Запах смерти и гниения ударил в нос раньше, чем Никита увидел здание. Оно стояло, серая, беспросветная глыба среди высоких, колючих заборов, словно выросшее из земли чудовище. Тринадцать лет. Его жизнь рассыпалась в прах, когда отец, прокурор Баженов, человек, для которого закон был инструментом, а не принципом, отправил его сюда, под личиной элитного пансиона. "Биполярное расстройство. Риск развития," — прошипел отец, выговаривая приговор. Наследственность от матери, тайной связи, женщины, существование которой он старательно скрывал. Никаких симптомов, только отцовский страх перед потерей безупречной репутации.

Внутри царила кромешная тьма, прорезанная лишь тусклым светом редких ламп, подчеркивающих беспросветность окружающего мира. Коридоры казались бесконечными, холодными, стерильными. Стены, будто бы пропитанные сыростью и отчаянием, давили на психику. Лица людей, бредущих по этим коридорам, были пустыми, выжженными, словно отпечатки глубокой боли и безысходности. Смесь запахов — хлорки, лекарств, мочи, гнили — душила, создавая ощущение нескончаемой тошноты. Никита помнит холодный, липкий пол, на котором он сидел, сжавшись в комочек, спиной к бесконечному коридору, полному кричащих теней. Глаза, полные безумия, стали его кошмаром.

Теперь, в двадцать восемь, это лишь фрагмент его памяти, застывший в ледяной глыбе воспоминаний. Из доброго мальчика, который жалел сестру Кристину и презирал своих сводных братьев, он превратился в нечто… другое. Искалеченное неправильным лечением, окружением, той же жестокостью, только в другом обличье. Он адаптировался, став хищником, выжившим в этом мире. Он стал похожим на отца — холодным, бескомпромиссным, лишенным чувств. Только таким можно было выжить, вырваться на волю в восемнадцать лет.

Он получил юридическое образование. Он стал адвокатом. Лучшим. Каждый его клиент, независимо от тяжести преступления, оказывался на свободе. Он вытаскивал их из тюрьмы, используя обман, шантаж, угрозы, ломая свидетелей, подавляя потерпевших. Он побеждал. Его прозвали "дьявольским адвокатом". Он стал темной тенью закона, отражением той тьмы, в которой он вырос. Тенью, рожденной из боли, из ненависти, из ужаса. Он стал тем, кем его превратила система, взрастившая в нем лишь цинизм.

Рыжие волосы Жанны вспыхнули в его памяти, как внезапная вспышка молнии. В торговом центре, среди суеты и толпы, она не выделялась. Миниатюрная, с карими глазами, заваленная пакетами. Ничего особенного, кроме этих волос — огненного цвета, явно говорящих о её характере: дерзком, остром, непокорном. Он определял такие типы за долю секунды. Но заметив, как она дрогнула под его взглядом, он отмахнулся — ничего интересного. Его внимание было приковано к Кристине, его сестре, чья жизнь до сих пор была омрачена тенью их общего прошлого.

Второй раз их встреча стала куда более запоминающейся. Маленькая квартира, запах кофе, и Жанна, дрожащая от страха, но готовая яростно защитить своего "молокососа", как выразился Никита прослушивая историю о парне Кристины. Он прожигал её взглядом, наблюдая, как она медленно готовит кофе, намеренно растягивая процесс. Почему, думал он, нормальные люди всегда боятся больше за своих близких, чем за себя? Жанна была одной из таких, нормальных. Он убедился в этом, когда спросил о молодом человеке Кристины. Её глаза забегали, искали правдоподобную ложь, но она всё равно попыталась защитить сестру, несмотря на страх. Она знала, что Никита распознает ложь, но всё равно рискнула.

Это удивляло его. Не то, что она лгала — он ожидал этого. Его поразила её смелость, её готовность защитить другого человека, рискуя при этом собой. Она была слабой, миниатюрной, но внутри неё таилась сила, скрытая под маской страха. Это интриговало его, заставляло задуматься. Он, "дьявольский адвокат", человек, который ломал людей своими методами, впервые увидел кого-то, кто не поддался его давлению. Кто не сломался. Это был не просто вызов его профессионализму, это был вызов ему самому. Это пробуждало в нем что-то давно забытое, что-то… человеческое. И он понял, что игра только начинается. Игра, в которой ставки были куда выше, чем он когда-либо представлял.

Две таблетки транксала — мощный успокоительный препарат, обычно назначаемый шизофреникам, представляющим опасность для общества, — растворились на языке Никиты, оставляя горьковатое послевкусие. Это была его рутина, его способ удержать демонов прошлого в клетке. Без них, признавал он себе, его снова накрывало. Пять лет, проведенных в стенах клиники, не прошли бесследно. Они стали частью его существа, пропитав кости и кровь. Он был зависим. Знание этого его не пугало.

Врач предупреждал о зависимости, о том, что длительный прием может лишить рассудка. И Никита это понимал. Разумный человек, адвокат, способный переиграть любого, признавал собственную слабость. Но страх перед возвращением в тот кошмар, в те пять лет, проведенных среди криков и теней, был сильнее. Страх вернуться к тому мальчику, которого он похоронил под маской "дьявольского адвоката".

____

Ключи от квартиры Кристины, которые он «украл в кабинете отца» тихо звякнули в замке. Никита знал, что Кристины нет. Он знал, что она улетела с парнем. Предлог, чтобы увидеть Жанну. Её. Он приходил сюда не за сестрой, а за тем ощущением, которое вызывало у него едва заметное, но лихорадочное дрожание внутри. За тем чувством, которое преследовало его даже во сне. За её страхом.

В пустой квартире пахло кофе и чем-то еще — чем-то женским, едва уловимым, но оставляющим след в воздухе. Жанны не было в гостиной. Он услышал легкий шорох на кухне и двинулся туда, чувствуя, как в груди нарастает напряжение, смешанное с… возбуждением. Да, это было возбуждение. Не сексуальное, хотя и граничащее с ним, а какое-то первобытное, хищническое удовлетворение. Он любил видеть страх в её глазах, наслаждался этим чувством, будто какой-то наркотик. Это был не просто желание, а что-то более глубокое, более извращенное. Он не мог объяснить, что это такое, но ощущал это физически.

Жанны силуэт, наклонившейся над раковиной, был виден в полумраке. Ее рыжие волосы, словно языки пламени, качались в такт её движениям. Она не заметила его. Он медленно приближался, наслаждаясь её неосведомленностью, её беззащитностью. Это было как охота. Не на жизнь, а на… чувство. На то мимолетное расширение зрачков, на тот едва заметный подъем груди, на то мгновенное окаменение, которое сковывало её в момент, когда она поднимала голову и встречалась с его взглядом.

Каждый раз, когда он видел этот страх, он ощущал странное удовлетворение, глубокое и всепоглощающее. Как будто это чувство заполняло пустоту внутри него, оставляемую транксалом. Как будто это было компенсацией, наградой за все те года боли и лишений. Он жаждал этого страха, будто одержимый, он хотел видеть, как она дрожит, как она теряется, как она пытается найти выход, но он не даст ей этого выхода. Он станет ее ловушкой.

Никита наблюдал, как Жанна моет посуду. Она была в наушниках, её тело едва заметно покачивалось в такт музыке, движения плавные, почти грациозные. Её рыжие волосы, словно языки пламени, колыхались вместе с ней. В этом танце, в этой непринужденной атмосфере была какая-то невинность, которая резко контрастировала с тем страхом, который он знал, что скрывается под поверхностью. Именно этот контраст доставлял ему самое большее удовольствие. Наблюдать, как хрупкая оболочка её спокойствия вот-вот рухнет под тяжестью его присутствия.

Легкий стук по столу. Тихий, почти неслышный. Но Жанне это чувствовалось. Музыка глушила звуки, но её тело реагировало инстинктивно. Она медленно повернулась, её движения были осторожными, настороженными. Взгляд, быстрый оценивающий сканирование комнаты, поиск угрозы. Когда она увидела Никиту, на мгновение страх сменился облегчением. Мгновением. Затем напряжение вернулось, усилившись, превзойдя предыдущий уровень. Быть может, воры были бы лучше. С ворами было бы проще.

— Привет, — сказал Никита спокойным, ровным голосом. Его голос был как ледяная вода, проникающая в самую глубину. — Не знал, что ты еще здесь. Кристина ведь улетела.

Жаннина виноватая улыбка была еще одним источником удовольствия для Никиты. Он наслаждался ее растерянностью, ее попытками найти правильные слова.

— Кристина позволила мне остаться до конца учебы, — пробормотала она. — Но если нужно, я съеду.

— Нет, все нормально, — ответил Никита, его улыбка стала еще шире. — Раз хозяйка разрешила… Но пожалуйста, избегайте гостей мужского пола. Если вам нужно уединение, есть мотели.

Щеки Жанны вспыхнули.

— Больше такого не повторится, — прошипела она, но голос ее дрожал. Она не понимала, почему должна отчитываться перед ним, почему должна слушаться его. Но некое глубокое чувство, инстинкт самосохранения, сказало ей, что покорность — единственный вариант.

Уголки губ Никиты приподнялись. Он чувствовал удовлетворение, как прилив теплой крови. Не сексуальное удовольствие, а что-то более глубокое, более мрачное. Власть. Контроль. Он видел в её глазах не только страх, но и полную растерянность, и это было бонус.

— Кофе? Чай? — спросила Жанны тихо, её голосовой тембр стал ещё более мягким, покорным.

— Нет, спасибо, — ответил Никита. — У меня нет столько времени, чтобы ждать, пока приготовится твой кофе. Он повернулся и направился к двери, оставляя Жанну в своём непонимании и страхе, который был сладок, как горький шоколад. Он уходил, удовлетворённый. На сейчас ему хватило. Ему хватило ее страха.

Выйдя из квартиры Кристины, удовлетворение Никиты начало постепенно угасать, оставляя после себя пустоту. Его взгляд, обычно холодный и проницательный, стал задумчивым. Его игра с Жанной была только началом, прелюдией к чему-то большему. Он не хотел её терять из виду. Не хотел, чтобы она ускользнула, как дым. Решение созрело быстро, как яд в крови: он приставит к ней людей. Не для насилия, нет. Просто для наблюдения, для контроля. Чтобы знать, где она, что она делает, с кем она встречается. Он хотел держать её в своем поле зрения постоянно.

Тем временем Жанна, оставшись одна, чувствовала себя растерянной и одновременно напряженной. Мысль о Никита не покидала её голову. Его слова, его взгляд, его неявная угроза… все это эхом отдавалось в её ушах. Ей хотелось сбежать, исчезнуть, найти новое место, где она сможет жить спокойно, без этого постоянно присутствующего страха. Но разумно понимала — это невозможно. Не сейчас. Она должна закончить семестр. А потом, после летних каникул, предстоит решить вопрос со стажировкой. Это значило — еще несколько месяцев, которые она проведет в этом городе, в этой квартире. Она понимала, что у неё нет выбора, по крайней мере, пока что. Поиск новой квартиры откладывался на потом, на неопределенное, размытое будущее.

Дни Жанны текли своим чередом. Встречи с Марком стали почти обыденностью. Несколько дней после визита Никиты она колебалась, боясь пригласить Марка домой, но страх постепенно угас, растворившись в рутине учёбы и тёплых объятиях своего парня. Почти каждый вечер она созванивалась с Кристиной по видеосвязи, наблюдая за её счастливой жизнью и искренне радуясь за подругу. Мир Жанны, несмотря на тень Никиты, начал медленно возвращаться к прежней, относительно спокойной, жизни.

Для Никиты же все изменилось кардинально. Женщины потеряли для него былой блеск. Его больше не привлекали мимолетные связи, не волновало желание обладания, не манили лёгкие победы и последующая головная боль от влюблённых в него женщин. Его единственной целью, единственным объектом его желания стала Жанна. Но это желание было иным. Не физическое влечение, а потребность в внутреннем спокойствии. Ему больше не нужно было срывать свой стресс через секс. Теперь это было другое. Теперь он находил своеобразный наркотический дурман в ее страхе, в ее непонимании, в ее зависимости. Каждый вечер он просматривал фотографии Жанны, тихо раздражаясь при виде Марка рядом с ней. Ему хотелось вернуться, вновь увидеть её страх, но прошлое посещение показало ему, что это был просчет. Теперь нужен был новый подход. Он должен был создать у Жанны зависимость не от его физического присутствия, а от его защиты. Он должен был стать для неё необходимой, единственной опорой, настолько, чтобы любое его унижение и оскорбление воспринималось ею как меньшее зло, чем жизнь без него. Он хотел превратить её страх в лояльность, а ее зависимость — в покорность. Он считал это справедливым обменом: его защита — за её спокойствие. За затихание голосов его жертв, за исчезновение фантомного запаха лечебницы, преследующего его по ночам.

План Никиты был выстроен с холодной, расчетливой точностью. Он решил не просто подчинить Жанну, а влюбить её в себя. Грубая сила была неэффективна; нужна была тонкая игра, нежность, терпение. Наличие Марка? Никаких проблем. В глазах Никиты Марк был всего лишь подростком, "молокососом", недостойным Жанны. Она, в его представлении, была женщиной, предназначенной для сложных, зрелых отношений, для мужчины, способного понять её глубину и сложность. Марк же был лишь временным увлечением, детской забавой. Она выглядела, по его мнению, слишком серьёзной для него, как няня, заботящаяся о неопытном юноше.

Информация от его человека заполнила пробелы в его понимании Жанны. Зелёный чай с цитрусовой цедрой — приятный нюанс, деталь, которую он запомнил. Чтение? Отличный повод для общения. Заучка с характером — еще лучше. Это давало ему почву для тонкого манипулирования. Её доброта и ответственность, проявляющиеся в заботе об уличных кошках, стали ключом к его плану. Он не станет насильно заставлять её принимать его, он сделает так, чтобы она сама захотела быть с ним. Забота о животных, её сомнения по поводу того, сможет ли она обеспечить достойный уход и не станет ли хуже котятам потом, стали тем самым полем, где Никита сможет взрастить семена зависимости. Любовь к животным, особенно к кошкам, станет их общей точкой соприкосновения, темой для задушевных разговоров, нежным мостиком, ведущим к его цели. Эта тема позволит ему постепенно приблизиться, втереться в доверие. Шаг за шагом, не торопясь, он начнёт плести свою паутину.

Дождь хлестал по окнам, превращая мир за ними в сплошную серую пелену. Никита стоял у двери Жанны, промокший насквозь, но совершенно спокойный. Он знал, что Марк на работе — информация, полученная от его человека, была предельно точной. Внутри, под пиджаком, что-то тихонько шевелилось. Сердце Никиты билось ровно, без единой волны беспокойства. Он наслаждался предвкушением, чувством абсолютного контроля над ситуацией. Это не просто появление, это вторжение, медленное, но неумолимое внедрение в жизнь Жанны.

Вода стекала с его волос, капала с подбородка, но холод он не чувствовал. Его внутреннее состояние было раскалено добела, наполненным возбуждением, совершенно иного рода, чем все, что он испытывал прежде. Это было холодное, расчетливое предвкушение триумфа. Перед Жанной он представал в образе спасителя, человека, случайно нашедшего беспомощное существо и не сумевшего пройти мимо. Маска добродетели сидела на нем безупречно.

Маленькое существо внутри его куртки тихонько пискнуло. Котёнок. Именно так, как он и планировал.

Жанна, увидев его, застыла на пороге. Глаза её расширились от удивления. Она не понимала, зачем он пришел, почему здесь, в этот поздний час, под таким проливным дождем. С одной стороны, у него были ключи — он мог войти без стука. Ведь в прошлый раз он дал понять, что закон всегда на его стороне. Прежний страх исчез, сменившись тупым непониманием, тревогой, и чем-то ещё, неуловимым.

Никита кашлянул. Его голос был спокойным, ровным, но в нем чувствовалась стальная уверенность.

— Сколько я буду стоять на пороге? — спросил он, с лёгкой улыбкой, наслаждаясь её замешательством.

Жанна чувствовала, что что-то в нем изменилось, стало… иначе. Цепи прежнего страха были сломаны.

Она отступила, пропуская его в дом. Он, словно хищник, вступал на её территорию. И она позволяла ему это.

— Полотенце, — попросил он, голос всё так же спокоен, но глаза блеснули холодным огнём. — Для котёнка. Он может простудиться.

Жанну кольнуло чувство вины за замедленную реакцию. Она бросилась в спальню, схватив два полотенца — одно для котенка, другое для него. Она ругала себя за медлительность, за неспособность быстро сообразить.

Никита рассказал свою историю: случайная встреча, почти авария, невозможность забрать котенка домой из-за аллергии отца. Он просил присмотреть за ним до тех пор, пока не найдёт приют. Его слова были просты, но в них скрывался тот же ледяной расчет.

Жанны кивнула, реакция заторможенная, как будто она всё ещё находилась в тумане.

— Вам тоже нужно согреться, — пробормотала она, предлагая горячую ванну. Подтекст был ясен: она хотела, чтобы он ушёл, чтобы сделал это у себя дома. Но котенок… котенок был другой вопрос.

Притворившись, что понял её предложение о горячей ванне как приглашение воспользоваться её гостеприимством, Никита спросил:

— А вещи твоего парня… он, наверное, часто бывает здесь? Может, одолжишь мне что-нибудь? Моё всё промокло насквозь.

Жанны покраснела, словно спелый помидор. Её смущение было очевидным, искренним.

— Сейчас… найду что-нибудь, — пробормотала она, торопливо направляясь в спальню.

В голове Никиты мелькнула картина: он, только что вышедший из ванны, практически голый, в одном полотенце… лицо Жанны, пылающее от смущения… её украдкой брошенные взгляды, скользящие по его телу… Это было бы превосходно. Но он подавил это желание, напомнив себе о необходимости терпения. Игра требовала времени, тонкого подхода.

Жанны вернулась, держа в руках толстовку и спортивные штаны Марка, оставленные им после тренировки. Никита молча кивнул и направился в ванную.

Пока Никита принимал ванну, Жанна высушила котенка и решила заварить чай. Аромат зеленого чая с цитрусовыми нотками уже наполнил кухню к моменту, когда Никита вышел из ванной комнаты, одетый в вещи Марка.

Он нашел Жанну за столом, окруженную теплым паром и ароматом чая и цитрусов.

— Невероятный аромат, — заметил Никита, делая глоток. — Я никогда не пробовал ничего подобного.

Жанны удивилась:

— Никто из моих знакомых так тонко не чувствует вкусы. Это мой собственный рецепт, — пояснила она, — я засушила цедру мандарина и лайма и добавила её в чай.

— Мне нравится, — сказал Никита, и в этот момент Жанна почувствовала что-то неожиданное. Перед ней был не тот пафосный, одетый в дорогой костюм мужчина, а простой, обычный человек. В нём не было ни малейшего намёка на прежнее высокомерие. Он был удивительно домашним, близким, понятным.

Мысль, возникшая в её голове, поразила её силой: "Наверное, такой он и есть на самом деле". Кристины слова о том, что он был единственным, кто заботился о ней в детстве, всплыли в памяти. Может быть, все его прежние проявления были лишь защитной реакцией на окружающих, на отца?

Несколько дней спустя, Никита снова появился на пороге Жанны. На этот раз в руках у него был пакет с кормом и игрушками для котенка.

— Не стоило, — улыбнулась Жанна, но в её глазах читалось скрытое напряжение. Она всё ещё не до конца доверяла Никите. Его внимательность казалась ей слишком навязчивой, слишком…идеальной. — У него всё есть.

— Просто подумал, что ему может понадобиться что-то ещё, — ответил Никита, его голос был спокоен, почти безмятежен, но в глубине тёмно-карих глаз мелькнул тот же холодный блеск, который она заметила и раньше. Он устроился на диване, наблюдая за игрой котенка, его взгляд скользил по комнате, словно он изучал её, оценивал. — Как дела?

Его слова звучали как обычный вопрос, но в них чувствовалась какая-то скрытая настойчивость.

Он стал часто приходить к Жанне, используя котенка как предлог. "Пока не найду ему подходящий приют…" — повторял он, и Жанна, видя, как тщательно он заботится о маленьком животном, пыталась успокоить себя. Она убеждала себя, что как только он найдёт котенку новый дом, его визиты прекратятся. Но эта мысль не приносила ей полного спокойствия. Его присутствие стало чем-то обыденным, но в то же время напрягающим, словно невидимая струна, натянутая между ними.

Внезапно раздался звонок. Телефон Жанны, лежащий на тумбочке рядом с диваном, завибрировал. На экране высветилось имя: "Марк". Никита, который незаметно следил за её реакцией, в этот момент притворился, что занят игрой с котенком. Его лицо не выражало никаких эмоций, но легкий спазм в уголке его губ выдавал скрытое раздражение, которое он мастерски скрывал за маской безразличия. Он продолжал играть с котенком, наблюдая за Жанной из-под ресниц, словно хищник, терпеливо выжидающий подходящего момента для своего следующего хода.

Жанны сначала игнорировала звонок, позволив телефону немного погудеть, прежде чем он перешёл на голосовую почту. Но Никита, заметив её нерешительность и нарочитое безразличие к звонку, добавил с едва заметной иронией:

— Кажется, твой парень звонит.

Девушка взяла телефон, рассеянно ответив:

— А, да.

И ушла на кухню, неловко зажимая трубку между плечом и ухом. Из-за закрытой двери доносились приглушённые звуки — то ли сдавленные крики, то ли стоны раздражения. Никите не нужно было видеть её лицо, чтобы понять: в отношениях Жанны и Марка произошел серьёзный разлад.

Вернувшись в комнату, Жанна нервно переминалась с ноги на ногу, перебирая пальцы. Никита, всё ещё играя с котенком, непринужденно спросил:

— Ссора с парнем?

Жанны, всё ещё чувствуя неловкость, тихо ответила:

— Да, как у всех.

На самом деле, их ссоры начались ещё несколько дней назад. Марк пригласил её на каникулы к своим родителям. Жанне ужасно хотелось семьи, настоящей, крепкой, но она не торопилась. Её интерес к Марку понемногу угасал, она чувствовала это, как неприятное оцепенение. Знакомство с родителями казалось ей слишком серьезным шагом, слишком обязывающим, а она не была уверена, что готова к таким обязательствам.

В этот раз ссора разгорелась после занятий. Шёл дождь. До каникул оставались считанные дни, и Марк, не слыша желания Жанны, упорно пытался убедить её поехать. В конце концов, Жанна, выскочила из его машины под дождь, твердо решив дойти до дома пешком. Это был импульсивный поступок, но она не жалела. Полтора часа под проливным дождем, мокрая до нитки, она еле добралась до дома, простудившись насквозь.

Два дня Жанна пролежала в постели, её тело пылало жаром, температура держалась под сорокой. Голова раскалывалась, горло першило, каждый вдох вызывал болезненный спазм в груди. Марк так и не позвонил. Кристина пыталась дозвониться несколько раз, но Жанна была не в состоянии даже поднять трубку. Мир вокруг сузился до размеров постели, до ощущения лихорадочного бреда и всепоглощающей слабости. Ей снились странные сны, смятые, расплывчатые образы, в которых переплетались Марк, Никита и котенок, все как будто в липкой, лихорадочной дымке.

Когда Жанна проснулась из очередного беспокойного сна, первое, что она увидела — это капельница, присоединённая к её руке. Тонкая игла, пронзающая кожу, вызывала странное ощущение: одновременно и боль, и полное безразличие. В голове туманно мелькнула мысль: неужели Марк пришёл, увидел её состояние и вызвал скорую? Надежда, тонкая, как паутинка, зацепилась за эту мысль. Но надежда быстро улетучилась, когда в комнату вошёл доктор — мужчина средних лет, с усталым, но добрым лицом.

— Вам стоило обратиться к врачу гораздо раньше, — сказал он, его голос был спокойным, профессиональным. — У вас сильный грипп, есть риск осложнений, вплоть до менингита. — Он протянул ей стакан тёплой воды с таблеткой жаропонижающего. — Принимайте и пейте побольше жидкости.

Доктор собрался уходить, как в комнату вошёл Никита. Жанну охватило чувство полного непонимания. Она не ожидала его увидеть здесь, в её спальне, среди медицинских принадлежностей и запаха лекарств. Никита и доктор обменялись несколькими словами, как старые знакомые, а затем Никита проводил врача к выходу, его спокойствие казалось Жанне неестественным, даже пугающим в этой ситуации.

Жанне не удавалось подняться с постели, слабость сковала её тело, словно железные оковы. Она попыталась сесть, но тут же упала обратно на подушки. Никита вернулся, помог ей удобно устроиться, приподняв подушки.

— Я заказал вам суп, — сказал он, его голос был мягким, заботливым, но в этом мягком тоне Жанна уловила всё ту же холодную рациональность. — Другая пища сейчас вам противопоказана, вы просто не сможете её проглотить. Как вы относитесь к супу?

Жанны рассеянно ответила, что нормально. Она всё ещё не могла до конца осознать происходящее, не могла понять, почему Никита здесь, заботится о ней, пока Марк даже не позвонил.

— А котенок? — спросила она, её голос был слабым, хриплым.

— Спокойно, с ним всё в порядке. — Никита сел рядом, его взгляд был сосредоточен, наблюдательный. — Кстати, ты так и не придумала ему имя. Почему?

Жанны вздохнула, её голос едва был слышен.

— Боюсь привязаться, — прошептала она. — Я слишком сильно люблю животных… кошек особенно.

— Я тоже, — тихо ответил Никита, его взгляд был направлен на котенка, который мирно спал на диване, но в его глазах снова мелькнуло сначала что-то такое, что говорило о его грусти и ей захотелось его обнять и успокоить, потом сразу же расчетливое. И Жанне стало тревожно. Его забота, казавшаяся такой искренней, внезапно приобрела странный, неприятный оттенок.

Флешбэк.

Маленький Никита, лет пяти-шести, сидел на корточках у забора, подкармливая бездомную собаку. Кусок хлеба, бережно спрятанный в кармане, он протягивал осторожно, с нежностью, какой обычно окружают любимых игрушек. Он любил животных так же сильно, как Жанна, с той же неистовой, всепоглощающей любовью. Но в отличие от Жанны, он не мог приносить их домой.

Его мама… Никита пытался вспомнить её лицо, но оно оставалось расплывчатым, туманным. Иногда она была нежной, ласковой, баюкала его, читала сказки, и тогда мир казался полным света и тепла. А потом, словно переключатель щелкал, и мама превращалась в кого-то другого. Она кричала, бросала вещи, обвиняла его в своих бедах, её взгляд был пронзительно холодным и пустым. В эти моменты Никита прятался под кроватью, сжимаясь в комочек, и ждал, когда буря стихнет. Было непонятно, что вызывает эти перемены. Он не знал, что это биполярное расстройство, БАР, которое управляло ее жизнью, превращая ее в человека, которого он не понимал и которого боялся.

Когда отец забрал Никиту, маму увезли в больницу, в специальное место для людей, которые болели, как она. Никита тогда этого не понимал, он просто чувствовал пустоту, огромную, зияющую дыру в своем маленьком мире.

В новом доме, среди сводных братьев и сестры, он, еще сохраняя остатки своей детской доброты, защищал Кристину от их издевок. Он был младше, слабее, но его защита была неистовой, инстинктивной.

В психиатрической клинике, куда он попал несколько лет спустя, Никита нашёл маленького котенка, брошенного в коридоре. Он заботился о нём, кормил, играл. Котенок был единственным существом, которому он мог доверять. Но однажды, заметив, как Никита играет с животным, одна из медсестер забрала котенка, усыпив его под предлогом, что животное больное, заразное. Это сделано якобы ради блага Никиты.

После этого случая что-то внутри Никиты сломалось. Он начал относиться к миру, к людям, к животным как к вещам — равнодушным, безликим, пока они не были нужны ему для достижения собственных целей. Они были просто инструментами, винтиками в огромной, бесчувственной машине.

Эта мысль, о равнодушии к животным, пришла к нему как удар, как острая, колючая игла, когда он автоматически ответил Жанне, что тоже любит кошек. Он осознал, как сильно он изменился, как безвозвратно потерял часть себя, ту часть, которая некогда нежно подкармливала бездомную собаку за забором.

После того разговора Никита стал приходить к Жанне каждый вечер. Он заботился о ней, как о хрупкой фарфоровой куколке, заказывая еду даже во время работы, уточняя у курьеров, чтобы еда была максимально щадящей для желудка. Он приносил ей книги, рассказывал истории, спокойно и терпеливо отвечал на все её вопросы, не давя и не настаивая. Его присутствие стало для Жанны чем-то привычным, успокаивающим. Она начала доверять ему, открываясь всё больше и больше. Они вместе дали котенку имя — Мася.

Жанне уже не казалось странным, что Никита находится с ней в одной квартире. Его присутствие перестало вызывать тревогу, оно скорее напоминало тихое, надёжное пристанище в бушующем шторме её жизни. Не было больше ощущения нездоровой навязчивости, только спокойная уверенность в его поддержке.

Однажды вечером, когда Жанне стало значительно лучше, они вместе решили посмотреть фильм. Никита выбрал лёгкую комедию, что-то не требующее напряжения и умственного труда. Они сидели на диване, Мася уютно свернулся у них под боком. Никита был рядом, его рука случайно коснулась её плеча, и Жанна не отстранилась. В этот момент, в тишине уютной квартиры, под мерцание экрана, между ними возникло нечто большее, чем просто дружба или благодарность. Это было хрупкое, нежное, но ощутимое чувство притяжения, зарождение чего-то нового, чего Жанна и сама ещё не понимала до конца.

