«В каждом из нас живет чудовище, разница лишь в степени, а не в виде».

— Дуглас Престон

Кровь и шипы

Виолетта

Над театром простирается океан тьмы, сгусток черноты, поглощающий весь свет и создающий обширную пустоту, в которой должна существовать жизнь. Хаос мира принадлежит этой пустоте. Она полая и холодная и оседает внутри меня, пронизывая до костей.

Медленно сверху появляются мерцающие искорки света. Сценический свет мерцает мягкими белыми и голубыми оттенками, а затем вспыхивает прожектор.

Застыв в лучах света, я стою неестественно неподвижно. Мое дыхание затихает. Тело искривлено. Руки подняты над головой. Нога вытянута перед собой, пальцы вытянуты пуантах.

Из струнного оркестра доносится призрачный стон виолончели. Призванная по сигналу, я постепенно опускаю руку, кончиками пальцев осторожно провожу по руке и на мгновение замираю, чтобы коснуться воробья возле сердца, а затем вытягиваю руку вперед.

Я изящно обвожу палец вокруг кольца, и моя белая тюлевая юбка изящно развевается вокруг бедер. Когда скрипки вступают в музыкальный поток, мое тело следует их гипнотическому примеру, грациозно переходя из третьей позиции в обратную с помощью rond de jambe¹.

Я вырвалась из пустоты.

Я свободна от тьмы.

Все суждения, давление и ожидания перестали существовать.

Спровоцированная, я скольжу по ступенькам, перемещаясь по сцене, единая с танцем.

Именно в этот момент, в одиночестве на сцене, когда зрители — далекий, размытый фон, я обретаю покой.

Гармония.

Я больше не контролирую свои движения. Музыка — это шнур, прикрепленный к моему телу, и я вырываюсь из своего центра, теку, как безмятежная река через овраг. Сила исходит от каждого прыжка. Жизнь излучается из каждого пируэта. Пламя сжигает мои легкие и разжигает божественный огонь в мышцах, боль приносит удовлетворение.

Я выучила сольную партию наизусть еще до того, как она стала принадлежать мне. Я двигаюсь в танце так, будто он принадлежит мне, а не наоборот. Невозможно овладеть столь прекрасной вещью. Нужно попросить разрешения сосуществовать с ней, учиться у нее и стремиться к постоянному совершенствованию.

Когда меня выбрали на моем дебютном выступлении в качестве солистки, я никогда не испытывала такого сильного накала. Меняющего жизнь. Я никогда не понимала тяги к наркотикам, сексу или алкоголю… пока не почувствовала прилив адреналина с этим кайфом.

Безграничность.

В темном мире, где я родилась, нет такого слова. У всего есть предел и цена, которую нужно заплатить.

Но я заслужила это. Кровью, потом и горькими слезами. Я истязала свое тело до предела, чтобы хоть мимолетно ощутить вкус этого небесного дара.

Я в долгу перед ним — перед моим братом — и не должна тратить впустую ни одного мгновения этой жизни.

Прядь волос, выбившаяся из пучка, бьет мне в глаз. Я не обращаю внимания на дискомфорт, хотя глаз слезится. Я воздерживаюсь от моргания, чтобы не пропустить ни одного мгновения. Моя юбка развевается в воздухе, когда я подпрыгиваю, вытянув длинную худую ногу и делая батту² в середине прыжка, отбивая ступни. Я приземляюсь на камбре³, наклоняясь назад, чтобы прогнуться в талии.

Оркестр устремляется и затихает, музыка проникает в мое сознание. Аплодисменты нарастают, как треск тарелок. Я держу лицо поднятым к сводчатому потолку, прядь волос все еще колет мне глаз, пока не опускается занавес.

Секунда возвышенной удовлетворенности, а затем шквал активности разрушает чары.

Я опускаю подбородок, пока опускается занавес, прежде чем смахнуть с лица выбившуюся прядь.

Темнота опускается всего на несколько секунд, а затем сцена оживает. Живая, дышащая сущность. Задний план преображается, сценографы меняют декорации с ночного звездного неба на густой лес. Танцоры прихорашиваются и вытягиваются, занимая позицию для финального акта. Меня направляют за кулисы, где в мою руку вкладывают бутылку с водой.

— Чудесно, Ви. Ты была видением. — Режиссер хлопает в ладоши в знак похвалы.

— Вау. Спасибо, — говорю я с затрудненным дыханием. Я открываю воду и делаю большой глоток, пока жилистый мужчина убегает, чтобы заняться чем-то еще. Я оглядываю кулисы в поисках Дерика, моего инструктора. Его похвала — единственная похвала, которую я ищу; его мнение — единственное, что имеет значение. Я нахожу его с Уиллом, репетирующим со де баск⁴. Я не буду их прерывать. Мы все так усердно старались. Как у балерины, терпение заложено в моей ДНК.

Кроме того, у меня есть время. Мой сольный номер был последним выступлением в постановке. Я с трепетом наблюдаю за тем, как танцоры порхают по сцене и занимают позиции перед поднятием занавеса.

Звучит музыка, и в моей груди порхают бабочки.

Я никогда не устану от этого чувства.

— Ви, ты справилась. Ты была великолепна, милая, — говорит Дарси с отчетливым британским акцентом, обхватывая меня за плечи. Он — еще один солист компании, и он всегда подбадривал меня. — Ты направляешься в гримерку, чтобы переодеться к вечеринке? На туалетном столике тебя ждет целый цветочный магазин.

Воодушевление переполняет меня, и я улыбаюсь.

— Через минуту, спасибо. Хочу посмотреть последний акт постановки. — Он накидывает полотенце на шею.

— Я помню это чувство. Тяжело уходить. Наслаждайся моментом. — Он понимающе улыбается и уходит.

Подойдя ближе к краю сцены, я усаживаюсь и вытягиваю ноги. Я развязываю шнурки на пуантах и снимаю их, а затем кладу рядом с собой, пока мой взгляд обшаривает зрителей, ища одно конкретное лицо.

Я не искала его раньше. Я не хотела, чтобы разочарование омрачало танец.

Я пригласила и отца, и дядю. Они — единственная часть моей семьи, которая у меня осталась. Папа сказал, что придет, что не пропустит мое соло. Он поклялся в этом. А клятва такого человека, как он, высечена в камне. Он хочет сдержать обещание, данное не мне, а моей матери.

Данную ей клятву он не нарушит.

Прохладный ветерок из вентиляции скользит по моей мокрой коже, и я чувствую присутствие Маркуса позади себя. Он все еще достаточно далеко, но, как мой телохранитель, его громадное присутствие никогда полностью не исчезает из моей жизни. Я привыкла к нему и даже благодарна за безопасность, но мне хочется еще раз побыть с ним, пока эта ночь не закончилась.

Я должна пойти и переодеться в платье для финального поклона, но мне не хочется уходить, словно я не смогу вернуться на эту сцену, если исчезну.

Это нелепое представление, я знаю. Скорее всего, это чувство вызвано адреналиновым кайфом. Или мыслями о брате и маме, ведь они всегда со мной в эти эпические моменты.

И все же я остаюсь возле сцены, впитывая каждую секунду, пока не опускается финальный занавес.

За кулисами царит суматоха, танцоры стекаются в зону отдыха. Голоса звучат энергично, эмоции взлетают вверх.

И я тоже участвую в этом.

Я выбрала бледно-лиловое тюлевое платье без бретелек, которое совпадает с нарядом, в котором я сегодня выходила на сцену, и предпочла балетные туфли, а не каблуки. Диадема с бриллиантами по-прежнему украшает мою голову, а пучок темных волос затянут на затылке.

Вот такая я. Готова в любой момент пуститься в пляс.

Лилиан переплетает свою руку с моей и направляет меня в сторону собирающихся тел.

— Я все еще зеленею от зависти, — говорит она, сморщив веснушчатый нос, — просто чтобы ты знала.

Я говорю:

— Конечно. Потому что, проведя всю ночь с ним, — я наклоняю голову в сторону Броуди, — ты должна чувствовать себя неудачницей.

Она с обожанием смотрит на Броуди.

— Ладно, ты права. Я выиграла. От вида его пресса я глупею. — Мы смеемся, опьяненные постановкой. Мы проделали огромную, самоотверженную работу в этом году, чтобы оказаться здесь и сейчас, ощущая награду за эту преданность, — это сюрреализм.

Я мгновенно подружилась со своей соседкой по комнате, повезло, что мне посчастливилось быть в паре с милой, но наглой Лилиан, а не с одной из этих шлюх; супер-балерин, которые пируют воздухом и слезами своих подчиненных.

Я обвожу взглядом вечеринку, отмечая все восторженные выражения и восторг, и меня, как уютное одеяло, охватывает облегчение. Вот уже несколько дней на мне висит тяжелый груз, какое-то странное, тревожное чувство, которое я не могла определить. Ужас затаился на заднем плане, постоянная дрожь изматывает меня.

Оглядываясь назад, можно сказать, что это были нервы. Я одна из самых молодых солисток за всю историю труппы — на несколько месяцев, но все же в танце это имеет значение — и я была полна решимости оправдать это звание. Потому что если я этого не сделаю, если я не справлюсь, страх быть утянутой обратно в ту другую жизнь парализует.

Это не вариант.

Это единственная жизнь, которую я когда-либо захочу.

Я улыбаюсь, глядя, как Лилиан беззастенчиво флиртует со своим парнем. Я поднимаю тост вместе с Дарси. Я смеюсь над шутками и выходками танцоров, и наконец-то позволяю себе наслаждаться здесь и сейчас, не боясь потерять то, что я люблю.

Потому что в моем другом мире нельзя раскрывать то, что любишь.

Это слабость, которую другие будут использовать против тебя.

— И за нашу новую солистку Виолетту Карпелла, — говорит Дерик, поднимая свой пластиковый бокал с шампанским. — Она показала выступление достойное тысячи танцоров. Браво! — Ошеломленная, я быстро моргаю, чтобы слезы не застилали глаза. Я улыбаюсь и делаю танцевальный поклон, вытягивая ногу и опуская дугообразное предплечье к полу. Кто-то кладет мне в руки букет роз, аплодисменты и овации заполняют кулисы. Я оглядываюсь через плечо в поисках Маркуса, чтобы увидеть улыбку на его резко очерченном лице, но его там уже нет.

Я отмахиваюсь от разочарования и благодарю своего инструктора и коллег-танцоров.

Громкость усилителя увеличивается, и тяжелые басы танцевальной песни заманивают людей в центр кулис, тела поддаются ритму. Прижимая розы к груди, я решаю, что с меня хватит. Я кладу руку на воробья, зная, что Фабиан будет здесь, и в каком-то смысле он всегда будет здесь.

С тех пор как отец потерял моего брата, своего наследника, он перестал посещать мои сольные концерты. Так что я не должна быть разочарована, даже если он и нарушил обещание, данное моей матери. Его первой преданностью всегда были мой дядя и организация. Когда я стала единственным ребенком, я стала просто девочкой. Я стала второстепенной.

Когда у моей матери обнаружили рак груди, она заставила отца поклясться, что он разрешит мне посещать танцевальную труппу и будет поддерживать мои достижения. Смутное обещание, наверное, но я думала, что сегодняшний вечер — один из таких моментов.

Она так и не смогла побороть рак. От лечения ее часто тошнило и кружилась голова, она упала с лестницы, и несчастный случай унес ее от меня, прежде чем я успела с ней попрощаться.

Отец пытался убедить меня, что так она ушла менее болезненно. Она не хотела, чтобы мы страдали вместе с ней, не после того, что мы уже пережили с Фабианом.

Прошло уже пять лет, но я по-прежнему ужасно скучаю по ней каждый день.

В конце концов отец сдержал свое самое большое обещание, разрешив мне поступить в танцевальную труппу, что пошло мне на пользу. За прошедшие годы отец и дядя не обращали на меня внимания, предоставляя мне чуть больше снисхождения. Дело не в том, что мне было позволено больше свободы, чем любой другой женщине в семье, а в том, что они намеренно предпочитали не признавать моего существования. Как говорилось в одном из моих самых любимых фильмов, «Граф Монте-Кристо»: «Пренебрежение становится нашим союзником».

Как и хотела мама, я смогла сосредоточиться на своей страсти к танцам. В девятнадцать лет меня больше ничто не связывает с этой жизнью. Отсутствие отца сегодня означает, что я могу двигаться дальше. Полностью уйти от той жизни, не испытывая чувства вины.

Перекладывая цветы в руке, я уколола палец о шип.

— Черт. Я думала, их нужно удалять. — Кровь капает с кончика пальца, и я вытерла ее.

Лилиан пританцовывает, подходя ко мне и пожимает плечами.

— Это, наверное, более аутентично. — Она делает воздушные кавычки. — Знаешь, раз уж все так любят аутентичность. От кого они?

Я качаю головой, мой взгляд сфокусирован на размазанной крови.

— Не знаю. Ладно, я сейчас вернусь. Уберу это.

Она кивает, но слушает лишь наполовину, так как медленно и соблазнительно покачивает бедрами вместе с Броуди.

— Не задерживайся. Ты — красавица бала, Ви. Живи в свое удовольствие.

Я направляюсь к раздевалкам в задней части. Войдя в комнату, я поспешно закрываю дверь, прижимаясь спиной к прохладному дереву и делая вдох. Мне нужно несколько минут побыть одной, чтобы впитать в себя сегодняшний вечер.

И помассировать мышцы, думаю я, потянувшись вниз, чтобы растереть икру. Теперь, когда адреналин действительно ослабевает, я чувствую, насколько сильно я напрягла свое тело.

Едва отойдя от двери, я слышу, как поворачивается ручка. Я раздраженно передергиваю плечами из-за того, что моя передышка нарушена, но растягиваю рот в улыбке и сжимаю в руках розы. Я оглядываюсь, чтобы поприветствовать собеседника, и пол под моими туфлями практически исчезает.

Крупный, высокий мужчина в черном костюме не является членом танцевальной труппы. Уже от одной его позиции у меня по позвоночнику пробегает знакомое опасение. Я знаю, из какого мира он родом, и он здесь не для того, чтобы поздравить меня с дебютным сольным выступлением.

— Виолетта Аллегра Карпелла. — Он обращается ко мне тоном, призванным подтвердить мою личность.

В течение полуминуты я думаю о том, чтобы отрицать, кто я, но это бессмысленно. Мое короткое колебание подтверждает то, что он уже знает, иначе его бы здесь не было, эти темные, безжалостные глаза буравят меня.

— Чего ты хочешь? — Мой голос срывается на полуслове, и я поднимаю подбородок, чтобы изобразить силу, а сама смотрю мимо него на дверной проем.

Маркус, где ты?

Молчание мужчины заглушает воздух гримерки. Из-за его спины появляется еще одна угрожающая фигура, вырывая остатки воздуха из моих легких. Его костяшки пальцев испачканы кровью, что является ответом на вопрос о моем телохранителе.

Без предупреждения они идут вперед.

Я прижимаю к груди стебли роз, шипы пронзают мои руки и тонкую ткань лифа. Но я все равно цепляюсь за них — единственное твердое, за что я могу ухватиться, пока последняя нить моего недостижимого мира распутывается.

— Мой отец покончит с тобой. — Я расправляю плечи и произношу угрозу без страха, но дрожащим голосом. — А мой дядя разорвет твои внутренности.

Бессердечная ухмылка искажает черты лица мужчины.

— Карпелла — кучка лизоблюдов. У тебя нет защиты, девочка. — Мой бешеный взгляд тщетно ищет Маркуса. Каким-то образом я уцепилась за слабую надежду на то, что мой отец…

Мои мысли обрываются. Он должен был быть здесь. Он должен был быть здесь.

О, Боже.

Папа…

Все происходит быстро. Звуки праздника за этими стенами становятся раздражающе громкими для моих ушей, заглушая мой приглушенный крик, когда человек в черном обхватывает меня руками, а его огромная рука зажимает мне рот.

Второй парень распахивает аварийную дверь, и я исчезаю через неё за долю секунды. Черный седан ждет неподалеку, двигатель работает, багажник открыт.

Мое сердце ударяется о грудную клетку, когда я осознаю свою судьбу.

Меня кладут в багажник. Мои руки заведены за спину и связаны тросом. Толстая лента заклеивает мне рот, а пакет накрывает голову и затуманивает зрение.

Багажник захлопывается, затем в ушах раздается звук закрывающихся дверей, а двигатель набирает обороты. Машина несется вперед, унося меня прочь от моей жизни.

Меня похитили.

Паника опутывает грудь тугой и липкой нитью. Мой разум пытается осмыслить происходящее, в то время как сердце бешено стучит. Аромат роз наполняет полную черноту, и я понимаю, что лежу на букете. Я втягиваю горячий воздух, прижимая ткань к ноздрям с каждым отчаянным вдохом. В горле саднит, как будто оно набито ватой. Выхлопные газы пропитывают багажник, и по моей спине стекает капелька пота.

Я пытаюсь освободить запястья, пальцы нащупывают пластиковые стяжки. Ковровое покрытие пола царапает мою кожу, когда я пытаюсь освободиться. Чем сильнее я сопротивляюсь, тем меньше воздуха попадает в легкие, тем сильнее паника. Грудь болит от давления.

Усилием воли я заставляю свое тело сохранять спокойствие. Для этого я вспоминаю, кто мой отец, кто мой дядя и что меня найдут.

По мере того, как я сосредотачиваюсь на дыхании, паника ослабевает, и, обретя некое подобие стабильности, я мысленно считаю проходящие секунды. Я стараюсь запомнить каждый поворот, каждую остановку. Измеряю расстояние, которое проезжаем.

К тому времени, как машина остановилась и двигатель замолк, могло пройти пять минут или двадцать. Я потеряла всякое ощущение реальности и своего местонахождения. В густой темноте мои мысли устремляются к матери.

Ее бледная кожа. Закрытые глаза. Гладкие волосы, элегантно расчесанные по плечам.

Белый атлас в гробу.

Сердце бешено колотится, боль в груди грозит сломать ребра. Пульс разгорается жидким огнем по венам, и я пинаю багажник.

Ноги, стучащие по земле за пределами машины, отражаются в замкнутом пространстве, искажая мое восприятие. Дышать становится труднее, вены на шее пульсируют.

Багажник со скрипом открывается, и свежий воздух врывается в мои горящие легкие. Руки хватают меня за плечи и вытаскивают из машины. Когда мои ступни оказываются на земле, я вынуждена идти, спотыкаясь о собственные ноги, пакет все еще закрывает мне обзор. Мы проходим через подъезд. Я предполагаю, что мы внутри, потому что прохладный воздух сталкивается с моей разгоряченной, покрытой испариной кожей, а звуки наших шагов отдаются эхом.

Грубые пальцы впиваются в плоть моей руки, и я останавливаюсь.

— На колени, — рычит мужской голос. — Не отрывай взгляд от пола и закрой рот.

Меня бросают на пол. Острый ожог пронзает бедро, когда я скольжу по твердой плите. Сгорбившись, чтобы восстановить равновесие, я шатко поднимаюсь на колени, юбка платья застряла. Руки по-прежнему связаны за спиной, и я ощущаю прохладный воздух на своем обнаженном декольте — во время борьбы платье задралось. Пакет срывают с моей головы, и свет становится слишком ярким.

Дыхание сбивается, я с трудом пытаюсь наполнить легкие, через заклеенный рот.

В поле моего зрения попадает пара черных ботинок. Я вздрагиваю, когда прохладный воздух обдувает мою кожу. Грудь напрягается, я поднимаю глаза на человека, который смотрит на меня сверху вниз, и перестаю дышать.

Он поднимает подбородок в знак невысказанного приказа, и человек слева от меня срывает скотч с моего рта. Жгучая боль не мешает мне вдохнуть беспрепятственно поток воздуха, чтобы расширить легкие. Я кашляю, прочищая дыхательные пути.

Его тяжелый взгляд, словно якорь, тянет меня за собой. Этот напряженный синий взгляд останавливается на моем обнаженном декольте, темные брови сведены вместе. Я не знаю, что это — сексуальный взгляд или он разглядывает татуировку с воробьем, но оба варианта кажутся мне одинаково инвазивными, и я инстинктивно втягиваю грудь внутрь, моя обнаженная кожа пылает там, где касаются его глаза.

Не решаясь узнать, кто меня украл, я окидываю его взглядом, отмечая черный костюм и галстук, ботинки Dr. Marten, загадочные татуировки на шее, аккуратно уложенные темные волосы — все, кроме прядей, спадающих на его эгейско-голубые глаза.

Гравитация цепляется за мое тело, увлекая меня сквозь пол к скалам. А передо мной — прекрасный демон, с опасными письменами на руках и адским огнем в пронзительных глазах. В глубине его глаз горит жажда жестокости, и он смотрит на меня так, словно я — то, что нужно для утоления этого голода.

Семья и долги

Люциан

Одурманивающий аромат лаванды заполняет воздух. Не цветок, а цвет. Горький пурпур синего. Смесь насыщенного красного и паучьего синего, кровоточащий по швам, как тромб под кожей.

Это цвет моей жизни.

И это оттенок девушки, стоящей передо мной на коленях, ее пепельное лицо призрачно бледное.

Виолетта Карпелла.

Сама суть ее имени вызывает отвращение и страдание, оставляя едкое послевкусие. Единственная бледно-лиловая Карпелла, которую я хочу видеть в своем доме, — это мертвая, после того как я лишу воздуха ее легкие.

Сцепив руки за спиной, смотрю на девушку. Она откровенно пренебрегает приказом, не в силах удержать взгляд на мраморном полу. Ее неестественно большие глаза смотрят на меня, густые ресницы потемнели от сценического грима и свежих слез. Ее платье порвано и заляпано грязью, оно низко спускается, обнажая нарисованного воробья над небольшой выпуклостью груди.

Несмотря на то, что она уже много лет участвует в моих проектах, я вижу ее впервые.

Она — точная копия своей матери.

Темные волосы выбиваются из неаккуратного пучка. Бриллиантовая диадема криво сидит на голове, а тушь размазывается по щекам. Пятнистая кожа и опухшие глаза выдают ее страдания, хотя сейчас она молчит.

Я жду, что она будет бороться, плакать, умолять и просить пощады.

Ее сдержанность, несмотря на тяжелое положение, впечатляет… для Карпеллы.

Мой взгляд привлекают ее руки, перепачканные засохшей кровью. Из одного из порезов на груди течет свежая струйка.

Я ищу виновного среди своих людей. Мэнникс, один из моих самых верных солдат, именно он занимался ею, когда ее привели в дом.

Я спускаюсь с помоста в гостиной, останавливаясь рядом с ее распахнутой юбкой.

— Кто тебя ранил? — спрашиваю я. Ее глаза на мгновение поднимаются, на секунду встречаясь с моими, после чего она опускает взгляд в пол. — Я задал тебе вопрос.

Сглотнув, она тянется к тонкой шее.

— Шипы. — И тут я вижу увядшие лепестки роз, прилипшие к ее платью, и вспоминаю о цветах, которые я доставил ей в гримерку.

Ее нежный голос обволакивает меня, как одеяло, сжимая живот в узел. Мои руки опускаются к бокам и скручиваются в кулаки. В моем теле нет ни одной молекулы, которая не жаждала бы погасить ее.

Чем она мягче, тем сильнее желание разорвать ее на части.

Ненависть — это ветвь моего семейного дерева, и Карпелла отравили почву этого дерева.

Я перевожу взгляд между Кристоффом и Мэнниксом.

— Где розы? — На лицах моих мужчин появляются озадаченные выражения, прежде чем Мэнникс вздергивает подбородок.

— В багажнике, босс. — Его острый взгляд устремляется на девушку. — Она привезла их с собой.

Я передергиваю плечами.

— Сходи за ними. — Мэнникс кивает один раз.

— Да, босс.

Когда он уходит, я направляюсь к бару и наливаю в стакан бурбон. Поднимаю бокал и взбалтываю янтарное содержимое — виски цвета глаз девушки. Мой взгляд падает на слова, начертанные на костяшках пальцев: mbrise an diabhal do chnámha. Проклятие на гэльском языке, которое переводится как «дьявол ломает твои кости».

Я натягиваю манжет на татуировку. Это напоминание только для меня; мои враги не умеют читать по-ирландски. Когда Мэнникс входит с цветами, я отпиваю глоток бурбона и возвращаюсь, чтобы забрать у него испорченный сверток.

Я огибаю девушку и останавливаюсь позади нее. Вытащив из кармана нож-карамбит, я поворотом запястья извлекаю изогнутое лезвие и подхожу к ней вплотную, опустившись на корточки. Свободные пряди ее шелковистых каштановых волос рассыпаются по голым плечам.

Приближаясь еще ближе, я ощущаю дрожь ее тела, словно вибрирующий ток в воздухе, натянутый, между нами, шнур. Проворными движениями я провожу острием лезвия по ее волосам, наблюдая за тем, как пряди шевелятся, вызывая мурашки на ее коже.

Она вздрагивает под моим пристальным взглядом, и крошечный вздох вырывается из ее губ, когда я касаюсь кончиком ножа ее спины, а затем провожу им ниже по руке.

Я просовываю лезвие между ее запястьями и перерезаю кабельную стяжку.

Поднимаюсь на ноги и обхожу ее, затем опускаюсь на колени так, что оказываюсь прямо над ней. Я кладу розы ей в руки. Она нерешительно принимает их, ее взгляд мечется между моим лицом и ножом.

— Они были подарены тебе, — говорю я, позволяя своему голосу стать плавным. — Прекрасные розы для прекрасной девушки и ее прекрасной жизни. Они должны быть у тебя.

Она вздрагивает, стебли задевают ее порезы. Смущение проступает на ее аккуратных чертах.

— Их прислал ты, — говорит она, понимая, что страх прошел.

— Мне не терпелось поприветствовать тебя. — Я поджимаю губы, стискивая в руке нож. Ее взгляд падает на костяную рукоять, затем переходит на тату на моей руке. Диадема на ее голове смещается далеко от центра. Я поднимаю руку и осторожно поправляю корону. Девушка дрожит от моего прикосновения, а я даже пальцем к ней не прикоснулся.

— Почему я здесь? — Я вдыхаю ее, мои легкие пылают от аромата роз и лаванды.

— Ты знаешь, кто я? — Она скромно качает головой, и корона снова накреняется вбок. — Ты не была воспитана так, как большинство женщин в твоей семье. — Я опускаю взгляд на маленькую татуировку в виде птички на ее груди, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

Она подтягивает лиф и пытается покачать головой, чтобы опровергнуть мое утверждение, но я останавливаю ее ложь сильным движением руки. Взяв ее за подбородок, я наклоняю ее лицо к себе. Ее кожа мягкая, теплая. Свежая, как и ее предполагаемая невинность.

— Тебя баловали. Тебе позволили реализовать свою мечту в танцах. Возможно, ты не знаешь, кто я, но я знаю тебя. — Я окинул ее платье балерины насмешливым взглядом. — В девятнадцать лет ты еще никому не была обещана. Твой отец укрывает тебя от жизни. Защищает тебя. Но тем самым он показывает свою слабость и отдает тебя на растерзание волкам.

В ее янтарных глазах плещется страх, но под его водянистым потоком проскакивают искорки неповиновения. Она прикусывает губу, чтобы не дрожать от моей хватки.

— Я знаю свое место, — говорит она, но в ее словах нет убежденности.

Моя улыбка превращается в усмешку.

— Нет, не знаешь. Но это изменится.

Я поднимаюсь на ноги и щелкаю пальцами. По команде двое моих людей вводят в дом Сальваторе Карпелла, отца, о котором идет речь, у него во рту кляп. Его сшитый на заказ костюм разорван. Кровь залила его лицо и прилила к седеющим волосам. Синяки темнеют на обветренной коже под глазами. Левиафану, или Леви, как я предпочитаю называть своего лейтенанта, приходится почти волоком тащить его в комнату. Но когда глаза Сальваторе находят девушку, стоящую на коленях в моей гостиной, его боевой дух восстанавливается, доказывая правоту моих слов.

Сальваторе выплевывает кляп.

— Виолетта, — говорит он в ужасе. — Нет. Почему она здесь?

Девушка наконец реагирует. При виде избитого отца она роняет розы и бросается к нему.

— О, Боже. Папа! — Мэнникс хватает ее за руки, чтобы удержать. Она тщетно борется с его железной хваткой.

Чтобы усмирить старика, Леви наносит ему удар в живот, от которого Сальваторе падает на колени, и прижимает руку к его плечу, чтобы удержать его на месте.

Сальваторе кашляет.

— Ты зашел слишком далеко, — говорит он мне, усмешка кривит его распухшие губы. — Я не знаю, кем ты себя возомнил, но я убью тебя, если ты тронешь ее…

Его речь обрывается, когда Леви наносит еще один удар по его почке. Я ценю убеждения Сальваторе в том, что касается его дочери, но они не защитят ее.

А его признание, что он все еще не узнал меня, только усиливает мой гнев.

Я приказываю Мэнниксу поставить девушку на колени. Когда он делает это и отходит в сторону, я возвышаюсь над ее стройной фигурой. Такая миниатюрная. Такая хрупкая. Рукой, окутанной клятвой мести, я освобождаю ее волосы от ленты. Она физически вздрагивает, когда ее темные волосы рассыпаются по обнаженной спине. Я опускаюсь и хватаю пряди, дважды обматываю шелковистые локоны вокруг руки и откидываю ее голову назад, обнажая шею. Другая рука лежит на ноже, спрятанном в кармане.

— Если бы ты действительно любил ее, — говорю я ее отцу, — если бы ты хотел защитить ее, ты бы никогда не украл у своей семьи, Карпелла.

Его остекленевшие глаза вспыхивают, когда до него доходит реальность его положения, а не его первоначальное возмущение. Затрудненное дыхание вырывается из легких.

— Я не вор. — Он сплевывает на пол.

Я смотрю на это оскорбление, крепче сжимая волосы девушки. Только ее слабое хныканье прорывается сквозь мою ярость.

— Убери это, — приказываю я.

Пока Леви спихивает Сальваторе на пол и заставляет его вытирать за собой, я смотрю на девушку, стоящую на коленях передо мной. Зажав в кулаке ее волосы, я глажу тыльной стороной другой руки по ее щеке, проводя по нежной коже шершавыми костяшками пальцев.

Я опускаю свое лицо к ее лицу, так близко, что чувствую жар ее прерывистого дыхания у своего рта.

— Ты веришь, что твой отец тебя любит?

— Да. — Никаких колебаний в ее автоматическом ответе.

— Ты любишь своего отца? — Она переводит взгляд на ублюдка, стоящего на коленях и оттирающего пол своим рваным пиджаком.

— Он мой папа. — Отпустив волосы, я прижимаюсь к ее шее и уху.

— Это не ответ. — Она вздрагивает и пытается вырваться.

— Да, конечно, я люблю его.

— Перестань бороться со мной, девочка. — Предупреждающий тон в моем голосе останавливает ее движения.

Потрясенная, она облизывает губы. Мой взгляд прослеживает путь ее языка по розовым губам, и это зрелище пробуждает темный голод. В моем сознании возникает возбуждающий образ ее прекрасного лица, искаженного от боли, и мои ноздри раздуваются.

Это видение возбуждает во мне ослепительную ярость. Прежде чем поддаться искушению сжать ее горло, я резко отпускаю ее и отхожу.

Переключив внимание на ее отца, я кладу руку на рукоять ножа.

— Ты воришка, Карпелла, и заядлый игроман. Только на этот раз долг был слишком велик. Ты думал, что никто не заметит, если пропадет хоть один груз. Ни твой босс, ни твои собственные люди. Тебе удавалось годами оставаться незамеченным. — Я прогуливаюсь к бару, чтобы налить еще выпить. — Никто бы и не заметил. Если только кто-то не был в тебе заинтересован.

Глотнув бурбона, чтобы погасить пламя, лижущее кожу, я направляюсь к никчемному червю. Я слишком долго ждал, чтобы Карпелла оказался в таком положении, и я смакую этот момент, как смакую вкус прекрасного бурбона на языке.

— Я и есть тот самый человек, — говорю я.

Он отрывает взгляд от дочери и смотрит на меня сквозь прикрытые веки, в его выражении смесь презрения и беспомощности. Он знает, что он подонок. Он не отрицает моих обвинений, но и не подтверждает их. Эта мерзость не боится меня… пока. То, как он постоянно смотрит на свою дочь, говорит о том, чего он действительно боится: что его драгоценная малышка узнает правду о нем.

И это одна из причин, почему я выбрал ее.

— Возможно, тебе удалось держать организацию в неведении, чтобы выиграть время. Даже расплатиться с долгами. — Я откидываю переднюю часть пиджака, чтобы показать пряжку с черепом, и расстегиваю ее, а затем выдергиваю кожаный ремень. Я наматываю конец на костяшки пальцев, вглядываясь в его пастообразное лицо. — Но долг вашей семьи передо мной слишком велик, чтобы его можно было вернуть. — Переместившись к нему за спину, я обматываю ремень вокруг его шеи и затягиваю. Мои костяшки побелели, он задыхается, а его пальцы слабо цепляются за ремень.

В другом конце комнаты плачет девушка. Ее мольбы освободить отца слабеют на фоне неустанного биения моего пульса. Кожа горит от трения кожи, впивающейся в мою руку, и боль доставляет мне садистское удовольствие.

Через несколько секунд руки Сальваторе опускаются, а тело замирает, борьба затихает. Я сдерживаю свою безумную ярость и, стиснув зубы, убираю ремень от его горла. Он падает вперед, упираясь ладонями в пол, и задыхается от кашля.

Я сгибаю руку, рассматривая красный рубец, образовавшийся под костяшками пальцев. Мой взгляд скользит к девушке. Мэнникс стоит позади нее, его большие руки обхватывают ее изящные. Ее пурпурное платье испачкано кровью и грязью. На ее лице застыло выражение ужаса и гнева.

— Ты чудовище, — говорит она едва слышным шепотом.

Ее глаза притягивают мои, и огонь, который я вижу за этими вспыхивающими угольками, бросает мне вызов.

Я становлюсь между отцом и дочерью.

Сальваторе вновь обретает самообладание и поднимается на колени.

— Я ничего тебе не должен. — Он кашляет. — Я не знаю, кто ты.

Я поворачиваюсь к нему лицом и приседаю так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Затем я расстегиваю черную рубашку под пиджаком, чтобы показать один из моих многочисленных шрамов.

— Посмотри внимательнее. — Отвращение проступает на его лице, а затем его сразу же осеняет понимание. Годы проходят перед его выцветшими, водянистыми глазами.

— Крест, — вздыхает он.

Застегивая пуговицы на рубашке, я возвышаюсь над ним на целых два метра.

— Теперь заявляю, что ты мне ничего не должен, Карпелла. — Его плечи опускаются.

— Это было давно, мальчик. Не только я был замешан в этом. Твоя семья тоже виновата. — Он смотрит на меня с ненавистью и прищуром. — У организации есть правила. Законы. Это мир, в котором мы живем. В том, что произошло… — Его взгляд переместился на дочь, — нельзя винить молодую девушку. Она не имеет к этому никакого отношения.

— В ее жилах течет твоя грязная кровь, — говорю я, чувствуя во рту неприятный привкус. — Грехи отца и все такое. Будь благодарен, что она может услужить тебе.

Прежде чем он успевает изрыгнуть еще какую-то чушь, я киваю Леви, который готов достать документ. Взяв бумаги, он кладет их на пол перед Сальваторе.

Старик щурится, смотря на верхнюю страницу.

— Что это?

— Страховка, — просто отвечаю я.

Он подносит документ ближе, чтобы прочитать шрифт, и сжимает страницу в потной руке. Произнося итальянское ругательство, он переводит взгляд с меня на свою дочь, от страха страница дрожит.

Девочка умоляюще смотрит на него.

— Папа…? — Сальваторе сминает документ.

— Ты бредишь или желаешь смерти. Скорее всего, и то, и другое, потому что я никогда не соглашусь на это.

— Ты согласишься на мои условия, и довольно быстро, — говорю я. — Потому что либо ты согласишься, либо я отдам la famiglia don доказательства твоего предательства. С одной подписью эта информация может остаться здесь, в этой комнате, среди друзей, — насмешливо добавляю я, широко раскидывая руки.

Какую бы любовь ни питала его больная душа к единственной дочери, эта бесхребетная пиявка не рискнет прослыть предателем своего босса, родного брата.

Семья превыше всего. Кредо и клятва. Его верность принадлежит его организации. Или, по крайней мере, для Сальваторе это лишь видимость.

Как младший брат и консильери дона империи Карпелла, предательство Сальваторе будет оцениваться более серьезно. Украсть у самого босса боссов — преступление, караемое смертью, особенно в кругу семьи.

Он крыса, но, несмотря на то что каждая клеточка моего тела требует отрубить ему голову прямо сейчас, Сальваторе гораздо ценнее для меня живым. Нет, я не хочу его смерти. И он тоже не хочет, что становится очевидным, когда он склоняет голову в знак поражения, отказываясь смотреть на свою дочь.

Он уже променял ее жизнь.

— Я взыскиваю с тебя долг, Карпелла. — Я щелкаю пальцами в сторону Леви, который держит в руке ручку. — Я мог бы легко сделать это кровным долгом. Око за око. Ты знаешь, что должен мне. Но я считаю, что союз мудрее и выгоднее. Ты сохранишь свою жизнь и репутацию, а я смогу восстановить Синдикат Кросса. — Сальваторе усмехается.

— Нелепость. Ирландской организации не существует. — Ярость обвивает мое тело, как ядовитая змея, готовая нанести удар.

— Нет, больше нет. С тех пор как Карпелла хладнокровно расправились с моей семьей.

Его взгляд на мгновение встречается с моим, холодным и твердым, а затем он смотрит на скомканный контракт.

— Папа, о чем он говорит? — Я почти забыл о ее существовании. Не сводя взгляда с Сальваторе, я отдаю приказ Мэнниксу.

— Заставь ее замолчать. При необходимости надень на нее намордник.

Этот момент не должен быть прерван. Пять лет я терпеливо ждал, когда смогу начать мстить. После сегодняшней ночи первая костяшка домино в тяжелом и тщательно продуманном плане будет приведена в исполнение.

Мне нужна голова змеи, самого криминального авторитета, Карлоса Карпеллы.

— Сделай свой выбор, Сальваторе, — требую я.

— Если я подпишу контракт, моей дочери не причинят никакого вреда.

— Ты не в выгодном положении. — Его умоляющий взгляд просит о большем, чем просто безопасность его единственной дочери.

— Поклянись! — кричит он.

Я смотрю на девочку и провожу рукой по челюсти, что-то неуловимое и зловещее зарождается во мне.

— От моей руки твоей дочери не будет причинено никакого вреда. Но… — Я возвращаю свой жесткий взгляд на Сальваторе. — Сделаешь хоть одно покушение на меня или откажешься от своего слова, и я перережу ее красивое горло и доставлю отрубленную голову тебе в коробке.

Сальваторе стиснул зубы и схватился за перо. Затем, с облегчением вздохнув, он говорит дочери:

— Прости меня, милая девочка. Пожалуйста, прости меня. — Он опускает перо на страницу.

Оглянувшись на девочку, он видит ее растерянное, страдальческое выражение лица. Ее неверие — это внутренняя война. Она должна наслаждаться своим неведением, пусть и недолгим. Скоро ее привилегированная жизнь резко и жестоко оборвется.

В нашем мире союз образуется в результате соединения семей — брака одной семьи с другой. Это всегда связано с семьей.

Кровные узы.

Пока Сальваторе подписывает брачный контракт, скрепляя свой союз с семьей Кроссов обещанием отдать мне руку своей дочери, я достаю кольцо из пиджака.

С благоговением и почти с раскаянием я оттягиваю ленточку от бархатного мешочка. Глубокая боль пронзает мою грудную клетку, когда я извлекаю из мешочка бело-золотое кольцо. Кольцо новое, но трехкаратный бриллиант огранки «маркиз» в последний раз принадлежал моей матери. Эта реликвия передавалась из поколения в поколение в семье Кросс.

Может, оно и средство достижения цели, но, когда я представляю его на пальце Карпелла, во мне прорастает зерно отвращения.

Я кладу кольцо на ладонь и двигаюсь к девушке, разглядывая ее. Действительно, кроме как уничтожить, я всегда могу вычеркнуть род Карпелла из жизни.

Ее лицо бледно, а тело дрожит так сильно, что я боюсь, она не доживет до конца. Сократив расстояние между нами, я киваю Мэнниксу, чтобы он отступил. Он отходит в сторону и склоняет голову, создавая иллюзию уединения, но в случае необходимости остается рядом.

— Протяни руку, — приказываю я ей.

Она смотрит на кольцо, и в этом яростном столкновении понимания кроется все, чему она была свидетелем сегодня вечером. Она смотрит на отца.

— Пожалуйста, папа, скажи мне, что этого не может быть. Ты обещал меня ему?

— Он продал тебя, — поправляю я ее. — Чтобы купить свою жизнь, он заплатил твоей.

Ее глаза темнеют и вспыхивают злобным огнем.

— Ты лжешь. — Затем она обращаются к отцу. — Скажи ему, что все это неправда.

Сальваторе снова опускается на корточки.

— Мне жаль, Виолетта, — говорит он, его голос так же изможден, как и его сломанное тело. — Ты выйдешь за этого человека.

— Папа, нет…

— Stai zitta e fai come ti è stato detto! — приказывает он.

Ее грудь резко вздымается и опускается, тяжелое дыхание напрягает маленькую грудную клетку, прижимая ее к хрупкой ткани платья. Ее горячий взгляд устремлен на меня, в янтарных глазах блестят кровавые слезы. Она сердито проводит рукой по щеке.

— Ты сумасшедший. Это безумие. Я не выйду за тебя замуж…

— В жизни бывают вещи и похуже, Кайлин Биг. — Ирландская фраза, означающая «маленькая девочка», очень ей подходит. Я обхватываю рукой ее хрупкое запястье и тяну ее вперед. В моей руке ее косточка ощущается как ивовый прутик. Одним быстрым движением я мог бы так же легко сломать ее.

— Но я даже не знаю тебя, — говорит она, переключая внимание на мою большую руку, накрывающую ее, и внимательно изучает татуировки на моей коже.

— Если бы твой отец воспитывал тебя в надлежащих традициях, ты бы знала, что этот факт не имеет особого значения. Теперь ты принадлежишь мне и будешь делать все, что я скажу, без вопросов.

Я крепче сжимаю ее запястье, пока она не смиряется и не разжимает руку. Я перехватываю ее взгляд и надеваю кольцо на ее палец. Несмотря на мою провокацию, бриллиант очень идет ее изящной руке.

— Браки по договоренности между семьями — это обычай.

Она отдергивает руку.

— Принудительный брак, — говорит она. — И не говори мне о традициях. — Она срывает с головы диадему и бросает ее на пол. Звон разносится по гостиной. — Разве традиции не требуют, чтобы ты встал на колено?

От жесткого движения моих плеч она отшатывается. Я продвигаюсь вперед и нависаю над ней, чувствуя запах лаванды в ее волосах. Моя челюсть сжимается, и я поднимаю руку. Она моргает, когда я провожу пальцами по мягким локонам и приглаживаю ее волосы. Свежее воспоминание о том, каково это, отдает в мой кулак, как удар по ребрам.

Я наклоняюсь ближе к ней.

— В тебе есть огонь, — шепчу я ей на ухо. — Но я никому не подчиняюсь.

Отстранившись, я оглядываю ее испорченное платье.

— Ты можешь переодеться. — Я киваю Мэнниксу. — Отведите ее к Норе. Она ее устроит.

Девушка ускользает от Мэнникса, прежде чем он успевает ее задержать.

— Я не собираюсь никуда идти, кроме дома.

Сальваторе наконец поднимается на ноги. Его позвоночник должен работать, в конце концов. Тревожное выражение омрачает его покрытое синяками лицо.

— Пойдем, Виолетта. Мы уходим. — До этого момента мое терпение очень сильно сдавало. Я сдерживался, чтобы не провести клинком по горлу Сальваторе, когда мои люди силой привели его ко мне. Но теперь, когда сделка заключена, мое терпение иссякло. Я хочу, чтобы он исчез с моих глаз.

— Нет, — говорю я, мой голос звучит мрачно, ставя в тупик всех присутствующих в комнате. — Девушка останется здесь. Я не хочу рисковать своими инвестициями, если ты вдруг станешь самоубийцей и попытаешься спрятать ее.

Она бежит к отцу и обхватывает его руками.

— Пожалуйста… не поступай так со мной. Я не понимаю, что происходит.

Сальваторе утешает дочь, шепча лживые обещания и прикрывая ее маленькое тело своими избитыми руками, в то время как его глаза-бусинки устремлены на меня. Реальность его опасного положения видна в заломах его лица.

Чтобы сохранить свои секреты, он сам наденет кандалы на дочь, если я попрошу его об этом.

В качестве напоминания о клятве в контракте, я откидываю в сторону пиджак, чтобы показать нож, который держу наготове. Если Сальваторе попытается как-то перечить мне или нарушить контракт, я выполню свою угрозу использовать ее голову в качестве трофея.

Он отстраняется от дочери.

— Обещаю, я вернусь за тобой. Я все исправлю, милая моя. — Пустые обещания отъявленного гангстера.

Сальваторе перехватывает мой взгляд.

— Что бы ты ни сделал со мной, Карлос никогда не согласится на контракт, — говорит он от имени своего брата. — Он никогда не согласится на союз с Кроссами. Слишком много пролито дурной крови. — Он тяжело сглатывает.

— Если он не согласится, тогда твоя задача — убедить его.

— И как, по-твоему, я это сделаю? — Мой взгляд устремляется на девушку, ее руки обвивают шею отца, глаза горят яростью и устремлены на меня. Огненный ток лижет мою кожу, и темная улыбка растягивает мой рот.

Я смотрю на Сальваторе.

— Заставь его поверить, что мы любим друг друга. — Он насмехается.

— Нелепо.

— Это сработало для Ромео и Джульетты. Так заставь его поверить, что мы с твоей дочерью просто не можем жить друг без друга. — Я снова смотрю на девушку. — Давай просто постараемся не заканчивать на такой трагической ноте.

Она отворачивает лицо, прижимаясь к отцу.

Теперь, когда с этой частью работы покончено, другие неотложные дела требуют моего внимания.

— Ты сможешь увидеть ее снова на свадьбе через два месяца. Заберешь ее из моего дома. Подожди… — Я поворачиваюсь, чуть не забыв о самом важном пункте контракта. — И последнее.

Пострадавший Сальваторе с тревогой смотрит на меня, пока я приказываю своим людям сомкнуть вокруг него ряды. Мэнникс оттаскивает девочку от отца, Кристофф хватает Сальваторе за руки и валит его на пол, вытянув руки над головой. Девочка кричит на них, и, когда подхожу, я приказываю Мэнниксу заткнуть ей рот.

Мэнникс подхватывает ее миниатюрную фигурку, словно она ничего не весит, и заключает ее крошечное тело в свои руки. Острая боль пронзает мою грудную клетку — какое-то необъяснимое чувство при виде ее такой уязвимой и беззащитной.

Не обращая внимания на раздражение, я подбираю брошеный ремень. Проведя гладкой кожей по ладони, я подхожу к Сальваторе.

— В своем волнении я чуть не упустил из виду самую важную часть контракта.

Опустившись на одно колено, я обматываю ремень вокруг его запястья, чтобы зафиксировать руку, и выхватываю карамбит. Его глаза расширились от страха, а мольба стала прерывистой и жалкой.

— Твоя семья позорище, — умудряется он оскорбиться.

Я хочу его поправить, но это тоже не совсем точное утверждение. Моя семья никогда не была покрыта позором. Карпелла думали, что, уничтожив Синдикат Кросса, они получат щедрую награду. Но мой отец был умнее обычного криминального босса. Он знал, как скрыть богатство. Что бы ни думал дон Карпелла о брачном союзе, правда всегда написала мелким шрифтом. Карпелла не затаил достаточно сильной обиды, чтобы перевесить свою жадность. Карлос Карпелла согласится на союз, если посчитает, что это еще больше пополнит его карманы.

Деньги — более сильный мотиватор, чем любовь.

Сальваторе смотрит на свою руку, и от страха он начинает бледнеть.

— А когда дон увидит мои синяки… Как я объясню такое? — Я провожу языком по зубам.

— Скажи ему, что ты играл в азартные игры. И проиграл.

Приставив острие клинка к его указательному пальцу, я добавляю.

— Единственный обязательный договор — это тот, что начертан кровью, — и с силой надавливаю, отсекая палец от руки.

