Пробило два звонка.

Отъезжавшие торопливо прощались с провожавшими и входили в вагоны. Там, в открытые окна, они обменивались отрывочными фразами. Теплый майский вечер видимо действовал на петербуржцев: на их лицах не было обычного выражения скуки. По временам около вагонов первого и второго классов раздавался сдержанный, «приличный» смех и слышались веселые восклицания.

В эту минуту из дверей вокзала на залитую электрическим светом платформу выбежали два запоздавшие пассажира: дама и мужчина.

— Вагон прямого сообщения до Севастополя? Первый класс? — торопливо спрашивал мягким тенором красивый господин лет за тридцать, с заседевшими кудрями, выбивавшимися из-под круглой пуховой шляпы с короткими полями.

— Пожалуйте вперед.

Его спутница, небольшого роста, щегольски одетая брюнетка, казавшаяся под вуалью очень хорошенькой и молодой, почти бежала к вагону, видимо раздраженная, и на ходу кидала своему спутнику:

— Я вам говорила… Я вам говорила…

— Но ведь мы не опоздали! — мягко отвечал красивый господин.

— Могли опоздать! — раздраженно заметила она, подбегая к вагону.

— Могли, но, как видите, не опоздали! — повторил он, улыбаясь и лицом и глазами, и помог своей даме войти в вагон.

Кто-то из стоявших у вагона мужчин заметил молодому генералу:

— Это Оверин.

— Кто такой Оверин? — спросил генерал.

— Известный писатель.

— А дама с ним?

— Меньковская, жена присяжного поверенного.

— Недурна бабенка…

— И даже очень…

Кондуктор посадил пассажирку в дамское отделение, а спутник ее вошел в купе первого класса, рядом. Он облегченно вздохнул, увидав в купе только одного пассажира, пожилого, маленького господина с выбритым лицом, в шелковой дорожной шапочке на голове, и сел на противоположном диване.

При появлении пассажира, пожилой маленький господин тотчас же принял строгий вид, словно бы предупреждающий, чтобы с ним не вздумали разговаривать. Он искоса окинул беглым взглядом своих маленьких острых глаз и пассажира, и его чемоданчик, и иностранного вида чехол, в котором были и зонтик, и палка, и аккуратно свернутый плед, и, плотнее усевшись в угол, закрыл глаза и притворился спящим, мысленно порешив, что его спутник не то адвокат, не то художник, не то писатель.

«Нынче все в первый класс лезут!» — подумал выбритый господин.

В свою очередь и Оверин посмотрел на своего спутника тем недоброжелательным взором, каким обыкновенно люди, как и собаки, встречают незнакомых при первой встрече. Он почти не сомневался, что перед ним «чинуша» и никак не меньше вице-директора департамента, а то, пожалуй, и сам директор. Верно, едет в Крым провести весну. Пересидел, видно. Ишь, желтый какой!

И вдруг, словно вспомнив что-то, Оверин вскочил и, выйдя из купе, постучался в дамское отделение.

Его спутница показалась в дверях в капоте, мягкая ткань которого обрисовывала красивые формы пышного бюста, и в красной шелковой матросской шапочке. Эта красная шапочка необыкновенно шла к ней и моложавила ее лицо, умное, хорошенькое и раздраженное, с небольшим слегка вздернутым носом, тонкими губами и большими темными, «глубокими» глазами, опушенными длинными ресницами. Темно-каштановые волосы, гладко причесанные назад, вились на лбу кудерьками. При слабом освещении коридора ей казалось не более двадцати пяти, хотя в действительности было за тридцать.

— Что вам? — спросила она недовольным тоном.

При виде своей спутницы, такой соблазнительно-хорошенькой, Оверин приласкал ее ласковым взглядом и тихо и нежно спросил ее:

— А вы все еще сердитесь, Варвара Алексеевна?

— Еще бы не сердиться! — отвечала она, поправляя прядки волос маленькою выхоленною рукой с кольцами на безыменном пальце и на мизинце.

— За что же?

— За все! — гневно отвечала она.

Оверин пожал плечами, словно бы не понимая, за что можно на него сердиться, и спросил:

— Хорошо ли вы устроились?

— Благодарю вас… Скверно.

— Разве тесно?

— Еще бы.

— Я, право, не виноват. В этих поездах нет спальных отделений.

— Вы, ведь, всегда во всем правы, конечно.

— Как и вы, Варвара Алексеевна. Ну, не стану раздражать вас, своим присутствием. Спокойной ночи.

Варвара Алексеевна видимо ждала, что Оверин, как бывало обыкновенно, станет просить прощения. Но он не просил и собирался уйти. Тогда молодая женщина значительно и строго шепнула:

— В Москве мы с вами серьезно поговорим.

— О чем?

— Узнаете.

— К вашим услугам.

— Я поняла теперь вас, по-ня-ла… На словах вы… вернейший и преданный раб, а на деле такой же эгоист, как и все мужчины… Я перестала верить вам… Вы сегодня опять налгали мне! — говорила она шепотом.

Ее красивые глаза словно позеленели и сделались злыми. Тонкие алые губы вздрагивали. Прелестная маленькая ручка нервно щипала бахромку рюша у воротника капота, не закрывавшего красивой шеи. Она была хороша в гневе.

Оверин вспыхнул.

— А я, извините, вас не понимаю!

— Удивительно! — усмехнулась Варвара Алексеевна. — Известный психолог… С одного взгляда читает в сердцах и не может понять самой обыкновенной женщины.

— Каюсь, не понимаю. И я вам не лгал.

— Не лгали? — чуть слышно прошептала Варвара Алексеевна и посмотрела в упор на Оверина.

Глаза Оверина вдруг сделались застланными.

— Посмотрите лучше в зеркало на свои глаза.

С этими словами она ушла в свое отделение. В ее глазах блестели слезы.

Оверин стоял несколько мгновений несколько удивленный. «В чем он попался опять?» Наконец, он пожал плечами с решительным видом человека, готового ко всему, и пошел в свое купе.

Поезд двинулся.

Оверин, почти не спавший прошлую ночь, проведенную им на островах, надел туфли, дорожную шапку и, вынув подушку, расположился спать, но сон не шел. Вместо сна в голову Оверина лезли думы о «Вавочке», об их отношениях, о своем положении.

Положение не из особенно приятных и избавиться от него, хотя бы на время, не так-то легко, как ему казалось несколько дней тому назад, когда он пришел к Варваре Алексеевне и с обычным своим чарующим добродушием объявил ей, что устал от работы и едет на месяц — другой отдохнуть в Крым.

— Там так хорош май! — прибавил он. — И там я окончу свою большую статью.

Варвара Алексеевна отлично знала Оверина и понимала, что отпустить его от себя на два месяца значит наверняка потерять его. И здесь надо было зорко следить за ним, питать его непомерное самолюбие и говорить исключительно о нем и об его произведениях, которые он читал ей, требуя ее мнения. И она умела и хвалить, и бранить его статьи, действительно талантливые, хотя часто небрежно написанные, с тою тонкою лестью умной женщины, которая так нравится мужчинам. Вдобавок, и замечания Варвары Алексеевны всегда бывали метки и обличали наблюдательного, тонко чувствующего человека.

Она испытующе взглянула на Оверина и спросила:

— Ты раньше о поездке не думал, Дима? Эта мысль внезапно пришла тебе в голову?

Оверин, с тех пор как прошел острый период влюбленности, так же хорошо изучил Варвару Алексеевну, как и она его, если еще не лучше, и умел угадывать малейшие оттенки ее голоса, значение каждого взгляда, каждого жеста. И он сразу понял, что под равнодушным тоном этого вопроса кроется ревнивое подозрение о поездке с какой-нибудь другою женщиной. Не даром жизнь Оверина была полна таких приключений, о которых сам же он, на свое несчастье, с подкупающею искренностью рассказывал Варваре Алексеевне после первой же встречи.