Постепенно, словно нежный поток, охватывая её изнутри, Жанна начала осознавать свои чувства. Она понимала, что влюбляется в Никиту, по-тихоньку сама того не замечая. Это осознание тревожило и одновременно радовало её. Её сердце начинало биться быстрее в его присутствии, и каждый его взгляд вызывал тепло в груди. Жанна была озадачена своими чувствами, но не могла сопротивляться этому новому, прекрасному ощущению, словно распускающийся цветок, готовый к цветению.

Никита наблюдал за Жанной, ощущая, как всё движется по его сценарию. Он замечал, как она смотрела на него украдкой, завороженная, как будто пыталась запомнить каждый штрих его профиля во время просмотра фильмов. Её глаза светились интересом, и он пользовался этим, заполняя её воображение ложными рассказами о своём детстве и жизни, которые, по сути, были сплошным вымыслом. Всё шло так, как он и планировал. Осталось совсем немного, хоть терпение его уже подходило к концу. Вскоре он сможет растоптать её сердце и увидеть такие желанные слёзы разбитой девушки.

Сначала он собирался переспать с ней, а затем бросить сразу же после этого, раздавив её надежду и уверенность в себе. Он мог бы соблазнить Жанну намного раньше, но она мучилась чувствами вины перед Марком. Ей казалось, что она уже изменяет своему парню, впуская Никиту глубже в свою жизнь. Это делало её уязвимой, лишало совести. Она металась между двумя мирами, подвергая сомнению свои чувства и желания.

Когда Жанна попыталась дозвониться до Марка, пока чувствовала себя чуть лучше и горло не болело так сильно, он не ответил. И она, продолжая погружаться в собственные терзания, готовилась к разговору с ним, который должен был вернуться. Мысль об этом разговоре действовала на неё как дуновение холодного ветра — возбуждение от возможной свободы и страха от разговора которое ждёт её. Жанна знала, что скоро ей придётся объясниться с Марком, но её мысли всё больше заполнял образ Никиты, его тепло и забота, которые так контрастировали с её текущими отношениями.

Через пару дней Жанне стало значительно лучше. Лихорадка спала, слабость отступала, и она почувствовала желание выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Прогулка давала ей возможность отвлечься от мучительных мыслей о Марке и о своих противоречивых чувствах к Никите. Она решила воспользоваться этим временем и, взяв с собой несколько распечатанных резюме, отправилась в деловой центр, чтобы оставить их в нескольких компаниях, где были объявлены вакансии для стажировки. Прогулка по солнечным улицам, оживлённый ритм города, новые впечатления — всё это помогало ей отвлечься и почувствовать себя живой. Возвращение к обычной жизни, к её целям и планам, казалось ей лучшим способом справиться с эмоциональным хаосом. Марк должен был вернуться через пару дней, и это предстоящее событие всё ещё вызывало у неё волнение и тревогу. Но сейчас, среди солнечного света и городской суеты, она пыталась отложить эти мысли, сосредоточившись на своих собственных достижениях и планах на будущее. Пока она могла наслаждаться временной свободой и делать то, что ей хотелось

Жанна и Никита договорились встретится вечером, после его работы. Он оставил себе возможность ненадолго отвлечься, но боль в голове и эти разрывающие души голоса не давали ни минуты покоя, беспокоя особенно по ночам. Он старался не думать о том, что стало причиной его внутреннего ада, но каждую минуту в памяти нарастали картины из его памяти: полное отчаяние и ненависти лицо обвинителя, жертвой была его шестнадцатилетняя дочь, над которой жестоко надругались сын какого-то очередного политика и его друзья. Он бился в истерике, крича и проклиная всех, в том числе и Никиту, кто был адвокатом подсудимого. Внутри него клокотала ярость, но всё равно прекрасно справился со своей работой, по классике обвиняя саму жертву.

Голоса были как эхо постоянное, зловещее напоминание о том что, он содействовал несправедливости. Как назло таблетки закончились, которыми он запивал эту тоску. А доктор обеспечивающий его дозами " успокоительного", ушёл в отпуск.

Когда он пришёл к Жанне, она сразу почувствовала его настроение. Его напряженность витала в воздухе. Жанна была обычно активной и открытой, но сегодня молчание заполнило пространство, между ними настало неловкое ощущение, будто стояло между ними.

Никита не смотря на солнце что успело закатиться не снял свои тёмные очки, скрывая болезненные красные глаза и темные круги под ними. После визита к ветеринару, когда все процедуры закончились, Жанна попыталась вернуть уют и тепло предложив чай. Но Никита, уставший просто взяв за запястья лишь усадил её на диван и положил голову ей на колено. В тот же самый миг погрузившись наконец в тишину. Он погрузился в сон, а голоса которые так мучили его, тихо отступили на задний план. Жанна тихо гладила его волосы, чувствуя, что, его маска что, внешнее излучает спокойствие и пофигизм разбивается и открывается для неё. Она хотела сказать что нибудь ободряющее и успокаивающее, но слова застревали в горле. Жанна хотела помочь, но не могла даже представить каким образом.

День Х настал. Марк вернулся из родительского дома, и с самого порога его поведение было… странным. Он заискивал перед Жанной, словно щенок, провинившийся в чем-то ужасном. Угождал ей, подносил кофе в постель, старался быть незаметным и услужливым. На лице его играло какое-то нечитаемое выражение — смесь раскаяния, страха и… чего-то еще, чего Жанна определить не могла. Она собиралась поговорить с ним, объяснить, что между ними что-то изменилось, но, видя его старания, остановилась. Его поведение было слишком… настойчивым, слишком уж старательным. Это вызывало у Жанны не жалость, а скорее опасение.

А Никита… исчез. Как будто растворился в воздухе. Того вечера, когда он проснулся у Жанны, на его лице впервые за все время их знакомства читалось откровенное замешательство, растерянность. Он вскочил с дивана, не проронив ни слова, оставил на тумбочке свои очки и молча вышел, оставив Жанну в недоумении и тревоге. Его исчезновение было таким же неожиданным и странным, как и поведение Марка. Два спутника её жизни, два полюса её чувств, исчезли, оставив Жанну в полном одиночестве, запутавшуюся в лабиринте своих нерешенных чувств и необъяснимых событий.

Один из дней принес неожиданную встречу. Жанна увидела Марка, прогуливающегося по улице с девушкой. Она узнала её — однокурсница Марка, с которой они раньше обменивались мимолетными взглядами в университете. Они мило болтали, девушка шутливо ударила Марка по плечу. Жанна почувствовала легкое укол ревности, но это чувство быстро утихло. Её куда больше беспокоил Никита. Его исчезновение, его странное состояние на последней встрече — все это отдавалось тяжестью на сердце.

Однако, истинная причина беспокойства Жанны вскоре всплыла на поверхность. Случайно, в женском туалете, во время разговора той девушки с подругами о летних каникулах, Жанна узнала шокирующую правду. Оказалось, что она провела каникулы в том же городке, что и Марк, и совершенно случайно встретила его там, в местной пиццерии. Дальше пошло-поехало: оказалось, что Марк провел все каникулы с этой девушкой.

Возвращаясь домой, Жанна едва сдерживала ярость. Ссора с Марком была неизбежна. Сначала он просил прощения, заикаясь и избегая взгляда. Но потом, обороняясь, начал обвинять Жанну. Если бы она поехала с ним, говорил он, ничего бы не случилось.

Жанна взорвалась. Она рассказала ему о своей тревоге, о том, как болела, как беспокоилась о нем, о том, как каждый день думала о нём и их отношениях, как мучилась чувством вины за один лишь взгляд в сторону другого мужчины. В отличие от него. Она отвернулась и ушла, оставляя Марка с его оправданиями и обвинениями. Их отношения закончились.

В тот же вечер раздался звонок в дверь. На пороге стоял Никита. Он узнал о расставании Жанны с Марком от своего человека. Он пришел, словно ничего не зная, но его глаза говорили о другом. Он чувствовал её боль, её опустошение. Он сказал, что почувствовал её боль и предложил проветриться. Они поехали к берегу моря, сели на капот его машины. Никита не говорил ничего лишнего, не пытался утешить. Жанна нуждалась именно в этом — в молчаливом, чутком присутствии, в понимании без слов, в тихом сочувствии. На фоне шума прибоя, они просто сидели рядом, и этого было достаточно.

Возвращаясь с пляжа, тишина между ними сгустилась. Настроение Жанны немного улучшилось, но грусть все еще оставалась. У самой двери, когда пришло время прощаться, Никита неожиданно наклонился, чтобы поцеловать её. Поцелуй был нежным, осторожным, словно он боялся спугнуть хрупкое спокойствие, царившее между ними. Жанна, однако, отстранилась. Её тело напряглось, в душе возникла смесь замешательства и смущения. Она не была готова к этому. Не сейчас. Не так.

Никита отступил, его лицо помрачнело. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, а может, и на отчаяние. Но внезапно, его терпение лопнуло. Он схватил Жанну за подбородок, притянул к себе и поцеловал снова, уже грубо, властно, с той самой яростью, которую она чувствовала в нем на протяжении последних недель. Это был не нежный поцелуй, а страстный, требовательный, поцелуй отчаяния, поцелуй, полный боли и подавленной энергии. Он целовал её, пока не выдохся, пока не выпустил из себя весь тот ужас и ту ярость, которые так долго грызли его изнутри. Затем отпустил, оставив Жанну в шоке, с разбитыми губами и с полным непониманием того, что только что произошло

В этот момент тело Жанны дернулась от испуга, как тело Никиты прижало её спиной к дверям и толкнула её внутрь. Вот почему милым и невинным девушкам не стоить слишком сближаться с мужчинами, гулять с ними допоздна и показывать свою слабость. Во всём они виноваты сами.

А тем временем сердце девушки колотилось, так сильно, что казалось ещё чуть-чуть и пробьёт грудную клетку. В происходящее не верилось, только не с ней…Только не он.

Во время их тихой борьбы без лишних слов, только сопровождаемые шорохами одежды и избегая глухих ударов в спину Никита повернул девушку на спину и его сухие губы лизнули уши Жанны. Затем холодный поцелуем опустился на шею, только в этот момент она поняла что это происходит всерьёз и наяву. Слёзы покатились с глаз сами по себе, а губы начали шептать, умолять и просить помощи истошным криком. Но дверь уже закрыта.

Нежный взгляд который, казалось всегда смотрел с трепетом, сейчас устремлённый на неё казался жутко чужим и страшным. В этот момент дыхание сперло, глаза расширились от страха, казалось он её вот-вот сожрёт. Баженов толкнулся, зажимая её животом на стену, упираясь членом в ягодицы девушки.

— Знаешь, когда я тебя увидел, мне всегда хотелось увидеть тебя разбитой, со слезами на глазах- сказал он горячо шепча на ухо Жанны- но не так просто, я хотел возвысить тебя, потом жестко опустить на дно. В моих планах я брал тебя нежно, шепча ложные слова любви, поэтому приходилось терпеть. Но сейчас…терпение лопнуло. Во всём происходящем виновата ты сама.

Никите пришлось крепко сжать шею Жанны, когда та начала извиваться пытаясь вырваться.

— Нет, Жанна. Даже не смей мне отказывать. — сказал он, одной рукой сминая грудь девушки через футболку. Через тонкую материю он видел как беспощадно морщится её плоть.

— Пожалуйста…не делай этого- повторяла уже сотый раз обладательница пышной груди. В то время как «Дьявол» игнорировал её мольбы и зарываясь в её затылок и толкался не останавливаясь своим членом через одежду повторяя «ты сам во всём виновата». А в его глазах вспыхнул вульгарный восторг.

— Я…я же сказала тебе остановится! — теперь ею овладела ярость, запоздало проявляя храбрость и постаралась ударить по его руке, но получилось не слишком сильно поэтому царапая до крови. После чего Никита сразу наклонил голову к Жанне, обхватывая её за талию и поднимая вверх. Через пару шагов вновь опустил её на диван, повалив спиной к дивану. Девушка сразу же попыталась встать, но убежать не получилось, её ноги были зажаты мощными ногами Никиты. Пока Жанна боролась и придумывала план побега в своей голове, Баженов мог думать только о том чтобы быстрее в неё войти.

Когда он стаскивал футболку через голову девушки силой, Жанна казалось сдалась, её глаза были полны слёз отчаяния. В этот момент Никита прислонился к ней лбом, их дыхания смешались. Их горячие дыхания между приоткрытыми губами заставляла дрожать их обоих, но по разным причинам. Его от возбуждения, её о страха. Кончики их носов почти соприкасались и Никита заговорил тихим голосом, успокаивая:

— Плачь, плачь побольше. Меня заводят твои слёзы.

Жанна повернула голову набок, не желая доставлять ему удовольствие как Никита кончиками пальцев скользнул по её спутанным волосам и схватил за затылок, возвращая обратно. Затем жестко целуя, обращая всё её внимание на этот поцелуй, пока руками пытался нащупать пуговицы тонких джинс. Жанна опять повелась на его манипуляции толкалась руками в его мышцы груди. Тем не менее для Никиты это были лишь жалкие попытки. Но ткань джинсов не позволяли с легкостью стянут себя с девушки, не сдержавшись Никита поднял её за бедро поверх одежды и толкнулся в область гениталий девушки. Прямого контакта не было. Но Жанна чувствовала себя практически голой под ним, дрожа всем телом. Диван громко скрипел, двигаясь в такт движениям мужчины. Вскоре послышался треск ткани, Никита не сумев снять тонкую материю джинс девушки разорвал пополам вместе с трусиками, а сам только припустив штаны вошёл в чуть влажную от страха девушку одним рыком. Он блаженно улыбнулся, закатывая глаза вверх, а девушка в это время с новой силой и криками пыталась высвободить руки зажимающие её за запястья около головы. Жанна словно животное в клетке забилась под ним, истошно крича, её как будто бы разорвали пополам. Физическая боль граничилась моральной, сама не понимала какая из них была сильнее, она всеми силами пыталась сжать ноги, не впускать его в очередной раз в себя сжимая мышцы, но каждый раз проигрывала его мощным толчкам. Ей было нечем дышать, казалось вот-вот и её стошнит. Но чем больше она умоляла и кричала, тем больше ему это нравилось. Жанна закрыла рот, когда очередной стон боли вырвался из её губ. А Никита был человеком, который получал удовольствие от её страданий, поэтому она стискивала зубы, кусала до крови губы чтобы не показывать какую боль он ей причиняет. Она и умолять перестала. Просить было бесполезно.

После долгой борьбы на которую Жанна потратила все свои силы, она лежала тихо, склонив голову набок с закрытыми глазами из которых текли маленькие капельки слёз. Вот теперь она точно сдалась. Её ноги были расставлены до предела. Теперь точно всё. Но каждый раз когда девушка надеялась на конец кошмара, он вновь входил в неё, насмехаясь над ней и жгучая боль становилась всё пронзительнее. Внезапно он остановился и Жанна поняла почему. Он достиг кульминации наблюдая за её слезами когда его член был полностью в ней. После этого он упал на девушку не вытаскивая свой член и лизнул дорожку слёз на лице Жанны. Никита обнял плачущую девушку, удерживая слёзы её глаз на своих губах, он вздохнул от возбуждения. Слёзы наполненные болью, которую он причинил были слаще всего.

После того, как Никита пришел в себя, он молча оделся и ушел, оставив Жанну одну в пустоте квартиры. Она лежала на диване, не в силах пошевелиться, тело сковало оцепенение, а внутри бушевала буря. Вопросы кружили в голове, превращаясь в обвинения, которые эхом отзывались в пустоте. За что? — кричала она внутри себя, но единственным ответом был хриплый шепот, повторяющий слова Никиты: "Во всем виновата ты". Голоса, словно призраки, начали преследовать её, каждый из них обвинял, осуждал, унижал. Голос Никиты, полный презрения и ярости, повторял снова и снова: "Ты сама так захотела". А потом к нему присоединился голос Марка, холодный и безразличный, обвиняющий её в развале их отношений, в своей измене. "Ты сама меня оттолкнула", — звучало это обвинение, словно лезвие ножа, пронзающее её сердце.

Рыдания захлестнули Жанну с новой силой. Она рыдала, не в силах остановиться, уничтожая себя изнутри. Её мысли были мрачными, полными самообвинения и отчаяния. Она разрушала в себе все воспоминания о Никите и Марке, всё что уцелело от них тоже. Она ненавидела себя за слабость, за то, что позволила так с собой обойтись. Чувство вины давило её, заставляя сомневаться в собственной адекватности и здравомыслии. Её уничтожали не только слова бывших возлюбленных, но и её собственные мысли, которые подливали масла в огонь самокопания, погружая её всё глубже в болото отчаяния и безнадежности.

Между тем, Никита ощущал странное, ни с чем не сравнимое облегчение. Он шел по улице, словно летящий, наполненный новой энергией и необычайной легкостью. Мир вокруг казался ярче, звуки — чище, а чувства — острее. Его тело переполняло ощущение свободы, словно он сбросил с себя тяжелый груз. Он чувствовал себя обновленным, очищенным, как будто родился заново. Чувство вины, которое так долго его мучило, исчезло, растворилось в потоке новых, ярких эмоций. Таблетки, которые так долго притупляли его разум, теперь казались ему совершенно ненужными. Он был полон жизни, готов к новым свершениям, к новой жизни, свободной от боли и отчаяния. Его сердце билось в такт неистовому, радостному ритму мира, который вдруг стал необыкновенно прекрасным и полным надежд. Он улыбался, не замечая ничего вокруг, кроме собственного, невероятного счастья.

Два месяца пролетели как один сплошной кошмар. Жанна превратилась в отшельника. К возвращению Кристины она уже съехала из прежней квартиры — каждый предмет там напоминал о пережитом кошмаре, о разбитых надеждах, о боли, которую она пыталась забыть, но которая въелась в стены, в мебель, в воздух. Она почти не выходила из дома, общалась только с необходимым минимумом людей, взяла академический отпуск в университете — её идеальное будущее, полное блестящих перспектив, рухнуло за один ужасный день. Вернуться домой к родителям в таком состоянии она не решалась — стыд и чувство собственной никчемности давили на неё с невероятной силой.

Теперь она снимала крошечную квартиру-студию у пожилой женщины, в каком-то забытом Богом уголке города. Денег едва хватало на жизнь. Работа фрилансером приносила мизерный доход, а должность оператора-продавца в малоизвестной косметической компании оставляла после себя только усталость и пустоту. Её жизнь превратилась в серую, беспросветную рутину, где каждый день был похож на предыдущий, а будущее выглядело таким же тусклым и бесцветным.

Несмотря на прошедшее время, Жанна продолжала винить себя. Её разбитое сердце не заживало, а раны, нанесенные Никите и Марком, кровоточили вновь и вновь, вызывая приступы отчаяния и самобичевания. Она корила себя за слабость, за неспособность справиться с произошедшим, за то, что не смогла собрать себя по осколкам, за то, что позволила жестоко разбить свою жизнь и себя саму. Внутри неё поселилось глубокое чувство безнадежности, убеждение, что она никогда больше не сможет быть прежней, что её будущее навсегда искалечено, и она никогда не сможет его исправить.

Состояние Никиты стремительно ухудшалось. Кошмары, прежде редкие и нечеткие, теперь стали еженощными спутниками, превращая сон в мучительный кошмар. Таблетки, которые когда-то приносили облегчение, теперь оказывались бессильными. Он чувствовал, как психическое напряжение нарастает, сдавливая его голову тисками. Доктор, к которому он обратился за более сильным успокоительным, покачал головой, строго посмотрев на Никиту. «Эти препараты нанесли непоправимый вред вашему мозгу», — сказал он, голос его был полон сожаления, но и твердой решимости. — «Вам нужно справиться самому. Помните свой отпуск? Тогда вы обошлись без них целый месяц». Никита помнил. Помнил месяц без таблеток, без кошмаров, без тех ужасных срывов, которые теперь терзали его. Он помнил чувство полной свободы, ясность мысли, прилив энергии. Даже секс в тот период был другим — не животной потребностью, не способом снять напряжение, а настоящим удовольствием, спонтанным и желаемым. Женщины, с которыми он проводил время, восхищались им, повторяя снова и снова, как он прекрасен, как он силен, как он желанен. Но даже это не заполняло пустоту, оставшуюся после Жанны. Ему нужна была именно она — та, кто не понимала его величия, кто отвергла его. И он осознал, с мучительной ясностью, что Жанна, в своей наивности, даже не догадывалась, как ей повезло.

Выйдя из кабинета врача, Никита сразу же отправился искать Жанну. Он знал, что после того, как он «получил своё», его люди перестали за ней следить. Естественно, в её старой квартире её не было. Ничего, кроме пустоты и эха его собственных шагов. Масю, кошку, он нашел в приюте "Лапка Друга" — пришлось немало потрудиться, чтобы её найти среди десятков других животных. Он вспомнил, как часто обещал Жанне отвезти кошку, еще одна ложь, которая теперь не казалась ему чем-то особенным. Жанна сама виновата, слишком наивна была, думала, что он, имея столько денег, живет со своим отцом, которого он на самом деле ненавидел, хотя и, неоднократно лгал ей, говоря обратное. Сначала Никита ушёл, но что-то заставило его вернуться. В этой маленькой кошке, он чувствовал, осталась частичка Жанны, какой-то отблеск ее души. И когда он забрал Масю в свою роскошную квартиру в центре города, ему стало немного спокойнее. Да, всё было ложью, но… Жанна сама во всем виновата.

Никита отчаянно искал Жанну. В университете её не было — академический отпуск. Кристина и Марк, тоже безуспешно пытавшиеся её найти, были в отчаянии. Марк, мучимый чувством вины, корил себя за её исчезновение, за свою роль в произошедшем. Никита даже съездил в её родной городок, издалека наблюдал за её домом, за её семьёй — безуспешно. Жанна словно сквозь землю провалилась. Он обыскал все больницы и морги, показывая фотографии, описывая её внешность — безрезультатно. Отчаяние подталкивало его к отчаянным мерам. У него не оставалось другого выхода, как объявить её преступницей. Он написал заявление в полицию, указав, что Жанна украла из квартиры Кристины что-то ценное. Кристина, естественно, ничего об этом не знала.

Жанну задержали патрульные, когда она спускалась в магазин за продуктами. Они доставили её в отделение, ничего не объясняя. Темная ночь окутывала город, большинство людей уже спали. Жанна, смирившись с перспективой провести ночь в холодном, неуютном помещении, внезапно услышала знакомый голос. Это был Никита.

В этот момент чувства захлестнули их обоих. Жанну пронзил ледяной ужас, смешанный с жгучей ненавистью. Она смотрела на Никиту, на его лицо, искаженное чем-то, что казалось ей одновременно и торжеством, и отчаянием. В его глазах она увидела не любовь, а безумное удовлетворение от найденной жертвы. Она чувствовала себя загнанным в ловушку животным, готовым к последнему рывку, к отчаянной борьбе за выживание.

Никита, напротив, испытывал странное чувство триумфа, смешанное с облегчением. Он нашёл её, наконец-то нашел. Это было подобно получению дозы мощнейшего наркотика после долгого, мучительного воздержания. Его тело наполнила ликующая эйфория, словно он избавился от тягостного груза, который гнал его сума последние недели.

— Ты… ты что здесь делаешь?! — выкрикивает Жанна, голос срывается на хрип. Её тело, словно скованное ледяным ужасом, прижимается к холодной бетонной стене. Сердце колотится в груди бешеной птицей, каждый удар отдается болезненной пульсацией в висках. Она чувствует, как кровь стынет в жилах, как по спине пробегают ледяные мурашки. Взгляд Никиты, спокойный и уверенный, наполняет её паническим страхом. Она видит в нем не мужчину, которого когда-то любила, а безжалостного хищника, поймавшего свою жертву. Запах его парфюма, прежде казавшийся ей приятным, теперь приносит тошноту, усиливая чувство безысходности.

Никита не отвечает, его взгляд скользит по лицам двух патрульных, и он коротко кивает, шепнув что-то вроде благодарности. Один из полицейских, молодой, с нерешительностью спрашивает:

— Вы забираете её? Заявление ведь… нужно разобраться…

— Заявление я тоже заберу. Рассматривать его не нужно, — отвечает Никита, его голос ровный, холодный, как лезвие ножа. В нём нет ни капли тепла, только железная уверенность в своей безнаказанности.

В этот момент страх Жанны достигает предела. Она понимает, что оказалась в ловушке, и отчаяние сжимает её горло, перехватывая дыхание. Она начинает отчаянно кричать, её голос пронзает тишину ночного участка:

— Не отдавайте меня! Пожалуйста!

Полицейские переглядываются. Один из них, постарше, заметно сомневается, его взгляд скользит от Жанны, в ужасе сжимающей свои руки, к Никите, чьё спокойствие ещё больше усиливает нарастающее чувство беспокойства.

— Может, всё-таки подождать? Разберемся с заявлением… — робко предлагает полицейский.

Но ледяной взгляд Никиты, пронизывающий насквозь, заставляет их замолчать. Старший полицейский неохотно, но решительно говорит:

— Хорошо, забирайте.

Стоять на пути у одного из самых опасных людей города из-за какой-то девушки… себе дороже.

Они отступают, отдавая Жанну в холодные руки Никиты, в окружении холодных, неприветливых стен полицейского участка. Её пронзительный крик тонет в ночной тишине, смешиваясь с ещё более ужасающим шепотом собственного страха.

Никите отчаянно нужно было выспаться. Целый месяц бессонных ночей, прерываемых лишь короткими, тревожными дремотами по часу-два, оставил свой след. Глаза горели красным огнем, не столько от усталости, сколько от подавленного гнева, который клокотал внутри него, готовый вырваться наружу. Жанны, бьющейся в истерике на заднем сидении его автомобиля, он почти не замечал. Превышая скорость, он несся к себе домой, игнорируя правила дорожного движения. Даже парковаться он не стал, бросив машину на тротуаре, прямо под знаком «Стоянка запрещена». Его нетерпение достигло предела.

Вытаскивая Жанну из машины, он столкнулся с яростным сопротивлением. Она царапала его лицо, кусала руки, вырываясь из его хватки с дикой силой, словно маленькая, но отчаянная львица, защищающая свою жизнь. Её крики, полные ужаса и отчаяния, разрывали ночную тишину. В её глазах Никита видел не только страх, но и глубокую, всепоглощающую ненависть. Мысль о том, что все это может повториться, что она снова окажется в его власти, разрывала её изнутри. Она чувствовала, что ещё один такой эпизод, и она просто сломается, её психика не выдержит.

Никита, тем временем, был нетерпелив. Его «наркотическое» удовлетворение от найденной Жанны уступало место раздражению от её сопротивления. Он чувствовал себя раздражённым, словно его лишили долгожданной награды. Ему нужно было успокоиться, выспаться, и присутствие Жанны, её отчаянное сопротивление, лишь усиливало его внутреннее напряжение. Он грубо, но быстро закинул её на плечо, игнорируя её слабые, но упорные попытки вырваться.

В роскошном, стеклянном лифте, отделанном полированным мрамором и сверкающим хромом, он чувствовал себя на своём месте — в своем мире силы и контроля. Лифт бесшумно взмыл вверх, оставляя внизу шум ночного города. Холл, в который они вышли, был таким же роскошным: высокие потолки, мягкий свет, дорогой паркет. А вот сама квартира… в ней царила совершенно иная атмосфера. Темные, почти черные стены, минималистская мебель из темного дерева, отсутствие каких-либо украшений создавали ощущение пустоты, угнетающей, холодной. В этой обстановке чувство страха Жанны достигло апогея.

Никита, не тратя времени, уводит Жанну в спальню. Когда она видит большую, обтянутую черным текстилем кровать, её сердце замирает от страха. Словно на предательской ловушке, её глаза становятся большими от ужаса, и она начинает бороться с новой силой, выкрикивая:

— Нет! Только не снова! Пожалуйста, не трогай меня!

Её голос звучит слабо, почти умоляюще, но внутри она понимает, что он не услышит ни её мольбы, ни страха. Она бьется, как пойманная птица, старается вырваться из его рук, но Никита, взявший её на сильные плечи, с лёгкостью кидает её на мягкое покрывало.

В этот момент он останавливается, смотрит на неё с холодной решимостью, обдумывая что-то. Жанна застыла, ощущая, как в ней зарождается крошечная надежда — может быть, Никита не сделает ничего? Может быть, он просто оставит её в покое? Но это чувство не задерживается ни на мгновение; надежда разбивается, когда Никита начинает ненасытно стаскивать с неё одежду.

— Нет, — в отчаянии шепчет она, снова пытаясь сопротивляться, обхватывая руками себя, словно это может остановить его, — остановись!

Её силы тают, но внутренний инстинкт борьбы остаётся. Она чувствует, как страх пронзает её душу, словно холодное лезвие. Никита, всегда сильный физически, без труда справляется с её сопротивлением, всего за несколько секунд снимает с неё верхнюю одежду и спускает её до белья.

На момент, когда он бросает её на кровать, ему не хватает энергии на объяснения, и его раздражение лишь нарастает. Он устал, его глаза полны ненависти и гнева; это чувство, что всё должно происходить по его воле, подталкивает его вперед.

— Надень это, — говорит он, срывая с себя свою футболку и бросая её ей. Жанна, в полной панике, быстро надевает её, хотя футболка оказывается большой и мешковатой, закрывающей её тело лишь отчасти.