Его мучительный крик разбивается о стены комнаты — жалкая демонстрация пресловутого человека. Его дочь на удивление молчалива, возможно, в шоке. Я позаботился о том, чтобы отнять у него палец. Для других это знак свершившейся мести, а для меня — знак того, что не он нажимал на курок.

Я кладу его руку на контракт и смотрю, как его кровь пропитывает страницу. Затем я помещаю левую руку в поле его зрения и читаю вслух татуированный шрифт, обводя костяшки пальцев.

— Fill-en an fyal er on vee-yowl-er-eh. Плохой поступок возвращается к тому, кто его совершил.

Поднявшись на ноги, я вытираю лезвие о рубашку Сальваторе.

— Карма — это сука, перед которой мы все должны склониться, когда придет наш час, Карпелла. — Я возвращаю ремень на место и застегиваю пряжку. — Кто-нибудь, уберите его гребаный палец с моего пола.

С этими напутственными словами я возвращаюсь к двум Карпелла в своей гостиной.

Красота и шрамы

Виолетта

Когда нам было по пять лет, у нас с братом-близнецом был общий концерт. Для нас это было обычным делом: мы почти все делали вместе. Я танцевала на сцене, а он играл на пианино.

Я помню костюмчик Фабиана. Галстук был таким крошечным, но брат был им очень горд. Ему казалось, что он похож на папу. На мне был купальник цвета слоновой кости и розовая пачка.

Мне казалось, что я ни на кого не похожа.

Выступление прошло успешно, по большей части. Пока наш отец не решил сорвать концерт и не покинул зал. Это тоже было нормально, и большинство не жаловались. После этого, когда мама собрала нас у машины и мы были готовы праздновать с мороженым, папа вернулся и поднял меня на руки, расхваливая свою маленькую балерину.

Я помню его костюм, красную краску, впитавшуюся в манжеты. Как она испачкала мою пачку.

Мама выбросила эту любимую пачку в мусорное ведро, бормоча итальянские ругательства, а я смотрела на нее со слезами на глазах, как сейчас смотрю на свое платье в мусорном ведре в ванной.

Испачканное. Оборванное. Испорченное.

Этот мир портит все, к чему прикасается.

Он оставляет отпечаток, предчувствие: не пытайтесь избежать своей судьбы, результатом будет только кровь и разрушение.

Я смотрю на гранитную столешницу, мой взгляд затуманен, пар покрывает стекло и искажает воробья над полотенцем. Вскоре после той ночи отец положил конец участию Фабиана в сольных концертах.

Он был мальчиком в семье и должен был вырасти мужчиной. У него были обязанности, верность. Искусству, особенно такому как фортепиано, которое требует нежности и заботы мужских рук, поблажек не давали.

Руки мужчины грубы и сильны, они предназначены для причинения боли и жестокости.

День, когда дядя Карлос застал моего брата за тайным занятием на фортепиано, стал последним днем, когда Фабиан играл. Дядя сломал Фабиану три пальца. Все лето он ходил в гипсе.

В то лето нам было по двенадцать лет, и в некоторые дни я верю, что именно эта потеря убила Фабиана, прежде чем автомобильная катастрофа унесла его жизнь. По крайней мере, его душа была потеряна.

Некоторые шрамы видны глазу. Некоторые зарыты так глубоко, что их не видно, но ты знаешь, что они там; ты чувствуешь их каждый раз, когда дышишь.

Только к концу того лета я почувствовала, что потеря безвозвратна.

Я прикасаюсь к татуировке воробья, прежде чем опереться руками о стойку и сосредоточиться на дыхании.

Вдох. Выдох. Вдох… выдох.

Теперь мой мир снова перевернулся.

Всего несколько часов назад я танцевала на сцене. Мечты всей моей жизни воплотились в один прекрасный, мимолетный миг. Все мои старания и преданность, все жертвы, все попытки вырваться из жизни, завязанной на моей шее с рождения, оборваны одним актом насилия.

Страдальческий крик отца мучает меня, этот звук настолько зловещий, что до сих пор звучит в моем сознании. Папа не добрый человек. Совсем не добрый. Я знала это о нем с того самого дня, когда моя первая пачка была испачкана чужой кровью, и все же я никогда не слышала, чтобы мой властный, властный отец издал такой страшный звук, как сегодня.

В одно мгновение он преобразился на моих глазах. Исчез отец, который заставлял других мужчин дрожать от страха. Теперь я вижу только его кровь, его искаженное ужасом лицо, когда ему отрезали палец на руке. Каким сломленным и слабым он стал, подписав свое имя под контрактом, по которому моя жизнь была продана другому человеку.

И я ненавижу это чувство по отношению к нему. Что после того, что он пережил, я эгоистично беспокоюсь за себя. Но его здесь нет. Я одна осталась платить долг, которого не должна.

Это средневековье. Архаично. Для постороннего человека подобная сделка кажется абсурдной. Но в мире людей, поклоняющихся богу денег, брак по контракту так же обычен, как и зеленый доллар.

Я просто как-то обманула себя, поверив, что он не придет за мной.

Все мое тело сковал лед. Даже обжигающе-горячая вода в душе не могла смыть холод с моих костей. Дрожащей рукой я вытираю пар с зеркала. Это моя ванная комната, соединенная с комнатой, в доме, настолько чужом для меня, что я, возможно, нахожусь на другой планете.

И я помолвлена с мужчиной — ужасающим незнакомцем, — который пытками и шантажом заставил моего отца отдать меня в жены.

Владеть мной.

Тревожная энергия охватывает меня, когда я роюсь в ящиках в поисках зубной пасты или ополаскивателя для рта, чего-то, что могло бы очистить рот от привкуса желчи. Моя рука попадает на упаковку. Я застываю, глядя на знакомую коробочку.

Противозачаточные таблетки моей марки.

Ужас — это паук с длинными лапами, ползущий по позвоночнику. Я захлопываю ящик. Смотрю на кольцо на пальце. Огромный камень словно якорь привязан к моей руке. Мое зрение затуманивается от яростных слез, я срываю кольцо и шлепаю его на прилавок. Вдохнув через сжатые легкие, я наклоняюсь к зеркалу и провожу пальцами под глазами.

Я замираю при виде своих рук и груди.

Пухлые красные разрезы резко контрастируют с роскошью моего окружения. А может быть, это идеальный вариант, соскабливающий обманчивую фанеру и открывающий суровую реальность боли и страданий, скрытую за этими стенами.

Я закрываю глаза на хрупкую девушку.

— Это не моя жизнь.

— Да, это так, Кайлин. — Женщина, которая проводила меня в эту комнату, внезапно появляется в дверном проеме. Ее зовут Нора, и она кладет сложенную одежду на туалетный столик. — Когда Люциан желает какую-то вещь, он делает ее своей. Лучше смириться со своим местом и не бороться. Это только причинит боль.

Я плотнее натягиваю полотенце и стараюсь не обращать внимания на ее болтовню с ирландским акцентом, но часть, касающаяся Люциана, привлекает мое внимание. Люциан Кросс. Я видела, как он пытал и унижал человека, еще до того, как узнала его имя.

— Я не вещь, — отвечаю я.

Ее широкие плечи подпрыгивают от беззвучного смеха.

— Да, Кайлин. Продолжай так думать и дай мне знать, что из этого выйдет. Некоторые вещи женщина просто принимает.

С отвращением я отворачиваю лицо от ее отражения. Я жду, пока она уйдет, прежде чем забрать одежду, поскольку у меня нет выбора, так как эти люди каким-то образом умудрились конфисковать мои чертовы противозачаточные таблетки, но посчитали, что моя одежда и другие вещи не так важны.

Осознание причины этого приводит в ужас. Глубочайшая тоска по дому охватывает меня, а затем накатывает настоящая паника.

Без одежды и простых вещей я могу прожить. Но мне нужен телефон. Это спасательный круг. У меня нет возможности связаться с отцом или… с кем бы то ни было.

Одиночество поглощает меня в самой темной бездне.

Я беру в руки платье, которое Нора положила на стол. Оно платиновое с мерцающей вуалью бледно-лилового цвета, когда оно попадает на свет. Если бы не обстоятельства, я бы его полюбила. Я бросаю платье на белую кровать и направляюсь к гардеробной.

Когда я включаю свет, у меня сводит живот.

Все вешалки забиты одеждой.

В горле застревает боль, когда я осознаю весь ужас своего положения. Меня похитили не по прихоти. Это похищение было спланировано. Этот человек, этот мафиозный монстр, спланировал все до мелочей, чтобы выкрасть меня из моей жизни и держать здесь взаперти.

Я — пленница.

И количество одежды подтверждает, насколько длителен мой срок.

Ярость прогоняет тревогу, когда я обыскиваю ящики и вешалки. Я снимаю с плечиков простую черную футболку и леггинсы, которые нахожу в ящике. Тоска скручивает желудок, когда я примеряю пару балеток, и они идеально подходят.

Откуда у него вся эта информация обо мне? Неужели за мной следили?

Затем я понимаю, чего не хватает. Здесь нет купальников. Нет пуантов. Ничто в этом шкафу не отражает мою настоящую жизнь. Он стер самую большую часть меня.

Я захлопываю дверь.

Когда я выхожу из комнаты, в коридоре появляется один из тех громадных мужчин, которые меня похитили. От испуга я хватаюсь за грудь, затем с силой опускаю руку и сжимаю ее в кулак. Его зовут Мэнникс. Я вспоминаю, как монстр лаял на него, приказывая сдерживать меня.

Не говоря ни слова, я бегу по коридору, не зная, куда идти, но намереваясь вернуть свою жизнь.

Мэнникс молча следует за мной. Гнев — это зазубренное лезвие, пронзающее мои нервы.

— Мне девятнадцать, — говорю я, стиснув зубы. — Мне не нужна нянька.

— Я здесь для твоей защиты, — говорит он.

— Ты здесь, чтобы держать меня в плену.

— Да. И это тоже. — В его глубоком, с ирландским акцентом голосе нет ни капли стыда.

Я сворачиваю в коридор и останавливаюсь, чтобы посмотреть в другую сторону.

— Куда идти человеку, который похищает женщин? — Когда он ничего не говорит, я поворачиваюсь к нему лицом. Плечи расправлены, руки он сложил перед собой, совершенно стоически. Татуировки на его шее сделаны тем же ирландским шрифтом, что и у его босса. Он большой и устрашающий. Полагаю, это часть его чертовой работы.

Честно говоря, все это не то, чтобы шокирует. Я знаю, кто моя семья. Мой дядя — дон преступной семьи Карпелла.

Одной из самых известных из известных преступных семей Нью-Йорка.

Перед смертью моя мать обучила меня мафии и тому, как быть незаметной в ней. Для женщин эта жизнь — слепая преданность и признание. Их место — ниже мужчин. Подчиненный объект. И если ты не ведешь себя хорошо, то должна быть наказана за свою неловкость.

После гибели Фабиана я приняла ее слова близко к сердцу. Дядя признал меня лишь с холодным безразличием — полагаю, он презирал меня за то, что я живу вместо брата, и принижал моего отца за то, что у него нет сына, который бы продолжил его род.

Мать отправила меня в школу, как я полагаю, до того, как у дяди появился шанс меня выторговать. Ее девизом было: С глаз долой, из сердца вон.

Что я и делала все это время. До сегодняшнего дня дядя и даже отец были готовы игнорировать мое присутствие. В зале, как всегда, не было ни одного родственника. Рождество — единственный день в году, когда я обнимаю бабушку, тетушек и кузенов, а затем занимаю место в углу, пока не пройдет день.

Так что если этот Люциан Кросс думает, что получит меня как какую-то сделку… Что ж, я бы посмеялась, если бы это не было так жалко.

Он будет огорчен, узнав, что дон Карпелла не потеряет сна из-за моего похищения.

Когда я смотрю на Мэнникса, мои плотно сжатые губы начинают дрожать. Он не первый грубиян, который мной командует. У меня был охранник. В детстве Маркус присматривал за мной и Фабианом и даже играл с нами в редкие моменты. Он был крупнее Мэнникса, но время от времени улыбался. Я хочу спросить у человека, стоящего рядом, жив ли еще Маркус, но не хочу выдать свою слабость, пока не хочу.

В голове все время крутятся мысли о том, как я была на той сцене, о простой свободе, которая была так близка.

Иллюзия надежды.

Надежда — хрупкое чувство там, откуда я родом. Ее желают так же сильно, как и боятся.

Надежда может сломать вас.

— Послушай, — говорю я ему, стараясь быть искренней. — Завтра у меня занятия по танцам. Я не могу просто не прийти. Люди будут волноваться. Они могут позвонить в полицию, заявить о пропаже человека…

— Это уже решено. — Конечно, решено. Я попробую еще раз.

— Серьезно. Мне нужно поговорить с… — Я не знаю, как его назвать. Люциан. Мистер Кросс. Мой обреченный жених. Мне просто нужны ответы.

Мэнникс — статуя. Невозмутимый. Неподвижный. С твердым подбородком и идеальной осанкой он похож на агента секретной службы. Но с устрашающими татуировками и мускулами, способными выжать жизнь из любого, кто бросит на него неверный взгляд.

— Я должен проводить тебя в столовую, — наконец говорит он, окидывая меня взглядом.

Это только начало. На самом деле мне хочется бежать. С каждой секундой мне кажется, что я теряю драгоценное время для побега. Чем дольше я остаюсь в этих стенах, тем сложнее будет их покинуть.

Он продолжает следовать за мной, направляя меня по коридорам. В доме все по-старому. Антиквариат и дорогое бельгийское постельное белье. А не хлопок-лен, как в Америке. Я итальянка, поэтому меня воспитали так, чтобы я знала разницу.

Стены украшены роскошными натуральными тканями, а эффектные предметы современного искусства украшают просторные комнаты, придавая особняку очарование старого мира с современным настроением. Столкновение элементов дизайна. Как будто человек, живущий здесь, борется с двумя мирами.

И тут меня осеняет вопрос: а не живет ли он здесь один со своими солдатами? Кому еще принадлежит этот дом? Семье?

Угрызения совести захлестывают мою грудь, когда я вспоминаю его слова в гостиной. У него нет семьи.

Из-за моей.

Мир криминальных авторитетов безжалостен, и, хотя я могу испытывать печаль по поводу его потери и даже стыд, если моя семья имеет отношение к их гибели, факт остается фактом: этот мир забирает. Он уничтожает. Его семья должна была знать о рисках и последствиях.

Но месть члена мафии не знает границ. Они будут брать и проливать кровь, пока не останется ничего.

Эта нездоровая мысль не дает мне покоя, когда я вхожу в столовую. Большие кованые люстры с тусклым светом нависают над огромным дубовым столом в деревенском стиле, уставленным одним блюдом. Шерстяной ковер натурального цвета обрамляет безупречное пространство.

Через распашную дверь входит Нора с сервировочным блюдом. Она ставит блюдо на стол и вытирает руки о фартук.

— Ты не одета для ужина. — Ее тон ругательный. — Люциан будет недоволен. — Я обвожу взглядом пустую комнату.

— Одеться, чтобы поесть в одиночестве? Он это переживет. — Она хмурит брови, неодобрительно качает головой, переставляя посуду. — Кроме того, я не голодна. Я хочу увидеть Люциана. — Его имя мерзко звучит на языке. — Где он?

Женщина цокает.

— Он занимается делами, Кайлин. Лучше оставить его в покое.

— Это безумие. — Я широко раскрываю руки и оглядываю комнату в поисках камер. — Меня похитили. Украли. — Я показываю на Мэнникса. — Он надел мне на голову мешок и бросил в багажник. Моего отца пытали и шантажировали, чтобы заключить какую-то коварную сделку. А со мной все обращаются так, будто я просто гость.

Мэнникс ничего не говорит, незаметно сливаясь со стеной. Нора лишь бросает на меня обвиняющий взгляд, как будто я самый неблагодарный гость в доме.

— Это неправильно, — бормочу я, внезапно лишившись сил. — Я сама его найду.

В ответ на ее поднятый палец я поворачиваюсь к ней спиной и выхожу из комнаты, не обращая внимания на то, что мой охранник идет следом. Эти люди ничего не смогут мне сделать. По крайней мере, я так думаю.

Судя по тому, что я поняла во время встречи я нужна этому мужчине. Иначе зачем бы он заключил договор о нашем браке? Ему нужен союз с моей семьей, а с мертвой девушкой он этого не добьется.

Я брожу по коридорам и комнатам, и тишина становится жуткой. Когда я поднимаюсь по винтовой лестнице на второй уровень, Мэнникс прочищает горло. Я бросаю на него подозрительный взгляд, и он качает головой вправо, указывая на еще более уединенную часть дома.

Возможно, он устал от ходьбы или ему любопытно посмотреть, что со мной будет. В любом случае, я понимаю намек и прохожу через две огромные дубовые двери, ведущие в открытое бетонное пространство с окнами от пола до потолка. В центре просторного помещения находится прямоугольный бассейн.

Я нахожу своего похитителя на мелководье у ступенек.

Так вот что делают садисты-мучители после извлечения частей тела своих врагов. Делают круг по своему дорогому бассейну. Вот что значит «бизнес».

Возмущенная, я направляюсь к мелководью и становлюсь на его пути, пока Люциан поднимается по ступенькам бассейна. Выйдя из воды, он убирает мокрые волосы назад, демонстрируя мощные мускулы и замысловатые татуировки. Что не мышцы и не чернила, так это шрамы. Под сложной татуировкой на его груди скрыт шрам в форме креста. Чернила переходят на левую часть грудной клетки, поднимаются по шее, затем спускаются по руке. Черепа и кости выделяются на фоне красиво оттененных черных цветов. Здесь также присутствует выцветший ирландский шрифт, который я не могу расшифровать.

Впервые в жизни я ошеломленно молчу. Он прекрасен, он — произведение искусства, его тело покрыто всей болью и муками, которые испытывает измученный художник.

Я отвожу взгляд от его упругого живота и заставляю себя встретиться с его глазами, где меня подхватывает течение его моря.

Он не перестает продвигаться вперед, пока не оказывается так близко, что мне приходится откинуть голову назад, чтобы выдержать его напряженный взгляд. Я тону в водах Эгейского моря, таких голубых и прозрачных, что вода в бассейне меркнет по сравнению с ними.

Но под его дьявольской красотой скрывается темная грань. Замаскированный демон, чудовище, прикрывающееся потрясающей внешностью. Я моргаю, стараясь не смотреть прямо на крест на его груди, и вместо этого сосредотачиваюсь на тонком белом шраме на подбородке, вырезанном параллельно нижней губе.

Мэнникс протягивает ему полотенце, и он молча принимает его. Люциан вытирает лицо насухо и молча рассматривает меня, его прищуренный взгляд останавливается на моих мокрых после душа волосах. При воспоминании о его безжалостных руках, сжимающих мои волосы, меня охватывает жар, и я сжимаю руку в кулак, пряча от его взгляда палец, с которого я сняла кольцо.

Затем он спрашивает.

— Где платье, которое я выбрал для тебя? — Я держу голову высоко поднятой, несмотря на злобную угрозу отступить.

— Это не мое платье. Оно мне не нужно. И вообще. — Он накидывает полотенце себе на шею, держась за его концы, а его взгляд всепоглощающе блуждает по мне. В нем кипит ненависть, но есть и еще какая-то эмоция, которую я не могу определить.

— Ты права, — говорит он. — Все принадлежит мне. Платье принадлежит мне. Одежда, которая сейчас на тебе. — Он придвигается ближе, тепло его тела вторгается в мое пространство. — Мне принадлежишь даже ты, Кайлин, и ты будешь делать то, что я скажу.

Под его ядовитыми словами скрывается намек на ирландский акцент, поскольку он переходит на свой родной язык. Я понятия не имею, как он меня называет, но уверена, что это неприятно. Оправданный гнев, с которым я вошла в эту комнату, погас под его огнем. Желание сбежать пронзает все мое тело, предупреждение вспыхивает на коже, но я стою на своем.

Мне нечего терять.

— Ты не можешь держать меня здесь в плену, — говорю я, — это средневековье. Просто… Ты не можешь.

— Ты не пленница. Ты можешь уйти, когда захочешь. — Я наклоняю голову, в замешательстве сводя брови вместе. — Я не понимаю.

Голубые глаза вспыхивают озорством.

— Ты можешь уйти, но тогда твой отец лишится жизни, — Я сердито киваю.

— Тогда я точно так же останусь пленницей. — Он равнодушно пожимает плечами. Хотя я знаю, что он приложил немало усилий, чтобы доставить меня сюда и манипулировать моим отцом, так что позиция «тот, кто меньше всех заботится» — жалкий фарс.

— Называй это как хочешь, — говорит он, — это всего лишь договоренность, не более того. — Его взгляд скользит по моему телу, посылая тепло по натянутой коже. — Дело простое. У тебя есть выбор. Возможно, он будет нелегким, но у нас всегда есть выбор. Уйти, вернуться в семью и оставить позор отца на произвол судьбы. Или соблюдать брачный контракт и спасти последнего живого члена своей ближайшей семьи.

В памяти всплывает воспоминание о том, как мой дядя ломал пальцы Фабиану за его безобидную страсть. Могу только представить, что бы он сделал с моим отцом за то, что тот его обокрал. Доном преступной семьи становятся не из-за сострадания.

Мой отец — единственная семья, которая у меня осталась, а этот монстр использует мою совесть против меня.

— Я должна защитить его. — Его глаза проникают в мои.

— Он должен защищать тебя. — Я выдерживаю его пристальный взгляд, пока не вынуждена моргнуть и отвести глаза.

— Мне нужен мой телефон, — говорю я, ненавидя дрожание в своем голосе. — Мои вещи. У меня занятия по танцам. Я не могу просто… исчезнуть. У меня есть жизнь…

— Была, — перебивает он. — Теперь твоя жизнь принадлежит мне, и телефон тебе ни к чему. — Его взгляд падает на низкий вырез моей футболки. Его глаза, кажется, задерживаются на порезах от шипов, его дьявольском подарке мне, и что-то опасное вспыхивает в его глазах. — Тебе лучше уйти.

В его тоне звучит тревога, его слова — не требование, а предупреждение.

Я поджимаю губы в поисках ответа. Чем дольше мы остаемся запертыми в этой битве воли, тем сильнее его жар охватывает мое тело, а его пристальный взгляд сдирает кожу с моих костей.

Я никогда не сталкивалась с такой яростью. Я жила и выживала в темном мире, с которым многие никогда не сталкиваются, и все же это первый раз, когда меня коснулась чистая, без примесей ненависть.

Этот человек презирает меня.

На глаза наворачиваются слезы, и от этого я прихожу в ярость.

— К черту телефон, — говорю я, приближаясь к нему так близко, что его голую грудь отделяет от контура моих грудей лишь малая толика воздуха.

В его глазах мелькает искра веселья от моей дерзости. Он вытирает рот рукой.

— Предметы, без которых я могу прожить, — говорю я. — Даже если я увижу свою семью… — я ненавижу правду в своих словах, — но я танцовщица. Я должна танцевать. Я слишком много работала, чтобы меня приняли в балетную труппу. Это моя жизнь. Я должна посещать занятия и спектакли.

Я показываю руку, обнажая свою окончательную слабость и уязвимость, рискуя, что он сжалится надо мной. Он украл девушку и запер ее в башне, как в какой-то грязной сказке. Он должен увидеть причину.

Глубокий вдох вызывает трение между его грудью и моей рубашкой, и мое тело вздрагивает от навязчивой близости. Я начинаю отступать, но его рука обхватывает мой бицепс, не давая мне вырваться.

— Ты страстно любишь танцевать. — Я сглатываю.

— Да. — Кончики его пальцев впиваются в мою кожу, и без разрешения я опускаю взгляд на его грудь. Шрам глубокий и неровный, и я знаю, что это было больно. Вода из бассейна стекает по грубой, скошенной коже.

Он отпускает меня быстро, резко, словно не осознавая, что прикоснулся ко мне, словно случайно задел раскаленную конфорку плиты, и сила этого толчка отбрасывает меня назад.

— Тогда ты будешь танцевать здесь, — говорит он, снова берясь за полотенце. — Ты будешь танцевать для меня. — Я открываю рот, чтобы возразить, но он сдергивает полотенце со своих плеч движением, призванным продемонстрировать его иссякающее терпение и окончательность разговора.

Танцевать здесь. Для него. Как какая-то содержанка, жена мафиози с глупым хобби.

Оскорбление бесит меня почти так же сильно, как то, что я вынуждена жить под его крышей, и мои следующие слова просто вылетают наружу.

— Не знаю, что ты думаешь от меня получить, но меня никто ни к чему не принудит. — По мере того как они вылетают из моего рта, я понимаю, какой вывод напрашивается из моих слов — то, о чем я до сих пор даже не задумывалась.

Консумация брака.

Одна из его бровей выгнулась дугой, вызвав бурный прилив жара на моей коже.

— Ты должна быть благодарна за то, что я вообще терплю твой интерес, — говорит он. — Это больше, чем ты стоишь.

Ногти впиваются мне в ладони, так крепко я сжимаю кулаки.

— Это не просто интерес…

— Больше обсуждать нечего. — На его черты опускается непроницаемая маска. — Убирайся, — приказывает он.

Когда он поворачивается и идет к скамейке, на которой лежит его сложенный костюм и ботинки, я чувствую, как первая горячая слеза вырывается на свободу. Я провожу рукой по щеке. Ужасный звук вырывается из моего горла и эхом отдается по бетону.

Спина Люциана напрягается.

— Уходи, пока я не объяснил тебе причину твоих слез.

— Значит, ты хочешь меня пытать, — пролепетала я, уже не заботясь о своем благополучии, когда вся надежда вернуться к жизни потеряна.

Он крепче сжимает полотенце, и мышцы его спины напрягаются от его движений. Он медленно поворачивается и смотрит мне в лицо, шрамы и устрашающие тату, в голубом пламени его глаз — жестокая злоба. В его взгляде мелькает что-то дикое и неприрученное, а губы кривит жестокая усмешка.

— Только избалованные принцессы считают, что такая мелочность — это пытка. — Он бросает полотенце на скамейку и хватает свою черную рубашку. — Ты родилась в этом мире. Твоей судьбой всегда было стать женой по контракту. Радуйся, что она досталась мужчине, который не собирается относиться к тебе как к таковой. — Он просовывает руку в рукав, произнося вслух и подтверждая то, что я постеснялась сказать о консумации. — Иначе другой мужчина может наказать эту умницу и показать, что такое настоящая пытка. — Я облизываю губы, во рту пересохло, а в горле першит.

— Я не принцесса, и не я причиняла боль твоей семье. — Я жалею об этих словах, как только они покидают мой рот, но уже слишком поздно.

Он застегивает одну пуговицу на рубашке и направляется ко мне — сила человека и бури. Взяв мою челюсть в свою мозолистую хватку, он прижимает меня к месту.

— Боль — не самое подходящее слово для того, что твоя родня сделала с моей семьей. — Он опускает свой рот близко к моему уху, запах хлорки, морского одеколона и теплой мужской кожи касается моих чувств. — Оденься к ужину, как респектабельная принцесса мафии, которой ты и являешься, или я сам тебя одену.

Когда он отпускает меня, я кладу руку на челюсть, кожа становится горячей и пульсирует от учащенного биения сердца. Его взгляд медленно, нарочито медленно прослеживает меня по всей длине, пока он застегивает пуговицы рубашки. Он бросает взгляд на Мэнникса. — Присматривай за ней получше.

— Есть, босс.

Чужой голос испугал меня. Я и забыла, что этот грубиян вообще здесь. Люциан поглощает каждую молекулу в комнате. Но когда я поворачиваюсь, то едва не натыкаюсь на грудь солдата. Он не спешит отходить в сторону, давая понять, что я знаю, как он недоволен тем, что из-за меня его отчитал начальник.

— Привыкай к этому, — говорю я, обходя его.

Если я буду несчастной, то постараюсь сделать всех вокруг такими же несчастными, как настоящая гребаная мафиозная принцесса. Только тут я заметила грозный блеск в глазах Люциана. Я почувствовала презрение в его ядовитых словах.

Его ненависть к моей семье укоренилась глубоко. Этот человек — огонь и гнев, и он полон решимости навлечь на меня любую кару, которую, по его мнению, я заслужила вместо них.

Мысль настолько отрезвляет, что я прекращаю идти и оглядываюсь на бильярдную.

Мне нужно перестать пытаться спасти уже ушедшую жизнь и начать искать способ просто пережить новую.

Страсть и лезвия

Люциан

Пустошь, Нью-Йорк, так же безрадостен, как и следует из его названия.

Неизменно серое небо нависает над полноводной рекой, окутывающей город промышленными зданиями и железными мостами. Холодный, изолированный, забытый. Но мои корни здесь глубоки, моя кровь смешалась с непроницаемым бетоном и едкой водой. Я такой же черствый, как ржавчина, покрывающая этот город. Моя семья создала синдикат из его проржавевших недр, захватив углы улиц и предприятия задолго до вторжения итальянцев.

В то время Ирландский синдикат систематически и тщательно отстраняли от власти высокопоставленные лица, которые, если бы я только подумал сделать шаг, отправили бы меня в могилу.

Пока я призрак в этом городе, я для них не существую.

И я могу жить.

Когда мафия убивает твою родню, ты уже мертв, даже если они оставляют тебя дышать.

Я был еще мальчиком, когда Карлос Карпелла вторгся на нашу территорию и начал истреблять мою семью. Он убил всех членов синдиката, и менее чем за десять лет их число сократилось почти до нуля.

Мой брат, Келлер, был единственной семьей, оставшейся после того, как моего отца убили, казнив в его собственном казино. А пять лет назад Келлер осмелился открыть клуб, не платя взносы Карпелла, и это тоже стоило ему жизни.

По крайней мере, такова будет история, если кто-то начнет копать. Правда об убийстве моего брата погребена под грязью и скандалами Карпелла, глубоко погружена в гроб, заколочена и увенчана аккуратным бантиком.

Что касается меня, то я совершил грубую ошибку, напав на палача своего брата. В свои семнадцать лет я был весь в огне и сере и набросился на палача с яростью. Когда он закончил смеяться, то решил, что я слишком безобиден, чтобы убивать. Я еще не стал мужчиной, и он знал это; мой брат постарался защитить меня от жизни. Когда они покончили со мной, наставник и его головорезы оставили мне болезненное напоминание никогда больше не пересекаться с семьей Карпелла, иначе моя судьба была предрешена так же, как и судьба моего брата.

Крест, вырезанный на моей груди паяльником, заклеймил мое позорное наследие.

Почти каждая кость в моем теле была сломана. Большие участки моей кожи были жестоко изрезаны ножом. Думаю, они хотели, чтобы я как минимум никогда больше не ходил, а как максимум — никогда не прославился в Пустоши.

Пять лет после той ночи я работал над созданием репутации человека, с которым не стоит связываться, чтобы в тайне возродить империю моей семьи. Новый Синдикат Кросса.

Я начинал с торговли оружием. Завел малоизвестные связи в Руине, криминальном центре города, где заключалось большинство сомнительных сделок и пактов. Затем я нашел свое призвание.

Я приношу смерть.

Вы нанимаете киллера, чтобы избавиться от человека. Меня же нанимают, чтобы заставить их молить о смерти.

Получив контракт на причинение мучений и боли, я быстро продвинулся в рядах преступников-одиночек. Я сформировал коллектив, растущее число людей, которые доверяют мне и преданно служат, потому что у нас есть общий враг:

Семья Карпелла.

Некоторые из моих людей — друзья семьи и связи, которые я набрал в родном городе моих родителей Корке. Другие — местные жители разного происхождения, выросшие здесь, в городе. Но все они — мои братья.

Кровь решает многое, но месть главенствует над этим городом.

И когда Карлос Карпелла начал управлять своей империей более независимо от Руин, его жадность подкосила многих игроков, которые теперь жаждут мести.

Если у тебя есть власть, можешь не сомневаться, что кто-то захочет ее получить.

Мой контракт с Сальваторе Карпелла — это первый шаг к осуществлению моей мести. Когда он отдаст меня своему брату, а союз между его дочерью и мной будет скреплен узами брака, я стану считаться одним из них.

Прошлое стерто с лица земли.

Старые обиды стерты.

Меня примут в объятия врага, как Троянского коня, и я буду наносить удары изнутри.

Разложив документы на столе из белого дуба, я провожу большим пальцем по лезвию своего ножа-карамбита, проверяя остроту. Сегодня у меня встреча с Примо Броганом в «Мяснике и сыне», на заброшенном складе, принадлежащем по совместительству Руинам. Примо — крыса Карпеллы, и я использую его, чтобы установить связь для выгодного делового предложения.

В моей голове шепчутся мрачные нотки: дочь Карпелла повторяется по нескончаемому кругу. Я не должен оставлять ее одну так скоро. Прошло всего двадцать четыре часа, а она далеко не стабильна. Но я уже схожу с ума, готовый привести свой план в действие. С девушкой оказалось больше мороки, чем предполагалось изначально. Она должна была оставаться на втором плане, как средство достижения цели. Она слишком громкая, слишком требовательная и слишком отвлекает. Даже Мэнникс начинает нервничать из-за того, что она постоянно нуждается в присмотре.

Может, мне стоит позволить ей иметь чертову студию, где она сможет танцевать. Тогда она хотя бы не будет мешать.

Но это значит уступить Карпелла. А я не уступлю ни при каких обстоятельствах.

На экране ноутбука отображается запись с камеры наблюдения моего дома. В одном углу девушка вышагивает по коридору за пределами комнаты, которую я ей выделил. Она, как капризный ребенок, игнорирует мой приказ, когда я ее туда отправил. Мэнникс спрашивает, не установить ли ему замок на внешней стороне ее двери, и, возможно, это придется сделать в ближайшее время, но не сегодня.

Мне любопытно посмотреть, что она сделает.

В конце концов, она — враг. А изучение противника необходимо в военном искусстве.

Наблюдать за ней на экране — единственный способ позволить себе смотреть на нее дольше положенных секунд. Как глыба льда, прижатая к коже, ее присутствие мучительно давит на меня, пока я не вынужден либо уйти, либо обвить руками ее нежную шею.

Ненависть — слишком простое слово. Я не в состоянии описать те боль и ярость, которые она вызывает во мне.

Находиться рядом с ней — все равно что вновь открыть болезненную рану. Как будто заново ощущаешь, как паяльник клеймит мою кожу.

При этой мысли я прикасаюсь к шраму на груди.

Если бы у меня был другой способ достичь цели, мое кольцо не было бы на ее пальце. Но, как и все, к чему мы стремимся в этой жизни, наши конечные желания не обходятся без боли и жертв.

Я опускаю ноги и придвигаюсь ближе к экрану, упираясь руками в край стола до боли в костяшках пальцев. Она перестала вышагивать. Ее руки перебирают волосы, как будто она не может сдержать разочарование. Она яростно закручивает их в узел у основания шеи.

Воспоминание о том, как мои пальцы скользят по ее мягким волосам, разжигает в моих жилах горячие угли разочарования при виде убранных темных локонов. Я сжимаю руки в кулаки и отталкиваюсь от стола.

Маленькая прима-балерина может носить фамилию Карпелла, но скоро у нее будет моя. Ее родословная — достаточная причина, чтобы возненавидеть ее существование, но еще большее разочарование вызывает тот факт, что она красива.

Я должен был подумать об этом, зная, насколько красива Аллегра.

Ее дочь еще более потрясающая. Это тело танцовщицы. Эти длинные, манящие ноги, которые я могу представить широко раздвинутыми. Шелковистые волосы, запутавшиеся в моем кулаке. Этот пухлый, дерзкий рот, умоляющий о наказании.

И эти янтарные глаза, которые буравят меня насквозь огненным отвращением.

Каждая клеточка моего тела жаждет возмездия, и мне противно, что я вообще обратил на нее внимание.

Когда придет время заключить наш брак, я должен буду либо оставить ее, чтобы она провела нашу брачную ночь в одиночестве, либо поддаться этой развратной тяге и оттрахать ее до полного подчинения.

Мой член подпрыгивает при мысли о том, как я прижму ее маленькое тугое тело к себе и выплесну на нее всю свою ненависть самым мерзким и грязным способом.

Господи, я могу кончить в свои гребаные штаны от одной только мысли о том, чтобы сломать ее.

При виде того, как она выходит в коридор, я вскакиваю с кресла. Я взвинчен и нервозен, и если моя новая гостья хочет спровоцировать меня, то она получит то, о чем просит.

Завернув за угол в сторону атриума, я слышу борьбу и вижу, как Мэнникс пытается удержать девушку.

— Отпусти, — кричит она ему. — Мне нужен свежий воздух. Мне нужно выбраться из этого комплекса…

Я щелкаю пальцами, и Мэнникс отпускает ее руки. Она мотает головой в мою сторону, ее борьба, по сути, прекращается.

— Оставь нас. — Я приказываю Мэнниксу выйти из комнаты.

На мгновение он колеблется. Вспышка беспокойства за девушку, которую я отдал под его ответственность, напрягает его черты. Под моим пристальным взглядом он склоняет голову в знак повиновения, затем поправляет костюм и выходит через двери.

Между нами воцаряется тишина.

Она в помятой одежде и с растрепанными волосами, ее грудь вздымается, а лицо лишено тяжелого макияжа, который она наносила накануне вечером. Жестокое желание снова увидеть эти слезящиеся глаза и тушь на щеках охватывает меня с яростью. Она выглядит слишком молодо и невинно. Я приближаюсь к ней, как дикий зверь, мои шаги медленны, а руки на виду. Я не уверен, кто должен больше опасаться другого — я или она.

Она.

В воздухе все еще витает запах крови, а ярость, которую я подавлял в себе годами, и недавнее избиение Сальваторе даже близко не дали мне существенной разрядки.

Подойдя к ней, я взглянул на время на своем телефоне.

— Слишком поздно для маленьких девочек бродить на улице.

— Я думала, что могу выйти в любой момент? — Она откидывает с лица выбившиеся пряди волос. Когда я отказываюсь отвечать, она говорит: — Я схожу с ума. Мне нужно выбраться.

В ее огромных глазах искрится паника, а зрачки расширяются. Если я позволю ей испытать приступ тревоги, она, скорее всего, потеряет сознание. Тогда Мэнникс сможет отнести ее в комнату. Это самый простой способ справиться с ней.

Но мне вдруг стало любопытно, как далеко заведет ее страх.

— У нас будет много дней и ночей вместе до свадьбы. И еще много дней и ночей после. Ты не можешь изменить обстоятельства. Ты можешь либо принять их быстро и безболезненно, либо я заставлю тебя принять их очень болезненно.

Я сокращаю расстояние между нами и хватаю ее за руку, прежде чем она успевает пошевелиться.

— Ты мерзкий.

— Я честный.

— Отпусти меня, — говорит она, но в ее словах мало яда. Она испугана и измучена. Ее веки сильно дрожат, когда она пытается держать их открытыми, как будто она не спала с тех пор, как прибыла сюда.

Адреналин истощил ее силы. Жаль, правда, ведь я уже подумывал о том, чтобы сломать некоторые из ее дурных привычек сегодня.

— Мне плевать, что написано в этом абсурдном контракте, — говорит она. — Если меня заставят выйти за тебя замуж, я не обязана тебе подчиняться. Я никогда не буду «делать то, что мне говорят» те, кого я презираю.

Искривленная улыбка приподнимает уголок моего рта.

— Ты можешь ненавидеть меня, направлять на меня всю свою злость, но это твой отец сделал это с тобой. Никогда не забывай об этом. — Ее дыхание учащается, тело дрожит от ярости, страха и, вероятно, возбуждения, которое она даже не может понять. Мы все заложники враждующих, бушующих эмоций, когда нас доводят до предела.

Мой взгляд неторопливо пробегает по ее телу и опускается ниже, задерживаясь на ее стройных бедрах.

— Если бы я не знал, как коварны женщины Карпелла, я бы решил, что тебя не трогает то, как туго обтянуты эти бедра. — Ее рот приоткрывается, на чертах лица потрясение. Она вырывает свою руку из моей хватки и поворачивается, чтобы уйти. Вид ее руки вызывает новую волну ярости.

— Где мое кольцо? — требую я.

Она стоит спиной ко мне, направляясь к винтовой лестнице.

— Я смыла его туда, где ему самое место. — Красный цвет застилает мне обзор, и я в несколько шагов пересекаю комнату. Моей пассивной натуры, когда дело касается противоположного пола, не существует, и я прижимаю ее к стене. Я сжимаю ее челюсти, заставляя посмотреть на меня.

— Это семейная реликвия. — Мой голос прорывается сквозь стиснутые зубы.

Несмотря на панику, охватившую ее, она говорит:

— Тогда ему не место на моем пальце. Мы не семья.

Ни одно из сказанных слов не было более верным. Свободной рукой я беру ее за запястье и показываю пальцы.

— Если ты отказываешься его носить, значит, палец тебе не нужен.

Она замечает в кармане рукоять ножа, которым я отрезал палец ее отцу, и на ее лице появляется страх.

— Где кольцо? — снова требую я. Она с силой сглатывает и прижимается к моей ладони.

— В моей комнате.

— Хорошая девочка. — Я не отпускаю ее, давая понять, что ее тело принадлежит мне. — Никто не придет за тобой, Кайлин Биг. Слышишь тишину? Никто не бьется в двери. Твой отец не планирует твое спасение. Он рад, что я позволил ему сохранить жизнь. Тебя было легко обменять, поскольку я уверен, что никчемная мафиозная шлюха, вероятно, служила не лучше, чем ты для своего жалкого отца.

Ее рука дергается в моей, как будто она намеревается дать мне пощечину. Это вызывает у меня кривую усмешку. Ее щеки вспыхивают, и она в ярости плюет мне в лицо.

Я отпускаю ее руку и небрежно вытираю плевок со своей щеки. Затем, все еще держа руку у ее челюсти, я провожу большим пальцем по ее нижней губе.

— Возможно, мне еще пригодится мой нож. — Быстрыми движениями я вставляю палец в петлю рукояти и вынимаю лезвие. Ее хныканье скользит по моей коже и сжимает мой живот, когда лезвие загорается в тусклом свете.

Оправившись, она вырывается из моей хватки и делает шаг назад.

— Я не сомневаюсь, что это и есть моя настоящая судьба, — говорит она, указывая на свою гибель. — Как ты можешь желать союза, брака с семьей, которая, по твоим словам, убила тебя?

Не такая уж наивная мафиозная шлюха, в конце концов. Как я могу хотеть союза со своим врагом? Да никак. Наш мир построен на эгоизме, и любой посвященный мафиози будет мстить. Жаждать крови.

— Насколько я знаю, — продолжает она, набравшись храбрости, — ты планируешь убить меня во сне, прежде чем расправишься с остальными членами моей семьи.

— Ты умнее своего папы. Но уверяю тебя, если я задумал убить тебя, то сделаю это, пока ты не спишь, чтобы ты прочувствовала каждую мучительную секунду.

Ее миниатюрное тело поглощает эта огромная комната и моя возвышающаяся фигура. Ее дыхание участилось, а вызывающие глаза цвета виски испепеляют меня.

— Если ты убьешь меня, то не получишь свой союз.

— У меня больше самоконтроля, — говорю я, даже когда мои штаны сжимаются от желания поиздеваться над моим утверждением. — Есть вещи, которые я могу поступить с тобой гораздо хуже, чем убить. — В ответ на это предложение я окидываю взглядом ее наряд. Бесформенная рубашка на ней не подходит. Я делаю шаг к ней, вцепляюсь когтем клинка в воротник и тяну его вниз, рассекая тонкую хлопчатобумажную ткань. Ее живот вздрагивает, когда прохладная сталь почти касается кожи, и она зажмуривает глаза.

— Посмотри на меня, — приказываю я, и она инстинктивно делает это.

Ее глаза находят мои, когда я заканчиваю срывать рубашку. Черный бюстгальтер маняще обтягивает ее маленькую грудь, надавливая на нежные выпуклости плоти. Обтягивающие леггинсы облегают ее бедра.

— Сними рубашку, — говорю я ей.

Смущение искажает ее черты, когда я начинаю отступать. Неуверенными движениями она позволяет разорванной рубашке упасть на пол. Стоя передо мной, она прикрывает руками оголенный живот.

Я убираю нож в ножны и сую его в карман, оглядывая атриум. По квадратным колоннам, соединяющим стеклянные перегородки, отделяющие внутреннее помещение от внешнего, ползут виноградные лозы. Сводчатый потолок из балок и стекла открывает живописный вид на ночное небо. В центре помещения находится фонтан из каменных плит, тихий и безлюдный. Весь атриум окружен растительностью, которая не требует особого ухода.

Я редко бываю здесь, но сегодня решил, что это идеальная сцена для моей балерины.

— Танцуй, — приказываю я.

Свободные волны темных волос рассыпаются по ее плечам. Она оглядывает комнату, словно в поисках выхода.

— Танцуй, — повторяю я непреклонным, но спокойным тоном. Она качает головой.

— Я не могу… — Я задираю подбородок.

— Ты должна. Ты сказала, что это твоя страсть, так покажи мне. Докажи, что ты не сможешь без этого жить.

— Я не могу танцевать здесь, — недоверчиво говорит она.

— Почему?

— У меня нет пуантов. — Она поднимает голую ногу для демонстрации. — Помимо всего прочего.

— Человеку, преданному своей страсти, больше ничего не нужно. Танцуй, или я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не танцевала. — Угроза осталась невысказанной, но она знает, чем рискует. Один перелом ноги может положить конец профессиональной карьере на всю жизнь.

Даже когда отрезал палец ее отца, я не заметил в ее глазах того страха, который вижу сейчас.

Я присаживаюсь на каменную скамейку, достаю телефон и листаю музыкальную подборку. Я выбираю классику, «Лунную сонату», и через крошечный динамик доносятся глубокие ноты фортепиано.

Сделав полный вдох, она заносит руку перед собой и поднимается на носочки, вытягивая себя вверх через центр, но оступается — дрожащие конечности выводят ее из равновесия. Уставившись на мраморный пол, она сжимает свои маленькие ручки в кулаки. Зажмурив глаза, она повторяет попытку.

На этот раз она грациозно поднимается на пальцы. Подведя колено к туловищу, она балансирует на одной ноге, позволяя музыке нарастать, а затем вытягивает ногу вперед. Я наклоняю голову, изучая ее. Ее стройное, легкое тело. Ее сильные ноги. Маленькая, нежная грудь, затянутая в кружевной материал бюстгальтера.

Она держит глаза закрытыми, переходя от одной позы к другой — я уверен, что у них есть соответствующие термины, которые мне неинтересно знать. Все, что меня волнует, — это чтобы она больше не оступилась. Я должен потребовать, чтобы она открыла глаза, но размашистый поток ее движений оседает у меня внутри.

Она кружится, подняв руки над головой, длинные волосы бьют ее предплечья. Словно сказочное существо из мифа, она скользит по полу в гипнотическом ритме.

И я загипнотизирован, околдован.

Думаю, ни один мужчина, наблюдая за ее танцем, не сможет утверждать обратное.

В середине произведения она, кажется, забывает о своем затруднительном положении, по крайней мере, на этот короткий миг. Ее движения становятся резкими, тупыми, почти страдальческими. Ее пальцы заострены, а ноги вырезаны из стекла. Ее выражение лица превращается в выражение довольного удовольствия, сменяющегося болью, и мое сердце тревожно стучит, кровь бьется в жилах.

Она не получает удовольствия от танца. Нет, это какая-то странная смесь страсти и ядовитой потребности. Как будто каждый прыжок и вращение — это воздух для лишенных воздуха легких. Это жестоко и неистово, то, через что она протаскивает свое тело, словно она получает какое-то садистское удовольствие от этого перехода между болью и облегчением.

Все мое тело напрягается, когда я хватаюсь за острый край камня. Она танцует только для себя, но меня тянет в ее пространство, в окружающую ее темноту, в горе, агонию и красоту ее мучений, поглощающих негативное пространство. Она жаждет, чтобы музыка никогда не кончалась.

Среди бурного потока изысканности и восторга гнев скребет мои нервы. Эта девушка Карпелла не должна влиять ни на одну часть меня. Ее наследие должно быть не привилегией, а кровью и резней. За каждое зло, совершенное ее семьей против моей.

Я поднимаюсь с сиденья и направляюсь к ней. Потерявшись в нарастающем крещендо, она не замечает моего приближения, пока я не оказываюсь прямо перед ней. Я протягиваю руку и хватаю ее за плечо, заставляя остановиться.

Словно очнувшись от транса, она смотрит на меня ошарашенными глазами с длинными ресницами, ее грудь вздымается от напряжения. Шок возвращает ее к реальности, и, придя в себя, она пытается освободиться.

— Пусти меня, — говорит она, вкладывая в свои слова глубокий смысл. Темное чудовище, затаившееся под моей кожей, хочет потребовать от нее того же.