Так как ничего подобного не предполагалось, то симпатичные, ласковые серые глаза Оверина были ясны, как у годовалого ребенка, а голос его дышал самой искренностью, когда он ответил:

— Третьего дня, Вавочка, пришел доктор Валькевич и посоветовал мне отдохнуть… Нервы, говорит, плохи… Надо их поправить… Советовал этак месяц-другой полное уединение! — прибавил он, лаская Вавочку глазами, и в то же время думал не без тревоги: отпустит ли она его, или нет?

При всей своей доброте и чарующей искренности Оверин был лукав.

— Эта мысль превосходная… Тебе, Дима, надо отдохнуть, а то ты вертишься здесь в постоянной сутолоке. И не можешь сосредоточиться, чтобы работать… А там ты напишешь прелестную статью… Тема ее бесподобная… Надобно только хорошо ее обработать…

По обыкновению, Оверин возбудился и, увлеченный, стал говорить о новых подробностях, которые пришли ему в последнее время в голову. Говорил он хорошо: образно, метко, рисуя, так сказать, тонкими штрихами план статьи. И Варвара Алексеевна вся впилась в его загоревшиеся глаза и слушала его как бога. И когда «бог» окончил, она вскочила с кресла, поцеловала его крепко, крепко и восторженно воскликнула:

— Какой же ты талант, Дима!.. Огромный талант! И знаешь ли что?

— Что, Вавочка? — спросил он, весь вспыхивая от этой, казалось, невольно вырвавшейся похвалы.

— Я поеду с тобой… Не бойся, я мешать не буду… И мы не станем ссориться, как ссорились в последнее время. Я буду переписывать твою статью…

«Однако, ловко!» — подумал Оверин и даже улыбнулся при мысли, что Вавочка обошла его так «ловко», и нашел, что отлично вместе ехать и вместе работать.

Отговаривать, конечно, было невозможно, да и мягкая натура Оверина неспособна была обидеть женщину непосредственным резким объяснением. Он предпочитал и умел прерывать связи как-то нежно, мило, благородно и даже поэтично, уверяя в неизменной дружбе.

Вдобавок Оверин никем в то время сильно не увлекался, и хорошенькая Вавочка нравилась ему. И ему казалось, что те обостренные отношения, которые отравляли им обоим жизнь в последнее время, и служили для Оверина главным поводом отдохнуть одному, исчезнуть в путешествии, и особенно на новом месте, под чудным небом Крыма, где-нибудь на берегу моря, в укромном домике, где он будет писать… Там, наверное, сцен не будет.

А между тем первый день путешествия, и уже началось…

«В чем я солгал ей… Не узнала ли она, что я ухаживал два дня за одною барыней. Но, ведь, это пустяки!»

Вот уже год, как сошлись Оверин и Варвара Алексеевна.

С первой же встречи ее очаровал этот талантливый писатель, с шапкой заседевших кудрей, живой, увлекающийся, добродушный и необыкновенно мягкий, с прелестными кроткими серыми глазами и быстро воспламеняющимся темпераментом, напоминающим южанина, горячий спорщик и фантазер, исповедующий самые крайние убеждения после того, как в молодости исповедал совершенно противоположные, наивно самолюбивый и бесшабашный, готовый в минуты порыва на всякое сумасбродство, и в то же время, когда надо, очень практичный и осторожный, славный товарищ и добрый человек, имевший мужество высказывать иногда нелепости и не обижаться, если над ним за это смеялись.

Такого интересного и симпатичного человека она не встречала, и в первую же встречу на одном из жур-фиксов Варвара Алексеевна проболтала целый вечер с Овериным, наговорила ему много комплиментов по поводу его произведений и просила бывать у нее.

Оверин влюбился, как он выражался, с разбега. Эта хорошенькая пикантная женщина, умная и живая, которая так тонко ценила его талант и понимала его самого, казалось, воплощала в себе его идеал, и он думал, что полюбил ее навсегда и только с ней найдет настоящее счастье. По обыкновению увлекающихся сангвиников, он в первое время был ослеплен и оделял Варвару Алексеевну всеми совершенствами, какие только могло придумать его пылкое воображение. Он стал за ней ухаживать с почтительной нежностью по уши влюбленного рыцаря, готового, в крайнем случае, умереть за свою даму. Но смерти не предвиделось. Напротив, впереди предстояло жить и наслаждаться.

Очарованная Овериным с первой же встречи, Варвара Алексеевна сама влюбилась, как институтка. Муж ей показался каким-то прозаичным, циничным толстяком, оставляющим жену, ради карт, по целым вечерам одну. И никогда никаких разговоров. Только разные сплетни, насмешки и остроты, не всегда удачные. И разве это любовь? Она для него один из элементов домашнего комфорта — вот и все. Какая гадость!

И молодая женщина без протеста, без борьбы отдавалась той поздней могучей страсти, которая нередко охватывает женщин за тридцать лет и делает их молодыми и необыкновенно красивыми. Она вдруг похорошела, стала нервна, находила все более и более недостатков в муже и стала запираться на ночь в своей спальне.

После месяца разговоров о любви, чтения начатых произведений Оверина и невинного флирта, ограничивавшегося целованием красивых рук Варвары Алексеевны, они были близки, и оба, казалось, трепетали от счастья.

Порывистая, страстная, гнушавшаяся обмана и бессердечная, какими бывают влюбленные жены в отношении к нелюбимым мужьям, Варвара Алексеевна в одно прекрасное утро категорически и властно, точно ожидая протеста, объявила мужу, что она любит Оверина, отдалась ему и оставаться на квартире у мужа не может. Она будет жить отдельно.

Никакого однако протеста не последовало.

Павел Иванович Меньковский, талантливый петербургский адвокат, толстый, порядочно обрюзгший пожилой человек, когда-то очень красивый, добрый малый, сибарит и немного циник, привык к своей Вавочке и по своему любил ее. Он ценил в ней красивую женщину и умную жену, которая не особенно донимала его сценами ревности и сквозь пальцы смотрела на его увлечения на стороне и на его отсутствие по вечерам. Она была удобная жена — не особенно притязательная к проявлениям горячей любви и не накладная для кармана. У нее было свое небольшое состояние, и на свои костюмы она не брала от мужа денег.

Несмотря на неожиданность заявления жены, Павел Иванович не обнаружил ни малейшего удивления, давно уже догадываясь, что Вавочка увлечена Овериным, и вообще отнесся к этому признанию с истинно-джентльменскою сдержанностью.

Тщательно скрывая чувство обиды, он мягко ответил, что согласен на все, что желает Вава.

И с шутливым цинизмом прибавил:

— Когда мужу под пятьдесят, он надоедает. Это в порядке вещей. Оверину тридцать пять… Он красив и имеет репутацию обольстителя.

— Не говори гадостей… У нас с Овериным родственные души.

— Ну, конечно, родственные… Но только помни одно, Вавочка: когда ваши души перестанут быть родственными, и Оверин бросит тебя, твое место здесь никем не будет занято. Возвращайся.

Молодая женщина не ожидала такого великодушия. Она взглянула на это ожиревшее, потасканное лицо и под шутливою маской почувствовала скрываемую скорбь.

И ей сделалось стыдно, что она так безжалостно оборвала с человеком, с которым прожила более десяти лет.

— Ты прости, что я тебя оставляю… Но я не могу… Не могу… Я люблю так, как никогда не любила! — говорила она.

— За что прощать? Чувство свободно… Я тебя вполне понимаю! — промолвил Павел Иванович и, поднявшись с кресла, почтительно поцеловал женину руку.