Но раньше, чем она успевает полностью осознать, что происходит, Никита наваливается на неё сверху. Жанна чувствует, как его тяжёлое тело прижимает её к матрасу, её сердце колотится в ритме безумия, и она пытается отдышаться, её мысли запутаны в одном жгучем вопросе: «Почему это происходит снова?».

Устав от борьбы и притеснений, Никита, наконец, засыпает, подминая её под себя. Она остается в плену своих страхов, пока он непреднамеренно захватывает её в этом удушающем объятии, и вместе с ним погружается в тёмный, безмолвный мир, где страх переполняет каждую клетку её тела.

Никита просыпается, впервые за несколько месяцев чувствуя себя отдохнувшим. Удовлетворение и странное спокойствие разливаются по его телу. Он наслаждается этим ощущением, полной перезагрузкой после недельного кошмара. Рядом, сжавшись в комок под одеялом, лежит Жанна. Она не спала всю ночь, каждую секунду ожидая нового нападения. Её тело напряжено, как струна, готовая в любой момент лопнуть от напряжения.

Когда Никита встает с кровати, довольно потягиваясь и оглядываясь вокруг, он видит Жанну. Её взгляд, затравленный и полный ненависти, прикован к нему. В нем нет ни капли надежды, лишь ужас и отчаяние.

Никита усмехается, его лицо выражает беззаботное спокойствие, в котором нет и следа вины.

— Что с тобой? — спрашивает он, не скрывая иронии в голосе.

Этот вопрос становится последней каплей для Жанны. В ней взрывается накопившийся за ночь ужас, отчаяние и гнев. Она бросается на него с обвинениями, голос её дрожит от ярости.

— Всё это из-за тебя! Ты меня разбил! Ты разрушил мою жизнь!

Никита, абсолютно спокойный, отвечает ей с холодным превосходством. Его удовлетворение от сна и чувство собственного превосходства переполняют его.

— Будь благодарна, что я обратил на тебя внимание. Ты не такая уж красавица, знаешь ли? Непривлекательна. Это была одноразовая акция. Больше я тебя трогать не буду.

Эти слова, брошенные с презрением, разжигают в Жанне бурю. Её ненависть к нему достигает апогея. Это не просто раздражение или злость, это глубокое, всепоглощающее чувство, пронизывающее её до глубины души. Это ненависть к его эгоизму, к его безразличию к её страданиям, к его силе, которая позволяет ему так легко управлять её жизнью и ломать её. Это ненависть к его превосходству, которое он демонстрирует так открыто, к его спокойствию, которое так резко контрастирует с её состоянием. Она чувствует отвращение к нему физически, к его прикосновениям, к его запаху, к его голосу. Её душа словно пылает в огне, а ненависть, подобно яду, разливается по венам, отравляя всё её существо.

— Я ненавижу тебя! — кричит она, глаза её горят, — Я хочу, чтобы ты сдох!

В этот момент Никита, абсолютно удовлетворённый собой и своим состоянием, чувствует себя на пике власти. Его спокойствие — это не просто равнодушие, а проявление абсолютного контроля над ситуацией. Он наслаждается её отчаянием, её ненавистью, потому что это подтверждает его силу и безнаказанность. Он видит её боль, её страдания, и это лишь усиливает его собственное чувство превосходства и удовлетворения. Он, словно хищник, наслаждается страданиями своей жертвы, уверенный, что она ему ничего не сможет сделать.

Никита, лишь усмехнувшись в ответ на её яростные слова, встает с кровати. Он не тратит время на дальнейшие объяснения или оправдания, его спокойствие граничит с безразличием.

— Убирайся, мне на работу, — бросает он, даже не глядя на неё.

Жанне не нужно дважды повторять. Она бросается собирать свои вещи, накидывая на себя первую попавшуюся одежду. Она покидает квартиру Никиты, чувствуя облегчение от того, что наконец-то свободна, пусть и на время. Она радуется своей свободе, словно избежавшую опасной ловушки. В её сердце, помимо ненависти, поселяется ещё и страх — страх перед тем, что он может сделать, когда захочет.

Пока Жанна добирается до дома, Никита, сидя в своей машине, незаметно следует за ней. Он наблюдает за ней, как за насекомым под микроскопом, наслаждаясь своим чувством превосходства и контроля. Узнав её адрес, он довольно ухмыляется. Старый, обветшалый дом, в котором живёт Жанна, резко контрастирует с его собственной роскошью. Он видит в этом своеобразную справедливость, наслаждаясь её несчастьем. "Так ей и надо", — думает он, его взгляд холоден и полон презрения. В его глазах, это не просто наблюдение, это победа, еще одно подтверждение его власти и вседозволенности.

Несколько недель Никита наблюдал за Жанной издалека. Ему хватало этого наблюдения; идея снова физически владеть ею вызывала в нём лишь отвращение. Её отказ, её сопротивление превратили её в нечто отвратительное, в самую настоящую грязь в его глазах. Он наблюдал, как она редко выходит из дома, проводя вечера в одиночестве в парке, уткнувшись в книгу. Иногда она ходила в ближайший продуктовый магазин, но больше никуда. Жизнь Жанны превратилась в существование отшельника. Это поражало Никиту. Он помнил её прежнюю жизнь, полную друзей и веселья. Кристина всё ещё её искала, как и её друзья — Марк и Даниил, чьё присутствие вызывало в нём раздражительную волну.

В это же время Никита перестал принимать прописанные врачом таблетки. Доктор предупреждал о частичной амнезии, утверждая, что память будет возвращаться постепенно, но с сильными головными болями.

И вот, в один из таких дней, вспомнилась мать. Образ был расплывчатый, лицо женщины оставалось туманным, неуловимым, но ярко всплыло воспоминание: он, маленький, лежит у неё на коленях, а она нежно гладит его по волосам, успокаивая.

В тот же миг голову пронзила резкая, невыносимая боль. Она началась как лёгкое покалывание в висках, но быстро разрослась в оглушительную пульсацию, будто кто-то молотком бил по черепу изнутри. Боль распространилась по всему телу, каждый нерв вибрировал, а глаза застилала пелена. Казалось, что череп вот-вот расколется, и мозг выплеснется наружу. Это был не просто дискомфорт, а адская пытка, лишающая способности мыслить, дышать, существовать.

В этом приступе боли, в нём проснулось желание того же тепла, той же нежности, которое он вспомнил из детства. Его охватило отчаяние, тоска по чему-то давно потерянному. Посреди ночи, не в силах больше терпеть, Никита выскочил из дома в поисках Жанны. Он позвонил тем самым патрульным, выпытывая адрес её квартиры. Те, видимо, воспользовавшись моментом, охотно выложили всю информацию. Через несколько минут он стоял у её двери, агрессивно барабаня кулаками в старую, потрескавшуюся древесину.

Дверь открыла сонная Жанна, едва успевшая накинуть халат поверх пижамы. Увидев Никиту на пороге, она попыталась резко захлопнуть дверь, но он был быстрее. Его ноги уже стояли в дверном проеме, и он легко, почти невесомо, толкнул дверь, преодолевая её сопротивление. Он вошёл в квартиру, не церемонясь, и тут же запер дверь на засов. Жанна, испуганная, отшатнулась назад, её глаза расширились от ужаса.

— Что ты здесь делаешь?! Что тебе нужно?! — прошептала она, голос дрожал от страха.

— Не волнуйся, трогать не буду, — ответил Никита, его голос был спокоен, почти небрежен, что только усиливало нарастающий в Жанне ужас. — Просто поспим вместе.

Жанна, пораженная неожиданностью его заявления, не сразу нашла что ответить.

— Поспи у себя дома, со своими куколками, — сказала она с горечью, — они красивые и привлекательные, чего тебе не хватает?

— Рядом с ними у меня другие желания, — ответил Никита, уже подходя ближе.

Не дав ей опомниться, он резко схватил Жанну за запястья, осмотрелся, оценивая обстановку, и грубо толкнул её на диван, лицом к стене. Сам он устроился позади, обнимая её за грудь. Она пыталась царапаться, её ногти оставляли отметины на его руках, животе — куда только доставали. Никита одной рукой сдерживал её движения, а другой прижимал к себе, ощущая её тело сквозь тонкую футболку. Он почувствовал, что под футболкой она без лифчика, и чуть помял ткань, прижимаясь ближе. Жанна замерла, прекратив сопротивление.

Никита хмыкнул про себя, удовлетворённый её покорностью. Он заснул, уткнувшись ей в волосы. Запах лаванды, смешанный с ароматом чая и цитрусов, успокаивал его. Он словно перенесся на два месяца назад, когда чувствовал эти же ароматы, но в гораздо более роскошной обстановке.

Жанна спала беспокойно, просыпаясь почти каждые два часа. Каждый раз она осторожно приподнималась, убеждаясь, что Никита спит, прежде чем снова закрыть глаза. Её сон был полон тревожных сновидений, отражающих пережитый страх. Поэтому, когда она наконец проснулась, то не сразу поняла, что Никита исчез. Утренний свет и пустота рядом заставили её поверить, что ночное вторжение было всего лишь страшным сном, кошмаром, который никак не мог отразить реальность.

Встав с дивана, она, стараясь отвлечься от ночных переживаний, решила приготовить кофе. Запах горячего напитка и привычный утренний ритуал помогли ей собраться с мыслями. Вскоре, с чашкой кофе в руках, она села за работу, пытаясь отбросить тревогу и сосредоточиться на своих задачах. Но глубоко внутри, в подсознании, всё ещё оставалась тревога, шепот страха, напоминающий о том, что ночной визит Никиты был далеко не сном.

Финансовые проблемы не позволяли Жанне сразу переехать. Поиск новой работы стал её приоритетом. Ночь с Никитой, несмотря на ужас, принесла странное чувство: страх перед ним исчез. Она была уверена, что теперь он испытывает к ней лишь отвращение. Ненависть, однако, никуда не делась. Она разгоралась с новой силой всякий раз, когда Жанна вспоминала его слова, те уничижительные фразы, которые въелись в её кожу, преследуя её каждое утро перед зеркалом. Былой уверенности в себе уже не было и следа, она чувствовала себя всё хуже и хуже с каждым днём, всё больше теряя себя.

Никита, напротив, расцветал. Отказ от таблеток, вызывавших сонливость и туман в голове, привёл к удивительной ясности ума и подъёму энергии. Он веселился, как никогда прежде, даже Кирилл, его сводный брат, заметил перемену. Кирилл, с которым Никита соперничал в детстве, а во взрослой жизни поддерживал лишь видимость дружеских отношений, был их с Кристиной общим братом, пришедшим в семью Никиты в детстве. В отличие от Никиты, чья мать была из небогатой семьи, мать Кирилла происходила из обеспеченного рода. Внешне Кирилл казался развязным и игривым, но и у него были свои проблемы — сложные отношения с матерью, хрупкой женщиной, постоянно находящейся в больнице. Как и Никита, Кирилл мастерски играл роль избалованного богатого мальчика, которого ничего не волнует. Но на самом деле он глубоко переживал за мать, и вся его внешняя развязность была лишь маской.

В тот самый момент, когда Никита задумался о Кирилле, тот с энтузиазмом рассказывал о своей последней неудаче: строптивой медсестре, отказавшей ему в свидании. Кирилл жаждал развлечений, желательно с большим количеством девушек, и с жаром подбивал Никиту к тому же.

Никита, словно поддавшись обаянию вечера, провел ночь в компании четверых длинноногих красавиц, которые обладали завораживающей харизмой и выразительными формами. Смех, музыка и игривые разговоры отвлекали его от тревожных мыслей, но покой оказался мимолетным. В ту ночь ему снова приснилась его мать. Этот сон был невыносимым. Её крики словно рвались из самого сердца, наполняя его ужасом.

— Ты выродок! — кричала она, кидая в него предметы из их дома. Это было единственное, что он успел услышать, и каждое слово разрывала его душу.

Он резко встал с постели, его сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Вспомнив о мучительном сне о матери, он как завороженный начал ходить по комнате, оставляя легкие следы на холодном полу. Все воспоминания о детстве, о её несдержанности, о ругани и ссорах заполнили его разум. Он чувствовал, как из-за их интенсивности его внутренний мир начинает разрываться на части. Почему она такое говорила ему? Чувство вины и гнева накрыли его волной. Ему было больно от воспоминаний, и он почувствовал, как внутри него зреет желание причинить боль кому-то, чтобы хоть как-то разрядить эту ярость.

Не в силах контролировать себя, он резко вышел из дома, одетый лишь в пижаму, и направился к квартире Жанны, словно в бреду. Через несколько долгих минут он уже стоял у её двери, и адреналин, переполнявший его, подгонял его к действию.

Он стучался в дверь, хватался за ручку, стучал руками и ногами, с яростью бился головой о дверь.

— Жанна! Открой! — кричал он, голос его был пронизан отчаянием. Он слышал её шаги, как она тихо подошла к двери, задержалась на мгновение, а затем отошла.

Это вызвало новый всплеск гнева. Как она смеет не впускать его в дом? Мгновение спустя гнев сменился на безнадёжную боль, как если бы острый нож вонзился ему в сердце. Теперь уже на ум приходило лишь одно: ему нужны таблетки, хотя бы капля успокоительного, но их не было. Он отчаянно нуждался в Жанне, в её присутствии, в её прикосновении, дабы успокоить своё беспокойное сердце и душу. Эта мысль заполняла его разум, пока он не осознал, что угрозы и агрессия не работают на неё.

Никита, стараясь чтобы его голос звучал мягче, потянулся к её ухам, шёпотом произнес:

— Жанна, впусти меня, пожалуйста. Я ничего не сделаю, просто посплю рядом с тобой, или на твоих коленках. Пожалуйста, прошу…

Но даже это не сработало. Она оставалась молчива. Ощущая растерянность, он вновь взорвался.

— Открой, мать твою! — закричал он, изливая всю свою ярость, снова стуча по двери, — Или я сломаю её!

Его настроение менялось за долю секунды. Он бился о дверь с такой силой, что казалось, она может вот-вот треснуть. Никита отчаянно нуждался в ней. Ему нужно было почувствовать, чтобы кто-то не отверг его, чтобы кто-то, хоть кто-то, смог его понять. Но Жанна не открывала, и этот факт лишь разжигал его внутренний хаос. И вскоре он снова кричал, добиваясь её внимания, но в голове всё больше закрадывалось понимание: есть шанс, что она его не впустит, и с каждой секундой это становилось всё явственней.

Стуки прекратились. Жанна, набравшись смелости, осторожно выглянула, чтобы убедиться, что Никита ушёл. Это была её ошибка. Он сидел на ступеньках, притаившись, словно хищник, выжидающий свою жертву. Услышав скрип двери, он мгновенно поднялся, приближаясь к ней. Как только Жанна его увидела, она попыталась захлопнуть дверь, но Никита уже успел поставить ногу в дверной проём. Ощущение дежавю одновременно ударило по обоим — тот же сценарий, повторение ситуации.

Жанны попыталась повторить его же приём, толкнуть его неожиданно, рассчитывая на эффект внезапности, но её попытка оказалась тщетной. Она даже не смогла сдвинуть его с места. Никита же, без малейшего усилия, толкнул её внутрь квартиры и вошёл следом, спокойно закрывая за собой дверь. В его глазах читалась уверенность, и одновременно горечь от того, что его приходится пересиливать её волю.

— Ты отказалась открывать дверь по-хорошему, — произнес он, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась угроза, — теперь будет по-плохому. У тебя сейчас только два выбора: лечь под меня по собственному желанию, тогда обещаю быть нежным, настолько насколько я на это способен, либо сопротивляясь, но разбитой. В любом случае, я тебя трахну. Его слова звучали как жестокое обещание, исполнение которого было неизбежно.

Стуки прекратились. Жанна, набравшись смелости, осторожно выглянула в глазок, чтобы убедиться, что Никита ушёл. Это была её ошибка. Он сидел на ступеньках, притаившись, словно хищник, выжидающий свою жертву. Услышав скрип двери, он мгновенно поднялся, приближаясь к ней. Как только Жанна его увидела, она попыталась захлопнуть дверь, но Никита уже успел поставить ногу в дверной проём. Ощущение дежавю одновременно ударило по обоим — тот же сценарий, повторение ситуации.

Жанны попыталась повторить его же приём, толкнуть его неожиданно, рассчитывая на эффект внезапности, но её попытка оказалась тщетной. Она даже не смогла сдвинуть его с места. Никита же, без малейшего усилия, толкнул её внутрь квартиры и вошёл следом, спокойно закрывая за собой дверь. В его глазах читалась уверенность, и одновременно горечь от того, что его приходится пересиливать её волю.

— Ты отказалась открывать дверь по-хорошему, — произнес он, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась угроза, — теперь будет по-плохому. У тебя сейчас только два выбора: лечь под меня по собственному желанию, тогда обещаю быть нежным, настолько насколько я на это способен, либо сопротивляясь, но разбитой. В любом случае, я тебя трахну. Его слова звучали как жестокое обещание, исполнение которого было неизбежно.

— Не трогай меня! — Жанна знала что это всё бесполезно, но попытаться стоило. — Да что тебе от меня нужно?!

На это Никита только улыбнулся, услышав наивную просьбу. Никита подвинулся ближе и склонил голову смотря в зелёные глаза напротив. Он провёл руками по волосам, убирая назад, а Жанна невольно вздрогнула. Он облизнул губу, мышцы на руках округлились когда он начал медленно стягивать с себя футболку. А Жанна тут же отвела взгляд, мимолетно ища спасение.

— Не стесняйся, ты же ведь тоже хочешь? Давно у тебя не было секса? — Он рассмеялся.

— С тех пор как ты меня изнасиловал- ответила Жанна сквозь сжатые губы.

— Оу- Никита изобразил сожаление-Я бы не назвал это изнасилованием, ты же и сама меня хотела. Думала я не увижу как ты подглядывала на меня с желанием? Каждый раз когда мы сидели на диване и смотрели фильмы.

— Никита, пожалуйста я… — девушка еле сдерживала слёзы, но её перебили.

— Господи-раздраженно вздохнул он- Это просто секс, Жанна, не надо плакать. Его в твоей жизни будет много и повторюсь, только от тебя зависит каким именно он будет. Травмирующим или нет. — он улыбнулся снимая свои брюки и позволяя им сползти вниз. Нервная дрожь не останавливается, а только становится сильнее и поднимается вверх по спине. Жанна не хотела смотреть на него и обернулась к нему спиной, раздумывая, может стоить просто закрыть глаза и не сопротивляться. Он всё равно возьмёт своё. Может попытаться расслабится чтобы не чувствовать боли? Тем временем ладони Никиты едва ощутимо прошлись по спине и становились в районе талии сжимая. Когда чужие и холодные руки коснулись её тела, тело само-по себе дернулась, предпринимая попытки к бегству. А Жанна осознала что не может закрыть глаза, абстрагироваться от всего происходящего. Резко выскочив из его рук, девушка взяла в первую попавшуюся толстую книгу, которую читала в своей постели и начала им бить Никиту, по голове, по рукам, куда только руки попадались. Одной рукой легко смахнув книжку, его губы расплылись в змеиной улыбке.

— Значит второй вариант? Я на это и надеялся- произнес Никита, с силой сжимая руки Жанны, отчего та скрючилась оседая на пол. Он поднял её одним рывком, схватил её и за вторую руку, придерживая одной рукой сзади и направляя её в сторону дивана- кровати в одном лице.

— Нет, пожалуйста только не снова…прошу- не выдержала тут Жанна и начала умолять остановиться не сдерживая слёз- только не диван..

— Ну, раз не хочешь на диване- оглянулся по маленькой комнате Никита и увидев рабочий стол, смахнул стоящие на нём книжки, тетради и ноутбук, прижимая девушку животом на выступ грубым движением. — Значит сделаем на столе. Видишь, даже при твоём выборе, я всё ещё слушаюсь твоих просьб. Тебе стоить быть благодарной, милая. — прошептал он в уши и целуя девушку по виску и по щеке.

— Пошёл ты… — она опять не успела сказать своё предложение полностью, так как Никита просто спустив трусики и приподняв футболку вошёл. — Ненавижу тебя!!! Умри! Хочу чтобы ты сдох!

— Слишком дерзкие слова для той, кто сейчас в ловушке, может хочешь ответить за них- сказал Никита и вошёл до конца толкнувшись, сдвигая маленький столик скрипом. Боль зародилась в самом низу живота и растеклась по всему телу. Жанна чувствовала как член вонзается в неё, заходит слишком глубоко без подготовки. Его движения становились быстрее, а девушка пыталась отвлечься от боли расслабляя мышцы, полностью абстрагируясь. Шлёп, скрип, шлёп, скрип. И всё быстрее и быстрее. Тут Никита приподнял бёдра девушки, заходя ещё глубже. Боль вышибала воздух из лёгких и Жанна закричала не выдерживая. Стены комнаты сужались, пространство начинала давить. Никита со всей своей силой вбиваясь в неё, кончил не выходя. У него точно не было презервативов. И в доказательство её догадок, сперма казалось обожгла все её внутренности. Когда он отпустил Жанну, та не сдерживая своих рыданий опустилась на пол. А он сам пошёл в сторону дивана, вытирая её простынёй свой член.

— Впредь, не зли меня больше, чтобы такого не повторялось. Нам предстоит провести очень много времени вместе. — только сказал оставляя девушку с рыданиями.

Никита, выйдя из душа, увидел Жанну, которая всё ещё сидела под столом, сгорбившись. До работы оставалось несколько часов. Мысль о том, чтобы немного расслабиться, полежать в её постели, вдыхая пропитавшийся её ароматом постельный комплект, показалась ему соблазнительной. Он лёг на спину, подложив руки под голову. Мысли понесли его к матери, к размытым, но всё настойчивее возвращающимся воспоминаниям. В детстве он не понимал, почему мама относилась к нему то ласково, то агрессивно. Теперь, зная о её психической болезни, он ощущал жгучую вину за детскую ненависть к ней. Он понял, что похож на неё — резкие перепады настроения, непредсказуемость собственных эмоций. Болезнь матери так и не была официально диагностирована, но Никита чувствовал, что и с ним что-то не так, его настроение менялось ещё чаще, чем у мамы. И вдруг… тихий, сдавленный плач Жанны.

Раздражение пронзило Никиту, как удар током. Он резко отвернулся, пытаясь отгородиться от этого звука. Слезы Жанны раздражали, ломали ему кайф. Никита попытался вернуть свои мысли к матери, к её страданиям, к её последним мучительным дням. Он вспоминал, как умолял её не оставлять его одного, как плакал, когда его нашли люди отца, сидящего одинокого над её телом… Но вот снова — плач Жанны, навязчивая мелодия, не дающая покоя. Он снова и снова возвращался к этому звуку, ощущая его как физическую боль. Никита зажмурился, пытаясь вспомнить лицо матери, но перед глазами стоял только образ Жанны, искажённый слезами. Это вывело его из себя. Это было вторжением в его приватный мир боли и воспоминаний, которые он тщательно скрывал от всех.

— Да прекрати ты плакать! — рявкнул он, с отвращением. Его голос был пропитан не столько злобой, сколько усталостью и раздражением, доведенным до предела.

Жанна ничего не ответила, только всхлипывала. Никита понял, что тут ему не поспать. Встав с постели, он бросил на Жанну раздраженный взгляд. Его охватила смесь раздражения и… чего-то ещё, чего-то неопределенного и пугающего.

— Ладно, я пойду. Вечером приду снова, попробуй только не открыть дверь, — процедил он сквозь зубы.

Он вышел, хлопнув дверью. Никита чувствовал себя ужасно. Он не мог признаться даже себе, что причина его плохого настроения — не только в слезах Жанны, но и в его собственных, непонятных даже ему самому, чувствах.

Оставшись одна, Жанна чувствовала себя опустошенной. Ненависть к Никите жгла её изнутри, смешиваясь с ненавистью к самой себе — за слабость, за неспособность защититься, за то, что она снова позволила ему это сделать. К этой ненависти примешивалась ещё и ненависть к Кристине, сестре Никиты, за то, что она связана с ним кровными узами. Прорыдав на полу, среди разбросанных книг и осколков разбитой чашки, Жанна ощутила всю глубину своего одиночества. Одиночество было холодным, пронзительным, как ледяной ветер.

Внезапно её охватила ярость, такая мощная, что она начала бездумно швырять вещи, как будто пытаясь выместить свою боль и бессилие на окружающие предметы. Когда первоначальный взрыв эмоций немного утих, в её голове начали проясняться мысли. Этот город, все эти места, напоминали ей о Никите, о боли и унижении. Ей нужно было убежать, начать новую жизнь. Мысль о самоубийстве мелькнула в её сознании, яркая и заманчивая, как способ окончательно избавиться от боли. Но Жанна тут же отбросила эту мысль, твердо повторяя себе: «Я должна выжить. Я должна победить. Мама…Папа».

Через минуту Жанна уже лихорадочно собирала вещи, бросая их в чемодан как попало. Постельное бельё, пропитанное слезами и унижением, и испорченная футболка полетели в мусорное ведро — символ её прежней жизни. В ванной, глядя на своё отражение в зеркале — на лицо, искаженное слезами и ненавистью, — она увидела в своих красных, опухших глазах отражение собственной боли и унижения. Ненавидя это отражение, она взяла ножницы и одним решительным движением отстригла длинные волосы, оставив короткое каре.

Новая жизнь, новый город, новая причёска — и новая Жанна. Жизнь без Никиты. Это решение, принятое в порыве отчаяния и ярости, стало для неё символом надежды, первым шагом к свободе и восстановлению.

Несмотря на то, что Никита спал всего полтора часа, он был в приподнятом настроении. В офисе его уже ждал Кирилл. Увидев его посвежевшее лицо, Кирилл присвистнул.

— Кто она? Сразу видно — дело рук женщины. — спросил он с явным интересом.

Никита удивленно поднял брови, немного смутившись от такой откровенности Кирилла. Сейчас его настроение было другим, более сложным, чем просто удовлетворение физиологических потребностей.

— Заходи. Не торопись с выводами. — сказал Никита, позволяя ему шутить над собой.

Кирилл, усаживаясь в кресло Никиты, закрутился на нём, откинувшись назад и с наслаждением выдохнув.

— Ну, это точно дело рук женщины. И не простой — раз ты весь такой… сияющий. Ты и влюбляться умеешь? Интересно- словно издеваясь и щурясь спросил Кирилл.

Никита стоял, шокированный не столько предположением Кирилла о женщине, сколько его уверенностью в том, что это — любовь. Он стоял, наблюдая за Кириллом, который, казалось, был полностью погружен в собственные мысли, крутясь в кресле, как будто ища нужное положение. В его глазах мелькнули тревожные нотки, и Никита понял, что это не просто шутка.

— С чего ты взял?

— Твоё лицо… прямо как у меня, когда я вижу Настю в очередной раз в больнице. Знаешь, этот блеск в глазах… отражение какой-то… невероятной радости. Это похоже на любовь. Уверен.

Никита усмехнулся, но это была скорее нервная усмешка. Он сел за свой стол, погрузившись в тяжелые мысли о Жанне. О том, как он вчера снова растоптал её, заставил плакать… И облегчения не последовало. Наоборот. Его сердце сжалось, в груди возникла тупая, давящая боль. Ему нужно было целовать её больше, обнять, успокоить. Ему захотелось вернуться к ней немедленно и исправить всё, но он с усилием заставил себя сидеть в кабинете. В голове вдруг раздалась резкая, пронзительная боль — словно кто-то ударил молотком по вискам. Это были отголоски вчерашнего, но сейчас они были ещё сильнее, пронзительнее. Мысли о Жанне перемешивались с болью, с воспоминаниями о матери, с чувством собственной вины.

Кирилл, прекратив вертеться, взял первую попавшуюся папку. Он глубоко вздохнул, его лицо помрачнело. Это было последнее дело Никиты — защита сына политика, изнасиловавшего дочь обычного человека. Кирилл стиснул зубы, едва сдерживаясь. Он вспомнил все подробности дела — показания потерпевшей, показания свидетелей, безразличие системы, уверенность сына политика в своей безнаказанности. И, наконец, он вспомнил свою мать, её сломленную жизнь, её боль, которую никто не замечал, её попытки получить справедливость, которые закончились безумием и многолетним лечением в клинике. Все эти воспоминания навалились на него, сжимая грудь в тисках. Он чувствовал себя подавленным, измотанным, и это чувство было неотделимо от чувства глубокой, всепоглощающей вины.

— Ты выиграл дело? — голос Кирилла звучал сдавленно.

Никита, отвлекшись от своих мыслей, с трудом сфокусировал взгляд:

— Как всегда. — Он ощутил новый приступ головной боли, словно кто-то закрутил гайку в его череп.

Кирилл еще сильнее разозлился:

— Тебе не стоило браться за это дело! Этот парень не заслуживает жизни!

Он снова вспомнил свою мать, её разбитое сердце, её беззащитность перед лицом всесильного отца, который с легкостью разрушил её жизнь, не понёс никакого наказания. Это было слишком тяжело, слишком больно, чтобы просто принять. Кирилл сжал кулаки, пытаясь не разрыдаться здесь, в кабинете Никиты.

Никита, не зная о всей глубине боли Кирилла, спросил, его голос был уже приглушен головной болью:

— Почему это так плохо?

— Я думаю, лучше умереть, чем такое пережить. Понимаешь? Не простить, не забыть… просто умереть.