— Здесь отдаю приказы я. Мои пальцы впиваются в ее мягкую плоть.

— Я сделала то, что ты просил…

— Теперь я прошу большего. — Мой взгляд скользит по ее подтянутому телу, стройным ногам, босым ступням. — Я думал, балерины танцуют на пальцах ног. — Она моргает.

— Я не могу танцевать без пуантов. — Я неуверенно отпускаю ее и прикрываю рот рукой.

— Я сказал тебе танцевать, чтобы показать мне свою страсть. Это не то, что ты мне дала. По-настоящему страстный танцор ничего не сдерживает. — Она резко вдыхает.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

— Встань на носочки, — приказываю я.

Она отшатывается, и у нее вырывается сдавленный смешок.

— Это смешно. — Моя рука стремительно вырывается, удивляя даже меня, когда я хватаю ее за волосы. Я приближаю ее лицо к своему, чтобы она услышала намеренное предупреждение в моем тоне.

— Еще раз проговоришься, и я покажу тебе дисциплину, которой ты явно была лишена. — Ее тело дрожит рядом с моим, дыхание прерывистое. Ее губы сжались в презрении, но, выдержав мой взгляд, она выпрямилась и начала подниматься на носочки.

Я распускаю ее волосы и наблюдаю, как дрожит ее тело, пытаясь удержать позу.

Ее темные брови сходятся вместе, а черты лица искажаются от боли. Из ее рта вырывается хныканье, но она не падает. Она остается на ногах, даже когда использует руки для поддержания равновесия.

Затем, пока она держит позу, ее руки тянутся ко мне, ладони прижимаются к моей груди.

Мой взгляд падает на место ее прикосновения, и она опускает голову, плечи напрягаются от усилий.

— Опять. — Она поднимает голову, черты лица слишком мягкие и податливые. Моя грудь едва не воспламеняется, ее руки обжигают мою кожу сквозь тонкий материал рубашки.

Ее рот открывается, но она не произносит ответ, который, как я знаю, зажат на языке. Я отступаю назад, позволяя ее рукам исчезнуть. Когда она снова встает на носочки, на этот раз она не сдерживает крик и тут же теряет равновесие.

Дразнящая боль лижет мою спину при этом болезненном звуке, настолько эротично манящем, что я стискиваю зубы.

Я ухмыляюсь, чтобы сдержать жестокий дискомфорт. Вот что ее возбуждает.

— Так вот почему я здесь, — выдохнула она, напрягая плечи. — Чтобы ты пытал меня за какие-то грехи, о которых я ничего не знаю. Или тебе просто нравится мучить девушек.

— Ты ничего не знаешь о пытках. — Дерзость ее невежественных слов уязвляет мою грудь. Я расстегиваю манжеты рубашки, давая рукам немного свободы, чтобы не было соблазна обвить их вокруг ее шеи.

Издевательский смех проскальзывает мимо ее губ.

— Разве не это ты сейчас делаешь со мной? — Мои черты ожесточаются, превращаясь в маску.

— Ты никогда не знала боли и страданий, уверяю тебя. — Я преодолеваю расстояние между нами в два быстрых шага. Она невольно вздрагивает, но не отступает.

Напрягая мускулы, я тянусь вверх и беру дикую прядь ее волос.

— Но ты это сделаешь, — говорю я, в моем голосе звучит мрачная угроза. — Я возьму то, что ты любишь, и использую это, чтобы сломать тебя.

Ее подбородок слегка приподнимается, в ее огненных глазах появляется вызов.

Искра воспламеняет мою кровь, как пламя порох при виде этого.

— Ты будешь танцевать только тогда и там, где я тебе скажу. И будешь танцевать столько, сколько я скажу. — Она медленно качает головой, отвращение искривляет ее губы, искушая меня укусить их.

— Ты больной. — Невольная боль пронзает мою грудную клетку, прежде чем мой телефон отвлекающее вибрирует у меня на груди. Мне приходится отпустить прядь ее волос, чтобы ответить на звонок.

— Испытай меня, девочка, и ты узнаешь всю глубину моей болезни. — И какая-то извращенная тоска внутри меня хочет, чтобы она так и сделала.

Взглянув на экран телефона, я отправляю звонок на голосовую почту и вместо этого пишу Примо, что наша встреча в «Мяснике и сыне» откладывается до позднего вечера. Затем я перевожу взгляд на нее.

— Опять… — Она не делает никаких движений, чтобы подчиниться. С мрачным намерением я кладу руку на пряжку ремня с черепом — завуалированная угроза и напоминание о гораздо худших вещах, которые я могу с ней сделать.

Я заставлю ее молить о смерти.

Ее рот приоткрывается, зубы вгрызаются в нижнюю губу, чтобы подавить ответную реакцию. Наши глаза остаются прикованными, пока она поднимается на ноги, ее кожа блестит от пота, а тело представляет собой прекрасную плоскость для пытки.

Пока моя месть ее семье не свершится, эта девушка будет познавать жестокую реальность истинного страдания.

Балерина и чудовище

Виолетта

Пар покрывает большое панорамное окно в ванной комнате. Мягкий свет свечей висит в туманном воздухе, создавая успокаивающую атмосферу, пока я отчаянно пытаюсь забыть, где нахожусь. Я никогда раньше не была пьяна. Я пробовала вино на ужинах и свадьбах, но мой строгий график танцев и тренировки всегда мешали мне раскрепоститься настолько, чтобы испытать подобное безрассудство.

Я уже подумываю позвать Нору и попросить ее принести мне бутылку, чтобы я могла пить до потери сознания и утонуть в этой ванне.

В груди тут же вспыхивает сожаление. Я не могу позволить Люциану сломать меня, и я не могу сдаться. Я обязана Фабиану больше, чем эти самоуничижительные мысли.

Поморщившись, я разгибаю пальцы ног, позволяя горячей воде просочиться в мои израненные мышцы и хрящи.

Я танцую на пуантах уже пять лет. До этого мне потребовалось три года интенсивной работы на пуантах, чтобы совершить этот подвиг. Даже в первый год, когда мои ступни и пальцы были изуродованы и мне приходилось каждый вечер бинтовать ноги, я никогда не чувствовала того ущерба, который ощущаю сейчас.

Часть этих повреждений относится к моей психике.

Чистое, абсолютное унижение. Негодование по поводу событий, не зависящих от меня. И некому утешить.

Сейчас мне так не хватает Лилиан. Ее улыбки, ее остроумного подшучивания. Как бы мне хотелось хотя бы написать ей. Я скучаю по сплетням о тарталетках, когда общение с прима-снобами было самой большой проблемой в течение дня.

Я потираю плюсневую кость стопы и разминаю судорогу. Пальцы распухли и начали покрываться волдырями. Скоро они превратятся в кровавое месиво, когда начнут заживать. Я знаю танцовщиков, которые могут танцевать без пуантов. Я слышала легенды. Девочки вроде меня выросли, боготворя таких женщин.

Но большинству из нас не дано обладать силой богини и такой стойкостью, чтобы долго удерживать свое тело на носочках. И если этот монстр решит мучить меня каждый день, то я могу навсегда повесить свои балетные туфли.

Я не переживу это место.

Я не переживу его.

Я позволяю своему телу соскользнуть в ванну, и вода накрывает меня с головой. Господи, прости меня, Фабиан, но, если бы я была достаточно храброй, я бы вдохнула полный глоток воды и прекратила мучения прямо сейчас.

Но между угасающим рассудком и бредом все еще теплится какая-то безумная надежда, и я с кашлем вырываюсь наверх, легкие болят от недостатка кислорода.

К черту Люциана.

Я балерина. Нас рисуют такими нежными, хрупкими, но этот образ не может быть дальше от истины. Я была выкована из боли. Я ломала свое тело снова и снова ради своей страсти. В моем теле нет ни одной хрупкой или нежной косточки.

Этот мужчина не сломает меня.

Я просто должна найти выход из этой ситуации. Должен быть выход.

Даже когда я пытаюсь найти более здравые мысли, в глубине моего сознания раздается насмешливый голос. Девушек намного моложе меня выдавали замуж, чтобы скрепить сделки и объединить семьи в Cosa Nostra. Мир, о существовании которого многие даже не подозревают, ведь это такое сплоченное и скрытное общество.

Я просто никогда по-настоящему не верила, что это случится со мной.

— Она бы никогда не позволила этому случиться, — шепчу я.

— Кто бы не позволил? — Мое сердце подпрыгивает при звуке его глубокого, вкрадчивого голоса. Наклонившись, чтобы видеть, как Люциан входит в ванную, я прикрываю грудь руками, пульс бьется на шее.

Одетый во все черное от Версаче и Dr. Martens, с татуировками, проглядывающими из-под одежды, он — чертов дьявол, скрывающийся в тени. Что я ненавижу даже больше, чем его зловещие волчьи глаза, охотящиеся на меня, так это то, что само его противоречие так чертовски привлекательно.

Он грубый и чувственный одновременно. Грубый и в то же время утонченный. Жестокие шрамы и опасные тату упакованы в дизайнерский костюм-тройку. Единственный намек на зло, исходящее от него, — это серебряный череп на пряжке его пояса.

— Я хочу, чтобы ты вышел, — говорю я, хотя в моем голосе мало убежденности. Я чувствую себя бесполезной, требуя от этого человека сделать что-либо в его собственном доме. Здесь даже мое тело принадлежит ему.

Он прислоняется к гранитной стойке и скрещивает руки на широкой груди, а мой взгляд притягивают надписи на его руках и пальцах.

— Кто? — снова требует он строгим голосом.

Я прищуриваюсь.

— Моя мать. — Он кивает, забавно изогнув губы, как будто я сказала что-то смешное.

— Я пришел проверить свои инвестиции, — говорит он, опуская смертоносные глаза туда, где я едва скрывала свое тело. — Убедиться, что я тебя еще не сломал.

Я игнорирую его язвительный комментарий и вместо этого смотрю прямо на каррарскую плитку, выложенную вдоль стены.

— Через несколько дней мы должны посетить одно мероприятие, — продолжает он, не останавливаясь. — Нора подберет тебе платье завтра.

Потрясенная, я придвинулась к краю ванны, забыв о своей наготе.

— Ты меня выпустишь? — Лицо, изрезанное острыми гранями, остается безучастным, за исключением ленивого взгляда, который опускается за бортик ванны. Жар обжигает мое лицо, и я опускаюсь под воду.

— Я уже говорил тебе, что ты не пленница, — говорит он, и я замечаю красные капли на манжете его рукава. Ушибленные костяшки пальцев. — Ты пойдешь на это мероприятие под присмотром и защитой и с пониманием того, что не будешь устраивать сцен. Любой неуклюжий выпад в попытке изменить обстоятельства и брачный договор приведет к суровому наказанию.

Жар разгорается все сильнее, лоб и щеки покрываются испариной.

— Я не ребенок. — Он многозначительно приподнимает одну бровь.

— Каждая твоя бесполезная истерика говорит об обратном.

— А мой отец будет там?

Надежда повисла в воздухе дымкой, но он успел ее погасить.

— Нет. Сальваторе уехал в отпуск. Мы публично объявим о нашей помолвке в следующем месяце. Этот прием — всего лишь формальность и проверка. — Он отталкивается от стойки. — Посмотрим, как ты справишься.

Каждое слово, вылетающее из его уст, заглушается жужжанием в моих ушах.

— Отпуск? — Это единственное, за что я цепляюсь.

Он останавливается возле двери.

— Твой отец, кажется, поехал на Багамы. Или на Кайманы? Туда, где он хранит свои деньги на оффшорных счетах.

— Это не… Я не понимаю. — Как он может оставить меня здесь? Как он может уехать на какой-то тропический остров, в то время как я нахожусь в ловушке с монстром?

— Ты продолжаешь так говорить, — говорит он, придвигаясь ближе к краю ванны. Я слежу за ним взглядом и опускаюсь под воду, труся, как испуганный ребенок, как он продолжает. — Ты знаешь, в каком мире ты живешь, девочка. Это просто вопрос принятия своего места.

Я сглатываю, преодолевая болезненную тревогу в горле. Он стоит в ожидании, его пристальный взгляд буравит меня, словно ястреб, нацелившийся на добычу.

Наконец, убедившись, что мне больше нечего возразить, он поворачивается, чтобы уйти.

— Как мне вообще тебя называть? — Это вырвалось само. Кровь отхлынула от моего лица.

Мой вопрос, кажется, на мгновение выбивает его из колеи.

— Ты знаешь, как меня зовут. — Он поворачивается, закрывая за собой дверь и оставляя меня в ошеломленной тишине.

Он знает мое имя.

Но он ни разу его не произнес, вероятно, чтобы не очеловечивать своего питомца в клетке.

После напряженной минуты, проведенной в раздумьях, дверь снова открывается, и он протягивает руку, чтобы запереть дверь. Я слышу отчетливый щелчок замка, прежде чем он закрывает дверь.

Обескураженная, я не обращаю внимания на его странное поведение и возвращаюсь к массажу своих израненных ног, а мой разум препарирует разговор, ища какую-то подсказку, которую я упустила — какой-то способ выбраться из этого ада. Без помощи отца, очевидно.

Мое сердце сжимается. Человек, которым я всегда восхищалась, несмотря на его профессию и мрачный и ужасный мир, в котором он родился, потерял глубокое уважение с моей стороны. Он был всем, что у меня осталось, а теперь у меня нет никого.

Это не совсем так. У меня есть я сама. У меня есть ценности, которые привила мне мать, и сила моего брата.

Я впиваюсь пальцами в икру ноги, наслаждаясь тихим покоем перед тем, как мне предстоит надеть маску перед всей нью-йоркской Cosa Nostra.

Искушение и мучение

Люциан

Под поверхностью моего сознания назревает буря. Ярость бушующего ветра и столкновение горячего и холодного, создающие вихрь в голове. Все тело борется с единственным желанием — не сломать эту чертову дверь в ванную.

Мышцы напряжены, сила воли напряжена, я упираюсь руками в дерево, стоя по другую сторону и слушая журчание воды, когда она перемещается в ванной.

Виолетта.

Я заглушаю голос в своей голове, отказываясь использовать ее имя, тем самым давая ей лицо.

Она — порождение моего врага.

В голове промелькнул образ ее обнаженной кожи, влажной и блестящей в свете свечей, и я потянулся вниз, чтобы поправить пульсирующий стояк, натягивающий брюки. Я не отрицаю, что она красива. Моя телесная реакция на нее нормальна, даже ожидаема.

Но этот уровень искушения — нечто иное, нечто опасное. С того момента, как я впервые увидел ее стоящей на коленях в моей гостиной, ее слезящиеся глаза, размазанная тушь, ее кожу, покрытую рубцами и кровоточащую… На кратчайшее мгновение я забыл о своем желании возмездия.

Это была всего лишь секунда, но это был первый и единственный раз за последние годы, когда все мое внимание не было направлено на один жизненно важный результат.

Ужаснувшись своей слабости, я запер дверь изнутри, чтобы преградить себе доступ и не позволить себе снова войти, и совершить что-нибудь опасное. Конечно, демон в моей голове кричит, чтобы я выбил эту чертову дверь, но я не позволю себе переступить этот порог.

Не сегодня.

Я и так уже причинил слишком много вреда. Я смотрю на свою руку, на окровавленные костяшки пальцев. После того как выпустил ее из атриума, я пытался пробить кулаком каменную стену.

Мне не следовало приходить в ее комнату.

На протяжении многих лет мои люди указывали мне на то, что я должен найти выход. Используй столько женщин, сколько захочешь, говорили они. Очисти голову. Расслабься. Но я был исключительно, с лазерной фокусировкой предан мести, ведь найти компромат на Карпелла было нелегко, и это не оставляло места для бессмысленных перепихонов.

Хотя, возможно, они были правы. Если бы я трахался в Пустоши, я бы сейчас не был так на взводе. Я издаю резкий вздох, мои яйца болят. Ее присутствие слишком отвлекает, поглощает. Она проникает в воздух, которым я дышу.

Я отступаю от двери и, отойдя на достаточное расстояние, чтобы ее запах перестал довлеть над моими чувствами, решаю, что держаться на расстоянии от девушки Карпелла до самой свадьбы — это решение моей дилеммы.

Я переключаю мысли на более важные и неотложные дела.

Руины.

И на встречу, которая состоится сегодня вечером.

Если освобождение — это то, что мне нужно для восстановления контроля, то я получу это чертово освобождение в самое ближайшее время.

Я звоню Примо, когда прохожу мимо Мэнникса в фойе.

— Присматривай за ней, — говорю я ему. Он кивает в знак согласия, когда Примо отвечает на звонок.

— Кросс, вы опаздываете.

— Я уже в пути, — подтверждаю я. — Займи Холтона, пока я не приеду. — Я завершаю разговор, сжимая трубку поврежденной рукой, мои мышцы все еще напряжены.

Она — не просто отвлекающий маневр, она — суть моего разрушения.

С новой целью я еду к магазину «Мясник и сын» в центре Пустоши, твердо решив, что не ошибся. Ржавчина ползет по заброшенному складу мясокомбината, словно засохшая кровь. Я выхожу из «Ауди» и приближаюсь к складу, расстегивая пиджак и проверяя полуавтомат «Ругер» в кобуре за спиной.

Примо парит возле больших роллетных ворот, его всклокоченные волосы ловят отблеск низко висящей промышленной лампы у главного входа. На нем черный костюм, но он не сшит на заказ и слишком велик на его узких плечах.

Он — моя связь с импортным бизнесом Карпелла. Я три года выслеживал его, каталогизировал его движения и поступки, и когда представилась возможность, я ухватился за этот шанс.

Крыса всегда остается крысой. Примо — крыса в организации Карпелла, и он будет крысой для меня, но мне нужно использовать его только для одной работы, а не переделывать. Потом я избавлюсь от него, чтобы избавиться от следов.

Холтон — игрок с равными возможностями, как и я. Я мог бы обратиться к нему сам, не привлекая одного из солдат Карпелла, но, когда имеешь дело с такой преступной семьей, как Карпелла, лучше иметь посредника. Примо поведет поводья троянского коня через ворота, а Сальваторе проследит, чтобы никто не задавал вопросов и не смотрел слишком пристально.

Мы молча входим на склад. Пока Примо опускает роллет, я смотрю на Холтона.

— Значит, ты и есть тот самый безумец, — говорит Холтон, внимательно меня оценивая.

Я стискиваю зубы от этого прозвища, которое я не выбирал для себя. Я бы предпочел вообще не иметь визитной карточки, оставаясь анонимным и работая незаметно, но нельзя убить столько людей, сколько убил я, не привлекая внимания и не распуская слухов.

— Я выполняю работу, — отвечаю я.

Он издает забавный звук.

— Ты понимаешь, в чем заключается работа, — спрашивает он.

Я передергиваю плечами. Смотрю на Примо.

— Мы здесь, чтобы отвалить? Если да, то у меня есть другие… — Холтон поднимает руку.

— Мне просто нужно знать, что ты четко понимаешь, что мне нужно. — Он подходит ко мне, его руки на виду, оружия нет. — Он не может умереть быстро.

У Холтона Лавелли красивая жена. Ходят слухи, что она завела себе любовника — Ника Карпелла, гангстерского игрока экстра-класса, — и Холтон ни черта не может с этим поделать.

На одного из Карпелла не нападешь, если только у тебя нет желания умереть.

Вам нужен призрак.

В обычной ситуации любой человек захотел бы сделать это сам, отрезать член урода и скормить его тому, кто трогал его жену. Но Холтон — деловой человек, и к тому же умный. Через Примо мы заключили сделку.

Одно кровавое истребление Ника Карпелла в обмен на чистую собственность одного из его ночных клубов.

Мне не нужны деньги. У меня есть деньги. Я могу сам вложить деньги в клуб, но мне нужен не просто клуб. Мне нужен клуб, который принадлежал моему брату до того, как Карпелла украли его у него.

Холтон купил клуб год назад и до сих пор платит взносы Карпелла, но частью нашей сделки будет то, что он будет продолжать платить взносы, а я буду управлять бизнесом за кулисами.

Мне нужно открыть магазин, а Холтону — отомстить.

Поскольку я заинтересован в уничтожении Карпелла, все складывается как нельзя лучше.

Я делаю шаг к Холтону и протягиваю руку.

— Они не смогут опознать тело, когда я закончу, так что я позабочусь о том, чтобы прикрепить к нему табличку с именем. — Он прищуривается, но затем на его лице появляется медленная улыбка. Он принимает мое рукопожатие.

— Тогда договорились.

Когда я вхожу в двери своего дома, уже за полночь, и я слишком взвинчен после встречи, чтобы думать о сне. Я направляюсь в кабинет и откупориваю графин с бурбоном.

В доме тихо. Жуткая тревога пробирает меня до костей. После приезда девушки я приказал своим людям использовать для ведения дел гостевой дом на территории особняка. Раньше особняк наполнялся шумом из бильярдной, планы разрабатывались и дела решались в этом самом кабинете.

Но я ни за что на свете не позволил бы девчонке бродить здесь, когда за ней наблюдает толпа твердолобых бандитов. Я бы не смог думать, постоянно следя за ублюдками, чтобы никто ее не тронул.

Я наполняю бокал и делаю долгий глоток, чтобы погасить пламя, лижущее мою кожу.

Тишина заставляет меня слишком хорошо осознавать ее присутствие.

С теплым гулом в венах я иду по коридорам, проходя мимо пустых стен, где раньше висели портреты и предметы искусства. Призраки в виде воспоминаний преследуют этот дом, их духи заперты в моем сознании. Когда управляющий перевел все на мое имя, я распорядился изъять большинство ценных предметов и поместить их в хранилища.

Если я потерплю неудачу и Карпелла сожгут мой семейный дом, эти вещи будут защищены.

Кроме того, вы можете чувствовать боль, только если позволите напоминанию о себе задержаться.

Четкий, ясный план и его выполнение не требуют отвлечения.

Я поворачиваю за угол к своему крылу и останавливаюсь, глядя в темный коридор, где находится ее комната. Теснота в груди тянет меня к ее двери, и, вопреки здравому смыслу, я следую этой адской тяге.

Я останавливаюсь по ту сторону и прислушиваюсь, не услышу ли я ее дыхания.

С этого момента она тоже станет призраком в этом доме.

Наблюдать за ее танцем сегодня было издевательством над самыми темными и развратными частями меня — и это было ошибкой.

Она безумно манящая. Ее тело создано для греха и просто умоляет, чтобы его сломали. Я хотел навязать ей свою боль, осквернить красоту ее рода, которая не должна существовать.

Но искушение — это обманчивая замануха, ведущая к гибели.

Если я уступлю желанию и в итоге задушу в ней жизнь, то развяжу кровавую войну, а этого не должно случиться. Не сейчас.

Нет, прежде чем поднять на нее руку, я сначала вытесню из ее вен мерзкую кровь Карпелла.

Прикосновение и Капитуляция

Виолетта

Я ненавижу эти стены.

Я смотрю на них уже несколько дней. Они все одинаковые. Пустые, скучные, холодные. Как будто Люциан выпотрошил свой дом и теперь не знает, что с ним делать. В этом особняке нет ничего личного, нет отпечатка или истории человека, который здесь живет.

Когда он здесь жил.

Он отсутствовал последнюю неделю. Что должно заставить меня вздохнуть свободнее. По крайней мере, мне не придется проводить время с человеком, за которого меня заставляют выйти замуж. Маленькие милости.

Мэнникс был моей тенью. Молчаливой, задумчивой тенью, которая много смотрит. Думаю, он злится, что ему досталась роль няньки. Я видела других людей Люциана из окон, когда они приходили и уходили из гостевого домика на заднем дворе. Иногда несколько человек пробираются в главный дом, но Мэнникс рыком приказывает им уйти.

Нора — единственная, кто со мной разговаривает. Она рассказывает о своем взрослом сыне и его семье. О внуках. У нее был муж, но он скончался от сердечного приступа много лет назад. Она выросла в Дублине, переехала сюда, чтобы работать у родителей Люциана в этом самом доме, так что она знает его почти всю жизнь. Но она не дает мне никаких сведений о человеке или его организации. Впрочем, я и не спрашиваю. Иногда скука маскируется под любопытство, и я поддаюсь искушению исследовать бильярдную, чтобы попасть в его часть дома, но потом я занимаюсь примеркой платья с Норой или даже помогаю ей убирать и организовывать.

Я не совсем понимаю, чем она на самом деле занимается. Она не горничная и не повар, но она заботится о нуждах Люциана, следит за тем, чтобы кладовая была заполнена, а персонал выполнял свою работу. Вроде как управляющая домом, но больше похожа на мать. Думаю, она заботится о нем на таком же уровне. Я часто вижу, как ее серо-зеленые глаза затуманиваются от грусти, когда она упоминает о нем. Тогда на меня наваливается груз вины, хотя рационально я понимаю, что виноваты организации и их алчные войны, а не я.

И даже не Люциан.

Мы можем либо выбрать нести ли нам грехи наших семей в будущее, либо выбрать новый курс.

Люциан утверждает, что у меня есть выбор, но он лишил меня его, решив взять возмездие в свои руки. Курс, которого я так хотела для себя, был разрушен его ненавистью.

Вот о чем я думаю, когда лежу без сна по ночам и жалею, что у меня не хватило смелости противостоять ему. Может, у меня будет такая возможность, если я увижу его снова до свадьбы.

Поэтому я восприняла его приказ не танцевать в его присутствии как угрозу, произнесенную в пылу во время сеанса пыток. Очевидно, его не волнует, чем я занимаюсь, настолько, чтобы проверять меня, и поэтому мой выбор — танцевать, когда, черт возьми, захочу.

Странно, но с той ночи, когда он заставил меня танцевать до тех пор, пока я почти не сломалась, я не смогла исполнить ни одного из своих номеров. Я побродила по дому в поисках достаточно просторного помещения и нашла танцевальный зал. Настоящий танцевальный зал, который, похоже, был закрыт. Все шторы были задернуты, а на обитой тканью мебели осела пыль.

После долгих уговоров Нора дала мне маленький устаревший радиоприемник, который она хранит на кухне. Я установила его в холле и свернула ковры.

В моей жизни всегда были решетки. По сути, я всегда находилась в клетке. Жизнь дочери, родившейся в криминальной семье, сопряжена с оковами и жесткими ограничениями.

Но, несмотря на все это, балет освободил меня от этих оков.

Может, это была наивность или отрицание, когда я верила, что буду жить своей собственной жизнью, вдали от смерти, преступлений и крови. Сейчас я жалею, что мне так и не дали взглянуть на этот мир, что отец не разрешил мне посещать танцевальную труппу.

Невозможно оплакивать потерю того, о чем ты даже не подозревали.

И все же я не могу не вернуться к своей последней ночи на сцене… как близко я была…

Пока Люциан не заманил меня в свою позолоченную ловушку.

— Черт, — ругаюсь я, когда мой пируэт проваливается. Я выдыхаю, убирая волосы со лба, и наклоняюсь, чтобы размять подколенное сухожилие.

«Клер де Люн» Дебюсси заполняет комнату, насмехаясь надо мной своими спокойными нотами. Акустика комнаты идеально подходит для воспроизведения звука. Я пробовала медитировать, прежде чем приступить к этой процедуре, которую я создавала, чтобы представить Дерику в компании, думая, что это поможет мне сосредоточиться.

— Это просто стресс, — говорю я вслух, чтобы успокоить нервы. Но даже пытаясь найти оправдание, я понимаю, что обманываю себя. Я всю жизнь танцевала под давлением. Я танцевала на следующий день после похорон матери. Я выступала в годовщину смерти брата. Я танцую, чтобы праздновать, оплакивать, жить. Для меня это как дыхание.

И сама суть стремления быть примой — это стресс, который ты переживаешь, душой и телом, и преодолеваешь.

Что меня беспокоит, так это то, что, танцуя для Люциана, я не дрогнула. Ни разу. Я танцевала без всякой рутины. Я не задумывалась о том, как сделать шаг за шагом. Гнев, страх и страсть подпитывали мои движения, и чистый адреналин бурлил в моих венах.

Ощущения были плотскими.

Никогда прежде я не испытывала ничего столь интенсивного. Электризующее и пугающее. Но и раскрепощающее самым непристойным образом. Это противоречило всему, чему я приучила свое тело подчиняться.

Теперь каждый раз, когда я начинаю двигаться, я чувствую на себе его взгляд, наблюдающий, раздевающий меня догола, до мозга костей. Каждый пропущенный шаг или неудачный поворот — и я чувствую его жестокий, расчетливый взгляд, приковывающий меня к комнате.

— Господи, — шепчу я. Разжав руки, я прижимаю пальцы к шее, слыша, как пульс гулко бьется в ушах.

Один из людей Люциана — кажется, Кристофф — появляется в коридоре за пределами комнаты, и я неловко машу ему рукой. Лишение обычного человеческого общения вызывает у меня комплекс.

Он останавливается только для того, чтобы поприветствовать меня, а затем направляется к Мэнниксу. Который, кстати, всегда маячит за дверью. Мэнникс не одобряет идею использовать танцевальный зал, но поскольку я не получала гневных визитов от его босса, предполагаю, что он хранит мой секрет.

Обсудив с Мэнниксом какой-то вопрос, Кристофф снова проскакивает мимо комнаты, даже не взглянув в мою сторону. Я стону от ярости. Как будто всем здесь, кроме Норы, приказано не разговаривать со мной и даже не смотреть на меня.

Еще одно наказание, которое я должна понести за действия отца.

От этой мысли у меня ужасно болит в груди. Иногда мне хочется позвонить ему и спросить, как он мог так бессердечно распорядиться моей жизнью, как он мог украсть у своей собственной организации, чтобы подвергнуть опасности нас обоих. Но я еще не готова к такому разговору. После того как у меня появилось время подумать и пересмотреть события, я решила, что отец не сможет мне помочь.

Я должна найти способ помочь себе сама.

И прямо сейчас мне нужно найти равновесие.

Все остальное вытекает из этой центральной точки.

Я закрываю глаза и вслушиваюсь в тихие ноты музыки, позволяя пианино успокоить мое дыхание. Когда я открываю глаза и смотрю на свои ноги, меня охватывает странная меланхолия. Еще утром мои пуанты лежали в шкафу.

В какой-то момент Люциан, должно быть, приказал одному из своих приближенных достать их из моего шкафчика в доме и поставить в мою комнату. Я должна была бы испугаться, но я просто довольна, что они вернулись.

Одна маленькая победа над моим тюремщиком.

Пальцы на ногах все еще опухшие и покрылись синяками от плохого обращения, но тугое обертывание помогло, а Нора приготовила специальную примочку. Боль не помешает мне танцевать. Никогда. А поскольку Люциан почти забыл о своей угрозе, что я буду танцевать только для него, мне нужно танцевать для себя, чтобы напомнить себе, кто я такая, и не позволить ни отцу, ни жениху управлять мной.

Поэтому я обращаюсь к своему гневу. Я ухватилась за этот огонь, бурлящий внутри, и после двадцати минут интенсивного танца я наконец-то нашла свой ритм. В груди нарастает восторг, мышечная память синхронизируется с каждым шагом. Я перехожу в бризе, когда поворачиваюсь и вижу его возвышающуюся фигуру, обрамляющую дверной проем.

Я поворачиваюсь и останавливаюсь, волосы рассыпаются по плечам, а руки остаются над головой.

Люциан весь в темных углах и ледяных сквозняках, он наблюдает за мной с напряженным выражением лица.

Вид его смокинга делает две вещи: напоминает мне о том, что сегодня мы посетим какое-то мероприятие — о котором я забыла до этого момента, — и задерживает воздух в моих легких.

Монстр не должен быть таким красивым.

Выглядя так, словно сошел со страниц готического романа, Люциан надел черный смокинг с длинным фраком. Две кожаные пряжки соединяют талию вместо традиционных пуговиц. Его волосы приглажены набок в аккуратную челку, глаза яростные и пылают синим огнем.

Сердце замирает в груди, когда я медленно опускаю руки, грудь вздымается и опускается. Жду.

Он входит в комнату и направляется к приемнику Норы. Он выключает его, а затем говорит через плечо:

— Ты должна была быть готова двадцать минут назад. — Я вызывающе поднимаю подбородок.

— Я не пойду. — После того как между нами воцарилась тишина, он поворачивается ко мне.

— Это была не просьба. Ты наденешь платье и встретишь меня в фойе.

Мое сердце бешено колотится, выбивая дыхание из легких.

— Страх работает только тогда, когда тебе есть что терять. — Я начинаю пятиться к двери, быстро шагая, чтобы убежать от него.

— Ты чертовски наивна, если думаешь, что тебе больше нечего терять. Всегда есть что терять.

Не обращая внимания на его замечание, я иду быстрее, но он настигает меня и сжимает мою руку. — И, если ты не будешь готова через десять минут, клянусь, я сам тебя одену, и я не буду нежен.

Я выдерживаю его смертоносный взгляд, и ком в горле сжимается. Он смертельно серьезен.

— Я не буду улыбаться, — говорю я, выдвигая свои условия. — Не буду ни с кем разговаривать, ни притворяться, что все это не ад.

На его полных губах мелькает улыбка.

— Это работает в мою пользу.

— Я пойду в том, в чем одета, — настаиваю я, стоя на своем. — На мне нет платья, которое ты для меня купил.

Он разворачивает меня к себе лицом, его опасный взгляд пробегает по моим леггинсам и мешковатой футболке. Затем его руки хватаются за воротник рубашки и с грубым треском разрывают ее по центру. Задыхаясь, я сжимаю губы, не потрудившись прикрыть тонкий бюстгальтер.

— Продолжай в том же духе, — говорит он, — и у тебя не останется никакой одежды. Иди и надень то чертово платье, пока я не выполнил свое обещание и не закончил снимать с тебя остальную одежду.

Его пальцы проникают под пояс моих леггинсов и предупреждающе сжимают материал. Его бровь приподнимается в вызове.

Я упираюсь в его твердую грудь и отталкиваюсь от него.

В ярости я срываю с себя разорванную майку и бросаю ее на пол, стоя перед ним полуобнаженной и разъяренной.

Когда я начинаю его обходить, он цепляется за бретельку моего бюстгальтера и останавливает меня.

— Позже мы должны обсудить вопрос твоего наказания. — От его сурового шепота по моей голой коже пробегает холодок. — Я дал тебе указание, а ты грубо меня ослушалась.

Пульс застревает в горле, и я замираю, не двигаясь. Его пальцы обжигают кожу в том месте, где он проводит по моему телу под бретелькой, и между нами возникает ток, горячее трение тянет меня вверх по позвоночнику.

— Ты отдал мне мои пуанты. — Моя челюсть крепко сжимается.

— Это не было разрешением танцевать, — возражает он. — Если я даю тебе что-то, то это для моего блага.

— Это не то, что я.… — Я закусываю слова и облизываю губы. — С самого начала это были мои туфли. — Напряжение сгущает воздух. Я чувствую, как его терпение иссякает.

— Уходи, пока ты не заставила меня сделать то, о чем я буду жалеть.

— Сожаление означает, что ты можешь чувствовать угрызения совести, — говорю я. — У дьявола нет души, чтобы что-то чувствовать. — Когда я отстраняюсь, его пальцы расстегивают замок моего бюстгальтера. Я тянусь вверх, чтобы поймать его, пока тот не слетел с моей груди.

— Это неправда, Кайлин Биг. Дьявол чувствует удовольствие, — говорит он, заставляя мои шаги замедлиться. — И он знает, как его доставить.

Его слова звучат как угроза, вызывая нежелательную боль между бедер. С тем достоинством, которое мне удалось сохранить, я скрещиваю руки на груди, выходя из комнаты. Пульс с силой бьется в артериях, и я не делаю ни единого вдоха, пока не оказываюсь в темном коридоре и не освобождаюсь от него.

— Я же говорил, что босс будет недоволен, — говорит Мэнникс.

— Да иди ты. — Мэнникс держится на безопасном расстоянии, пока я пробираюсь по коридорам к своей комнате. Когда я оглядываюсь, его взгляд устремлен в пол, как будто он боится гнева босса, если тот будет слишком долго смотреть на мой голый зад.

Я всю жизнь была рядом с такими мужчинами, как Люциан. Конечно, никто из них не осмеливался сорвать с меня одежду, но это не значит, что я не видела жажды сделать это в их коварных глазах.

Всегда существовал барьер в лице моего отца и особенно дяди, который не позволял ни одному из этих головорезов прикоснуться ко мне. И хотя Люциан буквально лишил меня защиты моей семьи, я не верю, что он действительно намерен причинить мне вред.

Я нужна ему.

Живой.

Чтобы обезопасить союз, которого он пытается достичь, только если я появлюсь на свадьбе менее чем через два месяца в целости и сохранности.

И все же сердце с трепетом стучит о грудную клетку, когда я захлопываю за собой дверь спальни и смотрю на платье, лежащее на кровати. Я не знаю этого человека. Я не знаю его границ и пределов. Я вообще ничего о нем не знаю… и, если я чему-то и научилась, когда росла в организации, так это тому, что для того, чтобы победить врага, нужно его знать.

Если я не могу рассчитывать на то, что отец все исправит, значит, я должна показать Люциану, что у него есть другой способ получить желаемое без брачного контракта.

Я беру в руки платье, шелковистый материал под кружевом переливается на свету. Полностью черное кружево и шелк, подозреваю, чтобы соответствовать черной душе Люциана. Я откладываю его в сторону и замечаю белую коробку. С опаской разворачиваю упаковку и выпускаю тяжелый вздох.

Маска.

Выполненная в традиционном венецианском стиле, черная маска окружает оба глаза, инкрустирована кружевом и крошечными драгоценными камнями в виде вихревого узора.

Мы идем на маскарад.

Конечно, Люциан не боится, что я привлеку внимание до того, как будет официально объявлено о нашей помолвке. Никто не узнает, кто я такая. Это действительно проверка, смогу ли я вести себя вне его крепости.

Отлично. Сегодня я докажу, что ему нечего бояться. Я стану послушной девочкой, которой, как всегда, надеялся мой отец, я стану. Я буду настолько незаметной, что Люциан вообще забудет о моем присутствии.

Тогда он и не заметит моего появления.

Наспех одевшись, я роюсь в ванной, нахожу дорогую косметику и укладываю волосы в свободную прическу. Надев маску, я притворяюсь, что нахожусь в костюме — прямо как на балетной постановке, — и оцениваю себя в зеркале.

Я спускаюсь по винтовой лестнице, как Красавица, чтобы найти свое Чудовище, которое ждет у подножия.

Люциан теперь в маске. Это простая, но элегантная черная маска, которая вздымается вверх, образуя дьявольские рога. Идеальный костюм для дьявола в «Армани». Хотя он все еще носит свои ботинки Dr. Martens, вызывающе противоречащие готическому ансамблю.

Я все еще в ярости от того, что меня заставили надеть платье. Я застываю в суровом оскале и не реагирую, когда замечаю, как его голубые глаза вспыхивают за маской, когда он рассматривает меня. Однако при виде этого человека у меня катастрофически учащается сердцебиение.

Я сажусь на расстоянии от него, отказываясь встречаться с ним взглядом на протяжении всего пути в фойе. Может быть, по-детски. Но я не могу полностью отдаться ему. Я должна выигрывать свои маленькие битвы, какими бы пустяковыми они ни были.

Он делает несколько шагов ко мне и достает черную бархатную коробочку. Я не могу не заметить его нож, аккуратно прикрепленный к внутреннему карману, рукоятка в форме когтя из кости. Хотя из какой именно я не знаю — человеческой или звериной. Ни то, ни другое меня не удивит.

Я сглатываю, борясь с комом в горле.

— Меня все равно потом накажут? Несмотря ни на что? — Несмотря на то, что он старается это скрыть, его губы подергиваются от удовольствия.

— Я не даю пустых угроз, Кайлин Биг.

С этим угрожающим заявлением меня ведут к блестящему черному спортивному автомобилю «Ауди» и отправляют в неизвестность его мира за пределами его стен.

Рога и крылья

Люциан

Вечер перетекает в ночь с оттенками аметиста и индиго. Чернильные темные кляксы расчерчивают небо впереди, угрожая надвигающейся бурей, когда мы оставляем башни и огни города позади.

Я тянусь к рычагу и переключаю передачу, когда прохожу поворот, двигатель ревет от мощности. Я крепко держу руку на рычаге переключения передач, слишком хорошо осознавая ее близость. Каждый раз, когда я переключаю передачу, мой взгляд устремляется к ее платью, к обнаженной коже над лифом без бретелек. Припухлость ее небольшой груди. Сексуальная впадинка между ключицами.

Я снова переключаю передачу, ускоряясь, чтобы быстрее добраться до места назначения.

В ограниченном пространстве машины слишком тесно. Ее аромат лаванды и еще какой-то неразличимой сладкой ноты проникает в голову, нарушая ход моих мыслей.

Она такая же фиолетовая, как небо.

Темные мысли вторгаются в мой разум так близко к ней. В одиночестве. Срываю с нее кружевное платье, чтобы обнаружить под ним ее тело. Обхватить рукой ее стройное горло и почувствовать, как ее пульс бьется о мою ладонь, а ее большие янтарные глаза наполнены страхом и вожделением.

Я сильно нажимаю на педаль и замечаю, как ее рука тянется к ручке. Я представляю, как учащается ее сердцебиение, как сжимаются бедра… и слава богу, в поле зрения появляется поместье Эрасто.

— Куда мы едем? — Она впервые заговорила с тех пор, как мы уехали.

Я останавливаюсь перед огромными латунными воротами и опускаю стекло. Одним взглядом в камеру я показываю булавку на смокинге: золотого ворона, и ворота начинают открываться. Я проезжаю через них на пышную подъездную дорожку. Фонтан сияет белизной среди роскошного ландшафтного дизайна.

Поставив машину на нейтралку, я берусь за ручку двери и говорю:

— Что бы ты ни увидела здесь сегодня, не показывай страха. — Затем я смотрю на нее. — Они питаются страхом.

Ее руки сжимают ремень безопасности, как будто она не уверена, бежать ей или оставаться пристегнутой. Я почти улыбаюсь, открывая дверь и передавая брелок парковщику.

Дверь с ее стороны открывается, и я делаю шаг навстречу второму парковщику, чтобы протянуть ей руку. Надо отдать ей должное, она не дрожит, когда вкладывает свою руку в мою.

У парадных дверей роскошного кирпичного особняка меня встречает солдат мафии. Он отмечает булавку на моем лацкане и одобрительно кивает, после чего распахивает двери. Я беру ее за руку и веду нас в какофонию музыки и голосов.

В тускло освещенном коридоре горят черные свечи. Стены занавешены черным — сенсорная депривация, призванная окутать гостей тайной неизвестности и направить их к главному бальному залу.

Как только мы входим в бальный зал, вокруг нас открывается пространство с высокими сводчатыми потолками и чрезмерной роскошью. Все пространство украшено бело-золотыми и черными цветами. Главной особенностью являются бочки — бочки с вином, расставленные по всему периметру. В центре — фонтан, из которого льется вино Amontillado, а стены украшают старинные венецианские маски и картины с изображением Карнавала.

Справа от нас стоит стол для гостей, на котором разложены матовые черные конверты с названием мероприятия: Cask Masquerade.

— Люциан, пожалуйста, скажи, где мы находимся. — Она впервые произносит мое имя, и это что-то делает со мной. Ее мягкий голос обезоруживает.

Я выбираю конверт с моим именем, остро ощущая ее внимание к гравировке.

— Мероприятие называется «Маскарад в бочке», — отвечаю я на ее вопрос, засовывая конверт в карман брюк. — Ежегодно проводится венецианской мафией для лучших преступников Пустоши. Как бал офицеров, только для злодеев.

Взяв с сервировочного столика два бокала красного вина, я вручаю ей один и направляю к менее людной части балкона. Я здесь не для того, чтобы общаться. Конверт из Руины — это то, ради чего я сюда пришел.

Руины действуют, связывая различные преступные организации в Пустоши. Каждый год хозяйка этого мероприятия играет роль в одной из таких связей. Одолжениями торгуют, как акциями среди магнатов.

Преступные боссы предпочитают думать об этом как о кумовстве в кругу семьи, а не как о простой договоренности.

В любом случае, это дает аутсайдерам шанс подняться, а боссам — возможность влезть в большие долги.

Кровь, на которой процветают вампиры этого города.

Не успеваю я дойти до места назначения, как на моем пути появляется хозяйка.

— Люциан Кросс, — говорит она, широко улыбаясь под золотой маской. — Я вижу, ты сегодня сам дьявол. Как кстати. — Ее остекленевшие глаза скользят по мне. — Я рада, что ты смог присоединиться к нам.

Я не отвечаю на ее улыбку, хотя и киваю с укоризной.

— Конечно, Элеанор. Всегда рад приглашению на ваше мероприятие.

Ее смех — грубый и издевательский, хотя оскорбление адресовано не мне. Элеанор Эрасто — вдова покойного босса Венеты. Это мероприятие, по сути, принадлежало ему, а Элеанор продолжала проводить его в его честь, несмотря на свои сомнения.

Ее сын Доминик взял на себя управление семейным бизнесом год назад, когда достиг совершеннолетия. В течение нескольких лет нью-йоркскую венецианскую мафию возглавляла сама Элеанор, крестная мать или любовница мафиози. Сказать, что многие недооценивали ее из-за ее пола, — значит преуменьшить. А то, что она позволяла им и дальше недооценивать ее, — еще большее преуменьшение.

Используя сына в качестве прикрытия, Элеанор, как мне кажется, до сих пор управляет своей империей жестоким и безжалостным, наманикюренным кулаком.

Мне ли не знать, ведь именно мне она поручила убить своего мужа.

Ее белокурая голова наклоняется.

— Пожалуйста, Люциан. Тебе лучше знать. Зови меня Элли. — Ее внимание привлечено, она смотрит через мое плечо и машет рукой. — О, а вот и Доминик. Он так преуспел в этом году, Люциан. Вам двоим стоит как-нибудь поговорить. — Я поворачиваюсь посмотреть, как Доминик отвечает на жест матери небрежной улыбкой, а затем наклоняет голову в знак признательности ко мне. Ростом более шести футов, с противоположными темными чертами лица, он выглядит взрослее своих восемнадцати лет.

— Я постараюсь сделать это в ближайшее время, — говорю я Эленор.

Вернув внимание к нам, она, словно стервятник, выискивающий добычу, нацеливается на девушку у моей руки.

— И кто же эта прекрасная чаровница? — Я вздрагиваю. Мне лучше знать, как преуменьшить значение девушки. Элеанор видит меня насквозь. Но я также не могу пока посвящать венецианскую мафию в свои планы.

— Виолетта — моя спутница на вечер, — говорю я. — Танцовщица из… — Я притворяюсь, что не знаю, чем она занимается, намеренно делая ее похожей на любую другую спутницу. Я сжимаю ее руку под своей.

Почувствовав мою реплику, Виолетта заговорила.

— Из Нью-Йоркской балетной труппы, — говорит она легко и беззаботно, и прекрасная улыбка украшает наступившую тишину.

Элеанор ласково прикасается к ее руке.

— Балерина. Как впечатляюще. — После минутного раздумья она решает идти дальше. — Надеюсь, вы оба получите удовольствие от вечера и увеселений. Подмигнув мне, она уходит, переходя к следующей теме… или жертве.

— Ты хорошо справилась, — говорю я, чувствуя неровный пульс ее сердца на запястье, когда провожаю ее.

— Я не знаю, что я сделала и почему. — Мы проходим через стеклянные балконные двери, и я веду ее в уединенную зону с растительностью и водоемом для уединения.

Она смотрит через перила на ночную усадьбу, освещенную лунным светом и звездами. Большие деревья и итальянские кустарники создают впечатление, что поместье было вырвано из венецианского сада и перенесено сюда, на окраину Пустоши.

Ее кожа сияет в лунном свете, черное платье ловит лучи и кажется морем звезд, она могла бы быть итальянской богиней, перенесенной сюда из другой эпохи.

Я резко встряхиваю головой и выдыхаю. Ненавижу приходить на такие мероприятия, тратить время и носить фальшивые улыбки. Это дурманит голову.

Стоя рядом с ней, я хватаюсь за каменные перила.

— Когда мафия Венета, или венецианская мафия, открыла магазин в Нью-Йорке, дон был немного эксцентричен, — говорю я ей. — Честно говоря, безумен, хотя никто не сказал бы ему этого в лицо. Он был одержим творчеством Эдгара Аллана По и создал «Маскарад в бочке» в честь своего нового американского дома, объединив свою одержимость По и венецианское наследие, свою любовь к карнавалу. — Я смотрю на нее. — Ты когда-нибудь читала «Бочку Амонтильядо»?

