводной программист, разве что со слегка сомнительным вкусом по части кино; даже его подруга Мария спустя три года временных отношений думала также. Никто и не подозревал, что уже больше десяти лет Симон работает информатором и бессимптомным рекламным носителем и что он один из лучших в своем поколении.

Когда Симону было 13 лет, стало ясно, что он будет самым популярным мальчиком в школе и все захотят с ним дружить. Он был высокий, симпатичный, загорелый, приятный в общении и всегда как будто только что от парикмахера. Он умел убедительно говорить, и было очевидно, что он будет задавать тон в классе в вопросах музыки и моды. Со временем магазинам оказалось выгоднее показывать свои товары на нем, чем на манекенах в витрине. К 16 годам Симон имел контракты с торговым центром, двумя кинотеатрами и оператором мобильной связи, хотя звонили намного чаще ему, чем он сам кому-нибудь. Поболтать с Симоном стоило 46 крон в минуту, из них 22 кроны он получал на свой счет. И неважно, какая девочка ему звонила: он беседовал с каждой столько, сколько она хотела.

— Не отключайся, — говорил он тем, кто оказывался застенчивым и тихим, — мне надо переодеться в мои любимые джинсы Evils. Я пока тебе поставлю одну классную песню с классного нового альбома Boyz, а сам пока переоденусь в джинсы Evils. — Иногда он так беседовал одновременно с двумя девочками, а они об этом и не подозревали: пока он говорил с одной, вторая слушала предложенную им музыку, и наоборот.

Он очень редко приглашал девочек в кино, предпочитая пустить по школе слух, что собирается в кино с парнями; тогда на том же сеансе непременно оказывались 10–20 девчонок помладше в слабой надежде попасться на глаза Симону или его друзьям. В свою очередь, за девочками увязывалась группа одноклассников-ботаников, в слабой надежде попасться на глаза им. Когда эти компании встречались в коридоре, Симон был неизменно весел, уверен в себе, улыбался своей самой лучезарной улыбкой и делал комплименты девочкам за то, что они ходят в правильные магазины.

Пик сезона приходился на весну, когда он брал с собой в центральный торговый комплекс «Кринглан» одну-двух девочек-подростков, чтобы помочь им потратить деньги, подаренные родными по случаю конфирмации. Тогда ему в карман уходило до трех четвертей магазинной наценки, но это было и справедливо: вознаграждение за свою работу должен получать тот, кто на самом деле продает товар.

— Купи обе пары джинсов, если не можешь выбрать, они тебе одинаково идут, — говорил он с улыбкой; девочка краснела и брала обе. — Можно еще сделать татуировку в том же стиле…

Несмотря на эти успехи, Симон оставался довольно одинок. Он не был знаком ни с одним другим бесом и не знал, один он такой в параллели или нет. Однако он подозревал кое-кого, а иногда и всех, и старательно пресекал на корню все их подходы в зародыше. Например, рыжий Халльдоур попытался как-то убедить Симона купить клюшки для гольфа и записаться вместе с ним в секцию. После этого Симон старался душить идеи Халльдоура в зародыше или оборачивать их к своей выгоде. Если Халльдоур хотел посмотреть один фильм, Симон боролся за то, чтобы их компания пошла смотреть другой. Они с Халльдоуром стали часто ссориться.

Но Симон, информатор и бес, ни с кем не мог поделиться своими успехами. Все операции шли через его личный кабинет в системе iStar, и предложения обычно приходили автоматически, от компьютерной системы. Кто управляет этой системой, он не знал. Симон даже не мог никому похвастаться, что однажды получил 3000 крон за то, что 50 минут держал на линии в режиме ожидания одновременно двух девушек, сидя при этом в ванне и смотря одним глазом ужастик.

Симон разъезжал на крутых машинах, почти каждый вечер ужинал в ресторанах и при этом ни разу не приобрел машину, не купил себе одежду и даже не поел в ресторане за свои деньги. Он везде проходил как «маркетинговые расходы». Отдых за границей он тоже никогда не оплачивал из собственного кармана. Ему всегда удавалось влиться в какую-нибудь совместную поездку, убедить всех поехать не туда, куда собирались изначально, а в ходе сделки оформить себе все за бесплатно. А пока все лежали на пляже, он ненадолго исчезал: договориться с владельцами ресторанов и торговых центров, что приведет им группу из десяти туристов в обмен на бесплатное обслуживание для себя.

Симона обожали все, но друзей у него не было. Большинство своих знакомых он приобрел через свою подругу Марию. Они состояли в семейном клубе, регулярно собирались, готовили еду, пили красное вино и приятно проводили время, но никого из членов клуба Симон не считал своим настоящим другом. Они переписывались по сети через групповую рассылку, встречались они все вместе, а вот личного общения один на один в клубе практически не было. Тем не менее Симон старался, чтобы клуб продолжал функционировать, ведь это был важный рынок. Во время встреч он собирал ценные сведения для iStar. Он распространял информацию, рекомендовал товары, но закрывал продажу очень деликатно. Он готовил наживку, а подсечь и вытянуть рыбку доверял остальным.

В общем, у Симона все было на мази. Но однажды Мария вернулась домой в гневе. Симон спокойно лежал на диване, листая новый потенциальный бестселлер, и тут на него упала черная тень Марии. Она воскликнула:

— Симон! Мне пришла реклама от пластического хирурга!

Симон поднял глаза от книги:

— Эта книга такая интересная, что я не понял, что ты сказала, — и показал ей обложку.

— Мне пришла реклама от пластического хирурга, — повторила Мария.

— Вот как, — рассеянно пробормотал Симон. — Хочешь воспользоваться?

— А ты знаешь, что там предлагалось?

— Я думаю, то самое, что ты мне показывала.

— Именно так.

— Так ты хочешь воспользоваться предложением?

— А откуда они об этом узнали, Симон?

— А?

— Откуда они об этом знают?

— Ты уверена, что они знают?

— Они предложили мне удалить именно то, что я тебе показала.

— То есть удалить бородавку немного правее…

— Да, ровно там! Откуда им это известно?

— Клянусь, я никому ничего не рассказывал.

— Об этом знал только ты. Ты единственный, кто видел ее своими глазами, и очень близко. Это был наш секрет!

— Эй, не надо меня обвинять! Ты уверена, что никому больше не рассказывала?

— Да, я уверена!

— Ну что ж, значит, совпадение. Какие у тебя с подругами планы на вечер? Загляните в The Thing, там такие ржанбургеры…

— Не выкручивайся, Симон. Ты что, думаешь, у кого-то еще там есть? Как это может быть совпадение?

— Ну, значит, ты кому-то сказала, будь оно неладно…

— Я никому не сказала, только тебе! Даже подругам не рассказывала! Признайся, ты меня слил?

Симон опустил взгляд и неубедительно промямлил:

— Нет.

— Реклама пришла через день после того, как я тебе показала!

Симон покраснел и ничего не ответил.

— А я тебе доверилась! Ах ты дрянь двуличная! Сколько ты себе выторговал, гадина? Тридцать процентов? Сорок? Мне пришел ценник на 150 тысяч!

Симон не знал, что сказать. Сотрудник iStar, слушавший их беседу через незаметный сетевой наушник Симона, сбросил ему заготовленный ответ: «Э, да тебе к психиатру надо».

Симону этот вариант не понравился, но он все же пробормотал вслух:

— Э, да тебе к психиатру надо…

— А ТЫ МНЕ ЕЩЕ И ПСИХИАТРА ПОДЫЩЕШЬ? БЕС ПРОКЛЯТЫЙ!

Симон тут же увидел на линзе подсказку:

[рекомендация: Психиатр Сигтрюггюр Й., тел. 555–9550].

Симон чуть не предложил его, но спохватился и отменил получение подсказок.

— Да что с тобой? — простонал он.

— Ты вчера еще порекомендовал девочкам из клуба пойти посмотреть какой-то замечательный фильм.

— Его многие рекомендуют.

— Они сказали, что фильм отстойный.

— Их право.

— У тебя вообще нет ни капли самоуважения?

Ответа не было.

— Отвечай! Ты сам себя хоть каплю уважаешь?

— У всех вкусы разные. Разве нельзя иметь разные вкусы?

— Ты же даже не смотрел этот фильм! Они мне сказали, ты всегда им рекомендуешь отвратные фильмы! Ты бес, рекламный носитель, правда? Признайся уже! Может, ты еще и информатор? Может, ты прямо сейчас сливаешь данные в систему? Может, нас прямо сейчас прослушивают? — И Мария завопила ему в ухо: — Але! Слушаете там? Кто-то хочет знать, чего я хочу? Хочу никогда больше не видеть Симона! Слышите? Никогда в жизни видеть его не желаю!

Огорошенный Симон вышел из дома и пошел куда глаза глядят. Сначала он просто понуро слонялся по городу. Когда какой-то мальчишка похвалил его новый пиджак, он слегка приободрился:

— Чумовой пиджачок!

— А, спасибо, — отозвался Симон. — Купил в «Гражданине мира»!

Ближе к вечеру его похвалили еще несколько человек. Команда iStar, которая все слышала, заказала девятерых ревунов с комплиментами, чтобы восстановить его душевное равновесие.

— Ты все преодолеешь, Симон! Не вешай нос! — сказал ему какой-то белобородый старик.

— Ты офигеть какой классный, Симон! — крикнула женщина с коляской.

— Касный Сымон! — повторил за ней младенец из коляски (считалось особенно милым, когда послание передавали дети, особенно совсем маленькие, едва научившиеся говорить).

Следующие несколько недель Марию забрасывали предложениями от пластических хирургов, рекомендациями, информационными статьями и так далее, так что в конце концов она сдалась и пошла к врачу исправлять то, о чем знали только она и проклятый бесинформатор Симон. Ему пришла на счет комиссия в размере 30 % от суммы заказа, а также 50 000 крон за финальный отчет о мельчайших деталях в жизни Марии.

«Семечко увядает», — подумал Лавстар. Он огляделся. Сердце бешено колотилось в груди. «Но ему нельзя увядать», — думал он дальше, но боялся пошевелиться. Боялся дышать на семечко. Боялся встать и принести каплю воды. Он посмотрел на свои руки, сомкнутые вокруг семечка. Они были старые. Небо озаряли звезды, но он закрыл иллюминатор шторкой, чтобы не смотреть на новые и новые похороны от LoveDeath.

Его организм отторгал LoveDeath. Так было со всеми плодами его идей: как только они воплощались, он не хотел иметь с ними ничего общего. Он числился председателем совета директоров, то есть первым человеком в LoveDeath, но ему становилось по-настоящему дурно каждый раз, когда приходилось уделять этому подразделению лишнее время. Он вынашивал LoveDeath пять долгих лет, и за это время смерть росла в его голове, пока не осталось места ни для чего больше. Он объездил весь мир в поисках специалистов и недорогих бывших в употреблении ракет. Но найти правительства, которые хотели бы или имели бы право отдавать за рубеж такую технику, оказалось нелегко.

В подземных комплексах в недрах Уральских гор находились тысячи неиспользуемых пусковых шахт и межконтинентальные ракеты времен Холодной войны. Они просто лежали, и многие уже начали разрушаться; как утверждалось, ядерные заряды из них были давно извлечены. Эти ракеты были довольно небольшие, и их можно было легко переоборудовать под транспортировку умерших рок-звезд.

В болотах Флориды ракеты лежали словно плавник после нескольких ураганов; большинство поросло зеленью и, судя по всему, уже не годилось для полетов — но для LoveDeath они могли стать источником запчастей. А в ангарах стояли ракеты, которые не использовались уже несколько десятков лет, с тех пор, как птичьи волны разрушили индустрию орбитальных спутников. В этом, не в последнюю очередь, и была причина трудностей Лавстара: инженеры-ракетостроители и исследователи космоса ненавидели его. Гроздь спутников LoveStar, сиявшая над горой Хрёйндранги, стала для них символом полного унижения.

Конечно, Лавстар при необходимости уделял внимание и другим делам: управлял корпорацией, следил за ходом исследований птичьих волн и освобождением человечества от уз проводов, выступал с речами на конференциях, продвигал новые технологии и корпоративное видение будущего, но к этим делам он тогда уже охладел, как сейчас к LoveDeath. Его сильной стороной были новые идеи, ими он и хотел заниматься, а не размениваться на повседневные заботы. Каждая свободная минута уходила на LoveDeath, и иногда он месяцами не возвращался домой.

В последний день вынашивания этой идеи Лавстар летел из Владивостока в Лос-Анджелес, где у него была назначена встреча с пластическим хирургом, предлагавшим открыть первый филиал проекта LoveDeath на западном побережье Америки. Во время пересадки у него оставался час на то, чтобы заглянуть домой, встретиться с семьей и скачать нужные для встречи данные. Такси остановилось возле его особняка. Очевидно, оба сына были дома: на подъездной дорожке стояли их «мерсы», один сильно помятый спереди и поцарапанный по всему левому боку. Сад зарос сорняками. Входная дверь открылась автоматически.

— Хельга? — позвал он, войдя в дверь. — Ребята? Хельга? Никого нет дома? — Лавстар огляделся. Дом изменился. Гостиная была выкрашена в более темные цвета. Сыновей нигде не было видно. Он поднялся на второй этаж.

— Хельга?

Хельга возникла в дверях в спальню. Лавстар едва узнал ее. Она похудела…

— Ты спала?

— Нет, красила волосы в черный, — ответила она.

— А где ребята?

— Еще в Хорватии.

— Еще?

— Они в плавании по Адриатике: из Греции на север вдоль берегов Албании и в Хорватию.

— То есть они еще не вернулись из кругосветного путешествия? А учебный год разве не начался?