Никита задумался, вспоминая слова Жанны, словно эхо, повторяющиеся в его голове: ты изнасиловал меня… ты изнасиловал меня… Головная боль усилилась, словно кто-то бил по его черепу с каждой новой фразой. Это было невыносимо. Он схватился за голову, судорожно дыша, пытался успокоить себя, повторяя про себя: она тоже хотела… она хотела… она была в него влюблена…

но эти слова звучали всё более неубедительно, теряясь в шуме боли.

Жанна решила, что сначала до следующего города доедет на автобусе, потом сядет на поезд, а там… нужно будет поговорить с родителями, связаться с Кристиной. Ключи от квартиры она уже отдала хозяйке, такси вызвала и теперь ехала в тишине, полная ожиданий новой жизни, к автобусной остановке. Там она купила бутылку воды и сидела, ожидая, пока автобус наполнится пассажирами и отправится в путь. За ней, незаметно, следил детектив, нанятый Никитой. Его инструкция была проста: звонить при любом нестандартном поведении Жанны. И он уже позвонил Никита, подробно описывая каждый шаг подопечной.

Через несколько минут, когда пассажиры собрались, и Жанна встала в очередь, кто-то резко выдернул её из неё. Это был Никита, который, несмотря на мучившую его головную боль, приехал, чтобы не отпустить её. Когда детектив позвонил и сообщил, что Жанна с вещами села в такси, Никита решил, что всё-таки отпустит её. Она не имеет право врываться в его голову. В его личные болезненные воспоминания. Она не имеет право заставлять его чувствовать себя виноватым. В этот боль пронзило его тело полностью. Дышать становилось трудно. Как будто попал в эпицентр пожара, каждый вдох казался ядовитым. Он пытался справиться с болью, сидя в своём кабинете, рассматривая документы и отчёты, но не мог сфокусироваться. Буквы расплывались перед глазами, дышать становилось всё труднее, воздуха катастрофически не хватало. Ему нужна была Жанна. Как будто бы только рядом с ней он мог бы нормально дышать. Руки и ноги затряслись от нетерпения, и Никита вскочил со своего места, хватая пиджак. Лифт показался ему вечностью, и он спустился по лестнице бегом, добежав до машины. Он мчался, не разбирая дороги, пока не увидел макушку Жанны в очереди на автобус. Тогда головная боль достигла апогея, в голове звенело, а мир вокруг плыл. Он отталкивал людей, продираясь сквозь толпу к ней, пока не схватил её за руку. Только тогда ему стало легче дышать, боль немного отступила. Он обнял Жанну, прижимая к себе, вдыхая её запах, наслаждаясь ощущением…жизни.

Жанна отбивалась изо всех сил, стараясь вырваться. Свобода была так близко! Она была на грани истерики, слёзы градом катились по лицу. Она хотела закричать, чтобы он отпустил её, но только собралась набрав воздух, как мир потемнел перед глазами. Тело подкосилось, и Жанна рухнула бы на землю, если бы Никита не успел поймать её в сантиметре от асфальта. Чуть отдышавшись, он поднял Жанну на руки и, пробираясь сквозь толпу обеспокоенных людей, направился к машине. Головная боль всё ещё пульсировала в висках, но теперь она казалась терпимой по сравнению с ужасом потери.

Никита торопливо привёз Жанну к себе домой, его сердце всё ещё колотилось в груди от ужаса, что могло бы произойти, если бы он её не поймал. Он аккуратно перенёс её в спальню, положил на постель и тут же позвонил своему врачу, умоляя его приехать и осмотреть Жанну. Повторял себе: "Она должна быть в порядке, она сильная, всё будет хорошо".

Жанна начала приходить в себя, но всё вокруг казалось смутным и неопределённым. Она открыла глаза и сразу узнала эту давящую на неё мебель и привычные тени, знакомые, но такие чуждые. Не в силах сразу осознать, где она, она помотала головой и увидела, что её руки подключены к капельнице. В груди возникло неприятное чувство, как будто вода наполняла её лёгкие, и ей стало трудно дышать. В этот момент в комнату вошёл врач.

— Привет! Хорошо, что ты пришла в себя. Надеюсь, ты не против немного поговорить? Мне важно знать, как ты себя чувствуешь. Важно позаботиться о себе, ведь ты ещё так молода. — произнес тихо доктор, это был тот же что и в прошлый

Жанна, не скрывая раздражения ответила:

— Сейчас это единственный выход.

— Но, Жанна, всегда есть и другие пути. Не думай о том, чтобы уходить так… — ответил на это доктор, тяжело вздыхая

— Да? Например, как? Умереть, вскрыв себе вену, сброситься с окна, утопиться в ванной? Вариантов множество. — усмехнулась Жанна, почти также как и Никита, в своей холодности.

Доктор только покачал головой, осознавая, что беседа с ней не будет лёгкой, и сказал:

— Я сообщу Никите о твоём нестабильном состоянии.

В этот момент в комнату вошёл Никита, и сердце его сжалось, когда он увидел, что Жанна очнулась. Он подошёл к врачу, у которого на лице отразилась тревога.

— Я только что беседовал с ней. Завтра будет лучше, но, Никита, не оставляй её одну. Она прошла через многое. Может, знаешь, что послужило причиной? — сказал доктор, как только они вышли из комнаты на которой находилась Жанна.

Никита просто покачал головой, не в силах произнести и слова. Сердце колотилось в груди, когда он смотрел на Жанну, силясь понять, что происходит в её голове.

— Хорошо. Позаботься о ней. — И он ушел, оставив Никиту наедине с Жанной.

Никита вошёл в комнату и посмотрел на девушку, с открытыми глазами, будто она искала ответ на свои вопросы в потолке. Он чувствовал, как его собственные чувства борются внутри него, словно два человека сражались за контроль.

— Я заказал суп… Не против немного поесть? — сказал Никита стараясь вызвать приятное чувство дежавю.

Жанна не реагировала, продолжая смотреть в потолок, словно не слышала его. Вдобавок, в нём зревала какая-то темная потребность — оживить её, вызвать у неё хоть какую-то эмоцию. Он нежно коснулся её плеч, стараясь установить контакт, но Жанна оставалась безучастной, и это заставляло Никиту ещё больше тосковать.

Тогда он решил немного её испугать, чтобы разбудить в ней чувства. Он наклонился ближе к ней, глядя в её глаза:

— Ты меня очень напугала, знаешь?

Она по-прежнему молчала, не реагируя. Никита почувствовал, что это требует дальнейших действий. Он начал целовать её лицо, поцелуи были быстрыми и настойчивыми, как будто пытался вызвать в ней ответную реакцию. Он закрыл глаза, опускаясь к её шее, затем к ключицам. Ощущая возбуждение, он вдруг с невероятной силой осознал, как ненавидит сам себя за то, что делает.

— Скажи мне, что ты меня хочешь, — выдавил он сквозь сжатые челюсти, добивая себя внутренними проклятиями.

Жанна повернула к нему взгляд, полный дерзости и неприязни.

— Я тебя не хочу.

Никита, не думая о последствиях, наклонился и сильно прижал её губы к своим. В этот момент его внутренний голос шептал ему, что он делает что-то ужасное, но он подавил этот голос, усыпляя свои моральные границы в погоне за физическим наслаждением.

— Если ты меня не хочешь, — произнёс он, глядя ей в глаза с пронзающим выражением, — значит, моего желания хватит на двоих.

И он вновь наклонился к ней, продолжая присваивать себе то, что не лежало в его власти.

Жанна находилась в квартире Никиты, но её состояние казалось всё более безнадежным. Она не вставала с постели, потеряв интерес к жизни, словно безжизненный труп. Никита заботился о ней, стараясь сделать всё возможное, чтобы облегчить её страдания. Он аккуратно касался её тела, перебирал её волосы, но чаще всего останавливался на этом, ведь ему уже не хотелось причинять ей боль или видеть слёзы на её лице.

— Ты что-то хочешь поесть? — спрашивал он, держа ложку, полную супа, рядом с её губами.

Жанна лишь поворачивала голову в другую сторону, оставляя его в полном молчании. С каждым днём она становилась всё более немой, и он всё чаще подолгу сидел рядом с ней, боясь оставить её одну. Слова доктора продолжали крутиться у него в голове, и он всё время беспокоился о том, что Жанна может задуматься о самоубийстве. Поэтому Никита принял решение не покидать её, даже если это значило забыть о работе. Он кормил её с ложечки, спрашивая, нравится ли ей тот или иной продукт питания, как будто от этого могли бы поменяться её ощущения в жизни.

— Как тебе морковный пюре? — интересовался он, поднося ложку к её губам.

Но ответа не последовало.

Через несколько дней, когда напряжение достигло предела, Никита всё же вынужден был поехать в офис. Он позвал медсестру из клиники, чтобы та поухаживала за Жанной, пока он будет занят, Настю из соседнейклиники. Он надеялся, что Настя сможет хоть как-то помочь, но не ожидал, насколько сложно будет. Настя, увидев Жанну, поразилась её состоянию. По медицинским показателям девушка была абсолютно здорова, но лежала полностью отрешенная от жизни. Настя пыталась разговорить Жанну, рассказывая истории из своей практики, читала ей, но всё безрезультатно. В отчаянии она вспомнила одну свою пациентку, очень похожую на Жанну, и её навязчивого сына, который всё пытался с ней сблизиться. И тут, словно по мановению волшебной палочки, в дверь позвонили. Это были сам Никита и Кирилл, который пришел навестить брата и наконец-то увидеть его девушку. Никита, вспомнив, что Кирилл — человек открытый и общительный, решил взять его с собой, надеясь, что тот сможет растормошить Жанну.

Они вошли вместе. Кирилл, увидев Настю, немного удивился, а Настя, заметив Кирилла, сделала вид, что ничего не произошло, поздоровалась с Никитой и сказала:

— Никита Викторович, Жанну нужно отвезти в больницу. У неё затяжная депрессия.

Никита, вспомнив свои собственные дни в лечебнице, вспыхнул:

— Нет! Я не отдам её в больницу! Ни за что!

— Но это необходимо для её здоровья! Там ей помогут, дадут нужные лекарства, осмотрит специализированный врач. — возразила Настя, но Никита был непреклонен. Он почти с силой схватил Настю за руку, и та испугалась.

Кирилл, видя нарастающее напряжение, вмешался:

— Давайте успокоимся. Нужно всё обдумать. Настя, может, выйдем?

Кирилл вывел Настю из квартиры, а Настя, выйдя на улицу, продолжила:

— Жанну нужно лечить в специализированной клинике. Никита Викторович же понимает.

Кирилл вздохнул.

— У него сложные отношения с больницами. В детстве его отправили в психиатрическую лечебницу на пять лет без причины, из-за риска развития биполярного расстройства. Никто не знает, что там с ним было, но после этого он изменился.

Настя, услышав это, посмотрела на дом Никиты с сочувствием. Ей стало искренне жаль его.

Кирилл, заметив её грусть, неожиданно сменил тему:

— Слушай, раз уж мы встретились, это явно знак судьбы! Пойдем на свидание?

Настя закатила глаза:

— Кирилл Викторович, если вам скучно, найдите другую "подопытную мартышку". Отстаньте от меня.

— Мы одногодки, не нужно «выкать»! — возмутился Кирилл. — И с чего ты взяла, что я такой жестокий?

Настя вздохнула:

— В средние века богатые спали с горничными чтобы развлечься. Времена изменились, но некоторые богатых остались привычки остались. Я не хочу быть чьим-то развлечением.

Кирилл, видя, что обидел её, успокоился:

— Если тебе так удобнее — будем на «вы». Просто дай мне шанс, я серьезно.

Настя, видя его искренность, со взодохом ответила:

— Ладно, одно свидание ничего не значит.

Кирилл обрадовался:

— Отлично! Одно свидание — это уже хорошо! Согласен!

Никита метался по комнате, ощущение безысходности давило на него. Он подходил к кровати, где лежала Жанна и умолял её, шептал про себя что с ней всё в порядке и она в скором времени придёт в себя. В прежнюю, до их встречи. Ведь она была умной, любила читать, сильной что из каждой проблемы находила выход, дарила поддержу её недалёкой сестре. Это Жанна изменила Кристину, научила добиваться своего. И тут его озарило, ему нужна помощь Кристины. Взяв телефон в руки с её контактами, он не знал с чего начать, ведь не привык просить помощи у сестры, которую считал жалкой. Но ещё раз взглянув на девушку решил засунуть свою гордость подальше и позвонил Кристине. Она сразу взяла трубку, голос её звучала хрипло и напряжённо. И Никита понял что пересилить себя невозможно, и как всегда в своём стиле сообщил что им нужно встретиться у неё в квартире. Больше ничего не объясняя, он поторопился отключиться. Подняв Жанну он понёс её к своей машине, каждый миг пока добирались к Кристине казался мучительно долгим, ему казалось он нашёл решение, но нельзя медлить ведь с каждой секундой он терял новую гавань своего спокойствия.

Когда они приехали в квартиру, их там уже ожидала Кристина, нервная, наверное ожидая очередной пакости со стороны Никиты. Но увидев свою подругу в его руках, девушка была потрясена. Что с ней случилось? В её глазах читалось беспокойство и неподдельная тревога. Никита как всегда ничего не объясняя положил девушку на диван.

— Что с тобой произошло? — спросила Кристина, с беспокойством глядя на Жанну. В её голосе звучала искренняя тревога, пропитанная печалью и желанием понять. За неё ответил Никита, сказав что Жанна молчит уже несколько недель. У Кристины сердце сжалось. — Скажи это твоих рук дело? Что ты с ней сделал? Тебе мало было когда напугал её в прошлый раз?

Кристина что обычно была робкой и не могла разговаривать с ним без дрожи в голосе сейчас была сурова и яростна, спрашивая всё это и одновременно толкала Никиту к выходу. Никита знал что он виноват, может Кирилл был прав, всё что он с ней сделал и было изнасилованием? Моральным убийством? Эти мысли мучали его и днём и ночью.

Жанна должна была ответить что это не так, если не хочет то согласен на любое слово. Просто пусть начнёт говорить. Тут в его мысли ворвались резкие слова Кристины:

— Уходи! Не смей приближаться больше к ней!

Никита смотрел на Жанну, и его сердце разрывалось от беспомощности, когда Кристина толкала его к двери, всё ещё ведя борьбу за жизнь своей подруги. Он понимал, что не может навредить ей ещё больше. С ощущением неизменного сожаления он оставил квартиру,

Кирилл и Настя. Первое свидание. Настя чувствовала легкую дрожь, смесь волнения и тревоги. Кирилл, казалось, улавливал каждое её колебание, словно умел читать мысли. Кино. Романтический фильм с Тимоти Шаламе и Селеной Гомес. Настя мечтательно смотрела на экран, погружаясь в историю любви героев. Но в её сознании всё время всплывали мысли о собственном несовершенстве, о том, что она не достойна такого прекрасного внимания.

И вот, на экране поцелуй. Кирилл, поймав её взгляд, спросил: "Хочешь поцелуй?" Настя внутренне напряглась. В её воображении возникли картинки грубого, неумелого поцелуя, который бы только усугубил её тревогу. Смущение переросло в лёгкую злость. Что за наглость? Но в следующее мгновение Кирилл вытащил из кармана конфеты "Kiss" и положил их на её ладонь. Это было так неожиданно, так нежно. Настя чуть растерялась, а за этим ощущением пришла краска стыда. Она чувствовала, что должна продемонстрировать уверенность, но вместо этого ощущала себя совсем неуклюжей, уязвимой.

"Как хорошо, что всегда есть запасной вариант, а то мне кажется, ты сейчас меня взглядом убьёшь", — пошутил Кирилл, его голос мягко, но уверенно скользил по её ушам. Улыбка, наконец, заиграла на губах Насти. Это было так непринуждённо, так естественно. И в тот момент Кирилл поймал себя на мысли, как же ему хотелось, чтобы это длилось вечно.

"Нет, правда, мне показалось, что если бы в твоих глазах были пули, ты бы ими меня застрелила", — продолжал он, его глаза блестели от смеха и нежности. Настя рассмеялась, и в этот момент все её страхи улетучились.

Кирилл уловил мгновение её счастья, и его сердце забилось сильнее. Настя ответила ему спокойным тоном, и продолжила смотреть фильм, ощущая прилив облегчения. Это было не так ужасно, как она себе представляла. Её сомнения рассеялись, уступая место волнению от предстоящего продолжения знакомства. Она согласилась на второе свидание. Потом на третье и четвёртое. Влюблённость росла с каждой встречей.

Она замечала, как Кирилл заботился о своей матери, госпоже Анне, пациентке их клиники. Он часто навещал её, даже когда Анна этого не хотела. Анна, со своей стороны, любила Кирилла, но опасалась, что станет для него обузой. Сначала она избегала его визитов, но потом, заметив, как они с Настей счастливо смотрят друг на друга, сказала Насте: «Рада, что мой сын нашел такую замечательную девушку». И стала относиться к Насте почти как к своему сыну, с показной строгостью, но с теплом в глазах. Так Кирилл и Настя постепенно сближались. На одном из свиданий, в театре, Настя поделилась с Кириллом грустной историей из детства.

— В детстве я мечтала быть актрисой театра, — начала Настя. — Я даже пробовалась в школьный спектакль, где лучшим давали бы бесплатное высшее образование в одном из лучших университетов страны. Я прошла отбор, но родители одной моей одноклассницы, узнав об этом, попросили мою мать убедить меня отказаться, угрожая своим влиянием в нашем городке. Мама, она всегда хотела жить тихой жизнью, и опасаясь что горожане негативно отзовутся о нашей семье, слезно просила меня отказаться от своей мечты. Мы тогда очень сильно поругались… и о боже, я так об этом жалею. Ведь мои последние слова, ей брошенные в гневе были о том насколько я её ненавижу и насколько она труслива. Она умерла в тот же день, от сердечного приступа. И в память о ней, я отказалась от своей детской мечты.

— Это ужасно! — Я теперь понимаю, почему ты изначально меня немного избегала, — сказал он, — мне, наверное, стоило быть более деликатным.»

Прости, — ответила Настя, — я, возможно, переносила на тебя свою ненависть и обиду чувства — в ее голосе прозвучала искренняя раскаяние, в ней не было ни тени неискренности.

— Ну, зато ты все равно самая замечательная медсестра, которую я видел даже на экране, — ответил Кирилл.

В тот момент, Настя поняла, что нашла не просто мужчину, но и верного друга, и она была безмерно благодарна Кириллу за счастье, которое он приносил в её жизнь. Счастье, которое было настоящим, искренним и глубоким.

Настя с волнением смотрела на телефон. 16:42. Кирилл должен был приехать за ней в полпятого. Двенадцать минут — ещё ничего, но тревога, холодная и липкая, начинала расползаться по её венам. Что-то случилось. Чувство, будто предчувствие зловещей тени, нависло над ней. Оно шевелилось, пульсировало, заставляя её сердце биться чаще, а дыхание — становиться прерывистым. Её одолевали тревожные мысли, в которых каждый оттенок звука, каждого движения в коридоре оживал в них ужасающим видением грядущей катастрофы.

Именно в этот момент в приёмной началась суета, нетипичная для обычной послеполуденной тишины клиники. Кто-то, из местных, живущих неподалеку, закинулся сильными успокоительными, предназначенными только для пациентов с тяжёлой формой шизофрении. Потребовалась срочная операция. Его нашли в собственном доме, без сознания, на полу. Если бы брат не нашёл его чуть позже, он бы умер. Такое происходило нечасто, особенно в этой тихой местности. Всё вокруг словно закрутилось в водовороте хаоса.

Настя, обладающая необычайно чутким шестым чувством, с каждым мигом ощущала всё усиливающуюся тревогу. Её словно пронизывал ужас, и она, тихими, неуверенными шагами, двинулась в сторону операционного крыла, предчувствуя худшее. И оно подтвердилось.

На холодном кресле, среди других пустых, одиноких кресел, сидел Кирилл, схватившись за голову. Его плечи тряслись, и Настя увидела в его движениях не просто усталость, а отчаяние. Она замерла, застыла на месте, не в силах сдвинуться с места, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни единого слова. Но это было не просто замешательство, это было понимание чего-то ужасного.

Девушка не знала, как подойти, как утешить. В этой тяжелой, удручающей атмосфере, ей показалось, что всё, что она может сделать, это просто быть рядом. Недолго наблюдая за ним, она услышала тихие, сдавленные всхлипы. Внутри неё что-то сломалось. И Настя, забыв обо всём, опустилась на колени перед Кириллом, прижимаясь к нему, как к единственному спасению в этом океане хаоса. Её руки обняли его плечи, словно удерживая его, удерживая мир от того, чтобы развалиться. Она знала, что это — единственное, что она может сделать. И в этот момент, среди всей этой страшной суеты, она почувствовала необыкновенный порыв любви и поддержки к этому человеку.

Никита снова закинулся, на этот раз, двух таблеток транксала. Зависимость уже крепко вцепилась в него, когти её впивались в самое существо. Восемь доз сегодня — и это было лишь тревожное предзнаменование стремительно ухудшающегося состояния. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, мир вокруг расплывался, обретая жуткие, зыбучие очертания. Фантом Жанны, с печальным, безнадёжным взглядом, приближался, растворяясь в тумане сознания. Вдруг Никита услышал звук открывающейся двери. Даже если это воры, ему было всё равно. Пусть заберут всё, пусть его убьют. Пусть убьют его, это же не так сложно. Но это был просто Кирилл.

Кирилл вошёл в комнату Никиты, почти ощущая тяжесть атмосферы, висящей в воздухе, как густой туман. Комната была грязной, почти потерянной в полумраке. Никита лежал на полу, его тело, словно сломанная кукла, едва заметно подрагивало. Кирилл вошёл, всего лишь узнать, как дела.

После ухода Жанны, Никита был странно тихим. Не разговаривал, не ел, а только пил. Много. Алкоголь. Такие моменты часто возникали у него. И раньше. В такие моменты Никита, словно перевоплощаясь, лучился какой-то странной, маниакальной и восхищённой улыбкой, смотрел на окружающих и на себя. Повторял про себя, как прекрасен. Кирилл сомневался в адекватности брата. Эти резкие перепады — от холодной апатии до безудержного интереса к жизни — только подтверждали эти сомнения. Однако, Кирилл всё ещё не смел советовать Никите обратиться к психологу, а тем более к психотерапевту.

Он помнил, как в детстве, взяв на себя смелость указал на необходимость обращения Никиты к специалисту. Этот поступок, этот неловкий, по сути, совет, стал причиной изгнания Никиты. Изгнания из дома, в больницу для душевнобольных. И повзрослев, Кирилл понял, насколько он был виноват, какой огромный груз ответственности он на себя тогда возложил. Вина давила, мешала ему вмешиваться в жизнь брата. Он винил себя в разрушении жизни Никиты и не имел права. Так он думал, пока не увидел тело Никиты, лежащее на полу, без сознания. Его охватил животный страх, острая тревога за жизнь сводного брата. В этот миг все сомнения исчезли, оставив лишь жгучее желание помочь.

Подняв Никиту, Кирилл помчался к ближайшей клинике. Клинике, которую он уже знал наизусть. Путь казался вечностью. В голове крутились страшные картины. Картины возможного исхода. Страх и тревога за жизнь брата сжимали его грудь, затрудняя дыхание.

В приемной царила суета. Доктора, медсёстры, назойливое жужжание приборов. Сквозь этот хаос проступали спешные шаги, торопливые распоряжения. Никита чувствовал, как его грубо, но аккуратно поднимают, словно бесчувственную куклу, и он был уверен, что его везут не в больницу, а прямо в ад. Каждая секунда тянулась вечностью. Он видел, как его увозят в операционную, где резкие запахи стерилизации смешивались с запахом ужаса и отчаяния. Запах, словно незримый враг, обволакивал его, душил.

В операционной было темно и холодно. В воздухе витал запах хлора. Врачи с молниеносной скоростью готовили к действию дефибриллятор. В этот момент всё вокруг закружилось, Никита чувствовал, как его сердце бьётся с бешеной скоростью, в нём не было места для жизни, только адские муки и отчаяние. Он видел перед собой свет, и темноту, и его словно вытащили с того света. Врачи боролись за него, но он словно висел между мирами, между жизнью и смертью.

Когда он проснулся, его окружил странный запах, и боль, пульсирующая в черепе. Глаза открылись на белую, простую, невыразительную комнату. Голые стены, тусклый свет. Чувствовала запах какой-то слабо-сладкой резины. Его тело ощущалось как будто чужое, тяжелое и слабое. Он лежал на жёстком, металлическом, холодном больничном ложе, с прикованными, неподвижными руками. Мелкие, но мучительные боли и неясность окружающего пространства давили на него.

В палату вошли доктор и медсестра, Настя. Тревога в её глазах, отражавшая безысходность ситуации, была видна даже сквозь маску профессионализма. Они спросили Никиту о самочувствии, но он лишь отстранился, не реагируя. Взгляд его был пуст, словно он смотрел сквозь них, не видя. Они ушли, оставив Никиту в тишине его мучительных мыслей. Ведь спасать того, кто не хочет спасения, было труднее всего. Настя, ещё раз окинув его взглядом, полным сожаления, закрыла дверь.

Но после этого в палату ворвался Кирилл, словно вихрь ярости. Тонкие руки Насти, пытавшиеся удержать его, лишь слегка сдерживали его порыв. "Никита Викторович ещё не готов принимать гостей, прошу, дайте ему время," — повторяла Настя, пытаясь оттолкнуть Кирилла к выходу. Тревога за жизнь брата сжигала его изнутри. Он подошёл к койке Никиты, и его голос, хриплый от бессонных ночей и страха, заставил Никиту дёрнуться.

— Почему? Почему ты так поступил? Что с тобой происходит?! — Кирилл начал с обманчивого спокойствия, но, встретившись с безразличным взглядом Никиты, его голос сорвался на крик, полнейший злости и отчаяния. — Достало… Достало уже твоё отношение ко мне! Как к какому-то питомцу! Относись ко мне так же, как я к тебе, по-братски! Я стараюсь… Я каждый раз стараюсь. Почему ты не можешь?!

— Ты сам себе захотел эту участь, Кирилл. Ты сам ходил за мной, словно маленький щенок, ища внимания и лебезя передо мной. А мне нравилась твоя прежняя версия, по крайней мере, тот ты не притворялся… — ответил Никита, голос его звучал холодно, без малейшего сочувствия. Увидев поникший взгляд Кирилла, он добавил: — Чувства вины заело?

Кирилл, сбитый с толку этим холодным, отзывающимся пустотой ответом, поник. Его ярость испарилась, словно растворилась в воздухе.

Словно прочитав его боль, за него заступилась Настя: — Кирилл Викторович, привез вас сюда на своих плечах, простоял у операционной больше восьми часов, пока вас буквально возвращали с того света! Если бы он опоздал всего на мгновение, вас бы здесь уже не было! Относитесь к нему с благодарностью, которую он заслуживает. К тому же, как я заметила, он были единственным, кто вас навещал, что само по себе заслуживает уважения, ведь он терпит вас в своём окружении. — Настя постаралась мягко вывести Кирилла из палаты, но он лишь беспомощно смотрел на Никиту, слова застыли в горле.

Как только Настя и Кирилл вышли из палаты, Кирилл рухнул на стул в приемной, глядя в пол. Его голова была опущена, словно он пытался спрятать её от собственных мыслей, от тяжести вины, которая давила на него с неимоверной силой. Настя, подойдя осторожно, села рядом. Её голос был тихим, почти шёпотом: "Кирилл … За что Никита Викторович так с тобой? Я думала, у вас хорошие отношения…"

Кирилл долго молчал, вглядываясь в пол, словно пытаясь разглядеть там ответы на мучившие его вопросы. Наконец, он поднял голову, и его взгляд, полный боли и раскаяния, остановился на Насте. "Во всём, что происходит с Никитой… моя вина," — тихо произнёс он, голос его был полон горечи.

В его памяти всплыли фрагменты прошлого, яркие, словно солнечные вспышки, резко контрастирующие с серой реальностью больничной приемной. Солнечный день, их особняк. Появление ещё одного мальчика — их уже было трое, и каждый боролся за внимание жестокого отца, чья любовь казалась редким и опасным трофеем. Они вместе указывали на Кристину, их сводную сестрёнку, её место в доме как самой слабой, заставляя её плакать. Кирилл не понимал тогда, почему отец больше всего ненавидит и одновременно больше всех любит именно Кристину. Но всё изменилось с прибытием тринадцатилетнего Никиты. Его взгляд, остановившийся на Никита, был долгим, пронизывающим. "Ты очень похож на меня, — сказал тогда Виктор Баженов, — и я жду от тебя таких же высот, как и от себя". После этих слов что-то изменилось.

Трое братьев — Кирилл, и ещё двое — словно почувствовали себя обманутыми. Баженов, их отец, никогда не смотрел на них, не удостаивал их вниманием. Поэтому они начали пакостить Никите. Сначала это были детские шалости типа обливание кровати. Но когда увидели, как сблизились Никита и Кристина, их охватила ревность. Кирилл тоже хотел быть рядом с сестрой, хотел защищать её, но не знал как к ней подступится, и просто издевался над девочкой. Никита же забирал всё то, чего Кирилл так желал, легко и непринуждённо.

Потом Никита заболел. К нему приехал доктор Агапов, друг его матери, знаменитый психиатр. Он узнал о болезни матери Никиты — тяжелой формы биполярного расстройства, закончившейся самоубийством. Это стало их тайной, свидетельство о наследственности редкого заболевания. Кирилл, воспользовавшись случаем, тихо подошёл к доктору Агапову, рассказывая о странном поведении Никиты, приукрасив некоторые моменты их ссор и драк. Агапов сразу же пошел к кабинету отца и попросил проверить Никиту, но Баженов, только отмахнулся, сказав, что не замечал никаких странностей у Никиты, и отправил доктора. Но потом Никиту всё же отправили в принудительное лечение. Баженов не проверил, действительно ли Никита болен, а просто, боясь за свою репутацию, решил избавиться от проблемы.