Она качает головой, ее внимание теперь направлено на меня, на золотого ворона, приколотого к моему лацкану. По крайней мере она уловила связь с По.

Я издаю презрительный звук.

— Наверное, к лучшему. — Она облизывает губы. — Расскажи мне. — Любопытство, вспыхнувшее в ее янтарных глазах, разжигает в моих жилах жаркий уголек. Я делаю глоток вина и ставлю бокал на перила балкона между нами, как барьер.

— Каждый год Эрасто устраивал маскарад, а так как мафия Венета — союзники Cosa Nostra, он разрешал членам мафии приводить с собой гостя, предателя или врага, или любого, кто причинил им зло. Во время бала предателей, так сказать, «демаскировали». Бал использовался как фарс, чтобы заманить врагов толпы в массовом порядке, а затем привести их в подземелье, где их заковывали в кандалы и оставляли умирать. По сути, их хоронили заживо, как Фортунато в рассказе По.

На ее лице появилось выражение ужаса.

— О, Боже. Это…

— Безумие, — добавляю я, полностью поворачиваясь к ней. Одна из причин, по которой Элеанор хотела устранить своего мужа. Он пустил империю под откос, нажил врагов, рисковал их средствами к существованию и жизнями.

Тайная работа, которую я обставил как несчастный случай.

Нельзя убить дона и остаться в живых. Ну, большинство не может. Но когда тебя нанимает женщина, которая действительно правит империей, исключения возможны.

— Скажем так, никто не проводит маскарад так, как мафия, — говорю я, поднимая бокал.

Ее глаза за маской расширяются, и она делает шаг от меня.

— Ты привел меня сюда. Я твой гость. — Ее рука тянется к нарисованному чернилами воробью над сердцем.

По привычке? В поисках утешения? Мне вдруг стало более чем любопытно, что это за птица, но, увидев, какую связь она рисует, я чуть не рассмеялся от души.

Если бы только избавиться от проблемы с Карпелла было так просто.

Она продолжает отступать, и я наступаю на нее.

— Ты планируешь… похоронить меня заживо…? — Ее кожа становится бледнее лунного света.

Я позволил ужасу задержаться в ней еще на мгновение, прежде чем решил подавить ее страх.

— Эта традиция умерла вместе с венецианским доном, Кайлин Биг, — уверяю я ее. — Сейчас маскарад — это веселье и игры, а с приходом к власти Элеанор он стал больше похож на исторический карнавал. — Ее спина упирается в кирпичную стену, и мне слишком соблазнительно заключить ее в клетку. — Тебе нечего бояться. По крайней мере, сегодня. — Ее дыхание участилось, она быстро моргает под маской. Я так близко, что стоит мне приблизиться хоть на дюйм, и ее грудь коснется моей груди, а жар ее маленького тела будет обжигать мою плоть. Когда я провожаю ее взглядом, мой член начинает пульсировать от этой соблазнительной перспективы.

Ее рука нащупывает что-то твердое и хватается за перила справа от нее.

— Тогда зачем ты привел меня сюда, Люциан? — Услышав, как она произносит мое имя, мне захотелось услышать, как она его выкрикнет.

Выпустив из пылающих легких тяжелый вздох, я выдыхаю ее мучительный запах и провожу рукой по челюсти, ощущая небольшой шрам на подбородке — напоминание о моем предназначении.

— Чтобы посмотреть, как ты будешь вести себя перед свадьбой, — отвечаю я просто, хотя у меня не одна причина.

Эгоистично и, возможно, даже немного мазохистски, я хотел увидеть ее в этом платье.

Я хотел проверить, смогу ли я продержаться всю ночь, не сорвав его с нее и не обернув вокруг ее шеи.

— Как я себя веду, — повторила она, прищурившись.

— Насколько этот союз зависит от твоего отца, — говорю я, поправляя маску, — настолько же он зависит от тебя. Какое внимание ты привлечешь. Как ты будешь выступать за брак. Я вступаю в союз с могущественной преступной семьей. Не все захотят этого. Некоторые будут искать слабину, оправдание, чтобы не допустить этого. Я не могу пригласить на свадьбу членов разных преступных синдикатов, чтобы она превратилась в кровавую бойню. — Она облизнула губы, привлекая мой взгляд к своему рту.

— Я думаю, это послужит твоей конечной цели. — Моя челюсть сжимается, пальцы жаждут причинить боль, и я с силой опускаю руку рядом с ее головой на кирпич. Она отшатывается от моего смелого и быстрого движения.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем наблюдать, как вся твоя семья истекает кровью, но… — Я придвигаюсь ближе: — Моя месть будет осуществлена только моими руками.

Я чувствую, как напрягается ее тело.

— А что будет со мной после того, как ты отомстишь? — спрашивает она, сверля меня взглядом.

Ее вопрос застал меня врасплох. Долгие годы я был одержим только одной мыслью, только одним результатом, и никогда не задумывался о том, что будет после. Я окидываю ее взглядом: большие глаза, полный рот, маленькая грудь, неземная красота… Но есть что-то еще, что-то неразличимое, что проникает под кожу.

Она тяжело сглатывает из-за отсутствия реакции с моей стороны.

— Я слышала, как ты поклялся моему отцу, что твоя рука не причинит мне вреда. — Ее грудь вздымается, прижимаясь ко мне, и посылает огненную струйку, лижущую мою плоть. — Приведёт ли это к другому?

Может, дело в том, как смело она требует знать то, о чем большинство людей боится спросить, или в том, как лунный свет омывает ее кожу, делая ее похожей на падшего ангела. Но в этот единственный момент я вижу в ней не только шахматную фигуру на доске.

Без разрешения моя рука касается ее челюсти. Я прижимаю большой палец к ее подбородку и поднимаю ее лицо.

— Со мной нет лазеек, — говорю я ей. — Я не отниму у тебя жизнь, Кайлин Биг, и не позволю сделать это никому другому. Даю тебе слово.

Не знаю, зачем я даю ей это обещание. Она мой враг. Я ничем ей не обязан, особенно своим словом. И все же, судя по тому, как она смотрит на меня, эти янтарные глаза буравят меня до мозга костей, у меня нет выбора.

Она моргает, чтобы прояснить зрение, и кивает, принимая мой ответ. Я с трудом отпускаю ее.

— Что нам теперь делать? — спрашивает она. Оторвав от нее взгляд, я смотрю сквозь стекло в бальный зал. — То, что делают другие на маскараде?

— Другие, которые не жаждут мести? — Я почти улыбаюсь.

— Именно так.

— Думаю, они пытаются развлечься, Люциан. — Я провожу языком по зубам, воздерживаясь от того, чтобы показать ей свой вид веселья.

— Покажи мне. — Ее темные брови сходятся вместе.

— Как?

— Этот темный мир — наш, Кайлин Биг. Если отбросить венецианских донов-убийц, то можно насладиться развратом итальянского маскарада. Когда не пытаешь врагов, то предаешься удовольствиям с любовником. — Она смотрит на меня своими слишком большими, манящими глазами, испытывая меня сильнее, чем, боюсь, я мог бы испытать ее.

— Значит, теперь мы тоже должны быть любовниками, верно? — спрашивает она с замиранием. — Я имею в виду, раз уж ты находишь удовольствие в моих пытках.

Держась одной рукой за кирпич, я прикрываю рот другой, чтобы скрыть улыбку.

— Нет, девочка. Если бы я сделал тебя своей любовницей, у твоего тела не было бы никаких сомнений. — Ее глаза задерживаются на мне, дыхание замирает в груди, как будто она ждет, что я выполню свою угрозу. Между нами проскакивает пульсация электрического страха, и я решаю, что сегодня эта игра слишком опасна.

Мой контроль уже проверяется на прочность.

— Что ты хочешь сделать? — требую я.

Ее тяжелый взгляд тонет в моем жестоком взгляде, ее зубы впиваются в пухлую нижнюю губу, и в тот момент, когда я теряю всякий разум, она поворачивает голову, чтобы посмотреть на толпу внутри.

— Танцевать, — с придыханием произносит она. — Я наблюдаю за их танцами с тех пор, как мы вошли в бальный зал.

Ее реакция настолько невинна, что я улыбаюсь. Я не чувствительный человек. Я злобен и предан делу уничтожения ее семьи, и я так долго был увлечен своей местью, что сомневаюсь, что когда-либо заботился о том, чтобы доставить удовольствие другой человеческой душе.

Но ее признание обволакивает меня жаркими плетями, и каким-то образом, вопреки необходимости положить конец ее родословной, желание подарить ей мгновение удовольствия прорывается сквозь черную пелену моей души.

Неуверенно сгибая руку, я касаюсь ее пальцев. Она не отшатывается, когда я погружаю ее руку в свою. Меня настораживает насколько нежной и хрупкой она кажется. Она — ангел для моего дьявола.

— Я ошибся с твоим костюмом, — говорю я, ведя ее на танцпол. — Надо было дать тебе крылья.

Грешница и Святой

Виолетта

Мелодичный плач скрипок наполняет безупречный готический бальный зал. Музыка скользит по моей коже, соблазнительно изгибая пальцы, маня к себе. Но вид всех этих лиц в масках и пристальных глаз — любопытных, оценивающих, косых — кажется мне непристойным вторжением.

Несмотря на мои сомнения по поводу мужчины слева от меня, я цепляюсь за руку Люциана, когда он ведет меня сквозь танцующую толпу, и мой взгляд устремляется на его крепкую, подтянутую спину. Когда он поворачивается ко мне лицом, маска с дьявольскими рогами делает его еще более внушительным, мне кажется, что меня выставляют на всеобщее обозрение.

Он, кажется, чувствует мое беспокойство, и на его губах появляется редкая улыбка.

— Ты танцуешь на сцене, — говорит он, и это заявление больше похоже на обвинение. Я сглатываю боль в горле.

— Я танцую для себя. — Я танцую для своего брата. — Не для зрителей. — Я снова оглядываю всех людей. Преступники. Убийцы.

Он скользит рукой по моей шее, большим пальцем надавливает на подбородок, чтобы повернуть мое лицо к себе.

— Тогда здесь никого не существует. — Его рука задерживается, его прикосновение вызывает горячее трение о мою плоть.

От его слов у меня в животе завязывается узел замешательства. В один момент он угрожает мне, а в другой — будоражит эти сильные чувства, и я не могу ясно мыслить.

Люциан поднимает мою руку и ведет меня в вальсе. Хотя я не танцевала этот танец уже много лет, я знаю шаги. Но танцуя с Люцианом… я как будто никогда не танцевала дуэтом до этого момента.

Все так непривычно.

Он намного выше меня, крупнее меня; моя рука едва достает до его плеча. Но каким-то образом я идеально прижимаюсь к нему и нахожусь в его объятиях.

Все происходящее неземное. Костюмы. Музыка. Атмосфера. История и все те темные и развратные вещи, которые происходили в этом месте раньше. Меня словно занесло в другой мир, и, если закрыть глаза и думать только о настоящем, можно почти забыть, что меня украли и заставили заключить помолвку.

Что он такой же темный и развратный.

Однако забыть об этом было бы оскорблением для меня и моей семьи, и мое тело напрягается в его объятиях.

— Расслабься, — призывает он.

Я пытаюсь замедлить дыхание, моя грудь вздрагивает от волнения.

— Это все не по-настоящему.

Его плечо напрягается под моим прикосновением.

— А что реально? — спросил он, завуалировав опасность в своем тоне.

— Какой-то невежественный мальчишка чувствует тебя на заднем сиденье самцом, прежде чем ты решишь провести с ним остаток своей жизни, будучи абсолютно несчастной? Танцевать, ох, может быть, следующие пять лет, прежде чем твое тело уступит насилию, и тебя сочтут бесполезной? — Его рука крепко сжимает мою, его голубые глаза вспыхивают под мерцающими люстрами.

— Скажи мне, принцесса. На какую настоящую жизнь ты рассчитывала? — У меня пересохло во рту. Моя кожа слишком чувствительна к его прикосновениям. Пламя лижет мою кожу под платьем, и я клянусь, что каждый человек в этой комнате смотрит на меня в ожидании ответа.

Я понятия не имею, почему он так зол, как он может переходить от одной крайности к другой в одно мгновение, но его угрожающие слова пробуждают меня от бреда, который я почти приветствовала.

— Я хочу уйти. — Мой голос дрожит, но я делаю дрожащий вдох, чтобы укрепить нервы. — Сейчас же. — Он резко выдыхает.

— Дни, когда ты получала то, что хотела, закончились. — Он прижимает меня к своей груди, когда музыка меняет темп. Медленный, гипнотический ритм плывет по комнате.

Я сказала ему, что не буду устраивать сцену. Но в моей груди нарастает паника. Он как будто специально дразнит меня, чтобы добиться реакции и посмотреть, что я сделаю.

Позволив ядовитым словам угаснуть между нами, я расслабляю плечи и мышцы, позволяя своему телу слиться с его телом. Я чувствую каждую твердую, гибкую плоскость, каждый тонизированный и неподатливый мускул на его груди и руках. Я остро ощущаю, как учащается его дыхание, как его рука сжимает в кулак мое платье у поясницы.

Внезапно, как будто отдавшись ему, динамика изменилась. Позволив ему руководить собой, я заблокировала его нападение.

Он контролирует ситуацию или я?

Когда я смотрю ему в лицо, его челюсть напрягается. Он смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица скрыто маской, и прочитать его невозможно.

Кажется, что время замедляется вместе с музыкой. Наши тела синхронизируются, едва двигаясь, но каждый толчок и покачивание усиливаются из-за горячего трения, между нами. Воздух осязаем, каждый вздох — вызов, смелость, желание придвинуться ближе.

Я никогда раньше не испытывала такой сильной реакции и знаю, что, возможно, никогда не испытаю ее снова.

Прежде чем кто-то из нас успевает ответить на невысказанный вопрос, песня заканчивается, и голос Элеанор прорывается сквозь напряжение. Взгляд и руки Люциана не отрываются от меня, пока она объявляет о предстоящем событии. Я не могу понять ее слов, когда его глаза пожирают мой рот.

Мгновением позже он отпускает меня, отделяя от себя.

— Пойдем, — приказывает он сквозь стиснутые зубы.

Его рука обхватывает мое запястье. Он прокладывает путь сквозь толпу платьев и смокингов, увлекая меня за собой. Мы выходим из бального зала с другой стороны, чем вошли, и Люциан без паузы продолжает тащить меня по узкому коридору.

— Куда ты меня ведешь? — Когда он не отвечает, я пытаюсь отстраниться. — Люциан, остановись. — Упоминание его имени вызывает ответную реакцию. Он останавливается и поворачивается ко мне, глаза пылают. Рука все еще крепко держит мое запястье, он смотрит сквозь меня, словно погрузившись в собственные мысли. Пульс бьется на его шее, привлекая мой взгляд к черепу с черной отделкой.

Все в нем мрачно и опасно, а его молчание пугает больше, чем его яростные слова.

Кажется, он понимает, что все еще держится за меня, и отпускает мое запястье, освобождая меня.

— Помнишь, я говорил тебе, что организации делают со своими приглашенными гостями? — Я заставляю себя сглотнуть из-за внезапного спазма в горле.

— Да. — Он застегивает манжеты, поправляя рукава смокинга. С каждой секундой он становится все более спокойным там, где раньше был явно взволнован.

— Я хочу показать тебе все событие, — говорит он. — Это мой мир, но это и твой мир тоже. Если мы собираемся пожениться, то тебе пора это принять.

Я не чувствую себя храброй, стоя здесь перед этим человеком, его жестокое и безразличное поведение — холодный фронт. Он отрезал палец моему отцу; я не сомневаюсь, что он совершал и другие мерзкие поступки, возможно, гораздо хуже. Он не сможет показать мне ничего, что изменило бы мое мнение о преступном мире, в котором я вынуждена жить.

Я поднимаю подбородок, чтобы придать себе браваду.

— Я хочу уйти после.

Не получив словесного согласия на мою просьбу, он направляется к лестнице, ожидая, что я последую за ним. С глубоким вздохом я так и делаю.

Импозантный мужчина, одетый в смокинг и черную маску с вытянутым носом, стоит на страже у входа в винный погреб. Его взгляд скользит по мне, прежде чем он обращается к Люциану.

— Какого цвета мой галстук? — спрашивает он. Люциан отвечает:

— Фуксия, — и мужчина кивает, отступая в сторону, чтобы дать нам пройти.

Тот факт, что галстук у мужчины другого цвета, заставляет меня задуматься, и Люциан тянется, чтобы взять меня за руку.

— Любимый цвет Элеанор, — говорит он, как будто это объясняет странную встречу. Когда мы выходим на лестничную площадку, я приподнимаю подол платья, чтобы маневрировать по узким ступенькам. Бра освещают наш спуск, и чем дальше, тем прохладнее становится воздух.

От волнения у меня на коже поднимаются тонкие волоски. Мои нервы срабатывают в знак предупреждения, поднимается тревога. Я не должна следовать за этим человеком в винный погреб — помещение без окон и выходов.

Я почти окликаю его, но любопытные звуки, доносящиеся до моих ушей, заглушают мой голос.

Тяжелое дыхание. Глубокий стон. Звон цепей.

Мои ноги останавливаются.

Люциан поворачивается, чтобы позвать меня вперед, но я не могу сдвинуться с места.

— Я понесу тебя, — предупреждает он.

Горловые стоны становятся все громче, неприятно нагревая мою кожу, а затем воздух разрывает женский крик. Я не могу различить, это крик боли или удовольствия, но решаю, что не хочу выяснять разницу.

— Я ухожу. — Я задираю юбку еще выше, возвращаясь к лестнице.

Люциан двигается быстро. Я вскрикиваю, когда он хватает меня за юбку и разворачивает к себе. Его голубые глаза яростно сверкают в свете бра, когда он срывается с места и перекидывает меня через плечо.

Ярость и смущение заливают мое лицо. Я впиваюсь ногтями в его спину, но сомневаюсь, что он что-то чувствует сквозь смокинг и свою тефлоновую кожу.

— Поставь меня…

— Тихо, — рычит он. — Ты не должна ничего делать, кроме как заткнуться.

Как долго мы здесь пробудем? Насколько ужасным это будет? Я не успеваю принять решение, как мы входим в винный погреб, и звуки доносятся отовсюду. Ловким движением он подхватывает меня на руки и опускает мои ноги на цементный пол.

Мерцание свечей отражается от темных стен. Я смотрю на грудь Люциана, не желая поворачиваться. Я чувствую движение за спиной, слышу скрежет цепей, и моя плоть сжимается. Осторожно он проводит рукой по моему плечу и постепенно фиксирует ее на моей шеи сзади. Я поднимаю взгляд, и он смотрит на меня сверху вниз, тени отбрасывают на его закрытое маской лицо чудовищные черты.

Не подготовившись, он притягивает меня к себе и поворачивает так, что моя спина оказывается вровень с его твердым телом.

Мне следовало закрыть глаза.

Зрелище, представшее передо мной, леденит кровь. Я буквально чувствую, как тепло уходит с моего лица, оставляя тело холодным, а легкие лишенными воздуха. Голова слабеет, а от внезапного прикосновения рта Люциана к моему уху по внутренней поверхности бедер пробегает дрожь.

— Дыши, — приказывает он. Я втягиваю воздух, и на языке ощущается резкий вкус земли, вина и крови.

Винный погреб, судя по его рассказу, вполне мог бы быть катакомбами. Вдоль стен, где должны быть винные стеллажи, стоят клетки и решетки. С потолка свисают цепи. Пыточные устройства с ограничителями расположены среди винных бочек в качестве декораций, а сами люди — живое искусство, выписанное прямо из недр ада.

Мой взгляд останавливается на женщине, связанной веревкой. Плетеный жгут опутывает ее тело, она висит в воздухе, ее груди ударяются о крепления, ноги согнуты, а ступни расположены возле задницы, обнажая ее перед толпой зрителей. Мужчина в черном кожаном костюме хлещет ее киску флоггером, и стоны, которые я слышала раньше, — это ее сладострастные звуки.

По всему подвалу расставлены другие подобные изваяния — мужчины, прикованные к решеткам, женщины, использующие различные приспособления для причинения боли и удовольствия, — и все это сливается воедино, пока мне не начинает казаться, что я проваливаюсь сквозь пол.

Затем хрипловатый голос Люциана проносится по моему телу.

— Когда Элеанор взяла власть в свои руки, она отменила ритуал погребения Эрасто. Она сочла его… архаичным. Вместо этого, по ее словам, она посчитала, что в организации и так достаточно смертей в течение года, поэтому ей захотелось устроить ночь девиантных удовольствий, чтобы напомнить людям, как нужно жить.

Я с усилием сглатываю.

— Все участвуют? — Тепло тела Люциана — это печь по сравнению со спертым, холодным воздухом подвала, и без моего разрешения мое тело прижимается к нему, ища тепла. Я чувствую, как он напрягается, и тут же пытаюсь отстраниться. Его рука обхватывает мою талию и прижимает меня к себе.

— Только по приглашениям, — говорит он. — Для избранных.

Я вспоминаю, как он узнал пароль, который должен был дать охраннику.

— Ты участвуешь? — Мне не нравится, что я выгляжу ревнивой, что в моем слабом тоне звучат нотки обвинения. Я не испытываю к этому мужчине ничего, кроме отвращения, и все же мысль о том, чтобы разделить его со связанной женщиной, вызывает у меня пульсацию негодования.

Меня не должны заставлять выходить замуж за мужчину только для того, чтобы он делал все, что ему заблагорассудится, хотя я и знаю, что таков путь этой жизни. И все же это унизительно и.… я даже не знаю, что я чувствую. У меня сейчас слишком много эмоций, и я плохо соображаю.

Наконец он отвечает.

— Я не участвую.

— Но нам разрешили пройти…

— Потому что Элеанор считает, что моя репутация предполагает, что мне понравится определенная… индульгенция. — В его голосе слышится нотка горечи, но я не настаиваю.

— Ладно. Ты высказал свою точку зрения, — говорю я, пытаясь отодвинуться от него, но безуспешно. Его рука словно железные тиски. — Я хочу уйти.

— И в чем же дело? — Я качаю головой, отрывая взгляд от женщины, которую пороли.

— В том, что мы живем в коварном и темном мире. Что наш мир — это изнанка. Я не знаю, что все в этом мире такие же извращенцы и силачи, как и ты.

— Все происходит по обоюдному согласию, — возражает он.

— Ты привел меня сюда против моей воли, — отвечаю я.

— И ты позволила мне это. — Я в замешательстве нахмурила брови и уставилась в пол, не желая больше пытаться его переубедить.

Я не могу держать его руки на своем теле и его слова в своей голове и находиться в этой комнате. Во мне разгорается беспокойство, и я стаскиваю его руку, лежащую на моем бедре.

— Отпусти меня. — Его рука неподвижна. Но когда его пальцы освобождают мой бок, чтобы сомкнуться вокруг моей руки, мое сердце трепещет от пустоты. Он выходит из-за моей спины, наши руки соединены, и он тянет меня через проход в подвал.

Чем дальше мы идем, тем темнее становится в комнате, и каждый шаг отдается в моем позвоночнике гулким предупреждением. Развратное действо главной комнаты осталось позади, и я с содроганием понимаю, что мы совсем одни.

— Люциан, я не хочу быть здесь. — Когда он наконец останавливается и поворачивается в мою сторону, я вижу только его черный смокинг от Армани, тату на его руках и шее и эти напряженные глаза, буравящие меня из-за его дьявольской маски. Человек, о котором я ничего не знаю, с репутацией, открывающей ему доступ в секс-подземелья пыток и извращений.

И я наедине с ним.

Пальцы по-прежнему обвивают мои, он притягивает меня ближе, а затем прижимает спиной к решетке вдоль стены. Холодное железо вгрызается в открытую кожу. Если он нападет на меня, попытается причинить мне боль… Мои руки сами собой формируют когти. Если единственное, на что я смогу напасть, — это на эти прекрасные обманчивые глаза, то я буду драть их когтями, пока он не истечет кровью.

Редкая улыбка дрогнула в уголках его рта.

— Моя репутация должна тебя пугать, — комментирует он, словно продолжая наш прежний разговор. — Я не выбирал это имя. Оно мне не особенно нравится. Некоторые вещи в этом мире навешиваются на тебя без твоего согласия. — Мне страшно спрашивать, но я должна знать.

— Какое имя? — Его руки скользят по моим рукам и сжимают запястья. Я знаю, что он чувствует неровное биение моего пульса, и клянусь, это приводит его в восторг. Он крепко прижимает меня к себе, и наше дыхание смешивается, а мой мозг теряет способность рассуждать. Вокруг меня витает его запах сандалового дерева и чистого водного одеколона, и он более приятен, чем затхлый запах подвала. Жгучий огонь лижет мои бедра, когда его ноги соприкасаются с моими, а его лицо так близко, что я перестаю дышать.

Когда я ловлю его взгляд, он поднимает мои руки над головой и прижимает запястья к решетке. Он возвышается надо мной, как доминирующая, тлеющая сила, и я никогда не чувствовала себя такой беспомощной… или опьяненной.

Легким движением руки он расстегивает ремень. Паника живет во мне, мои глаза умоляют его, пока он снимает ремень и застегивает его вокруг моих запястий, прикрепляя мои руки к решетке.

Холодное прикосновение страха захватывает мои легкие и сжимает их.

— Зачем ты это делаешь? — Как только вопрос слетает с моих губ, я понимаю, что он бесполезен. Он делает это потому, что я Карпелла.

И он полон злобы.

— Это было после моей второй работы, — говорит он, проводя кончиком пальца по моему предплечью, нежно, дразняще. — Было так много крови, тело было раздроблено на куски. Они сказали, что убийство произошло от рук сумасшедшего. — Он смотрит на меня и подмигивает. — И имя само приклеилось.

Моя кровь заледенела.

— Ты — безумец.

— Которого создала твоя семья.

Он убирает прядь волос с моего глаза, и я почему-то вспоминаю тот момент на сцене, когда я отказала себе в комфорте, настолько сосредоточившись на безупречном исполнении номера, что предпочла терпеть боль.

Сколько боли я испытаю от его рук?

Когда он отступает, я не свожу с него взгляда. Я не доставлю ему удовольствия. Если он хочет причинить мне боль, то пусть смотрит мне в глаза, пока делает это.

Он достает из кармана нож. Лезвие по форме напоминает когти, а рукоятка — белую кость какого-то животного, а может, и одной из его жертв. Интересно, сколько крови покрыло сталь.

Он проводит кончиком ножа по моему животу, лезвие задевает кружево и заставляет мой живот трепетать.

— Я знал, что ты будешь моей задолго до этого, — говорит он. — Пока я планировал свою месть, я думал о том, как причинить тебе максимальную боль. Это была забава, чтобы развлечь меня, пока я терпел. — Я поднимаю подбородок выше, несмотря на желание отвернуться.

— Ты не убьешь меня.

— Нет, — подтверждает он, смело просовывая лезвие мне в декольте. Мои соски болезненно напрягаются. — Я поклялся, что не убью.

Ощущение холодной стали, царапающей мягкую плоть груди, вызывает пустую боль между бедер.

— И я не могу провести следующие сколько угодно лет вместе вот так, — говорю я. — Бояться жить с тобой каждый день. Бояться твоих маленьких мучений. — Мое дыхание учащается, и признание льется потоком. — Пожалуйста, Люциан. Просто всади нож по самую рукоять. Отомсти, чтобы все закончилось.

Лезвие останавливает свой путь, задерживаясь над моим сердцем. Тревога сжимает мои внутренности, когда голубое пламя взгляда Люциана переходит с моего лица на грудь, на воробья. В глубине его зловещих глаз загорается темная искра. Его свободная рука переходит на мою талию, где он по-хозяйски обхватывает бедро, а его тело прижимается к моему.

Воздух между нами заряжается, трение притягивает два тела друг к другу. Опасная приманка в одном прикосновении, летучие молекулы смело бросают спичку и сгорают.

— Смелые слова для маленькой Карпелла. — Он вонзает кончик ножа в мою кожу, разрывая плоть. — Но я бы предпочел, чтобы ты сломалась. — Паника нарастает, когда лезвие вонзается глубже.

— Пожалуйста, не надо… — Мои глаза стекленеют, мысль о том, что он может нанести шрам воробью, слишком мучительна в этот момент.

Он замирает, его взгляд пристально следит за мной, и странная смесь ярости и нездорового любопытства проступает на его лице. Его внимание скользит вниз, чтобы осмотреть мою татуировку. Он отводит нож и, когда я чувствую струйку крови, проводит по ней большим пальцем, чтобы собрать каплю.

Я завороженно наблюдаю за тем, как он подносит большой палец ко рту и после некоторой паузы, в течение которой я разглядываю красное пятно, всасывает палец в рот.

Его извращенное действие вызывает в моем теле какие-то мучительные ощущения, и я задыхаюсь, вдыхая в свои ноющие легкие, изголодавшиеся по кислороду и еще какому-то требовательному, жгучему голоду.

Он опирается ладонью на сетку рядом с моей головой и приникает ртом к раковине моего уха, причмокивая губами:

— Ты на вкус как искушение. — По моему телу пробегает жесткая дрожь. Прежде чем я успеваю ответить, его рука, пробирающаяся по моему бедру, вырывает воздух из моих легких. — Скажи мне, что означает воробей, — требует он.

Я непреклонно качаю головой, маска на моем лице сползает.

— Нет. — Люциан сжимает в кулак мое платье и просовывает руку между моих коленей, заставляя раздвинуть бедра. Я сглатываю хрип в горле, когда он задирает шелковистую ткань выше, а его грубые пальцы проводят по чувствительной коже бедра, оставляя за собой огонь.

— Это будет последний раз, когда ты говоришь мне это слово. — Его рука поднимается вверх мучительно медленно, а в глазах загорается вызов. — В брачном контракте не было предусмотрено кое-что особенное, — говорит он, и я уже не в состоянии разобрать его слова, мой разум превратился в запутанную, противоречивую паутину отрицания и потребности.

Я пытаюсь сосредоточиться на его словах, пока мое тело борется с нежелательной стимуляцией его руки и ее движением к вершине моих бедер.

— Оговорка была оставлена, потому что, будучи воспитанной как Карпелла, с вопиющим присутствием традиций, я посчитал ее бессмысленной. Хотя сейчас… — его пальцы прощупывают шов моих трусиков, — я вижу, что упустил возможность применить немного большее наказаний.

Каждая частичка моего существа пылает жарче, чем синее пламя, пытающееся поглотить меня. Мое предательское тело не знает, отстраниться или добиваться его трения, и я унижаюсь, когда в области трусиков собирается влага, доказывая, что его прикосновения действуют на меня.

То, что он говорит, наконец-то доходит до меня сквозь дымку страха и обостренного предвкушения.

— Ты отвратительна. — Я дергаю кожаный ремень, пытаясь отстраниться от него. Его рот расплывается в жестокой улыбке. — В Ирландском синдикате существовало наказание для женщин, которые не были девственницами. — Кончик его пальца проникает под мое нижнее белье, дразняще близко, но не касаясь, и мое тело замирает. — Мужу разрешалось делить свою жену, если она не была непорочной. Он мог передать ее всему клану, прежде чем решить, пощадить ее или нет.

В ужасе я замираю под его прикосновениями, пульс бьется в венах на шее. Он смотрит на меня, темнота в его глазах — бездонная пропасть, его палец так близко к моим складкам, что моя киска сжимается от мучительной потребности.

Его палец теребит ткань моих трусиков, и адский огонь разгорается в его глазах, а челюсть напрягается.

— Мы можем подтвердить это прямо сейчас, — говорит он, его голос гортанный, напряженный. — Не нужно ждать брачной ночи, чтобы узнать правду. — Гнев защемил мои нервы, и я с силой впилась зубами в губу. Я встречаю его злобный взгляд и чувствую медный привкус на языке. Я не должна ему ничего отвечать по поводу своей девственности.

Он хочет видеть меня слабой, испуганной. Он хочет мучить меня и получать удовольствие от моих слез. Я не дам этому чудовищу удовлетворения.

С дерзостью, которой я не чувствую, я владею какой-то злой частью себя, принадлежащей Cosa Nostra. Я выгибаюсь в его руке, заставляя его пальцы коснуться меня. Время замирает, и я ощущаю каждое действие в мучительных подробностях: как его ладонь прижимается ко мне; как его палец скользит по моим губам; как его рука рефлекторно накрывает меня; как напрягается каждый мускул его предплечья.

— Подтверждай все, что хочешь, — говорю я, задыхаясь. — Если ты не собираешься использовать свой нож, тогда ты можешь воспользоваться своими пальцами, чтобы погрузиться в меня. — Я облизываю губы, смахивая кровь языком и привлекая его горячий взгляд к своему рту.

Огонь и лед сталкиваются, и я таю под их потоком.

Сердце колотится с такой силой, что я боюсь, как бы не треснула грудная клетка. Я ничего не слышу из-за грохота в ушах. Мы заперты в этом противостоянии, его рука на мне, нежная угроза его пальца так близко к тому, чтобы протолкнуться внутрь, я — провод под напряжением, ожидающий его подключения.

Мышцы на его челюсти подрагивают, а взгляд вспыхивает, и каждое сухожилие в его теле напрягается. Сдержанность спадает с него вязким, заряженным током.

— Черт, — резко ругается он. — Tá tú chomh fliuch. — Его ирландский акцент отчетливо слышен под агрессией, вырвавшейся из его губ на огненном выдохе.

Его рука погружается в мои волосы и жестоко сжимает их, заставляя поднять мое лицо к нему, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Его рот оказывается так близко к моему, что я чувствую вкус его горькой обиды. Угроза налицо — он владеет этим моментом. Как раз в тот момент, когда я теряю волю, когда мое тело ослабевает, он убирает руку между моих бедер и делает решительный шаг назад.

Я наполняю свои горящие легкие, голова оцепенела от задержки дыхания. Я дергаю за ограничители, когда мой разум начинает проясняться. Он продолжает отступать. Он не может оставить меня здесь.

— В отличие от твоей семьи, я не ценю традиции. — Он проводит лезвием ножа туда-сюда по руке. — И к счастью для тебя, отсутствие девственности никак не влияет на этот брак.

Ублюдок.

— Ты высказал свое мнение. Теперь… выпусти меня.

— Я могу, — говорит он, снова вскидывая клинок. — А может, я просто оставлю тебя здесь этим язычникам. — В комнате раздаются звуки, и меня прошибает холодный пот. Я удерживаю его взгляд, умоляя его, не заботясь о том, что моя уязвимость теперь проступает наружу.

Дрожащий вздох вырывается вслух.

— Я сделаю все, о чем ты меня попросишь. — Он сжимает рукоять ножа, его напряженные глаза прищуриваются. С еще одним яростным проклятием он делает шаг вперед и перерезает кожаный ремень, освобождая меня. Я опускаю запястья и рукой массирую раздраженную кожу.

Люциан больше ничего не говорит, направляясь в ту сторону, откуда мы пришли.

Я следую за ним из винного погреба, не желая рационально размышлять о том, что я предложила в обмен. Я знаю, почему я здесь. Я понимаю, что значит для него этот брачный контракт. И я знаю, что там, в той комнате, когда мое тело предавало меня, я не имела над ним никакой власти.

Он не хотел меня. Я видела это в кипящем яде его глаз. Он ненавидит меня, мою семью, мою кровь. Он хотел перерезать мне горло и, возможно, подрочить, пока я истекаю кровью, я не была ему нужна в традиционном смысле.

Какая бы слабость у него ни была, я не найду ее источник в своем теле.

Овладеть и разрушить

Люциан

Темнота тяжело давит, сгущаясь с тенями по мере того, как длится ночь. Никогда еще я так сильно не хотел, чтобы взошло солнце, отчаянно желая, чтобы ясность света пронзила упрямую дымку моего разума.

Я сгибаю руку, с силой разжимая пальцы. Костяшки горят от того, что я часами сжимал ушибленную руку в кулак. Я все еще чувствую на себе ее сладкий запах, все еще ощущаю ее вкус, все еще чувствую ее…, и моя челюсть сжимается, зубы стискиваются против обманчивых мыслей, вторгающихся в мою голову.

Она — враг.

Но сегодня она так глубоко забралась под мою кожу, что я чувствовал ее в своих венах, обжигающую кровь. Я видел это в ее янтарных глазах, в тот момент, когда она подумала, что я могу поддаться, что она может меня поколебать.

Вот почему мне пришлось отвести ее в винный погреб. Чтобы напомнить ей о монстре, которого она впервые встретила, и чтобы напомнить себе, кто я такой.

Я не могу потерять смысл своей цели из-за красивого лица.

Прислонившись спиной к кирпичному зданию бара в центре города, я жду, когда появится моя цель. Обычно я терпеливый человек, но сегодня я накручен, встревожен и ищу разрядку, которая приходит после жестокой работы.

Я резко выдыхаю в туманный воздух, все еще потрясенный до глубины души. Ее реакция на мою угрозу в винном погребе взволновала меня не меньше, чем выбила из колеи. В ней все же есть что-то от мафии, как бы она ни пыталась скрыть свои корни.

Что касается меня, то я не мог отрицать, что хочу ее, но ненавидел каждую секунду и каждую часть себя за эту слабую потребность.

Я хотел погасить пламя в ее глазах, но сначала я хотел поглотить ее, предаться наслаждению, как обжора, и поглощать ее до тех пор, пока она не начнет кричать об освобождении, прежде чем я злобно перегрызу ей шею.

Черт, мой разум превратился в паутину больной ненависти.

Как только мы вышли из подвала, я отвез ее прямо в особняк и передал Мэнниксу. После этого я отправился на поиски лица, в которое можно было бы зарядить кулак.

Ярость подстерегала меня в темноте, когда я выслеживал свою жертву. Я слишком рано взялся за дело. Я слежу за ним всего неделю, и то неаккуратно. Но мне нужно найти выход этому беспокойству, закравшемуся в мою кожу.

Дверь бара распахивается.

Жужжание заполняет мою голову, как миллион ос, когда я отталкиваюсь от здания и направляюсь к Нику Карпелла.

Стоя под неоновой вывеской, Ник чиркает зажигалкой и глубоко затягивается сигаретой. Я вижу, что он опьянел, и мне хочется, чтобы это было не так, потому что я хочу, чтобы ничто не могло притупить его боль. Он выдыхает дым из легких и смотрит на меня сквозь густое облако.

Ни один человек не может ошибиться в том, что означает мое присутствие.

Его плечи становятся напряженными, и он в последний раз затягивается сигаретой, прежде чем бросить ее на грязный тротуар. Его взгляд падает на глушитель, направленный на него из-под моего смокинга.

Когда я подхожу, он вздергивает подбородок.

— Немного переборщил с одеждой для такого случая, 007, — говорит он, темные глаза стекленеют и расфокусируются.

Я держу свой «Ругер» нацеленным на его голову.

— Если бы это было покушением, я бы уже был мертв. — Он передергивает плечами. — Так чего ты хочешь? — Один только звук его раздражающего голоса царапает мои нервы, как наждачная бумага. Как Карпелла, я ничего ему не должен, даже за то, что на его склизкой голове красуется жирная метка. Я толкаю его кончиком пистолета, направляя его.

— Иди. — Его высокомерная физиономия расплывается в сардонической улыбке.

— Если ты не собираешься меня убивать, то я не…

В ночном воздухе раздается свист, за которым следует его глубокий стон. Он падает, чтобы схватиться за ногу, в которой застряла пуля, а я бью его локтем в лицо и разбиваю ему нос.

— Мать твою… — Я бью его по затылку прикладом пистолета. Когда он падает, я хватаю его за лодыжку и тащу в переулок, где стоит моя машина, и нажимаю кнопку на брелоке.

Запихнув его в багажник, я беру кусок скотча и заклеиваю ему рот, обматывая вокруг головы, а затем кабелем связываю его запястья.

Опираясь руками на багажник, я смотрю на него сверху вниз. Раздражение разгорается, когда я вижу, как его кровь сочится на пол. Черт возьми, мне придется либо заново обить багажник, либо сжечь машину, чтобы избавиться от его вони.

Он что-то неразборчиво ворчит, но я догадываюсь, что он хочет узнать.

Я ослабляю галстук, давая ему возможность хорошенько рассмотреть чернила на костяшках пальцев.

— Ты засунул свой член не в ту женщину, Ник. Я здесь, чтобы это исправить. — Я захлопываю багажник.

Когда я въезжаю в центр города, склад возвышается над темной водой и потрескавшимся асфальтом — ржавый памятник времени для этого города. Район мясокомбината печально известен своей внеурочной деятельностью, не признаваемой при свете дня.

Я паркуюсь возле входа с роллетной дверью и выгружаю сумку с заднего сиденья. Моя кожа гудит от света промышленных люминесцентных ламп, падающих со стороны склада. Моя кровь такая же мутная, как едкая вода, плещущаяся возле склада.

В груди что-то резко заскрежетало, словно маленькие ноготки балерины раздирают мои внутренности.

Подавив навязчивую мысль, я быстро готовлю рабочее место. Пластиковый брезент, крюк для мяса, инструменты — все разложено и аккуратно расставлено. Я не совсем понимаю, почему меня прозвали безумцем. Чтобы быть сумасшедшим, нужно быть неуправляемым, а я горжусь тем, что всегда полностью контролирую ситуацию.

Темный голос насмехается над этим утверждением в моей голове при виде ее манящего тела.

Она чуть не разворошила меня.

Покатав голову по плечам, я разминаю мышцы, вытаскиваю Ника. Я провожаю его на склад, не обращая внимания на его невнятные мольбы. Несмотря на то, что он член мафии, он умоляет и унижается. Мы все знаем, что ждет нас в конце очереди.

Некоторые находят это раньше, чем другие, но все мы знаем, что нас ждет темная и жестокая смерть.

— Ты засунул свой грязный член в замужнюю женщину, как уверенный в себе мужчина, — говорю я, пиная его по коленям, чтобы отправить его на бетонный пол. — Прими свое наказание как мужчина.

Выхватив нож-карамбит, я щелкаю лезвием взад-вперед, сталь поблескивает в свете промышленной лампы. Звук, с которым лезвие рассекает воздух, заставляет Ника охать и ахать. Это оскорбительно: этот жалкий кусок дерьма — часть организации, которая уничтожила мою семью.

Я перерезаю кабельную стяжку и срываю его кожаную куртку с рук. Прежде чем он успевает отпрыгнуть, крюк для мяса оказывается у него между лопаток. Его крик просачивается сквозь скотч. Проткнуть спину толстым крюком не так-то просто.

Он не сырое мясо. Его стресс создает напряжение, мышцы напряжены. Приходится отклоняться назад и сильно замахиваться, стараясь придать достаточный импульс, чтобы тупой крюк пробил кожу и сухожилия. И кости тоже, если вы хоть на дюйм промахнетесь.

Судя по воплям, похоже, я немного промахнулся.

Я снимаю пиджак от смокинга и кладу его на металлический стул. Затем закатываю рукава рубашки, устраиваясь поудобнее. Мы здесь ненадолго.

Я встаю перед ним и отрываю скотч от его рта и головы.

— Ты не понимаешь, — начинает он, пот заливает его лицо, слюна и кровь из разбитого носа стекают по подбородку. — Она шлюха. Она сама попросила об этом. Что должен делать парень? — Я скрещиваю руки на груди. Меня всегда поражает, как они пытаются рассуждать. Дальше пойдут взятки.

— Я могу заплатить тебе, — говорит он, застонав от боли. — Сколько хочешь. Сколько бы они тебе ни платили, я могу дать тебе больше. — Я глубоко вдыхаю резкий запах меди и тела. Крови и страха. Это отвратительный запах, от которого я кривлю губы от отвращения. Оставив его мочиться, я подхожу к крану и дергаю за цепь. Ник поднимается на фут в воздух, и его крики, полные проклятий, эхом разносятся по всему складу.

Обойдя его спереди, я протягиваю руку и выбираю один из инструментов, разложенных на бархатном рулоне. Мой основной инструмент для такой работы — нож-скиннер. Я заточил лезвие до максимальной остроты, и он оснащен удобным крючком для кишок.

— Есть только одна вещь, которую ты можешь предложить мне, чтобы спасти свою жизнь.

— Все, что угодно. — Моча и кровь стекают с его ботинок, капая на пластик, как произведение абстрактного искусства. Я думаю о том, чтобы закрепить брезент.

Жестокая улыбка перекашивает мой рот, когда я смотрю ему в глаза.

— Я хочу вернуть свою семью, — говорю я ему. Смущенно вскинув брови, я добавляю: — Моего отца. Моих двоюродных братьев. Моего брата. Всех кровных родственников, которых Карпелла забрали с этой земли, верните обратно. — Он с трудом сглатывает, когда осознание проступает на его напряженных чертах.

— Ты Кросс. Проклятье. Надо было просто прикончить тебя вместе с остальными ирландскими ублюдками. — Он сплевывает на застеленный брезентом пол. — Это не имеет никакого отношения к Анжелике.

— О нет, Холтон передает тебе привет. — Я втыкаю острие ножа ему в живот и прокручиваю. — Но я согласился на эту работу ради забавы.

Когда я выдергиваю нож, часть его внутренностей вылетает вместе с ним.

В моих мыслях танцует балерина, и сладкий привкус ее крови наполняет мой рот. Я скриплю зубами от ее вторжения. Если мне придется провести здесь всю ночь, я вырежу ее из своей гребаной головы.

Когда его вопль стихает, он кашляет и захлебывается, едва не давясь собственной кровью и рвотой. Я отступаю назад в отвращении. Теперь, когда шок от неминуемой смерти прошел, он уже не умоляет о помощи. Можно приступать к делу.

Я вытираю его «грязь» с ножа.

— Поскольку сегодня твой день, я позволю тебе решить, с чего мы начнем. — Я указываю на его голову. — Мы можем начать сверху или снизу. — Я опускаюсь на корточки и разрезаю его штанину. — Для меня непринципиально откуда сдирать кожу.

Он пытается оттолкнуться, и я хватаюсь за его окровавленный ботинок.

— Значит, снизу. — Мое зрение темнеет. Красное пульсирует по краю.

Сердца и безумие

Виолетта

Дверной проем обрамляет тень громадной фигуры Люциана. Он принадлежит тьме, вытесняя весь утренний свет из комнаты. Склонив голову, он долго смотрит в пол, и это меня пугает.

Тревога разливается по моим венам. Я должна прислушаться к бешеному стуку своего сердца, к предупреждению, бьющему все сильнее с каждым шагом, который я делаю, приближаясь к нему.

Я останавливаюсь, и ледяные щупальцы обхватывают меня при виде этого зрелища.

Даже при слабом освещении я могу различить кровь, покрывающую его костюм. Белая рубашка от смокинга пропитана темно-красным, а кожа забрызгана свидетельствами жестокости. Его грудь вздымается от учащенного дыхания, руки сжаты в кулаки. На его рукаве — разрыв. Его волосы, обычно ухоженные, взъерошены.

Где Мэнникс?

Я могу только предположить, что босс отослал его. Но как, черт возьми, Мэнникс мог оставить Люциана в таком состоянии? И тут приходит поразительное, ужасающее осознание того, что для босса Ирландского синдиката в этом нет ничего необычного.

Безумец.

Я стою перед ним, как добыча перед хищником, и в моей груди раздается истошный крик.

— Люциан?

Низкий рык разносится по комнате и возвышается над приглушенной классической музыкой. Он вибрирует на моей коже. Я делаю шаг назад, и это небольшое движение привлекает его внимание. Голубое пламя его глаз устремляется на меня.

По коже пробегает колючая дрожь, волосы на затылке встают дыбом. Затаив дыхание, я делаю еще один крошечный шаг назад, и это происходит быстро.

Он выпрыгивает из дверного проема и сжимает мое горло своей огромной рукой.

Паника стискивает мои легкие. Я задыхаюсь и впиваюсь ногтями в его руку, в его татуированную кожу, пока он отталкивает меня к стене. Я прижимаюсь спиной к твердой поверхности, а глаза мои устремлены на прекрасное лицо дьявола, полное ярости и проклятия.

Когда его пальцы плотнее обхватывают мое горло, я бью ногой по стене, по его голеням, потом протягиваю руку и царапаю его руки и лицо. Он — сплошная месть и гнев, и мои удары бесполезно бьются о сталь.

Комната начинает темнеть по краям. Прежде чем меня затягивает под воду, в его глазах проступает подобие человечности. Его хватка на моем горле немного ослабевает, но только настолько, чтобы позволить прерывистому дыханию прорваться в мои легкие, прежде чем он оттащил меня от стены.