— Ты не читаешь желтую прессу? — спросила Хельга.

Лавстар оглянулся, как будто все еще ожидал увидеть сыновей дома. На линзе выскочило короткое оповещение, застав его врасплох:

У Индриди до Сигрид была только одна девушка, но этот роман оказался полной неудачей. Он познакомился с ней в 17 лет, когда папа выхлопотал для него подработку на лето на электростанции при алюминиевом заводе компании LoveAl, который располагался на южных равнинах. Правда, оттуда Индриди выгнали через несколько недель, потому что он отказался резать куриц и поливать их кровью электроды, хотя было научно доказано, что эта процедура увеличивает выработку электроэнергии на 3 % (дело в том, что свеженазначенный директор завода был родом с Гаити).

На электростанции Индриди с утра до полудня в поте лица трудился на беговой дорожке. Он быстро набрал отличную форму, потому что за день пробегал по 50 километров, вырабатывая по 100 киловатт-часов. По средам он выходил на песчаную пустошь между заводом и кольцевой автодорогой — выступать против рабочих с фабрики сувениров на борцовских матчах, которые устраивали для туристов, проносившихся мимо них в автобусах. По понедельникам надевал викингский шлем и рубился на мечах (разумеется, понарошку) с сотрудниками цеха по производству ветряков на потеху японским и немецким старичкам. Ветряки изготовлялись из алюминия, который выплавлял Индриди; они стояли вдоль всего побережья острова, уходя за горизонт на востоке и на западе. Тысячи ветряков одновременно крутились, словно гигантские цветки-полуденники.

В его обязанности также входило время от времени обходить берег и собирать птиц, которые попали под лопасти. Он собирал тушки, сортировал по видам, пересчитывал и снимал с них кожу с перьями. Перья отправлялись в чучельный цех сувенирной фабрики, грудки — на заводскую кухню, а кости и внутренности измельчались и шли на корм песцам. После этого он отчитывался перед девушкой из инкубатора, сколько каких птиц нашел. Инкубатор был пристроен к южной стене здания завода.

Дело было в том, что оказалось экономичнее и гуманнее выращивать и выпускать птиц и давать им самим убиваться о лопасти, чем растить «жертвенных» куриц в клетках. Сотрудники ели дичь на обед четыре дня в неделю; птичья кровь увеличивала выход энергии на 0,5 % (хотя излишнее потребление мяса повышало половое влечение сотрудников на 5 %, что, в свою очередь, снижало их выработку энергии на 1,3 %). Курицу же ели только по пятницам, после жертвоприношения. Поэтому по пятницам всегда бывало шумно, ведь все торопились, вокруг летали перья, головы и брызги крови, а директор вопил по громкой связи:

— Приносите жертвы! Алюминий требует жертв!

Индриди заинтересовался девушкой из инкубатора случайно. У нее были волосы цвета воронова крыла и взгляд как у совы. По стенам на белых от помета насестах сидели птицы, непрерывно голося, а в воздухе стоял сильный запах рыбьего жира от срыгнутой ими пищи. Индриди регулярно заходил к девушке и зачитывал список убитых птиц. Чтобы не нарушить равновесие экосистемы, было важно выпускать ровно столько же особей, сколько погибало под лопастями.

— Одна чайка-поморник, четырнадцать моевок, сорок глупиков и восемь тупышей! — прокричал он, зайдя к ней со списком.

— Тупиков и глупышей! Зачем ты читаешь неправильно? — закричала девушка в ответ.

— Мне так смешнее.

— А? — переспросила она. — Что ты сказал?

— Мне так смешнее! Я думал, ты тоже посмеешься!

Обстановка на этой работе была не слишком подходящей для шуток, и девушка из инкубатора улыбалась ему редко.

Тут олуши[20] вдруг заорали хором, пытаясь перекричать друг друга, и на насест к ним подсела чайка. Пришлось кричать еще громче:

— Читай дальше!

— Семь гаг, два селезня, поморник большой и поморник короткохвостый, кулик-сорока, три гагары, один лебедь, одна цапля.

— Цапля? — заорала девушка.

— Да, одна. У чучельников можешь проверить.

— Ты уверен, что это точно была цапля?

— А кто еще? Разве только бекас-переросток.

— Бекас-переросток?

— Да, которые зимой улетают в Ирландию и питаются там червями, живущими в земле вокруг атомной станции.

— Ты же знаешь, мы цапель не выпускаем. Цапли у нас не водятся. И никто сюда поглазеть на цапель не приезжает.

— Я просто думал, тебе будет забавно…

Но девушка, не слушая его, отошла по коридору и вернулась с клеткой. Судя по запаху, в клетке сидел глупыш. Индриди взял клетку и поставил в свой пикап, а девушка пошла за другими птицами. Когда машина была загружена полностью, они поехали вдвоем на песчаную пустошь выпускать их.

Индриди вынул из клетки морскую чайку, крепко держа ее и стараясь не попасть под клюв, снял перевязь с крыльев и подбросил ее вверх. Чайка сразу полетела в сторону ветряка. Они проводили ее взглядами.

— Можно тебе кое-что сказать? — спросил Индриди.

Она не ответила.

— Знаешь, на самом деле ветряки крутим мы, когда бегаем на дорожках. Все думают, что ветряки производят электричество и что мы тоже производим электричество, но на самом деле всю энергию обеспечивают водопады, горячие источники и северное сияние.

Девушка выпустила в небо гагару, как будто не слыша Индриди из-за птичьего гогота.

— Очень сегодня гагара раскричалась, — сказала девушка. — Так орет, ничего не слышно.

Индриди повысил голос:

— Серьезно! В мире все поражаются, что наш завод работает на энергии человека, — иначе бы все эти туристы не приезжали бы на нас посмотреть. И поэтому мы бегаем на дорожках. Но ветряки на самом деле не ветряки, а вентиляторы!

Девушка смотрела на него без всякого интереса, но ничего не возражала.

— Да-да! Мы производим ветер для старичков в автобусах, которые заплатили, чтобы увидеть шторм. Они хотят ветра, и мы поднимаем для них ветер.

— А что, есть разница — выплавлять алюминий или поднимать ветер? — спросила она мрачно. — Исход все равно один.

— Нет разницы, наверно.

— Все равно туристы из автобусов рано или поздно окажутся на севере в LoveDeath. Они просто убивают время в ожидании; некоторых возят кругами по острову столько раз, что они сами умирают от скуки.

Вообще говоря, такая совместная работа могла оказаться очень романтичной, однако Индриди был настолько далек от ее идеала, насколько это вообще возможно.

— Хоть я и хожу играть с тобой в сквош, ты не должен воображать, будто можешь мной распоряжаться, — иногда заявляла она ему, нарезая вороново яйцо на ломтик хлеба.

В обед они обычно садились рядом и после еды играли в кости; иногда занимались любовью, а иногда ходили играть в сквош. По выходным они ходили в кино, но им не о чем было говорить — ни по дороге в кино, ни по пути домой. Чтобы убить время, они целовались с язычком: по крайней мере, при этом ничего не надо было говорить. Но после поцелуя всегда повисала долгая тишина, потому что все без исключения фразы, которые выдавливал из себя Индриди, оказывались мертвыми, бесполезными и бессмысленными.

«А ты увянешь, если я умру?» — спросила Хельга после того, как они измерили сигналы у той пары гагар на Песцовой пустоши. Их сыновьям было тогда десять лет; они бегали по мелководью неподалеку. Эрвар обладал слишком научным складом ума, чтобы оставить вопрос нерешенным. Поэтому вечером он вернулся к джипу с аппаратурой и навел прибор на Хелыу, сидевшую у палатки и читавшую книгу в светлых летних сумерках. Потом вышел из машины и уселся рядом с ней, чтобы аппарат измерил волны их обоих вместе.

Когда он вернулся в джип, чтобы снять показания прибора, внутри у него все сжалось. Ее волны были мягкие, округлые, плавные. Его — острые, зазубренные, как кардиограмма, с высокими пиками и глубокими провалами. Как волчья пасть, подумал он, глядя на экран. Нет, как гора Хрёйндранги. Точно, как гора Хрёйндранги. У них двоих разные волны, разный пейзаж. Он ушел спать, не выключив аппаратуру. Утром на экран взглянула Хельга.

— Эрвар! — позвала она. — Эрвар!

— Что?

— Посмотри на экран! Ты что-нибудь слышал ночью? — Она задумчиво смотрела на экран. — Как будто над детектором ночью пролетели сокол и куропатка!

Она огляделась.

— Жаль, что сокола не увидели, — добавила она.

«А ты увянешь, если я умру?» — спросила Хельга семь лет спустя, но, прежде чем он смог ответить, загудел черный BMW, стоявший у дома.

В спальне с плачем проснулась младшая дочка. Хельга побежала ее успокаивать. Когда она вернулась, Лавстар уже уехал в Лос-Анджелес. Проект LoveDeath вот-вот должен был заработать. Оставшиеся дела были чисто техническими, ими занимались другие. Пробные запуски, земляные работы и прокладка коридоров, строительство пусковых площадок по границам землевладения в долине Экснадаль. Далее — электростанции. Бесчисленные электростанции, производство водорода, упаковка, перевозка тел, борьба с консервативными движениями. И, наконец, не забывать о настроении. Отдел настроения должен был залакировать все это правильным имиджем и отвлечь внимание от возможных проблем.

Идея LoveDeath была готова вылупиться и зажить самостоятельной жизнью. Теперь она поселится в голове у Иванова, который станет исполнительным директором нового подразделения. В ближайшие недели и месяцы LoveDeath велит ему нанять тысячи мужчин и женщин на работу, и у всех у них появятся те же симптомы. Головы инженеров наполнятся инженерными решениями, логистов — транспортными задачами, экономистов — бизнес-проектами, а главы местных филиалов по всему миру начнут прилагать все возможные усилия для того, чтобы на вверенном им участке рынка каждый миллионер без исключения в конце жизни отправился в космос с помощью LoveDeath. Все станут трудиться как один: расширять империю, снижать издержки и повышать качество. Самому Лавстару не нужно будет этим заниматься. Только ожидать результатов и любоваться ими.

По всему миру раздавались звонки от Иванова, и все отвечавшие заражались идеей LoveDeath — а Лавстар излечился от нее в ту ночь, когда в одиночестве лежал в гостиничном номере в Лос-Анджелесе. В его голове как будто рассеялся туман.

Он вернулся к себе домой глубокой ночью и лег в кровать рядом со спящей женой и младенцем. В это время их старшие сыновья танцевали до колик в почках на дискотеке на хорватском острове Муртер в Адриатике, а потом развлекались с недорогими проститутками и вместе с ними обсасывали кусочки золотого меда из Чикаго.

В один миг разум Лавстара стал чистым, прозрачным и безоблачным, словно небо, а в небе этом летела птица.

«Вернись к птицам», — говорила ему Хельга когда-то.

Дочка, маленькая птичка, спала. Он погладил ее по голове, а потом спустился в подвал. Там лежала аппаратура, которой он измерял волны у гагар, вперемешку с крыльями, слуховыми косточками и старыми компьютерами. Он провел указательным пальцем черту в пыли. Нервы вот-вот сдадут, семья вот-вот распадется, Хельга вот-вот подорвет здоровье, а мальчики катятся по наклонной прямо в пропасть. Надо было взять себя в руки, дать мозгу отдохнуть, взять отпуск и восстановиться после LoveDeath. Но что-то тянуло его к этим аппаратам, а в них жила идея. Эти устройства не были предназначены для измерения человеческих волн — но, судя по всему, смогли их прочитать. Он взял прибор под мышку, вызвал такси и поехал домой к Ямагути, директору Отдела птиц и бабочек.

Ямагути вышла открывать сама; она была необыкновенно хороша: черные шелковистые волосы, как будто шапка на голове, белая кожа, слегка раскосые глаза, огненно-красные губы. Он познакомился с ней в Париже, где они оба гонялись за крачками. Раньше она проводила многие недели на зимних базарах крачек на южной оконечности Африки. Она и сама походила на крачку, такая же маленькая и хрупкая; Лавстар не знал никого решительнее, чем она.

— Что-то не так? — спросила Ямагути. Она стояла в дверном проеме, одетая в халат.

Лавстар, ссутулясь, стоял с аппаратом под мышкой.

— Мне кажется, я нашел любовь, — сказал он со слезами на глазах.

Отчего-то мед, которым утреннее солнце обливало Индриди и Сигрид, стал напоминать сироп — причем не янтарно-желтый кленовый, а дешевый сироп из злаков: темный, приторный и липкий. Но и это было лучше того, что началось дальше. Сироп испортился, и их утренние часы были уже не сладкими, а походили на тухлый рыбий жир, и они просыпались от зудения мясных мух, которые летали вокруг кровати — синевато-зеленые, с металлическим отливом, огромные и жирные. Сигрид и Индриди просыпались с неприятным вкусом во рту, так что ни ему, ни ей не хотелось целоваться, и отворачивались друг от друга, чувствуя потный запах тела, смешанный с рыбной вонью гениталий и засохших половых жидкостей несколькодневной давности, которую они не смыли с себя после прошлого совокупления. Их беседы обрывались на полуслове, а молчание больше не было согласным, глубоким и взаимным; каждый смотрел в свою сторону, и если один нарушал тишину, второй оказывался погружен в мысли и переспрашивал:

— A?

«Нет, неважно», — приходил ответ, хотя часто именно это и было важнее всего, важнее некуда, вопрос жизни и смерти, любви и счастья.

— Нет, неважно.

Даже пение ржанок из Птицефабрики накладывалось теперь на странный, мрачный и рычащий бас: «Агггагагг! Агггагагг!» — С каждым днем он становился все громче, пока не заполнил улицы своим эхом, вытеснив все прочие звуки.