«К чему бесноваться? К чему выходить из себя? — философски размышлял Павел Иванович, избегавший всяких беспокойств и тревог. — Ведь все равно влюбленную бабу не остановишь. Она пойдет на рожон. У Вавы критический возраст, а я… плохой муж!» — мысленно проговорил Меньковский и уехал в суд…

Через несколько дней после этого объяснения Варвара Алексеевна переехала в небольшую квартиру и сделала из нее уютное гнездышко. Павлу Ивановичу было разрешено раз в неделю приезжать к ней обедать, — уж очень он на этом настаивал, — и у Варвары Алексеевны не хватило духа отказать ему в этом.

Муж и жена расстались приятелями.

И Оверин разошелся с одной вдовушкой, которая успела ему надоесть после месячного короткого знакомства так же скоро, как надоедали ему и прежние привязанности. Перед блестящей Вавочкой простоватая вдовушка показалась вульгарной, и Оверин, прежде чем объявить ей о немедленном выдуманном отъезде из Петербурга, просидел у нее вечер и говорил ласковые слова. Ему жаль было огорчить эту маленькую, пухлую, простоватую акушерку, которая гордилась любовью писателя, благоговела перед ним и давала к чаю такое прелестное варенье, что Оверин съедал его по два блюдечка, — и он в этот вечер особенно нежна старался успокоить ее, обещая никогда не забывать этих «чудных глаз», причем обещал писать ей и легкомысленно просил, чтоб и она писала, адресуя письма в редакцию. Оттуда перешлют!

Счастливый и польщенный, что ради него Варвара Алексеевна оставила мужа, Оверин молился на свою «мадонну». Каких только совершенств не находил он в ней! Каких только клятв не расточал он! Каких только стихов он не подносил ей!

Первые шесть месяцев были каким-то безумным сплошным праздником для них. Они почти не разлучались. Оверин забросил работу, забыл всех знакомых и с утра приезжал к Вавочке с букетом цветов. Он имел состояние и безумно тратил деньги, чтобы доставить удовольствие любимой женщине. Завтраки, обеды и ужины в лучших ресторанах, театры, концерты, коляски, тройки, цветы.

И все это их тешило.

Прошли эти месяцы и Оверин стал охладевать. Безумная чувственная страсть притупилась, а вместе с нею проходила и любовь. Оставались только привычка, чувство благодарности за ее любовь и неприятное сознание нравственного обязательства. Как водится, вместе с охлаждением, к Оверину вернулась способность наблюдения: он стал замечать в Вавочке те недостатки, которых, ослепленный, прежде не замечал. Красота «мадонны» теперь казалась несовершенной: и веерки на висках, и морщинки на лбу, и слегка подведенные глаза, и подкрашенные брови теперь обратили на себя внимание Оверина. И все прежние совершенства оказывались преувеличенными. Вавочка теперь представлялась Оверину властолюбивой, хитрой и чересчур ревнивой женщиной, пытавшейся забрать любимого человека в руки.

Она требовала, чтоб Оверин всецело принадлежал ей и нигде не бывал без нее и нередко говорила о жертве, какую она для него принесла, и эта «жертва» смущала Оверина. Неблагодарный, он частенько теперь думал, что было бы лучше, если бы Вавочка не приносила жертвы и не бросала мужа. Тогда куда легче было бы увильнуть, а теперь?..

Это, впрочем, не мешало Оверину позволять себе маленькие увлечения и коротенькие романы, хранимые в тайне от Вавочки, но Вавочка имела способности сыщика и ловила, случалось, Оверина на первой главе, обрывая своим вмешательством продолжение дальнейших глав.

— Дима! Опять?

Но Дима, разумеется, не будь дурак, с необычайною смелостью отрицал факты и, стараясь выпутаться из сетей, давал самые невероятные объяснения на счет писем и телеграмм, попадавших какими-то судьбами в руки Варвары Алексеевны.

Но глаза его выдавали. Они как-то растерянно, по-детски смотрели на Вавочку, точно просили оставить в стороне щекотливый вопрос и сам он имел вид влопавшегося школьника, втирающего очки учителю.

И ему «попадало».

После: «Дима… Опять?» — следовала хорошая порция негодования и упреков и нередко истерических припадков.

Надо отдать справедливость Оверину. Он был чувствителен к женским слезам и умел как-то скоро и ловко успокаивать истерики. Он клялся, что любит только одну Вавочку, и так горячо и страстно целовал Вавочку, что та скоро приходила в себя и, с радостными слезами, вся закрасневшаяся и счастливая, прощала Диму и будто верила его невинности, хотя в душе и была убеждена, что он лгал, отрицая свою вину.

В последнее время сцены сделались чаще и отравляли жизнь. Оверину приходилось несосветимо врать, уверяя Вавочку, что он ни в чем перед нею не виноват. Он стал реже ходить, объясняя, что занят работою, но о разрыве не смел и думать.

Имел ли он право бросить женщину, которая многое принесла в жертву ради любви к нему? И, наконец, несмотря на недостатки Вавочки, он все-таки привязан к ней.

Тихое покачивание вагона успокоило нервы Оверина.

«В чем, однако, я попался… Интересно узнать!»

Оверин мысленно произнес эти слова и, стараясь вспомнить, в чем он попался, что Вавочка вдруг рассердилась, заснул, так и не вспомнив своей вины.

Не вспомнил он ее и проснувшись в Химках, и когда поезд пришел в Москву. По недовольному лицу Вавочки и по ее сухой встрече он чувствовал, что вина за ним немаловажная, и проведя свою спутницу в вокзал, занял угловой отдаленный стол, велел подать кофе и сел напротив Вавочки, имея в лице выражение несправедливо обиженного человека и едва уловимую улыбку в глазах.

«Начинайте, но только поскорей!» — просили, казалось, эти ласковые, мягкие и в то же время лукавые глаза, наблюдавшие незаметно Варвару Алексеевну, плохо выспавшуюся, с дурным цветом лица и потому, вероятно, еще более раздраженную.

Варвара Алексеевна не заставила долго ждать.

Она огляделась, — вблизи никого не было, — и проговорила:

— Вам не стыдно? И вы, конечно, отлично спали ночь?

Варвара Алексеевна усиленно подчеркивала: «вы».

— Но объясните, ради Бога, в чем дело?

— Вы не догадываетесь?

— Честное слово не догадываюсь.

— Какой же вы… бессовестный! Вчера, когда мы ехали на вокзал, говорили вы, что не виделись с этой певичкой Востроглазовой.

«Вот оно что!» — подумал Оверин и ответил.

— Говорил и, конечно, не видался. Раз как-то, дня два тому назад, я, правда, встретил ее на улице.

Тогда Варвара Алексеевна вынула из своего маленького дорожного мешочка измятый исписанный листик почтовой бумаги и, передавая Оверину, промолвила:

— А это что?

Оверин пробегал письмо к нему, принесенное на квартиру Варвары Алексеевны перед самым отъездом на вокзал. Варвара Алексеевна, по почерку догадавшаяся, что письмо от женщины, спрятала и прочла, как только вошла в вагон. Письмо было уличающее, полное благодарных и довольно подробных воспоминаний о проведенном времени после театра.

«Ловко влопался!» — подумал Оверин и мысленно обругал певичку и за обстоятельное воспроизведение горячих поцелуев, и за глупость посылать письма на квартиру Вавочки.

И, улыбаясь своею чарующею улыбкой, виновато проговорил, небрежно разрывая письмо:

— Ну, что-ж? Ну, положим, ужинал. Ну, положим, даже поцеловал раз, другой. Так, ведь, это пустяки, о которых и не стоит говорить такой умнице, как вы. Вы знаете, что истинно люблю я только одну вас.

Оверин пожалел, что нельзя было немедленно же прибегнуть к доказательствам и расцеловать Вавочку, и потому предусмотрительно прибавил:

— Я постараюсь достать отдельное купе и мы поговорим. Я расскажу вам, какое у меня знакомство с этой певичкой, и вы убедитесь, что я не виноват, как вам кажется. Право, совсем не виноват. Несколько поцелуев после шампанского. Самый невинный флирт.