— Люциан… остановись…

Он тянет меня к столу и, смахнув с него содержимое яростным движением руки, прижимает меня спиной к дубовой поверхности. В его глазах загорается что-то дикое и первобытное, когда он прижимает меня к столу, его рука все еще обхватывает мое горло.

Я с трудом сглатываю, борясь с жгучей болью, давление невыносимо. Его горячий взгляд скользит по моему телу, обжигая кожу под одеждой. Темная дымка окутывает его черты. Он даже не здесь — его разум потерян, заперт в каком-то другом царстве пыток и боли.

Я набираю достаточно воздуха, чтобы сделать полный выдох. Облегчение бурлит в моих жилах.

Рука Люциана по-прежнему прикована к моему горлу, его жесткий взгляд устремлен на мое тело. Я остаюсь смертельно неподвижной. Засохшая кровь пропитала его рубашку и кожу. Он — дьявол, вырвавшийся прямо из недр ада, падший ангел, так преданно застывший перед телом, словно оно может спасти его от пламени, тянущегося вверх, чтобы утащить обратно под землю.

Он поднимает свободную руку и благоговейно прижимает грубые подушечки пальцев к моей ключице. Его прикосновение — огонь и сера, и я трепещу под его властью. Кончики его пальцев проходят по всей длине моей груди, исследуя изгибы груди, грудную клетку, живот. Он исследует мое тело, словно я редкое существо, какая-то мифическая богиня, которая его очаровала.

И он в ярости от этого.

Тревожный взгляд его потемневших глаз может содрать кожу с моих костей. На него наложено заклятие, и я боюсь пошевелиться, заговорить или даже вздохнуть, боясь нарушить транс и выпустить демона-убийцу.

Он сжимает в кулак пояс моих леггинсов и яростным, отчаянным движением срывает их с бедер. Холодный воздух ласкает мою плоть, когда его пылающий взгляд опускается на мою обнаженную кожу в столкновении огня и льда, вызывая во мне яростную дрожь.

— Buaireadh, — бормочет он по-ирландски, его голос звучит хрипло и напряженно. Слово вылетает из его рта со скрежетом, как обвинение.

Его ладонь ложится мне на бедро, и еще одна дрожь пробирает меня до глубины души. Я закрываю глаза от нежелательного жара и пустой боли внутри, когда он скользит рукой вверх, ощущая путь по моему бедру. Его пальцы касаются резинки моих стрингов, и, прежде чем я успеваю отпрянуть от этого навязчивого прикосновения, он издает резкое ругательство и хватает меня за рубашку.

Треск рикошетит по залу, усиливая крещендо музыки. Разорванная ткань падает в сторону, обнажая мою грудь, прикрытую лишь облегающим бюстгальтером. Затем его рука продолжает свой путь, медленно и мучительно исследуя мое тело по всем изгибам и впадинам.

Когда он переходит к моей шее, его отстраненный взгляд захватывает мой рот. Каждое нервное окончание вспыхивает от осознания того, что он проводит зубами по губам, и в этом голубом сиянии появляется хищный голод.

Под моим стремлением к сохранности внутри меня разгорается жажда и тоска.

Тревога бушует в моем сознании, побуждая меня оттолкнуть его. Бежать. Бежать. Сражаться. Но чем больше он прикасается ко мне, его руки переходят от безжалостности к уступчивости, тянут за стертые нити моего рассудка, чтобы распутать меня, тем больше другие неистовые и незаконные эмоции овладевают мной.

Я чувствую, как его желание напрягается и прижимается к моему бедру, и жидкий жар разливается по моим венам.

Я учащенно дышу, не в силах сдержать вздымающуюся грудь, и его рука опускается к шву лифчика, палец проникает под бретельку, унося меня с собой в то темное место.

— Люциан… — Я пытаюсь достучаться до него, и на этот раз он моргает.

Сквозь дымку, застилающую его мысли, прорывается осознание. Воспользовавшись хрупким моментом, я приподнимаюсь и осторожно прикасаюсь ладонью к его груди. Его сердце тяжело стучит, пульс бьется так сильно, что вибрация отдается во мне.

Я вдыхаю кровь, покрывающую его, и понимаю, насколько он потерян, насколько жестоким может стать ощущение его рук на мне, и пустота в моей груди жаждет вернуть его от края пропасти.

Когда он отводит взгляд, я провожу рукой по его напряженному бицепсу и спускаюсь к предплечью, стараясь не обращать внимания на грубую текстуру засохшей крови, затем просовываю руку под его ладонь на своей груди и переплетаю наши пальцы.

Осторожными и обдуманными движениями я прижимаюсь к нему, а другой рукой расстегиваю шнуровку на пуантах. Я снимаю их, позволяя леггинсам упасть на пол, а затем легко подаюсь вперед.

— Пойдем, — говорю я, каким-то образом сдерживая дрожь в голосе.

Он отступает назад, позволяя мне соскользнуть со стола. Я держу его пальцы между своими, пока веду его через танцевальный зал в коридор. Отсюда до моей комнаты по меньшей мере пять туалетов, и я направляю нас к ближайшему из них в конце коридора.

Я не включаю свет. Я оставляю нас в кромешной тьме, опасаясь, что яркий свет спровоцирует его. Честно говоря, я даже не уверена, что делаю и почему… но боль, засевшая в груди, не позволяет мне просто уйти от него в таком состоянии.

Отпустив на мгновение его руку, я открываю стеклянную дверь душа и включаю душ. Три современные душевые насадки зашипели, и я сунула руку под струи дождя, чтобы проверить температуру, разглядывая прожилки на каррарском мраморе.

Когда я поворачиваюсь лицом к Люциану, его остекленевший, отрешенный взгляд сбивает дыхание. Я подхожу к нему медленно, как олененок к волку. На его смокинге нет ни одного участка, которого бы не коснулась кровь. Я начинаю с верхней пуговицы, продвигаясь вниз, чтобы расстегнуть его рубашку.

Я никогда раньше не раздевала мужчин. Мои руки дрожат. Желудок подпрыгивает от ощущения свободного падения. Я в ужасе стою перед ним в лифчике и стрингах, такая уязвимая, но не уверена, что он вообще знает о моем присутствии.

Только поэтому мне хватает смелости расстегнуть застежку его брюк и опустить молнию.

Однако это не сексуальный вопрос, и я подкрепляю себя напоминанием об этом, когда встречаю отстраненный взгляд его глаз. С твердой решимостью я поднимаюсь на ноги и стягиваю его рубашку с плеч. Испачканная одежда спадает с его рук и падает на кафельный пол, обнажая шрамы и татуировки Люциана, накаченные мышцы его рук и торса.

Тепло липкой паутиной затягивает мою грудь, пока я спускаю штаны с его ног. По рассеянности он помогает мне снять его обувь, и вот он уже стоит передо мной в одних черных трусах-боксерках.

Сделав укрепляющий вдох, я делаю шаг в кабинку, и, лишь слегка коснувшись его руки, он следует за мной внутрь мраморного и стеклянного корпуса. Пар уже покрыл стекло и сгущает воздух вокруг нас, пока мы стоим под теплым дождем воды.

Мой взгляд падает на белую мраморную раковину, на ржаво-красный цвет и лужицы, которые стекают в сток. Горло болит, и я сглатываю боль, потянувшись за куском мыла.

На мои нервы обрушилось столько неприятностей. Я никогда не принимала душ с мужчиной. Никогда не мыла его. Никогда не стояла перед мужчиной полуголой, промокшей и напуганной. Хотя мы все еще скрыты нижним бельем, этот акт настолько интимный, настолько чувственный, что, когда я намыливаю его предплечье, в моей крови гудит живой ток.

Люциан наблюдает, как мои руки движутся вверх по его руке. Я намыливаю его плечи, слишком хорошо понимая, как ощущается его кожа под моими ногтями, как я прохожусь по царапинам. Замешкавшись, я делаю небольшую паузу, прежде чем провести мылом по его груди. Ощущение зажившего шрама, пересекающего его грудь, и чернил, едва скрывающих его, вызывает у меня спазмы в глубине живота.

Мои пальцы скользят по его груди, нежно прорисовывая чернильные линии, затем мой взгляд перемещается вверх, к тонкому шраму, рассекающему его подбородок. Не задумываясь, я скольжу рукой к его лицу, чтобы провести по этому любопытному шраму…

И что-то пробуждается внутри него. Дымка начинает рассеиваться, его мышцы напрягаются под моим прикосновением. Он перехватывает мое запястье, и его голубой эгейский взгляд устремляется на меня.

Мое сердце ударяется о грудную клетку, кровь грохочет в ушах.

Предупреждение громко звенит в маленьком промежутке воздуха между нами — перед тем, как он наносит удар. Гром гремит в его груди, его глаза затуманиваются, как во время бури, когда он хватает меня за руки и прижимает к мраморной стене.

Холод щиплет кожу, но я едва замечаю его на фоне огня, разгорающегося повсюду, куда устремлен его горячий взгляд. Я затаила дыхание, ожидая, что он скажет что-нибудь, что угодно, чтобы освободить меня от этого неизвестного лимба и того, что должно произойти.

Он напряженно молчит, пока его хватка на моих бицепсах ослабевает. Затем, с грубым прикосновением, на которое способен только мафиози, он проводит тыльной стороной своих забитых чернилами пальцев по чувствительной плоскости моего живота.

Дрожь пробирает меня до костей, а по плоти пробегают мурашки. Костяшки его пальцев тянутся вверх, пока его большой палец не задевает шов моего бюстгальтера. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чувствуя, как он нежно и в то же время жестко ласкает мою грудь, а затем его палец проскальзывает под бретелькой и зацепляет ее, стаскивая с моего плеча.

Он обнажает одну грудь, и все мое тело вспыхивает огнем.

Я стою среди ливня, проливного дождя, погружающего мое тело и душу на самый низкий уровень безнравственности и греховного искушения, и все из-за того, что эти голубые языки пламени сжигают мою кожу.

Возвышаясь надо мной, Люциан пропитывает каждую молекулу воздуха, делая невозможным ни один вдох, не пропитанный его пьянящим ароматом мужчины и одурманивающим одеколоном. Каждый шрам и дюйм испещренной чернилами кожи стоит передо мной как стена доминирующей силы.

Он придвигается ближе, его рот нависает над пульсом на моей шее, как у вампира, готового обнажить клыки. Его нога скользит между моими бедрами и упирается в чувствительное место соединения бедер, посылая пульсацию прямо к моему клитору.

Мыльная вода скользит по его плечам и капает на меня. Его рука обхватывает мою грудь, обрабатывая в пене мой напряженный сосок. По нервным окончаниям разливается жар, в сердцевине зарождается глубокая боль, и я закрываю глаза, чтобы не поддаться ее натиску.

Другая его рука скользит от моей талии к пояснице, где он просовывает пальцы под хлипкий материал моих стрингов. У меня перехватывает дыхание, он оттягивает резинку в сторону. Низкий гул, доносящийся из его горла, вибрирует во мне, и я падаю слишком быстро, безумие плотской потребности проносится по моему телу и уничтожает всякую логику.

Я едва успеваю положить руку на его пресс, как он отпускает мою грудь и запускает жестокие пальцы в мои волосы. Схватив мокрые пряди в кулак, он разворачивает меня и прижимает грудью к неумолимому мрамору. Он отпускает меня только для того, чтобы схватить мои руки и прижать ладони к стене, где он держит меня в плену, а мое тело опадает в такт его неровному дыханию.

Затем его рука оказывается в моих волосах, он оттягивает мою голову назад, обнажая шею, и впивается зубами в мое плечо, вызывая у меня горловой стон.

— Ты так легко сдаешься? — Сердитый тенор его голоса останавливает мое дыхание.

Я не знаю, как ответить — оскорбленная тем, что он назвал меня легкодоступной; раненная его отказом.

Я в ярости от того, что позволила себе так легкомысленно попасть в руки человека, который всего за ночь до этого связал меня в винном погребе, чтобы унизить.

— Ты напал на меня, — наконец говорю я, жарко дыша на стену. — Я пыталась помочь тебе.

Он опускает свой рот к мочке моего уха.

— Соблазнив меня?

— Я не… — Я замираю, раздраженная своей оборонительной позицией. Пусть он думает обо мне что хочет, какая разница? Речь идет о выживании, а не о том, чтобы показаться слабой.

— Мы используем то, что есть в нашем арсенале, верно? Я что, должна была позволить тебе задушить меня? — Он издает невеселый звук.

— Может, тебя это завело, — обвиняет он. — Может, тебе нравится грубость. Ты была мокрая, когда впилась в мою руку своей киской.

При этих грубых словах он берется за заднюю часть моих стрингов и высоко задирает их между ягодицами, заставляя мокрый материал спереди тереться о клитор. Против воли я издаю хныканье от эротических ощущений.

Его рык прокатывается по моей коже, прежде чем он оттягивает стринги от моей попки и прижимает палец к моему входу.

— Думаю, твоя маленькая киска так и просится на осмотр, — говорит он, его пальцы замирают, дразня мои складочки.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать стон, отказываясь позволить своему телу снова ответить ему. В подвале он обвинил меня в том, что я не девственница, пригрозив подтвердить это, и, если я просто позволю ему войти в меня сейчас, все эти дебаты закончатся.

Он проводит подушечками пальцев по моим скользким губам.

— Блядь, — хрипло произносит он.

Я чувствую, как дрожит его тело, как он сдерживается, когда его пальцы скользят между моих губ. Непроизвольно мои бедра откидываются назад, и я встречаюсь взглядом с твердым свидетельством его возбуждения.

Я улыбаюсь под струями воды.

— По-моему, тебе нелегко даются твои методы исследования.

— Заткнись. — Его приказ пробивает воздух между нами. Его рот прижимается к стыку между моей шеей и плечом, зубы яростно скребут по коже, прежде чем он убирает руку.

Ощущение холода и пустоты оставляет меня бездыханной.

С тяжелым стоном он прижимается грудью к моей спине и засовывает свой твердый член между моих ягодиц, загоняя нужную боль еще глубже.

— Если ты позволишь мне войти в тебя, я уничтожу тебя и буду наслаждаться этим.

О, Боже.

Его руки покидают мои волосы и тело и приземляются на мраморную стену по обе стороны от моей головы, заключая меня в клетку.

Он больше не прикасается ни к одной части моего тела, но искушение либо продвинуться вперед, либо оттолкнуть меня вибрирует. Смелость прямо здесь…

Уничтожь меня.

Я зажмуриваю глаза и вжимаюсь в стену, сохраняя решимость и позволяя горячей струе воды усилить ожог.

Не говоря больше ни слова, он отталкивается от стены и выходит из душа. Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть. Я слышу его торопливые движения при собирании одежды, затем хлопает дверь. Захлопывается.

Мышцы слишком ослабли, чтобы удержать меня на ногах, и я опускаюсь на пол в душевой, ощущая непонятную смесь облегчения и тоски, сковывающую мое тело. Стук моего сердца ощущается в следе, оставленном его зубами, — доказательстве того, что между нами произошло.

Гвозди и Пируэты

Люциан

После трех сильных движений вдоль члена по телу пробегает дрожь, когда я сталкиваюсь с влажным полотенцем.

— Черт! — Я кончаю с такой силой, что у меня болят яйца, и я упираюсь рукой в стену, чтобы успокоиться, голова у меня легкая и мучительная. — Блядь…

Похоже, это предел моего словарного запаса, когда речь идет об этой девушке. Отвращение к себе сжимает живот, когда я сворачиваю полотенце и бросаю его на пол в кабинете, а глаза следят за ее передвижениями по дому.

Не отрывая взгляда от экрана телефона, я обхватываю пальцами край стола, мои сосуды напрягаются и лопаются от неудовлетворенного желания, бурлящего в моей крови.

То, что произошло в душе, не должно было случиться.

Я почти потерял контроль.

Я никогда не теряю контроль.

Перед моим пульсирующим взором промелькнули сцены разодранного и изуродованного тела Ника Карпелла. В какой-то момент во время работы я потерял чувство реальности — меня поглотила бездна шелковистых темных волос и больших, призрачных янтарных глаз. Пока я пытался вычеркнуть из памяти ее манящий образ, боль и возмездие Ника обрели самостоятельную жизнь.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как зачесалась челюсть.

Я не могу убежать от нее. Она смыла кровь с моего тела, словно пытаясь очистить мою душу от грязи. Она пыталась прикоснуться к моему шраму… и вот что вползло внутрь. Глубоко.

Я взвизгнул.

Она закутана в полотенце, волосы влажные и прилипли к плечам. Те самые плечи и кожа, которые я едва не прорвал зубами. Когда она скрылась в спальне, я закрываю приложение безопасности на своем телефоне.

Я наполняю стакан бурбоном и выпиваю его одним глотком, приветствуя мгновенное жжение в груди. Затем я сажусь в кожаное кресло, слишком потрясенный и все еще слишком искушенный, чтобы уйти, боясь приблизиться к ее комнате.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрю на тени, очерчивающие потолок, и ненависть к себе разгоняет остатки адреналина в моих венах. Если бы она не остановила меня и не вытащила из этого мрачного места, я бы, наверное, задушил ее до смерти.

И я не знаю, что хуже: то, что я потерял бы своего союзника и средство мести, или гнилостная боль, которая зарождается в моей груди при мысли о том, что я больше никогда не увижу ее прекрасное лицо.

Может, если я трахну ее, то смогу выкинуть эту безумную навязчивую идею из головы.

И все же я почему-то знаю, что этого будет недостаточно.

Я не должен был приводить ее сюда.

Переговоры о свадьбе ведутся в одном из ночных клубов Карпелла.

Атмосфера здесь плотная, даже днем, а воздух пахнет машиной эмо-парня и стриптизершами. Парень рядом со мной попыхивает сигаретой, поясняя предыдущее наблюдение.

Его зовут Дэмарко. Его репутация в преступном мире печально известна. По слухам, он лучший боец на ножах в преступной семье Карпелла, и это единственный Карпелла, о котором я могу по-настоящему беспокоиться.

Я сижу за стеклянным столом, а мои мысли заняты вопросом, зачем этим ублюдкам иметь что-то настолько бьющееся и способное отрезать части тела в их комнате для совещаний, где, скорее всего, встречи чаще всего сопровождаются насилием.

Я был так близко к этим Карпелла с тех пор, как они ворвались в мой дом и оставили на мне клеймо. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы остаться на месте, а не воспользоваться дурацким стеклянным столом и не отрубить им всем головы.

Я чувствую жжение глаз Сальваторе на своем лице, но пока не могу признать его присутствие. Его брат, дон Лафамилья, Карлос, сидит напротив меня, а его подчиненный Рамиро — справа от него. Сын Карлоса, Ренц, сидит слева от него. Он следующий в очереди на трон, и у него тоже довольно смертоносная репутация. Его консильери — Сальваторе, брат, который обворовывал его и его организацию, и он самый потный Карпелла в этой комнате.

Я бросаю взгляд на бинт, обматывающий руку Сальваторе, и ухмыляюсь. Он должен беспокоиться о том, что потеряет гораздо более важную часть тела, если переговоры пойдут плохо, и он покажет своему брату, какая он крыса.

— Я понимаю, что контракт уже согласован, — говорит Карлос, — но меня не поставили в известность заранее и не попросили дать свое благословение, а это довольно бесцеремонно. Так что теперь вы можете понять мою нерешительность.

Карлос ныряет в самую гущу этой встречи. Он сцепил пальцы, уставившись на меня пустыми глазами. Очевидно, Сальваторе не поставил брата в известность о том, что его дочь сейчас живет под моей крышей, иначе начало его речи пошло бы совсем по-другому.

— История наших семей делает этот союз… сомнительным, — продолжает дон, — независимо от того, насколько мой брат топит за истинную любовь своей дочери.

Последние слова он произносит с отвращением, сморщив нос, как будто слова плохо пахнут из его рта.

Настоящая любовь. В тот момент я решил, что Сальваторе должен использовать ее, чтобы переубедить брата. Сейчас я стараюсь не представлять его дочь мокрой и полуголой в моем душе.

— Сердцу не прикажешь, — говорю я, подавшись вперед в кресле.

Карлос насмешливо вздыхает, переключая внимание на брата, а затем снова прищуривает на меня глаза-бусинки.

— Да, так я слышал.

Дэмарко затягивается с большей силой, чем нужно.

— Да, и это не имеет никакого отношения к тому, какая Виолетта горячая штучка, и к тому, что ты хочешь буквально застолбить за собой право на ее сладкую киску.

Я скрежещу зубами от его неуважительной оценки собственной кузины. Я физически расслабляю мышцы, чтобы ослабить сковавшее меня напряжение. Пусть лучше они думают, что я руководствуюсь жадностью и сексом, чем местью.

Моя реакция должна понравиться дону. Любой состоявшийся мужчина с претензиями на мафиози ударил бы другого за гораздо меньшее.

По правде говоря, я был еще мальчишкой, когда закончилась вражда. Карлосу нужно поверить, что я либо слишком молод, чтобы помнить все подробности, либо слишком влюблен, чтобы таить обиду столько лет. Конечно, при должном стимуле любого мужчину можно купить, а на столе — сладкая киска.

Кроме того, я единственный Кросс, оставшийся в Пустоши.

Чего ему бояться восстания одного одинокого Кросса?

Надуманно вздохнув, Карлос говорит:

— Сердце… как бы то ни было, мы возлагали большие надежды на Виолетту. Это не очень хорошая сделка.

Мой взгляд перехватывает Сальваторе. Он прочищает горло и впервые заговаривает.

— Она моя дочь, Карлос. Я имею право решать, за кого она выйдет замуж. — Дон беззлобно смеется.

— У тебя мертвая жена, мертвый сын и мятежная, никчемная дочь, единственная перспектива которой — удачно выйти замуж. У тебя ничего нет, поэтому ты не имеешь права голоса. — Он прикрывает рот рукой, его темные глаза возвращаются ко мне и буравят мой костюм от Hermès. — Кроме того, я думаю, что ты, брат, прежде всего будешь против этого союза.

Сальваторе напрягается от оскорбления брата. Его негодующий взгляд переходит на меня, и я с вызовом поднимаю бровь. Что для него важнее: его гордость или его жизнь?

— Я смирился с прошлым, — говорит Сальваторе, опуская под стол руку с отсутствующим пальцем. — Люциан — хороший муж для моей дочери. Это все, что имеет значение.

Карлос ворчит, похоже, не убежденный.

Подозрительное чувство закрадывается в мою душу, ползет по позвоночнику. Неделю назад о девочке в семье даже не думали. Ее бросили в танцевальном коллективе и практически забыли. Мой интерес разжег его любопытство и внезапное желание, чтобы его племянница удачно вышла замуж.

Эти переговоры похожи на хождение по натянутому канату, сделанному из колючей проволоки с зажженным фитилем на одном конце.

— К черту все это, — говорит Дэмарко, поворачиваясь в мою сторону. Он показывает на меня пальцем. — Она не твоя, чтобы брать или требовать. — Его разъяренный взгляд переходит на Карлоса. — У нас был уговор.

Карлос усмехается.

— Успокойся, парень. Я уже говорил тебе, что ты не можешь жениться на своей кузине.

Он насмехается.

— По браку, а не по крови.

Ренц бросает на него смертоносный взгляд и говорит:

— В семье все по крови. — Затем он бормочет что-то по-итальянски, отстраняя Дэмарко.

Вызывающе покачав головой, Дэмарко говорит:

— Черт, что я хочу сделать с этой сладкой киской… — Он облизывает губы, посылая мне знакомую ухмылку. — Вот что я тебе скажу, Кросс. Я позволю тебе забрать ее, когда закончу. Как насчет таких условий?

Все происходит быстро. Я вскакиваю со своего места и хватаюсь за дешевый галстук Дэмарко. Я тащу его через стол прямо на свой кулак. Солдаты, стоящие по всему залу, спускаются вниз и так же быстро разнимают нас.

— Ты кусок ирландского дерьма. — Дэмарко дотрагивается до крови, размазанной по его рту, и сплевывает. — Я тебя сейчас выпотрошу…

— Хватит! — рычит Карлос. — Все, сядьте, мать вашу. Сейчас же.

Не сводя взгляда с Дэмарко, я заправляю галстук в пиджак и усаживаюсь на свое место.

Дэмарко вырывает свою руку из рук солдата и, бросив на меня последний взгляд, выходит из комнаты.

Я смотрю на Сальваторе, который молчал на протяжении всей перепалки. Его темные брови сошлись над прищуренными любопытными глазами, и я понимаю, как должен быть воспринят мой поступок.

Ревность.

Одержимость.

Грубый смех привлекает мое внимание к Карлосу.

— Никогда не оскорбляй чужую киску, да? — Он снова смеется, остальные его дружки присоединяются.

Я прочищаю горло.

— Полагаю, это означает, что мы достигли взаимопонимания. — Смех резко прекращается. — Вполне справедливо, — продолжаю я, поднимая подбородок. — Что я могу сделать, чтобы убедить организацию в моих добрых намерениях в отношении Виолетты? — Впервые ее имя вылетело из моих уст, и оно оставляет липкий осадок на языке, как будто я никогда не смогу его вырвать. В комнате слишком много ее имени, стены давят.

Губы дона расплываются в зловещей улыбке. Он получил от меня то, что хотел.

— У меня есть для тебя работа, — туманно говорит он. — Ходят слухи, что ты уже не просто сирота, писающий на улицах, что ты сделать себе имя.

Мои плечи напрягаются, а руки сжимаются в кулаки под столом от того, что он использует слово «сирота». Я тут же разжимаю пальцы, чтобы снять напряжение. Он проверяет меня, задевает чувствительный нерв, чтобы получить реакцию.

Я выдерживаю его взгляд.

— Что за работа? — Он высунул язык, чтобы смочить губы, как змея, почуявшая добычу.

— Одного из моих конкурентов нужно опустить на несколько ступенек, напомнить ему, с кем он возится. Тогда мы сможем договориться о том, чтобы ты соединился с нашей Виолеттой.

Я поджимаю губы, понимая, что в этой работе не будет ничего легкого.

Но я сделал свой выбор. Я сделаю то, что должно быть сделано.

— Расскажи мне подробности.

Нора упирается руками в широкие бедра, глядя на расставленные на обеденном столе блюда ирландской кухни.

— Я приложила немало усилий, чтобы приготовить это блюдо.

Я поправляю галстук, стараясь не обращать внимания на боль в горле и злость, закипающую под кожей.

— Тельма приложила немало усилий, — поправляю я ее. — Ты не повар.

Она вздрагивает от моего обвинительного тона.

— Я все организовала, Люциан. Я позаботилась о том, чтобы все твои любимые блюда были приготовлены.

— Я не просил тебя об этом, — говорю я ей, мой тон окончательный.

— Mo mhac. — Она хмурится. — Мы должны праздновать по нашим обычаям.

— Эти обычаи умерли вместе с моей семьей. Выбрось и мои. — Тяжелые зеленые глаза смотрят на меня с жалостью, но она не пытается убеждать меня дальше.

— Ну, тогда больше для нас. — Она кивает Кристоффу и Леви. — Скажи тому, что с девушкой, чтобы он привел ее на ужин.

Мой позвоночник напрягается.

— Она сегодня ужинает в своей комнате. — Несколько секунд молчания, затем:

— Конечно. Я пошлю ей всё наверх.

— Не нужно. — Я беру со стола тарелку и накладываю в нее по ложечке каждого блюда.

Ее глаза с любопытством сужаются, но она не настаивает на своем. Она щелкает пальцами Кристоффу и Леви.

— Мальчики, ешьте.

Они смотрят на меня в поисках указаний, и я киваю. Они двигаются к столу и наполняют свои тарелки.

Лучше бы они были заняты. С той самой ночи, когда был маскарад, Виолетта пыталась то ли соблазнить меня, то ли испытать. Она расхаживает в крошечных шортиках и бандо — как она их называет — на глазах у меня и моих мужчин. Вчера я чуть не вырезал Кристоффу глаза ножом, когда обнаружил, что он наблюдает за ее занятиями йогой в комнате в саду.

В ответ на это я намеренно пригрозил всем моим мужчинам, чтобы они не смотрели на нее, а особенно не трогали ее.

Сегодня вечером я четко объясню ей, как должен вести себя жених мафиози.

Я поднимаюсь по лестнице перепрыгивая по двое ступеньки, беспокойство бурлит в моей крови. Когда я добираюсь до ее двери, я посылаю Мэнникса прочь, сильно вздернув подбородок. Я не стучусь, а вхожу, чтобы застать ее за чтением в уголке у окна.

Она приветствует меня ленивым взглядом, а затем снова сосредотачивается на своей книге. Ярость впивается в мои нервы своими зазубренными зубами от того, что она отмахнулась от меня, и от ее очевидного отсутствия страха.

Это из-за того, что произошло в душе. Она считает, что обнаружила во мне какую-то слабость, уязвимость, и думает, что если продолжит тянуть по швам, то я распутаюсь. И под ней окажется ее прекрасный принц. Покорное существо, погребенное под болью и сердечной болью, которое только и ждет, чтобы его исправили.

Здесь нет никакого прекрасного принца. Если она будет продолжать давить на меня и искушать, то найдет зверя, который будет ждать и желать.

Я поставил тарелку на дубовый комод.

— Обычно Нора доставляет мне еду, — говорит она, перелистывая страницу.

Я откидываю голову в сторону, разминая шею, чтобы снять напряжение. Затем прохожу к открытой гостиной и окидываю взглядом пространство.

— Мы так и не обсудили вопрос о твоем наказании, — говорю я, поднимая угол одеяла, которое было подозрительно накинутого на торцевой столик.

С периферии я вижу, как книга опускается к ней на колени.

— Подожди…

Под одеялом лежит радио Норы из танцевального зала, то самое, которым я запретил ей пользоваться. Ни там, ни где-либо еще.

Я отбрасываю одеяло в сторону и поворачиваюсь к ней.

— Или ты думала, что я забыл? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

Она откидывает свои длинные темные волосы на одно плечо, раздражающе отвлекаясь.

— Я знала, что ты не забыл.

— Ты забыла, что я запретил тебе танцевать? — Поднявшись на ноги, она смотрит на меня с застывшими чертами лица.

— Запретил? Ты запретил мне? Сейчас не восемнадцатый век, и ты не мой папа.

Кривая ухмылка переполняет мой рот. Я медленно подхожу к ней.

— Нет, я не твой папа. — Ее сладкий аромат проникает в мои чувства, вызывая бунт в моей нервной системе. — Ты можешь ослушаться отца. Ты не можешь ослушаться меня.

Мой взгляд падает на ее шею, туда, где бешено трепещет точка пульса. На ее коже видны синяки от моих укусов, и желание впиться в нее зубами подтачивает мой рассудок.

— Я просто слушаю невинную музыку, — говорит она, ее голос такой низкий и нежный, пытаясь успокоить меня.

Не в силах удержаться от прикосновения, я зажимаю между пальцами пучок ее волос.

— А твой гардероб… — мой взгляд пробегает по ее крошечной майке и шортам, — это просто невинная одежда?

Убежденность пересекает ее тонкие черты.

— Я подумала, что это единственный способ удержать тебя от срывания с меня рубашек.

Под моей кожей разгорается пламя, смелость в ее словах — вызов чудовищу.

Отпустив ее волосы, я придвигаюсь ближе и опускаю рот к ее уху.

— Осторожно, Кайлин Биг. Соблазни дьявола и получишь рога.

Когда я отстраняюсь, в ее янтарных глазах мелькает понимание: винный погреб — не такое уж далекое воспоминание.

— В присутствии моих людей ты должна одеваться подобающим образом, — говорю я ей. — Если тебе нравится кровь и резня, то, конечно, можешь ходить полуголой.

Ее грудь вздымается и опускается от тяжелого дыхания, глаза пылают.

— Почему тебя волнует, как я буду одеваться перед кем-то?

— Потому что, согласно контракту, ты моя, — говорю я, не обращая внимания. — Твое тело принадлежит мне. Никто не имеет на него права. — Я поворачиваюсь к радио. — Мужчины лишались частей тела просто за то, что слишком долго смотрели на чужую собственность.

— Невероятно, — пробормотала она. — Неандертальцы и их собственничество. Эта помолвка — сплошной фарс. Ты просто не хочешь, чтобы твое эго было задето.

Ее ледяные слова — это холодный сквозняк, гасящий пламя. По сути, ее утверждение верно. Любого мужчину, который осмелится прикоснуться к тому, что принадлежит мне, ждет удаление яиц. Болезненное. Таков образ жизни; чтобы никто не смог пустить мне пулю в лоб и забрать то, что я построил.

Но между мафиозной бравадой зажато какое-то зерно, которое настойчиво трется об меня, царапая поверхность, чтобы обнажить другую правду.

Не обращая внимания на раздражение, я нажимаю кнопку на радио. Мягкие ноты фортепиано плывут по комнате, легкие пальцы гладят мою разгоряченную кожу.

Стоя к ней спиной, я слушаю музыку, представляя, как она танцует здесь, в этой комнате, ночью, ее тело изящно и соблазнительно, бросая мне вызов в своей собственной вызывающей манере.

Напряжение сгущается в воздухе, чем дольше я молчу. Атмосфера наполняется треском от осознания того, что ее ждет наказание.

Она сама нарушает тишину.

— Ничего не может быть мучительнее этого, — бормочет она.

Когда я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом, мои черты лица сходятся в замешательстве.

— Объясни.

— Мне надоело буквально танцевать вокруг тебя, — говорит она, скрещивая руки на груди. — Я бы предпочла, чтобы ты сделал то, ради чего пришел сюда, сорвал пластырь или… — Она осекается, теряя самообладание. — Хватит угрожать. Если мы собираемся что-то сказать друг другу, то это должно быть что-то глубокое.

— Что-то глубокое…

— Иначе мы просто теряем время, а время ограничено, Люциан.

Негромкий смешок вырывается на свободу, и я ничего не могу с этим поделать. Она внезапно отступает назад, как будто звук пугает ее.

— Ты говоришь так, будто тебе столько лет, будто у тебя мало времени. — Она поднимает подбородок, мягкие волосы рассыпаются по ее голым плечам и сжимают мою грудь.

— Мне все равно, девятнадцать мне или девяносто. Я не хочу терять ни секунды своей жизни.

— Хм… — Я издаю звук понимания. — Это потому, что ты считаешь, что нашла свою страсть в жизни.

Короткий взгляд на ее босые ноги выдают ее мысли. Она встречает мой взгляд.

— Да. Я знала это с первого дня, когда начала танцевать. — Я начинаю двигаться к ней, но останавливаюсь на небольшом расстоянии, когда мои легкие обжигает ее сладкий аромат.

— Хочешь услышать что-то правдивое? — На ее нерешительный кивок я отвечаю: — То, что ты дрожала от моих прикосновений в винном погребе, говорит о том, что ты не открыла для себя ни капли настоящей страсти.

Она пытается выдержать мой взгляд, но колеблется, и жесткая мышцы вдоль ее горла отдает в моей крови, как бурбон. Когда она опускает глаза к полу, я испускаю насмешливый вздох.

— Тебе нечего сказать на это?

— Полагаю, тогда ты меня всему этому научишь, — говорит она, найдя в себе мужество снова посмотреть на меня. Эти смертоносные янтарные глаза колют меня, как лезвие, нацеленное на искушение, настолько острое, что мое тело жаждет показать ей это прямо сейчас.

— Я не учитель, девочка.

— Как показал тот тревожный инцидент с отсутствием душа.

— Осторожно, — предупреждаю я, сокращая расстояние между нами, — осознанный мужчина не может игнорировать вызов.

Мой взгляд опускается к ее груди, к обтягивающему маленькому топу и очертаниям твердых сосков. Когда я поднимаюсь, чтобы установить зрительный контакт, мой рот искривляется в понимающей ухмылке.

Она облизывает губы, затягивая меня в свою паутину и разрывая между нами путы.

— Ты не просто сумасшедший, — говорит она. — Ты садист.

— И ты переступаешь черту. — В ее решимости проглядывает жилка осторожности.

— Ты хочешь пытать меня, наказывать меня. Ты хочешь, чтобы я страдала, потому что моя семья причинила тебе страдания. И почему-то ожидаешь, что я буду сидеть здесь и принимать это.

Я закрываю рот рукой, стискивая челюсть.

— О каких еще глубоких вещах думает твой мозг? — Я призываю ее продолжать.

— Ты хочешь убить моего отца. — Мои брови взлетают вверх от ее прямоты.

— Нет.

— Ты хочешь убить моего дядю, дона. — Я отвечаю ей откровенностью на откровенность.

— Да. — Ее дыхание сбивается.

— Что бы они ни сделали, я не могу участвовать в уничтожении своей семьи, но что, если у тебя есть другой способ отомстить, не убивая их и не женившись на мне?

— Я бы сказал, что ты пытаешься заключить сделку с дьяволом. — Я сжимаю ее запястье, притягивая к себе. — А тот, кто торгуется, обычно проигрывает.

— Отпусти меня.

— Я не могу этого сделать, Кайлин Биг, ты умоляла наказать тебя. — Темные ноты фортепиано кружатся вокруг нас, и я сжимаю ее талию. — Ты не можешь отказаться от своей единственной настоящей страсти, поэтому я не позволю тебе этого сделать.

Я покачиваю ее тело в знойном ритме, чувствуя, как учащается ее пульс под моей ладонью.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты показала мне, какая ты страстная, — говорю я, выворачивая ее из объятий. — Я отказываюсь считать, что мне не хватает милосердия.

Я сажусь на мягкую скамью и упираюсь локтями в колени, не сводя с нее взгляда. Эти крошечные шортики — дерзость, ее сексуальная обнаженная кожа — дразнилка. Просто стоя здесь, как она есть, она провоцирует меня.

— Мне следует надеть что-нибудь более подходящее, — говорит она.

— Я сорву это. — Ее грудь вздымается, в глазах вспыхивает вызывающий огонь.

— Ты требуешь пуанты?

Какой сложный вопрос. То, что я хочу потребовать от нее, противоречит каждой клеточке моей крови.

— Ты медлишь.

После долгой паузы, когда она закрывает глаза, чтобы отгородиться от мира и отвлекающих факторов, она поднимает ногу в изящной позе, вытянув руку над головой. Я наблюдаю за тем, как она переходит от одной позы в другую, ее тело легкое и грациозное, и это сразу же становится бальзамом на мои измученные нервы.

Ее волосы развеваются по плечам, когда она кружится, ее тело превращается в мягкое, туманное пятно, и я замираю. Я втянут в ее орбиту, ее гравитация — моя собственная сила. Когда она выгибается, растягивая свое нежное тело, во мне просыпается безумное желание. Что-то такое темное и развратное пульсирует в моих венах, потребность прикоснуться к ней и исказить ее по-своему, по развратному.

Музыка заканчивается, и ее движения замирают. Она смотрит на меня сквозь спутанные волосы. Она — огонь, лед и неистовая красота.

И все равно я хочу большего.

Я протягиваю руку и снова запускаю трек. Затем встаю, быстро закатываю рукава и приближаюсь к ней. Я останавливаюсь в нескольких сантиметрах от нее, смотрю в ее сияющее лицо и беру ее за шею, сжимая ее пальцами.

— Все твои разговоры о страсти, — говорю я срывающимся голосом, — и все же это то, что ты мне даешь. Какое-то отрепетированное дерьмо, которое не вдохновит и бомжа на обочине.

Она дрожит в моих руках — от страха или гнева, не знаю, но это разжигает аппетит монстра, и я едва сдерживаюсь, чтобы не впиться в ее губы своими.

— Покажи мне свою страсть, — приказываю я. — Я хочу попробовать на вкус то необъяснимое, без чего, по твоим словам, ты не можешь жить. Заставь меня поверить в это, Кайлин Биг, иначе я обрушу на тебя страстное наказание, которое, обещаю, ты будешь молиться, чтобы не пережить.

Я грубо отпускаю ее, позволяя ей вырваться, и она, спотыкаясь, отступает от меня.

Опустившись на подушку, я разминаю шею, прорабатывая напряженные мышцы.

— Сначала.

Дыхание распирает ее легкие, и она выпрямляется в позу.

— Никакой рутины, — приказываю я.

Она опускает руку. В этот момент наши взгляды встречаются, легкий кончик губ выдает мое удовольствие от ее беды, и она, не в силах сопротивляться, сгибает пальцы.

Мой чертов член становится твердым и ноющим, и я почти хватаю его через брюки, только чтобы ослабить давление. Ее страдания — сильнейший афродизиак, вливающийся в мою кровь, и заставляющий меня сходить с ума от потребности.

Если она переживет эту ночь, то я, возможно, нет.

С новой силой она поднимает подбородок и сгибается в талии. Она дважды кружит в воздухе, и ее движения становятся более грубыми и интенсивными. Она эротично вращает бедрами, прикасаясь к своему телу развратными, чувственными способами.

Моя челюсть сжимается, задние зубы стиснуты так сильно, я уверен, что они треснут.

Она делает мягкие ноты фортепиано своими, подстраивая темп под свой знойный ритм, владея звуком, чтобы наполнить воздух плотским сексом и властью.

Это почти вульгарно, ее смелые и бунтарские движения, которые являются чистым, снисходительным возбуждением. И танец был бы признан вульгарным любым из ее инструкторов, я уверен… Но это все для меня, и я чуть ли не из кожи вон лезу.

Ноты затихают, оставляя ее на коленях и задыхающейся от напряжения.

Я провожу рукой по губам, понимая, что теперь этого никогда не будет достаточно. Я мазохист, который близок к тому, чтобы умолять ее продолжать заставлять меня страдать.

— Сначала.

Она вглядывается в меня, ее черты лица напряжены.

— Что? Это было недостаточно страстно для тебя? — То, как грубое слово скатывается с ее маленького язычка, такое манящее, подстегивает мою кровь, как наркотик.

— Я скажу, когда будет достаточно. — Я нажимаю кнопку «Play», и песня начинается сначала. Я ставлю ее на повтор.

Поднявшись на ноги, она выглядит почти побежденной, но я знаю, что это не так. Воспоминания о ней в душе — эти возбуждающие стоны; ощущение ее мокрых пальцев — в ней таится темное существо, которое пытается вырваться на свободу, и я хочу его спровоцировать.

Когда она начинает двигаться, я опускаюсь на сиденье, устраиваясь поудобнее.

Мы проделываем эту процедуру часами.

Каждый раз, когда музыка останавливается и тут же начинается снова, она не спрашивает, а легко переходит к новому танцу, каждый раз меняя его. Иногда он медленный и чувственный. Иногда — быстрый и яростный. Но каждый раз это новый танец, который она создает для меня.

Ее кожа блестит от пота, волосы всклокочены, и я представляю себе, как она дрожит подо мной в момент разрядки — грань между пыткой и наслаждением тонкая завеса. Ее мышцы слабы, тело истощено, и когда она пытается сохранить позу, то падает на колени.

До сих пор ей каждый раз удавалось поднять себя.

Я наклоняюсь вперед, прикрывая рот рукой.

Я раз за разом срывался, и, если мне придется нести ее, боюсь, я не смогу остановить себя от того, чтобы взять ее в самом слабом состоянии.

— Вставай, — приказываю я.

Упираясь руками в мраморный пол, она задыхается.

— Я не могу.

Она пытается ползти, и я встаю, чтобы встретить ее на полпути. Она падает на пол, раскинув конечности, падшим ангелом у моих ног.

Я отпускаю яростное проклятие, мой контроль над собой и без того напряжен до предела. Я опускаюсь на корточки и смотрю на ее покрытое пятнами лицо. Даже в худшем состоянии она самая прекрасная из всех, кого я когда-либо видел, — насмешливое искушение, созданное только для меня.

С покорным стоном я игнорирую болезненную эрекцию, скованную трусами, и закидываю ее слабую руку вокруг своей шеи. Ее кожа раскраснелась и горячая на ощупь. Я прижимаю ее стройное тело к своей груди и поднимаюсь на ноги.

Она издает недовольный звук, когда я несу ее к кровати. Но я, как обжора, стою перед матрасом дольше, чем нужно, смакуя ощущение ее тела, прижатого к моему, прежде чем уложить ее на пуховое одеяло.

Я иду в ванную и наполняю стакан водой из-под крана. Когда я возвращаюсь в комнату, воздух вырывается из моих легких. Вид ее на кровати возбуждает все плотские желания.

Я не милосерден. Я мог бы задушить ее в этой постели с тем же успехом, что и трахнуть, и потребность потакать обоим желаниям подталкивает меня к краю, где я обхватываю ее за шею и притягиваю к себе ее безвольное тело.

Взгляд тяжелеет, веки приоткрываются, рот приоткрывается. Мой враг практически повержен, и я могу пережать ей дыхательное горло и положить конец своим мучениям.

«Tá éad orm an cupán seo chun do liopaí a bhlaiseadh». Я завидую этой чаше, что она пробует твои губы.

Я не уверен, думаю ли я об этом или говорю вслух, когда поднимаю стакан к ее рту.

— Пей. — Она кашляет, но вскоре проглатывает воду.

Я опускаю стакан и позволяю ей опуститься на кровать, не отрывая взгляда от ее лица, а сам провожу рукой по волосам, нервы у меня уже порядком потрепаны.

Увидимся завтра вечером, Кайлин Биг.

Цветы и Пули

Виолетта

Ночи слились воедино, как копия Моне, написанная кровью.

Искусство и боль.

Страсть и провокация.

Моя жизнь забрызгана самыми темными масляными красками. Цвета синяков. Оттенки опасных татуировок. Обесцвечивание желания.

Отметины. Раны. Разбитая кожа.

Кресты. Черепа. Кости.

Люциан стоит в моей комнате, как часовой, мой тюремщик с ключом наперевес.

Поначалу я с ужасом ждала ночи, ждала, когда он придет в мою комнату. Каждый вечер, как по часам, он стучал в дверь и входил. Садился на скамейку. Приказывал мне танцевать.

И я танцевала. Я освобождала свой разум, прежде чем двигаться под музыку, совершенствовалась, каждый шаг был спонтанным и подпитывался только моей страстью. Я верила, что если докажу ему, насколько я предана своему таланту, что я не позволю ему сломать меня, то в конце концов выиграю.

Но какова награда?

Посещение танцевального коллектива? Я вообще еще в нем состою? Смогу ли я вернуться к той жизни после всего?

Моя свобода? Выход из этого вынужденного брака? Мысль о том, что я уеду и больше никогда не увижу Люциана, по какой-то необъяснимой причине заставляет меня чувствовать себя плохо. Он впился в мою кожу, как рак.

Токсичный. Опасный. Поглощающий.

Я знаю, что это опасно, что это рискованно, но, как если бы я заставила себя проглотить лекарство, которое сделает меня еще более больной, прежде чем начнется исцеление, я уже впустила его тьму внутрь, и мне нужно лекарство.

Если я когда-нибудь выберусь из этой темной временной петли, мне нужно ответить на вопрос о нас.

Проходили недели, и страх превратился в некую форму стокгольмского синдрома, когда он не стучал в мою дверь ровно в десять часов, я боялась, что он вообще не придет.

Я превратилась в извращенную версию самой себя. Чувства, которые я испытываю, желание, которое вызывает его жестокий взгляд на мое тело, когда я танцую, — это так же извращенно и опасно, как Cosa Nostra.

Я не принадлежу этому миру, но какая-то извращенная часть моей психики жаждет попробовать — всего один удар, чтобы удовлетворить любопытство, — и тогда я узнаю его навсегда.

Как при сильной простуде, я могу вымыть Люциана Кросса из своего организма и уйти.

С той ночи, когда он напоил меня водой и оставил полумертвой в моей комнате, он не прикоснулся ко мне ни разу.

Он смотрит, как я танцую, в его голубых глазах пылает жестокость, мышцы напряжены в ожидании возмездия, но он не подходит ко мне. Он не смотрит на меня дольше, чем нужно, чтобы признать мое присутствие в его доме. Как будто я существую только в те моменты, когда он желает моей боли, а все остальные секунды дня и ночи я нахожусь в бездействии.

Я здесь для того, чтобы нести наказание от имени моей семьи до того момента, когда его гнусный план будет реализован.

Я боюсь не только за свою семью, но и за себя. Чем больше он игнорирует меня, отказывается прикасаться ко мне, говорить со мной, смотреть на меня, тем сильнее я жажду, чтобы он сделал все это и даже больше.

Это безумие должно прекратиться.

Звяканье столового серебра о стекло отвлекает меня от мрачных мыслей, и я смотрю на своего дядю Карлоса, который поднимается с места во главе стола.

Вечеринка по случаю помолвки проходит в принадлежащем моей семье итальянском ресторане. Полагаю, это считается беспристрастным, в то время как проведение его в особняке Люциана или в доме моего отца таковым не является. Присутствуют кузены, с которыми я не общалась много лет, отец и Маркус, которого мне захотелось обнять, но я с облегчением улыбнулась своему старому телохранителю.