Однажды в восемь утра в дверь к Индриди и Сигрид постучали. Индриди пошел открывать. Вернее, он как раз был у входной двери, потому что Сигрид справляла большую нужду, не закрывая дверь туалета, и он захотел открыть двери, чтобы проветрить. Снаружи стояла улыбающаяся женщина в красной форме стюардессы с эмблемой «ВПаре» на груди. Индриди впустил ее в квартиру. Сигрид с грохотом захлопнула дверь туалета. Потом она вышла, наградив Индриди злобным взглядом.

— У вас что-то не так? — спросила женщина, пытаясь скрыть отвращение, потому что ей в ноздри ударил запах дерьма. Она стала искать стул, на котором не лежало бы грязное белье.

Сигрид ничего не сказала, а Индриди ответил глухо: «Нет, нет».

— Насколько я понимаю, у вас есть трудности со впариванием, — сказала она, усаживаясь на кучу смятых рубашек. — Я работаю в компании «ВПаре», но я такой же живой человек и могу дать объективный совет. Я подумала, что вам, возможно, хотелось бы поговорить об этом с тем, кому вы можете доверять.

— Рассчитали только меня, — сказала Сигрид. — Индриди еще не рассчитан.

— Она не хочет ехать, — сказал Индриди и решительно посмотрел на женщину. — Нам не нужна ваша помощь. Она не хочет к вам ехать.

— Можно я сама за себя скажу? — вмешалась Сигрид, обернулась к женщине и попыталась улыбнуться. — Я не хочу к вам ехать.

— Вы не удовлетворены услугами от «ВПаре»?

— Мы уже нашли друг друга, — ответил Индриди.

— А почему вы все еще числитесь в списке, если вы не хотите ехать? (Мало кто решался пройти через все положенные бюрократические препоны, чтобы убрать имена из списка клиентов «ВПаре», те, кто этого все-таки добивался, теряли льготы и приобретали массу неудобств.)

Женщина говорила немного скованно. Вероятно, она читала подсказки с линзы или повторяла за кем-то, кто говорил ей в наушник. По-настоящему ценные специалисты по переговорам не тратили свое время на то, чтобы ходить или ездить по домам. Они слушали беседу удаленно и скармливали тщательно подобранные реплики рядовым подручным вроде этой дамы.

— Конечно же, мы хотели получить научное подтверждение нашего выбора, и мы даже не думали, что нас отчего-то не впарят друг другу, — сказала Сигрид.

— У вас нет детей, верно? — спросила женщина и огляделась.

— Мы хотели сначала дождаться, чтобы нас рассчитали, — ответил Индриди.

Женщина подождала подсказки, и с небольшой задержкой из нее прозвучало:

— Вы отдаете себе отчет в том, что вы делаете?

— Да, — ответил Индриди.

— Где-то в мире живут два человека, которые лишатся счастья из-за того, что вы не хотите быть с ними вместе.

Молчание.

— Вы хотели бы навсегда лишиться счастья?

— Мы счастливы, — сказал Индриди.

— Нельзя быть такими эгоистами. Возможно, вы думаете, будто счастливы, но при этом вы думаете только о себе, о половинке, и упускаете целое.

— Целое?

— Целое — это вы и ваша научно подобранная идеальная пара. Задумайтесь обо всем человечестве. Вы знаете миссию компании «ВПаре»: когда весь мир будет рассчитан и любовь потечет между берегами, расами и племенами, тогда прекратятся все войны и противоборства. Разве вы не хотите, чтобы мир стал лучше? Или вы решили разорвать эту цепочку?

— Нет, конечно, но…

— Давно пора законодательно запретить неучастие в процедурах «ВПаре». Иначе мир и дальше будет полыхать от непонимания, межрасовой ненависти, войны и эгоизма. Достаточно лишь одного несчастливого человека, чтобы все сгорело и пошло прахом.

— Но моя идеальная пара — это Сигрид, я это знаю с самой первой нашей встречи.

— Если она ваша единственная пара, то у нее не может быть интереса ни к кому, кроме вас, не так ли?

— Так… так, — сказал Индриди.

— Тогда чего вы боитесь? Если она поедет к нам на север, она там поговорит с Мёллером, вежливо ему объяснит, что он не ее идеальная пара, и вернется домой! И окажется, что вы были правы, это же здорово!

— Здорово, да? — переспросил Индриди. — Просто не верится. Не знаю никого, кто уехал бы на север и не получил там пару.

— Но дорогой Индриди, если они и правда останутся вместе, значит, Сигрид найдет своего идеального спутника! Вы же не хотите лишать Сигрид счастья? Может быть, в этом дело? Вы держитесь за Сигрид потому, что вы еще сами не получили расчет?

Индриди посмотрел на Сигрид, но она отвела взгляд.

— Конечно, это можно понять, если вы ей не доверяете, — продолжила женщина.

— Не доверяю Сигрид? — спросил Индриди.

— Да. Вы ей не доверяете?

— Ты мне не доверяешь? — повторила Сигрид.

Индриди покачал головой.

— Нет, доверяю.

— Иначе она не была бы вашей идеальной парой, не правда ли? — закончила женщина, победно улыбаясь.

— Правда.

Когда Индриди проснулся, он был в кровати один. Шкаф с одеждой Сигрид стоял открытый и пустой. Индриди лежал, не в силах пошевелиться, во рту был неприятный вкус. Нёбо облепил толстый слой жира, как будто он жевал сырую кожу или жирную колбасу. В окно колотил ветер с дождем. До ноздрей не долетал запах медовых роз, по улицам не разносилось птичье пение — только невыносимое «Аггагагг!».

Бесконечное «Аггагаггагагг!». Мрачное, пугающее. А еще отвратительный запах, как будто через все замочные скважины и все трещины в квартиру сочится собачье дерьмо. Индриди лежал один в кровати и пытался собраться с мыслями. Но с каждым «аггагагг!» он подскакивал. Он пытался сосредоточиться, но его снова настигало «аггагагг!». Он выглянул в окно и увидел, что звук доносился с Птицефабрики. В здании были распахнуты все двери, и грузчики штабелями укладывали толстых откормленных ржанок в грузовики, а на другой стороне улицы снимали стеклянную крышу оранжереи медовых роз и наваривали на ее каркас решетки из толстых стальных прутьев.

Индриди выбежал на улицу и пошел вперед, закрываясь от дождя. Он постучал по плечу одному из рабочих, в желтой каске и с рыжей щетиной:

— А как же цветы? — спросил он, и к горлу подступил ком.

— Сказали, цветы больше не нужны. Теперь тут будут песцы. Зоопарки массово заменяют львов и белых медведей на нашу новую породу.

— Это были мои любимые цветы, — ответил Индриди грустно.

— Ну что поделаешь…

— А ржанки что?

— Ржанок увозят на север, им не по себе рядом с песцами. У них начинается стресс. Перестают нестись.

— На север?

— Да, ты что, с первого раза не услышал?

— А почему не песцов отвозят на север? Их же в парке тоже держат, разве нет?

Рабочий в рыжей щетине задумался.

— Эй, Симби! Почему не песцов везут на север, а этих?

— Песцов разводят на востоке острова, на западе и здесь, а на севере их разводить запрещено.

— А почему? — спросил Индриди.

— Почему запрещено, Симби?

— Из-за LoveDeath. Они от запаха денег дуреют, — ответил второй рабочий.

— А где Гримюр? — спросил Индриди.

— Тут был только что. А сейчас что-то не вижу.

В тот же миг, когда Индриди провалился в страшную меховую пещеру, Сигрид села на автобус, который поехал по высокогорному шоссе прямиком туда, где когда-то шумели гейзеры, извергались вулканы, дули ветры, простирались пески и скакали по камням водопады — пока LoveStar не забрала себе всю энергию. Задолго до того, как ее взгляду открылась долина Экснадаль во всей своей красе, Сигрид увидела ракеты, стартующие с космодрома LoveDeath. Она смотрела, как ракета, окруженная белым сиянием, растворяется в синем небе, пронзая подобно игле, облако, имевшее форму руки.

Сигрид знала, что ей стоило бы волноваться перед долгожданной встречей с Пером Мёллером, но ею овладели апатия и стресс, внутри была пустота; она вспоминала все, что они с Индриди делали вместе: переглядывались, терлись пальцами друг о друга, ездили в горы Блауфьёдль. Она вспоминала смех, щекотку и молчание, которое было не пустым, а глубоким, словно басовая нота. Сигрид даже позвонила Индриди, но услышала только автоматический ответ: «Эти номера больше не спарены».

Она попыталась представить себе, как у него идут дела и чем он занимается. Конечно, она не могла вообразить, что прямо в это мгновение он упал в пасть оголодавшего чудовища размером с двух белых медведей.

За ней в автобусе сидел болезненного вида старичок и, кашляя, говорил по телефону:

— Значит, в четверг приедете? Малыш Густи не хотел ехать? (Кашель.) Да, понимаю, он уже перерос игры с Некролей… Ключи от джипа? Ах да, я их, похоже, увез с собой… Да, я прослежу, чтобы их не запустили со мной…

Сигрид прищурилась, глядя, как еще одна ракета взмывает вверх с космодрома LoveDeath, а водитель объявил по громкой связи, что сейчас необычно много запусков в связи с Праздником Миллиона Звезд. Скоро небеса охватит огонь, миллион звезд упадет с них одновременно, и будет объявлено о величайшем открытии всех времен, а также об учреждении нового подразделения корпорации LoveStar. И оно будет крупнее, чем «ВПаре» и LoveDeath вместе взятые.

Сигрид больше всего любила покой и уют и поэтому ожидала, что подземные своды комплекса LoveStar окажутся для нее чересчур просторными. Но на деле все оказалось иначе. Услуги LoveStar адаптировались к каждому. Сигрид была записана в системе как человек, который избегает толкучки, больших аэропортов и мегаполисов, но хорошо себя чувствует в тихих предместьях и маленьких городках. Поэтому ей выделили номер в маленьком отсеке, вырубленном в склоне горы на самой оконечности долины Экснадаль. Вход был со стороны соседней долины Хёргардаль, а за ним начиналась стеклянная стена комплекса.

Сигрид провели на главную аллею парка, и оттуда она двинулась по указателю направления, который появился на ее линзе. Она перепрыгнула канавку, перелезла через проржавевшую решетку забора, поднялась по заросшему травой склону и вышла к скальному обрыву. Там она несколько секунд простояла в замешательстве, но тут в скале отворилась дверь и ей открылся длинный коридор. Там было холодно и влажно, пахло сыростью, мхом и камнями — но вскоре она дошла до уютного, отделанного деревянными панелями зальчика с плюшевой мебелью. В камине успокаивающе потрескивал огонь. Рядом сидел с книгой мужчина. Он поднял глаза и улыбнулся:

— Сигрид?

— Да.

— Ваш номер 27-й.

Через стеклянную стену Сигрид увидела, что в соседнем зале в бассейне с гидромассажем сидит пара новорассчитанных; ближе к ней за тяжелым деревянным столом сидели еще двое, играли в настольную игру и не сводили друг с друга глаз. По залу нетерпеливо расхаживал темноволосый мужчина в отутюженном костюме. У Сигрид заныло в животе, когда он повернулся к ней лицом. Она заглянула в его темно-синие глаза. Некоторые говорили, что смотреть в глаза своей идеальной паре — это как глядеться в зеркало, которое отражается в зеркале, которое отражается в зеркале, которое отражается в зеркале. Но сейчас никакой связи не возникло. Сигрид задышала легче и прошла в другой коридор к номеру 27. Двери открылись автоматически, и ей предстал номер ее мечты (согласно данным, полученным из сообщения ее подруги детства Доры). Окно выходило в лощину, заросшую мохнатой ивой и голубикой, вдоль нее в узком русле журчал ручей, то и дело пропадая под поросшим травой склоном. Окно имело форму эркера и снаружи было, похоже, замаскировано под валун или скалу. На окне хватало места, чтобы Сигрид могла сидеть и смотреть на лошадей или ягнят, которые щипали травку снаружи. Но животные никак не реагировали, когда она подносила руку к стеклу или даже стучала по нему. «Прямо как в океанариуме», — подумала она. Сквозь застекленные трещины в крыше внутрь проникал свет. Сигрид полежала на уютной кровати, сходила в душ и потом полчаса стояла под водопадом, наблюдая, как дистанционно управляемый клин лебедей облетал долину от края до края. По радио раздавалась «Песня о деве эльфов»: «О, дева-свет, останься под горою с любимым другом в синей глубине…».

— Аггагагг!

Индриди никогда в жизни не доводилось оказаться нос к носу с настоящим песцом, а тем более песцом средневековой викингской породы. Он не знал, что бросился в пасть вовсе не песцу. Справа от мостика действительно лежала взрослая самка песца с детенышем, которая и правда разорвала бы Индриди в клочья за пару минут; но Индриди бросился с моста налево. А с этой стороны его поджидал большой Серый Волк, которого на Птицефабрике вывели для дочернего предприятия — парка развлечений GrimmsLove в Баварии. Серый Волк был разработан специально для того, чтобы проглатывать людей целиком, и этот волк именно так и сделал: взял и разом проглотил Индриди.

Гримюру всегда казалось, что роман Индриди и Сигрид когда-нибудь окончится крахом, но ему и в голову не приходило, что последствия могут оказаться настолько ужасными. Индриди был прилежным работником, разве что немного чересчур увлеченным Сигрид. Когда он занимался однообразными делами — косил газон или выпалывал сорняки, — он мог часами висеть на связи с Сигрид, а когда не разговаривал с ней, то говорил о ней. Когда разговор сворачивал на нее, Гримюр закуривал трубку, откладывал очки на стол и терпеливо слушал, а Индриди говорил и говорил: Сигрид то, Сигрид это — или рассказывал об их общей идее фикс: что они нашли друг в друге свою истинную любовь и счастье.