— Воображаю! — брезгливо промолвила Варвара Алексеевна.

— Клянусь вам! Да мы и не одни были!

— Не одни? — подозрительно кинула Вавочка.

— С нами ужинал Белобрысов! — внезапно соврал Оверин и прибавил: — можете спросить у него!

Надо полагать, что Варваре Алексеевне очень хотелось верить Оверину. Вместо того, чтобы, после таких двусмысленных объяснений, поговорить с ним «серьезно», как собиралась, она вдруг смягчилась и тихо, с грустным видом, промолвила:

— Ах, Дима, Дима! Как ты меня терзаешь последнее время. Пожалей свою Вавочку!

Оверин мгновенно просветлел, что горизонт очистился. Он не любил, чтобы на него дулись.

И он так искренно обещал больше не терзать Вавочки, так ласково-вызывающе смотрел на нее. что Вавочка простила Диме и, протянув ему обе руки, выразила удовольствие, что от Москвы они поедут вдвоем.

— А то одной так скучно. И дамы все какие-то не интересные, Дима.

Весело болтая о том, как должно быть хорошо теперь в Крыму, как уединенно поселятся они в Алупке, Мисхоре или Ялте, как отлично будет заниматься Дима, — они выпили кофе. Кондуктор объявил, что передаточный поезд скоро идет на станцию «Курск», но они теперь решили приехать на станцию на извозчике, предварительно позавтракав в Эрмитаже. Оверин пошел справляться об отдельном купе до Севастополя, а Варвара Алексеевна пошла в дамскую комнату тщательнее заняться своим туалетом. Минут через пятнадцать она вернулась свежая и цветущая под вуалеткой и крепко пожала Диме руку, узнавши, что он купил отдельное купе. Через несколько минут они уже ехали на отличном лихаче в город.

Чудным ранним утром поезд подходил к Симферополю.

Оверин только что проснулся, разбуженный лучом солнца, проникшим из-за опущенной шторы. Он потянулся, не зная, спать или бодрствовать, взглянул на крепко спавшую Вавочку с предусмотрительно накинутым поверх лица платком (лица во время сна не всегда привлекательны), заглянул сквозь штору на ослепительный пейзаж и вышел на платформу.

Оверин жадно вдыхал чудный, полный острой свежести, воздух раннего майского крымского утра и любовался дивным пейзажем. Налево мелькали деревни, поля с яркою зеленью, сады с цветущими черешнями, сливами, яблоками и грушами, и от этих бело-розовых деревьев неслось благоухание. А далее виднелись цепи гор с их верхушками, подернутыми золотистой дымкой. Над другими вершинами носился туман.

И над всем этим медленно поднималось ослепительное солнце по бирюзовому безоблачному небу, заливая блеском сады, поля и деревни.

— Какая прелесть, — невольно воскликнул Оверин, любуясь южной природой и чувствуя какую-то бодрящую жизнерадостную силу в своей груди.

Он вспомнил про Петербург, про эти острова, сырые и холодные, и как хорошо казалось ему здесь. Какая прелесть эти серебристые тополя, эта тонкая, нежная листва акаций, готовых цвести. Что за воздух! Что за виды!

Раздался свисток. Поезд приближался к станции.

Оверин вернулся в вагон и заглянул осторожно в купе. Его спутница крепко спала. Он не хотел ее будить, и один вышел на станцию, чтоб выпить стакан чаю.

Все здесь говорило об юге. И эти татары с южного берега в своих шитых куртках, с барашковыми шапками на головах, в широких шароварах и чевяках, — важные, степенные, с правильными чертами красивых, казалось, бесстрастных лиц, и скрип подъезжающей маджары, и этот прелестный садик начальника станции, где олеандры, розы, фиалки, резеда и другие цветы ласкали взгляд и несли благоухание, и эти названия дальнейших станций: Булганак, Алла, Шакул, Бахчисарай…

В буфете пусто. Немногие заспанные пассажиры и несколько местных жителей-южан со смуглыми лицами, горбатыми носами и глазами, похожими на черносливы, не то греки, не то караимы, не то евреи,

Оверин наскоро выпил стакан скверного чаю и вышел на платформу. Впереди, по направлению к Севастополю, синели горы, невысокие, мягких, нежных очертаний. Налево виднелись белые дома Симферополя, утопающие в зелени садов, с золотыми маковками церквей, с куполами мечетей и верхушками минаретов. Издали он казался красивым городком.

Звонок, и Оверин опять остался на платформе. Не хотелось возвращаться в вагон.

Поезд двинулся, и чем далее, тем живописнее были места. Вот и Бахчисарай — это татарское гнездо, живописный маленький городок, не видный со станции, в ущелье среди скал, с домиками, которые лепятся один около другого, со множеством мечетей. На станции одни татары… и несколько татарок в покрывалах, сквозь которые виднеются только черные, узкие глаза… Слышатся гортанные звуки татарского языка, и изредка прорывается русская речь станционных служащих.

Оверин вспомнил, конечно, про Бахчисарайский фонтан, про дворец крымских ханов и решил непременно сделать экскурсию в Бахчисарай и непременно верхом, забывая в эту минуту, что Вавочка будет с ним и, разумеется, будет его сопровождать всюду.

Несколько тоннелей, и поезд спустился в Инкерманскую долину и повернул к Севастополю. Южная бухта, на берегу которой шел поезд, сверкала направо. Налево — высились скалы Инкерманского камня. Мелькнул пещерный монастырь в скале.

Севастополь был близко. Пора было будить Варвару Алексеевну.

Оверин вошел в купе и нашел Вавочку уж умытой и причесанной. Веселая и радостная глядела она в открытое окно.

— Неправда ли, хорошо, Вава? — спросил Оверин, целуя ее руку.

— Прелесть! — отвечала Варвара Алексеевна, — крепко пожимая руку Оверина и взглядывая на его красивое, жизнерадостное лицо восторженным и вместе с тем благодарным взглядом женщины, обожающей своего любовника.

— Ты хорошо спал, Дима?

— Отлично. А ты, Вава?

— Превосходно… Крепко, крепко! — прошептала она и вдруг, вся краснея, поднесла большую широкую руку Оверина к губам и прошептала: Милый, как я тебя люблю.

Оверин прильнул к губам Вавочки.

— А я разве тебя не люблю? Люблю, люблю! — нежно повторял он и в эту минуту искренно был уверен, что любит эту хорошенькую Вавочку и что здесь в Крыму любовь его возродится с новою силой.

— Садись напротив. Давай смотреть в окно.

Они смотрели в окно, и их головы почти касались. Им было обоим весело. Они обменивались радостными восклицаниями, смеялись, и Оверин держал в своей руке крошечную руку Вавочки и тихо сжимал ее.

Давно уж не было им так хорошо вместе.

— Гляди, Вавочка, вон и чинуша высунулся из окна.

Вавочка повернула голову. Маленький бритый и желтый господин так и впился в молодую женщину, и глаза его загорелись.

— Нахал! — шепнула Вавочка, садясь на диван.

— За что ты его так?

— Смотрит во все глаза. Такой противный.

— Крым, весна… И ты такая красавица, Вавочка! — смеясь заметил Оверин. — Ну, вот и приехали!

Поезд остановился.

Через пять минут Оверин и Варвара Алексеевна ехали в фаэтоне в город. Следом за ними ехал другой фаэтон с вещами.