Люциан сидит напротив меня, и он мастерски избегает зрительного контакта.

Мой папа постарался подготовить меня к ужину. Когда мы только приехали, он отозвал меня в сторону и прошептал на ухо:

— Ты научишься принимать свою жизнь, figlia mia.

Говорилось и о том, что мама хотела бы, чтобы я улыбалась, играла роль, поступала правильно по отношению к семье.

Ни моя мать, ни Фабиан не одобрили бы того, что происходит здесь сегодня. Я не уверена, что кто-то из них смог бы это предотвратить, но я точно знаю, что они не ожидали бы, что я проглочу это с ехидной улыбкой.

Я просто ответила на утверждения отца нейтральным выражением лица, прежде чем задать ему единственный животрепещущий вопрос, который у меня был к нему с той ночи, когда он оставил меня в чужом доме:

— Что еще Люциан имеет против тебя, папа? — Его яростный отказ только еще больше разочаровал меня, и я оставила его, чтобы занять свое место за столом.

Сидя здесь, среди своей семьи, с бокалом шампанского, поднятым в тосте за отработанную речь дяди Карлоса, я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Это боль до костей, которая заставляет меня понять, почему я заполнила свои дни балетом и тяжелой рутиной.

Физическая боль терпима. Эмоциональная боль — это болезнь, изматывающая душу и разрушающая ее целиком.

Если долго не останавливаться, чтобы почувствовать боль, то можно сымитировать довольную жизнь.

— За моего прекрасного друга, — поднимает тост дядя Карлос. — И за новый союз, который мы принимаем в семью. Салют!

Я выпиваю одним глотком шампанское и беру у проходящего мимо официанта еще один бокал. Поднося бокал к губам, я чувствую на своем лице жжение от взгляда Люциана. Я заглядываю в бокал через край, затем опустошаю его.

Когда я опускаю бокал на стол, его глаза сужаются, а челюсть сжимается. Мои губы кривятся в улыбке, поскольку я наконец-то нашла способ привлечь его внимание, хорошее или плохое. Похоже, сегодня я еще могу улыбаться.

Я поднимаю палец, чтобы попросить еще шампанского, и рука Люциана сжимает мою на столе.

— Думаю, с тебя хватит. Съешь что-нибудь.

Мне кажется, что каждая пара осуждающих глаз за столом видит меня насквозь, какой слабой я стала, как сильно я поддалась врагу. И я решаю стоять на своем.

— Я хочу пить, — громко шепчу я ему, принимая еще один бокал. Его челюсть подрагивает, рука крепко сжимает мою, стальные глаза угрожающе смотрят на меня. — Уверена, что в ближайшем будущем меня ждет наказание, но это так вкусно… — Я делаю глоток. — Ммм. Стоит того.

Я давлю на него. Я веду себя как ребенок, в чем он впервые обвинил меня, но его внимание, пусть даже направленное с яростью и жаром, лучше, чем холодная, молчаливая пустота.

— Пусть сегодня все будет по-твоему, Кайлин Биг, — говорит он, намекая, что скоро он добьется своего. Он возвращает руку на свою сторону стола и делает щедрый глоток бурбона, не сводя пронизывающего взгляда с моего лица, заставляя меня покраснеть от его угрозы.

Шампанское шипит в моих венах. Я не уверена, какова моя цель, но я полна решимости вывести его на чистую воду, и все из-за тех пяти секунд, когда он ослабил бдительность — всего один раз, — позволив мне разглядеть человека, скрывающегося под монстром.

Какая-то часть меня — скорее всего, наивная — хочет верить, что я смогу заставить его появиться снова.

Моя кузина Кира что-то говорит, и я поворачиваюсь к ней.

— Что это было?

— О, — говорит она со смехом. — Я просто сказала, что не могу поверить, что до свадьбы осталось всего пара недель. Все ли уже спланировано? Тебе нужна какая-нибудь помощь?

Ее комментарий возвращает меня к реальности ситуации.

Это не игра. После свадьбы с моей семьей произойдут плохие вещи. Мой отец знает об этом, и я должна хранить его тайну, чтобы защитить его.

Но кто защитит меня?

У меня внезапно закружилась голова, и я отставила бокал с шампанским.

— Спасибо, Кира. Но я думаю, что все уже улажено. — Оправдываюсь я, вставая. — Мне нужно в туалет.

— Не обращая внимания на суровый взгляд Люциана, я маневрирую в сторону задней части ресторана. Закончив с туалетом, я мою руки, позволяя прохладной воде смыть с моей кожи жар.

Когда я протискиваюсь в дверь дамской комнаты, Мэнникс ждет меня в узком коридоре. Он смотрит на меня вопросительным взглядом.

Я поднимаю руку.

— Я в порядке. Просто… слишком много выпила.

— Я заметил, — замечает он.

Я кладу руку на бедро.

— Неужели каждый мужчина здесь отвечает за мое потребление алкоголя? — Легкая улыбка озаряет его обычно стоическое лицо.

Я приподнимаю бровь.

— Это улыбка, Мэнникс? Ты хорошо себя чувствуешь? — Он кашляет, чтобы прочистить горло, и скрывает любые откровенные выражения лица.

— Вам следует вернуться к столу.

Я отхожу в сторону, чтобы пропустить женщину, и бросаю взгляд в сторону стола.

— Я на самом деле не хочу, — говорю я рассеянно. И тут я понимаю, как близко я подошла к Мэнниксу, как шагнула прямо к нему. И замечаю, как он напряжен — потому что внезапно огненный взгляд Люциана устремился прямо на нас.

Окрыленная, я демонстративно кладу руку на грудь телохранителя и громко смеюсь, как будто он сказал что-то смешное. Очень взбалмошный и глупый поступок, но, когда голова гудит, а внимание Люциана наконец-то полностью захвачено, что-то коварное и злобное берет верх.

Мэнникс обхватывает своей большой, покрытой чернилами рукой мое запястье и с силой отталкивает меня назад.

— Черт. Из-за тебя я погибну. — Я смотрю на него, и понимание приходит в мой затуманенный мозг слишком поздно: я чувствую рядом с собой горячее присутствие Люциана.

— Уходи. — Односложный приказ Люциана звучит почти как рык на своего солдата.

Послушно, без единого звука Мэнникс подчиняется и исчезает через заднюю дверь.

Меня охватывает реальная ситуация, мы с Люцианом стоим в этом маленьком коридоре. Только я, он и его гнев, заполнившие тесное пространство.

— Извини, — говорю я, пытаясь обойти его.

Он по-хозяйски обхватывает меня за талию, не давая мне никуда уйти. Притянув меня к себе, он шепчет: — Ты думаешь, что это умно — открыто флиртовать с моими подчинёнными?

Я поднимаю подбородок выше, несмотря на покрасневшие щеки, и наблюдаю за ним периферийным зрением.

— Что не так? Разве ты не доверяешь своим людям?

— Свою жизнью, — говорит он. — Но я бы пустил пулю в голову своему самому доверенному человеку за то, что он прикоснулся к тебе. — В его голубых глазах тлеет огонь, и у меня перехватывает дыхание. Я верю ему.

Люциан буксирует меня в более укромный уголок.

— Что ты делаешь?

— Поскольку очевидно, что тебе нужно мое безраздельное внимание, — говорит он, прижимая меня спиной к прохладной стене, когда мы остаемся одни. — Я дарю его тебе.

Он говорит это как обещанную угрозу. И когда он тянется к акцентному столику и крадет фиолетовый цветок из серебряной вазы, я задаюсь вопросом, как он будет меня наказывать.

Я выдергиваю руку и переворачиваю ее.

— Собираешься отшлепать меня по запястью?

Он нависает надо мной и смотрит в прозрачные голубые глаза. У меня кровь стынет в жилах.

— Заманчиво, — говорит он, затем тянется за спину и поднимает пиджак, чтобы достать пистолет.

Ледяной адреналин выбрасывается в мои вены, и я внезапно становлюсь очень трезвой.

Он кладет между нами и цветок, и пистолет.

— Хорошо рассмотри и то, и другое. — Он опускает свой рот рядом с моим ухом. — Цветок — для тебя, а пистолет — для Мэнникса. Один из вас будет наказан за свое поведение сегодня. — Он выпрямляется и заводит обе руки за спину. — Выбирай руку.

Аромат итальянских трав и чеснока, доносящийся из кухни, проникает в мой желудок, вызывая тошноту. — Нет, я не буду выбирать.

— Выбирай, Кайлин Биг, или я выберу за тебя. — Я качаю головой. С нетерпеливым стоном он говорит:

— Я, наверное, не стану его убивать. Просто раню конечность. Чувствуешь себя лучше?

— Ты — дьявол.

— А ты та, кто любит с ним возиться. — Я сглатываю нервы и указываю на его правую руку. Не желая смотреть и убеждаться в том, что я случайно всадила пулю в человека, я закрываю глаза, прижимаясь головой к стене.

Тепло тела Люциана сдавливает мое пространство, сенсорная депривация разрушает мое воображение, заставляя пульс бешено биться. Затем мягкое прикосновение лепестка цветка к кончику моего носа пугает меня.

Я вдыхаю сладкий аромат ириса, когда меня охватывает пламя. Облегчение от того, что я пощадила Мэнникса, длится недолго, пока Люциан не втаскивает меня в соседнюю ванную комнату.

Он щелкает замком на двери, а затем прижимает меня к стойке, его глаза дикие.

— Сними трусики, — приказывает он.

Я хочу оттолкнуть его, но другая, более глубокая, запретная жажда заставляет меня поднять подол платья и спустить черные стринги с бедер. Я протягиваю их ему, и он, подойдя ко мне, вырывает их у меня из рук и засовывает в карман.

Люциан проводит цветком по моей челюсти, нежно пробираясь к горлу. Его жестокий взгляд противоречит манящему ощущению шелковистых лепестков, ласкающих мою кожу, и я выдерживаю его испепеляющий взгляд, сжимая бедра, чтобы сгладить нарастающую боль. Когда он добирается до изгиба моей груди, то снимает цветок. Одним грубым движением он просовывает пальцы под бретельки и спускает верхнюю часть платья на талию, обнажая мою грудь.

Мои соски напрягаются под его пристальным взглядом, дыхание становится неровным.

— Это мое наказание? — спрашиваю я, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Он ничего не отвечает. Вместо этого гладкие лепестки соприкасаются с моей грудью, когда он слегка проводит цветком по соску. Я прикусываю губу, воздерживаясь от стонов и хныканья.

Он обхватывает меня за шею, наклоняя мое лицо к себе. Его рот находится так близко от моего — смелость, вызов. Я выпускаю губу, и его взгляд ловит это действие, как хищник ловит свою добычу.

Я понятия не имею, каково это — быть поцелованной Люцианом, но верю, что это опустошит меня.

Я поворачиваю голову в сторону, и это открывает ему доступ к моей шее. Он крепко сжимает руку вокруг моего затылка.

— Так смело, когда рядом твоя семья, — говорит он, — но ты моя. Я могу сломать тебя, прежде чем ты успеешь закричать.

Его зубы впиваются в мочку моего уха, вызывая у меня болезненный крик. Он бросает цветок на пол и заглушает звук рукой. Отпустив мою шею, он запускает вторую руку под платье и поднимает мое колено, перекидывая его через свое бедро, а затем его пальцы касаются меня.

Жестко. Требовательно. Грубо.

Он проводит подушечками пальцев по моему входу, и я чувствую, какая я мокрая.

Из глубины его горла вырывается безудержный стон. Он говорит что-то грубое по-ирландски, затем опускает голову мне на грудь и всасывает мой сосок в свой горячий рот.

Огонь пронзает мою плоть, электрическая паутина адреналина и похоти искрит в каждом нервном окончании. Я цепляюсь за его руки, чтобы поддержать, и впиваюсь ногтями в его костюм. Его рука все еще закрывает мне рот, заставляя сглатывать стоны, когда он погружает в меня палец.

Он не погружается до конца; его средний палец находит набухшую, ноющую сердцевину и безжалостно теребит ее, а большой палец работает с моим клитором. Стимуляция — это провод под напряжением, проходящий заряженными импульсами по моей крови, искрящий и грозящий воспламениться.

Он отпускает мой сосок, чтобы сказать:

— Эта мокрая киска — моя, — прежде чем его рот поглощает мою шею. — Если я когда-нибудь поймаю тебя за тем, что ты намочила свои трусики на одном из моих парней, он будет покойником. — В ответ я могу только покачать головой, сопротивляясь его прикосновениям.

Резкое трение его пиджака о мои соски подталкивает меня к краю. Я выгибаюсь, отчаянно желая, чтобы его палец вошел глубже.

Это самый развратный и открытый момент в моей жизни, мое тело находится в его полной власти.

— Вот так, — побуждает он, прижимаясь горячим дыханием к моей плоти, — сломайся для меня, Кайлин Биг. Я хочу, чтобы ты разбилась вдребезги.

Его слова полны презрения и отвращения, но также и чего-то еще — каких-то неистовых эмоций, которые я чувствую всем телом. Меня наказывают… но я уже не уверена, что он наказывает меня за то, что утверждает, — теперь он наказывает меня за что-то совсем другое.

Все мысли улетучиваются, когда он погружает еще один палец в мою киску. Мои руки тянутся к его волосам, пальцы сжимаются, а все мое тело обхватывает его. Он доводит меня до конца, его пальцы ритмично трахают меня, а большой палец ласкает клитор. Боже, я так близко, я чувствую, как мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, пытаясь заставить его войти глубже.

— Я должен перегнуть тебя через эту стойку и трахать твою маленькую тугую попку до крови… — С яростным проклятием он убирает пальцы и с силой отталкивается от моего бьющегося тела.

Внезапный прилив прохладного воздуха, ударивший в кожу, — это холодный шлепок по моим чувствам. Во рту сырость и ссадины от того, что он сдерживал мои крики. Мои бедра мокрые, в сердцевине пульсирует нужная боль.

Он тяжело дышит, голубое пламя лижет огненный след на мне, пока он берет себя в руки. Затем, с размеренным самообладанием, он подносит пальцы ко рту и пробует меня на вкус. Он использует мои трусики, чтобы вытереть пальцы, а затем засовывает их обратно в карман.

Он поправляет галстук, нахальная улыбка искривляет его рот.

— У тебя божественный вкус, — говорит он, потянувшись к дверному замку. — И как моя маленькая сладкая месть. Приведи себя в порядок, прежде чем вернуться к семье. — Он выходит из ванной, оставляя меня в оцепенении.

Без трусиков.

Люциан Кросс — проклятый дьявол.

Молния и Крушение

Люциан

За стенами моего дома бушует гроза, но она вряд ли сравнится с бурей, бушующей в моем собственном теле.

Когда впервые пробуешь на вкус сладчайший грех, это все равно что вводить героин прямо в вену.

Мгновенная зависимость.

Жизнь, которой вы жили до этого, превращается в унылую, мрачную пустошь. Ничто не наполняет вас. Все потеряло вкус. Остается только хищный голод.

Жажда будет усиливаться, пока потребность не сведет вас с ума.

Мне был дан лишь малейший вкус Виолетты. Словно дразня открытое пламя бензином, огонь поглотил меня. И теперь я одержим.

Последнюю неделю я бродил по коридорам своего дома, намеренно избегая ее крыла, пытаясь выплеснуть беспокойную энергию. Я плавал кругами в бассейне и брался за новую работу. Чем кровавее, тем лучше. Все это пыталось убить шепчущих демонов в моей голове.

До свадьбы осталось меньше недели, и я должен сосредоточиться на создании союза, чтобы начать мстить.

Вместо этого она занимает все мои пять чувств. Все, что я вижу, — это ее прекрасное, ангельское лицо, то, как напрягаются ее черты между агонией и наслаждением. Все, что я чувствую, — это она, то, как ее нежное тело прижимается ко мне, когда я проникаю в нее. Все, что я слышу, — это она, этот чертов маленький голосок, шепчущий о соблазне. Все, что я чувствую, — это ее вкус… ее дыхание так близко к моему рту, что мне остается только провести языком по губам.

Ее аромат лаванды и жимолости — сладкая нотка, которую я никак не могу определить до сих пор, — витает вокруг меня, мучая меня. Сгущает воздух, пока я не задыхаюсь.

Я наливаю еще одну порцию бурбона, с губ срывается проклятие, и я снова оказываюсь в своем кабинете, пытаясь удержать себя от того, чтобы не выбить дверь.

Поведение Виолетты на ужине по случаю помолвки было намеренно провоцирующим. По какой-то причине, будь то алкоголь или злоба, она хотела поднять на меня голос. Она заслужила свое наказание. Но самое страшное — это жестокое наказание, которое я сам себе назначил.

Теперь я поглощен, моими мыслями завладела бешеная жажда крови, требующая, чтобы я вонзил в нее свой член.

Чем ближе свадьба, тем больше я боюсь, что она не переживет брачную ночь. Если она и дальше будет провоцировать меня, то вместо мужчины окажется в постели с монстром.

Черт, может быть, трахнув Виолетту Карпелла до смерти, я покончу со своими страданиями.

Ее семья принесет войну на мой порог, и все закончится одной гигантской кровавой бойней.

Ненависть, такая мерзкая и развратная, распаляет мои вены, и я швыряю хрустальный бокал в стену. Удовлетворенный звон разбивающегося стекла успокаивает жжение.

Снаружи моего кабинета раздается отчетливый звук шагов, и я сразу понимаю, кто это, по быстрым, неуверенным шагам.

Как только раздается раскат грома, я врываюсь в коридор и хватаю ее за руку, прежде чем она успевает ускользнуть.

— Что ты здесь делаешь?

Широко раскрыв глаза и сжав рот в ярости, она вырывается из моих рук.

— Я здесь в плену, — отвечает она. — Помнишь?

Я вытираю рот рукой, моля святых о спокойствии. На ней короткая тонкая ночная рубашка, мучительно прозрачная, и я почти слышу, как трещат мои зубы от скрежета.

С большим самообладанием, чем, боюсь смогу сохранить дольше, я поворачиваюсь к ней спиной и направляюсь в кабинет.

— Иди в постель.

— Ты болен? — Ее странный вопрос ставит меня в тупик. Я провожу рукой по волосам, поворачиваясь к ней лицом.

— Что?

— Ты, должно быть, болен, — говорит она. — Моя семья отравила тебя едой или что-то в этом роде? Что еще может удержать жестокого, чудовищного Люциана Кросса от пыток своего смертельного врага?

Смертоносный вздох вырывается сквозь стиснутые зубы, пока я пытаюсь сохранить самообладание. С тех пор как я стал избегать Виолетту ради ее и своего собственного блага, я не требовал, чтобы она танцевала для меня по ночам. Я решил, что она будет наслаждаться отсрочкой.

— Твои игры утомляют. Иди в чертову постель.

Она скрещивает руки на груди, что только увеличивает ее грудь через платье. Воспоминания о том, как ее нежный сосок играет с моим языком, всплывают в памяти, и я становлюсь твердым как камень, мой член болезненно толкается, пытаясь вырваться из трусов.

Ее мягкие губы сжались в дрожащую гримасу.

— Я не могу, — говорит она.

Любопытный интерес побуждает меня сделать следующий шаг к ней.

— Ты не можешь, — говорю я, подходя ближе, — или ты отказываешься?

Она закусывает губу, и мой член подпрыгивает от соблазнительного вида. Когда я приближаюсь к ней, я выпрямляю спину, возвышаясь над ней во весь свой рост, мой взгляд направлен вниз на ее гибкое тело.

Она заправляет волосы за ухо и поворачивает голову, чтобы отвернуться, но я сжимаю ее челюсти, заставляя смотреть на меня.

Резко вдохнув, она говорит:

— Я ненавижу себя за то, что хочу тебя. — Ее признание пронзает меня, как пуля, стремящаяся к разрушению.

Я провожу большим пальцем по ее изящной линии челюсти, и темное желание пульсирует в моем сердце. Я мог бы взять ее вот так. Я мог бы взять ее… трахнуть мокрой и жесткой… и удовлетворить жажду. Я могу даже сломать ее, и, судя по тому, как она смотрит на меня, утопая в своем желании, она, вероятно, будет умолять меня сделать это.

Моя рука скользит к ее горлу, обхватывая ее стройную шею, требование побуждает меня уничтожить ее, пока она не уничтожила меня.

Потому что, как бы она ни думала, что ненавидит меня, это ничто по сравнению с моей ненавистью к ней.

Я ненавижу ее за то, что она Карпелла. Я ненавижу ее за то, что она так чертовски красива. Я ненавижу ее за то, что она заставляет меня хотеть зарыть в нее свой член. Ненавижу за то, что она смотрит на меня сейчас такими слезящимися глазами, умоляя полюбить ее.

И больше всего я ненавижу ее за то, что она украла ярость моей мести.

Я тяжело сглатываю.

— Сними трусики, — говорю я, повторяя тот же приказ, который отдал ей в туалете ресторана ее семьи.

Она облизывает губы.

— На мне их нет.

Мышцы на моей спине напрягаются, каждая жилка и сухожилие напрягаются, пока я удерживаюсь от того, чтобы крепче сжать ее горло.

Несмотря на явную угрозу того, что я задушу ее, она протягивает дрожащую руку вверх и спускает бретельку ночной рубашки со своего плеча.

— Черт, — выкрикиваю я проклятие. Отпустив ее горло, я делаю решительный шаг назад. — Надень свою гребаную одежду.

В ее затуманенных глазах плещется отторжение, пока она одевает бретельку на место.

— Расскажи мне, что моя семья сделала с тобой, — требует она.

Я кручусь на месте, сжимая руки в кулаки.

— Это тебя не касается. — Из ее уст вырывается издевательский смех.

— Очевидно, касается, раз я здесь и наказана за это. — Ее гнев угас так же быстро, как и разгорелся. — Люциан, я знаю, что это еще не все. Эти шрамы рассказывают ужасную историю, и в основе ее лежит моя семья. Я заслуживаю того, чтобы знать все.

Мне хочется рассмеяться, но правда слишком зловещая.

— Значит, ты видишь во мне ужас? Это лестно.

Мой сарказм ее не смущает. Она подходит ко мне и, когда она уже так близко, что я чувствую ее лавандовый аромат, вцепляется в воротник моей рубашки. Ветер завывает под каждым раскатом грома, буря укрывает нас своей яростью. Не сводя с меня глаз и слегка приоткрыв рот, она расстегивает пуговицы на воротнике. Я позволяю ей просунуть руки под рубашку, и она нерешительно, но целеустремленно нежно проводит ладонями по моей коже, распахивая рубашку и ощупывая шрам, пересекающий мою грудь.

— Кто сделал это с тобой? — спрашивает она.

Я остро ощущаю тепло ее рук и свое затрудненное дыхание. Ее прикосновение ослабляет мою защиту.

— Человек, который уже мертв. — Но это лишь частичная правда. Рану нанес один из силовиков Карпелла, заклеймив меня и опозорив мое имя. Но это было сделано по приказу Карлоса Карпелла. После того как они вторглись в наш семейный дом и застрелили моего брата, меня избивали и пытали почти до смерти, но пощадили, оставив лишь предупреждение.

— А татуировка? — спрашивает она, проводя пальцем по замысловатым деталям черной работы. Крест сделан лезвием, смоченным кровью. — Это чтобы скрыть шрам?

— Нет, — честно отвечаю я. — Чернила забирают их силу, то, что они пытались украсть. Это моя клятва — вернуть то, что принадлежит мне.

Это вся правда, которую она получит от меня сегодня. Я кладу свою руку на одну из ее и убираю ее захватническое прикосновение. Затем я просовываю палец под бретельку ее ночной рубашки и оттягиваю ее в сторону, обнажая маленького чернильного воробья. Мои действия требуют ответного удара.

Она слегка кивает, ее взгляд падает на пол. Я провожу пальцем под ее подбородком, чтобы вернуть ее взгляд на меня.

— Для меня воробей олицетворяет творчество и силу, — говорит она. — Поиск способов жить творческой жизнью среди тьмы, чтобы изменить эту жизнь к лучшему. Когда умер мой брат-близнец, я думала, что не выживу в этом мире. Поэтому я сделала татуировку как напоминание о нем, о его таланте, о том, что было отнято у этого мира и у меня, и о том, что никогда нельзя сдаваться. Каждый раз, когда я выхожу на сцену, я прикасаюсь к воробью, прося у него силы продолжать попытки.

Ее глаза мерцают, они полны слез и призраков, и они так чертовски красивы, что моя грудь раскалывается на две части. Она зажимает губы между зубами, и желание украсть эти губы для себя — почувствовать их тепло и мягкость на своих губах — превращается в безумное желание.

— Иисусе, — говорю я, делая шаг от нее и запуская пальцы в свои волосы. Она так сильно трахает мою голову, что я не могу думать.

— Что случилось?

— Ты пришла сюда без трусиков, с историями о брате и душевной боли, и… Я не такой мужчина, девочка. Иди в свою комнату, пока я не заставил тебя пожалеть о том, что ты покинула ее безопасность.

Гром уже стал далеким раскатом. Ливень хлещет по окнам, заполняя тишину.

Она с усилием сглотнула и подняла подбородок, бросая вызов.

— Я не такая хрупкая, как ты думаешь. А ты не такой злой, как утверждаешь. — Я смеюсь над этим. Со зловещей улыбкой я принимаю ее вызов.

— Хочешь потанцевать с дьяволом? Я дам тебе то самое чудовище, которое ты ищешь.

Ее взгляд даже не дрогнул.

— Покажи мне. — Чертов ад. Каждая клеточка моего тела хочет осквернить ее, прямо здесь и сейчас. Я вынимаю нож из кармана и смотрю, как она борется со своим страхом. Подойдя к камину, я кладу нож, чтобы не было соблазна, и достаю телефон, выбирая знойный ритм, а затем кладу телефон рядом с ножом.

Затем я сокращаю расстояние между нами, хватаю ее за бедра и прижимаю ее стройное тело прямо к своему.

— Потанцуй для меня, Кайлин Биг.

На ее лице промелькнула настороженность, прежде чем она начала неуверенно раскачиваться.

На моих губах заиграла мрачная улыбка.

— Покажи мне, как сильно ты ненавидишь хотеть меня.

В глубине ее янтарных глаз загорается понимание, и она кладет руки мне на грудь. Она медленно, эротично покачивает бедрами, прижимаясь своим телом к моему. Я остаюсь неподвижным, пока она находит ритм музыки, ее руки прокладывают путь по моему торсу, а она греховно тянет свое тело вниз по моему в соблазнительном движении, призванном разжечь мое возбуждение.

Она поворачивается ко мне задом, и ее задница терзает мой твердый член. У меня чешутся руки, чтобы схватить ее за волосы и нагнуть, но вместо этого я прижимаю их к бокам, довольствуясь тем, что чувствую, как ее сексуальное тело работает против моего.

Я много раз наблюдал за ее танцами. Я даже видел, как она соблазнительно танцует. Но никогда так — никогда так близко и развратно, как будто она занимается любовью под музыку, а ее тело — это оружие.

Она обхватывает мое бедро своей сильной ногой и отступает назад, изгибая свое тело таким образом, что тонкое платье обтягивает ее грудь, а соски видны сквозь тонкий материал. Когда она выпрямляется, ее волосы хлещут меня по груди, и она упирается своими бедрами в мои, а затем поворачивается и двигается вокруг меня.

Ее движения дики и безрассудны, она выплескивает похоть и гнев с каждым сексуальным движением бедер и взмахом своего тела.

Она танцует как ангельская стриптизерша, используя мое тело как шест, и когда она снова направляется ко меня, ее рука хватает мой твердый, пульсирующий член, я издаю шипение сквозь зубы. Каждое движение мучительно, и какая-то больная потребность во мне желает ее пыток — чтобы она сорвала с себя это платье и показала мне, какую боль может причинить ее маленькое тугое тело.

Против своей воли я протягиваю руку и хватаю ее за волосы, заставляя откинуть голову назад, а другой рукой хватаюсь за сгиб ее колена. Я поднимаю ее ногу вверх, скользя рукой по бедру, пока моя ладонь не коснется ее попки.

У нее перехватывает дыхание, она смотрит на меня, а мои пальцы скользят по изгибу ее попки и касаются ее киски через платье.

Яростный стон вырывается из меня, когда я чувствую, какая она мокрая, практически пропитывая мои пальцы через материал. Я толкаю свой член в ее мягкую киску, мы оба синхронизируемся с пьянящей музыкой, искушение, густое и требующее капитуляции.

Я никогда не танцевал с женщиной так, как сейчас. Позволяя ей вести себя так, как сейчас ведет Виолетта, ее бедра волнообразно двигаются навстречу мне, уговаривая подчиниться.

Она вертится и мечется, а я не в силах помешать этому. Мой рот приникает к мягкому стыку между ее плечом и шеей, пробуя на вкус смесь ее соленой и сладкой кожи. Я обнажаю зубы и впиваюсь в нее, испытывая искушение пустить кровь и насытить плотского хищника внутри меня, жаждущего поглотить ее.

— Да, Люциан… пожалуйста… — Черт, часть меня хочет удержаться от удовольствия, мучить ее так же, как она мучила меня с тех пор, как была брошена к моим ногам. Но другая, более доминирующая часть хочет раздвинуть ее бедра и лизать ее, пока она не начнет выкрикивать мое имя.

Я — дьявол, если я это сделаю, и я никогда не смогу быть похожим на мерзких существ, с которыми эта девушка ведет свой род.

С силой, которой я едва обладаю, я раздвигаю наши тела и отпускаю ее. Я подхожу к камину и чуть не разбиваю свой телефон, когда закрываю приложение с музыкой.

— Это никогда не будет сказкой, — говорю я ей, не в силах смотреть на нее, чтобы не разорвать грудь. — Ты все перепутала, Виолетта.

Тишина пронзает комнату, плотная и напряженная. Затем:

— Повтори мое имя.

Черт. Я провожу рукой по лицу, мысленно проклиная себя. Только знойная ласка ее голоса заставляет меня сдаться.

— Виолетта, я не тот мужчина, который тебе нужен. Если ты позволишь мне овладеть тобой, я разорву тебя на части. Я поглощу тебя, сломаю, и сделаю это, как человек, у которого нет силы воли. — Наконец я поворачиваюсь к ней лицом. — Это должно привести тебя в ужас.

Ее губы раздвигаются, чтобы сказать что-то еще, и я не могу позволить ей забраться еще глубже под мою кожу или в голову.

— Убирайся к чертовой матери.

Дьявол и Ангел

Виолетта

Его приказ прокатывается по моему телу с дрожью, которая почти уничтожает меня.

Моя душа сотрясается. Может, с Люцианом и не так, как я представляла свое будущее, но теперь, после всего, что изменилось, я не могу представить себе будущее без него.

Я слишком много пережила. Слишком много знаю. Я не могу вернуться в свой мир невредимой. Я никогда не стану прежней.

— Ты меня бесишь, — говорю я, решив, что не уйду отсюда, не зная, что будет, между нами, завтра. Я живу в состоянии неопределенности с тех пор, как меня похитили, и это гораздо худшая пытка, чем угроза его насилия. — Это не то, чего я хотела, нет… но раз уж ты позаботился о том, чтобы у меня не было выхода, удерживая жизнь моего отца в качестве выкупа, то я готова… приспособиться. — Его смех безжалостен.

— Приспособиться? Звучит неприятно, Кайлин Биг.

— Я не маленькая девочка.

Значит, она попросила Нору или Мэнникса перевести для нее. Интересно, что еще они ей сказали.

— Этого хватит на одну ночь. Если мне еще раз придется приказать тебе уйти отсюда, ты уйдешь с красной задницей.

Его предупреждение греет мне лицо. Я боюсь остаться, но также боюсь упустить этот момент.

— Посмотри на меня, Люциан.

— Продолжай давить на меня…

— Через несколько дней ты станешь моим мужем, а ты даже не смотришь на меня. Поговори со мной. Прикоснись ко мне… только убедись, что это прикосновение не лишает меня удовольствия. А если ты смотришь в мою сторону, то в твоих глазах бушует презрение, а рука — жестокий кулак. Как будто мой вид вызывает у тебя отвращение.

Он ничего не говорит. Темная тень, падающая на его лицо, скрывает его черты. Я не могу понять, о чем он думает.

— Как мы можем пожениться в таком виде? Как мы можем… — Я тяжело сглатываю, пытаясь найти в себе силы.

— Я знаю, что ты хочешь меня. И я знаю, что ты ненавидишь мою семью, но ты хочешь меня больше. — Голубое пламя его глаз разгорается, пробуждая демона.

— Ты хочешь страсти? — недоверчиво спрашивает он. — Романтики? Любви? Этого не будет. Этот брачный договор — средство достижения цели. Не более того.

— Но это брачный договор, который ты собираешься скрепить, трахнув меня.

— Заключить брак — это план, да. А трахать тебя со всей мерзкой ненавистью, скручивающей мои кости, — это лишь награда.

— Значит, я должна повиноваться каждому твоему желанию и требованию. Но при этом мне отказано в праве найти кого-то для себя.

Он шагнул в лунный свет, обнажив ожесточенные черты лица.

— Ты принадлежишь мне. Ты моя. Это кольцо на твоем пальце связывает тебя со мной, и, да поможет мне Бог, Виолетта, если ты хотя бы посмотришь на другого мужчину, я распорю его своим ножом, пока ты будешь смотреть.

Боль пронзает мою грудь, его слова — жестокий удар, не оставляющий никакой надежды.

— В этом утверждении нет ни капли логики. — Я издевательски смеюсь. — Ты хочешь меня, но не настолько, чтобы пожертвовать своей ненавистью, и все же ты не позволишь никому другому получить меня. Неужели ты никогда не хотел быть с тем, кого любишь?

С его губ срывается горький смех, едва слышный за стуком дождя.

— Не будь такой наивной.

— Я почувствовала, как сильно ты хочешь меня, — говорю я, отбросив всякий страх. — Ты боишься. Ты самый боязливый человек, которого я когда-либо видела, Люциан. Думаешь, ты меня пугаешь? Что ж, ты боишься меня не меньше.

Его эгейские голубые глаза вперились в меня, дикие и горящие злобой.

— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? — У меня перехватывает дыхание. Я заставляю себя произнести дрожащее:

— Да.

Какое-то тяжелое мгновение он просто смотрит на меня, и воздух вокруг нас заряжен, как атмосфера во время бури. Затем, как вспышка молнии, он двигается. Он пересекает комнату и сжимает мою шею своей сильной рукой.

Он заставляет меня опуститься на колени, и холодный мраморный пол впивается в мои коленные чашечки.

— Хочешь почувствовать, каково это — быть желанной и тронутой извергом? — Я сглатываю, борясь со спазмом в горле, и слова застревают. Я нахожусь на уровне глаз с серебряным черепом на его поясе. — Я покажу тебе, какова моя любовь. — Он расстегивает пряжку и вырывает кожаный ремешок из петель пояса. Затем он опускает молнию, и этот звук, в угрожающий тишине комнаты, заставляет меня вздрогнуть. Его брюки провисают, обнажая твердую выпуклость, сдерживаемую трусами, и между моих бедер разливается влажное тепло.

Он сдвигает трусы вниз, чтобы освободить свой член. Твердый, покрытый венами, он выпрямляется, и его шелковисто-гладкий кончик задевает мои губы. Его рука запутывается в моих волосах и захватывает их, откидывая мою голову назад, так что я вынуждена смотреть на него сверху, а его член упирается мне в подбородок.

Его грудь вздымается, тяжелое дыхание заполняет то малое пространство, между нами.

— Возьми меня в рот, — приказывает он.

Момент изменился так быстро; я не знаю, чего хочу, боюсь потерять себя для него, но еще больше боюсь не знать, чем рискую, не узнав. Дрожащей рукой я тянусь вверх и обхватываю пальцами основание его толстого члена. Стиснув зубы, он издал шипение, заставив меня замереть в нерешительности.

— Хочешь моих прикосновений, Кайлин Биг, соси, блять, — мрачно приказывает он.

Моя грудь болит и тяжелеет от его грязных слов, соски напряжены. Я опираюсь на колени, мои бедра сжаты вместе, чтобы компенсировать болезненную пульсацию в глубине моего центра.

Я облизываю губы, и у него вырывается придушенный стон, когда я нежно прижимаюсь губами к сверкающему кончику и втягиваю его в рот.

У меня нет опыта, и я уверена, что он может это заметить, но я не позволяю этому помешать мне показать Люциану, как сильно я хочу этого, как сильно я хочу его. Я лижу языком его твердый ствол, его гладкая кожа легко скользит по моему влажному языку. Он направляет мою голову, глубоко погружаясь в мой рот.

Он так глубоко, что я боюсь, у меня начнется рвотный рефлекс, но он отступает и снова погружается в мой рот. Я подстраиваюсь под ритм, провожу языком по мягкой головке, а когда он входит глубоко, сильно втягиваю. Это похоже на танец — самый эротичный, вязкий танец между любовниками.

У меня все сжимается в груди, и, несмотря на страх перед тем, что он может подумать обо мне, я задираю ночную рубашку и тянусь между ног, чтобы потрогать себя.

Он отстраняется, оставляя меня неудовлетворенной и болезненной. От унижения у меня защемило в груди, когда он уставился на меня со смесью шока и ярости. Он опускается, и обе его руки обхватывают мои бицепсы. Затем он подтягивает меня к себе, как будто я ничего не вешу.

— Ты меня, блять, убьешь, — говорит он. — Если хочешь сосать мой член, не трогай себя. — Я быстро моргаю, пытаясь подавить острый приступ обиды, как будто я сделала что-то не так. — Мне принадлежит каждая часть твоего тела, — говорит он, отталкивая меня к стене. — Я единственный, кто прикасается к тебе. Скажи это.

Я сглатываю.

— Ты единственный.

Мои лопатки ударяются о твердую поверхность, выбивая воздух из легких. Он обхватывает рукой мою шею, его лоб прижимается к моему. Наши дыхания сливаются в электрическом токе, проходящем, между нами.

Его похотливый взгляд темнеет, когда его рука пробирается под мою ночную рубашку. Он удерживает меня на месте, не позволяя или не желая сдвинуться ни на дюйм. Грубые подушечки его пальцев прочерчивают пылающий след по моему бедру, когда он ищет нуждающуюся часть меня, и, касаясь меня, он произносит грубое проклятие.

Но я слишком возбуждена, чтобы переживать, пока он разводит влагу вокруг моего клитора.

— Это мое, — говорит он, его голос гортанный, собственнический.

По моей коже вспыхивают искры, а его пальцы разрушают мой рассудок. Я трусь о его руку, мое тело требует физически того, о чем я слишком взволнована, чтобы просить словесно. Когда его палец скользит между моими губами, я дрожу, мои нервы расшатаны и разрушены.

Он питается моей беспомощностью, вдыхая мою тоску с глубоким вдохом.

— Блять. — Грозный тенор его голоса — это жестокая ласка, когда он находит мои чувствительные складки. — Ты мокрая только для меня. Такая, блять, мокрая.

Я наблюдаю, как он впивается зубами в нижнюю губу, глаза закрываются, как будто ему больно, а кончики пальцев работают все сильнее, чтобы открыть меня для него.

Затем, без предупреждения, он опускается на колени. Он закидывает мою ногу себе на плечо, и его рот прижимается к моему лобку, потрясая воздух в моих легких. Он вылизывает горячую дорожку по моей киске, делая паузы, чтобы втянуть клитор в рот.

Отчаянно нуждаясь в поддержке, я опираюсь ладонями о стену, а нуждающаяся боль проникает в мое лоно, проникая все глубже в поясницу. Одна из его рук сжимает в кулак мою ночнушку и задирает ее выше, полностью обнажая меня перед ним.

Другая его рука обхватывает мое бедро, пальцы безжалостно впиваются в кожу, оставляя синяки по мере того, как они продвигаются к самой нуждающейся части меня. Люциан зарывается головой между моими бедрами, и я задыхаюсь от сладострастного ощущения грубой щетины, трущейся о мою нежную кожу.

Его рот охватывает меня целиком, а дьявольский язык целенаправленно наказывает мой клитор. Я тянусь к его голове, чтобы удержаться, и зарываюсь пальцами в его волосы, когда каждая эрогенная зона на моем теле загорается.

И когда его палец погружается в меня, неуверенно нащупывая и исследуя, мои мышцы сжимаются вокруг него, умоляя его заполнить меня полностью. Я уже так близко… нахожусь на острой грани срыва.

И вдруг он замирает. Все движения прекращаются, и я так отчаянно нуждаюсь в облегчении, что в животе разрастается узловатая боль. Мои глаза остаются закрытыми, тело слишком измучено и возбуждено, чтобы найти в себе силы посмотреть на него.

— Проклятье! — Глубокий гул его голоса подводит меня к краю пропасти. Сердце заколотилось, и я, сбитая с толку, попыталась найти его взглядом. Стоя на коленях передо мной, Люциан вводит в меня еще один палец, но делает это чувственно. Все стерильно, как у врача.

Я вздрагиваю, когда он быстро извлекает их. Из его груди раздается низкий рык, когда он поднимается на ноги. Уставившись на меня тлеющими глазами и обвиняющим взглядом, он говорит:

— Ты нетронута.

Смятение и чистое страдание тяжким грузом ложатся на мои плечи.

— Что это значит?

Он ударяет рукой по стене рядом с моим лицом. Я вздрагиваю, но не смею опустить глаза или струсить.

— Ты девственница. — Неровный пульс на его шее трепещет на фоне татуировки на шее. Его челюсть напрягается, прежде чем он произносит еще одно грубое ругательство на ирландском. — И лгунья.

В красном пламени гнев сменяется унижением.

— Я не лгунья. Я никогда не говорила, что я лгунья. Ты предположил, что это так.

Жестокий блеск отражается в его глазах, прежде чем он отталкивается от стены и, повернувшись ко мне спиной, я слышу, как застегивается молния его брюк.

— Ты должна была меня остановить. — Горечь в его голосе ранит.

— Ты бы меня послушал? — Оскорбление сменяется унижением, и я теряю желание заботиться о том, насколько слабой меня воспринимает. — Раньше я была Карпелльской шлюхой. Теперь я неопытная девственница. Ничто не доставляет тебе удовольствия. Ты ненавидишь меня, а не мое имя. Ты бы трахнул меня с ненавистью, если бы не моя вишенка, так ведь?

Его плечи напряжены, руки сцеплены по бокам.

— До сегодняшней ночи ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем жестоко разорвать твою вишенку и уничтожить тебя.

Его слова безжалостны, но теперь в его голосе звучат мрачные нотки. Это смягчает мой гнев и придает решимости. Я подхожу к нему со спины и касаюсь его руки.

— Люциан, я не такая хрупкая, как ты думаешь.

— Я не собираюсь причинять тебе боль или осквернять тебя до свадьбы. — Это настолько нелепое заявление, что я насмехаюсь.

— Это так… архаично.

Он отстраняется от моего прикосновения и поворачивается ко мне лицом, протягивая руку, чтобы обхватить мою шею сзади.

— Поверь мне, девочка. Ты слишком невинна и невежественна, чтобы понимать, что просишь. Я прорвусь сквозь тебя, и не остановлюсь при виде твоей крови. Я буду глотать ее и требовать еще.

Воспоминания о том, как он стоит в арочном дверном проеме, пропитанный кровью другого человека, эти прекрасные голубые глаза, пустынные и потерянные, застилают мне взор. Мое тело сотрясает дрожь, когда я пытаюсь удержать его взгляд.

Наконец, стиснув зубы, с глазами, горящими адским огнем, он отпускает меня. От неожиданности я отшатываюсь назад.

Пустота охватывает меня, когда я смотрю, как он уходит вглубь своего кабинета.

Обхватив себя руками, я перевожу взгляд между Люцианом и винтовой лестницей за дверью. Одно направление означает безопасность.

Другое может уничтожить меня.

Из упрямства или по глупости я выбираю следовать за своим сердцем. Зайдя в заднюю часть кабинета, я обнаруживаю, что он откинулся в кожаном кресле, а возле его ног валяется осколок стекла. Лбом опирается на пальцы. Он выглядит… побежденным. Такую сторону этого чудовищного человека я еще не видел.

Я вхожу в темноту комнаты. Лунный свет, оставшийся после грозы, разливается по мраморному полу. Я приближаюсь к нему медленно, настороженно, стараясь, чтобы он услышал мое приближение, мои босые ноги робко ступают по полу, избегая стекла.

Я останавливаюсь перед ним, и подол моей ночной рубашки трепещет рядом с его коленями. Он не сразу поднимает глаза. Он опускает руку и поднимает голову, его взгляд встречается с моим. В его глазах застыла ранимость, которая сокрушает меня. Все мое тело болит за него.

Протянув руку, он касается подола моей ночнушки. Затем берется за него и притягивает меня к себе. Я скольжу к нему на колени, упираясь коленями в прохладную кожу. Его руки обхватывают мою талию. Мои — на его груди, пальцы скользят под расстегнутую рубашку и касаются его теплой кожи.

— Ты не оставишь меня в покое, — говорит он.

В его словах больше, чем обвинение. Я слышу в нем нить страха: мы оба потеряли любимых людей. Мы оба остались одни в этом мире. Я не знаю, как ответить, поэтому вместо этого отдаю ему часть себя.

— Меня не воспитывали в типичных традициях, — говорю я. — Ты был прав, но и не прав. Ты называл меня привилегированной, принцессой. Но я все еще воспитывалась в этом мире, Люциан. Меня по-прежнему оберегали, запрещали иметь друзей и парней. Мой дядя управляет не только организацией, он управляет моим отцом, а значит, и мной. Мне запрещали ходить на свидания. Мое тело не принадлежало мне, из страха, что я потеряю единственное, что имело ценность для моей семьи.

— Как только мой брат был потерян, обида на меня со стороны не только дяди, но и отца… — Я качаю головой. — Моя мать решила, что лучший способ избавить меня от их горечи — это отправить меня в школу. А балет был единственной вещью — единственной вещью, которая была моей. Я была свободна, когда танцевала, поэтому я танцевала все время, пытаясь убежать от будущего, над которым у меня не было контроля.

Он ласково заправляет прядь волос мне за ухо, его пальцы становятся невесомыми, проводя по линии моей челюсти. Он обхватывает мое лицо, большой палец упирается в подбородок, чтобы удержать меня в своей надежной хватке.

— Я хочу сказать, что… — я наклонилась к нему, чтобы почувствовать его прикосновение, — я не хочу ждать свадьбы, чтобы больше мужчин имели на меня право. Я хочу, чтобы это был мой выбор.

Его большой палец проводит по моим губам, подавляя дрожь, о которой я и не подозревала.

— И я могу быть человеком, который украдет у тебя невинность, — говорит он. — Итак, мы зашли в тупик, Кайлин Биг. — Он поднимает мою руку и нежно целует мой палец, прямо над кольцом, которое он туда надел.

Мое сердце замирает. Задыхаясь, я говорю:

— Мы не обязаны играть по их правилам.

В его глазах вспыхивает вызов, пока он не обхватывает меня за талию со сдавленным стоном.

— Виолетта, — говорит он, и для меня все еще шок, когда он произносит мое имя. — Если ты станешь моей женой, я буду уважать тебя, почитать тебя. Не искушай меня жестоко отнять то, чего мужчина должен ждать.

Мой взгляд скользнул по нему. От жестокого монстра, перед которым я впервые преклонила колени на помосте, до сильного мужчины, сидящего сейчас подо мной, я вижу обе стороны Люциана — две стороны одной медали. Он защищает меня настолько, насколько позволяет его природа.

Я уже покорилась своим чувствам, но смогу ли я оставить все, что знала, — свою семью, мечты о танцах, всю свою жизнь, — чтобы рискнуть с врагом?

И еще один вопрос, который я боюсь даже озвучить: может ли мой враг когда-нибудь полюбить меня?

Я облизываю губы: растущая потребность быть ближе к нему и узнать хотя бы часть ответа заставляет меня храбриться.

— Тогда нам не обязательно проходить весь путь… — Осмелев, я провожу рукой по его груди и шее, впитывая ощущения от его шрамов и гладкой, покрытой чернилами кожи. В его объятиях я провожу большим пальцем по его нижней губе, слегка касаясь шрама, рассекающего его подбородок, того самого, на который я столько раз смотрела и гадала, каков он будет на ощупь на моих губах.

Я жду, что он выхватит мое запястье, остановит меня, но огонь в его ярких глазах провоцирует меня продолжать.

Смелость витает, между нами, заряжая воздух и притягивая нас друг к другу, как сила черной дыры, в которую нас обоих затянет. Но кто будет потерян?