Гримюр вызвал начальника охраны Птицефабрики, и тот прибежал с лестницей. Дрожа от страха, охранник надел кольчужный бронежилет, водрузил на голову красную каску и натянул усиленные железом рукавицы, а затем осторожно спустился в бункер. Он нерешительно ступил на землю и легонько погладил волчицу. Зверь зарычал и показал зубы, но охранник старался не дергаться. Он снял пластиковую упаковку с двух шариков корма (их негласно изготовляли на фабрике переработки гуано из прессованной муки, поступавшей из LoveDeath), вдавил в них таблетки снотворного и пропихнул их длинным шестом в отверстие в животе волчицы, а потом застегнул молнию. Далее он попытался разбудить Индриди, но волчица недобро зарычала: повинуясь естественному инстинкту, она пыталась защитить свое потомство. Однако тут раздался звук жерновов из ее желудка: это перемалывался и переваривался корм; вскоре ее глаза помутились и волчица крепко заснула.

Охранник помог Индриди вылезти наверх по лестнице; тот был весь покрыт слизью. Гримюр принял его наверху и вывел в главное помещение; никто из них не произнес ни слова. Гримюр с охранником заперли двери в песцовый бункер и пошли дальше; они прошли половину бывшего птичьего цеха, и тут Индриди рухнул на пол. Глаза у него закатились, так что было видно только белки. Он хрипел, бился, как будто форель, выброшенная на берег, прикусил язык, так что из уголков рта пошла кровь, принялся стонать, а потом потерял контроль над своим мочевым пузырем и из штанов у него потекла желтая струя.

Гримюр принялся откачивать его.

— На помощь! — кричал он. — Кто-нибудь, помогите!

Работники фабрики сбежались и окружили Индриди, но не успел никто предложить помощь, как судороги прекратились и Индриди выпалил:

— У ВАС ТОЖЕ БУДЕТ ПРИПАДОК, ЕСЛИ ВЫ ПРОПУСТИТЕ АКЦИЮ НА РЖАНБУРГЕРЫ В ЭТИ ВЫХОДНЫЕ в The Thing!

Выговаривая «акциюнаржанбургерывэтивыходные», он посинел лицом: запрограммированный текст начался до того, как он успел вдохнуть. «Черт побери», — произнес кто-то из рабочих. «Да е мое», — отозвался еще один. «Ну, ничего себе», — пробормотал сотрудник отдела настроения Птицефабрики. Он прекрасно понимал научно-эстетическую базу такой мощной ловушки.

Люди стали возвращаться к своей работе. Индриди лежал в желтой луже, словно выжатая тряпка. Он повернулся лицом в пол и закрыл глаза. Наконец его отнесли на руках в кафетерий. Гримюр принес ему оранжевый комбинезон и кофе, в который незаметно опустил розовую таблетку.

Когда Индриди через час проснулся, Гримюр сидел рядом с ним и набивал трубку.

— Похоже, у вас все кончилось, — сказал он сочувственно.

Индриди ничего не ответил. Он отбросил волосы с лица и снова разразился плачем. Гримюр по-отечески обнял его за плечи.

— Индриди, дружище…

Индриди не отвечал.

— Может, нам кому-нибудь позвонить?

— У меня не было никого ближе Сигрид.

Это была правда. Сигрид оставалась его единственным настоящим другом. У них с Сигрид были общие друзья, но у него самого их и правда не было. Индриди с Сигрид ходили на дружеские посиделки, но там всегда было четное число людей; сам он не позвонил бы никому из этих людей, в отдельности он их просто не знал.

— Мне нужно кому-нибудь позвонить?

Индриди замотал головой.

— Нет, я прямо отсюда поеду на север в LoveDeath, — проговорил он и тут же стал звонить туда. — Здравствуйте, это LoveDeath?

Гримюр взял его за плечи и не дал продолжить звонок.

— Погоди-ка, дружище Индриди, — сказал он. — Переживем. LoveStar найдет тебе идеальную пару, не сомневайся!

Гримюр набрал номер «ВПаре»:

— Здравствуйте, это «ВПаре»? У меня вопрос: будет ли в ближайшее время рассчитан и впарен Индриди Харальдссон?

— Индриди, есть такой, — ответили на том конце. — Отдел iStar отметил его как дурной пример. Его подругу изолировали от него и в ускоренном порядке впарили мужчине из Дании.

— А он сам? Как скоро его самого рассчитают?

Ответ пришел после долгого молчания:

— Вероятность впаривания в течение года — 4 %. По нашим расчетам, его вторая половинка живет в Лаосе. А с Лаосом у нас нет соглашения. И заключено оно будет, скорее всего, не раньше чем после смерти короля Лаоса. Он очень несговорчивый, этот король.

— Да, несговорчивый король в Лаосе, — пробормотал Гримюр. По данным «ВПаре», его вторая половинка также находилась в Лаосе.

Индриди покачал головой и мрачно уставился в окно. Бульдозер уже уничтожил всю растительность на территории вокруг фабрики. Следом приехали самосвалы и вывалили в глину несколько полных кузовов щебня.

— Из-за песцов им приходится расширять фабрику, — извиняющимся тоном проговорил Гримюр. — Наверно, надо было тебе сказать, но тебя не было дома на той неделе.

— И больше вам не нужен садовник?

— Индриди, ты же по образованию веб-дизайнер.

У Индриди опустились руки:

— Тогда я все равно поеду на север. Подам заявку на лавтаназию.

Гримюр стал быстро соображать, как развеселить Индриди и отвлечь от таких мыслей.

— Индриди. Я должен тебе показать одну потрясающую вещь, пока ты не уехал.

— Что за вещь?

— Я хочу тебе раскрыть один секрет, намного интереснее, чем все ржанки и медовые розы. Я тебе покажу это, если ты перестанешь плакать.

Индриди вытер лицо и высморкался. Гримюр сказал ему назидательно:

— Это секретная деятельность, и ты должен мне пообещать, что ни единой живой душе не проболтаешься. Мы работаем с мышами. — Он обернулся. — Сигрун! Можешь подойти сейчас?

Сигрун, ответственная за Отдел опытов с мышами, была бледная, напряженная, с выцветшими серыми глазами. Она провела их к лифту в подвал. Снаружи здание Птицефабрики выглядело не очень большим, но лифт, казалось, едет бесконечно долго. Когда он все же остановился, Сигрун уверенным движением открыла противопожарную дверь, затем отперла замок на следующей, откинула задвижку еще на одной, открыла еще ряд дверей одну за другой и наконец подвела их к раздвижным дверям, которые разъехались сами. Она ввела Индриди в зал, который был заполнен скелетами, черепами и заспиртованными частями тел. А из глубины зала, из сотен клеток, на него смотрело одно и то же знакомое лицо. Индриди никогда не видел ничего подобного. Это было ни на что не похоже, как будто он оказался в сказке.

— Это же… Это же…

— Именно!

Индриди всплеснул руками:

— Это Микки-Маус! Это Микки-Маусы! Вы создали Микки-Мауса, настоящего живого Микки-Мауса!

Микки сидели в клетках и махали ему: каждый ростом чуть больше полметра, с большими глазами и черным носом-пуговкой. Индриди захотелось всех их схватить и прижать к себе. Но он удержался.

— А почему они все белые и красноглазые? — спросил Индриди и подошел к одной из клеток. Микки помахал ему и улыбнулся, и Индриди подвинулся еще ближе.

— Я же исследователь, а это лабораторные мыши. Чего вы ждали? — сухо отозвалась Сигрун.

— По-твоему, эти Микки-Маусы симпатичнее кошек? — спросил Гримюр, глядя в клетки с едва заметным содроганием.

Индриди ответил утвердительно.

— Это любимый проект Отдела настроения. Их задача — захватить рынок кошек и собак, — сказал Гримюр с некоторой тяжестью в голосе.

— А песцы захватят рынок меха, — поддержала Сигрун. — Средневековый песец и наше сотрудничество с Национальным музеем были нужны только для того, чтобы создать хороший имидж проекту и получить устойчивую поддержку в «Э-Демократоре». Теперь мы создаем новый имидж — гуманное производство меха. Одно животное — одна шуба.

— Следующее поколение песцов хотят сделать в форме женской фигуры, — вздохнул Гримюр. — Сэкономят на кройке.

Индриди пробежал глазами по рекламным плакатам на стенах:

Сообщение всплыло на линзе у Симона в тот же момент, когда Сигрид села в автобус и отметилась, что едет на север.

Пока Лавстар порхал от идеи к идее, поглощенный настроением и гламурным блеском отдела iStar, Отдел птиц и бабочек шел своим курсом. iStar создавал себе новый имидж каждые три месяца, а Отдел птиц и бабочек так и не озаботился созданием броского имени или яркого бренда. Орнитологи отдела каждую неделю делали удивительные открытия, a iStar брал плоды их работы и выводил на рынок все более быстрые, компактные и чувствительные устройства для беспроводного человечества. Отдел птиц и бабочек избегал вопросов упаковки и дизайна и вообще всего, что не пригождалось непосредственно в научной работе. А в iStar упаковка была в центре внимания, а все остальное подчинялось ей. Эти два отдела представляли собой непримиримые противоположности, но не могли существовать друг без друга. iStar с наслаждением купался в лучах славы новейших открытий орнитологов, а исследования ученых не в последнюю очередь оплачивались за счет прибыли, которую получала корпорация благодаря стараниям настроенщиков.

В следующем месяце Ямагути и Лавстар стали создавать новое и самое секретное подразделение в империи LoveStar: оно получило название LoveGod. Но это название старались не произносить вслух и никогда не писали на бумаге. О проекте LoveGod знали только несколько самых выдающихся ученых в Отделе птиц и бабочек, руководитель проекта Ямагути и сам Лавстар.

В путь отправились тысячи поисковиков, снабженных тончайшими измерительными приборами, но никто из них не знал в точности, что же они ищут. Чтобы не вызывать подозрений, им было велено обходить с аппаратурой не только церкви, молельные дома, монастыри и мечети, но еще и скоростные развязки, торговые центры, школы, заводы и стадионы. У приборов, которые несли эти люди, не было экранов: нужно было просто нажать на одну кнопочку, и результаты измерений отсылались в центры обработки данных. Индонезийские математики, работавшие над данными, не знали, как их вычисления соотносятся с действительностью. Индийские программисты, которые собирали вычисления математиков, не знали, что представляют собой эти цифры, и не знали, для какой компании выполняют работу. Иванову из LoveDeath знать об этом не полагалось, а Рагнара, руководителя iStar, Ямагути сама распорядилась держать от проекта на максимальном расстоянии.

Заметив этот разрыв между iStar и Отделом птиц и бабочек, Рагнар О. Карлссон принял вызов: новейший продукт секции моды в iStar разозлил Ямагути до потери рассудка, выведя на рынок «стиль птиц и бабочек». Изначально это была «шутка для своих», которую придумало руководство iStar. «Бесформенная линейка» одежды и мебели отражала «непосредственный и свободный» дух Отдела птиц и бабочек. Вместе с этим «стилем без стиля» провозглашалась и новая «философия» дизайна и архитектуры. «Бесформенная» линейка тут же стала хитом и теперь продавалась в тысяче безукоризненно бесформенных фирменных магазинов по всему миру.

Рагнар руководил компанией iStar уже четыре года. Лавстар всегда работал в тесном контакте с руководителями этого подразделения и сходился с ними довольно близко, но они в большинстве своем сгорали на работе за пять — семь лет. Поэтому в последнее время он перестал считать таким уж нужным знакомиться с директорами iStar и плохо знал Рагнара лично, как и его предшественника. Однако это не уменьшало их стараний, наоборот: дистанция как будто заставляла их почитать Лавстара еще больше. И Рагнару удалось заткнуть за пояс всех своих предшественников: ни один настроенщик — ни до него, ни после — не прилагал столь серьезных усилий по расширению империи LoveStar.

Рагнар проводил ежеквартальные встречи, на которых обсуждал положение дел с Ямагути и Лавстаром. В этот раз он был настроен серьезно. Встреча была посвящена возможностям роста корпорации, или, точнее, уменьшению этих возможностей. Лавстар и Ямагути зашли в зал заседаний. На Ямагути были врачебный халат и старые тренировочные брюки; Рагнар ухмыльнулся и похвалил ее «бесформенный лук», и она зарычала в ответ. Он тут же принял серьезный, едва ли не похоронный вид и стал выводить на проектор графики, диаграммы и слайды:

— У меня хорошие новости по бесам, ревушкам и информаторам. Эти системы работают отлично, они достигли значительных результатов и обещают быть столь же успешными в ближайшем будущем. Отдел масс-медиа процветает благодаря большему доступу к нашим продуктам, а компания LoveDeath, как вам известно, вышла на свою максимальную нагрузку. Мы принимаем в работу все то, что нам поставляет смерть, и для настроенщиков работы уже не остается, особенно после того, как медицинские ведомства Европейского союза и Африканского союза наложили запрет на старый метод погребения. С другой стороны, должен признать, что результаты нового исследования iStar среди подобранных идеальных пар очень тревожат. Впаривание имеет более серьезные побочные эффекты, чем мы себе представляли. К сожалению, подобранные пары оказываются практически невосприимчивыми к действиям iStar. Им почти невозможно что-либо продать, поскольку они ни в чем не нуждаются. Положение хуже, чем в парах близнецов, имеющих схожие интересы, и хуже, чем в целевой группе монахов и целевой группе хиппи. Идеальные пары смотрят друг другу в глаза, собирают чернику и гуляют по пляжам. Они даже линзы надевают с неохотой. Им достаточно просто видеть друг друга. Продажи товаров и услуг в районах с высокой плотностью впаренных рухнули, и это не считая того, что стали увольняться нашедшие пару работники розничной торговли. В этих районах также обвалился рынок ревунов и ревушек, а собранные о впаренных данные утратили всякую ценность. Мы проверили обратную связь на рекламу автомобилей, построенную на сексуальных образах, среди недавно впаренного населения. Ее не было. Мы изучили реакцию на вопрос «Вы недовольны своей внешностью?» среди сорокалетних впаренных женщин в весовой категории 100–120 кг. Реакции не было. Мы изучили зону интересов «Любимый человек». Спросили, каким бы респонденты хотели видеть любимого человека. Ответ: таким, какой он есть. «Если бы вы могли что-то в нем изменить, что бы вы изменили?» Ничего — ответили 97,9 %. Если будет продолжаться то, что мы видим сейчас, мировая экономическая система рухнет. Даже если какая-то часть человечества останется без пары вследствие чьей-то преждевременной смерти или гибели от голода в некоторых частях света, все равно эффект от «ВПаре» — как от опиума! Я должен спросить: не стоит ли поднять минимальный возраст впаривания? Есть ли смысл рассчитывать пары настолько идеально? На верном ли мы пути? Вы должны осознать, что наши приоритеты оказались искажены! Может так быть, что счастье — это как раз путь к гибели? Что вы собираетесь с этим делать?