Спустя годы, взрослея, Кирилл начал понимать, насколько жестоко он тогда поступил. Насколько ужасно было в той лечебнице, среди сумасшедших, где Никита был единственным мальчиком, и которому никто не верил обращаясь как с сумасшедшим. Кирилл также осознал, насколько их отец был жесток, и что борьба за его расположение не стоила ничего. Все четверо братьев поступили на юридический факультет, Никита был единственным кто закончил университет и пошёл по стопам отца. Но тот мальчик исчез, его заменило бездушное и жестокое существо, правда как и их отец. И Кирилл понимал, что в этих изменениях виноват он сам.

Настя плакала, обнимая Кирилла. Её слёзы были тёплыми, а прикосновения нежными, полными сочувствия. Она гладила его по спине, шепча слова поддержки, успокаивая, как маленького ребёнка. "Ты не виноват, Кирилл, — повторяла она, — ты был всего лишь ребёнком." Но Кирилл, впервые открывшийся другому человеку, плакал навзрыд, сдавленно, не в силах остановиться. Его рыдания были не просто слезами горя, это был выплеск всей накопившейся боли, десятков лет подавленного страха, вины и бессилия. Он не просто плакал — он освобождался от тяжести прошлого, от груза ответственности, который он нес на себе все эти годы. Настя же, обнимая его, чувствовала не только его боль, но и свою собственную беспомощность перед этой глубокой раной в его душе. Она понимала, что помочь ему полностью в её силах не так много, но верила в то, что хотя бы сейчас может быть рядом, давая ему почувствовать, что он не один.

После ухода Никиты Кристина бросилась к Жанне, её сердце разрывалось от боли и вины. Она чувствовала себя ужасно, осознавая, что оставила подругу одну наедине с её страданиями. Её объятия были полны отчаяния и раскаяния. Кристина умоляла Жанну хоть как-то отреагировать, сказать хоть слово, но Жанна оставалась застывшей в своем горе. Кристина переживала, что Жанна не простит её, что их дружба разрушилась. Она провела рукой по волосам Жанны и для Жанны прикосновение Кристины стало последней каплей, прорывом плотины. Жанна не могла рассказать о том, что происходило в её жизни, когда Кристины не было рядом, о той боли, которая мучила её. Она только начала горько плакать, и всё горькое и невыносимое вдруг всплыло на поверхность. Эти эмоции, что она подавляла так долго, наконец, нашли выход. В объятиях друг друга они уснули, найдя утешение в близости и том, что одна из них была рядом.

На следующий день Жанна, хоть и оставалась грустной, старалась улыбаться, слушая рассказы Кристины о путешествиях. Улыбка была натянутой, неестественной, как маска, скрывающая истинные чувства. Кристина, наблюдая за ней, отмечала, как сильно изменилась её подруга. Прежней радости в глазах Жанны не было, и это вызывало у Кристины сильнейшую боль. Сердце сжималось от бессилия, от невозможности помочь. Дважды она пыталась осторожно спросить, что случилось, как это связано с Никитой, но, не получив ответа, поняла, что не стоит терзать подругу. Вместо этого Кристина старалась отвлечь Жанну, рассказывая о своих новых приключениях, о ярких пейзажах, запечатленных на фотографиях для её блога, о смешных моментах, заставляющих вспомнить о прежней беззаботной жизни. Она понимала, что слова мало что могут изменить, но надеялась, что хотя бы на какое-то время сможет отвлечь Жанну от терзавших её мыслей.

Через несколько часов раздался стук в дверь. Марк и Даниил. Их появление стало для обеих девушек глотком свежего воздуха. Вечер кино, заполненный смехом и шутками, почти вернулся в привычное русло. Марк и Даниил, искренне раскаиваясь, принесли свои извинения за прошлые ошибки. Она отвечала лишь грустной улыбкой, стараясь скрыть пустоту, заполнявшую её изнутри. На самом деле, она чувствовала себя одинокой, словно запертой в своей собственной клетке из страха и молчания, несмотря на то, что находилась в окружении друзей. Это была не настоящая радость, а лишь жалкое подобие, иллюзия нормальной жизни.

Несколько недель спустя Жанна действительно стала поправляться. Тёмные круги под глазами посветлели, цвет лица восстановился, она немного поправилась и даже вернулась в университет. Внешне всё выглядело почти как прежде, но внутренние изменения были очевидны. Жанна стала робкой, испуганной, зажатой. Друзья, преподаватели замечали это, предлагали помощь, поддержку, даже консультации психолога. Но от этого Жанна ещё больше замыкалась в себе. Она боялась доверить кому-либо свои истинные чувства, свой страх, который глубоко засел в её душе. Ей нужна была не помощь, а время. Время на то, чтобы пережить эту травму, справиться с ужасом и одиночеством, которые преследовали её. На какое-то время её оставили в покое, понимая, что ей нужно время, чтобы исцелиться, что навязанная поддержка может только усугубить её состояние. Время, чтобы выкарабкаться из пропасти отчаяния, найти в себе силы и начать жить заново.

Никита вышел из больницы, несмотря на все попытки врачей и Кирилла удержать его. Его решение было твердо, почти жестоко по отношению к самому себе. Он оставил Кирилла с чувством неполноты, с невысказанными словами и неразрешенными вопросами. На конторе, пока Никита пытался найти опору в этом новом, неустойчивом состоянии, за главного остался Кирилл. Это был акт не просто доверия, а скорее — горькой необходимости. Никите нужно было время, чтобы немного отдохнуть, хотя бы попытаться разобраться в собственном мыслях и в чувствах. О том разговоре в больнице, с Кириллом, они не говорили. Молчание висело между ними тяжелым, незримым барьером. Несмотря на внешнее безразличие Никиты, Кирилл продолжал за ним следовать, тихо и незаметно заботясь. Эта незримая опека, не требующая слов, бесконечно раздражала Никиту, одновременно вызывая в нём странное, тягостное чувство благодарности. Он не знал, сколько это продлится, сколько Кирилл будет терпеть его холодность и отстраненность.

Дней два или три Никита сдерживался изо всех сил, борясь с непреодолимым желанием увидеть Жанну. Он чувствовал себя на грани, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. В конце концов, он сдался, предавшись этому непреодолимому влечению. Он стал наблюдать за ней издалека, следить за тем, как она снова начала ходить в университет, за тем, как её поддерживают Кристина, вернувшаяся к Артёму, Марк и Даниил. Кристина не вызывала у него опасений, но Марк и Даниил… Их присутствие в жизни Жанны вызывало в нём не просто ревность, а самая настоящая ярость.

Также он перестал принимать лекарства. Слухи о проверке, о попытке лишить лицензии врача, который выписывал ему препараты, заставили его резко отказаться от них. Несмотря ни на что, он не хотел зла доктору Агапову. Он держался на грани, на тонкой ниточке, преодолевая соблазн подойти к Жанне, утонуть в её глазах. Он высматривал её силуэт в окне университета, наблюдая за её движением, словно за редким экзотическим цветком. Это стало для него всем что его держало, его единственная опора в этом мире, сродни самому действенному и дорогому наркотику. Он существовал только благодаря этому — наблюдая, надеясь, боясь.

В один из обычных дней, незаметно наблюдая за Жанной, Никита заметил странность. Её сегодня никто не провожал, и она шла одна в вечерней тишине, хотя сегодня, если он не ошибался, был день Марка. За ней увязался какой-то парень, руки которого постоянно оставались в карманах. Никита сразу понял — этот тип опасен. Он не стал медлить и, выйдя из своего укрытия, поспешил к Жанне. Успев на миг раньше, он схватил её за плечи, прежде чем подозрительный парень прошел мимо, лишь мельком окинув их взглядом.

Жанна мгновенно узнала знакомый аромат — духи Никиты. Она застыла, как и он, наблюдая за её реакцией. В её голове зазвучала мантра, которую она повторяла каждое утро перед зеркалом: "Ты сильная, ты справишься, ты всегда справлялась отлично, не бойся, он такой же человек, как и ты". Набравшись смелости, она резко отбросила его руку и вытащила из сумки электрошокер. Нажав пальцем на кнопку, она направила его на Никиту.

— Чего тебе опять нужно?! — прозвучал её голос, лишённый прежнего страха и дрожи. В нём звучала только холодная ярость.

— Не бойся… я просто увидел, что за тобой следят, и… — начал Никита неуверенно, но его перебили.

— Как и ты? Я уже не боюсь, ничего не боюсь! Если приблизишься — ударю током, не пожалею!

— Да, я же сказал, что пришёл спасти! — не выдержал Никита, взорвавшись.

— От себя сначала спаси!

— Могла бы и поблагодарить!

— Никогда не дождёшься! — сказала Жанна с уверенностью и презрением в голосе, как он ещё смеет говорить о благодарности, — Я тебя ненавижу! О какой благодарности идёт речь? Поблагодарю, когда сдохнешь!

Эти слова были как удар молнии для Никиты. Он потерял самообладание, схватил Жанну за предплечья. Испугавшись, она нажала на кнопку электрошокера, и разряд пронзил его руки. Пренебрегая болью, стиснув зубы, он прижал её к стене, удерживая своим телом. В этот момент, когда ненависть к ней смешалась с яростью и желанием причинить боль, он увидел её губы, и всё изменилось. Он поцеловал её.

Это был грубый, отчаянный поцелуй, полный животной страсти и подавленного желания. Жанна отчаянно сопротивлялась, продолжая нажимать на кнопку электрошокера, чувствуя, как её бьёт током от этого контакта. Ей казалось, что её саму парализует от отвращения к этому принудительному поцелую, дрожь пробежала по всему телу. И в этот момент оба ощутили желание умереть — она от отвращения, он от неожиданной эйфории.

Почему он до этого никогда не целовал её? Если бы он знал, насколько она сладка… Если бы он поцеловал её раньше, может, всего этого не случилось бы?

Для Жанны ненависть по отношению к Никите, не просто неприязнь, это глубокая, всепоглощающая ненависть, рождённая страхом, болью и предательством. Это ярость, запертая внутри на протяжении долгого времени, вырвавшаяся наружу с силой электрического разряда. Её слова — "я тебя ненавижу", "поблагодарю, когда сдохнешь" — не просто оскорбления, это крик души, отражение её глубочайшего отчаяния и боли. Поцелуй Никиты стал последней каплей, кульминацией всего пережитого ужаса. Это прикосновение, которое она не хотела, стало оскорблением, нарушением её границ, усиливающим ненависть и чувство бессилия.

А для Никиты, этот самый миг не просто удовольствие от поцелуя, а смесь неконтролируемых эмоций — жалости к себе, желания обладать, и острой, почти животной страсти. Его эйфория смешана с горьким осознанием собственных ошибок, с чувством вины и бессилия. Он понимает, что поцелуй был насильственным, но в этот момент он поглощён своим желанием, своим неконтролируемым порывом, который заглушает всё остальное. Это ощущение сродни наркотику, непреодолимому и опасное, заставляющему забыть обо всём, кроме этого момента, этого контакта. Он понимает, что Жанна не хочет его поцелуя, но он не в силах остановиться.

Несмотря на свой гнев, Никита всё же рухнул на землю, обессиленный ударом электрошокера. Жанны рядом уже не было. Она убежала, не оглядываясь, оставляя его лежать в темноте. Его тело обдало холодом, мускулы свело судорогой. Каждая клетка кричала от боли, пронзенной электрическим током. Он пытался подняться, но силы покидали его. Мир вокруг плыл, заливаясь красным, чувствовалось, как кровь медленно стекает по рукам. Ярость, острая и жгучая, пронзила его насквозь, смешиваясь с болью. Он видел, как Жанна убегает, её силуэт становился всё меньше и меньше, а ненависть к себе и к ней, поглощала его с каждой секундой. Он пытался закричать, но из горла вырывался лишь хрип. Злость, как лавина, с каждой секундой накрывала его всё больше, он терял сознание, его тело подкосил очередной приступ боли, и он упал в темноту, проклиная её, себя, и весь мир.

Дома Жанна дрожала всем телом, ходя кругами по комнате. Поцелуй Никиты был мерзким, отвратительным, как и сам Никита. Она ненавидела его, и мысль о том, что он мог умереть от её шокера, пронзила её насквозь. Она боялась за него, за себя, за то, что он мог сделать, но не могла заставить себя выйти и проверить, в порядке ли он. С одной стороны, она чувствовала себя убийцей, с другой — её ненависть была настолько сильна, что она не могла от неё освободиться. Её терзали противоречивые чувства, и она не знала, что делать. Страх, видавший ненависть, парализовал её.

Через некоторое время Никита пришёл в себя. Тело ломило, руки горели, голова кружилась. Никита, вместо того чтобы направиться к своей машине, направился к дому Жанны. Его тело ещё дрожало от удара током, но ярость пересилила боль. Он яростно колотил в дверь, сначала крича, отрывисто и невнятно, требуя, чтобы его впустили. Гнев захлестывал его волнами, слова слетали с языка нецензурные, срываясь на хрип.

— Жанннааа! Открой, сука! Ты что, глухая?! Открой, говорю! — Пауза, тяжёлое дыхание. — Ты думаешь, что после того, как ты меня ударила… после всего… что ты можешь просто сбежать? — Его голос повышается, переходя на крик. — Ты думаешь, что я просто так отстану?!

Он требовал, он рычал, его голос был полон боли и отчаяния, смешанных с бешеным желанием отомстить за унижение, за её бегство.

Затем, неожиданно для самого себя, крики сменились мольбами.

— Жаннна… пожалуйста… открой… — шепотом- Мне… мне очень плохо. Ты… ты должна меня впустить… — Голос становится хриплым от слёз и напряжения. — Я… я не могу… Больше не могу… один… Прошу тебя… Помоги мне… Спаси… спаси меня…

Он просил спасти его, голос его стал тише, хриплее, но от этого ещё более отчаянным. Он говорил о том, что ей не стоит бояться, что он пришёл помочь, что он сожалеет. Но эта попытка сближения была неуклюжей, неискренней, и сама себя опровергала. Потому что через мгновение его голос снова взрывался гневом, он снова начинал материться, обзывая её, обвиняя, с новой силой обрушивая на дверь поток своих эмоций.

— Ты что, дрянь такая, не слышишь?! Я прошу тебя, умоляю! Впусти меня, сука! Или ты хочешь, чтобы я умер на твоем пороге?! Ты меня ненавидишь… Но… но… я… я не могу… без тебя… — Его голос снова срывается на шепот, полный отчаяния. — Прошу… пожалуйста… открой… я… я…

Он был сломлен, изранен и унижен, и эта боль искажала его восприятие, превращая его в животное, готовое разорвать всё на своём пути.

За дверью Жанна сжалась в комок страха. Её сердце бешено колотилось, дыхание перехватило. Она прижималась к стене, закрыв глаза, и пыталась представить, что всего этого не происходит, что это лишь страшный сон. Ей было ужасно страшно. Страх за свою жизнь, за свою безопасность смешивался с отвращением к Никите и с мучительным чувством вины. Она слышала его крики, его рыдания, его проклятия — весь этот коктейль боли и отчаяния, который исходил от него, проникал в её душу, вызывая ужас и тошноту. Она не открыла дверь, не издала ни звука, чувствуя себя запертой в клетке собственного страха.

Увидев, что Жанна не открывает дверь, Никита ещё сильнее разозлился. Он неистово пинал дверь, но затем, понимая, что ничего не добьется, сел в машину. Его план был прост — застать её утром у выхода и поймать. Однако, утром, когда он приехал, Марк уже ждал её у подъезда. Жанна, боясь повторения ночной сцены, попросила Марка об одолжении, и они уехали вместе.

Друзья не оставляли Жанну ни на минуту. Они заботились о ней, забирали каждое утро и провожали вечером, часто задерживаясь у неё. Они, словно невидимая стена, защищали её от Никиты.

Но как только Жанна оставалась одна, в её дверь снова начинал стучать Никита. Он сожалел, что выбросил ключи от её квартиры, как только однажды добился своего. Его разрывало на части. Злость, ревность и ужасное осознание того, что он теряет над собой контроль, приводили его в бешенство. Каждый раз, видя Жанну с Марком или Даниилом, он касался пластиковой упаковки с таблетками, но потом, с огромным усилием воли, отпускал её.

Никита преследовал Жанну с каким-то маниакальным усердием, его навязчивость становилась всё более пугающей. И вот, в один из вечеров, он поймал её у подъезда. Сегодня должна была приехать Кристина. Жанна вышла, чтобы, наконец, поговорить с Никитой, прогнать его. Каждый вечер она видела его машину под окнами, и хотя Марк и Даниил, возможно, ничего не подозревали, Кристина наверняка догадалась бы.

В этот момент весь накопившийся гнев и ненависть выплеснулись наружу. Это было не просто раздражение или недовольство, это была ярость, заглушающая все другие чувства. Она ненавидела его за то, что он вторгался в её жизнь, за то, что заставлял её бояться, за то, что нарушал её спокойствие, за то, что ставил её в неловкое положение перед Кристиной. В её душе бушевал шторм непонимания: "Почему он так делает? Что он пытается доказать?" Она не могла понять его навязчивости, его одержимости. Были ли это проявления любви, или это была игра, болезненное желание власти? Она не знала, и это непонимание усиливало её ненависть, добавляя в неё бессилия и отчаяния.

Её лицо исказилось от ярости, глаза сверкали, словно в них бушевал огонь. Каждое слово, которое вырывалось из её рта, было пропитано презрением, отчаянием и ненавистью. Это была не та Жанна, которую Никита знал раньше, — это была женщина, доведённая до предела. В её крике слышалась не только ненависть к нему, но и боль, и усталость от бесконечной борьбы. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, пойманной в сетях его одержимости. И в этом бессилии перед лицом его навязчивости рождалась ещё большая ненависть, усиливаясь с каждой секундой, с каждым его взглядом, с каждым его движением.

— Да что тебе от меня надо?! — крикнула Жанна, слёзы градом катились по её лицу. В её голосе звучало отчаяние, безысходность. Она уже не знала, как с ним быть, как избавиться от этой навязчивости, которая отравляла не только её саму, но и всё её окружение, её мысли, её чувства.

Увидев её слёзы, Никита растерялся. Его привычная уверенность рухнула.

— Прости, я не хотел…

— Чего ты не хотел?! И вообще, чего ты от меня хочешь?! — с тем же гневом, но с ещё большей болью в голосе, настаивала Жанна.

— Я… пожалуйста, не плачь. Я хочу, чтобы ты была счастлива, — неуверенно пробормотал Никита. Даже для него самого его реакция на её слёзы стала неожиданностью. Но он понимал, что делает всё ровно наоборот, всё, что разрушает её счастье.

— Счастлива? Так вот тогда сдохни! Умри! — выкрикнула Жанна в ярости, толкнув его на землю, прямо в грязную лужу. Увидев его растерянное лицо, почувствовав свою силу над ним, она отвернулась и ушла, оставляя его лежать в луже, оставляя его одного со своими мыслями и своими демонами.

В голове Никиты в этот момент будто взорвалась бомба. Голоса начали нарастать, становиться всё громче, всё настойчивее. Голос его матери: «Ты выродок! Когда ты уже сдохнешь?!» Голоса жертв его клиентов: «Такой, как ты, не имеет права на жизнь! Как земля носит такого человека, как ты?! Тебе место в аду! Умри! Сдохни! Сдохни! Умри!» Голоса накладывались друг на друга, становились всё сильнее, всё невыносимее. Никита изо всех сил боролся с ними, с желанием покончить с собой — порезать вены, утопиться в озере, которое он видел неподалёку. К этим голосам примешался и его собственный внутренний голос, шепчущий как змея: «Она хочет, чтобы ты умер. Никто в этом мире не хочет, чтобы ты жил».

Таблетки. Срочно нужны таблетки. Они помогут. Они всегда помогают. Эта мысль прорезалась сквозь хаос голосов, стала единственным маяком в бушующем море безумия.

Первые две таблетки принесли лишь незначительное облегчение, словно капля воды в раскалённой пустыне. Голова по-прежнему раскалывалась от боли, тело дрожало от холода и лихорадки, а внутри бушевала ярость, смешанная с отчаянием. Никита ждал, надеясь, что действие таблеток усилится, что хотя бы на время его отпустит. Но вместо этого пришла новая волна боли, более острая, более пронзительная. Она распространялась от головы к конечностям, пронизывая каждую клетку тела. Это было не просто физическое страдание, это была мучительная боль, которая распирала его изнутри, словно его тело пыталось разорваться на части.

Четыре таблетки — и боль не утихла, а лишь усилилась. Это стало похоже на непрерывный удар током, по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Каждый вдох становился мучением, каждое сердцебиение отдавалось острой болью в груди. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытался сдержать стоны, но из него вырывались лишь сдавленные хрипы. Зрение мутнело, в ушах шумело, а перед глазами мелькали сцены из его жизни с Жанной, вперемешку с галлюцинациями.

После четырёх таблеток он перестал считать. Боль стала невыносимой, всепоглощающей. Это было не просто страдание, а полное исчезновение личности, погружение в бездну боли, где не оставалось места ни мыслям, ни чувствам, только одна всепоглощающая, сжимающая тело в тиски боль. Он потерял чувство времени и пространства, он был только болью, и только она существовала. Это было ощущение полного растворения в мучениях, ужас, который не оставил бы никакого следа кроме пустоты. Мир вокруг сузился до точки невыносимой боли, сжимающей его, сдавливающей, разрываюшей изнутри. Последними были отрывистые, хриплые вздохи, рвущиеся из горла, попытка вдохнуть, но воздух не доходил до легких, превращаясь в новый виток боли.

Затем, как последний вздох, всё начало расплываться. Сначала — зрение. Острые, яркие вспышки боли затемнились, потускнели, сменились невнятными пятнами. Звуки тоже стали отдаленными, глухими, похожими на гул в очень далеком туннеле. Ощущение собственного тела исчезло, осталась только безграничная, пульсирующая боль, которая постепенно теряла свою острую остроту, становясь тупой, глухой, распространяющейся по какому-то бесконечному пространству. Мысли стали размытыми, нечёткими, рассыпающимися на мельчайшие частицы, как испаряющийся туман.

И наконец, наступила пустота. Не темнота, не ничто, а просто абсолютное отсутствие всего. Боль исчезла, и вместе с ней — всё остальное. Сознание угасло.

После четырёх таблеток он перестал считать. Боль стала невыносимой, всепоглощающей. Это было не просто страдание, а полное исчезновение личности, погружение в бездну боли, где не оставалось места ни мыслям, ни чувствам, только одна всепоглощающая, сжимающая тело в тиски боль. Он потерял чувство времени и пространства, он был только болью, и только она существовала. Это было ощущение полного растворения в мучениях, ужас, который не оставил бы никакого следа кроме пустоты. Мир вокруг сузился до точки невыносимой боли, сжимающей его, сдавливающей, разрываюшей изнутри. Последними были отрывистые, хриплые вздохи, рвущиеся из горла, попытка вдохнуть, но воздух не доходил до легких, превращаясь в новый виток боли.

Затем, как последний вздох, всё начало расплываться. Сначала — зрение. Острые, яркие вспышки боли затемнились, потускнели, сменились невнятными пятнами. Звуки тоже стали отдаленными, глухими, похожими на гул в очень далеком туннеле. Ощущение собственного тела исчезло, осталась только безграничная, пульсирующая боль, которая постепенно теряла свою острую остроту, становясь тупой, глухой, распространяющейся по какому-то бесконечному пространству. Мысли стали размытыми, нечёткими, рассыпающимися на мельчайшие частицы, как испаряющийся туман.

И наконец, наступила пустота. Не темнота, не ничто, а просто абсолютное отсутствие всего. Боль исчезла, и вместе с ней — всё остальное. Сознание угасло, погасло, как неяркая свеча на ветру, оставив после себя лишь безжизненное тело в окружении пустого флакона из-под таблеток.

Сигнализация машины, на которую случайно упало лицо Никиты, вопила с такой силой, что разбудила весь дом. Её пронзительный звук прорезал ночную тишину, вырывая людей из сна. Сосед Жанны, Сергей, человек невозмутимый и спокойный, спустился вниз, предполагая, что это очередной пьяный дебошир. Однако, увидев фигуру Никиты, неестественно склонившуюся над рулём, Сергей почувствовал неладное. Что-то в этой позе, в безжизненном поникшем теле, вызывало тревогу. Не медля, он с силой распахнул дверцу машины.

Вой сирены, усилившийся от открытой двери, просто оглушал. Из окон домов стали появляться встревоженные лица. Жители высыпали на улицу, напуганные ночным шумом. Среди них была и Жанна. Тревога, грызшая её изнутри ещё с вечера, обострилась до предела. Шестым чувством она поняла, что этот хаос связан с Никитой. Сегодня был день, когда Кристина должна была остаться с ней, поэтому обе девушки, накинув плащи, быстро спустились вниз. Кристина ещё ничего не знала о ночном визите Никиты, и увидев побледневшее лицо Жанны, поспешила её поддержать, решив, что девушка просто испугалась шума.

Но картина, предстающая перед ними, заставила Кристину забыть обо всём. Она увидела, как Никиту, бледного и неподвижного, вытаскивают из машины. Ужас сковал её. "Он мой брат! Это мой брат!" — закричала она, бросившись к нему. Скорая помощь уже была вызвана, девушкам оставалось только извиниться перед встревоженными соседями и ждать медиков. Кристина, в состоянии шока, нашла в себе силы позвонить Кириллу, чтобы сообщить о случившемся.

Несмотря на поздний час, Кирилл приехал раньше скорой. Он сразу же начал расспрашивать Кристину о подробностях. В это время Жанна стояла в стороне, переживая сложные, противоречивые чувства. Глубоко внутри, в какой-то тёмной, запертой части её души, было облегчение. Мучительная смерть Никиты — вот что она желала ему. Едва заметная улыбка тронула её губы, улыбка облегчения от избавления от этой мучительной связи. Но тут же её охватил ужас. Она испугалась своих мыслей, своей реакции. Её тошнило от собственного бездушия. Она не могла понять, что с ней происходит, и почему её сердце не сжимается от боли за Никиту, а только от ужаса перед собственной жестокостью. Она просила его умереть. Она понимала, что её душа раскололась на части, и ей не удастся собрать себя воедино.

Скорая помощь, с сиреной, увозила Никиту. Врачи, спеша, объясняли Кристине и Кириллу о необходимости срочной операции. Кристина и Кирилл, взволнованные до предела, мчались за скорой на машине Кирилла. Жанна ехала с ними, всё ещё борясь со своими противоречивыми чувствами, с тем ужасом, что охватил её после увиденного. Она чувствовала себя чудовищем. Где же та доброта, то сочувствие, которым её научили родители? Отец, честный и добродушный человек, мать — такая же — они вырастили её, уча сострадать людям. Но последние события стёрли всё это, оставив пустоту и страх перед собственной жестокостью.

Когда они прибыли в больницу, Никиту уже спешно увозили в операционную. Девушки до последнего шага шли за ним, останавливаясь лишь у дверей, ожидая на неудобных креслах в коридоре. Кирилл пошёл подписывать необходимые документы, а затем присоединился к ним. В комнате ожидания царила гробовая тишина. Жанна всегда была тихой, но Кристина и Кирилл просто не знали, о чём говорить, словно слова застряли в горле от ужаса и бессилия. Только появление Насти нарушило эту напряженную тишину.

Настя, едва отдышавшись, сразу же бросилась успокаивать Кирилла, шепча: «Всё будет хорошо, он поправится, он уже поправлялся». Эти слова заставили Жанну вздрогнуть. "Он уже пытался убить себя?" — пронеслось у неё в голове. Кристина, видимо, услышав то же самое, задала тот же вопрос Насте. Оглянувшись, Настя заметила Жанну, тихо сидящую рядом с Кристиной. Она не знала об отношениях Жанны и Никиты, но ответила: «Да. Такое уже было. Никиту Викторовича беспокоят фантомные боли и голоса. Кто-то дал ему эти таблетки, но они были ему противопоказаны, мы просили его больше не пить. Другие успокоительные не помогают, наверное, поэтому он снова их принял. Но, кажется, в последнее время он принимает их в очень больших дозах, так что, думаю, они тоже уже и не действуют».

Настя, после паузы, осторожно спросила Кристину:

— Кем вы приходитесь друг другу с Никитой Викторовичем?

— За Кристину ответил Кирилл:

— Она наша сестра.

Кристина была удивлена, но предпочла промолчать, чтобы не привлекать лишнее внимание в напряжённой атмосфере больницы. Они жили вместе до совершеннолетия Никиты, но их отношения никогда не были по-настоящему братскими.

И тут же Кирилл, резко повернувшись к Жанне, спросил, приблизившись угрожающе:

— А ты кто такая? И что связывает тебя с Никитой?

Кристина, увидев, как Жанна побледнела от страха, тут же заступилась:

— Она моя подруга- Кристина забыла на мгновение, что Жанну нашли в объятиях Никиты после её пропажи.

— Просто подруга? — с подозрением спросил Кирилл. — А что она делала в доме Никиты? Он ведь только о ней и заботился, когда она болела

Кристина удивилась. Она вспомнила, как Жанна упорно отказывалась отвечать на вопросы о Никите.