Поднимались в гору. Внизу отливала изумрудом корабельная бухта. После подъема сразу открылся Севастополь, чистенький, белый, сверкавший на солнце. Когда фаэтон въехал на главную большую Екатерининскую улицу, наши путешественники увидали красивые дома и несколько развалин, оставшихся после войны. Налево, на горе, красовалось красивое здание в греческом стиле восстановленного Петропавловского собора, бывшего в развалинах после войны, с портиком и колоннадой, напоминающими Партенон. Направо белели колонны Графской пристани и сквозь них виднелась северная бухта и несколько кораблей. Поворот влево, и большая гостиница на самом берегу моря перед бульваром.

Нашим путешественникам отвели два просторные номера рядом.

Когда Оверин отворил окно, он замер от восторга.

Перед ним виднелось море, чудное, голубое море, тихое и, казалось, замершее в штиле. На горизонте чернели дымки пароходов. На небе ни облачка. И полная тишина.

Оверин долго стоял у окна, любуясь морем и вдыхая его чудный, наполненный озоном, воздух. И ему казалось, что именно на берегу моря он должен написать что-нибудь значительное. Он чувствовал нервную приподнятость и бодрость, и вся эта петербургская жизнь с ее сутолокой, ресторанами и островами вдруг показалась ему такой пошлой и ничтожной. И как могла она ему нравиться?.. И как он мог свыкнуться с ней? «Нет, надо серьезно изменить жизнь!» — подумал он.

К одиннадцати часам Оверин и Вавочка, оба взявшие ванны, оба свежие и красивые, спускались в ресторан завтракать.

— Что у вас есть?.. Устрицы есть? — весело спрашивал Оверин.

— Есть! — отвечал слуга.

— Так давайте устриц, потом султанку, потом… чего вам угодно, Варвара Алексеевна? — спрашивал Оверин, передавая своей спутнице карточку.

— Не прикажете ли молодого барашка? Все приезжие одобряют-с, — говорил лакей.

— Отлично. Давайте. Говорят, крымские барашки хороши. Хотите, Варвара Алексеевна?

— Я так голодна, что все буду есть.

— А вино — белое. Дайте только бутылку самого лучшего. Да устриц поскорей, пожалуйста.

— Сколько прикажете?

— Полсотни, что ли. И маленькую рюмку водки… да чего-нибудь закусить.

Лакей ушел. Оверин стал озирать бывшую в ресторане публику.

Невдалеке от них сидела компания молодых моряков. Оттуда слышались громкие, веселые голоса. Говорили о кораблях, о плавании, бранили какого-то капитана, восхищались какой-то Черноморской Сиреной.

Оверин насторожил уши.

Черноволосый юный мичман громко воскликнул:

— Как она хороша вчера была на бульваре, господа… Адмирала и того с ума свела. Подумайте, старик, адмирал, а хотел с Графской пристани броситься за цветком, который она бросила в море. Насилу удержали.

— А ты бросился, конечно?

— Еще бы… И достал цветок.

— А дальше?

— Поехал на «Боец», переоделся и вернулся на бульвар.

— А она?

— Улыбнулась.

— И только?

— Да разве вы не знаете Сирены?..

— Когда она приехала?

— Вчера…

Оверин тихо шепнул Вавочке:

— Слышала? Здесь и Сирена водится… Всех с ума сводит.

Вавочка, смеясь, ответила:

— Надеюсь, ты устоишь?

— Да мы, может быть, и не встретимся с ней.

— А любопытно, Дима? — поддразнила Вавочка.

— Нисколько, — протянул Оверин, решивший непременно увидать эту Сирену.

В отдалении сидела семья: высокая, краснощекая полная женщина лет под сорок, в роскошном туалете и с крупными кабюшонами в ушах, девушка лет семнадцати, мальчик подросток и англичанка немолодых лет.

— Кто это такие? — полюбопытствовал Оверин у лакея, когда тот принес устрицы.

— Госпожа Брехунова с семейством… Известная миллионщица из Москвы… Купчиха-с… Каждую весну в Ялту ездят и осенью тоже.

— А вон там… две сидят. Верно англичанки?

— Точно так… англичанки. Неделю живут… И прелюбопытные, я вам доложу, сударь.

— А что?

— До всего им касательство есть… Все осматривают… Должно корреспондентки… Нынче такого народа много наезжает.

— А устрицы прелесть! — говорил Оверин, проглатывая сразу штук по пяти маленьких черноморских устриц.

— Все хвалят-с! — отвечал рыжеватый, довольно представительный лакей, видимо желавший показать себя перед петербургскими приезжими и сразу угадавший в Оверине тароватого и привыкшего к «первому сорту» барина.

В эту минуту в залу ресторана вошел, щуря глаза, маленький, худощавый выбритый господин, сосед Оверина в купе.

Он был в безукоризненном темно-сером, отлично сидящем на нем «complet» и в ослепительном белье, серьезный и словно бы накрахмаленный, с тщательно выбритыми желтоватыми щеками, с высоко приподнятою, коротко остриженною головой, черноволосой, подернутой сединой, и небольшими усами. Сегодня он казался Оверину моложавее. Ему можно было дать лет сорок — сорок пять.

Он присел к столу с аффектированною скромностью людей крупного положения и поманил пальцем слугу.

— Это, сударь, с вами сегодня приехали… Очень, говорят, важные генералы из Петербурга… Им номер по телеграфу заказан. Давеча у них уж и градоначальник был.

— А как его фамилия?

— Господин Завистовский… Может изволили слышать?

— Как же… Он товарищ министра.

— Важная особа?

— Не из мелких! — засмеялся Оверин.

— Ну, теперь несите султанку… Гляди, Вавочка. Ты решительно очаровала г. товарища министра. Он опять не спускает с тебя глаз.

— Это меня нисколько не интересует.

— А все-таки, приятно?

— Нисколько… Я на тебя не похожа, Дима… Для меня никого не существует, кроме тебя.

— А для меня ты… как любимая…

— А другие? — перебила, смеясь, Вавочка.

— Другие, как приятное зрелище для глаз… Вот и все! — весело говорил Оверин.

Оба они ели с аппетитом. И все им нравилось: и жареная султанка, эта маленькая, вкусная рыбка Черного моря, напоминающая форель, и мягкий, сочный барашек, почти не имевший специфического бараньего запаха, и вино, и черный кофе с гущей, которым они закончили завтрак.

— Ну, теперь что будем делать? — воскликнул Оверин. — Если не устала, едем осматривать город.

— Куда хочешь.

Лакей подал счет, и когда Оверин дал ему два рубля на чай, он был решительно очарован Овериным. Такие щедрые господа попадаются не часто.

— Обедать у нас будете? — спросил он после низких поклонов.

— У вас… А что?

— Быть-может, меню пожелаете изменить… Можно на жаркое дупельков… Сегодня принесли дупельки…

— Валяйте… дупельков.

— А что у вас на пирожное?

— Крем-с.

— Велите сделать фисташковое мороженое… Так ведь? — обратился Оверин к Варваре Алексеевне.

Та кивнула головой и поблагодарила взглядом за внимание. Она любила именно это мороженое, и Оверин приказал швейцару привести лучшего извозчика.

Они поехали осматривать город. Старик извозчик, севастопольский старожил, помнивший Севастополь еще до войны, добросовестно показывал и дом, где жил Павел Степаныч Нахимов, и севастопольский музей, называл все церкви, объяснил, что развалины по Екатерининской улице были прежде домом командира порта, показал место четвертого бастиона, где в старину был густой бульвар и, объехав весь город, предложил прокатиться в Георгиевский монастырь.

Наши путешественники согласились и, после довольно скучной, однообразной дороги по степи, были вознаграждены чудным видом на море с паперти Георгиевского монастыря и прелестью густой растительности и цветов на скалистом обрыве, падающем в море почти отвесно. Прослушав от одного монаха легенду возникновения монастыря и напившись студеной воды с вареньем, Оверин с Вавочкой отправились назад, по дороге осмотрели французское кладбище и вернулись домой.