Лавстар немного помолчал, а потом ответил коротко и резко:

— Ничего.

— Ничего? — повторил Рагнар.

— Да.

— Что вы хотите сказать? Надо же что-то сделать!

— Нет. Мы будем ждать.

— Чего?

— Мы будем ждать результатов поиска.

— Какого поиска? — спросил Рагнар и навострил уши.

— Не рассказывайте ему! — воскликнула Ямагути и решительно посмотрела на Лавстара. — Не рассказывайте, почему мы ждем!

Рагнар уставился на Лавстара, а тот немного подумал и произнес:

— LoveGod.

— LoveGod?

Ямагути сжала кулаки под столешницей, но тут Лавстар повернулся к ней:

— Ямагути, расскажите Рагнару про проект LoveGod, ему же все равно придется рано или поздно узнать о нем.

— Я не понимаю, что вы задумали, — сказал Рагнар с растерянным видом.

— Грядет нечто великолепное. Мы еще не знаем, что это, но до той поры мы не собираемся предпринимать никаких радикальных действий.

С этими словами Лавстар вышел из зала заседаний, а Ямагути нехотя стала рассказывать Рагнару о проекте.

«Я считаю, что вы и есть Бог», — сказал Рагнар, и в этот момент Лавстар пробудился от сна. Он сидел в кабинете и ждал. Он больше ничего не мог, только ждать. Он лег на диван и стал смотреть в потолок. Он снова сел за стол и начал рисовать. Откинулся на стуле и стал решать примеры в уме. Было уже поздно останавливать поиск, ведь где-то там, в ночи, идея уже нашла своего человека. Он приставил наблюдение за Рагнаром и пытался следить за всеми его передвижениями, всеми документами и сообщениями.

— Хочешь отправить меня в LoveDeath, господин мой? — переспросил Рагнар, когда Лавстар сообщил ему эту новость. Он не изменился в лице, но голос у него подрагивал.

— Я временно назначаю вас руководителем Отдела настроения в компании LoveDeath, и не называйте меня господином.

— Благодарю за оказанное доверие, но разве мои способности не лучше пригодятся корпорации в iStar, нашем главном подразделении по настроению, или… в LoveGod?

— Вы возьмете на себя Отдел настроения в LoveDeath и будете там заниматься тем, что умеете лучше всего.

— Прости, господин Лавстар, но ты ведь понимаешь, что компании LoveDeath не нужен настроенщик моего уровня? Как руководитель iStar я имею абсолютно полное представление о настроенческой работе всей корпорации и готов поклясться, что в LoveDeath серьезному настроенщику нечего делать. Имидж проекта железобетонный. Никаких вызовов. Поверь мне, расходы на то, чтобы достучаться до той горстки, которая по какой-то причине не выбрала LoveDeath, не оправдаются.

— Найдете себе, чем заняться. Больше об этом ни слова.

За спиной Рагнара показался Иванов, взял его и отвел вниз, в офисы LoveDeath, в маленький пыльный кабинет. Там он сидел и пытался взять себя в руки. Его окружала мебель, так страшно отставшая от моды, что с каждой минутой, проведенной среди этого ужаса, ему все больше казалось, что еще чуть-чуть — и он перестанет быть самим собой. Он оказался вдали от того блеска, который окружал «ВПаре», вдали от беспроводных новинок, на глаза не попадались симпатичные люди, далеко позади остались костюмы и секс, девочки и быстрые машины. Отдел настроения в LoveDeath был по большей части автоматизирован и компьютеризирован, а те немногие, кто там работал, успели настолько выгореть, что проводили мозговые штурмы, даже когда им нужно было всего лишь написать стандартное свидетельство о смерти. Рагнару казалось, будто он попал в дом призрения, когда он сидел с этими недоумками за круглым столом и обдумывал, какую новую игрушку будет дарить детям кролик Некроля.

Настроенщикам лучше всего жилось на высокой скорости, среди новинок, в стимулирующей среде и на фоне спуртов роста, а в LoveDeath царили стабильность и спокойствие. В компании все было как на верфи в Гданьске, на таможенном посту или на электростанции, и Рагнар не знал, как убить время. Вокруг него мерцали старые экраны, на которых бесконечно повторялись кадры давно ушедшего настроения первых золотых лет. Они все время показывали первые запуски и тех давно забытых звезд. Это, как говорили в iStar, было настроение смерти.

Но несмотря ни на что на следующей встрече с Лавстаром Рагнару удавалось сохранять спокойный и смиренный вид. Он чувствовал себя униженным, но старался этого не показывать.

— Я понимаю, господин мой, — сказал он. — Ты испытываешь меня. Ты проверяешь, каков я на самом деле, прежде чем сделать меня своей правой рукой. Ты запираешь мои идеи внутри, чтобы они слились в атомное ядро, которое ты потом расколешь и высвободишь из-под спуда, когда LoveGod воплотится в жизнь.

Шли месяцы, Рагнар становился все заметнее, а Лавстару никак не удавалось его остановить. Его лицо было повсюду. Небоскребы строились, мертвецов запускали в «пояс миллиона звезд», а Иванов то и дело нахваливал Рагнара. «Прекрасный парень наш Рагнар! Чтоб мне провалиться, если это не твой преемник!» — говорил он Лавстару.

Однажды Рагнар попросил Лавстара и Ямагути спуститься к нему в офис LoveDeath. Их там встретил Иванов. Его было не узнать: вместо старого костюма на нем была невразумительная комбинация из чего попало. Увидев кабинет, недавно обставленный по той же «бесформенной моде», Ямагути выругалась. Из стен торчали провода и трубы, которые служили только одной цели — подчеркнуть, как здесь все бесстильно и натурально. На стенах висели фотографии и чертежи строящихся небоскребов компании: Буэнос-Айрес, Гонконг, Петербург, Рим…

— Рагнар собирается объявить новую кампанию LoveDeath, — сказал Иванов. — Предупреждаю. Она немного переходит границы дозволенного, но ведь мир с каждым днем становится все жестче, а это значит, что нужно заходить дальше. Рагнар, пожалуйста, начинайте.

— Добрый день, — сказал Рагнар и подобострастно кивнул Лавстару. — Праздник Миллиона Звезд полностью подготовлен и ждет своего часа. Но, как вы знаете, не все партнеры компании LoveDeath оплатили счета в срок. За последний квартал наше подразделение добилось лишь 17-процентной прибыли, то есть чуть меньше 9980 миллиардов. У нас остается слишком много не оплаченных требований. Объяснений этому может быть много. Например, мы не стали выселять одиноких вдов со съемных квартир, и это решение, на мой взгляд, стоило нам больших проблем. Кроме того, нам доставляет трудности контрабанда. В наши офисы по всему миру подбрасывают тела бездомных и нищих, и чаще всего мы разрешаем отправлять их в космос вместе с прочими, и особенно с тех пор, как мы стали собирать «пояс миллиона звезд». Я считаю, что пришло время занять более жесткую позицию. Люди уже принимают LoveDeath как должное.

Лавстар, казалось, даже не слушал. Он рисовал на листе бумаги какие-то узоры.

— Вы же не собираетесь снова разрешить погребения? — спросила Ямагути, не скрывая отвращения.

— Нет, — ответил Рагнар. — Вот видео к следующей кампании, — продолжил он и запустил рекламный ролик.

В его первой сцене огромные желтые грузовики ехали вереницей по песчаной пустоши и потом по проселку через лавовое поле Оудаудахрёйн. На вид была осень, все серое, на земле иней. Картинка была размытая, словно транслировалась через чумную видеомуху. Грузовики проехали мимо заборов и перекрестков, пересекли ручеек, питавший ледниковое озерцо, и стали забираться на крутой склон. И тут впервые стало видно, что они везут. Ямагути, увидев, что лежит в грузовиках, побледнела.

— Это невыносимо! Пожалуйста, отключите! — Она зажмурилась и еще раз вскрикнула: — Выключите!

Иванов улыбнулся:

— Я же говорил, что новая кампания заходит далеко.

— А что такого? — спросил Рагнар. — Мертвые есть мертвые.

Чумная муха летела вслед за колонной грузовиков через лавовое поле, под дождем и градом, и теперь их груз был все время на виду, а когда грузовик наезжал на бугор, груз подскакивал, и в воздух взлетали обмякшие руки и ноги.

— Смотрите! Там что-то упало!

С грузовика действительно что-то упало. Оно лежало в рытвине от колес, голое и мертвенно-белое, а грузовики, не сбавляя хода, неслись дальше и вдавливали его в грунт дороги. На валуны рядом стали садиться вороны, ожидая, когда смогут урвать кусок плоти.

— Стойте! — закричала Ямагути. — Это настоящие кадры? Это настоящие трупы?

Колонна ехала дальше и наконец встала на краю кальдеры Вити — Пекла, что у озера Эскьюватн. Там грузовики стали по одному подъезжать задом к обрыву и сбрасывать свой груз в кипящую сернистую жижу.

— А где туристы? Где купающиеся в озере?

Грузовики все подъезжали, они сбрасывали все новые и новые тела, и те тонули сразу или недолго держались на поверхности, но кое-где из жижи оставались торчать руки, ноги и головы с разинутыми ртами.

Ямагути побелела.

— Это самое ужасное, что я видела в жизни! Это подлинные кадры, Рагнар? Я требую ответа. Это подлинные кадры?

— Мне очень нравится, — сказал Рагнар, и его глаза заблестели.

Теперь грузовики на экране ехали по склону черной волнистой горы. Промелькнул общий план, и стало понятно, что это вулкан Гекла. На вершине был пробит кратер, и в нем, как в ране, бурлила и набухала красная лава. Здесь повторилась та же сцена. Грузовики сбрасывали безжизненный груз в кипящую лаву, а поверх шел текст:

LoveGod превратился в скорый поезд, который несся вперед на всех парах, и тормозить уже не имело смысла. Идею не остановит ничто, и Лавстару казалось, что он и сам стоит на рельсах. Если он прервет поиск, то место, куда сходятся молитвы, без сомнений, найдет кто-то другой. Техника для этого имелась. Кольцо сжималось. Начальнику поисковой группы казалось, что он уже ощущает присутствие самого Бога:

— Похоже, он живет с другой скоростью. Он, наверно, видит, как движется свет. Один день для него — как тысяча лет. В его глазах мы движемся медленнее, чем в наших глазах растет трава. Он очевидно передвигается, как волна. Для него каждая секунда — это четыре целых и две десятых суток. Он может быть сейчас тут, а теперь в Африке, а теперь снова тут. Для нас три секунды. Для него двенадцать дней. По нашим меркам, он может быть одновременно везде.

Лавстар заперся на самом верху башни своего комплекса и зашептал в открытое окно:

— Это не моя идея. Не я хотел становиться Богом. — Он смотрел, как в потоке воздуха вдоль подсвеченного прожекторами склона поднимаются во́роны.

Он попытался заснуть, но тут же, вздрогнув, проснулся и огляделся.

— Кто здесь? — Он прошелся туда-обратно. Поискал под кроватью. Зажег свет в ванной. Там были зеркальные стены друг напротив друга, так что он отражался в зеркале, которое отражалось в зеркале, и превращался в два бесконечных ряда, исчезавших в необозримости.

«Я первый в ряду, и я же последний, — подумал он, и у него пошли мурашки. — Я тот, кто есть, и был, и будет». Он прищурился, пытаясь разглядеть, где кончается ряд зеркал, но, насколько хватало глаз, ему было видно только, как в глубине кто-то стоит и глядит на него. Он побежал в спальню и нащупал под кроватью полевой бинокль, вернулся, поднес к глазам и увидел, что оттуда на него кто-то смотрит! Он взвизгнул, бросил бинокль в угол и снова стал смотреть на тысячеликие ряды себя самого. В спину дохнуло холодом. Он развернулся к зеркалу за спиной и закричал в его глубину:

— Эй! Кто здесь? Кто ты такой? Чего от меня хочешь? Почему это я должен был тебя найти? Почему только мне удалось познать твои пути?

Ответа не было, молитва не была услышана. И каждый день приходили новые сообщения:

— Кольцо сужается!

«Кольцо — это петля», — думал про себя Лавстар.

Ямагути ждала Лавстара в дверях.