— Ты так чертовски красива, что это меня убивает. — Его слова срываются с губ, прежде чем он впивается пальцами в мои волосы и прижимает мой рот к своему.

Богиня и Злодей

Люциан

У нее вкус соблазна и греха, рая и самого сладкого искушения. У нее вкус лаванды, ее бледно-лилового платья балерины и темных синяков, обещающих боль.

Я пытаюсь сдержаться и одновременно вырываюсь из кожи.

Мои руки в ее волосах, на ее теле, задирают вверх нежную ночную рубашку, чтобы завладеть каждым сантиметром ее кожи. Я позволяю ей возиться с моей рубашкой, сдвигая ее с плеч, чтобы она могла провести своими острыми ногтями по моей груди.

Я провожу языком по впадинке ее рта, вызывая у нее стон, который уничтожает мой контроль. Я думал, что проиграл битву, когда пожирал ее сладкую киску; ее рот опустошает меня, полностью уничтожая всякий смысл и разум.

Я провожу рукой по ее бедрам и добираюсь до попки, обхватываю мягкую плоть и насаживаю ее на свой бушующий член. Эти сексуальные бедра, которые я видел во время танцев, крутятся и раскачиваются, прижимаясь ко мне с такой охренительной силой, что я бормочу нецензурные ругательства между поцелуями.

Я чувствую, как ее жар проникает сквозь мои слаксы, и я, как одержимый, не могу ясно мыслить, позволяя ей протянуть руку между нами и расстегнуть молнию. Но, черт возьми, один только намек на то, что губы ее киски касаются моих трусов, кажется таким чертовски приятным, что я не могу остановить ее.

Когда ее тонкий пальчик проскальзывает между ширинкой, я томно стону ей в рот и обхватываю рукой ее запястье.

— Если ты меня вытащишь… — говорю я, наши тяжелые дыхания смешиваются, — и мой член коснется твоей влажной киски, я не смогу остановиться.

Я чувствую, как она прижимается ко мне, и это чистая, гребаная пытка. Я почти молюсь, чтобы она бросила мне вызов, и я смог наказать ее жестким трахом, но тут отрезвляющая мысль о ее девственности вскипает в моих жилах.

Забота об этой девушке может на какое-то время сдержать монстра, но не укротить его.

Я все тот же мужчина, который украл ее, и я все еще жажду ее криков так же сильно, как и удовольствия.

Должно быть, она чувствует мою внутреннюю борьбу. Убрав пальцы, она скребется о мой твердый ствол через трусы, получая достаточно удовольствия, чтобы ее янтарные глаза стали полузакрытыми. Боже, она такая опьяняющая, я просто пьянею от нее.

Я следую за ней, лаская пальцами киску между ее бедер, помогая ей сильнее прижаться. Я просовываю большой палец, между нами, собираю ее влагу и кружу вокруг клитора.

— Вот так, Кайлин Биг, — говорю я, и ее насмешливое прозвище превращается в ласку по мере того, как я теряю от нее разум. — Покажи мне, как ты трахаешь мой член.

От этих грязных слов она вздрагивает, ее кожа покрывается мурашками, а соски напрягаются сквозь ночнушку. Я беру один из них в рот, крепко посасывая и проводя языком по узлу через влажную ткань. Если я сниму это платье, все будет кончено — я не остановлюсь. Я пытаюсь быть порядочным человеком, но я не гребаный святой.

— А раньше мужчина заставлял тебя кончать? — спрашиваю я, прежде чем погладить ее грудь, грубой подушечкой большого пальца обрабатывая клитор.

Она качает головой, ее темные локоны спутаны и набрасываются на меня, ее запах вторгается в мои чувства и сводит меня с ума от потребности. Я откидываюсь на спинку кожаного кресла, выгибаю бедра и всаживаю свой член в ее влажные губы. Клянусь, я никогда в жизни не занимался сухим сексом и не испытывал ничего охренительно горячего, чем наблюдать, как эта девушка возбуждается от моего члена.

— Я заставлю тебя кончить, детка. Так сильно, что ты увидишь звезды.

Ее взгляд находит меня сквозь дымку похоти, и я притягиваю ее рот к своему, засасывая ее аппетитные губы между зубами и замирая от ее отчаянного, прерывистого дыхания. Я хочу поднять ее и прижать ее задницу к спинке стула, есть ее киску, пока она не кончит мне в рот, но я чувствую, как ее бедра прижимаются к моим ногам, как сжимаются мышцы ее живота, как она скачет на мне все сильнее, отчаянно трется своей киской о мой твердый член, и я знаю, что она уже близко.

Она почти у цели, и, черт возьми, она собирается забрать меня с собой.

Я углубляю поцелуй, наше дыхание становится единым, я провожу большим пальцем по клитору, и она стонет в моем рту. Ощущение ее набухшей, влажной киски, размалывающей мой член, — это смесь удовольствия и боли, которая кружит мне голову, и, если она не кончит в ближайшее время, я потеряю все шансы на жесткий контроль.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы прижаться своим лбом к моему, ее горловой плач ласкает мою кожу и распаляет нервы.

— О Боже, Люциан… Не останавливайся…

— Черт. — Я сжимаю ее волосы в кулак и с такой силой насаживаю ее, что мой член начинает пульсировать.

Я чувствую момент, когда она сломается, ее бедра напрягаются, ногти впиваются в мои плечи, спина выгибается в безмятежной красоте, когда она откинет голову назад и закричит. Я так ухожу в себя, заманиваемый ее наслаждением, что мне едва хватает выдержки сдержаться еще секунду, прежде чем я чувствую, как мой член твердеет и пульсирует под ней, и горячая струя спермы заливает мои трусы вместе с ее сладкой влагой.

— Боже, ты прекрасна, — бормочу я, вбирая в себя ее слабые выдохи.

Пот покрывает нашу кожу, ее ночная рубашка влажная, Виолетта дрожит.

Когда она открывает глаза, я встречаюсь с ней взглядом. Мы молчим долгое время, не говоря ни слова, чтобы заполнить пространство. Я провожу рукой по ее влажным волосам, убирая пряди со лба, чтобы хорошо видеть ее лицо.

Я нежно целую ее в губы, обещая завтрашний день.

Это была мучительно долгая ночь, и я вижу, как усталость овладевает ею.

— Я отнесу тебя в постель. — Я подхватываю ее на руки и поднимаюсь с кресла.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи.

— Только если ты останешься там со мной.

Сейчас у меня нет сил отказывать ей в чем-либо. Эта девушка потрясла меня до глубины души.

Я не уверен, чего я больше боюсь — оставить ее или остаться.

В итоге я обнимаю ее всю ночь, запоминая каждый изгиб ее тела, а мои мысли заняты только одним. Работой, которую мне еще предстоит выполнить для дона Карпелла.

Кто-то однажды сказал, что перемены не происходят за один день.

Я бы хотел выпотрошить этого человека своим ножом.

Один гребаный день кажется скорее годами, чем часами. Я не изменился, но я знаю, что я уже не тот, кем был раньше. Я знаю это потому, что однажды сказал Виолетте, что ни перед кем не преклоняюсь.

Но крошечная балерина со вспыльчивым характером поставила меня на колени.

Я проснулся с ощущением, похожим на похмелье, тело болело и затекло, словно я боролся за свою жизнь.

И, наверное, так оно и было. С женщиной, в которую я безумно влюбился. Женщиной с ненасытной потребностью погубить меня.

Возможно, мне удалось поспать всего час, но, когда я открыл глаза до того, как солнце полностью взошло, волосы Виолетты обвились вокруг моей шеи, пытаясь задушить меня. Полежав так несколько минут, прислушиваясь к ее неглубокому дыханию и вдыхая ее запах, я нежно поцеловал ее в лоб и выскользнул из постели.

Я мог выжить только один раз, наблюдая за тем, как она раздевается, и это не убило бы меня физически. Поэтому я решил сосредоточить свое внимание на текущем вопросе:

На работе, которую поручил мне Карлос, чтобы официально закрепить брачный контракт.

Я отталкиваюсь от стенки бассейна и вытягиваю руки над головой, прорабатывая напряженные мышцы спины длинными гребками, пока наматываю круги вокруг бассейна. Прохладная вода гасит пламя, все еще кипящее под моей кожей.

Вкус Виолетты, который я испытал, даже близко не удовлетворил мою жажду к ней. Все, чего я добился, — это еще больше задурил себе голову, до такой степени, что сегодня утром я чуть не ворвался к ней в комнату и не сказал, что к черту ее девственность.

Я не лгал ей, когда говорил, что не изменюсь, что не смогу, что не стану тем мужчиной, которого она захочет в будущем. Сейчас она слишком неопытна, чтобы понять, что это такое.

Но поскольку моя душа уже проклята, я все равно заберу ее себе.

Я могу попытаться убедить себя, что это из-за ее семьи, что я буду защищать ее от них. И большая часть меня желает спасти ее от проклятого рода. Но эгоистичная часть знает, какой я потакающий, жадный ублюдок, и мысль о том, что к ней может прикоснуться другой мужчина, заставляет мою кровь кипеть.

Я понял это в тот момент, когда впечатал кулак в лицо Дэмарко. Я хотел убедиться, что все дело в моей ненависти к ее семье, но на самом деле я уже претендовал на нее. Она уже была моей, даже тогда.

Может, на моем дереве и есть новая поросль, но она так же хрупка и непрочна, как и новая. Если я буду ухаживать за ней, возможно, однажды я стану тем мужчиной, который ей нужен, тем, кто ее заслуживает.

Но сегодня я мужчина, который всадит пулю в глаз любому ублюдку, вздумавшему отнять ее у меня.

Еще несколько недель назад я бы ударил себя за эти мысли. За то, что действительно хотел жениться на этой девушке по причинам, отличным от сомнительного союза с ее семьей. Это возвращает меня к реальности и суровому осознанию того, что у меня есть всего несколько дней, чтобы завершить работу и гарантировать, что никто не попытается забрать Виолетту.

Я хватаюсь за край бассейна и подтягиваюсь, упираясь руками в бортик и смахивая хлорированную воду с глаз.

— Черт, — бормочу я.

— Все в порядке, босс? — спрашивает Леви. Он сидит на бетонной скамейке и копается в каком-то приложении на своем телефоне.

— Да. Мне сейчас не нужна компания. Иди и убедись, что все готово к моему отъезду.

— Будет сделано, босс.

Я смотрю, как он покидает бильярдную, и погружаюсь в размышления. Мои люди ничего не знают о текущем развитии событий с дочерью Сальваторе. Я поклялся не просто отомстить, я поклялся уничтожить Карпелла и отомстить им, другим, кого обидела семья.

Я не отступлюсь от своего слова.

Звук распахивающейся двери привлекает мое внимание, и я оглядываюсь, чтобы увидеть Виолетту, которая босиком идет к этой стороне комнаты. На ней облегающие шорты и свободная футболка, волосы взъерошены ото сна.

От нее захватывает дух.

Она садится на край бассейна и опускает ноги в воду. Я подплываю к ней и кладу голову ей на колени, испытывая искушение затащить ее сюда и раздеть догола.

— Что я говорил о том, что нельзя расхаживать в таком дерьме, — говорю я, слыша измученные нотки в своем голосе.

Она проводит пальцами по моим мокрым волосам, как будто чувствует тяжесть моих мыслей, навалившихся на меня.

— Ты можешь винить себя за это. — Она обхватывает своими лодыжки меня за спину. — Я была слишком измучена, чтобы надеть что-нибудь подходящее.

Ее признание вызывает на моих губах кривую улыбку. Мои чувства к ней прямо на кончике моего языка, и моя грудь сжимается от тяжести, когда я сдерживаю их. Я целую внутреннюю сторону ее бедра, покусывая кожу и заставляя ее вздрагивать.

Я поднимаю на нее глаза, и, клянусь Богом, эти пронизывающие янтарные глаза убивают меня.

— Когда-то у меня тоже был брат, — говорю я, удивляясь самому себе. — Келлер был старше меня на девять лет, он был больше похож на отца, чем на родного, поскольку так сильно вложился в синдикат. — Моя рука крепче сжимает ее. — Твой дядя пустил пулю в затылок Келлеру за то, что тот трахал твою мать.

Признание получилось грубым и необработанным. Слова льются потоком, словно сорванный пластырь со свежей раны, забирая с собой кровь и плоть.

Мне не нравится, что я придал ее лицу пораженное выражение, но больше нет смысла скрывать правду о наших двух мирах. Она должна знать, почему она здесь.

— Это неправда, — говорит она, ее голос дрожит. Все ее тело напряглось. По крайней мере, она не назвала меня лжецом.

— После кровавой войны между нашими семьями эта интрижка стала позорным скандалом. — Я протяжно вздохнул, прикрыв рот рукой. Я не знаю причин ее матери, возможно, они были такими же, как у моего глупого брата. Трахаться с женщиной Карпелла, женой консильери, было большим «пошел ты» для врага.

— Твой дядя убил их обоих, чтобы замять скандал и унижение. — Таким образом, он уничтожил остатки моей родословной и ликвидировал любую оставшуюся угрозу со стороны брата.

В то время они не считали семнадцатилетнего юношу угрозой. Но время идет быстро, и обиженные мальчики вырастают в полноценных врагов.

Она несколько раз покачала головой, ее взгляд остекленел.

— Да, Кайлин Биг. Ты знаешь правду. Вот почему твой отец отдал тебя без боя, — говорю я, поднимая руку, чтобы коснуться ее лица. — Под страхом того, что брат обнаружит его обман, скрывался стыд за то, что его дочь узнает правду об убийстве своей матери.

По ее щеке скатывается слеза, и я нежно вытираю ее большим пальцем. Ее гнев сменяется раскаянием. Правда имеет свойство обнажать нас, лишать огня, хотя бы на короткое время.

— Если это правда, то почему ты мне об этом говоришь? Разве это не повлияет на твой план шантажа ради союза?

Конечно, она права. Сальваторе скорее потеряет свой статус, чем его единственная дочь раскроет его позорный секрет. Но он все еще крыса и боится смерти больше всего на свете. Однако это слишком жестокая правда, чтобы предлагать ее прямо сейчас.

Прежде чем я успеваю ответить, она качает головой, в замешательстве сводя темные брови вместе.

— И как же мой дядя согласится на брачный договор, если Кроссы/Карпелла союз Кросса и Карпелла был для него столь позорным?

Я удерживаю ее взгляд, ожидая, что ответы сами придут к ней. Лучше пусть она сама узнает правду о своей семье, чем услышит ее от меня, своего врага.

Она облизывает губы, и в ее горле застревает придушенный смешок.

— Унижение моего отца, — говорит она. — Роман моей матери стал бы позором для моего дяди, для организации. Семья будет выглядеть плохо, а мой отец — слабым.

Хотя брата убрали, ради Виолетты, ее мать выставили как несчастный случай. Но для всех, кто был вовлечен в это дело, это был явный выговор от дона, наказание для жены Сальваторе.

— Мой отец знал… он должен был знать. И он солгал мне, прямо в лицо. Он более чем виновен. Он мог и сам убить ее. — Ее глаза вспыхнули, разгораясь. — Я не могу поверить… — Она осекается, смаргивая слезы. — Не могу поверить, что я даже не задалась вопросом о несчастном случае. Я просто не могла представить…

— У тебя не было причин сомневаться, — говорю я, пытаясь утешить ее.

Через мгновение, когда она позволяет своей новой реальности войти в резонанс, она спрашивает:

— Кто это сделал?

— Исполнитель, — честно отвечаю я. — Никто из тех, кого ты знаешь. — Тот же самый исполнитель, который поставил клеймо на моей груди. — В любом случае, он уже мертв. — Первая жизнь, которую я забрал. Убийство, которое возвело меня в ранг посвященного члена мафии.

Она тяжело вздыхает.

— Что мне теперь делать? — Я обхватываю ее за шею и приближаю ее лицо к своему.

— Мы все исправим, — говорю я, давая ей клятву.

Я нежно целую ее в губы, а затем отстраняюсь и отхожу в сторону, чтобы вылезти из воды.

— Куда ты идешь?

Я вытираюсь полотенцем, размышляя о том, как много еще ей открыть.

— Мне нужно уехать по работе, — говорю я. — Пока меня не будет, ты будешь ездить в танцевальную труппу днем. Мэнникс будет сопровождать тебя, а ночью ты будешь оставаться здесь.

Смущение напрягает ее мягкие черты, и я подавляю желание подойти к ней и разгладить жесткую линию между ее драматическими бровями.

— Я не понимаю.

— Когда я забрал тебя, — объясняю я, — я отправил уведомление твоим инструкторам. Насколько они и все остальные знают, ты болела мононуклеозом.

Она разражается шокированным смехом. Суровые черты лица смягчаются, и она улыбается мне ангельской улыбкой.

— Не смотри на меня как на святого, Кайлин Биг. Я сделал это, потому что это был самый простой способ отвлечь ненужное внимание от твоего внезапного исчезновения. — Сказанное ей мало помогает смягчить ее облегчение. Я набрасываю полотенце на шею. — Мэнникс защитит тебя, и я дал ему мобильный телефон, чтобы он передал его тебе. — Это скорее для моего блага и спокойствия, чем для ее. Мне нужен способ поддерживать с ней прямую связь, а не полагаться на своих людей.

Когда она продолжает молчать, я говорю:

— Я вернусь как раз к свадьбе. — Выражение ее лица застывает.

— Значит, договор остается в силе, — вопросительно говорит она.

На самом деле она спрашивает, планирую ли я по-прежнему мстить ее семье.

— Ничего не изменилось, — честно отвечаю я.

Воюющие в ней эмоции становятся очевидными, когда она вытягивает ноги из бассейна и обхватывает руками колени — действия неуверенной в себе девушки.

— Хорошо, — говорит она.

Я вдыхаю тяжелый воздух, наполняя легкие вяжущим запахом хлорки, который мало чем может очистить огонь в моей груди. Я мог бы держать ее в неведении. В каком-то смысле это было бы менее жестоко.

Теперь она разрывается между верностью своей семье — той, которая предала ее, которая разорвала ее жизнь на части, — и чувствами ко мне. Которые не обязательно должны привести к браку. Особенно для девушки ее возраста, не принадлежащей к Коза Ностре. Но поскольку я эгоистичный маньяк, который скорее настроит ее против семьи, чтобы сохранить ее для себя, чем рискнет ее потерять, я не против прибегнуть к психологической войне.

Брак скрепляет союз, да, но он также привязывает Виолетту ко мне.

Страх — сильный стимул для таких мужчин, как я. То, что мы выкованы в аду и облачены в самые толстые доспехи, не означает, что мы не боимся потери.

Страх потерять статус. Страх потерять империю. Страх потерять власть.

Страх потерять тех, кто помогает нам оставаться людьми.

Именно из-за страха потери мы убиваем быстро и безжалостно.

Этот страх соперничает с гораздо более сильными людьми, чем я, а любовь способна уничтожить самых сильных.

Маленькое пламя разгорается под сжатыми мышцами моей груди, подталкивая меня к ней. Я опускаюсь на корточки и просовываю палец под ее подбородок, поднимая ее лицо вверх. Мой взгляд переходит на кольцо на ее пальце, прежде чем я встречаюсь с ней глазами.

— Я хочу тебя, Виолетта. Насколько я понимаю, ты уже моя, и контракт не имеет никакого отношения к этому утверждению. Я всегда буду хотеть тебя. Ты всегда будешь под моей защитой. Но я зашел слишком далеко в своем стремлении исправить то, что совершила твоя семья.

Я признаю все, что говорю… я все еще сдерживаюсь. Потому что то, что я чувствую к ней, взяло верх, и это пугает меня до мозга костей.

Я начинаю отпускать ее, чтобы она не почувствовала яростную дрожь в моей руке. Прежде чем я отстраняюсь, она прижимается щекой к моей ладони, растапливая сковавший меня лед, этот огонь принадлежит только ей.

— Я понимаю, — говорит она. — Я хочу тебя, Люциан. Что бы это ни значило для завтрашнего дня, я принадлежу тебе. Я с тобой.

Ее слова так же хороши, как клятва — одна из тех, что соединяют ее со мной вопреки ее собственной крови. Но в том, чтобы пойти против своей семьи, есть опасность, которую она не понимает.

Я связан с ней, чтобы защищать ее.

Она будет первой.

Поднеся обе руки к ее лицу, я захватываю ее губы в сокрушительном поцелуе, почти отчаянно желая укусить ее и пустить кровь, чтобы скрепить клятву. Но в этот момент мне достаточно ее слов. Я принесу эту клятву на крови в нашу брачную ночь, после того как она возьмет мое имя, а потом я перебью всех Карпелла в Пустоши, пока не ослаблю змея настолько, что смогу взять его голову.

Загружая сумку в багажник «Ауди», я невольно вспоминаю о конверте, засунутом в карман пиджака, — тот самый, который я получил на венецианском маскараде. Руины существует среди преступных синдикатов, чтобы поддерживать систему сдержек и противовесов.

Мне причитается услуга, и я собираюсь ее получить.

Закрыв багажник, я смотрю на Мэнникса. Он стоит позади Виолетты на каменных ступенях моего семейного дома. Я жестко киваю ему, напоминая, что доверяю ему защиту своей подопечной. Он отвечает кивком в знак подтверждения.

Перед тем как уйти, я провожаю Виолетту взглядом, повторяя огненную интенсивность ее взгляда. Я позволяю жгучей боли поглотить меня, выжигаю ее в своей сетчатке. Затем я уезжаю, не оглядываясь, так как сосредоточился на своей цели.

Поручив мне это конкретное задание, Карлос пытается заставить историю повториться, испытывая меня самым унизительным образом. Еще один скандал, связанный с его конкурентами. Только на этот раз вместо того, чтобы просто убрать двух обидчиков, он требует в отместку лишить жизни всю семью.

Видимо, босс считает, что совершил ошибку, оставив мальчика в живых в первый раз. Теперь он намерен не оставить ни одного свободного конца. И что может быть лучше, чем заставить меня доказать ему свою преданность, потребовав, чтобы я сам совершил злодейский поступок.

Убийство семьи — отца, матери, двух невинных детей — наверняка проклянет ту часть моей души, которая у меня осталась. И вот что от меня требуется, вот моя дань, чтобы добиться союза с la famiglia, с самим Дьяволом.

Ради мести дону Карпелла я уже продал свою душу. Я поклялся, что пройду по широкой тропе до самых врат ада, лишь бы забрать его с собой.

И это все еще моя цель.

Но я больше не тащу себя в глубины ада ради мести.

Я делаю это ради нее.

Короны и клятвы

Виолетта

Той девушки, которой я была до того, как вошла в этот собор, больше не существует. Стоя перед богато украшенным напольным зеркалом, ее отражение — чужое.

Единственное сходство — диадема на моей голове. Я попала в новый темный подземный мир, надев ее — ту, что принадлежала наивной балерине, недавно назначенной руководителю труппы, которая, заблуждаясь, верила, что жизнь, свободная от организации, ей по плечу.

Я провожу пальцами по красивым камням на диадеме, украшающей мою голову, и понимаю, что это может быть еще одной формой оков…

Или же она может все изменить.

Люциан отсутствовал четыре дня, и за это время мы переписывались, но поговорили всего один раз.

Телефон, который он мне подарил, лежит на туалетном столике, завладев моим вниманием. В последнем сообщении он подтвердил, что будет здесь, что ничто не помешает ему жениться на мне сегодня.

— Он будет здесь, Кайлин Деас, — говорит Нора, поправляя вуаль на моих волосах.

Я лишь киваю, не желая объяснять ей, что меня беспокоит. Она была добра ко мне все эти недели и в некотором роде даже похожа на суррогатную мать по мере приближения даты свадьбы.

Она отходит назад, чтобы полюбоваться своей работой, и хлопает в ладоши.

— Я сообщу им, что ты готова. — Я не замечаю мимолетного беспокойства на ее брови.

Она бросает взгляд на свой телефон, прежде чем выйти из гримерной. Она не признается в этом, но я думаю, что она ждет сообщения о том, когда Люциан прибудет в часовню. Я стою перед зеркалом, пытаясь понять и утешить отражающуюся в нем женщину.

Мои длинные темные волосы уложены в классическую французскую прическу. Глаза подведены темно-коричневой тушью, чтобы подчеркнуть драгоценный оттенок радужки. Румяна и нюдовая помада завершают классический, свежий облик невесты мафиозной девственницы в день свадьбы.

Я не имела права голоса при выборе свадебного платья, но это не из-за отсутствия попыток со стороны Норы. В то время я отказывалась верить, что этот день действительно наступит. Я не хотела принимать никакого участия в создании свадебного эскиза и особенно платья. Я надеялась, что мой папа спасет меня от замужества с чудовищем.

Но надо отдать должное Норе, она меня не подвела.

Это платье было создано для балерины.

Украшенное кружевом и пайетками иллюзорный лиф с глубоким декольте расположен над многослойной юбкой из тюля. Конечно, оно белое, но в кружевных нитях прослеживается оттенок шампанского, благодаря чему платье словно искрится при попадании света.

Никакого золота. Согласно итальянской традиции, золото — плохая примета в день свадьбы невесты.

Нора уже говорила мне, что, несмотря на скорую свадьбу, нам удалось соблюсти все итальянские и ирландские традиции. И все это якобы было завернуто в подарок, который Люциан доставил сюда перед моим приездом.

Понимая, что откладывать больше нельзя, я беру светло-лиловую коробку на туалетном столике и с глубоким вдохом, стягивающим корсетом вокруг груди, развязываю белую ленту и открываю подарок.

На ложе из засушенных веточек лаванды лежит нож.

Нож Люциана.

Внутри меня бурлит смесь эмоций. Серебряные ножны украшены изящным узором, вырезанным в виде плетеного узора, который я узнаю, как кельтский. Это тот же нож, которым он отрубил палец моему отцу, угрожал мне… но теперь в нижнюю часть костяной рукояти вставлена голубая жемчужина. Вынув нож из коробки, я обнаруживаю сложенную записку, запрятанную под лавандой.

Надеюсь, этот подарок затронет все традиции. Нож передавался из поколения в поколение, так что я уверен, что он достаточно старый. Для твоего чего-то нового и чего-то голубого в рукоять вставили темно-синий сапфир, который при определенном освещении переливается фиолетовым, напоминая мне о тебе.

Я даже улыбаюсь при этом. Глаза Люциана должны были стать для меня чем-то голубым, но, полагаю, я могу иметь и то, и другое.

Что касается чего-то одолженного, надеюсь, ты не против, но я попросил Мэнникса одолжить подвязку у его жены. Надень сегодня нож.

Я достаю из коробки атласную черную подвязку. Мэнникс женат? Почему-то это удивляет меня больше, чем требование Люциана надеть нож в день нашей свадьбы. Хотя, на самом деле, не должно. Это более чем уместно на свадьбе мафии. И почему-то, когда я сдвигаю подвязку по ноге и прижимаю нож к бедру, я чувствую себя в безопасности, как будто Люциан защищает меня.

Нора просовывает голову в дверь.

— Пора. Твой Люциан здесь. — Я закатываю на нее глаза, но спазм в горле немного ослабевает. Это действительно происходит.

Реальность того, что произойдет дальше, сразу же охватывает меня ужасом.

И дело не в глупом замечании Норы, и не в том, что я не была уверена, что Люциан переживет ту «работу», которая его забрала. Это даже не свадебное волнение, ведь все в зале, ожидающие, когда я пойду к алтарю, знают, что эта свадьба — деловая сделка.

Когда я беру в руки букет лилий и выхожу в коридор, у меня замирает сердце при виде отца. Я не могу поверить, что у него хватает смелости встретить мой взгляд, улыбнуться мне, как будто он просто любящий отец, собирающийся отдать свою дочь.

— Виолетта, — говорит он, окидывая меня взглядом. — Ты выглядишь прекрасно. Прямо как твоя мама в день нашей свадьбы.

Тошнота охватывает мой желудок, желчь поднимается, обжигая горло и не давая мне ответить на комплимент. Однако он, похоже, не замечает этого, прикладывая поцелуй к моей щеке. Я стараюсь не показывать своего отвращения и позволяю отцу переплести мою руку со своей.

— Все закончится хорошо, Филия. — Он похлопывает меня по руке. — Вот увидишь.

Слова ободрения, призванные успокоить меня, но все, что я слышу, — это облегчение слабого и морально развращенного человека, который пожертвовал своей семьей, чтобы сохранить репутацию в целости.

Я сглатываю едкий комок в горле и касаюсь воробья над сердцем, зная, что воспоминания о Фабиане всегда будут меня утешать. Воробей дает мне силы перед каждым выступлением, и это не чем не отличается.

Мне предстоит выступить на высшем уровне.

— Я готова, — только и говорю я обращаюсь к Норе, которая стоит в стороне, настороженно наблюдая за захватывающей сценой между отцом и дочерью.

Она кивает, затем щелкает пальцами в сторону Мэнникса. Он открывает дверь часовни. Его настороженный взгляд останавливается на мне, спрашивая, все ли со мной в порядке, и под грудной клеткой что-то слегка трещит. Я киваю, и его жесткое выражение лица теряет грубость.

Мэнникс будет идти позади меня, как цветочник/телохранитель. А Нора выступит в роли подружки невесты. Обычная мафиозная свадьба.

Отвращение к отцу колючей проволокой обвивает мой живот, когда я поднимаю подбородок, позволяя ему опустить вуаль на мое лицо. Мы никогда не сможем полностью узнать своих родителей, но мы должны уметь доверять им. Я считаю, что знала свою маму настолько хорошо, насколько могла. Она была добрым, милосердным человеком, любящей матерью. Если в жизни она чувствовала себя достаточно отчаянной, чтобы рискнуть завести роман с другим мужчиной, с соперницей своего мужа, значит, у нее были на то причины. Ее нет здесь, чтобы спросить или защитить себя, поэтому единственное, что я могу сделать сейчас, — это принять лучшее в ней и довериться ей.

Из всей ее жизни я могу простить ей один проступок.

Я не могу простить своего отца.

Его ждет расплата.

Но сначала я должна пережить сегодняшний день.

Я сжимаю в руках перевязанный лентой букет, когда мы проходим через двери. Классические арфовые ноты баховской «Канноны» наполняют зал собора, и я исчезаю где-то внутри себя, когда мы начинаем идти к алтарю.

Странно входить в зал, зная, что никого из моих друзей здесь нет, но это и к лучшему. Как я объясню им эту жизнь? Как я объясню, что я была изолирована от компании с мононуклеозом и вдруг — бац! Я выхожу замуж. За человека, о котором я никому из них не рассказывала.

С тех пор как я вернулась к занятиям несколько дней назад, мне было достаточно одного приветствия Лилиан и Дарси. Я почувствовала, что в мою жизнь вернулась хоть какая-то нормальная жизнь, хотя она никогда не будет такой, как прежде. Хотя Лилиан заметила во мне что-то другое, но ее комментарий был о том, что моя болезнь, должно быть, пошла мне на пользу, поскольку она сказала, что никогда раньше не видела, чтобы я танцевала так страстно, так искренне и бесстрашно.

Возможно, это была эйфория от того, что я снова в классе и танцую…

Но когда я поднимаю глаза от прохода и мой взгляд находит Люциана в конце, я понимаю, что причина в нем.

Чтобы достичь своей мечты, мы должны выйти из зоны комфорта. Мы должны ломаться, снова и снова. Мы должны ковать свою решимость в адском пламени, чтобы укрепить свою решимость и противостоять всем, кто хотел бы нас уничтожить.

Я решила, что могу обладать обоими мирами.

Одетый в черный смокинг от Versace, с опасными татуировками и дьявольской красотой, Люциан Кросс — воплощение греха и соблазна. Голубое пламя его глаз пылает жарче любого адского огня и пронзает меня насквозь. Его выражение лица — маска, но эти глаза открывают то, что скрывается под ней: похоть, страсть, боль, искупление, любовь.

Да, я верю, что дьявол способен любить.

Мы так отчаянно жаждем того, что нам нужно, что это все, что мы можем видеть. Мы поглощены им, им владеем, безумное желание настолько сырое, что перерастает в ненависть. В случае с Люцианом его жажда мести привела его ко мне, его врагу. И его ненависть почти уничтожила меня. Но даже самые темные желания могут перерасти в одержимость и продолжать изменять нас, делая бессильными перед переменами.

Как бы глубоко я ни влюбилась во врага, когда я смотрю в его глаза, я вижу в них правду, которая дает мне надежду. Однажды этот человек полюбит меня с такой страстью, которая будет соперничать с самой глубокой ямой ада, породившей его ненависть.

Когда я подхожу к нему, он, не торопясь осматривает меня, посылая по моей коже горячую волну.

— Ангел, — говорит он. Это все, что мне нужно услышать.

Мой отец поступает в соответствии с традициями, отдавая свою дочь. Он поднимает мою вуаль, целует меня в щеку и пожимает руку Люциана. Я не скучаю по болезненной хватке рукопожатия Люциана, и мой отец тоже.

Я передаю свой букет Норе, прежде чем Люциан сжимает мои руки. Я смотрю на свою руку в его руке: грубые и жестокие, руки безжалостного человека, испещренные мстительными проклятиями. Руки, обученные убивать. Но также способны защищать.

От этого человека не уйдешь в течение всей жизни. Брак среди организаций — это навсегда.

Я могла бы сбежать. Я заключила этот брачный договор, чтобы спасти отца, которому, после того как открылась ужасающая правда, я больше ничем не обязана. Так почему же я здесь? Почему я позволила Мэнниксу отвезти меня сегодня в собор?

Медленно поднимаю взгляд на него, и все мои причины оказываются именно там.

Из-за свирепого взгляда его поразительных голубых глаз, которые клянутся защищать меня.

Из-за чести, которая, как я знаю, диктует ему поступки больше, чем месть.

Из-за глубокой любви, которую он питает к своей семье и людям.

Из-за связи между нами, которая глубже, чем враждующие семьи и клятвы, данные на крови. И как бы я ни была напугана неизвестностью нашего завтрашнего дня, я не позволю страху овладеть мной и бежать от своих чувств. Я хочу любить его и бороться за любовь, которая, как мне кажется, может соперничать с его болью и моей.

— Ты готова? — спрашивает меня Люциан.

Я улыбаюсь.

— Да.

Церемония начинается, и священник приветствует родных и друзей. Он читает из Библии, рассказывая, что означает брак и что мы должны пообещать друг другу. Я повторяю клятву за Люцианом, а когда приходит его очередь, он делает то же самое, пока не доходит до конца.

Его глаза впиваются в мои, когда он говорит:

— Я буду защищать тебя. Я буду убивать за тебя. Я сожгу весь мир в пепел, чтобы ты была моей, Кайлин Биг.

Его яростное утверждение должно ужаснуть всех присутствующих, а тех, у кого есть скрытые мотивы в отношении нас, возможно, так оно и есть. Для меня же это означает нечто большее, чем обещание беречь и любить меня.

— Я знаю, что так и будет, — говорю я, и его рот озаряет прекрасная улыбка.

Священник продолжает остальную часть церемонии, готовясь к кольцам. Я делаю укрепляющий вдох. Мне предстоит произнести собственную мини-речь, в которой я включу слово fede, что в переводе с итальянского означает, что наши кольца означают веру. Это идеальная клятва, чтобы проиллюстрировать мою веру в Люциана, когда я надеваю кольцо на его руку палец.

Шум со скамей привлекает внимание Люциана. Я окидываю взглядом ряды гостей и сразу же обращаю внимание на отца.

Он и мой дядя спорят на тихих, сердитых тонах. Их перебранка не настолько громкая, чтобы обеспокоить окружающих, но я сегодня хорошо настроена, чтобы заметить что-то необычное.

А что-то не так.

Сбитая с толку, я возвращаю взгляд на Люциана, но он сосредоточен на том ряду. Я прослеживаю линию его взгляда до моего кузена Дэмарко. Он выкрикивает непристойность и вскакивает на ноги. Я вижу это сразу же, как и Люциан, но он уже движется, его рука тянется к моей талии, чтобы увлечь меня за собой.

Солнечный свет, проникающий через витражное окно, отражается от стального ствола, когда Дэмарко достает пистолет из-за пояса.

По глупости я думаю о том, что все мужчины должны были сдать оружие у дверей часовни, и о том, что Дэмарко не может сейчас направлять на нас пистолет. Но все мысли прекращаются в тот момент, когда воздух раскалывает оглушительный взрыв.

Я не могу думать. Я не могу чувствовать. Оцепенение разливается по телу, словно ледяная вода по венам. Я понимаю, что мой кузен целился в Люциана, и внезапно боль пронзает мое тело, как шок.

— Черт, — ругается Люциан. — Виолетта, посмотри на меня. — Его глаза расширены и свирепы, когда он смотрит на меня. С его губ срываются другие ругательства, когда он хватает меня за руки и подтаскивает ближе, притягивая мое плечо к себе.

Мой взгляд притягивают красные капли на платье. На белом фоне они расцветают, как большие маки. Его рука тянется к моему плечу, к тому месту, где прошла пуля. Когда я вижу рану, мои нервные окончания вспыхивают, словно обожженные, а боль наконец-то становится ощутимой.

Я качаю головой, шок все еще затуманивает мой разум.

— Это всего лишь рана, — слышу я от себя.

И тут я понимаю, почему Люциан так зол. Я прикрыла его — попыталась принять пулю на себя. Он повторяет мне это с ядовитой яростью, выражение лица у него жесткое.

На периферии я вижу, как толпа в панике бежит к выходу. Затем Доминик, которого я узнала по балу-маскараду, глава венецианской мафии, что-то кричит, стоя с пистолетом, направленным на мою семью. Другие в его ряду следуют его приказу, и вскоре вся моя семья держит оружие наготове.

Огромная фигура Мэнникса внезапно перекрывает мне обзор, его большая грудь служит барьером от любых шальных пуль.

Когда ко мне возвращаются чувства, я смотрю на Люциана. Гнев пылает в его глазах, и он обращает свой взор на священника, который пятится прочь.

Люциан хватает его за рясу и тянет вперед.

— Обвенчай нас! — рычит он.

Пошатнувшись, священник роняет Библию и быстро осеняет себя крестным знамением.

— Объявляю вас мужем и женой. Да помилует вас Господь…

— Пощады не будет. — Люциан проводит большим пальцем по моим губам, размазывая брызги крови, а затем смыкает свои губы с моими в требовательном, раздирающем душу поцелуе.

Он отстраняется и поворачивается к Мэнниксу.

— Уведи ее отсюда, — приказывает он.

Мэнникс делает движение, чтобы выполнить приказ, но я хватаю Люциана за руку.

— Я не уйду…

— Иди в гримерку. Нора останется с тобой. Я скоро приду. — Он еще раз осматривает мою рану, после чего целует меня в лоб и бросается в бой.

Моя борьба с Мэнниксом бесполезна. Он заключает меня в медвежьи объятия и уводит с помоста. Нора что-то бормочет, следуя за ним. Поставив меня на ноги, он берет меня за запястье и расчищает путь вдоль стены часовни, сбивая с дороги паникующих людей.

Мы доходим до гримерной, и Нора закрывает и запирает дверь. Затем Мэнникс ставит свое гигантское тело перед ней, как баррикаду, и держит пистолет наготове.

— Матерь Божья, — говорит Нора, когда видит мое окровавленное платье. — Ей нужен врач.

— Я в порядке, — говорю я, мой голос срывается, а легкие горят. — Я ничего не чувствую.

— У тебя шок, Кайлин, — огрызается она, ее жесткий тон напоминает мне о первом дне знакомства с ней.

Я качаю головой, отвлекаясь на дверь и ожидая момента, когда войдет Люциан.

— Что случилось? — спрашиваю я Мэнникса.

Прислонившись спиной к двери, он хмурится.

— Твой кузен-болван хотел застрелить тебя. — Я моргаю.

— Серьезно? — Я делаю шаг к нему, не обращая внимания на то, что Нора беспокоится о кровоточащей ране на моем плече. — Что, блять, произошло? — требую я.

Он кладет пистолет перед собой, принимая стоическую, неподвижную позу.

— Вам придется спросить у своего мужа.

Я сглатываю, понимая, как пересохло во рту. Я двигаюсь к столу, чтобы взять бутылку с водой, но звук стука в дверь прерывает мои шаги. Я задерживаю дыхание, ожидая услышать голос Люциана, но другой знакомый голос проникает сквозь дерево и застывает на месте.

Раздается крик, затем громкий удар, после чего дверь разлетается на куски. Мэнникс падает, и страх охватывает меня, когда я вижу, как он целится в моего дядю, протискивающегося в дверь. Дядя Карлос отбрасывает пистолет Мэнникса в сторону и забирает его себе, засовывая за пояс. Затем он направляет на Мэнникса свое оружие.

Я не думаю, я реагирую.

Все, что я вижу, — это жена Мэнникса, возможно, сидящая дома с маленькими детьми, бегающими вокруг ее ног, в то время как он здесь, умирает за меня. Я не могу этого допустить.

Я бросаюсь к дяде и хватаю его за предплечье. Раздается выстрел, и пуля вонзается в стену.

Дядя бросает на меня смертоносный взгляд.

— Черт возьми, ragazza stupida, что с тобой?

Я пытаюсь вырвать револьвер из его рук, но он отступает назад и ударяет стволом по моему лицу. Боль пронзает скулу, жало ослепляет. Во рту появляется медный привкус крови, и я прикасаюсь к лицу, чувствуя, как сталь рассекает кожу.

— Черт, — рычит мой дядя. — Ты была мне как дочь, Виолетта. Но ты стала такой же, как твоя распутная мать. Вечно устраиваешь неприятности. — Он смахивает со лба потные пряди волос, высоко задирает подбородок и смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде столько презрения, что я удивляюсь, как он вообще считает меня семьей.

— Ты убил ее, — обвиняю я его.

Его смех безжалостен и пуст.

— Я не убивал эту шлюху. Хотя я заказал на нее покушение, так что да, я тебя понимаю. — Он подходит ближе, и я вижу Мэнникса, раненого и истекающего кровью на полу. Безоружный. Угасающий.

Нора, по крайней мере, подходит к нему и кладет руки на рану в ноге, пытаясь остановить кровотечение.

Я смотрю на дядю.

— Мой отец знал? — Он молчит.

— Кто-то был занят тем, что забивал тебе голову. — Он подбегает достаточно близко, чтобы схватить мою вуаль и волосы, и откидывает мою голову назад. Я не сопротивляюсь, когда он приставляет ствол пистолета к моему виску. Сталь раскаляется добела и обжигает кожу. — Кто, по-твоему, одобрил это убийство? — мрачно спрашивает он. — Твой отец был слишком слаб, чтобы сделать то, что нужно было сделать с твоей матерью. Поэтому я взял эту проблему на себя. Как дон, я мог выдать его, но как ее муж, Сальваторе должен был дать свое благословение.

Тошнота скрутила мой желудок. Благословение. Мой отец, одобривший убийство собственной жены, считается благословением для этих людей. Я опускаю взгляд в пол, стараясь не видеть дядю Карлоса и слыша только голос злодея, которым он на самом деле является. Я не могу сдержать дрожь, сотрясающую мое тело, и гневные слезы, льющиеся из глаз.

Его взгляд изучает мое лицо, его собственное — бесчувственная пустошь. Годы кровопролития и смерти от его рук.

— Похоже, нам придется обращаться с тобой также. — Он сильнее прижимает ствол к моему виску.

Я выдерживаю его взгляд. Если на этот раз он собирается нажать на курок и сделать все сам, я хочу, чтобы он запомнил мои глаза — глаза, которые я разделяю с матерью. Надеюсь, они будут преследовать его.

Только вот, глядя в злобные глаза дяди, человека, который избегал меня, а не относился ко мне как к дочери, как он утверждает, я понимаю, что моя смерть не будет его мучить. Он бездушен. Он убьет снова. Возможно, он убьет Нору.

Или Люциана.

Нет, если мне суждено умереть, я заберу этого ублюдка с собой.

Я резко кручу головой, чтобы вырваться из его хватки, мучительно теряя при этом волосы, и кусаю его за запястье. Он ругается, и у меня появляется достаточно времени, чтобы ударить его по яйцам. Рефлекторно он снова бьет меня по лицу огнестрельным оружием. В глазах потемнело, боль стала такой сильной, что я едва чувствовала живот, а желчь подкатила к горлу.

Я падаю на пол, комната раскачивается. Пока я усиленно моргаю, пытаясь прояснить зрение, я бью его по коленной чашечке. Прежде чем он успевает полностью прийти в себя, я переворачиваюсь и поднимаю платье. Рука дяди тянется к моему горлу и душит меня, пока он поднимает пистолет к моему лбу. В борьбе я тянусь вниз, хватаю нож Люциана, прикрепленный к моему бедру, и вырываю его.

Страх делает тебя слабым — слишком слабым, чтобы защитить себя, — но убежденность пересиливает страх и дает тебе силы вогнать нож в грудь человека. Через кости и хрящи, прямо в сердце.

Звуки затихают, а уши наполняются тяжелым гулом. Кровь бурлит в моих артериях. Я вижу момент, когда мой дядя осознает, что произошло. Он смотрит на свою грудь, на костяную рукоять, на кровь, расплывающуюся по его белой рубашке, словно маленькие красные снежинки смерти.

Он скатывается с меня и хватается за оружие, но уже слишком поздно. Его руки отпадают, а глаза безучастно смотрят в потолок.

Один миг отстраненного облегчения, а затем наступает ад. Я даже не слышала, как он вошел в комнату. Дэмарко обхватывает мои ноги, его руки сжимают мою шею, а он обрушивает на меня поток проклятий.

— Что ты наделала, тупая сука…

Нора появляется над ним, готовая обрушить на его голову большую вазу, но он быстро выбивает вазу из рук Норы и бьет ее кулаком, отправляя на пол.

Через несколько секунд все его внимание снова обращено на меня.

— Ты грязная, гребаная дрянь. Я хочу услышать, как ты задыхаешься, когда я вытрахаю из тебя всю жизнь.

Он протягивает руку между нами и расстегивает свои брюки, а затем с силой задирает мое свадебное платье вверх по бедрам. Я слышу треск рвущегося нижнего белья, когда материал обжигает мою плоть. О, Боже…

Когда я с трудом втягиваю воздух, не в силах наполнить легкие, его полные ненависти, угрожающие глаза — последнее, что я вижу, прежде чем комната погружается в темноту.

Жатва и Вечность

Люциан

Я был готов в одиночку справиться с Карпелла. Один за другим я бы отомстил, методично разрушая организацию изнутри, пока либо я не сотру их мерзость с лица земли, либо они не пустят в меня пулю.

Все изменилось в тот момент, когда я понял, что не могу рисковать Виолеттой, — в тот момент, когда я понял, что хочу жить ради нее.

Я бы защитил ее от ее собственной семьи, даже если бы это означало отказ от моих планов возмездия.

Поэтому, когда я оставил ее, чтобы выполнить работу, которую поручил мне Карлос, — работу, которая требовала убийства целой семьи, чтобы доказать свою преданность la famiglia, — чтобы заполучить Виолетту в жены, я решил, что она уже моя, и я буду мужчиной, достойным ее.

Я не мог допустить, чтобы история повторилась.

К тому же я должен был оказать ей услугу.

Когда Карлос отвернулся от Руин, он вырыл себе могилу в Пустоши. Я обратился за помощью к венецианской мафии, и это не было невыполнимой просьбой. Доминик, сын Эленор и венецианский дон, помог мне спрятать семью Мистико на конспиративной квартире за городом и предложил им защиту от Карпелла.

Эленор была передо мной в огромном долгу. Ее сын стал доном, потому что я убрал ее мужа. Ее семья была в безопасности от опасного и нестабильного бизнеса ее мужа.

Теперь мне нужно вернуть эту услугу.

До Виолетты я был готов мстить в одиночку и принимать любые последствия своих действий. Но, отказавшись от своего слова выполнить работу по брачному контракту, я предрешил свою судьбу.

Но ни один человек не может вести войну в одиночку.

Мне нужен был союз.

Новый Ирландский синдикат должен был объединить усилия с венецианской мафией.

Когда Дэмарко узнал, что я не решил проблему с Мистико, он счел себя вправе помешать свадьбе.

С тех пор как я стал свидетелем его собственнической реакции на Виолетту в клубе Карпелла, я знал, что он станет проблемой. По мнению Дэмарко, отказавшись от своего слова, я предал семью. Следовательно, я не заслуживал брака с Виолеттой. Но поскольку развод в нашем мире невозможен, смерть была единственным подходящим способом предотвратить свадьбу.

Экстремальный, но вполне приемлемый в преступном мире.