Отдохнув после обеда, они в девятом часу вечера вышли на бульвар.

Ночь была волшебная, мягкая, ласковая. Легкий ветерок дул с моря. Луна заливала своим томным серебристым светом аллею бульвара и гуляющих. Весь город высыпал на берег моря. Дамы и кавалеры, преимущественно моряки и артиллеристы, в своих белых фуражках, ходили по бульвару небольшими кучками. Все, точно боясь нарушить прелесть ночи, говорили тихо, и разговор казался каким-то таинственным, полным полупризнаний и намеков. Порой встречались пары, ищущие уединенных мест. На скамейках сидели больше старики и старухи.

Оверин шел под руку с Вавочкой. Она почти прижалась к нему, счастливая, казалось, еще более влюбленная под обаянием этой дивной ночи и близости этого прелестного моря, в которое смотрелась луна, заливая его серебристым блеском.

Обоим им казалось, что они видят какую то волшебную сказочную декорацию. Они то и дело останавливались, смотрели в морскую даль, прислушивались к тихому ласковому рокоту набегающих волн, нежно облизывающих берег, и жадно вдыхали свежий воздух.

И снова шли, очарованные, переполненные грезами о счастье.

Варвара Алексеевна думала, как она снова счастлива, как Дима мил и нежен, как хорошо они проживут в уединении в Крыму. Не надо только ни с кем знакомиться, а то Дима не окончит задуманной работы.

Думал и Оверин о том, как хорошо здесь, и, главное, чувствовал это всем своим существом. И ему хотелось увидать Черноморскую Сирену. Разговор о ней так заинтересовал его. Видел всяких он женщин на своем веку, но коварных Сирен не видал. А это так интересно. И он пристально всматривался в женские лица.

Вдруг что-то ослепительно красивое бросилось ему в глаза.

Навстречу, сопровождаемая несколькими кавалерами, шла, залитая блеском лунного света, легкою, плывущею походкой, высокая, стройная молодая женщина, вся в белом, и тихо-тихо смеялась. Оверин успел заметить необыкновенную белизну красивого лица, черные глаза, взглянувшие на него, и рыжие волосы. Он тотчас же догадался, что это и есть Сирена, и, восхищенный ее красотой, вдруг неодолимо захотел с ней познакомиться.

И в ту же минуту, как он подумал об этом, его окликнул мягкий, слегка крикливый голос:

— Дмитрий Сергеич! Вы ли это?

С этими словами, один из кавалеров «белой» дамы подходил, снимая шляпу перед Варварой Алексеевной, к Оверину.

— Я самый! — весело отвечал Оверин, приостанавливаясь и крепко пожимая руку высокому, белокурому молодому человеку. — А вы как здесь очутились, Александр Петрович? Еще недавно были в Ярославле и — в Севастополе?.. Варвара Алексеевна, позвольте вам представить моего хорошего приятеля, Александра Петровича Родзянского… Варвара Алексеевна Меньковская.

«Новая любовь!» — подумал Родзянский, пожимая руку Варваре Алексеевне, и проговорил:

— А очутился я здесь, вероятно, так же, как и вы, Дмитрий Сергеич… Хотелось отдохнуть и махнул в Одессу, оттуда сюда и на-днях поеду в Ялту.

— Правильно… едем вместе.

— С удовольствием, если…

— Если что?

— Если сойдемся на дне отъезда… Однако, до свидания… Завтра утром зайду к вам… Вы у Киста, конечно?

— У Киста. Да вы куда спешите сейчас?

— Я тут с одной дамой.

— С Черноморской Сиреной?

— И вы уж успели узнать ее прозвище?

— Успел… Так завтра приходите пораньше!

Родзянский раскланялся и ушел. Оверин был очень рад. Приятель завтра же познакомит его с Сиреной.

— Ну, что, Дима, понравилась тебе эта Сирена? — спрашивала Варвара Алексеевна.

— Я не разглядел… Кажется, ничего особенного, — небрежно протянул он, зная, что Вавочка не любила, когда он особенно хвалил красоту дам…

— И мне показалось… Однако, не пора ли и домой, Дима… Мне спать хочется!

— Что же, пойдем, если хочешь.

— Но, быть может, ты не хочешь, Дима? Так оставайся.

— И я спать хочу! — проговорил Оверин.

И в то же время подумал:

«Вавочка уводит от Сирены, а завтра я с ней познакомлюсь во что бы то ни стало!»

И они вернулись в гостиницу.

Часу в девятом утра Родзянский стучался в номер Оверина.

Оверин, уже одетый совсем и надушенный, отворил двери.

— Здесь изменили петербургским привычкам, Дмитрий Сергеич? Раненько встали? — громко и весело заговорил Родзянский, довольно видный блондин с рыжими волосами, бородой и усами, с умным, нервным лицом и небольшими острыми, насмешливыми глазами.

— Тише говорите, Александр Петрович… Тише! — прошептал Оверин, крепко пожимая руку приятеля.

— А что? — совсем понижая голос, спросил Родзянский.

Вместо ответа Оверин, улыбаясь, показал рукою на двери соседнего номера.

Родзянский давно и хорошо знал Оверина со всеми его недостатками и любил его, как талантливого писателя и милого человека.

Он усмехнулся более глазами, чем лицом, и шепнул:

— Вчерашняя ваша спутница на бульваре?

— Да.

— А вдовушка?

— Эка вспомнили… Вот уже год, как я сошелся с другой.

— Год? — удивленно шепнул Родзянский. — На этот раз одобряю ваш вкус — прибавил он.

— Очень рад. Идем лучше вниз. Будем чай пить и поговорим.

— Оседлали коника! — подсмеялся Родзянский.

Оверин меланхолически свистнул и произнес:

— Ничего не поделаешь… Супруга бросила.

Они спустились в ресторан, уселись у открытого окна и спросили чаю.

— Теперь вас позвольте допросить. Кто это барыня, с которой вы были вчера?

— Что, небось, ослепила?

— Именно ослепила. Кто она… Как ее фамилия?

— Христофори…

— Она девица, замужняя, вдова?

— Замужем, а быть может, и вдова… Я точно ничего не знаю.

— Да вы давно с ней знакомы?

— Два дня, вернее три, впрочем…

— Каким образом?

— Самым простым… Я был в Одессе и хотел ехать в Киев погостить к родным, как вдруг увидал эту самую барыню на улице в коляске, с багажом. Она так, я вам скажу, меня поразила, что я велел извозчику ехать за коляской. Убедившись, что барыня едет на пристань, я немедленно вернулся в гостиницу, уложился и через двадцать минут был на крымском пароходе и увидал ее на мостике, окруженною мужчинами. Капитан парохода лебезил перед ней. Ну, на пароходе я и познакомился… Замечательно оригинальная женщина, умница и как хороша, как хороша! Оказывается, что она каждую весну и каждую осень проводит в Крыму… Здесь ее прозвали Черноморскою Сиреной. И не даром… Настоящая Сирена.

— Познакомьте меня с ней, Александр Петрович.

— Сделайте одолжение. Приходите вечером на Графскую пристань.

— Нельзя ли раньше… днем. Она где остановилась?

— Тут, близко, в гостинице Ветцеля.

— В котором часу она завтракает?

— В двенадцать.

— В ресторане?

— Да.

— И вы будете там в этот час?

— Буду.

— Ну, так я приду в этот час… Только не проговоритесь при Варваре Алексеевне, а я как-нибудь улизну от завтрака дома… Или будем завтракать позднее.

— Приходите. Сирена утром еще лучше, чем вечером.

— Она долго остается в Севастополе?

— Завтра едет на пароходе в Ялту.

— И вы, Александр Петрович?

— И я.

— И мы с Варварой Алексеевной. Это будет отлично.

— А что скажет ваша спутница?

— Там, батюшка, видно будет. К чему упреждать события.