— Самолет ждет, — сказала она. — Ты готов?

— А как тут подготовишься? — пробормотал Лавстар и надел куртку. Он окинул взглядом долину. Из хуторского домика поднимался дымок, в озере Хрёйнсватн отражались горы.

— Красивая у нас долина? Правда же? — спросил Лавстар.

— Да, красивая.

— Когда я ее купил, тут было не так красиво.

— Да, — согласилась Ямагути. — Самолет ждет, встретимся на борту через пять минут.

Лавстар в волнении прошелся по кабинету, а потом спустился на лифте и двинулся к стартовой площадке. Там его поджидал Иванов. У него было пепельно-серое лицо, и он размахивал кулаком.

— Вы меня предали! Отчего вы мне не рассказывали? — кричал он, дрожа от гнева.

— Я не знаю, о чем вы, позже поговорим, — отрезал Лавстар и поспешил к самолету.

— Я дознался, что будет в небоскребах! — крикнул Иванов ему вслед. — Они пустые! Зияющие пустоты! Голые своды!! И в каждом на северной стене звезда!!!

Лавстар зажал уши и ускорил шаг. Иванов остался далеко позади, но продолжал кричать еще громче:

— На северной стене каждого небоскреба — звезда! На полу посредине — звезда! С потолка свисает звезда! это тысяча огромных храмов! В них будут поклоняться Лавстару!!! Их построили во славу тебя, Лавстар! Ты знал об этом? Новость уже пошла по миру. Куда же ты? Где Рагнар? Из-за чего на самом деле будет Праздник?

Лавстар ступил на борт самолета. В последнем ряду кресел сидела Ямагути и ждала его. Она встала, подошла к нему, взяла за руки и поцеловала в лоб.

— Счастливого пути, — сказала она. — Береги себя.

— А ты не полетишь? — спросил он.

— Тебя там встретит начальник группы, — сказала она. Потом заглянула ему в глаза, протянула сложенный листок бумаги и пошла к дверям, обернувшись один раз на прощание.

Самолет взмыл в воздух. Лавстар раскрыл листок и прочитал:

Самолет приземлился на старом военном аэродроме в пустыне Mora на севере Кении. Там ждала поисковая группа на трех вертолетах; поднявшись над бесконечными волнами песка, они доставили Лавстара ближе к его цели. Вертолеты опустились на землю в пяти километрах от того самого пня; там уже ждали джипы, на которых группа промчалась по негостеприимной, продуваемой всеми ветрами равнине и подъехала к маленькой и убогой деревне. На ее окраине выстроились вооруженные охранники: они сторожили пень и не подпускали местных. У самого пня сидел, прислонившись к нему, какой-то ребенок.

— Ребенок тут с утра, — сказал начальник группы. — В деревне его никто не знает. Откуда он взялся, мы не понимаем.

Ребенок прятал что-то в руках. Приборы показывали, что все молитвы мира сходятся точно к нему в ладони. Лавстар обошел ребенка и пень, держась на почтительном расстоянии, и сам измерил волны. Никаких сомнений, все так. Он положил измерительный прибор на песок: больше уже не потребуется. Посмотрел на небо: синее, никаких признаков грозы. Ребенок спокойно сидел у пня и смотрел на то, что держал в ладонях. Лавстар сделал к нему шаг, но тут же остановился, потому что ребенок поднял взгляд. У него скрутило желудок, все происходило слишком быстро. Он недостаточно обдумал свои дальнейшие действия: слишком мало времени было в самолете. «Все корабли плывут со скоростью души», — подумал он, опустил взгляд к земле и не увидел собственной тени. Внезапно ему почудилось, что он обогнал свою душу и должен ее подождать. Он оглянулся, как будто ища ее за собой, но не нашел ее. Позади были только острые взгляды вооруженных охранников и страх или, может быть, скорбь в глазах местных жителей. Прямо в глаза Лавстару смотрела седая женщина с ребенком на руках. «Не надо, — говорил ее взгляд. — Не надо!»

Лавстар посмотрел на вспотевшего начальника поисковиков. Пути назад не было. Он нерешительно шагнул вперед еще раз, чувствуя, что каждый шаг нужно отмеривать. Его доставили в средоточие мира на тройной скорости звука, а потом подвезли прямо к этому пню, будто к окошку заказов автокафе. Это как-то неправильно, слишком просто, у него еще не отошли затекшие в самолете ноги; такое не должно даваться легко. Все равно что покорить гору на машине. Ему подумалось: может быть, надо вернуться назад и пройти весь путь пешком, как странствующий паломник, говорить со стариками, детьми, отроками, блудницами, мытарями и нищими, спать под открытым небом с пастухами и прирастать мудростью и ученостью, — но было уже поздно. Место найдено, и вряд ли этот ребенок будет здесь ждать вечно. Он двинулся к ребенку, осторожно ступая, словно по тонкому льду. Он преодолел так половину пути и внезапно остановился, как будто передумав. Снял куртку и ботинки. Песок был горячий, солнце жгло. Теперь ребенок был лучше виден, и Лавстару показалось, что он его узнает. Он двинулся дальше — осторожно, как подходят к злой собаке.

— Привет, — произнес Лавстар нерешительно.

Ребенок посмотрел на него, но не ответил.

— Что это у тебя?

Ребенок раскрыл ладонь. На ней лежало семечко.

— Можно посмотреть? — спросил Лавстар дрожащим голосом.

Ребенок покачал головой.

— А почему нельзя? — спросил Лавстар.

— Я его охраняю.

— От кого?

— От тебя, — сказал ребенок.

— Нет-нет, не может такого быть, — возразил Лавстар.

— А что ты хочешь с ним сделать?

— Я сам буду его охранять, а ты сможешь пойти поиграть.

— А мы играем? — спросил ребенок и улыбнулся, но улыбка не доходила до глаз. — Тогда ты будешь водить.

— Что?

— Вот! Тебе водить! — Ребенок дотронулся до него рукой, в которой прятал семечко.

Лавстар закричал, потому что сквозь его тело что-то прогрохотало, как молния, следом прокатился устрашающий шум, похожий на гул бурного потока, а потом раскрылись хляби, и через него понеслись бесчисленные голоса, шепоты, плачи и мольбы, сто тысяч голосов, как будто град по жестяной крыше, сто миллионов голосов, перебивая друг друга, проносились сквозь него, отдаваясь в голове эхом, так что он не разбирал ни единого слова, не понимал языков, ведь они все звучали одновременно, а иногда то один голос колол его, словно иглой, то другой прокатывался по сердцу, как жгучее стрекало медузы, и он корчился, а еще тысяча голосов разом жалила его, словно пчелиный рой, наполняя сердце болью, тоской и скорбью, а водопад слов продолжал обрушиваться в него, крутя его сердце, как мельничное колесо, силой плачущих наперебой голосов, которым он не мог ответить, которых не мог утешить, потому что они были неостановимы и неслись бесконечно, старые голоса, надтреснутые голоса, детские голоса, чистые, как родник, а потом смешивались в один глинисто-бурый поток, в ледниковый ручей, набухающий темной водой после оттепели, и у него на лбу выступал пот, словно брызги воды, а из глаз текло, как из решета, и казалось, что водопад никогда не перестанет греметь, потому что пусть прикосновение длилось всего один миг, но каждый день его был как тысяча лет, а значит, поток рвался сквозь него сто часов, и все это время боль в груди была такой неописуемо сильной, что он бы умер, если бы не хватался крепко за то единственное чувство, что несли с собой все эти голоса: надежду.

— Ты не будешь играть? — спросил ребенок.

Лавстар едва дышал, не понимая, что случилось. Его грудь как будто налилась свинцом. Прошла всего секунда. Неподалеку стояли люди, словно ничего не произошло. Весь мир остался на месте. Он вытер пот и слезы с лица.

— Ты все еще хочешь это семечко? — спросил ребенок.

Лавстару в глаза капал пот, он смахнул капли и посмотрел на солнце. На горизонте кроваво-красными искрами переливался «пояс миллиона звезд».

Ребенок посмотрел в противоположную сторону. И указал на восток:

— Ты его получишь, если отдашь мне звезду.

Лавстар посмотрел на восток и узнал звезду, стоявшую низко над иссеченными песком горами. Это была его звезда, LoveStar, которая первой появлялась на вечернем небе. Он посмотрел на семя в протянутой руке ребенка и кивнул. Он ничего не сказал, только кивнул, порылся в карманах и достал листок Ямагути. На его обороте он начертил тремя линиями горы и пустыню. В небе нарисовал одну звезду. И написал ниже: «Звезда LoveStar, которая светит из облаков, принадлежит этому ребенку».

Ребенок переложил семечко на ладонь Лавстару, и мир перед его глазами вздрогнул. Ребенок убежал куда-то. Исчез. Нет, остался за спиной, замер в движении, а Лавстар стал обходить его, потому что этот ребенок напомнил ему мальчика, которого он знал в детстве, напомнил старую фотографию бабушки, ребенок выглядел в точности как его дочь и одновременно как старик… но он не закончил мысль, потому что внезапно утратил власть над временем. Справа время остановилось, и в небе зависла птица — но под ней вырос и разрушился дом, потом вырос и развалился другой, а вокруг взрослели и склонялись под тяжестью лет люди, росли и увядали цветы, тянулись вверх и падали от гнили деревья, — а птица все так же висела в воздухе. Небо затянули облака, а солнце носилось по небу круг за кругом за кругом, как будто земля была голубым кулаком, а солнце — желтым камнем в крутящейся праще, а потом из него выкатился ледник, словно белый корабль, и смел все на своем пути, отправив города и дороги, горы и аэродромы в глубину моря. С его кромки над водой откалывались айсберги, заполняя мир до горизонта, и лед покрыл всю землю, которая побелела, как сжатый кулак, и все крутила солнце в праще, так что дни мелькали, как вспышки света на танцполе, и вот ледник отступил и волны стали бить в берега и бить в берега и бить в берега, и не осталось ничего — ни машин, ни домов, и наконец рука отпустила пращу и солнце улетело в космос, превратилось в маленькую тусклую звездочку, и настал мрак.

Лавстар стоял среди пустыни. Ребенок уставился на него глазами, которые казались то голубыми, то карими, то зелеными, и семечко упало Лавстару в ладонь всего одно мгновение назад. Ему казалось, что он видел этого ребенка раньше, но он не мог понять где.

«Прадедушка, — подумал Лавстар. — Этот ребенок совсем как я».

Ребенок пошел босиком по песчаному морю, преодолевая его волны, пока его голова не скрылась совсем за очередным гребнем.

Черная, словно солнце.

У Сигрид и Пера было назначено свидание в 8 вечера в маленьком кафе в верхней части скальной стены комплекса, с видом на озеро Хрёйнсватн. С этого момента жизнь Сигрид должна была перемениться раз и навсегда. Она надела белое платье, поднялась на лифте и села за столик, откуда лучше всего было видно гнездо соколов на каменном уступе под окном. Немного подросшие птенцы пищали, но тут вернулась их мать, неся в клюве куропатку-тундрянку. Малыши жадно разорвали добычу на куски.

Сигрид ждала, стрелка часов приближалась к восьми. Она ничего не ела по дороге и сейчас уже сильно проголодалась. Официант принес ей записку от Пера: тот немножечко опаздывал, — и тогда Сигрид решила воспользоваться шведским столом и поесть. За столиками повсюду сидели пары. Они громко разговаривали, как на птичьем базаре, и повадки в каждой паре были странно похожими.

— Вам что-нибудь предложить? — спросил официант у молодого мужчины и женщины постарше, сидевших за соседним столиком. Женщина была полноватая, с черными волосами и неожиданно ясными, красивыми глазами. Явно недавно впаренные. Для развлечения Сигрид стала гадать, откуда эти двое. «Она, скорее всего, из Греции или Турции, он, вероятно, бельгиец». Они обсуждали процесс фотосинтеза на плохом английском, и молодой человек, судя по всему, был так остроумен, что женщина все время вскрикивала, заразительно смеясь, и он присоединялся к ней. Сигрид не понимала, что в этом такого смешного, но было очевидно, что половина юмора крылась между слов.

Официант откашлялся.

— Вам что-нибудь предложить? — повторил он.

— У вас еще такие есть? — спросила женщина, со смехом указывая на своего спутника. — Мне, пожалуйста, такого же на закуску, еще одного на второе и еще одного на десерт!

— Может быть, нам все же поесть чего-нибудь? — спросил мужчина, утирая слезы.

— Может быть, — ответила она и высунула язык, и они продолжили свой «фотосинтез» и занимались им довольно долго, пока наконец официант снова их не прервал:

— Если вы не желаете заказывать, я должен попросить вас освободить столик и вернуться в номер.

— Тебе чего-нибудь хочется? — спросил молодой мужчина и заглянул спутнице в глаза.

— Да, хочется, — прошептала она и сделала глубокий вдох. Затем они встали и исчезли в коридоре.

Сигрид сидела в кафе и грызла куропатку во фритюре. Она вспоминала анекдоты, чтобы было чем «сломать лед» и рассмешить Пера. Вспоминалось такое: «Одна моя здешняя знакомая однажды пошла к окулисту в Дании. Когда он спросил, на что она жалуется, она ответила: Jeg tror jeg er fjernsyn».

— Jeg tror jeg er fjernsyn, — попробовала произнести Сигрид. Она взглянула на часы: было восемь часов десять минут, на долину наползали вечерние сумерки. Тут она увидела, как в зал вошел какой-то мужчина. Сомнений не оставалось. Это был Пер Мёллер! Тем более что на нем был синий костюм, а под костюмом желтая футболка с надписью «Пер Мёллер». Он был симпатичнее, чем ей казалось, но, похоже, чувствовал себя в кафе неловко и оглядывал посетителей — очевидно, в поисках своей идеальной пары. Сигрид встала, поправила платье и попыталась улыбнуться. Пер тоже улыбнулся, подошел и извинился за опоздание.