Зал часовни очистился от гостей, оставив после себя соперничающих мужчин, решивших остаться последними. Мы с Домиником командуем своими людьми, используя скамьи часовни в качестве защиты. В этой перестрелке нет ничего стратегического, это кровавая бойня. Когда звук выстрелов затихает, я поднимаюсь и целюсь в солдата, прикрывающего Карлоса. Я убиваю его смертельным выстрелом в горло.

Карлос может быть безжалостным боссом, но он выживал так долго, зная, когда нужно бежать, как крыса, покидающая тонущий корабль. А его корабль тонет прямо сейчас. Он пригибается, и я теряю его из виду под перекрестным огнем.

Я смотрю на Доминика.

— Я иду за Карлосом, — говорю я.

Он кивает.

— Я присмотрю за Ренцем.

— Где Дэмарко? — Доминик качает головой.

— Я потерял его.

Дэмарко — один из самых безжалостных солдат на их стороне, что делает его почти большей угрозой, чем Ренц, которого нам крайне необходимо уничтожить, чтобы отобрать контроль у семьи Карпелла.

Сальваторе уже сбежал, бросив свою дочь в той же бесхребетной манере, что и раньше.

Приняв кое-какой план, я срываю галстук с шеи и закатываю рукава, избавившись от пиджака-смокинга. Затем я приказываю своим людям держаться до конца и уничтожить как можно больше Карпелла. Поскольку Леви — мой лейтенант, его назначаю главным в мое отсутствие, и он берет командование на себя.

Я крадусь вдоль задней стенки скамьи и достаю выброшенный ГЛОК. Быстро проверив патроны, я отмечаю почти полный магазин и выбрасываю пистолет. Я продолжаю двигаться сквозь строй свистящих пуль и пролитой крови.

Я натыкаюсь на двух своих людей. Мертвых. Их безжизненные тела распростерты на полу часовни. Ярость бьется в моем черепе. Я разрываюсь между тем, чтобы опустошить магазин в каждого Карпелла в пределах досягаемости, и тем, чтобы погнаться за Карлосом.

С рычанием я смотрю в прицел и стреляю в одного из солдат Карпелла у входа в часовню, посылая пулю ему в мозг. Я подавляю желание наполнить его тело свинцом, приберегая пули для того, кто этого больше заслуживает. Я прохожу мимо его тела в коридор.

Когда я добираюсь до гримерной, я не вижу Мэнникса, охраняющего дверь. Я вздрагиваю. Все мое существо в состоянии повышенной готовности. Когда я подхожу ближе, от сломанной двери по спине пробегает дрожь, а зрение застилает красная пелена. Я крепко сжимаю рукоятку и пинком открываю разлетевшуюся на осколки дверь.

На мгновение я вглядываюсь в происходящее: Мэнникс на полу, Нора без сознания, Карлос — безжизненный труп, Дэмарко сверху Виолетты, ее свадебное платье задралось, обнажая ее, его брюки обвисли ниже бедер, его грязные руки на ее шее…

В моей голове раздается громкий треск, а затем огонь и лед сталкиваются в жестокой схватке внутри меня, в вихре идеального шторма.

В следующий момент: Я прицеливаюсь.

Мой палец сжимает спусковой крючок.

Дэмарко чувствует мое присутствие за долю секунды до выстрела и ныряет вправо, уклоняясь от пули, предназначенной для задней части его черепа.

Туннельным зрением я фиксирую взгляд на Виолетте… и ее смертельно неподвижном теле.

Каким-то образом мои рефлексы срабатывают на автопилоте, и когда Дэмарко направляет револьвер в мою сторону, я падаю рядом с Виолеттой.

— Ты самый мертвый, мать твою… — Я блокирую его выстрел, отбивая руку в сторону; револьвер не успевает разрядиться. Я поднимаю оружие к его груди, и Дэмарко бьет меня локтем в лицо, фактически ставя в тупик. Я наношу удар, и оба наших оружия отлетают в результате потасовки, скатываясь на деревянный пол.

Дэмарко удается вырваться, и я нависаю над Виолеттой, защищая ее. Он использует несколько секунд, чтобы убежать. Моя кровь бурлит, побуждая меня преследовать, уничтожать, но я не могу оставить ее.

Вдохнув воздух, я быстро оцениваю состояние Виолетты, прикладывая пальцы к ее пульсу, чтобы проверить жизненные показатели. Ее сердце бьется ровно. Она моргает, ее черты лица искажаются от боли, когда она приходит в себя. Я осматриваю ее, ища смертельные раны. Я сжимаю челюсть, зубы болят от напряжения, когда я вижу ее разорванные трусики в стороне. Если бы я опоздал на две секунды…

Безумное буйство овладевает моей головой. С невозмутимым спокойствием я опускаю ее платье, чтобы прикрыть и заканчиваю осмотр ее ран. На щеке глубокая рана, под глазом темнеет синяк. Плечо все еще кровоточит и требует наложения швов, но это не смертельно. На ее горле уже видны темно-красные следы от того, как Дэмарко пытался лишить ее жизни.

Все мое тело напрягается, когда я пытаюсь сдержать гнев, бурлящий в крови.

Я смотрю на свой нож, вонзившийся в грудь Карлоса, и ледяными нитями на меня нахлынуло темное откровение.

Я подарил Виолетте свой нож в качестве свадебного подарка, и она использовала его, чтобы защититься от своего дяди.

Она убила Карлоса.

Мой взгляд устремляется к двери, за которой исчез Дэмарко. Я разрываюсь между тем, чтобы остаться рядом с ней, и тем, чтобы преследовать единственного свидетеля убийства дона. Несмотря на то, что она член семьи, она убила криминального босса. Если Ренца не уберут, он потребует ее головы в отместку за своего отца.

Я не могу оставить Дэмарко в живых.

Как можно мягче в этот напряженный момент я привожу Нору в чувство. Она стонет и поднимается в сидячее положение.

— Этот ублюдок… — начинает она, прежде чем ее настороженный взгляд падает на Виолетту.

Я бросаю взгляд на Мэнникса, тот потерял сознание от потери крови.

— Вызови помощь Мэнниксу, — говорю я ей. — И никого к ней не подпускай.

Она кивает, ее глаза ищут мои, зная, что я могу не вернуться. Но если не вернусь, то уничтожу этого ублюдка прежде, чем он успеет вымолвить хоть слово.

Виолетта все еще слишком возбуждена и, надеюсь, ничего не помнит о том, что здесь произошло. Я нежно целую ее в губы, наслаждаясь ее ощущением, и шепчу ей Tá grá agam duit.

Затем я протягиваю руку и хватаю нож-карамбит, вырывая его из груди моего врага.

Когда я выхожу из комнаты, я уже не мужчина в день своей свадьбы.

Я — одичавший монстр, почуявший запах крови на охоте.

Я провожу окровавленным ножом по костяшкам пальцев взад-вперед, и лезвие со щелчком рассекает воздух. Чем дольше я блуждаю по коридорам в поисках Дэмарко, тем чаще в мой разум проникают тревожные образы Виолетты, и я чувствую, как моя короткая связь с рассудком ускользает.

На этот раз я не пытаюсь остановить это — я позволяю больному психозу овладеть мной, потому что то, что я собираюсь сделать с Дэмарко, не будет гуманным.

Я буду упиваться безумием, омывая стены его кровью.

Когда я выхожу из дверей собора, я уже знаю, что он ждет меня. Дэмарко хватает меня за затылок и наносит удар коленом в живот, от которого у меня перехватывает дыхание. Вслед за этим он наносит сильный удар в челюсть, костяшки его пальцев обмотаны латунью.

Я отшатываюсь назад, чтобы оценить ситуацию. Солнце уже село, и мы стоим в тени у задней стены собора. Он держит наготове кулак с кастетами, а другой рукой сжимает нож, который держит у пояса в ударной позиции.

Он хочет драться на ножах. Опасная улыбка перекашивает мой рот.

— Что? Ты думаешь, я собираюсь уложить безумца пулей? — Он сплевывает на землю возле своих ног. — Я хочу разрезать тебя на части и выставить твои внутренности в качестве трофея.

Я касаюсь челюсти, ощущая металлический привкус крови на языке. Перевернув нож так, чтобы лезвие упиралось в предплечье, я становлюсь в его зеркальное отражение.

— Ты пытался изнасиловать мою жену, — говорю я, и слова вырываются с яростью. — Лучше молись тому богу, в которого ты веришь, чтобы я убил тебя быстро.

На его лице появляется коварная ухмылка.

— Когда я покончу с тобой, я разорву ее милую маленькую киску на части и оставлю от нее кровавое месиво. И они позволят мне забрать ее, — добавляет он, — потому что она облажалась, когда убила босса. Молись, чтобы они позволили мне сделать с ней только это.

Образы, которые вызывают его слова, бьют по моему черепу, выворачивая меня наизнанку. Огонь пробирается по моей коже, а ярость вырывает последние капли контроля. Я бросаюсь к нему, выхватывая клинок, когда прохожусь по его торсу.

Он блокирует удар, скручивая свое тело и делая выпад назад, но он не так быстр. Он наносит сильный удар по грудной клетке. Красная рубашка темнеет, и он выкрикивает проклятие. Он оскаливает зубы и, перегруппировавшись, бросается на меня с ножом.

Я втягиваю живот и, притворившись, что уклоняюсь влево от его широкого удара, провожу лезвием по его предплечью.

— Мать твою, — рычит он.

Он быстр — не то, чтобы он был плохим бойцом. В любой другой день Дэмарко мог победить меня. Но не сегодня, не сегодня, когда в моих венах течет яд, ад наступает мне на пятки, а на языке — вкус его крови.

Разница в том, что я отдам свою жизнь, чтобы забрать его, чтобы Виолетта была в безопасности.

Страх не сдерживает меня. Он толкает меня вперед, не позволяя сомневаться в следующем шаге, потому что все, что меня волнует, — это покончить с ним и защитить Виолетту.

Он притворяется, что уходит влево, а затем меняет ноги и нападает на меня справа. Я жертвую болью и позволяю ему ударить меня по грудной клетке, потому что это дает мне нужный угол. Пока я выдерживаю удар в ребра, я делаю выпад, позволяя моему лезвию вонзиться глубже, пока я провожу ножом по тыльной стороне его руки.

Я мог продолжать пытаться нанести добивающий удар, но мой противник всегда будет готов нанести ответный. Вместо этого я отнимаю у него руку — средство борьбы.

На этом я не останавливаюсь, и, когда он рефлекторно роняет оружие, я делаю шаг к нему и втыкаю клинок в грудную клетку. Широко раскрытые глаза и тело в шоке, он замирает, пытаясь учесть последние две секунды.

Я отталкиваю его от своего клинка и позволяю ему упасть на землю.

Кровь хлещет у него изо рта, он кашляет, а затем из него вырывается мрачный смех.

— Сукин сын.

Приседая, я осматриваю его. Снимаю кастет с его руки и отбрасываю в сторону.

— Жаль, что ты увидел то, что сделал, Дэмарко, — говорю я, в моем голосе звучит угроза. — Теперь мне придется лишить тебя твоих гребаных глаз.

Но сначала я убеждаюсь, что он хорошо разглядел надпись, нацарапанную на моих костяшках, чернильное проклятие, которое я накладываю на всех своих жертв, когда мщу. Я наслаждаюсь тем, как вырезаю его глаза из глазниц, его крики побуждают меня делать это не так аккуратно, как в случае с заказной работой. Я делаю беспорядок на его лице, убирая оскорбительные предметы, которые терзали Виолетту в ее беспомощном состоянии, которые жаждали того, что принадлежит мне, и я наслаждаюсь знанием того, что у Дэмарко больше никогда не будет возможности прикоснуться к ней.

Я кладу его изуродованные глаза рядом с ним, а затем смахиваю кровь с кончиков пальцев.

— И поскольку я не могу допустить, чтобы ты сдал Виолетту остальным членам семьи…

Я ввожу лезвие в его грудину и поворачиваю, затем тяну нож вверх, разрезая его, чтобы выставить на всеобщее обозрение его безвкусные внутренности.

Я наблюдаю, как жизнь вытекает из его тела, превращая его в изуродованное позорище. Единственное, о чем я жалею, — это то, что мне не удалось выполнить свое обещание заставить его страдать. Но я слышу сирены.

И я больше не теряю времени, чтобы вернуться к Виолетте.

Когда я добираюсь до входа в собор, там уже скопилось множество машин скорой помощи и полицейских, забаррикадировавших вход. Я уворачиваюсь от синих мундиров, их рации трещат, и проникаю внутрь через боковую дверь, ловко уклоняясь от парамедиков, которые сосредоточились на мертвых и раненых.

Схватив со спинки стула выброшенную куртку, я накидываю ее, чтобы скрыть травмированные ребра.

Один из офицеров в штатском пытается помешать мне войти в гримерку. Но я знаю его и знаю, что он грязный коп. Когда он видит кровь, пропитавшую манжеты моей рубашки, и безумный взгляд моих глаз, он покорно отходит в сторону.

— Поторопись, — предупреждает он. — Там сзади тело… изуродованное. — Он тяжело сглатывает, видимо, подавляя желчь. — Ты ведь ничего об этом не знаешь, Кросс?

Не обращая на него внимания, я вхожу в комнату, думая только об одном человеке. Боль под грудной клеткой не утихнет, пока я не увижу ее лицо.

Комната очищена. Остались лишь обломки, которые я не заметил раньше. Разбитое стекло. Перевернутая мебель. Лужи крови на паркете. Страх и гнев сливаются во мне в единое целое.

— Где моя жена? — кричу я.

Легкое прикосновение к моей руке пугает меня. Мне приходится сдерживать свою ярость, прежде чем я посмотрю на Нору.

— Ее отвезли в больницу, — говорит она, более спокойная и собранная, чем прежде. — Ей нужны были швы и врач. — Потирая рукой челюсть, я напряженно киваю.

— А Мэнникс? — Леви, стоящий рядом с ней, отвечает.

— Я приказал отвести его к Лиаму. Остальные мужчины уже направляются в дом, чтобы перегруппироваться.

— Хорошо. Хорошо. — Лиам — наш дежурный врач. Мэнникс в надежных руках, и Леви добрался до него раньше, чем парамедики, а значит, вопросов к нему не будет. — Держите полицейских в незнании. Я займусь ими позже.

Мне нужны цифры. Мне нужна информация. Скольких мы потеряли? Сколько еще раненых? Я должен позвонить Доминику и узнать, как они справились, каков план возмездия, если Ренц еще дышит.

Но сейчас, в эту чертову секунду, я не могу думать ни о чем из этого. Только когда она будет в моих объятиях и в безопасности.

— Иди в гостевой дом, — говорю я Леви, направляясь к двери. — Найдите номера и оцените ущерб, и пусть никто не двигается и не дышит рядом с Карпелла, пока я не сообщу.

Я не был в больнице с семнадцати лет, с тех пор как Карпелла поместили меня в реанимацию.

И меня не покидает мрачная ирония, что сейчас я возвращаюсь за Карпелла. К той, у которой глаза цвета моего любимого виски и упрямство, от которого напрягается каждый мускул моего тела.

Та, что танцует с грацией ангела и знойным огнем грешницы, желая соблазнить меня, чтобы я бросил вызов собственной верности.

Та, которая только сегодня взяла мое имя вместо своего.

Когда я увидел Виолетту, идущую к алтарю, каждая клеточка моего тела засветилась. Все мои планы на завтра, все дьяволы, которых я намеревался уничтожить, исчезли в мгновение ока. Все, что я мог видеть и желать, — это она, совершенно новое завтра, наполненное ее красотой, грацией и нежными прикосновениями.

Мерзкая злость все еще прилипает к моей коже, когда я иду по стерильно белому коридору отделения скорой помощи. На моем костюме до сих пор кровь Дэмарко, — запятнанная местью и гневом самыми смертельными грехами, владеющими моей душой.

Я не уверен, что когда-нибудь смогу отмыться для нее достаточно чисто, чтобы смыть с себя годы жестокого насилия и хаоса. Но когда я заглядываю за шторы в поисках ее, моей жены, я вспоминаю тот момент, когда она привела меня в душ и смыла с моей кожи кровь моей жертвы, и обжигающий жар в ее янтарных глазах, желание, потребность…

И я понимаю, что я именно тот мужчина, который дополнит ее.

Темный для ее света.

Я нахожу Виолетту в третьем отсеке и откидываю занавеску, напугав медсестру. Она готовит пакет для капельницы, держа иголку высоко, пока смотрит на меня, впиваясь взглядом в кровь на моем смокинге и коже.

— Как она? — спрашиваю я, двигаясь к краю каталки.

После долгой паузы, в течение которой она, вероятно, раздумывала, стоит ли ей предупредить охрану, она отвечает.

— С ней все в порядке. Лучше. Мы дали ей успокоительное, и ей наложили швы на щеку и плечо.

Я провожу большим пальцем по забинтованному порезу на ее лице, огонь переливается через край моей терпимости. Медсестра собирается вставить иглу, но я останавливаю ее.

— Ей это не нужно.

— Но…

— Здесь ей небезопасно. — Любой из Карпелла, жаждущий возмездия, знает, куда ударить.

По девушке, в которую я влюбился.

Я разрываю пластиковую больничную повязку на ее запястье и беру ее на руки. Я позволяю ее голове прижаться к моей груди и прижимаю ее к себе, ее маленькое тело такое хрупкое, что мне приходится сдавлено выдохнуть, чтобы убедиться, что я не держу ее слишком крепко.

Я слышу приглушенный доклад медсестры, которая сообщает кому-то по телефону о маньяке, укравшем пациентку, но все это уже забывается, когда я несу Виолетту по коридору и выхожу из отделения скорой помощи. Каждый шаг, который я делаю, чувствуя ее вес и ощущение, что она находится в моих руках, где ей и место, ослабляет спазм вокруг моего сердца. Эта девочка моя, и я забираю ее домой.

Его и Ее

Виолетта

Я полностью пришла в себя в машине по дороге к дому Люциана — моему дому.

Нашему дому.

Странно, что я даже не знаю, где этот дом, что семья, к которой, как я думала, я принадлежу, стала чужой, что дядя, который, как я верила, защитит меня в нашем темном мире… я вонзила нож в его сердце.

Уверена, когда шок от событий этого дня пройдет, я буду чувствовать что-то в связи с этим. Вину, раскаяние. Горе. Однако сейчас, когда Люциан несет меня по винтовой лестнице, я совершенно оцепенела.

Единственное, что я хочу чувствовать, — это надежность его сильных рук. В этот момент я чувствую себя в безопасности, даже любимой. Я никогда не думала, что мужчина, который заставлял меня дрожать, возвышаясь надо мной, который ставил на моей коже клеймо самым грубым прикосновением, может быть таким нежным. Но он обращается со мной так, будто я фарфоровая. Как будто я могу разбиться.

Молча он входит в ванную комнату и включает свет, устанавливая слабый диммер, каким-то образом зная, что мои глаза не могут выдержать яркого света.

Он ставит меня на ноги, затем ведет к туалетной скамейке. Мое свадебное платье порвано и испачкано. Юбка из тюля выцветшая и порванная. Блестящий лиф пропитан кровью. И я до сих пор без трусиков. При воспоминании о том, как Дэмарко с силой сорвал их с меня, у меня сводит живот.

Люциан перехватывает мой взгляд и, видимо, читает мои мысли, потому что проводит ладонью по моей щеке и говорит:

— Он мертв. — Я поджимаю губы.

— Хорошо. Он был мудаком. — Призрак улыбки крадется по его губам.

— Не думай о нем больше никогда. Он — выжженная земля. — Я молча киваю, пока он не встает и не направляется в душ. Мой взгляд изучает царапины на его руках, которые, должно быть, нанес мой кузен. Люциан убил его. За то, что он причинил мне боль. Возможно, я должна была бы чувствовать себя потрясенной, но все, что я чувствую, — это облегчение.

Он включает душ, проверяя температуру, а затем начинает сбрасывать с себя одежду, которая еще больше испорчена, чем мое платье. Когда он снимает пиджак, обнажая окровавленную рубашку, я задыхаюсь.

— Ты ранен. — Он смотрит на порез вдоль грудной клетки, словно только что вспомнил, что был ранен.

— Я в порядке. — Он снимает рубашку и брюки, и я с затаенным дыханием наблюдаю, как он обнажает всю свою соблазнительно чувственную кожу и накаченные мышцы. Шрамы и чернила, новые раны, которые зарубцуются и пополнят болезненный гобелен его тела, рассказывающий историю его жизни.

— Где твоя аптечка? — Я знаю, что она у него есть.

Люциан нетерпеливо проводит рукой по волосам, а затем берет аптечку из ящика. Он начинает обрабатывать рану, а я беру вату из его рук.

— Теперь это моя работа, — говорю я ему.

Пока я обрабатываю его порез, очищаю и перевязываю, Люциан наблюдает за мной, с любопытством приподняв бровь. Признаться, мне никогда не приходилось перевязывать кого-то после смертельной схватки… но у меня было много практики с ногами.

Дрожь пробегает по моей руке, когда я заканчиваю перевязку. Я знаю, что не могу попросить его не раниться: я теперь замужем за преступным миром.

— Я постараюсь, — говорит он, и мой взгляд встречается с его пониманием.

Я прикусываю уголок губы и киваю.

Он берет меня за руку и ведет так, что я оказываюсь к нему спиной. От того, как ловко он расстегивает застежки на платье, по моей коже пробегает возбуждающая дрожь. Вскоре свадебное платье падает на пол, оставляя меня обнаженной.

Я выхожу из платья, и он выбрасывает его из ванной.

— Мы его сожжем, — говорит он с жесткой ноткой в голосе.

Когда я поворачиваюсь к нему лицом, мой взгляд останавливается на его груди и вытатуированном кресте, он вынимает шпильки из моих волос, позволяя им рассыпаться по спине. Затем он открывает стеклянную дверь душа и ведет меня внутрь кабинки.

Теплая вода тает на моей коже, смывая все мысли о семье, предательстве и смерти. Люциан поднимает мое лицо вверх и проводит пальцами по челюсти и щекам, осторожно снимая повязку, защищающую швы, и осторожно стирает кровь с моей кожи. Точно так же, как я смывала кровь с него, пытаясь вернуть его с края пропасти, ища человека, скрывающегося за монстром. Он ищет женщину под всеми этими мучениями.

— Он заслуживал худшего, — говорит он, и я понимаю, что он имеет в виду моего дядю, пытаясь облегчить мое бремя, мою вину.

— Я знаю, — говорю я, хотя еще не до конца верю в это. — Я в порядке. — Я повторяю его слова, но сомнение в его глазах говорит о том, что он не хочет озвучивать. — Что случилось…? — начинаю я.

— Не сегодня. — Его горячий голубой взгляд скользит по моим чертам, такой напряженный, что в горле застревает боль. — Завтра я расскажу тебе все, что ты захочешь знать. Но сегодня все, чего я хочу, — это чувствовать тебя и знать, что ты моя.

Его слова — это афродизиак, посылающий удар возбуждения между моих бедер, усиливающий мое осознание его эрекции, прижатой к моему животу.

Я облизываю губы, окидывая взглядом его красивое лицо.

— Мы даже не успели сказать «да». — Он издает протяжный, задыхающийся стон, а его взгляд опускается ниже, к моему телу.

— Кайлин Биг, я сделаю тебя своей женой, — говорит он непреклонно. — Так что, если тебе нужна эта клятва, лучше произнести ее сейчас.

Несмотря на то, что в этот момент я была в шоке, я вызываю в памяти смутное воспоминание о том, как Люциан угрозами заставил священника закончить наше венчание. Улыбка искажает мой рот. Перед лицом хаоса и смерти этот человек был сосредоточен только на мне и на том, чтобы наш брак был скреплен.

Я поднимаюсь и обхватываю его за шею, слегка морщась от боли в плече.

— А что, если я не объявлю о своей клятве? — поддразниваю я.

Из его горла вырывается первобытное рычание.

— Я заставлю тебя танцевать, пока ты не станешь мокрой, а потом буду трахать тебя, пока ты не закричишь, что я хочу.

Он не дает мне ни секунды на ответ. Он покусывает мою челюсть, проводит по губам затяжным поцелуем, а затем разворачивает меня лицом к кафельной стене. Прижав мои руки к кафелю, он убирает волосы с моей шеи, заставляя меня дрожать.

— Не двигайся, — приказывает он.

Я не шевелюсь, пока он берет бутылку с шампунем и выливает щедрую порцию себе на ладонь. Когда он начинает вспенивать его в моих волосах, смывая всю сегодняшнюю грязь и кровь, это действие что-то делает с моим сердцем. Руки, которые были грубыми, когда зажимали в кулаке мои волосы, теперь стали нежными и успокаивающими, заботясь о том, чтобы подарить мне комфорт.

Мыльная пена скользит по моим плечам и груди, привлекая его внимание, а затем, когда я чувствую прижатое его твердого тела к моей спине, он испытывает настоятельную потребность. Он опускает рот к затылку, где сначала целует меня, а затем — к перевязанной ране на плече.

Он внезапно напрягается.

— Ты пыталась получить пулю за меня. — Его голос гортанный, грубый. Я молчу, не зная, что ответить. — Я не знаю, наказать ли тебя за эту глупость или целовать до тех пор, пока ты не сойдешь с ума от нужды. — Он издает звук признательности, когда его руки скользят по моей спине, размазывая шампунь по моей груди и заставляя колени слабеть.

— Эти варианты звучат как одно и то же, — говорю я, почти задыхаясь.

— Хм… — Нависнув ртом над стыком моей шеи, он покусывает нежную кожу, заставляя мой живот вздрагивать. — Никогда больше так не делай.

Не дав мне возможности возразить, он разворачивает меня и прижимает спиной к стене. С яростным взглядом Люциан начинает отчаянно целовать меня, выполняя свою угрозу. Он обхватывает мое лицо, наклоняет голову и крепко прижимает меня к себе, а его рот накрывает мой. Он перехватывает мое дыхание, а язык проникает вглубь, чтобы завладеть моим ртом.

Когда он отстраняется, его взгляд скользит по моим чертам. Он нежно целует меня в щеку, в порез на лице, а затем прокладывает путь вниз по телу, покрывая поцелуями каждый синяк и царапину.

Когда он достигает вершины моих бедер, я превращаюсь в лужу. Я чувствую его горячее и обжигающее дыхание, когда он грубо обхватывает мою ногу и ставит ступню на бортик душа, открывая меня для него.

Теплая вода каскадом льется по моему телу, смывая с кожи пену от шампуня, а он проводит рукой по моей скользкой плоти. Затем он засасывает клитор в рот. Я трепещу от сладострастного ощущения его языка, перебирающего чувствительный пучок нервов, уже мокрая и нуждающаяся в том, чтобы почувствовать его внутри себя.

Он поднимается и протирает мыльной водой мою грудь, зажав сосок между пальцами, а его рот подводит меня к краю. Мучительные мысли о том, что он бросит меня вот так — нуждающуюся и неудовлетворенную, — одолевают меня, и я говорю:

— Не останавливайся… пожалуйста…

Звук мучительной нужды отдается в моей чувствительной плоти, подогреваемой его дыханием.

— Я хочу, чтобы ты кончила для меня, Кайлин Биг. — Он лижет мою щель до самого клитора, лишая меня рассудка. — Потому что, когда я буду трахать тебя, ты должна быть готова.

Мои глаза закрываются от грубого тона его голоса, и я почти кончаю по команде, даже не нуждаясь в проникновении, пока он лижет мою киску. Мои бедра двигаются, тело просит трения, и когда он проводит пальцами по моим складочкам, посасывая клитор, я кончаю без всякого проникновения. Я вцепляюсь пальцами в его волосы и бьюсь об него, выгнувшись спиной от стены душа.

Он поднимается на ноги, чтобы проглотить мои стоны, берет меня за бедра и прижимает к себе под струей воды. Я обхватываю его бедра ногами, пока остатки шампуня смываются. Люциан выключает воду, прежде чем вынести меня из душа.

Он держит меня на руках, пока включает кран в ванной. Я прерываю поцелуй, чтобы вопросительно посмотреть на него.

— Думаю, мы достаточно чисты, — говорю я насмешливым тоном.

Глубина его голубых глаз поражает.

— Я не умею быть нежным, но ради тебя я постараюсь. Так я не потеряю контроль.

От его признания по мне пробегает волна осознания. Я смотрю на него, впервые осознавая его пристрастие к воде. Интересно, осознает ли он это, или какая-то его подсознательная часть нуждается в очищающих свойствах воды? Он плавает после выполнения работы и даже перед тем, как отправиться в путь. Именно душ вернул мужчину с темного края в ту ночь, когда он вернулся домой весь в крови.

Так что вполне логично, что после всех этих кровопролитий, в день, который должен был стать началом, а вместо этого был пропитан таким количеством смертей, мы должны оказаться вместе в ванне с водой, очищая друг друга и становясь одним целым.

Я выдерживаю его неуверенный взгляд и киваю.

— Я доверяю тебе, — говорю я, прежде чем поцеловать его, любуясь тем, как яростно он теряет себя во мне и стонет мне в губы.

Он заходит в ванну и опускает нас, прижимая меня спиной к самой глубокой части. Вода поднимается до моей талии, когда он устраивается между моих ног. Он опирается рукой о бортик ванны, и, боже, вид его руки, напряженной сверху, обнимающей меня, его красиво очерченное тело, покрытое твердыми мускулами, — это самое сексуальное, что я когда-либо видела.

Я качаю головой, опираясь на ванну.

— Ты просто… слишком большой мужчина, — говорю я.

Его смех звучит внезапно и неожиданно, и это самый прекрасный звук. Я удивленно смотрю на него, запечатлевая в памяти образ его улыбающегося лица.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, задерживая взгляд на моем лице.

— Господи, я хотел тебя именно такой с того момента, как увидел. — Его признание скользит по мне, как манящее течение, унося мою неуверенность прочь, когда он склоняет меня к чувственному поцелую. Его рука поклоняется моему телу, его прикосновения становятся все более настоятельными, неистовыми. Грубыми.

Хотя я чувствую, что он сдерживается, сдерживает себя. Я не хочу этого — я хочу его всего. Ярость, гнев и дикая, безумная страсть. Я еще больше распаляю поцелуй, скребу ногтями по его спине, чтобы подтолкнуть его ближе. Прижатие его члена к моему входу посылает отчаянную, пустую боль в мое сердце, и я поднимаю бедра в молчаливой капитуляции.

Он разрывает поцелуй, упираясь лбом в мой лоб и делая размеренные вдохи. Затем он захватывает мою челюсть и наклоняет мое лицо к себе, чтобы заглянуть в мои глаза, пока он надавливает на мои складки.

— Ты чертовски красива, Кайлин Биг, ты уничтожаешь меня. — Он входит в меня медленно, вода немного притупляет трение, но недостаточно. — Блять, ты еще такая мокрая… — Он говорит это как обвинение, как будто злится на меня или на воду за то, что она его предала. Он закрывает глаза от натиска, пытаясь войти в меня так, чтобы не причинить боли. — Ты душишь мой член, такая тугая. Проклятье.

Я прикусываю губу, его полнота входит в меня с неприятным давлением, резкая, пронзительная боль перехватывает дыхание. Но когда он заполняет меня, погружаясь внутрь и посылая трепет восторга в мою грудь, я не могу остановить свои бедра, чтобы не тереться об него, требуя большего.

Медный привкус крови проникает в мой рот из разбитой губы. Его взгляд фиксирует это зрелище, тело замирает. Словно хищник, почуявший добычу, голод овладевает им, плотский и всепоглощающий, прежде чем он нанесет удар.

Я облизываю губы, и он следит за этим движением с хищным намерением.

— Делай мне больно, пока не станет приятно, — задыхаясь, прошу я.

— Tá tú ag dul a dhéanamh fucking dÚsachtach dom, — говорит он, переходя на ирландский, его акцент так чертовски сексуален, что я теряю рассудок. Я не уверена, что он даже осознает это, его глаза пылают и пожирают меня, когда он вынужден отказаться от контроля.

Его рот опускается на мой, проводя языком по нижней губе, чтобы слизать красную бусинку, медленно, соблазнительно, прежде чем он захватит мой рот в жестоком поцелуе. Я вся горю, когда он пробует меня на вкус, его пламя поглощает меня. Он проникает в меня полностью, его бедра раздвигают мои бедра шире, пока он глубоко проникает в меня, пока я не вынуждена впиться зубами в его бицепс.

Первобытный акт подстегивает его, и он слегка отстраняется, только чтобы войти еще сильнее. Из меня вырывается стон, и я наблюдаю, как по его коже бегут мурашки от моего отчаянного звука. Он двигается быстрее, сильнее, с каждым разом проникая все глубже, пока не остается никакой возможности контролировать себя.

Вода плещется вокруг наших тел, звук смешивается со шлепками нашей плоти, так эротично. Люциан расстегивается на мне, его тело гладкое и абразивное одновременно, по нашей коже проходит горячий ток, разжигая пламя.

Я впиваюсь ногтями в его плоть, чувствуя, как кожа лопается под моей отчаянной хваткой, мои лодыжки связаны, а пятки впиваются в его спину, пока он трахает меня с безжалостной отдачей. Боль начинает утихать, уступая место ударам каждый раз, когда он выходит из меня.

Когда его рука перебирает мои волосы, наклоняя мое тело так, как он хочет, чтобы я почувствовала его глубже, он бьет по нуждающейся боли внутри меня, и я кричу.

— Черт. Тебе больно? — спрашивает он сквозь стиснутые челюсти, не в силах полностью прекратить движения.

Я качаю головой.

— Продолжай… это приятно. — Он шепчет грубое ругательство, прежде чем приподняться и посмотреть на меня сверху вниз.

— Хорошая девочка. — Обхватив меня за поясницу, он прижимает меня к себе. — Потому что я собираюсь уничтожить эту киску.

От грубого тембра его голоса по моей разгоряченной коже пробегает дрожь, и я обхватываю его за плечи, пока он несет меня из ванной в свою спальню. Исчез тот осторожный мужчина, который слишком бережно обращался с моим телом, когда он опускал меня на одеяло, глядя на меня сверху вниз, как зверь, собирающийся изувечить свою пищу.

Не забывая о своем плече, я приподнимаюсь на локтях, чтобы принять его, твердого и эрегированного, с его глазами, горящими адским огнем, на кончике его члена еще течет моя кровь.

Я сглатываю от этого зрелища.

— Ты собираешься смыть? — Он смотрит вниз, а затем встречает мой взгляд со злобным голодом.

— Я хочу, чтобы каждая частичка тебя окрасила меня.

Он нависает надо мной, как криминальный авторитет, жаждущий завоеваний, как монстр, выпущенный из недр ада, чтобы принести проклятие. Он сжимает мое горло хваткой, предназначенной для доминирования, и целует меня так, словно его мучает голод, и наказание — единственный способ утолить этот голод.

Мы избиты, в синяках и ранах, но вся боль забыта, когда плотская похоть и потребность разгораются в наших венах, сближая нас.

Он сжимает мое горло, двигаясь вниз по телу, и захватывает зубами сосок. Легкое пощипывание пронзает самую нуждающуюся, пустую часть меня, и я выгибаю бедра, требуя, чтобы он заполнил меня.

Он стонет и, словно я ничего не вешу, переворачивает меня и прижимает мою задницу к себе. Он отступает назад настолько, чтобы провести рукой по моей щеке, а затем прикусывает нежную плоть, вызывая у меня горловой крик.

— Хватайся за изголовье, — приказывает он.

Мое тело возбуждается, я протягиваю руку и хватаюсь за дуб, острый край которого приятно вгрызается в мою плоть. Затем я чувствую, как его член прижимается ко мне, и это все, что нужно, чтобы отправить меня за грань, и я чувствую, что мочу бедра.

Он врывается в меня, жестко и неумолимо, не сдерживаясь. Его рука обхватывает мою шею и сжимает горло в удушающем захвате, а мое тело выгибается в развратной позе, чтобы обеспечить ему наилучший угол. Это грязно, грубо. Девственно. И все мое тело воспламеняется, как бензин в огне, от его жестоких прикосновений.

Другая его рука обвивает мой таз, пальцы искусно нащупывают пучок нервов, которые и так уже слишком возбуждены, и, когда он теребит клитор, я едва не разрываюсь.

— Это мое, — заявляет он, его голос звучит хрипловато. — Скажи это. Скажи мне, кому принадлежит эта киска.

Я задыхаюсь от стона, сжимающего мое горло, который усиливается от отчаянного желания достичь кульминации.

— Твоя, — отвечаю я, напрягая голос. — Я принадлежу тебе.

Он впивается в меня со злобной жаждой, словно если он не возьмет каждую частичку меня, я исчезну.

— Моя, — рычит он, проникая в меня так сильно и глубоко, что я чувствую, как он шлепает меня по пояснице.

Его толчки усиливаются, звук его темных стонов так сексуален, что закручивается у меня в животе, растекается по спине и в глубине души… пока он не щиплет меня за клитор, и я не ломаюсь.

— Вот так, Кайлин Биг, — говорит он, трахая меня сильнее, — кончи для меня. Намочи мой гребаный член.

Он удерживает мое горло, пока мое тело напрягается, а затем ослабляет хватку, посылая эйфорический прилив по всему моему телу. Моя кожа шипит, паутина удовольствия закручивается вокруг меня, освещая мое тело, как провод под напряжением.

Когда я кончаю, я чувствую, как он становится все тверже, его толчки отчаянно бьются о мою задницу, пока он не входит так глубоко и не задерживается там, испуская поток проклятий, когда его горячее дыхание касается моей кожи. Он высвобождается внутри меня, пульсируя о мои внутренние стенки, посылая новый уровень возбуждения по моим венам.

Его рука обхватывает мою грудь, и он замирает в подвешенном состоянии, пока его настигает последний оргазм, а его сбивчивое дыхание обрушивается на мою спину. Затем он оттаскивает меня от изголовья и прижимает к себе, его грудь и руки прижимают меня к нему.

Наше дыхание начинает замедляться, наши тела синхронно опускаются вниз. Слова не нужны, и я обнимаю его, наслаждаясь его сильным чувством и понимая, что мы принадлежим друг другу.

— Ты сможешь полюбить меня?

Его вопрос пугает меня, и я наконец поворачиваюсь в его объятиях так, что оказываюсь на нем. Ясная голубизна его глаз будоражит мое сердце, такой красивый и уязвимый. Я касаюсь его щеки, проводя большим пальцем по белому шраму на подбородке.

— Расскажи мне об этом шраме, — прошу я.

Он облизывает губы, затем целует мой большой палец.

— Мой брат оставил его мне. — Его глаза прищуриваются от далеких воспоминаний. — Мы поссорились… из-за какой-то ерунды, даже не помню. Но я так сильно ударил его, — смеется он, — что удивил его. Он закончил работу. У меня остался шрам, но впервые он понял, что я уже не ребенок. После этого он угостил меня бурбоном. — Он благоговейно прикасается к шраму. — Одно из лучших воспоминаний о нем.

Я целую его, наслаждаясь его вкусом, ощущением, его пьянящим запахом. Я люблю его жестокость и силу, люблю его свирепую, но нежную красоту и защиту. Я люблю то, как интенсивно он борется за то, во что верит, насколько он благороден, и я люблю то, что он спас меня от бесконечной жизни во лжи и предательстве.

— Я влюблена в тебя, Люциан Кросс, — говорю я, обнимая его за плечи.

— Хорошо, — говорит он, прижимаясь лбом к моему, разделяя мое дыхание. — Потому что я влюбился в тебя так чертовски сильно, что вырвал бы свое сердце, если бы ты попросила меня об этом.

Я отстраняюсь и запускаю пальцы в его волосы, пристально наблюдая за ним.

— Я бы никогда не попросила.

— Но ты знаешь, что я сделаю это. — Он целует меня, ласково, сжигая наши тела в физической клятве.

Любовь и Пепел

Люциан

Через лобовое стекло я смотрю на массивный дом на противоположной стороне улицы. Архитектура в итальянском стиле резко выделяется на фоне индустриального пейзажа Пустоши. Городские огни небоскребов и комплексов усеивают горизонт за усадьбой Карпелла, и здесь удивительно тихо, темнота слишком неподвижна и выдает злобу, укрывшуюся в стенах.

У Карпелла в кармане шеф полиции. Даже если Карлос не участвует в расследовании, есть договоренность. Убийство на свадьбе спишут на то, что член семьи был против брака, или на какую-нибудь чушь, которую сожрут СМИ.

Леви вел допрос полиции в соборе, переадресовывая все вопросы адвокату нашего синдиката. Завтра мне, как и Виолетте, придется прийти туда с адвокатом и сделать заявление. Расследование ничего не даст. Это просто процедура, которая потребует от меня сделать «пожертвование» правоохранительным органам, откуп нужному человеку. Мне скоро позвонят.

Нет, такие вещи решаются внутри преступных синдикатов.

Как правило, после кровавого противостояния между организациями наступает период охлаждения. Проводятся переговоры, согласования, заключаются новые соглашения. Никто не ожидает возмездия так скоро.

Но я — безумец из Ирландского синдиката, и у меня есть репутация, которую нужно поддерживать. Я больше не действую по их законам.

Я создаю свои собственные.

Прежде чем покинуть свой дом в утренние часы перед рассветом, я наблюдал за спящей Виолеттой. Я смотрел, как вздымается и опускается ее грудь. Я смотрел на свое кольцо на ее изящном пальчике. Я изучал швы на ее щеке и плече. Я сдерживал яростный гнев, когда она вздрагивала от боли, когда спала, и все это время пульс бился в моих ушах.

Ты можешь молиться о мире.

А можно, черт возьми, сделать так, чтобы никто его не нарушал.

Вонзив нож в сердце Карлоса, Виолетта отомстила за меня. В каком-то смысле месть принадлежала ей больше, чем мне. За родителей мстят раньше, чем за братьев и сестер, и, хотя мой брат заслужил возмездие, мать Виолетты тоже должна была быть отомщена, и цена заплачена за них обоих в одном последнем акте.

Ее рука, мой клинок.

Кровный долг погашен.

Этого должно быть достаточно, чтобы усмирить демонов, ползающих под моей кожей, но я знаю, как устроен этот темный мир. Уничтожение врагов — это как игра в салки. Всегда появляются новые.

Я никогда не оставлю Виолетту по другим причинам, кроме ее безопасности, и именно поэтому я сейчас здесь. Чтобы обеспечить безопасность моей жены.

Я поклялся ей, что сожгу этот чертов мир, чтобы защитить ее.

И я собираюсь выполнить эту клятву, даже если мне придется сжечь весь этот гребаный мир дотла.

Я выхожу из машины и иду к высокому забору, окружающему поместье Карпелла. Час назад я подготовил место преступления, расставив все необходимые детали. Взглянув на камеру наблюдения, я убеждаюсь, что свет не горит, что она все еще отключена, а затем протискиваюсь через ворота.

Запах бензина доносится до меня, как только я вхожу в дом. Опустившись на корточки, я вынимаю из кармана сигару и зажигалку. Мэнникс подарил мне их в честь праздника. Мы собирались вместе с моими людьми выкурить нелегальные кубинские сигары, но у нас не было такой возможности, и теперь я нахожу другой способ отпраздновать.

Я прикуриваю конец сигары и делаю несколько сильных затяжек, пылая огоньком цвета красной вишни. Глубоко вдыхаю, наслаждаясь ароматом, а затем иду к канистре с бензином. Я обливаю боковую часть дома, соединяя след, который я уже проложил по всему периметру, а затем иду обратно к забору, разбрызгивая бензин на ходу.

В последний раз сильно затянувшись сигарой, я бросаю ее на землю.

Пламя мгновенно разгорается.

Пламя мчится к дому, рев пламени рассекает ночной воздух.

Я наблюдаю, как пламя вздымается по бокам дома, а затем охватывает его по периметру, заключая дом в огненное кольцо.

Пока я отвозил Виолетту домой из больницы, я позвонил своему лейтенанту и поручил нескольким своим людям наблюдать за домом Карпелла. Мне нужно было подтверждение того, что Ренц и его люди будут здесь в течение следующих двадцати четырех часов.

Если планировать похороны криминального босса и одновременно возглавлять организацию, у Ренца будет много работы. По словам Доминика, он избежал последствий свадьбы, но от меня ему не скрыться.

Тридцать минут назад, расправившись с охранниками с помощью винтовки с глушителем, я запустил в дом три баллончика с усыпляющим веществом. К тому времени, когда их тела очнутся от жгучей боли, будет уже слишком поздно.

Я могу представить еще пару других способов умереть, более ужасающих.

Нужно быть чудовищем, чтобы убивать так бессердечно и без угрызений совести.

Чтобы защитить то, что принадлежит мне, я и стал этим чудовищем.

Жар огня касается моей кожи, когда адское пламя взвивается высоко в темное небо. Искры разлетаются, дым заволакивает задний план, и пейзаж Пустоши скрывается за дымом. Я безжалостно наблюдаю за происходящим, следя за тем, чтобы никто не сбежал, сжимая в руке пистолет, пока воздух не разорвет далекий звук сирен.

Когда я сажусь в машину и отъезжаю, то, уезжая с места происшествия, лишь раз оглядываюсь назад. Небо окрасилось в кроваво-красный цвет.

К восходу солнца империя Карпелла превратится в пепел.

Подобные вопиющие и самоубийственные действия никогда не были бы предприняты при живом Карлосе. А ждать даже несколько дней, чтобы дать Карпелла возможность перегруппироваться и укрепить свою организацию, — это упущенная возможность.

Нужно наносить удар, пока враг слаб.

Поскольку Ренца больше нет, а другие крупные игроки выведены из игры, остается только Сальваторе, который должен взять на себя ответственность до тех пор, пока не будет назначен новый дон.

Вопреки здравому смыслу, я не могу убить отца Виолетты. Я убедился, что его нет внутри, прежде чем поджечь дом. Он — ничтожный ублюдок, не заслуживающий ее милосердия, но он также наиболее вероятный Карпелла для новых переговоров с Ирландским синдикатом — тот, кого мы можем контролировать. Получив значительный взнос, Сальваторе помилует всех, кто совершил проступки в прошлом, и закрепит союз.

Если Сальваторе останется у власти, то это лишь вопрос времени, когда он расправится со своими людьми, а они позаботятся о нем за нас. Тогда мы и будем планировать наши дальнейшие действия.

Войдя в свой дом, я принимаю душ в ванной внизу, смывая с кожи запах бензина и дыма, а затем поднимаюсь по винтовой лестнице в свою спальню.

Я проскальзываю в постель рядом с Виолеттой, моей женой, причиной, по которой я, черт возьми, дышу, и заключаю ее в свои объятия.

Она просыпается.

— Все в порядке? — спрашивает она, ее голос сонный.

Я целую ее плечо.

— Все в порядке. Просто нужно было уладить кое-какие детали в последнюю минуту.

Я расскажу ей обо всем утром. Она уже состоявшаяся женщина, я не могу держать ее в неведении. Она — часть моего синдиката больше, чем любой из моих мужчин, потому что она — часть меня. И это делает нас семьей.

— Мой отец еще жив? — спросила она с заминкой в голосе.

Я тяжело вздыхаю, разворачивая ее лицом к себе.

— Пока ты этого хочешь и пока он не пытается причинить тебе вред, я позволяю ему продолжать дышать. — Она кивает, опираясь на подушку, ее янтарные глаза ярко горят даже в темноте, когда она смотрит в мои глаза.

— Ты убила голову змеи, — говорю я ей. — На какое-то время все должно затихнуть.

Она облизывает губы, соблазняя меня не только разговорами.

— Осталось разобраться с телом, — говорит она.

— Тогда мы разберемся с ним вместе.

Новый ирландский синдикат, основанный итальянским отродьем моего врага — единственной женщины, способной поставить меня на колени.

Какие бы неприятности ни ждали меня завтра, пока она рядом со мной, я — гребаный король Пустоши.

Конец.

[←1]

Rond de jambe par terre — это круговые движения ноги по полу в направлениях en dehors и en dedans

[←2]

Battu (от французского battre — бить) в балете может иметь два значения:

— Прыжковые движения, усложнённые ударом или несколькими ударами одной ноги о другую. Например, échappé battu, assemble battu, jeté battu и др.

— Ряд быстрых, коротких ударов носка работающей ноги по пятке опорной спереди или пятки работающей ноги — по щиколотке опорной сзади. При ударах, в отличие от battements frappé, колено действующей ноги не разгибается. Обычно battements battu исполняется на effacé

[←3]

Камбре (cambre, от французского cambrure — изгиб) — поддержка, в которой партнер как бы показывает миру, какая красота в его руках, а партнерша прогибается в грудной клетке, показывая свою изящность. Синонимы: cambre, комбре, камбрэ, combre

[←4]

Saut de basque («со де баск») — прыжок басков. Это прыжок с одной ноги на другую с поворотом корпуса в воздухе