— Но только я наперед скажу вам, Дмитрий Сергеич, что ничего не выйдет.

— Я и не гонюсь за чем-нибудь… Просто меня заинтересовала Сирена.

— И вы в нее влюбитесь?

— И этого не знаю… А может быть вы не хотите меня знакомить? — засмеялся Сверим.

— И не думал не хотеть! — ответил, весь вспыхивая, Родзянский. — Напротив, с удовольствием познакомлю… По крайней мере, увижу, как вы останетесь с носом. Она не петербургская барынька, льнущая к литераторам.

— Она откуда?

— Не знаю. Об этом не говорит… И вообще о себе не говорит. Кажется, живет где-то на юге. Капитан парохода говорил, что она замужем и что муж у нее богатый румын или грек, Бог его знает… Но, видно, не ревнивый. Пускает ее одну в Крым… А здесь она кружит всем головы и над всеми забавляется.

— И у нее нет любовника?

— Говорят, нет. За ней даже один немецкий принц ухаживал и остался в дураках.

— Быть может, с татарами ездит в горы?

— Что вы? Ничего подобного. Если ездит, то всегда в большой компании.

— Странная женщина.

— И очень. Не даром же ее зовут Сиреной.

— Манит и топит в море?.. Это очень, знаете ли, любопытно.

— Не сломайте себе шеи, Дмитрий Сергеич.

— Бог даст не сломаю, Александр Петрович.

В эту минуту в ресторане показалась Вавочка, и Оверин, делая вид, что ее не заметил, заговорил довольно громко, словно бы продолжая разговор:

— Так в двенадцать, значит, мы в редакцию Севастопольского Листка, Александр Петрович?..

— Зачем это вам, господа, в редакцию? — проговорила, появляясь у стола, Варвара Алексеевна. — Неужели и здесь существуют редакции?

Мужчины встали и поклонились.

Родзянский склонил низко голову с тою, несколько аффектированною, почтительностью, с какою часто кланяются дамам, чувствующим неловкость своего фальшивого положения, и, смело взглянув в лицо Варвары Алексеевны, нашел, что она хороша собой и «дама с характером».

«То-то Оверин целый год при ней!» — подумал он, пожимая протянутую ему маленькую и мягкую руку в кольцах.

— Так вы в редакцию? А я думала, что в двенадцать часов мы позавтракаем вместе. Я рассчитывала и на вас, Александр Петрович! — проговорила Варвара Алексеевна, присаживаясь к столу. — Дмитрий Сергеич! будьте любезны, прикажите подать мне кофе.

Родзянский низко поклонился и сказал, что он дал слово быть в двенадцать часов в редакции местной газеты.

— Там, — заговорил Оверин, — оказался сотрудником наш общий старый знакомый. Хочется его повидать. А он бывает в редакции только с двенадцати до часу.

— Да… с двенадцати до часу! — подтвердил Родзянский, убедившись, что Оверин врет по-прежнему с необыкновенною смелостью.

— А не позавтракаем ли мы в час, Варвара Алексеевна? Если вы согласитесь на это, то мы к часу вернемся… Не правда ли, Александр Петрович?

Варвара Алексеевна аппетитно отхлебывала маленькими глотками кофе, заедая его небольшими ломтиками белого хлеба с маслом, и несколько раз неожиданно взглядывала то на Оверина, то на его приятеля.

И хотя оба они сидели с самым невинным видом, тем не менее и эта «редакция», и этот неожиданный «старый знакомый», о котором раньше Дима ни слова не говорил, — а он выбалтывал решительно все, кроме встреч с женщинами, — показались ей почему-то подозрительными. Инстинкт сыщика подсказывал ей, что тут пахнет каким-то заговором. И этот рыжий приятель Димы, с его изысканною любезностью и маленькими острыми глазами, в которых играла усмешка, не внушал ей особенного доверия.

«Верно такой же юбочник, как и Дима!» — подумала Варвара Алексеевна, и вслед затем в голове ее блеснула мысль об этой красавице — Сирене, около которой был вчера приятель Димы.

И ей вдруг захотелось скорей уехать из Севастополя. По крайней мере, Дима не успеет познакомиться с Сиреной и увлечься ею, если она, в самом деле, такая опасная, как говорят.

Ей было обидно. Самолюбие ее жестоко страдало при мысли, что она должна вечно бояться за человека, которого она безгранично любила. Она втайне презирала легкомыслие своего любовника и тем не менее ужасалась при мысли о разрыве и надеялась прибрать его к рукам и сделаться его женой. Муж, конечно, даст развод. А она знала Оверина, знала, как он безгранично добр и бесхарактерен.

— В час так в час! — весело проговорила Варвара Алексеевна и, желая очаровать Родзянского, как приятеля Димы, взглянула на него ласково, кротко и в то же время кокетливо.

Родзянский слегка выпятил грудь и закрутил свой рыжий ус.

— Надеюсь, Александр Петрович, — заговорила она своим мягким, грудным голосом, — вы не лишите меня удовольствия видеть и послушать вас за завтраком. Я так много слышала о вашем уме, о ваших интересных похождениях от Дмитрия Сергеевича, что вы поймете мое желание поближе познакомиться с таким интересным человеком! — прибавила Варвара Алексеевна с очаровательной улыбкой, которая дала возможность показать ряд мелких, ровных и ослепительно белых зубов.

— Я постараюсь быть, Варвара Алексеевна, хотя боюсь, что не оправдаю ваших ожиданий, — скромно промолвил Родзянский, весь вспыхивая до корней волос от комплимента молодой женщины.

Оверин в это время подумал: «Куда это гнет Вавочка?» и насторожился.

— Скромность, конечно, добродетель…

— Я не очень скромен, Варвара Алексеевна, но дело в том, что Дмитрий Сергеич слишком тороплив в своих определениях.

— Слишком увлекающийся человек, хотите вы сказать?

— Пожалуй, что и так.

— Валяйте, валяйте, не стесняйтесь, Александр Петрович, я привык к критическому отношению к моей особе. Знаете ли, Варвара Алексеевна, никто не ругает меня так, как мои милые приятели и особенно Александр Петрович.

— За что, главным образом? — полюбопытствовала Варвара Алексеевна.

— Да решительно за все! — проговорил, заливаясь хохотом, Оверин.

— Однако?

— За статьи, за легкомыслие, за расточительность, за фантазерство, за скоропалительность действий, за то, что я позволяю себе роскошь говорить, не стесняясь, то, что приятели считают ерундой, одним словом, я в их глазах в роде помешанного и все изощряют надо мною свое остроумие, более или менее удачное! — весело заключил Оверин.

— И тем не менее все любят его! — вставил Родзянский.

— Да, есть такие счастливые характеры. Дмитрию Сергеевичу готовы простить то, что другим не прощают! — промолвила Варвара Алексеевна.

— Потому что в действительности серьезных вин нет, Варвара Алексеевна.

— Будто? — проронила молодая женщина и бросила на него восторженный взгляд. — А что мы, господа, будем после завтрака делать? Кажется, в Севастополе нечего осматривать да и негде гулять. Он хорош в небольшой порции, этот Севастополь… И знаете что, Дмитрий Сергеевич… Вы как хотите, а я с первым же пароходом уезжаю на южный берег… Когда отходит пароход?

— Завтра в час! — ответил Родзянский.

— И отлично. Сегодня после завтрака поедем в Балаклаву и Херсонес, а завтра я еду. А вы как, Дмитрий Сергеич. Остаетесь, или едете?

«Так вот в чем музыка. Увозит меня от Сирены и не знает, что завтра на пароходе будет встреча. Вот так ловко промахнулась Вавочка!» — подумал Оверин и ответил:

— Да что здесь в Севастополе делать? Я с удовольствием уеду.