— Have you spist?[25] — спросил он. (К этому моменту в нашей истории датский язык успел основательно разрушиться, поэтому сказанное на нем далее будет даваться в переводе).

— Ja, jeg var så sulten[26], — ответила она.

Пер уселся напротив нее. На нем были очки с зеркальным покрытием, поэтому вместо его глаз она видела только отражение своих.

— Хорошо, — сказал он и затравленно огляделся.

— Что-то не так?

Пер закинул в рот жареную картофелину и слизал соус с указательного пальца.

— Все отлично, — ответил он, но вид у него все равно оставался напряженный. — Все прекрасно. Важнейший день в жизни. Просто это необычно — наконец встретить тебя, — добавил он и забарабанил пальцами по столу. — Только музыку надо бы получше.

Он вскочил, сбегал к бару — и вскоре из колонок зазвучала любимая песня Сигрид: кавер The Cones на ту самую песню битлов, которую в свое время прославил кавер Boyz. Когда Пер вернулся, Сигрид была в восхищении.

— Это же моя любимая песня! — сказала она и улыбнулась.

Пер улыбнулся и вильнул всем телом:

— И моя тоже. Я впервые ее услышал на Сицилии.

— Я тоже была на Сицилии! — воскликнула Сигрид. — А где именно ты был?

— Ах, Сицилия, что за прекрасное место, — сказал Пер.

На несколько секунд повисло неловкое молчание. Пер несколько раз прокашлялся. Сигрид задумалась, что сказать, и вспомнила, что у нее есть в запасе анекдот. «Der var engang en pige…»[27]

Пер смотрел на нее без выражения. Сигрид покраснела.

— Ну понимаешь, на исландском fjarsýnn — это дальнозоркий, звучит прямо как на датском fjernsyn. Понимаешь? И у нее получилось «Мне кажется, я телевизор».

Пер снова забарабанил пальцами по столу:

— Я, пожалуй, возьму øднø пивø[28], чтобы расслабиться. — Он отошел к бару и там опрокинул две бутылки пива подряд. Вернулся он немного более спокойный. Сел напротив Сигрид и протянул ей руку.

— Можно посмотреть твою руку, Сигрид?

Сигрид застенчиво протянула свою. Пер вытянул средний палец и стал поглаживать ее. Все его внимание оказалось поглощено этим процессом, и он не заметил, как странно Сигрид на него смотрит.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Он вздрогнул, отдернул руку и сказал напряженным голосом:

— Мне прøстø так нравится тереться пальцами. — Он вспотел. — Наверно, мне надо еще øднø пивø.

Уже начинало смеркаться, и надежды на то, что Индриди найдет Сигрид, почти не оставалось. На часах было почти полдевятого — слишком поздно. В тишине предосеннего вечера пели ржанки, мычали коровы, вдали напевал пастух; Индриди совершенно выбился из сил. Где-то глубоко в недрах этих высоких скал его солнечно-прекрасная Сигрид встретилась с Пером Мёллером. Из-за облаков сияла звезда Лавстара. Время от времени космодром LoveDeath за горой Хрёйндранги озарялся вспышками, которые высвечивали контуры пика, острые и колкие, словно нож в сердце Индриди. За вспышками накатывал грохот, разносившийся по долине эхом, похожим на тяжкие рыдания. Долину накрыл туман, в лицо дохнуло росой от запуска ракеты. Индриди спустился с холмика и побрел в сторону горы по маленькой лощинке, в которой между камней и заросших травой берегов пробивался ручеек, питавший маленькое озерцо; он понуро шел вдоль ручья, пока не добрался до скальной стены. Наверно, он никогда еще так не плакал с самого дня возрождения. Он мог заплакать, только если поранится до крови. А теперь ему было невыносимо плохо, и из сердца толчками хлестала печаль.

Гримюр стоял на остекленном мостике и разглядывал черную шапку облаков над вершиной Эсьи. Он никогда еще не видел на горе черную шапку. Белая шапка называется «кучевое облако», говорила ему бабушка, и образуется, когда ветер северный. А какой ветер приносит черное облако?

Ему пришло сообщение от охранного предприятия:

На площади Лайкьярторг сидела женщина и ждала автобуса. На часах было 21.20. Она уже долго — около двух недель — ждала подходящего автобуса, сверяясь с «Печалькой».

— Что бы случилось, если бы я села на 113-й в 20.56?

— Вы бы погибли.

— Каким образом?

— Рухнул бы весь мир.

Женщину охватило неописуемо утешительное чувство. Задышалось легче. «Как хорошо, — подумала она, — хорошо, что я не села в автобус в 20.56. Я спасла мир». Она с радостью разглядывала людей вокруг, продолжавших заниматься своими повседневными делами. «Мир бы погиб, если бы я села на 113-й, но никто не думает сказать мне спасибо», — думала она, оглядываясь в надежде, не найдется ли где-то рядом недоеденная сосиска. Она залезла под лавочку и потянулась к завалявшейся там банке от газировки, а когда подняла взгляд, то увидела, что над ней склоняется какой-то мужчина в темном костюме. За ним торчал тощий подросток.

— Ты поедешь с нами. Хватит уже. Едем сейчас же.

Женщина обезумела от ужаса и затрясла головой.

— Нет! — сказала она и вцепилась руками в лавку. — Нет, не поеду.

— Мамочка, поедем с нами. Все хорошо. Мы о тебе позаботимся.

— Нет! Весь мир может погибнуть.

— Ну что ты, что ты. Тебе нужно отдохнуть, тебе нужно вымыться и переодеться в чистое. Мы поедем очень осторожно.

Женщина зажмурилась и, рыдая, снова затрясла головой:

— Нет, вы не понимаете. Мне нельзя бередить мир! Нельзя бередить мир!!!

Мужчина кивнул подростку, они взяли женщину под локти и повели к 113-му. Она сопротивлялась изо всех сил, кричала и брыкалась, но им все же удалось затащить ее в автобус. Они сели на последнее сиденье, один слева, другой справа от нее, и крепко ее держали, пока автобус не тронулся. Тогда она перестала бороться.

— Теперь мы поедем домой, мамочка, — сказал мужчина, когда автобус покатился по проспекту Миклюбрёйт.

— Вы не знаете, что творите, — проговорила она, всхлипывая. — Вам тоже нельзя бередить мир! Нельзя бередить…

— Праздник Миллиона Звезд! — одновременно выкрикнули все пассажиры.

Все завороженно уставились на красные точки на небе, которые стали срываться и падать на землю, а женщина закрыла глаза.

— Я же вам говорила, что мир погибнет! Я говорила!

Лавстар сидел в самолете, держа семечко на ладони. Расчетное время посадки было через двадцать минут, но он утратил всякое представление о времени. Ему казалось, что самолет то рассекает воздух в семь раз быстрее звука, то висит на месте. Тогда все замолкало и воздух насыщался плотной глухой тишиной, а винты самолета крутились не быстрее мельницы при слабом ветерке. Он выглянул в иллюминатор: в воздухе висела ледяная пыль, и иней нарастал на крыльях, как будто ягель, и оседал на стеклах, как если бы на них кто-то дышал. Лавстар захотел подбодрить себя вслух, но вышел только протяжный стон: «мммм». Он обнаружил маленький участок не затянутого инеем стекла и стал смотреть через него на землю, на лунно-серую пустошь, а крылья тем временем все обрастали ягелем — но тут время снова пошло, иней мгновенно растаял, а сам Лавстар завопил:

— Праздник Миллиона Звезд!

Его всего передернуло, и семечко выпало на пол. Он упал на четвереньки и в отчаянии принялся его искать. «Как он посмел заставить меня реветь его лозунг?» — произнес он, давясь рыданием, и стал шарить под столиком. Наконец он заприметил семечко, как можно осторожнее подхватил его и вздохнул с облегчением. Он стал разглядывать семечко на ладони: оно посерело и больше не трепетало. «Может быть, оно уже умерло», — подумал он, пугаясь все больше. Как это: на глазах всего мира он выйдет из самолета с мертвым семечком в руке! Он должен был убедиться, что семечко живое, и для этого направил в него молитву, плотно сложив руки: «Боже милостивый, не дай этому семени погибнуть», — но семечко не стало вновь дрожать. Он сжал зубы и огляделся. Нужно было какое-то подтверждение. «Может быть, надо говорить “ты, кто еси в том месте”?» — подумал он и содрогнулся от этой мысли, но проверить было необходимо. Нужно было понять, что произойдет в таком случае. И вот он закрыл глаза, сложил руки в молитве и произнес горячо, изо всех душевных сил, обращаясь к тому, кто держит семечко: «Милостивый Лавстар, не дай этому семени погибнуть». Молитва раздавалась гулко, как в большом пустом пространстве, и прокатилась эхом у него в голове, а потом у него как будто замкнуло сердце, его стрелой пронзила боль, а пульс на мгновение остановился. Лавстар хватал ртом воздух и держался за грудь. «Странно, — подумал он. — Сердце начинаешь чувствовать, только когда оно перестает биться».

Когда он открыл глаза, самолет заливали алые лучи. Он прищурился, выглянул наружу и увидел, что все небо было испещрено красными точками, так что земля внизу казалась уже не лунно-серой, а огненно-красной; самолет снижался.

Время остановилось, доли секунды превратились в часы. Лавстару слышался тяжкий гул, словно затяжной гром, словно бездонный бас. Из иллюминаторов вдруг пропал свет, а самолет медленно перевернулся брюхом вверх — так медленно, что Лавстар без труда смог отследить это движение. Он прислушался внимательнее и разобрал, что звучавший гул — это очень замедленный шум. Самолет летел спиной вниз, но Лавстар встал и спокойно прошел в носовую часть, открыл дверь в кабину пилотов — но там не было ничего. Перед его глазами было только зияющее черное небо, нет, бесконечно зияющее красное небо, усыпанное горящими телами, как будто подвешенными на одной веревке, все на одной высоте; это одно из них только что сорвалось и оторвало кабину пилотов от его личного самолета. Он опустил взгляд вниз, на красно-белый ледник, и понял, что полет окончится именно там. Поэтому он сжал семечко покрепче в кулаке и шагнул в ночь.

Он падал на землю, как снежинка в пургу, и хотя сопротивление воздуха угрожало сорвать с него одежду, он не чувствовал холода, потому что каждая доля секунды длилась целый час, и за десять часов вся его жизнь пробежала перед его глазами, словно проявляющаяся пленка. Когда он ударился о ледник, он не почувствовал ничего. Сигналы боли не проникали в его мозг через сломанный позвоночник. Он посмотрел вверх и задумался: с какой же высоты он упал, — потом увидел, как из-за облака падающих тел светит его звезда, но не подозревал, что у него оторвана нога, лопнула печень и разорвалось сердце. Звезда Лавстара тускло мигнула и погасла. «Вот еще кто-то умер», — подумал Лавстар и крепче сжал семечко в кулаке.

«Праздник Миллиона Звезд!» — проревел весь мир в один голос. В каждом доме, в каждой деревне и в каждом городе люди выкрикивали одни и те же слова. Они звучали в коридорах психбольниц, раздавались эхом в палатах родильных домов, гремели в залах заседаний парламентов и в директорских кабинетах корпораций, их произносили даже воры-домушники и наемные убийцы на задании. «Праздник Миллиона Звезд!» — раздавалось из уст дикторов новостей, ведущих ток-шоу, бессимптомных рекламных носителей, ревунов, спортсменов и уличных музыкантов. Об этом стонали женщины в момент оргазма и кричали мужчины, просившие пощады в бою, эти слова произносили умирающие. «Праздник Миллиона Звезд!» — выкрикивали спящие и через мгновение просыпались в мертвой тишине. Весь мир выглядывал в окна, высыпал на улицы, поднимался на крыши — и смотрел в небо, будь то день или ночь, облачно или ясно, дождь или буря. Мир замер в молчании, ожидая Праздника Миллиона Звезд. Не было слышно ни звука: ни шепота, ни вздоха, ни свиста, ни пения, — и тут на небе проступили миллионы красных точек.

Тела не сгорали мгновенно, одной вспышкой, а летели вниз, пылая алым пламенем, и такой красоты мир еще не видел никогда. Все шло по плану отдела настроения LoveDeath: тела набирали скорость в падении и продолжали гореть, их пламя стало желтым, как огонек свечи, а за ними по небу тянулись огненные росчерки, как золотой дождь, — и по всей планете стали раздаваться возгласы восхищения.

Когда прошло четыре минуты, тела засияли зеленым огнем, потом голубовато-белым, как пламя сварочного аппарата, и наконец слепяще-белым, ярче и чище самого солнца. И вот по тысяче солнц зажглось над головой каждого жителя Земли, покрывая небесный свод с востока на запад и с севера на юг, и людей залило чистым белым светом, так что никто больше не отбрасывал тени. Солнца сияли во всю мощь и неслись к Земле со скоростью 30 тысяч километров в час.

Закрыл глаза Симон, закрыл глаза Пер, закрыла глаза Ямагути, за ними Гримюр с Птицефабрики, за ними все люди на Земле. Многие ложились лицом вниз, отворачивались от света, смотрели под ноги. В этот момент стали раздаваться первые взрывы. Громкие, тяжкие, страшные удары — но никто не мог разглядеть, что это взрывается, потому что свет ослеплял даже сквозь сомкнутые веки.