— Остановись, ты её пугаешь! — вмешалась Кристина, пытаясь остановить Кирилла, который уже вплотную приблизился к Жанне. Настя и Кристина пытались оттащить его от Жанны.

Кирилл, игнорируя их, прошипел, склонившись к уху Жанны:

— Говори! Что вас связывает?! После твоего ухода всё это и началось! Я видел… видел твою улыбку, когда ты смотрела на его боль- и в этот момент слава богу, его оттащили. Жанна, стиснув зубы, чувствовала, что должна что-то сказать, объяснить, что она имеет полное право ненавидеть Никиту, и почему, но слова застряли в горле. Не в силах выдержать натиск обвинений и собственных противоречивых чувств, она бросилась в туалет, оставляя за собой шлейф смятения и недосказанности.

Когда Жанна вернулась из туалета, обстановка в комнате ожидания немного разрядилась. Приход Артёма заметно повлиял на атмосферу. Он спокойно общался с Кристиной, стараясь её успокоить, рассказывая что-то отвлекающее от тяжёлого ожидания. Кирилл и Настя в это время сидели в стороне, в углу комнаты, словно отгородившись от общей тревоги. Кирилл выглядел всё ещё напряжённым, его лицо было застывшим, но Настя, мягко положив руку ему на плечо, пыталась поддержать его, шепча что-то на ухо. Воздух в комнате был всё ещё наполнен напряжением и ожиданием, но явная враждебность и гнев, которые царили до ухода Жанны, немного утихли, сменившись тихим, неуютным ожиданием новостей из операционной.

Артём забрал Кристину и Жанну, сказав, что им нужно в университет. По дороге Кристина молчала, за что Жанна была ей благодарна. Однако, едва они переступили порог квартиры, как Кристина начала расспрашивать о её отношениях с Никитой. Она просила, умоляла Жанну довериться ей, рассказать всё, что произошло. Но Жанна не могла. Она уже пыталась обратиться в полицию, но там, написав заявление, столкнулась с упоминаниями о влиянии Никиты в обществе, о том, как он часто защищал клиентов после изнасилований, и как успешно это делал. Это остановило Жанну, напугало, заставило отступить и попытаться забыть. Она пыталась абстрагироваться, сделать вид, что ничего не было. Но каждый вопрос о Никите, о их отношениях, возвращал её в тот кошмар. Чтобы ей поверили, нужно было вспомнить и рассказать всё до мельчайших подробностей, а это было невыносимо.

Жанна молчала, только плакала, и Кристина плакала вместе с ней. Кристина была разочарована. Она считала их подругами, думала, что они всегда смогут поддержать друг друга. Она доверяла Жанне, но, видя, как подруга отстраняется, отвергает её помощь, Кристина сильно расстроилась. Не получив ответа, Кристина ушла, оставляя Жанну одну.

После ухода Кристины, Жанну охватило чувство глубокого стыда. Ей стало стыдно за своё поведение, за то, как она обошлась с Кристиной, которая, несмотря ни на что, пыталась ей помочь. Она осознала, насколько сильно ранила подругу своим молчанием и отчуждением.

Кристина выбежала из подъезда, вся в слезах, что сильно удивило Артёма. Он тут же выскочил из машины, чтобы встретить её.

— Кристина, что случилось? Ты чего плачешь? — спросил Артём, взволнованно.

— Жанна… всё… всё так сложно… Я… я не понимаю… Мы с ней подруги, лучшие подруги, как я думала… а она… она ничего не хочет рассказывать. Про Никиту… Я пытаюсь ей помочь, а она от меня отстраняется… Я думала, что мы будем вместе всегда, а… а она просто… ушла. — ответила девушка сквозь рыдания

Артём обнял свою девушку мягко и плечи направляя в сторону своей машины. Девушка была замёрзшей, он успокаивал тихими поглаживаниями одновременно согревая и сказал: — Кристин, солнышко… успокойся. Иногда так бывает. Друзья, с которыми ты думаешь провести всю жизнь, иногда… отходят. Это не значит, что это конец света, просто… нужно уметь отпускать. Понимаешь? Не цепляться за то, что уже ушло.

— Но… Никита… всё из-за него. Он… он угрожал Жанне из-за нас, из-за наших отношений. Ты помнишь, как он тогда нас напугал?

— Да, помню. Тогда он очень испугал вас обеих. Но знаешь… подумай… вспомни… Может быть, именно тогда он таким способом дал нам понять шаги Евы. Возможно, это была его скрытая помощь. Представь, если бы он этого не сделал, пресса бы сразу же обвинила тебя в том, что ты увела мужа у бедной Евы. — признался Артём как будто как к маленькой девочке рассказывал про жизнь.

— Никогда не думала о нём в таком ключе — удивлённо говорит Кристина, в этот момент они уже были на дороге домой и девушка задумалась о Никите, о детстве проведённой с ним.

Кристина погрузилась в воспоминания о детстве. Она вспоминала, как Никита, старший брат, всегда был рядом, оберегая её от грубости и шалостей других братьев. Он был её защитником, её другом, её тайной опорой. Он был другим, более чутким и внимательным, чем отец, чем другие братья, более серьезным и собранным. Он выделялся среди них, но и больше всех был похож на отца, после того как вырос. А потом, внезапно, он исчез, оставив Кристину с чувством пустоты и непонимания. Тогда Кристина пыталась узнать, куда он пропал, спрашивая тихим голосом за ужином у отца. На что он только отмахнулся, сказав что отправил его в школу- интернат, как будто бы пытался забыть о том что у него есть ещё один сын. Это вообще не вписывалась в его поведение по отношению к Никите, ведь как только он пришёл к ним домой отец часто повторял с довольной улыбкой, "Ты станешь таким же, как я". Что же заставило его так поступить?

Потом Кристина вспоминала как увидела Никиту в возрасте восемнадцати лет, тогда они тоже не прожили под одной крышей долго. Ей тогда было всего лишь четырнадцать, сначала когда она услышала что Никита вернулся с радостью выбежала его встретить, но потом увидев его, большую мощную фигуру засомневалась, это точно Никита? Тот милый маленький мальчик что любил с ней играть? Потом увидела его холодный взгляд, так изменившийся, так похожий на взгляд отца, тогда она и перестала сомневаться. Это точно был он. И когда Никита незаинтересованным взглядом обведя комнату встретился с её глазами, у маленькой Кристины от страха пробежала дрожь по всему телу, а волосы казалось даже зашевелились. Всё таки отец был прав, в детстве так отличавшийся от всех мужчин дома, своим сочувствием и добротой, он превратился в холодного и циничного мужчину. Из всех вас четверых братьев, неожиданно, Никита больше всего стал похож на отца.

Палата была стандартной: бледно-зелёные стены, выцветшие занавески на единственном окне, пропускавшем тусклый свет уходящего дня. Запах лекарств и дезинфекции слабо, но ощутимо витал в воздухе. На единственной тумбочке стояла почти пустая пластиковая бутылка с водой. Рядом с кроватью на стуле сидел Кирилл, следя за капельницей, вставленной в руку Никиты.

Никита лежал, уставившись в потолок. Сухость во рту была невыносимой, голова раскалывалась. Он чувствовал учащённое, слабое сердцебиение, каждый удар отдавался болью в груди. Капельница напоминала о хрупкости его существования, о том, что жизнь его висит на волоске. Тупая, ноющая боль в груди — след от дефибриллятора. Ещё один.

Мысли кружились, как вихрь. Он вспоминал мать, её многочисленные попытки самоубийства: порезы на руках, попытки утопиться, передозировки таблетками. Что её так мучило, он не знал, но… иногда, в моменты непобедимости, когда эйфория затмевала всё остальное, в его голове возникали те же самые суицидальные мысли. Он отмахивался от них, отвергал соблазн порезать себе запястье, боялся стать таким же, как мать. Но, в итоге… он, вероятно, всё же стал таким.

В университете его боялись, сторонились, сделали изгоем. Тогда и появились первые мысли о собственной ненужности. Тогда же в его жизни появился Кирилл. Кирилл заискивал перед ним, как щенок, словно чувствуя вину за что-то. Это выглядело смешно. Потом была девушка из его потока, обвинившая его в жестокости: «Да кто будет встречаться с таким психопатом, как ты?!» Это тоже показалось ему смешным. И это стало началом его беспорядочной сексуальной жизни. Он был неразборчив, любил много, яростно, страстно. Ему нравилось, когда им восхищаются. Он был прекрасен, восхитителен. Его неразборчивость в сексуальных связях была способом заполнить пустоту внутри себя, подтвердить свою ценность и значимость, получить хоть какое-то признание, хоть какое-то чувство нужности.

Он любил женщин, девушек, всех, кто отвечал ему взаимностью. Это был способ забыться, убежать от мыслей о собственной никчёмности, от воспоминаний о травмах и боли. Он был уверен, что заслуживает любви, заслуживает восхищения. Он заслуживал, чтобы его хотели. В его глазах он был прекрасен, желателен, желанен. Это было его убежище от одиночества и отчаяния, которое, несмотря на всё, всё ещё глубоко таилось в его душе.

Никита, неожиданно для Кирилла, сел на кровати. Он чувствовал себя немного лучше, достаточно, чтобы уйти. Сухость во рту всё ещё оставалась, голова немного кружилась, а ужасная боль в груди немного стихла. Он встал, сбросил больничную рубашку и, с трудом, натянул свою одежду. Кирилл, до этого сидевший молча, вскочил, лицо его исказилось от гнева.

— Что ты делаешь?! Куда ты собрался?! Ты ещё не оправился!

Никита не ответил. У него не было ни малейшего желания отчитываться перед Кириллом о своих действиях. Он просто начал обуваться.

— Никита! Я же просил! Тебе нужен отдых! Тебе нужен… психолог! Я нашёл психолога, хорошего специалиста, друга моей матери, Агапов, помнишь? Ты пойдешь к нему, как пациент! Это не обсуждается! — ещё громче воскликнул Кирилл.

— Делай, что хочешь. А от меня отстань. — Никита хмыкнул, с презрением глядя на Кирилла.

Он взял сумку и направился к двери, оставив Кирилла стоять в полном недоумении и злости. Кирилл опустился на стул, поникший и растерянный. Он вложил столько усилий, столько времени потратил, чтобы помочь Никите, а тот… просто ушёл. Чувство бессилия и обиды накатило с новой силой.

Никита же, добрался до дома. Он направился в комнату, где держал запертой свою кошку Масю. Он вспомнил Жанну, её страх и попытки сбежать. Мася, как и Жанна, всегда стремилась к свободе. И Никите пришлось запереть кошку, чтобы та не сбежала, точно так же, как, он когда-то, чувствовал себя обязанным держать Жанну рядом. Он открыл клетку, взглянул на Масю и почувствовал знакомое чувство вины и бессилия. Та же самая вина, что преследовала его в отношениях с Жанной, теперь переносилась на его кошку. Он опустил руку, протянул её к Масе, но та отшатнулась. Ему показалось, что в её глазах он увидел то же отчаяние, что он увидел в глазах Жанны. И в этот момент Никита понял, насколько глубоко он погрузился в болото собственных проблем, и насколько далеко он зашел в своем саморазрушении.

В своей квартире Жанна чувствовала себя запертой в клетке. Она металась по комнате, касаясь предметов, словно ища спасения в материальном мире от ужаса, который пожирал её изнутри. Страх превратиться в такого же монстра, как Никита, душил её. Она злилась на него, винила за то, что он, словно зараза, проник в её душу и оставил там свой отпечаток. Ей казалось, что он сделал из неё свою копию, забрал её свет и оставил только тень. Одиночество давило — Кристина, единственная, кто поддерживала несмотря не на что, ушла. Жанна отчаянно нуждалась в поддержке, в доказательстве того, что она не монстр.

Она набрала номер родителей. Голос мамы, тёплый и мягкий, стал для неё неожиданным бальзамом. Мама, кондитерка с небольшой кондитерской, рассказывала о сегодняшних гостях, о новом торте с клубникой и фисташками, о детях, которые приходили в восторг от её угощений. Папа, инженер-механик с завода, был немногословен, как всегда, но в его голосе слышалась любовь и спокойствие. Брат, как обычно, баловался, рассказывая забавные истории. Их простая, добрая жизнь казалась таким контрастом с тем хаосом, который царил в душе Жанны. Они — такие простые, такие светлые, а она… почти монстр.

Долгий разговор с семьёй, наполненный любовью и принятием, стал для неё настоящим спасением. Она осознала, что родители, брат — они видели в ней не монстра, а чудесного ребенка, которого папа в детстве называл «чудом». И это чудо есть, оно живет внутри, и она не позволит ему угаснуть. Она покажет всему миру свою магию — не ту, что связана с тьмой, а ту, что основана на доброте и сочувствии.

С новой решимостью, с твердым намерением не уподобляться Никите, Жанна подошла к больнице. Погода почти такая же когда он впервые пришёл к ней домой. Тогда он напугал её, его появление было неожиданным и пугающим. И Жанна шла, неся в себе свет своей собственной магии, готовясь к встрече.

Когда Жанна вошла в палату, её сердце билось учащённо. Но Никиты там не было. Только Кирилл сидел, склонившись над пустой койкой, его лицо было мрачным.

— Где Никита? — спросила Жанна, с решимостью в голосе. Она была готова. К встрече со своим мучителем.

— Ушёл. Наверное домой- голос Кирилла казался тихим, приправленным грустью.

Жанна собиралась тоже уже уйти за Никитой, но Кирилл резко схватил её за руку, резко притянул к себе. В его глазах бушевал шторм.

— Что ты сделала с ним?! Он… он совсем изменился!

Жанна покачала головой, не в силах ответить. Слова застряли в горле. Наконец, почти шёпотом, она выдохнула:

— Он… он изнасиловал меня. Не один раз. — она готовилась, решилась. Про то что через она прошла должен знать хотя бы один человек.

Кирилл застыл, поражённый. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и густое. Затем он медленно выдохнул, словно пытаясь совладать с нахлынувшим шоком.

— Никита… болен. Ему нужна помощь. Психолог… психотерапевт… ему нужно лечение. Пожалуйста, Жанна… помоги мне. Убеди его пройти лечение. Я нашёл доктора… отличного специалиста.

Он начал рассказывать о матери Никиты, о её биполярном расстройстве, о том, как из-за Кирилла, из-за его слов, абсолютно здорового Никиту отправили в лечебницу. Слова, объяснение шли легко, но в конце всё же слёзы навернулись на глаза Кирилла. Он заговорил уже негромко, голос его дрогнул:

— Прости… я знаю, что прошу слишком много… Но… я больше не могу… Я… я не могу его потерять. Ты сильная, Жанна. Ты столько времени справлялась одна… Я… я просто не знаю, что делать… Мне так тяжело… так страшно… Я боюсь, что он… что-то сделает… с собой… или с кем-то ещё…

Кирилл рыдал, его плечи сотрясались от рыданий. Он был сломлен, измучен чувством вины и бессилия. Он переживал за Никиту, боялся за него, за всех, кто мог пострадать от его болезни. Он чувствовал себя виноватым, несправедливо обвиненным и глубоко одиноким в своей борьбе за спасение друга.

Жанна задумчиво смотрела на Кирилла. Никита всегда казался ей необычным, немного странным. Его быстро меняющееся настроение, его резкие перепады, даже за его маской она замечала нестабильность. Она считала это просто странностью, чертой характера, но никогда не догадывалась о психическом заболевании. Теперь же, слова Кирилла пролили свет на многие неясные моменты, объяснили многое. Она вспомнила его странные выходки, его резкие слова, его неконтролируемые вспышки гнева. Это не злоба была, это болезнь. Она ощутила прилив сочувствия, понимания, но и страх тоже остался. Она пережила ужас, но не желала, чтобы кто-то ещё пострадал.

Разговор с Кириллом, тяжелый, пропитанный шоком и отчаянием, принес Жанне лишь временное облегчение. Выплеснутые наружу страхи, признание пережитого — это было как выбросить из себя яд, но рана осталась. Одиночество, холодная пустота, еще не отступило. Ужас лишь притупился, но не исчез.

Никита… чувства к нему — болото из гнева и мерзкой жалости. Ярость, холодная и целенаправленная, сжигала всё на своем пути. Она хотела его наказания, медленного, изнурительного, в темноте и забвении. "Пусть гниет в аду, в специальном котле для таких, как он", — думала она.

Но другая часть её существа, та, что услышала историю Кирилла, историю болезни Никиты, его разбитого детства, его сломленной матери, мешала ей полностью уничтожить его в своей ненависти. Кирилл не просто так рассказал ей всё это — он понимал, что только она, знающая Никиту, может помочь.

Дорога к Никите тянулась вечностью. Изначально, она шла к нему с железом в кулаках, чтобы плюнуть в лицо и сказать, что она уже не боится. Теперь… теперь всё иначе. Только она может к нему пробиться, сказал Кирилл.

Её план был прост, жесток, но единственно возможен: она попросит его, всего лишь один раз, пойти к психологу. Отказ… ну, попытка — не пытка. Она не хотела быть жестокой, но и простить — тоже не могла. Жалость к нему перемешивалась с кипящим гвоздем ненависти. Усталость и истощение сжимали её, но вместе с тем была и решимость. Её исцеление невозможно без этого. Без попытки примириться с тем, что случилось.

Чувства — путаница из страха, омерзения и глубокой, тошнотворной жалости. Разложить их по полочкам — невозможно. Но попытка должна быть. Для себя.

Стук в дверь. Сердце — тяжелый молот. Он открыл. Большая, мрачная квартира. Он стоял один, худой, в слишком большой футболке, его глаза — пусты, безжизненны, взгляд — полный недоверия.

Он осторожно коснулся её плеча, но сразу отдёрнул руку, чувствуя холод её мокрой одежды.

Жанна не знала, что сказать. Сострадание, смешанное с ненавистью, рвало её на части.

Он лишь кивнул головой. Ему не верилось. Затем быстро втянул её в квартиру и обнял. Его холодные руки жгли её кожу. Отвращение смешивалось с неким попыткой понять. Внезапно он снял свою футболку и прошептал протянув:

— Переоденься… пожалуйста. В ванной… — добавил кивнув в сторону маленькой двери.

В ванной, снимая мокрую одежду, она чувствовала тошноту. Близость к нему, к этому человеку, который причинил ей боль, вызывала одновременно отвращение и странное, болезненное желание понять. Паника сжимала её горло.

Наконец, Жанна открыла дверь ванной. На мгновение она замерла, когда в её сторону вскочила Мася. Кошка с пронзительным мяуканьем заполнила пространство своей живостью. Тёплые воспоминания вдруг окутали её, растягивая на губах тонкую улыбку. Она почти была рада видеть её.

Вместе с радостью вновь нахлынули воспоминания о том, как она оставила кошку в приюте. Жажда покоя, той простой привязанности, которую могла бы получить от Маси, вновь испарилась, и она вспомнила, что не видела её тогда, когда была тут в последний раз.

— Ты… ты была тут всё это время? — осторожно спросила Жанна, чувствуя, как тень тревоги накрывает её сердце.

Она попыталась отвлечь себя, не желая углубляться в эти размышления.

Тишина на кухне была не просто тишиной. Она окутала её, как липкий кокон, пропитанный неловкостью. Каждый вдох отдавался горечью — горечью пережитого, горечью бесконечной неопределённости. Запах зелёного чая с лаймом, её любимого, неожиданно стал символом хрупкой надежды. Этот запах, смешивающийся с ароматом чая Никиты — почти идентичный, — вызвал в ней дрожь. Тонкая нить связывала их, несмотря на все произошедшие трагедии.

Внутри неё бушевала буря противоречивых эмоций: жалость к измученному Никите, острая боль от воспоминаний и тайная надежда на возможность перемен.

Никита, приготовивший чай, старался не смотреть на Жанну. Его движения были резкими, неловкими — он практически предавал вкус чая, залетая в детские воспоминания о том, как они с ней смеялись над этими простыми вещами. Мысли путались, словно крючья в бурном море — мучительная вина и мерзкое отчаяние заполняли его сознание. Каждый всплеск унижения, причинённого Жанне, всплывал в памяти: каждый испуганный взгляд, каждое сдавленное рыдание. Внутри бушевала непогода, но он знал, что не может её испугать, не может снова её потерять. Когда он повернулся, и Жанна увидела его шрамы, ему стало стыдно за своё тело, за свои слабости, за непрекращающуюся борьбу, которую он проиграл.

Они пили чай в молчании, которое тяжело давило на них, порой угнетая больше, чем любой разговор. Жанна ощущала, как каждая капля чая — это капля её смелости, её попытка дать ему ещё один шанс. Но в её душе терзали сомнения. Что, если это была ошибка? Что, если Никита снова разобьёт ей сердце? Вспоминались его слова о её "неказистости", о её несовершенстве — резали, как острый нож, отражая глубокие внутренние сомнения.

Она смотрела в пол, её тело напряглось в ожидании его реакции, сердце колотилось, готовое взорваться от страха. Внутри неё бушевала борьба между надеждой и страхом — настоящий шторм, готовый разрушить всё.

— Я… я даю тебе шанс, Никита. Месяц. Мы будем встречаться месяц. А потом… потом я решу, продолжим ли мы это или нет, — произнесла она, и её голос звучал как шёпот в бездне, полной сомнений и мрачных предчувствий.

Её голос был едва слышен — хрупкий мост над бездной. Она видела лишь часть его лица, но не могла больше жить в этом подвешенном состоянии. Шанс. И ужас повторить свой горький опыт, снова разбиться о его бездушие.

Глубокий вдох. Голос звучал твердо, но внутри всё дрожало.

— Но… есть правила. Первое: ты начнёшь ходить к психологу, к тому, которого нашёл Кирилл. Второе: ты не приближаешься ко мне ближе, чем на полметра. И не прикасаешься. Никаких прикосновений. И третье… если я решу, что в какой-то момент больше не справляюсь, и захочу уйти… ты отпустишь меня. Никаких преследований, никаких попыток вернуть меня.

Она ждала, затаив дыхание. Решимость и трепетная надежда — странная смесь. Шанс, но и границы, которые он обязан уважать. Сердце колотилось, бешено барабаня о рёбра. Бесполезно? Снова сломает?

Никита кивнул, не в силах говорить. Согласие давалось с трудом. Облегчение и ужас от собственного недостойности боролись внутри. Вопрос застрял в горле: *Зачем?* Зачем она дает ему шанс, имея все причины ненавидеть? Но он боялся. Боялся, что если заговорит, она уйдет.

— Пожалуйста… останься… Дождь… ты можешь заболеть… — прошептал он, голос хриплый, еле слышный. Он балансировал на грани, одно неверное слово — и она исчезнет. Он цеплялся за этот шанс, как за соломинку.

Её слова были ударом. Радость смешалась с ужасом. Он не заслуживал прощения, он оставался тем же, кто причинил ей боль. Страх прикоснуться, страх снова её разочаровать. Мысли кружились, задыхаясь от внутреннего конфликта — надежда и страх, счастье и горькое чувство собственной никчёмности. Он молчал, потерянный, словно призрак, обречённый скитаться в этом липком коконе боли и сомнений.

Жанна медленно кивнула, притворяясь, что полностью доверяет Никите. На самом деле, страх сковывал её изнутри. Она соглашалась, делая шаг навстречу, но всё ещё ощущала себя на краю пропасти. Это было скорее демонстрацией её решимости бороться за себя, за своё будущее, чем истинным доверием. Глубоко внутри она всё ещё считала его своим мучителем, и ожидание его возможной агрессии не оставляло её ни на минуту. Каждое шорохе, каждый скрип двери вызывал в ней острое чувство тревоги, ожидание неминуемой атаки.

Никита повёл её в гостевую спальню. Он понимал, что она боится, и чувствовал себя ужасно от этой мысли. Сон не приходил к нему. Каждый раз, когда его затягивало в пучины дремоты, он просыпался в холодном поту, думая, что всё, что произошло на кухне — всего лишь сон, прекрасный, нереальный сон. Каждый раз, отвергая сон, он боролся с призраком своего прошлого. Но, наконец, измученный, он сдался и заснул глубоким, спокойным сном.

Никита, тем временем, посещал доктора Агапова. Врач радовался, видя когда-то маленького мальчика, за которым он присматривал, когда лечил его мать, но одновременно и огорчался — он надеялся, что Никита избежит этой участи.

Первый приём был посвящён абстрактным темам. Никите было сложно открыться. Он затронул тему своей болезни, но не как медицинский диагноз, а как метафору. В тринадцать лет его отправили в психиатрическую лечебницу. Там он чувствовал себя чужим. Не таким, как другие пациенты. Он не был как те, кто пугал его разговорами с самим собой, кто обвинял окружающих в демонах и инопланетянах, или же считал себя магом из другого мира. Он не был и врачом, способным им помочь. Врачи казались ему почти святыми. Они пытались помочь, жалели его, но не понимали его. Никита повторял, что с ним всё в порядке. Но в лечебнице, где все «нормальные» кричали о своей нормальности, существовало негласное правило: не доверять пациентам.

В шестнадцать начались кошмары и воспоминания — голоса матери и его собственные. Голоса утверждали, что он в порядке, что он красив, что его голубые глаза излучают притягательность. Тогда он впервые соблазнил молодую медсестру-стажёрку. Ему был нужен только секс. Она же видела в нём несправедливо обвинённого горячего парня. Её манила его таинственность и сложная судьба. Она возомнила себя Харли Квин. Когда её уволили, у Никиты началась апатия. На групповой терапии он заикнулся о голосах, которые велели ему умереть. Он сломал жизнь той наивной девушке, и эта мысль давила на него. Он почувствовал, что достоин смерти. Врачи облегчённо вздохнули, выписали успокоительные, поставив диагноз: шизофрения, начальная стадия.

Никита тоже облегчённо выдохнул. Он был таким же, как все остальные пациенты. Раньше он чувствовал себя изгоем среди них, считая себя нормальным, в отличие от них и считался изгоем. Но диагноз дал ему надежду на принятие ими и лечение, также наожиданно на освобождение. Два года он принимал таблетки, они стали частью его жизни. За примерное поведение его выпустили.

Выйдя, он понял, что теперь отличается от "нормальных" людей. Не нужно было больше изображать сумасшедшего, но не зная, как себя вести среди здоровых, он перенял манеру поведения отца: хмурый, мрачный, циничный, использовавший людей как инструменты, холодный и безжалостный. Отец был доволен. Окружающие же сторонились его, опасаясь чего-то, чувствуя его опасность. Его изгнание из общества, начавшееся в детстве, продолжилось, но уже по-другому, по иным правилам.

Дальнейшие пять-шесть сессий прошли в обсуждении общих тем. Доктор был доволен небольшими, но всё же откровениями Никиты. Никита впервые по-настоящему осознал свою болезнь. Это разрывало его изнутри — понимание того, что не все люди такие, как он или его мать. Или, по крайней мере, не такие, как его отец. Полного излечения не существовало, каждый случай уникален. От Жанны требовалось терпение, поддержка и понимание. С Кириллом они больше не общались — их пути разошлись, оставив позади лишь воспоминания. На кухне, среди ароматов кофе и только что испеченного хлеба, Никита пытался подражать ее неторопливому темпу, но руки его все ещё дрожали, а движения были резкими и неловкими.

Никита, чувствуя всё большее доверие к Жанне, начинал всё чаще и подробнее рассказывать о своём детстве. Это было впервые, когда он мог так открыто говорить о своих переживаниях с кем-то. Жанна старалась его не перебивать, давая ему возможность выговориться, дать выход накопившимся эмоциям. Иногда его слова лились быстрым потоком, он перескакивал с одной темы на другую, словно боялся остановиться, боялся, что если он замолчит, то всё это исчезнет. В другие моменты он затихал, молчание висело между ними, тяжёлое, наполненное невысказанными словами и незажившими ранами.

Они вместе готовили еду, Никита старался помогать всем, чем мог. Его неловкие попытки нарезать лук, напоминавшие манеру Кристины, вызывали у Жанны тёплую улыбку. Это были маленькие, но важные моменты, которые помогали им сблизиться, почувствовать себя единым целым. По вечерам они смотрели фильмы. Иногда это были грустные мелодрамы, которые помогали им обоим прожить и прочувствовать свои эмоции, дать им выход. Слезы текли свободно, очищая их души от боли и страха. А иногда они выбирали комедии, смеясь до боли в животах, забывая на время о тяготах жизни и наслаждаясь простотой бытия. Эти моменты радости, совместных переживаний, стали крепким фундаментом для их новых отношений, помогая строить доверие и постепенно залечивать старые раны.

Жанна точно не собиралась оставаться рядом с Никитой после этого месяца. Её раны были слишком глубокими, а его легкие касания обжигали её ладони, вызывая острые вспышки боли. Сомнения терзали её: Никита стал неотъемлемой частью её жизни, и вся её повседневность вращалась вокруг его потребностей. Остальное утрачивало смысл. Но что будет с ней после завершения этого месяца? Закончить университет — это было точно. А потом… что потом? Как дальше жить? Чем заниматься? Что делать? Эти вопросы мучили её и она чувствовала себя потерянной.

Постепенно Никита собрался с силами, чтобы открыться доктору о своих чувствах. Он начал рассказ с того, как впервые увидел Жанну в торговом центре. Он был поражен её страхом, скрытым за попытками казаться спокойной. Но затем она ушла из его ума, поглощенного круговоротом поверхностных отношений с Евой и другими девушками легкого поведения. Однако, когда он увидел её во второй раз, она разожгла в нём сексуальный интерес.