Началось то, чего настроенщики рассчитать не смогли. Погребальные одеяния оказались такими толстыми, что не сгорали полностью. Они нагревались, как противни в печи, а внутри них кипела, бурлила и испарялась человеческая плоть. И когда 80-килограммовые тела падали с высоты 10 тысяч метров и врезались в землю на скорости 30 тысяч километров в час, высвобождалась энергия как при разрыве ядерной бомбы средней величины.

Когда сто миллионов несгоревших тел одновременно рухнули на землю, раздался грохот неописуемой мощи. Произошло землетрясение такой силы, какого еще никогда не было с самого появления человечества. Тела старушек — божьих одуванчиков с треском проламывались через семидесятиэтажные небоскребы и взрывались среди их фундаментов. Горящие тела все падали и падали, рушились дома, взрывались дворцы, разгорались пожары, которые уничтожали леса и урожаи по всей Земле. Тела пробили стеклянную стену и скальную скорлупу комплекса в Экснадале. Они обрушили статую Йоуна Сигурдссона в столице и мавзолей под горой Кейлир, разнесли новые святилища Лавстара в городах мира. Трупы сбивали летящие дирижабли и самолеты, падали в море, поднимая волны, которые топили корабли и смывали прибрежные города. Они попали и в штаб-квартиру iStar, так что сгорел центр управления ревунами, отправив всем беспроводным людям одно последнее сообщение, которое они проревели в один голос:

— Слава Лавстару!

Эти слова раздались из всех уст до последнего, пока вокруг горели города, обугливались поля, вздымались волнами океаны, а горы сравнивались с землей.

Когда наутро Индриди расстегнул молнию на животе храпящей волчицы, все было тихо. Он вылез наружу и увидел, что волчица покрыта серой пылью. Он зажал нос: в воздухе стоял сильнейший «запах денег», — и огляделся. Вся комната была засыпана пылью, от которой дневной свет казался таким серым, что ему даже не пришлось щуриться после темноты. Снаружи доносились только монотонный свист ветра под горой и треск огня. Сигрид высунула наружу голову и поморщилась.

— Пахнет деньгами, — сказала она и зажала нос. — Так сильно никогда раньше не пахло.

Когда Индриди застегнул молнию, волчица проснулась и стала немедленно облизывать их обоих. Волчица лизала их везде, а они, застыв, оглядывались вокруг и пытались понять, что случилось с миром. Дверь в коридор завалило огромным обломком скалы, а замаскированное окно было расколото. Сигрид надела ботинки, и они вдвоем вышли в лощину. Вся долина была угольно-черная, земля настолько горячая, что от нее шел пар, а трава и вереск полностью сгорели. По руслу ручейка тек расплавленный жир пополам с кровью. Индриди и Сигрид двинулись дальше очень осторожно, как будто земля была тонкой корочкой над горячим источником. Над их головами вздымался пик Хрёйндранги, его острые изломы вонзались в облака, подобно стреле. Индриди и Сигрид не говорили ни слова, только шли, держась за руки; когда они попробовали включить видео из других мест, им попались только помехи, руины и обожженная земля.

Волчица понюхала воздух, побежала на запах и выкопала из-под обугленной человеческой головы разорвавшееся сердце. Голову она отпихнула своей серой лапой, и та с громким плеском упала в ручей крови. На месте, где она лежала, остались клочки желтой футболки и красного халата. Сигрид прикрыла глаза:

— Давай уйдем отсюда, Индриди!

Индриди, замерев, смотрел, как голова катится вниз по подъездной дорожке, а Сигрид разразилась рыданиями и закричала так, что ее голос разошелся эхом в тишине:

— Давай уйдем отсюда, Индриди!!!

Индриди приобнял волчицу за огромную голову и прошептал ей в ухо:

— Спасай нас, дружок! Увези нас отсюда!

Волчица легла на землю. Индриди запрыгнул ей на спину, Сигрид уселась за ним. Волчица полезла по скальным осыпям и камням, вверх по крутым склонам и до самого гребня гор. На пиках соседней гряды горели водородные шланги космодрома, а сквозь дым и туман стало видно, что ледник Миркауръёкюдль растаял и поток воды вынес мертвые тела из рефрижератора, где они хранились, так что теперь они были разбросаны среди обгорелых остатков дирижаблей LoveDeath, искореженных контейнеров и сожженных автобусов. С обломков стеклянной стены свисала звезда. Черная.

Они направились к вересковой пустоши, преодолевая распадки и ущелья, обходя кратеры и скальные обрывы. Везде все было черно, а от земли повсюду поднимался тошнотворный «запах денег». Волчица вспотела, вывалила язык, но не замедляла своего бега.

Теперь она бежала вдоль центрального шоссе, пересекавшего высокогорье, и Сигрид и Индриди закрывали глаза, чтобы не смотреть на людей, оставшихся сидеть в своих машинах, сжимая сгоревший руль. В небе кружили самолеты. Индриди и Сигрид попытались им махать или подавать знаки, но самолеты не отвечали и в конце концов падали на землю, когда у них заканчивалось горючее. Волчица преодолела искореженный железный лес, где сходились линии высокого напряжения, перепрыгивая через шипящие провода, которые извивались, словно ядовитые змеи, и рассыпали искры.

В небо поднимались столбы дыма, собираясь в темные тучи, которые стремительно уплывали по небу вдаль, будто острозубые киты. Когда Индриди и Сигрид верхом на волчице поднялись на невысокий холмик, им показалось, что одна такая туча упала с неба. Перед ними открывался ледник, грязный и покрытый песком, как черный кашалот с оторванным хвостом, у которого в ране виднеется белая ворвань, а ледниковая речка текла прочь, как будто кровь из этой раны, глинисто-красная и в пузырях.

— Теперь тебе решать, дружок, — сказал Индриди, погладив волчицу по взмокшей шкуре. — Тебе решать.

Они спешились, и волчица повела их по леднику. Похолодало, они едва шли от усталости и голода, но не могли остановиться. Они подолгу обходили трещины, ноги промокли, одежда едва защищала от холода. На вершине ледника волчица легла на землю, отказываясь идти дальше. Индриди лег рядом.

— Все напрасно, Сигрид, — сказал он. — Неважно, где умирать, можно и здесь.

Но Сигрид не легла с ним рядом, а осталась стоять на пронизывающем ветру, оглядываясь вокруг, и вдруг заметила маленькое пятнышко вдали. Она прищурилась и увидела, что изо льда торчит рука. Сигрид подошла ближе: в лед вмерзло тело старика, все переломанное, с пробитой головой и широко распахнутыми глазами.

— Я нашла человека, — сказала Сигрид.

— Оставь его, — ответил Индриди сквозь слезы. — Все умерло. Это все напрасно, Сигрид.

Сигрид нагнулась и разжала побелевший кулак мертвеца. На свет показалось маленькое семечко. Зеленое.

— Индриди, я нашла семечко!

Сигрид осторожно вынула семечко из мертвой руки. Подняла глаза и увидела на краю ледника свет. Ее сердце наполнилось чистой надеждой.

— За мной, Индриди!

Сигрид потащила Индриди за собой, волчица поплелась с ними. Держа семечко в руке, Сигрид вела их вперед, и они шли через белую пустыню на свет. Пока они шли, ледник снова становился грязнее, попадалось больше песка, и наконец они увидели, что солнечный луч освещает заросшую травой долинку, окруженную со всех сторон стеной ледника. Вершины соседних гор скрывались в тучах, но над долиной небо было чистым. Сигрид вдохнула полной грудью.

— Здесь не пахнет деньгами, — сказала она.

Они спустились в долинку и нашли там упавший вертолет. В нем, словно брошенные птенцы, лежали безжизненные тела двух пилотов. От вертолета тянулся металлический кабель, они пошли по нему и добрели до небольшого холмика, покрытого травой, в склон которого была вделана дверь. Они открыли дверь, зашли и огляделись. Через разбитое окно проникал свет. В доме не было ни души, но кровати были застелены. Индриди хотел есть и стал искать какую-нибудь еду, но ничего не нашел. В одной из комнат, правда, обнаружилось множество ящиков со штемпелями Национального музея. Они открыли один, но он оказался заполнен мечами.

Волчица завыла от голода, и Сигрид погладила ее. Индриди вышел из дома, держа в одной руке меч, а в другой древний котел. Он разрубил тела пилотов, сварил мясо и нарезал мелкими кусками, которые положил волчице прямо в желудок. К вечеру из ее сосков пошло молоко.

— Мммм, мед… — раздавалось той ночью из спальни.

На следующее утро Сигрид вышла на склон дома-холма с цветочным горшком и набрала в него земли. Она осторожно вдавила семечко в землю и присыпала сверху. Тут она услышала птичий крик. «Неужели крачка?» — подумала она.

Сигрид позвала Индриди, и они вместе стали смотреть, как долину сплошной полосой накрывает белое облако перелетных крачек.

— Крачки, — сказал Индриди. — Значит, это не конец света.

Сигрид подняла горшок и взглянула на следы своих пальцев в земле.

«Семя становится лесом».

Эта сцена воспроизводит начало хрестоматийного стихотворения «Конец пути» Йоунаса Хатльгримссона (18071845), национального поэта Исландии: «Звезду любви над пиком Хрёйндранги укрыли ночные облака». Долина Экснадаль — это родные места поэта и место действия стихотворения. (Здесь и далее прим. пер.)

Гора к юго-западу от Рейкьявика, хорошо видная из некоторых районов города. Ее название означает «конус» и дано ей из-за ее формы.

Консервативный политик Давид Оддссон был премьер-министром страны, когда создавалась эта книга. На момент публикации перевода он давно в отставке, но жив и здоров.

Аллюзия на знаменитый сонет Йоунаса Хатльгримссона «Приветствие», в первой строфе которого упоминается южный ветер, а в последней — девушка, одетая в исландский национальный костюм (очевидно, возлюбленная поэта). Описанная здесь картина производит на исландских читателей такой же эффект, как на отечественных — коммерческий проект по мотивам лирики Пушкина.

Реминисценция из стихотворения Йоунаса Хатльгримссона «Dalvísa» («Стихи о долине»), посвященного родной долине.

Мальт — исландский безалкогольный напиток, который делают из солода с добавлением сахара и лакрицы.

Улица в центре Рейкьявика, на которой расположено большое количество дорогих магазинов и увеселительных заведений.

Йоунас Хатльгримссон умер, сломав ногу после падения с лестницы. Забавно, что существует настоящий исландский рекламный ролик, где Йоунас приходит в страховую компанию застраховаться от несчастного случая.

Исландцы по традиции называют вес новорожденных в «марках» — старинной мере веса для серебра. Марка равна почти точно ¼ килограмма: 17 марок = 4,25 кг.

Грила — аналог Бабы-яги в исландских сказках; эльæ Спортакус — положительный персонаж из телепередачи «Лентяево» (Latibr), который учит детей быть подвижными.

Популярная марка мороженого, продается в Исландии с 1980-х гг.

Эта невысокая гора находится недалеко от Рейкьявика. В наши дни это незастроенный уголок природы, никаких домов с бассейнами, чтобы устроить вечеринку, у ее подножия пока нет.

«Это ржанка, “лоуа”, та самая птица из романтических стихов и романтических фильмов». — «Это не птица из стихотворения! Это не та птица, за которой я ехал!» (нем., вымышленный язык, англ.)

Успокоим читателя: реальный Йоунас Хатльгримссон ни с какой скалы не прыгал. Топоним Хрёйндранги означает «Лавовая скала», точно так же, как и LavaRock.

О, птица весенняя с белейшей грудкой, крыльями любви и всем прочим, прекрасными, как детские ручки, лучшая птица во всех Землях. О, Лоуа, пой свое «дирринди»! Это мечта о лете? О, Лоуа, ты полетишь со мной? Привезешь ко мне мою любовь? (англ.)

Топоним означает «Гора Темной реки».

«А! Конечно, LoveDeath. Я туда поеду когда-нибудь» (англ.).

Сюжет из исландской народной легенды, действие которой происходит в XVIII веке.

Перевод С. К. Апта в ред. А. А. Столярова.

Олуши — крупные морские птицы, ныряют на большую глубину, до 25 метров, добывая рыбу и кальмаров.

Реклама «Саги о Ньяле» появляется здесь, потому что Фльотсхлид (современное произношение Фльоутсхлид), область на юге Исландии, — место действия этой знаменитой саги.

Имеется в виду популярная в Исландии музыкальная пьеса «Трое разбойников из города Кардамона», созданная по мотивам одноименной норвежской детской книги Турбьёрна Эгнера.

«Она милая!» — «Нет, спасибо!» (англ.)

Мне кажется, я телевизор (дат.).

Ты поела? (смесь англ. с дат.)

Да, я очень хотела есть (дат.).

«Жила-была девушка…» (дат.)

Смешение датского с исландским в речи Пера показано в том числе и таким образом: автор пишет исландские слова через несуществующие в исландском датские буквы.

Бабушка (со стороны матери) (дат.).

Такая милая (дат.).

Пойдем в номер? Я так долго ждал свою единственную пару, так что теперь я совсем… (смесь дат. с англ.)

— Я думала, ты хотел поговорить.

— Наверно, я возьму еще пиво с собой. Я умру, если не выпью «Туборга» после секса.

— Я тоже, наверно, возьму пиво (дат.).

Ты пиво брать не будешь. Иди в номер и жди меня влажная и горячая (смесь дат. с англ).

«Ты милая девочка», «Ты хорошенькая телочка», «Ты моя идеальная пара, ты милая, теплая и красивая девочка» (дат.).

Вот твой подарок. Я скоро приду (дат.).

«Я знаменитость. Разогрейся за фильмом» (дат.).

Говорят, ты любишь марципан… (дат.)

Сигрид, ты больна? (дат.)

Эй, Сигрид, а почему у тебя восемь грудей? (дат.)