Ему было интересно, какая она в моменты уязвимости. Он представлял, как она дрожит, и в тот момент тёмные мысли начали терзать его: он хотел увидеть её слезы. Но она оставалась обычной, как и все. Эта повседневная простота, её обыденность только разжигали его желание. Он задумался о том, как влюбить её в себя, как подарить ей крылья, а потом жестко отобрать их. Эта игра привлекала его — казалась максимально захватывающей.

В итоге он совершил ужасный поступок. Он изнасиловал её, поверив, что это сделает его сильнее, не зная что её безоговорочное принятие и влюблённость в него станет его одержимостью. Он думал, что она будет любить его всегда, несмотря ни на что. Но вместо этого, чем больше он требовал её любви, тем больше она отворачивалась от него. Каждый раз, когда он вновь насиловал её, с каждым новым актом он погружал её в бездну ненависти к самому себе. Эти откровения постепенно помогали ему. Каждое признание текущим явлением напоминало о том, насколько ужасным он был человеком. Он наконец осознал, что, покровительствуя той тьме внутри себя, обрекает и её, и себя на страдания. За всё это время его путь к пониманию себя стал искоренять иллюзии.

В один из вечеров, после сессии у доктора, Никита долго и задумчиво смотрел на Жанну. Она замечала эти взгляды, стараясь не обращать внимания, но руки всё равно дрожали от страха повторения прошлого. В тишине раздался его тихий голос:

— Отец… отец отправил приглашение на свой юбилей. Семдесять лет… Можешь… можешь пойти со мной?

Его голос был хрупким, полным надежды, смешанной со страхом. Он сказал это, когда они уже собирались расходиться после фильма.

Жанна немного замешкалась. Она смутно помнила отца Никиты, того, кто некоторое время был и её отцом. Она представляла его строгие черты лица и чувствовала лёгкий холодок. Но понимала, что ему нужна настоящая поддержка, а не просто присутствие. Она решила помочь, ведь времени на налаживание нормальных отношений оставалось так мало.

— Да, конечно, — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно, несмотря на внутреннюю неопределённость.

Юбилей проходил в роскошном зале старинного особняка. Высокие своды с лепниной, позолоченные люстры, словно маленькие солнца, освещали огромный зал. Бордовые шёлковые драпировки на стенах контрастировали с белизной скатертей. Воздух наполнял тонкий аромат дорогих духов и изысканных блюд. Столы ломились от изобилия: икра, устрицы, фаршированные гуси, экзотические фрукты… всё сияло, переливалось, словно драгоценности. Оркестр играл изысканные мелодии, официанты в фраках бесшумно двигались между столами, разливая шампанское. Гости — элита общества — блестели драгоценностями и улыбками, шептались, смеясь. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах — всё было безупречно элегантно. Витал дух роскоши, богатства и успеха. Мероприятие было организовано с размахом, каждая деталь подчеркивала статус юбиляра. Это был вечер блеска, сияния и сплетен.

В зале они заметили Кирилла с Настей. Быстрый кивок, молчаливое признание присутствия, и они разошлись, избегая длительного контакта. Жанна увидела и других братьев Никиты, каждого со спутницей. Все они выглядели статными, но на их лицах лежала усталость, хмурость. Настроение было приподнятым, за исключением, пожалуй, детей юбиляра. И тут Жанна увидела Кристину с Артёмом. В её глазах мелькнула едва заметная боль, когда их взгляды встретились. Они обменялись коротким, молчаливым, маленький, почти незаметный жест, но говорящий о многом. Воздух был насыщен не только ароматом роскоши, но и напряжением скрытых чувств и непростых взаимоотношений. Всё это предвещало непростую встречу с прошлым.

Никита, вручив отцу подарок, оставил Жанну у стола, сказав, что ей не нужно знакомиться с родственниками. Он словно оберегал её от дискомфорта. В этот момент подошла Кристина. Артём был занят разговором с деловыми партнёрами.

— Так ты… переехала? — начала Кристина.

— Да, — тихо ответила Жанна.

— Ты к нему… — Кристина не закончила вопрос, как Жанна начала оправдываться:

— Нет, нет… мы… пока не вместе…

— Но вы сегодня пришли вместе, — возразила Кристина. — Для нас всех это один из самых трудных дней, каждый год собираться вместе. И каждый из нас особенно нуждается в поддержке. Не поверю, если скажешь, что он к тебе не относится по-особенному.

— Да, наверное, — неуверенно ответила Жанна.

Никита закончил разговор с отцом. На его лице застыло мрачное выражение. Жанна почувствовала волнение. Он направлялся к столу, но за мгновение до Жанны и Кристины резко остановился и, глядя Жанне в глаза, прошёл мимо. Взгляд был просьбой, мольбой, приглашением. Он словно умолял её последовать за ним.

Жанна смотрела ему вслед, как он скрылся за дверью мужского туалета. Она медленно оторвалась от Кристины и, словно под гипнозом, направилась к двери. Несколько секунд она колебалась, затем взялась за ручку.

Стоило ей повернуть ручку, как её охватили горячие объятия. Никита обнял её крепко, почти жёстко, но в этом объятии чувствовалась не агрессия, а отчаяние, жажда близости, нежность и любовь.

Объятия были сильными, немного грубыми, словно он пытался удержать её, не дать ускользнуть. Его руки обвили её талию, прижимая к себе с отчаянной силой. Тело его было напряжено, но в объятиях чувствовалась невероятная нежность, как будто он боялся сломать её, боялся отпустить.

Кирилл поздоровался с отцом, но тот тут же обрушил на него поток едких замечаний. Настя тихо бурчала, осуждая поведение отца: «Как он может так относиться к своим детям? Мы пришли со всей искренностью, а он…», — шептала она. Кирилл лишь усмехнулся. Наивность Насти поражала, она была наивнее Кристины. Он даже подумал: «Вот бы их познакомить, они бы точно стали подругами».

Внезапно, кто-то чуть не пролил напиток на платье Насти.

— Извините, не заметила, — произнесла яркая брюнетка с вызывающей внешностью.

— Да, ничего, — ответила Настя.

— Настя… это ты? Не думала, что встречу тебя здесь! Познакомишь со своим спутником? — спросила девушка, нагло глядя на Кирилла.

— Да, конечно… это Полина, моя детская подруга, — представила Настя, указывая на незнакомку. — А это мой парень, Кирилл, — добавила она уже увереннее.

— Ах, вот как? Ну как у тебя дела? — быстро сменив тему и взяв под руку обоих, продолжила Полина.

Кирилл отдёрнул руку, избегая прикосновений.

— Да так, я сейчас работаю медсестрой в клинике… А ты? Ты вроде в театральный поступила?

— Да, но мне это уже надоело, сейчас ищу себя, — ответила Полина пренебрежительно.

Настя поникла. Кирилл, заметив это, сказал, что им нужно отойти, и увёл её.

На кухне Настя едва сдерживала слёзы.

— Я так старалась… я всё ещё иногда мечтаю… что было бы, если бы мама разрешила… а она… Для неё это было всего лишь мимолётным увлечением… — выговорила она, горько заплакав.

Кирилл понял, что она говорила о мечте стать актрисой, мечте, которую мать никогда не поддерживала. Он нежно обнял её, успокаивая и обещая исполнить её мечты.

В этот момент, краем глаза, через кухонное окно, Кирилл увидел свою мать, Анну. В больничной одежде, она выглядела как сбежавшая из психбольницы. Кирилл, взволнованный, отстранился от Насти, не веря своим глазам, вышел в зал. Анна кричала, двое охранников пытались её увести. Её снимали на видео, ситуация накалялась. Приглашённые журналисты, оглядываясь друг на друга, не понимали, кто она, и отмечали, что обязательно зададут ей вопросы. Настроение отца становилось всё мрачнее. Настя, очнувшись от ступора, побежала к Анне, говоря, что это её пациентка, и она отвезёт её в клинику. Но охранники не давали ей приблизиться. Настя взглядом попросила помощи у Кирилла. Он подошёл, взял Настю за руку и, бросив разочарованный взгляд на мать, увёл её прочь от зала, оставляя Анну на произвол судьбы и всё нарастающего хаоса. Звуки криков и суеты доносились до них, напоминая о неразрешенных семейных проблемах, которые вновь обострились в этот вечер.

— Что ты делаешь? Это же твоя мать? Кирилл? — вглядываясь в его глаза, спросила Настя, ища в них ответ.

— Прекрати! Она не изменится! — только смог выдавить Кирилл, а затем продолжил уже сам себе: — Я так устал! Я устал от её выходок! Она же… она прекрасно понимает, что не справится! У неё сейчас репутация городской сумасшедшей, а у него — одного из влиятельных людей! Вот чего она добивается? — спросил он себя и поник.

— Кирилл, пожалуйста, не говори так… она обязательно поправится, только мы должны ей помочь в этом. Объяснить, что такими выходками у неё ничего не получится.

Кирилл знал, что Настя права, но лишь выдохнул и, рыдая от бессилия, опустился на пол, пока девушка успокаивала его. Было хорошо иметь в девушках медсестру из психиатрической клиники. Она умела его понять.

Они ушли сразу после того, как немного утихли бурные обсуждения проделок матери Кирилла.

На следующий день у Насти был выходной, но она всё равно собиралась поехать с Кириллом к его матери. Погода была ясной, ничего не предвещало беды. Но как только они зашли в клинику, в палату Анны, она оказалась пустой. Пустая палата, только усиливала чувство тревоги и безысходности. Воздух словно застыл в ожидании неизвестности. Что случилось? Куда исчезла Анна?

Доктора, двое мужчин средних лет, стояли в дверях палаты, переглядываясь с тяжелым выражением лиц. Один из них, старший, с сединой в висках, кивнул на тумбочку, где лежали аккуратно сложенные вещи Анны и конверт.

— Соболезную, молодой человек, — начал он, обращаясь к Кириллу, который стоял, опустив голову, лицо его было бледным, искаженным болью. — К сожалению, мы ничего не смогли сделать. Наши медсетры… они поступили опрометчиво. В последнее время с ней всё было в порядке, поэтому когда она попросилась прогуляться не услышали ничего сомнительного. Но после прогулки…мы нашли её тело в пару кварталов отсюда, на дороге. Было ясно…что она бросилась под машину.

Второй врач, помоложе, тихо добавил: — Водителя забрали полицейские недавно, если хотите его увидеть он должен быть в отделении недалеко.

— Мы… мы сделали всё возможное, — повторил старший врач, кладя руку на плечо Кирилла. — Но иногда… иногда… человек принимает решение, которое изменить уже невозможно.

Кирилл лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Его тело тряслось от рыданий, которые он сдерживал с огромным усилием. Он желал бы отменить тот момент, когда оставил её, не встав на её сторону, не проводив до клиники. Его отчаяние усиливалось от мысли, что он не защитил её, не поддержал в тот ужасный момент. Он представлял её ужас, одиночество, отчаяние, и каждая деталь усиливала его муку. Это был не просто порыв гнева, а глубокое чувство вины за то, что не смог стать той опорой, в которой она нуждалась. Он прокручивал в голове каждый момент, каждую фразу, каждый жест, и все его решения казались ошибочными. Он упустил шанс, шанс на искупление, шанс на прощение.

Настя, схватив письмо, вышла в коридор. Её пальцы дрожали, когда она разорвала конверт. Письмо было написано рукой Анны, почерк местами неровный, но буквы были выведены старательно, словно каждое слово было наполнено глубоким чувством.

"Моя дорогая Настя,

Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Прости, что оставляю тебя с этим грузом, но я больше не могу жить с этой болью. Я не могу больше молчать. Виктор Баженов… он разрушил мою жизнь. Он изнасиловал меня. Это было ужасно, невыносимо, это сломало меня. Тело и душа были растерзаны. Я ненавидела себя, ненавидела всё. Я чувствовала себя грязной, сломанной игрушкой. И ненавидела Кирилла… сначала. Он был плодом этого ужасного поступка, ужасного напоминания о том, что со мной произошло. Я даже отказалась от него после родов, не могла смотреть на него. Не могла вынести этой постоянной боли, этого страха.

Но потом… потом он меня нашел. Кирилл. Он заботился обо мне, хотя я была ужасной матерью. И я… я полюбила его. По-настоящему полюбила. Он моя кровь, мой родной сын. И эта любовь, эта связь со своим ребенком, дала мне силы. Я захотела жить, излечиться, забыть всё это ужасное прошлое ради него. Хотела быть матерью, какой должна была быть, заботиться о нём, любить его так, как он заслуживает.

Но не смогла. Каждую ночь меня мучили кошмары, воспоминания возвращались как призраки. Я ненавидела Виктора Баженова, его счастливую жизнь, его безнаказанность. Я была уверена, что он до сих пор делает это с другими, что таких как я — много. В первый раз, когда я попыталась его обвинить, мои родители просто упекли меня в сумасшедший дом, сказав, что я всегда страдала от бреда. Поэтому я не могла открыто восстать против него. Потом появился Кирилл. Ради него я пыталась начать новую жизнь.

Но… услышав о его юбилее, я не сдержалась. Это был мой шанс, там было много людей, его друзей, его врагов. Но если бы я осталась жива после всего этого, мой отец снова бы отправил меня в тот ужасный дом. Чтобы меня услышали, мне нужно было умереть. Теперь моя история станет известна, вызоыут вопросы и споры. Надеюсь, это положет начало. Надеюсь, это поможет другим тоженабраться смелости.

Пожалуйста, помоги Кириллу. Он добрый, сильный, и он заслуживает счастья. Заботься о нём, пожалуйста.

Прости меня за всё. Прости, что я оставляю тебя с этим. Знай, что я тебя люблю.

Твоя Анна Николавна"

Настя, прочитав письмо, заплакала. Она знала, что нужно поддержать Кирилла, что её любовь и забота важны для него сейчас, как никогда. Она медленно вошла в палату, и увидела Кирилла, сидящего на стуле, голову опустив на колени. Она тихо подошла к нему, присела рядом и обняла его. В этот момент, понимание и сочувствие стали единственным светом в их общей, окутанной горем темноте.

Зал гудел. Виктор Баженов, виновник торжества, сиял, принимая поздравления. Никита, сжимая в руках тщательно выбранный подарок — старинную книгу в кожаном переплете, — чувствовал, как нарастает напряжение. Он не хотел, чтобы холодный, оценивающий взгляд отца скользнул по Жанне, заставляя её съёжиться от неловкости. Поэтому, несмотря на собственную потребность в поддержке, он оставил её сидеть за столиком, за окруженными цветами вазой. Жанна, понимая его опасения, лишь кивнула, её взгляд был полон сочувствия и молчаливой поддержки.

Никита медленно направился к отцу, чувствуя на себе множество взглядов. Ему казалось, что каждый шаг отзывается глухой болью в груди. Он старался идти прямо, сохраняя невозмутимое выражение лица, но внутри всё кипело от противоречивых эмоций. Виктор Баженов, наблюдая за приближением сына, почти незаметно кивнул кому-то из гостей, его взгляд задержался на Жанне. В этом взгляде Никита уловил не просто оценку, а что-то большее — удовлетворение, словно отец уже предвкушал возможную реакцию сына. Холодная улыбка коснулась губ Виктора, когда Никита остановился перед ним.

Внутренне содрогаясь, Никита преподнес отцу подарок. Виктор взял книгу, небрежно провел пальцем по кожаному переплету, его взгляд оставался холодным, почти безразличным. Никаких слов благодарности, лишь едва заметное кивание. Было ясно, что этот жест был не проявлением признательности, а скорее демонстрацией силы и власти.

— Ну как, сынок? Наслаждаешься? Вижу, нашел себе симпатичную спутницу. Маленькая, хрупкая, оленьи глаза… как и я в молодости любил. Забавно, правда? Я любил наблюдать, как они плачут.

— Отец, она… — Никита хотел опровергнуть его.

— Просто советую тебе — получать удовольствие от их слез… в меру. Не увлекайся слишком сильно. Как я в своё время. Женятся на таких как Ольга, мать Кристины, которая будет достойна тебя, сможет поднять тебя. А эти…только для развлечения.

— Конечно- сухо ответил Никита, подавив желание развернуться и уйти, коротко поклонился и отступил. Он знал, что его отцу важно показать, что Никита всё еще находится под его контролем, подчиняется его негласным правилам игры. Этот короткий обмен жестами и взглядами стал ещё одним немым свидетельством сложных, и, порой, невыносимых отношений между отцом и сыном.

— Вот и хорошо. Не разочаровывай меня. — с довольной ухмылкой произнёс отец.

Эти мерзкие слова едва не вывели Никиту из себя. Он сдержался лишь чудом. Впервые Никита осознал, насколько ужасным человеком он был, прислушиваясь к отцу и ища в этом удовлетворение. Но показать отцу перемену в себе было бы слишком рискованно. Слабость и ненависть нельзя показывать. Поэтому он только сухо процедил «я пойду», прежде чем повернуться в поисках Жанны и её успокаивающих зелёных глаз.

Найдя её среди толпы, он, молча умоляя взглядом, прошёл мимо. В туалете, несмотря на данное себе обещание не приближаться к ней ближе, чем на метр, он всё же не сдержался. Горячие прикосновения его ладоней — она же выдержала, значит, прошлой ненависти уже нет. По крайней мере, он на это надеялся.

— Жанна… постой немного… пожалуйста. Прости, я обещал тебе- произнёс Никита, ещё сильнее прижимая к себе девушку. Его голос был тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Всё хорошо, Я рядом.

— Жанна… я… прости меня. За всё. За то, что я сделал. Я долго… очень долго не понимал, где грань между хорошим и плохим. Я думал… я думал, что она там, где я её проведу. Я не понимал, насколько люди хрупки. Я был… жестким. Я думал, что каждый должен пройти то же дно, что и я. Я ошибался. Глубоко ошибался.

Жанна молчала, прижавшись к нему. Она не могла подобрать слов. Да, он был болен. Не ужасен сам по себе, а «сделанным» ужасным. Она жалела его, но одновременно чувствовала себя запертой в бесконечном повторе одних и тех же мыслей. Правильно ли жалеть его? Сочувствовать, несмотря на непростительные поступки?

Она согласилась помочь Кириллу, чтобы доказать самой себе, что она всё ещё тот же человек, что последние события не сломали её. Она хотела излечиться с помощью Никиты, вернуться домой, почти такой же, как раньше. Но это оказалось сложнее, чем она думала. Мысли о прошлом, жалость к себе и к Никите, стали её новыми мучителями. Она чувствовала себя растерянной, словно попала в лабиринт, из которого не видела выхода. Её решение помочь Кириллу было не просто актом доброты, а попыткой найти свой собственный путь к исцелению, путь, который, казалось, был так же запутан и тернист, как и путь Никиты.

Их дело было сделано, необходимости оставаться дольше не было. Они покинули вечеринку задолго до того, как началась суматоха. Возвращение домой было тихим и спокойным, словно они возвращались не с шумного светского мероприятия, а из уютной прогулки по парку.

Жанна тихонько открыла дверь своей квартиры, скинула туфли и прошла на кухню. Никита вошел следом, немного неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Он нашел её у холодильника. Жанна достала контейнер с едой, приготовленной ещё утром, и начала есть прямо из него ложкой, даже не удосужившись подогреть.

— Жанна… — начал Никита, — Может, подогреем?

— Нет, — ответила она, не отрываясь от еды. — Была на одном из самых шикарных столов в городе, а есть не смогла ничего. Просто ничего не лезло в горло. А сейчас очень голодна.

— Я тоже только что почувствовал голод, — признался Никита, его голос звучал мягче, чем обычно. — Может, закажем еду?

Жанна задумалась на мгновение. Она решила, что хотя бы эти оставшиеся две недели будет относиться к нему нормально.

— Хорошо, — сказала она, отставляя контейнер. — Закажи мне большой бургер. С сочным мясом. Организм требует побольше жира.

Никита улыбнулся. Он почувствовал, как что-то меняется в их отношениях. Надежды на то, что Жанна останется с ним и после окончания этого месяца, неожиданно окрепли. Несмотря на всё, что было между ними, сейчас, в тишине её квартиры, окруженные запахом домашней еды, казалось, они достигли той самой гармонии, к которой он так долго стремился. Чувство спокойствия, впервые за долгое время, окутало его.

Но эта идиллия оказалась недолгой. Утро наступило с чувством тревоги. Никита проснулся в гостевой комнате Жанны — единственной гостевой комнате, ведь других гостей у неё не бывало. Жанна ещё спала. Он убедился в этом, тихонько приоткрыв дверь, и, стараясь не потревожить её сон, собрался и ушел.

Возвращение в свою квартиру было лишено прежнего спокойствия. Давящая тишина заставила его включить телевизор, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. В душ сходить не успел — новостная лента на экране приковала его внимание. На экране мелькнуло знакомое лицо — женщина, закатившая скандал на вечеринке, мать Кирилла. Заголовок новостей заставил его сердце остановиться: «Тело женщины, обнаружено неподалеку от больницы, смерть признана самоубийством… Прокуратура проверяет обстоятельства».

Потом появились звонки. Многочисленные звонки от отца. Никита не ответил ни на один. Он нашел номер Кирилла, и тут его охватили сомнения. Имел ли он право звонить ему? Утешать? Помощь ему точно понадобится — если не в качестве друга или брата, то уж точно в качестве адвоката, если Кирилл решит восстать против отца. Никита решил ехать к нему.

Когда Никита приехал к Кириллу, дома никого не было. Он остался сидеть в одиночестве в пустом холле, чувство тревоги нарастало, смешиваясь со страхом и внезапно нахлынувшей безнадёжностью. Спокойствие утра испарилось, оставив после себя пустоту и предчувствие надвигающейся бури.

Кирилл вернулся домой, весь разбитый, с тусклыми глазами, напоминающими о тяжёлых мыслях. Насте пришлось остаться так как у неё была смена, хоть и было трудно, боясь что он может с собой что-нибудь поделать. Но пришлось. На пороге своего дома он встретил Никиту.

— Пришёл поддержать, — грустно усмехнулся Никита, отвечая на вопросительный взгляд Кирилла, — Так сказал мне мой психолог.

Кирилл ничего не ответил, просто устало открыл дверь шире и кивнул Никите, приглашая войти. Эта сцена напомнила ему о частых приездах к Никите домой, когда он волновался о его состоянии. Теперь всё было наоборот. Грустно улыбаясь, Кирилл почувствовал легкую радость от того, что Никита возвращает себе утраченное чувство человечности.

Они вошли в мрачную квартиру Кирилла, куда порой заходило слишком много печали. Кирилл направился к мини бару, открыл его и принялся выбирать алкоголь. Никита не отставал и присоединился к нему, взяв бокал.

Сначала они пили в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Однако вскоре Никита всё же осмелился спросить:

— Как ты?

Кирилл сначала хотел ответить что-то банальное — «бывало и лучше», — но осекся. Ему показалось, что в этот момент нужно быть откровенным.

— Слушай, Никит… — начал он тихим и дрожащим голосом. — Когда мне исполнилось шестнадцать, я разыскал свою мать. Мне было интересно, почему она отказалась от меня. Я долго думал, ведь даже твоя больная мать заботилась о своём сыне до самой кончины.

Он сделал небольшой паузу, взял глоток из бокала, собираясь с мыслями.

— Мне очень жаль, что я издевался над тобой в молодости, называл психом. Тогда я не знал о своей матери, не знал… каково это — быть сыном психов. — Кирилл задумался, уставившись в пустоту. — Отец тоже псих, — добавил он с усталой улыбкой.

Никита кивнул, соглашаясь с его словами.

— Когда я узнал, что наш отец изнасиловал мою мать, я в начале испугался, но потом… возненавидел его. И дедушку, который знал всю правду и просто закрыл свою дочь в психушке. Я начал заботиться о своей матери, испытывая при этом чувство вины, ведь я родился в результате этих ужасных поступков.

Кирилл вздохнул глубоко, на его чёрных глазах стояли слёзы.

— Я очень старался помочь, начать новую жизнь, забыть прошлое, но всё это время не вслушивался в её желания. Анна хотела не новой жизни, а наказать Виктора Баженова. Она была храброй личностью, которую все считали сумасшедшей. В глубине души она верила, что сможет его наказать и помочь другим его жертвам раскрыться, открыться без страха.

Он умолк на мгновение, обдумывая свои слова.

— То, что случилось на мероприятии… это была её последняя попытка. А я ничего не сделал ради неё. Просто отвернулся.

Кирилл глотнул виски, горько усмехнувшись.

— Как же я жалел, что оставил её тогда. Если бы я тогда взял её за руки и нашёл в себе силы провести до больницы, возможно, я бы подарил ей поддержку, и она бы не ушла от нас.

Тишина окутала их, полная тяжести и боли. Тишина повисла между ними, тяжелая и густая, как дым. Кирилл допил свой виски, поставил стакан на стол и посмотрел на Никиту. В его глазах стояли слезы, но в них же читалась решимость.

— Никита, — начал он, голос его был хриплым, — я… я прошу твоей помощи. Мне нужно закончить то, что начала мама.

Никита кивнул, понимая, к чему он клонит.

— Я хочу, чтобы ты стал моим адвокатом, — продолжил Кирилл. — Я знаю, это… странно. Ты всегда был на другой стороне на судах, а теперь тебе придется встать на защиту обвинителя. Против нашего отца.

Никита тихо улыбнулся, горькой улыбкой.

— Я и сам об этом думал, — ответил он, — Мне нужна помощь, чтобы закончить это.

— Но как? — спросил Кирилл, лёгкое удивление сквозило в его голосе.

— Нам нужно собрать доказательства, — ответил Никита, — Я уверен, что жертв отца намного больше, чем мы можем себе представить. Но для начала, нам нужно официально начать расследование. Ты должен передать заявление и предсмертное письмо Анны в правоохранительные органы. Это будет нашей отправной точкой. Это даст им основание начать расследование.

Кирилл кивнул, решимость застыла в его взгляде.

— Хорошо, я сделаю это завтра же. Что дальше? Как мы будем собирать информацию, ведь всё настолько запутано.

Никита оперся на стол, его взгляд стал серьезным, сосредоточенным.

— Начнём с малого. С тех, кого ты знаешь, кто мог быть связан с отцом. Проверим старые дела, контакты, документы. Мы найдем тех, кто молчит из страха. Мы поможем им обрести голос.

Расследование поглотило их целиком. Жертв оказалось значительно больше, чем они могли себе представить. Смелость Анны, её заявление и начавшееся расследование словно прорвали плотину, дав многим женщинам шанс высказаться, обрести храбрость и оставить свои заявления. За две недели их число перевалило за двадцать. Шестьнадцать из них подтвердили официально свои встречи с Виктором Баженовым и предполагаемое изнасилование. Конечно, были и те, кто действовал из корыстных побуждений — ради денег, ради того, чтобы напугать прокурора или ради сомнительной славы. Но мотивы были не важны. Важны были действия. Они были благодарны каждому, кто нашел в себе силы восстать против их общего отца, против этого монстра, прятавшегося под маской уважаемого прокурора.

Работа полностью поглотила Кирилла и Никиту. Они забыли о еде, о сне, о времени суток. Их телефонные разговоры длились по несколько часов, а обмен сообщениями — до самого утра. Даже о Жанне и их договоре о взаимном уважении на оставшиеся две недели, отошли на второй план. Они словно жили в одном потоке, в едином стремлении разоблачить правду и дать голос тем, кто так долго молчал из страха. Их квартира стала центром хаоса — стопки документов, распечатки, записи телефонных разговоров — все это окружало их со всех сторон. Усталость, конечно, наваливалась, но их двигала мощная волна справедливости, желание дать отпор тому, кто так долго ускользал от ответственности, и память об Анне, чья смелость стала первым кирпичиком в возведении стены против тирании их отца.

Две недели пролетели для Жанны в череде сумбурных событий. Решение о заочном обучении созрело давно. Заявление, написанное «по семейным обстоятельствам», лежало готовое. После окончания условленного с Никитой срока она планировала вернуться домой, к семье, отдохнуть и перезагрузиться. Ей было почти приятно, что Никита был полностью поглощен расследованием. Он лишь изредка наведывался, чтобы поделиться новостями о ходе дела с Кириллом. Его воодушевление было заразительным. Работа над расследованием словно дала ему тот самый смысл жизни, который Жанна безуспешно искала для себя. Сессия была сдана, билеты куплены, а письмо, лежащее на тумбочке в гостевой комнате, говорило о тщательной подготовке к отъезду.

Дорога домой стала для Жанны дорогой в новую жизнь. Несмотря на позднюю осень, погода стояла удивительно солнечная, словно предвещая светлое будущее. Внутри автобуса, полного людей, ей стало необычайно легко на душе. Она наблюдала за окружающим миром, за спешащими пассажирами, за осенним пейзажем за окном, который вдруг предстал перед ней во всей своей красоте. Она увидела её, ту самую красоту осени, которая всегда оставалась незамеченной в череде её повседневных забот и тревог. Золотистые листья, пронзенные лучами солнца, казались ей маленькими солнышками, падающими на землю, словно частички радости и тепла. Серая обыденность, преследовавшая её последние месяцы, растворилась, сменившись светлыми и радостными ощущениями. Она почувствовала, как в её сердце возвращается надежда, как исчезает тяжёлый груз, накопившийся за последнее время. Этот путь домой, в окружении незнакомых людей, стал одновременно путём к себе, к новой, более светлой и осознанной жизни.

Неожиданное появление Жанны на пороге родного дома вызвало бурю радости и удивления. «Сюрприз!» — воскликнула она, широко улыбаясь, и в этот момент все её печали и тревоги, казалось, растворились в тёплом семейном объятии. Домашняя идиллия окутала её с головой. Она снова чувствовала себя маленькой девочкой, вернувшейся в свой уютный мир, в те времена до четырнадцати лет, когда ей пришлось покинуть родной дом ради учёбы в большом городе, где она встретила Кристину, робкую и стеснительную девушку. Жанна иногда скучала по бывшей подруге, сожалея о том, что не смогла до конца ей открыться, но решила оставить это всё в прошлом. Этот период был закрытой главой в её жизни.

Хотя Жанна, как и всегда, старалась казаться жизнерадостной, родители чувствовали, что в ней что-то изменилось. За внешней улыбкой скрывалась необычайная грусть. Она устроилась в материнской кондитерской — продавцом и баристой, купив для этого необходимые принадлежности. Жизнь вошла в свой собственный ритм — спокойный, тихий, наполненный легкой, едва ощутимой скукой.

Хоть и дни были наполнены теплом семейного очага, тихими вечерами за чашкой чая и непринужденными разговорами с родителями, чувствовалось что чего-то не хватает. Это же была та самая жизнь, о которой она так долго мечтала. Покой, который был далек от той суеты и напряжённости, которая окружала её в большом городе. Тишина и уют родного дома которые стали бы для неё лучшим лекарством от прошлых переживаний и разочарований. Несмотря на семейную идиллию, что-то всё ещё болело в груди Жанны, вызывая невыносимое жжение и ночные слёзы. Это была тоска по чему-то недосказанному, по незавершенности, по тому чувству глубокой связи, которое она так и не смогла найти. Это была пустота, оставленная незажившей раной, глубоким чувством утраты чего-то очень важного, что невозможно было назвать одним словом.

Мать видела слёзы Жанны, видела её скрытую боль, но не знала, как помочь. Она могла лишь тихо наблюдать за дочерью, шептать молитвы Богу, прося дать ей счастье, успокоить тревогу, и отогнать ту неизъяснимую боль, которая грызла сердце её дочери. Материнская любовь была единственной опорой, но даже она не могла заполнить ту пустоту, которая оставалась в душе Жанны. Эта пустота была глубокой тайной, которую Жанна сама ещё не могла разобрать и понять.

«Дорогой Никита,

Это письмо я пишу, уже собрав вещи и готовясь к отъезду. Возможно, ты подумаешь, что я сбежала. Но нет, помнишь наш уговор? Месяц. Я выполнила своё обещание, была рядом с тобой весь этот месяц. Ты тоже сдержал слово — посещал психолога. Я рада этому. Честно говоря, я была уверена, что кто-то из нас обязательно сломается до конца.

Очень хотелось бы попрощаться лично, поговорить с глазу на глаз. Но, учитывая твою загруженность и важность твоей работы, я решила, что это было бы слишком навязчиво. Ты сейчас делаешь невероятно важное дело, борешься за права женщин, за то, чтобы их голоса были услышаны. Странно, но до нашей встречи я никогда не задумывалась об этом. Оказывается, женщины действительно часто оказываются в хрупком и беззащитном положении. Наверное мне стоить тебя на этот раз и правда поблагодарить. Не вини себя за ошибки прошлого. Ты не виноват, тебя никто не учил, что значит «хорошо» и «плохо». Просто забудь. И меня тоже прости за все мои слова, за то, что я когда-то желала тебе смерти.

Жаль, что наши пути пересеклись именно так. Это просто жизнь. Просто так получилось.

Прощай.

Жанна.»

Пустая квартира. Несколько дней назад здесь царило тепло, уют, и царило чуть тревожное ожидание. Сейчас — лишь эхо прошедшего счастья, да письмо Жанны, словно последний лепесток опавшего цветка. Никита читал его, чувствуя, как в груди нарастает боль, хотелось закричать, разрыдаться, дать волю отчаянию. Но он сжал кулаки. Слабость сейчас недопустима. Сегодня суд. Сегодня ему предстоит выступить против отца, предстоит борьба, требующая всей его силы и концентрации. Ему так не хватало Жанны, её поддержки, её веры в него. Он хотел показать ей, что меняется, что никогда больше не причинит ей боли. Но она ушла. Он опоздал. И он понимал — она имела на это полное право. Право выбрать себя, свою жизнь, своё счастье. Она уже много сделала для него, проведя месяц рядом, поддерживая его, жертвуя собой. Он должен быть счастлив, что она наконец-то научилась любить себя, что нашла в себе силы выбрать свой собственный путь. Слёзы подступали к горлу, но Никита сдержал их, сделал глубокий вдох и вышел из квартиры, готовясь к борьбе.

Зал суда гудел от напряжения. Виктор Баженов, крупный, внушительный мужчина, сидел за столом защиты, лицо его было непроницаемо. Напротив, за столом обвинения, сидел Никита, адвокат, представитель не только потерпевших, но и множества других женщин, чьи истории перекликались с делом Баженова. Воздух был сгущен ожиданием.

Первая свидетельница, молодая женщина с потухшим взглядом, давала показания дрожащим голосом. Её слова, описывающие психологическое насилие и манипуляции со стороны Баженова, были тихими, сбивчивыми. Она то и дело опускала глаза, её руки сжимались в кулаки. Кирилл, сидящий рядом с Никитой, чувствовал её страх, видел, как она борется с желанием убежать. В зале повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь всхлипами женщины.

Следующая женщина, более смелая, но не менее запуганная, срывающимся голосом рассказала свою историю. Её рассказ был прерывист, местами невнятен, но ужас, сквозивший в нём, был очевиден. Никита задавал ей уточняющие вопросы, стараясь помочь ей собраться, стараясь смягчить напор. Прокурор, молодой человек с серьезным лицом, кивал в знак понимания.

Третья женщина не выдержала. Середина её показаний обернулась рыданиями и криками. Слова захлебывались в слезах, её тело сотрясалось от рыданий. В зале воцарилась напряженная тишина. Кирилл с трудом сдерживал собственные эмоции, Никита смотрел на неё с глубоким сочувствием, и даже прокурор, казалось, был тронут её отчаянием.

Адвокат Баженова, женщина с холодным, бесчувственным взглядом, наступала на свидетельниц, пытаясь дискредитировать их показания, жестко перебивая, задавая острые, провоцирующие вопросы. Её голос, спокойный и уверенный, резал слух, контрастируя с хрупкостью и уязвимостью женщин. Никита сжимал кулаки, чувствуя нарастающий гнев. Ему хотелось, чтобы и эта женщина однажды почувствовала ту боль, тот страх, тот ужас, который испытывали её клиентки. Он понимал, что не может дать волю эмоциям сейчас, но мысль об этом горела в нём, словно тлеющий уголёк.

Кирилл, наблюдая за происходящим, чувствовал глубокое сочувствие к женщинам, увидел ужас в их глазах, понял, через что они прошли. Он понял, что эта битва — не просто суд над одним человеком, это борьба за справедливость, за то, чтобы ни одна женщина больше не переживала подобного ужаса. Никита продолжал свою работу, задавая вопросы, стремясь восстановить справедливость. Но гнев против адвоката Баженова, ее цинизма и безразличия к чужой боли, продолжал тлеть в нем, заставляя готовиться к следующему раунду судебной битвы.

Судебный процесс над Виктором Баженовым стал громким событием, за которым следила вся страна. Прямая трансляция в эфире приковала внимание миллионов, в том числе и семьи Жанны. Увидеть двух братьев, Никиту и Кирилла, выступающих против собственного отца, прокурора, было шокирующе и одновременно захватывающе. Каждый раз, когда Никита отражал острые, циничные атаки адвоката Баженова, Жанна испытывала сложную смесь чувств: гордость, удивление, и даже некую радость. Всего два месяца назад, если бы кто-то сказал ей, что Никита станет защитником прав женщин, она бы рассмеялась, назвав это безумием. Сейчас же это казалось невероятным, даже ироничным: насильник, ставший защитником жертв другого, ещё более крупного насильника. Абсурдность ситуации граничила с юмором.

Но Жанна старалась больше не зацикливаться на прошлом. Она решила не считать Никиту больным, не копаться в его прошлых ошибках. Все имеют право на ошибку, на шанс измениться. Она осознавала, что Никита действительно меняется, и эта мысль давала ей надежду. Она радовалась за него, за Кирилла, за всех тех женщин, которые наконец-то нашли в нём поддержку и защиту. Всё приближалось к концу, к логическому завершению. Никита, она верила, выздоровеет. А она… она больше ничего не боялась, как в те беззаботные времена до всех потрясений. Спокойствие и уверенность вернулись в её жизнь, окрасив её в теплые тона. И пусть это чувство было хрупким, оно всё же было — предвестником настоящего счастья.

Машина Никиты въехала в гараж, оставляя позади шум дороги и городской суеты. Тишина дома обволакивала его, но лёгкое волнение не покидало. Он знал, что Кирилл уже ждёт. Ухмылка друга, предсказуемая и добрая, встретила его на пороге.

Кивок Никиты был ответом на вопрос, и в этот кивок вместилась целая история последних двух лет: тайные поездки в маленький городок, бесконечное любование Жанной, её счастливые моменты, блеск её глаз за работой, постепенное, но неумолимое нарастание его любви. Никита не смел вмешаться, боясь разрушить её хрупкое счастье. Теперь он знал наверняка — его чувства были настоящими, искренними, глубокими. Слишком поздно, да. Но он не смел не выдержать свои обещания: Не преследовать и не пытаться вернуть. Врач Агапов стал для Никиты не просто доктором, а другом, которому он мог доверить свои самые сокровенные мысли и переживания. Секреты, которые долгие годы терзали его душу, теперь свободно летели из его уст, обретая легкость и освобождение. А жизнь шла своим чередом. Кирилл и Настя построили крепкую семью. Так же как и Кристина с Артёмом, но пока без свадьбы. Они с Настей подружились, их сходство сыграло свою роль, и мир между ними настал. Кирилл не ошибся. Никита улыбнулся, чувствуя, как в его сердце появляется умиротворение.

Кирилл, облокотившись на косяк двери, наблюдал, как Никита снимает куртку. Ухмылка играла на его губах.

— Сколько ещё, будешь любоваться Жанной издалека? — спросил он, лёгкая издевка проскальзывала в голосе.

Никита улыбнулся, немного грустно.

— Не хочу портить её счастье, — тихо ответил он. — Слишком хрупкое оно.

Кирилл рассмеялся, звонкий и заразительный.

— Словечки доктора Агапова? — подколол он, пока Никита вешал куртку.

Никита улыбнулся, на этот раз по-настоящему тепло.

— Он стал мне семьёй, — признался он. — И я рад брать от него всё лучшее, даже привычки.

Кирилл на мгновение помолчал, чувство лёгкого ущемления кольнуло его. Он ожидал не просто принятия, а братства, более глубокой связи.

— Настя звала нас на ужин, — сказал он, меняя тему. — В субботу. Будут и Кристина с Артёмом.

Никита вопросительно вскинул бровь.

— Кристина? — переспросил он, удивлённо.

Кирилл покачал головой, вздохнув.

— Женщины, что с них взять, — пробормотал он. — Посплетничать захотелось. А мы, мол, мучаемся.

Хоть и отношения у них сначала были… неловкими, Артём первый к примирению пришёл. Кристина… Она оказалась довольно добродушной. Быстро отпустила все обиды. И то, как Кирилл над ней издевался, и угрозы Никиты, их счастью… как будто ничего и не было. С Жанной она, конечно, больше не общается.

Никита отмахнулся от мыслей о прошлом, радуясь тому, что наконец-то его семья, как и многие другие, находила своё счастье. Он проводил Кирилла, и после этого, как только закрыл за ним дверь, направился в душ, стремясь смыть с себя усталость очередного дня. Затем улёгся в постель, погружаясь в тишину. Завтра воскресенье, а значит, его ждёт поездка в городок, где живёт Жанна. Он снова выйдет в путь по утру, чтобы к обеду оказаться рядом с ней.

Дорога занимала целых двенадцать часов, но Никита даже не замечал трудностей. Каждый раз, когда он видел её, будто уходил в другой мир, ощущая, как его сердце наполняется светом. И хотя на следующей неделе ему предстоит поехать к ней всего один раз, так как в субботу его ждёт ужин с семьёй, в душе у него всегда оставалось теплое ожидание.

Однако иногда судьба играла с ним злые шутки. Бывало, он приходил в кафе и вместо Жанны сталкивался с её братом или матерью. Один раз, когда он пришёл, мама Жанны, добродушная на вид женщина, заметила его среди посетителей. Подозвав его к себе, она с улыбкой сказала, что он кого-то ей напоминает, после чего угостила домашней выпечкой и горячим чаем.

— Этот рецепт чая придумала моя дочь, — гордился её голос. — Она такая талантливая! Как тебе повезло попробовать этот чай!

Никита стеснялся и даже немного смущался, просто тихо слушая её. Ему было неловко, когда женщина, собираясь позвонить дочке, чтобы познакомить её с ним, задала вопрос о том, почему он не постарается пообщаться с ней. Он поспешил отнекиваться, ссылаясь на какие-то дела, и в этот момент она ещё раз вручила ему выпечку, заметив, что он выглядит уставшим.

— Вот, возьми немного молотого кофе, — добавила она, щедро отсыпая ему.

В этот момент на глазах Никиты появились слёзы, словно давно сдерживаемые чувства прорвались наружу. Никто не заботился о нём так, как могла бы позаботиться мать. Увидев его глаза, женщина удивилась и, не задумываясь, обняла его. Но Никита не смог ответить ей тем же, ощущая лишь крепкую неловкость. Он не мог позволить себе забыть о том, что сделал с её дочерью, и, считая себя недостойным её сопереживания, лишь тихо кивал, забирая с собой выпечку и кофе.

Воскресное утро встретило Никиту привычным волнением. В пять часов утра он уже был на ногах, собираясь в путь. Он действовал чётко, словно отработанный механизм: быстрый душ, лёгкий завтрак, проверка машины. В этот раз всё шло как по маслу: дорога была свободна, никаких пробок, погода благоприятствовала. Он даже успел выпить кофе в придорожной кафешке, наслаждаясь предвкушением встречи. К двенадцати часам дня Никита уже въезжал в городок, где жила Жанна. Кафе, где она работала, было легко найти — он знал каждый уголок этого уютного места.

Увидев через большие витрины Жанну, оживлённо общающуюся с посетительницами, ловко пробивающую на кассе выпечку и печенье, Никита остановился у входа. Сердце его забилось чаще. Она была так прекрасна: рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, лёгкий румянец на щеках, улыбка, озаряющая всё её лицо. Он просто стоял, любуясь ею, забыв обо всём на свете. В этот момент нежное прикосновение к его плечу вырвало его из оцепенения. Повернувшись, он увидел мать Жанны, которая выглядела слегка обеспокоенной и немного удивлённой.

— Ты что следишь за моей дочерью? — спросила она с укором.

Но, увидев растерянный и провинившийся взгляд Никиты, добавила уже помягче:

— Слушай, ты мне нравишься, ты привлекателен и учтив, а ещё кажешься вполне безобидным… Но моя дочь, она ненавидит мужчин, особенно тех, кто шпионят за ней. Не знаю, что с нею произошло в университете, но предполагаю, что кто-то разбил ей сердце, после этого она не подпускает к себе никого.

Никита уже собирался возвращаться домой, когда мать Жанны утянула его внутрь кондитерской:

— Ну уж нет, я тебя отпущу только после того как накормлю выпечкой и напою кофе, уж слишком болезненным ты выглядишь.

Никита, мягко отмахиваясь от настойчивых объяснений матери Жанны, невольно встретился взглядом с Жанной. В её глазах цвета свежей травы он увидел не только удивление, но и едва заметную, но всё же ощутимую тревогу. Она часто чувствовала его взгляд в толпе, но отмахивалась, убеждая себя, что это всего лишь плод воображения. Сегодня же, увидев его воочию, Жанна осознала: это не иллюзия. Слова матери, представившей его как постоянного клиента, лишь подлили масла в огонь, заставив Никиту замешкаться. Он быстро забрал пакет с выпечкой и кофе, спеша покинуть кондитерскую. Но, когда он уже немного отошёл, Жанна догнала его.

— Что ты здесь делаешь?! — выпалила она, голос её звучал резко, почти сердито.

Никита замялся, пытаясь подобрать слова оправдания, но Жанна перебила его, обняв его. Удивление застыло на его лице. Это внезапное изменение настроения застало его врасплох.

— Привет, — проговорил Никита, пытаясь справиться с волнением.

— Привет, — отозвалась Жанна. — Так это правда был ты? Я чувствовала, но убеждала себя, что просто вообразила всё.

— Да, прости. Я обещал себе не следовать за тобой, но не смог удержаться.

— Да, я… честно говоря, рада тебя видеть, но… надеюсь, что больше не будешь… шпионить за мной. Это странное чувство, когда ощущаешь на себе взгляд, но не знаешь, кто это.

— Хорошо, прости, — уже увереннее сказал Никита, заметив, что её гнев испарился. — Как дела?

— Всё хорошо. Прости, я… до сих пор не могу в это поверить… — сказала она. — То есть, да, что мы сейчас разговариваем так просто. Я даже обрадовалась, увидев тебя. А ты как? Всё ещё ходишь к психологу?

— Да, к доктору Агапову. Всё ещё, — ответил он. — Я теперь безопасен для общества.

— Рада за тебя, — сказала Жанна. — Ты выглядишь… лучше, чем в те времена. Кошмары и голоса… они исчезли?

— Нет, не полностью, — ответил Никита с лёгкой грустью в голосе. — Увы, со мной остался лишь мой голос. К сожалению, пока нет действенной методики, чтобы избавиться от них полностью.

— Поняла. Но я правда рада, что с тобой всё хорошо. Я после встречи с тобой стала задумываться о душевнобольных… — начала Жанна, — если честно, раньше считала, что это нечто редкое, почти выдумка. Но как оказалось…

— Да, спасибо, — перебил её Никита, заметив что та не может подобрать слов— спасибо, что стараешься понять и простить.

И Жанна обняла его, передавая свою поддержку и понимание.

Жанна, всё ещё сомневаясь, решила, что встреча с Кристиной перевешивает её тревоги. Никита, с нетерпением ожидая субботы, подъехал к дому Жанны и стал ждать. Но вместо того, чтобы выйти к машине, Жанна постучалась в окно с водительской стороны. Когда Никита опустил стекло, она прошептала, смущаясь:

— Привет… Мои родители… они хотят с тобой познакомиться. Прости, они просто волнуются… Можешь, пожалуйста, зайти?

— Да, конечно, — ответил Никита, его голос тоже звучал неуверенно. Социальное взаимодействие всё ещё давалось ему с трудом.

Жанна, видя его волнение, взяла его за руку и повела в дом.

Внутри царила напряжённая атмосфера. Мать Жанны, как всегда, излучала доброту, но отец… отец был суров, его взгляд был проницательным и немного враждебным. Жанна заметно нервничала, опасаясь, что Никита, учитывая его прошлое, может потерять самоконтроль.

— Здравствуйте, — тихо произнёс Никита, чувствуя, как напряглись его плечи.

— Здравствуй, — ответил отец Жанны низким, немного резким голосом. — Проходи, садись.

Пока Жанна заваривала чай, отец Жанны, пристально глядя на Никиту, наконец, заговорил:

— Итак, молодой человек, — начал он, — какие у вас намерения по отношению к моей дочери?

Жанна покраснела, её глаза расширились от волнения. Она боялась, что встреча обернётся катастрофой.

Мать Жанны, пытаясь смягчить обстановку, положила руку на плечо мужа:

— Спокойнее, дорогой, — прошептала она, — не пугай Никиту.

— Взрослый мужчина, чего ему пугаться?! — отрезал отец, всё ещё сомневаясь. Мать мягче продолжила:

— Я понимаю, он… другой. Он робок, ему трудно открываться людям. Но это не значит, что он плохой человек. Просто не дави на него слишком сильно…

— Я просто за нашу дочь волнуюсь, — сказал отец, обращаясь уже к Никите. — Слушай, у меня нет желания тебя обидеть, но… я не хочу, чтобы ты обидел и нашу дочь. Ей и так непросто в последнее время.

— Я… — начал Никита, поражённый прямотой вопроса. — Я очень люблю вашу дочь, Жанну. Я действительно хочу заботиться о ней, делать её счастливой.

Его слова повисли в воздухе. Отец Жанны молчал, внимательно изучая Никиту.

— Любовь… — протянул он, наконец. — Это сильное слово. Ты уверен в своих чувствах?

Никита, с волнением глядя на покрасневшую Жанну, ответил:

— Да, — твердо сказал он. — Я уверен.

Его взгляд, полный искренности и нежности, обращённый к Жанне, окончательно развеял сомнения отца. Несмотря на неуверенность и робость Никиты, он увидел в нём искренность. Впервые за два года Жанна начала общаться с парнем, а отец, видя её счастье, решил принять её выбор.

В машине царила напряженная тишина, давящая, как тяжелый плед. Жанна решила вести себя с Никитой как с обычным человеком, но прощение за прошлые поступки ещё не пришло. Её жизнь изменилась после его действий, она стала похожа на него, замкнувшись в себе, избегая общения, особенно с мужчинами.

Украдкой наблюдая за спокойным Никитой за рулём, Жанна вдруг разозлилась.

— Зачем ты такое сказал моему отцу? — спросила она, голос её звучал резко.

— Потому что это правда, — ответил Никита, — я люблю тебя.

— Что ты знаешь обо мне, чтобы говорить такое? — спросила Жанна, её голос дрожал от возмущения. — Какое ты имеешь право?

Никита задумался, и неожиданно начал перечислять, словно читая стихи:

— Ты любишь зелёный цитрусовый чай, но в магазинах твоих любимых с апельсиновой кожурой нет, поэтому ты сама засушиваешь цедру и добавляешь в заварку. Ты говорила об этом, когда я пришёл к тебе с котёнком.

Жанна молчала, поражённая его памятью.

— Ты не любишь горечь кофе, но тебе нравится его запах, — продолжил Никита. — Поэтому ты часто готовила его в квартире Кристины. Это напоминало тебе о доме, о кондитерской твоей матери?

Жанна нахмурилась. Она никогда не говорила об этом.

— Я сам догадался, — пояснил Никита, заметив её непонимание. — Сначала я удивлялся, почему ты готовишь и пьёшь кофе, если ненавидишь его вкус, но побывав в вашей кофейне, всё стало ясно. Ты увлекаешься сплетнями о голливудских знаменитостях, поэтому и поступила на факультет журналистики. И, конечно же, ты любишь животных.

— Да, всё это правда, — признала она, — но этого недостаточно. Ты хотя бы знаешь, сколько мне лет? Когда у меня день рождения?

Никита растерялся. Он почему-то никогда не интересовался такими мелочами. Он был уверен, что ей 24, как и Кристине, ведь они учились вместе. Он знал о её доброте, искренности, о её стремлении к справедливости, но всё это лежало на поверхности.

— Мне двадцать пять, — сказала Жанна. — Я на год старше Кристины. День рождения в октябре, 22 числа.

Внезапно Никита вспомнил, как два года назад, в октябре, в день её рождения, он поймал её больную на автобусной остановке. Воспоминания нахлынули, причиняя боль. Он остановил машину у обочины, схватился за голову.

Жанна, увидев его состояние, тут же пожалела о своих словах. Взяв его за руку, она спросила:

— Никита, с тобой всё в порядке?

Её голос затерялся среди других голосов, которые повторяли, насколько он ужасен, что он сломал жизнь 23-летней Жанне, когда ей особенно трудно, в период, когда молодые люди полны иллюзий, а потом сталкиваются с жестокой реальностью, а он… он сломал ей жизнь раньше времени.

Голоса нарастали, подобно волнам цунами, накрывая Никиту с головой. Они были холодными, безжалостными, каждый словно ледяная игла, вонзающаяся в его сознание. "Ужасен… ужасен… изнасиловал… сломал жизнь…" — ревело эхо в его голове, превращаясь в оглушительный, монотонный гул.

Схватив руки Жанны с неожиданной силой, Никита заставил её вскрикнуть от боли. Он тут же отпустил её, глаза его наполнились слезами.

— Прости, прости, — повторял он снова и снова, голос его был сдавленным, полным раскаяния.

Жанна, видя его отчаяние, обняла его, стараясь успокоить.

— Я не могу… прости, — сказала она, голос её дрожал. — Я больше не виню тебя в произошедшем. Виню только жизнь… просто так получилось. Это всё, что я повторяю, чтобы оправдать тебя. Но… простить я не могу. Я изменилась. Раньше мне казалось, что я сильная, что со мной такого никогда не случится… почему-то я была уверена, что такое происходит только с женщинами, жаждущими известности, особенно в Голливуде, — добавила она с горькой усмешкой. — Но случившееся показало мне, что это может произойти с каждым, и в любой момент, независимо от статуса или образа жизни. После этого я начала бояться людей, особенно мужчин. Я стала задумываться: а точно ли он безобиден? И каждое их движение, каждое слово… пугает меня.

— Ничто в мире не искупит мою вину, — прошептал Никита, голос его был полон боли. — Если тебе неудобно со мной в одной машине… я могу отвезти тебя домой. Или заказать такси, если ты всё ещё хочешь в гости к Насте и увидится с Кристиной.

Жанна посмотрела на него, её взгляд был спокойным, даже… смиренным.

— Всё в порядке, — сказала она тихо. — Как не странно, я тебя не боюсь. Наверное, потому что я знакома с твоими демонами, знаю, каким ты можешь быть в худшем своём обличии. А других боюсь, потому что они мне незнакомы. Хотя… я и верю, что люди разные.

— Спасибо, — прошептал Никита, — прости…

— Ничего, — перебила его Жанна. — Наверное, нам нужно прекратить извиняться друг перед другом. Давай начнём сначала. Попробуем забыть прошлое. Я постараюсь тебя простить.

Они ехали молча, но эта тишина была совершенно иной, чем та, что царила в машине раньше. Теперь это было спокойствие, умиротворение. Они доехали до дома Кирилла. Это был двухэтажный коттедж, окружённый ухоженным газоном и яркими клумбами. Большие окна от пола до потолка пропускали много света, создавая ощущение простора и уюта. Перед домом стоял аккуратный гараж, где виднелся новенький внедорожник. Когда Жанна вышла из машины, на крыльце их уже ждали Кирилл, Настя, Кристина и Артём. Они стояли ошеломлённые, словно застывшие статуи. Настя первая опомнилась, широко улыбнувшись и бросившись Жанне на шею. Кирилл, единственный, кто был в курсе тайных поездок Никиты в другой город, испытывал сложные чувства. Радость от воссоединения друзей смешивалась с легким смущением и чувством вины. Он тихо наблюдал за Жанной, его взгляд был полон теплоты и некой скрытой тревоги.

Кристина, замерла на мгновение, её взгляд скользнул с Жанны на Никиту и обратно. Она выглядела немного растерянной, словно не ожидала увидеть их вместе.

— Жанна! — наконец, выдохнула Кристина, её голос был полон искренней радости и лёгкого удивления. Она подошла к Жанне, их объятия были нежными и долгими, наполненными невысказанными словами и пережитыми трудностями.

— Я так рада тебя видеть, — прошептала Кристина, отстранившись. — Я так скучали!

— И я, — ответила Жанна, её голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Прости что тогда…

— Забудь, — сказала Кристина, её глаза блестели. — Главное, что ты здесь.

— Я так рада, что вы все вместе, — добавила она. Несмотря на всё, в её глазах читалась искренняя радость от воссоединения друзей, и, возможно, ещё сомнение по отношению к Никите.

В этот момент Кирилл подошёл к ним, на его лице была теплая улыбка, но в глазах виднелась сдержанная тревога.

— Рад, что всё наконец-то наладилось, — сказал он, кладя руку на плечо Жанны. — Проходите, не будем стоять на улице.

Несколько мгновений все стояли, наслаждаясь воссоединением, прежде чем войти в дом.

Вечер в доме Кирилла был полон света, тепла и тихого счастья. За большим столом, накрытым белым скатертью, собрались близкие друзья. Атмосфера была наполнена умиротворением, легким смехом и приятным гулом разговоров. Не было и тени прежней напряженности, только спокойствие и гармония, словно все негативные воспоминания остались далеко позади.

За ужином, пока все делились новостями, Настя, с блеском в глазах, объявила о своей беременности. Воздух сразу наполнился радостными восклицаниями и поздравлениями. Кирилл, держа жену за руку, лучился счастьем. Его радость была искренней и заразительной.

Кристина и Жанна вели спокойную беседу, их разговор теперь был лёгким и естественным. Между ними не осталось и следа прежней неловкости. Они с легкостью делились планами на будущее, смеялись над вспомнившимися смешными историями.

Никита сидел рядом с Жанной, их руки случайно коснулись под столом. Они посмотрели друг на друга, их взгляды теперь были наполнены глубокой привязанностью, и спокойствием, пониманием и доверием, обретенным после долгих испытаний.

Вечер пролетел незаметно. Каждый из присутствующих чувствовал глубокое удовлетворение. Они прошли через многое, преодолели боль и трудности, но в итоге нашли счастье и гармонию. Это было истинное воссоединение не только друзей, но и душ, освобожденных от бремени прошлого. За ужином была не только вкусная еда и приятные разговоры, но и ощущение полноты жизни, чувство завершенности, предвкушение светлого будущего. Это был конец одной главы и начало совершенно новой, наполненной любовью, дружбой и счастьем.

Больше книг на сайте — Knigoed.net