— И отлично. По крайней мере, мне не будет скучно… А вы остаетесь здесь, Александр Петрович? — спрашивала Варвара Алексеевна.

— Не знаю еще.

— Во всяком случае, не забудьте меня… В Ялте в гостинице «Россия» будет известно, где я поселюсь окончательно. Надеюсь вас видеть, Александр Петрович?

— Непременно.

Посидели еще, поболтали, и Родзянский простился, напомнив Оверину, чтобы в двенадцать часов приходил в редакцию.

— Отчего ты ранее ничего не говорил об этом твоем старом знакомом, Дима? — спросила Вавочка, когда ушел Родзянский.

— Очень просто. Я только что от Родзянского узнал, что наш общий приятель здесь… Однако, извини, Вава, надо письмо писать… Пойду к себе.

— И я буду письмо писать.

Они вышли вместе, и Оверин зашел в номер Вавочки, сказал, что она авантажна и, горячо поцеловав ее, пошел к себе, но вместо писания письма, занялся расчесыванием своей подстриженной бородки и кудрявых волос. Вспрыснув себя духами, он надел новенькое зеленовато-серое пальто, новенькую модную шляпу, взял перчатки и тросточку и довольный, как школьник, надувший учителя, вышел из номера за четверть часа до двенадцати.

Старик извозчик, ездивший с ним вчера и получивший такую плату, что даже ошалел, подал фаэтон и, снимая шляпу, проговорил:

— Куда прикажете, ваше превосходительство?

— Пошел направо.

Отъехавши несколько шагов, он приказал ехать в гостиницу Ветцеля.

Через две-три минуты он был у подъезда гостиницы.

— Дожидайся меня!

— Слушаю, ваше превосходительство!

Он вошел в небольшую залу ресторана. Пожилой отставной моряк, сидевший за газетой и бутылкой пива, поднял на вошедшего равнодушный взгляд и опустил его. Лысенький, добродушный, румяненький капитан второго ранга, сидевший с двумя лейтенантами за столом, на котором стояло несколько пустых бутылок, тоже посмотрел на Оверина веселыми, ласковыми и несколько засоловевшими глазами и, казалось, припоминал: знаком, или не знаком ему Оверин?

И пока Оверин, усевшись в углу, против дверей, чтобы можно было видеть входящих, заказывал себе полсотни устриц, лысенький и толстый моряк не спускал с него глаз и, наконец, решительно поднялся и, широко улыбаясь обрюзгшим лицом с сочными, полными, губами, несколько косолапой походкой, как часто бывает у моряков, приблизился к Оверину и, протягивая широкую мясистую руку, проговорив:

— Дмитрий Сергеич Оверин… Не узнаете? Хе, хе, хе… А еще вместе в Петербурге, в Аркадии, кутили, а потом на тоню ездили… Забыли… Хе, хе, хе!

— Вспомнил, вспомнил! Очень рад… очень… Извините, забыл имя и отчество.

— Петр Петрович… Но только меня больше Петенькой все зовут. Хе, хе, хе! Петенькой! И тогда Петенькой звали… Припоминаете?

Теперь Оверин окончательно припомнил и Аркадию, и тоню, и этого моряка, милого веселого и пьяненького, с которым он познакомился случайно и познакомил его с своею компанией.

Они облобызались.

Пожилой, толстенький моряк стал извиняться, что не может остаться с приезжим, — надо на крейсер, — но все-таки есть время, чтобы выпить за здоровье известного писателя… хе, хе, хе.

— Человек! Бутылку Клико!

Он познакомил Оверина с двумя лейтенантами, и Дмитрий Сергеевич мог убедиться, что и лейтенанты знают его, как писателя. Они горячо жали ему руки, сказали, что они поклонники его таланта, и все пили его здоровье. Оверин в свою очередь потребовал бутылку и пил за здоровье моряков.

Прощаясь, пожилой моряк звал Оверина побывать на крейсере.

— Очень будем все рады.

Оверин обещал непременно приехать.

Когда компания моряков ушла, он принялся за свои устрицы и то и дело поглядывал на часы. Был первый час в начале. Сирена не показывалась.

«Наконец-то!» — подумал он, когда отворились двери. Он поднял глаза и положительно замер от восторга.

Действительно, она была хороша, эта ослепительная блондинка лет двадцати пяти, высокая, стройная и гибкая, с собранными в коронку на маленькой головке рыжими, отливавшими золотом, волосами, в которых была воткнута алая роза, и черными глазами, светившимися какой-то чарующей и в то же время насмешливой улыбкой.

Свежая, как вешнее утро, в изящно сшитом летнем платье, она шла грациозной, легкою походкой в сопровождении нескольких мужчин, в числе которых был, к удивлению Оверина, и господин товарищ министра. Подбежавший лакей указал им накрытый столик невдалеке от Оверина. Родзянского не было.

Молодая женщина скользнула по Оверину взглядом и села так, что Оверин мог ее видеть.

И Оверин, восхищенный и несколько подавленный, разглядывал ее.

Что-то властное, уверенное в себе и в то же время загадочное, было в выражении этого прелестного лица ослепительной белизны, с нежным румянцем на щеках, с прямым, тонкого очертания носом, красивым лбом и алыми, совсем тонкими губами, уголки которых временами подергивались. Эта загадочность особенно светилась в глазах… в этих улыбающихся, как будто вызывающих и в то же время строгих и холодных глазах. Глядя на них, Оверин понял, почему эту женщину прозвали Сиреной.

Он заметил грацию ее манер и каждого жеста и обратил свое особенное внимание на руки. Руки именно были такие, какие ему нравились: маленькие, узкие, с длинными, тонкими породистыми пальцами, нежные и белые с розовыми маленькими ногтями. Обручального кольца не было, и только один бриллиант сверкал на крошечном мизинце. Заметил Оверин и словно выточенную шею, и родинку на щеке, и крошечные уши и… отвел свой взгляд, как только заметил, что на него взглянули эти черные улыбающиеся глаза.

«Господи! Какое прелестное создание!» — мысленно шепнул Оверин.

«Но где же Родзянский? Ужели он не придет?» — подумал он, нетерпеливо теребя бородку.

Но Александр Петрович уже входил, веселый и сияющий, в новом вестоне и в светлом галстуке. Поздоровавшись с молодой женщиной и с остальной компанией, он подошел опять к Сирене и что-то шепнул ей. Она весело кивнула головой; Родзянский направился к Оверину.

— Ну, пойдемте… Я вас представлю. Она очень хочет познакомиться с писателем… да еще таким красивым.

— Это она говорит или вы? — спросил, вспыхивая, Оверин.

— Как ее зовут?

— Марианна Николаевна.

Несмотря на большую привычку к дамам, Оверин был несколько смущен, что очень шло к нему, когда, после представления его, Марианна Николаевна, крепко пожимая ему руку и взглядывая ему прямо в глаза своими смеющимися глазами, которые словно ласкали, — проговорила необычайно приветливо и даже ласково.

— Очень рада, что случай нас свел. Я читала вас и одною вашею статьей даже увлеклась… Тем любопытнее познакомиться с автором… Вы завтракаете здесь?

— Да.

— Так присаживайтесь к нам и непременно около меня… Господа, позвольте вас познакомить… Дмитрий Сергеич Оверин… Имя это, конечно, всем вам известно.

Оверин, сконфуженно улыбаясь, жал руку красивому брюнету, военному инженеру и юнцу мичману.

Бывший его спутник, маленький, выбритый товарищ министра, любезно заметил:

— Мы уж несколько знакомы. ехали с вами вместе.

И сказал несколько любезных слов по поводу его талантливых статей, которых он, разумеется, никогда не читал.

— Вы сюда отдыхать, конечно? — спрашивала Марианна Николаевна, сосредоточивая на Оверине исключительное свое внимание и словно бы забывая всех остальных.

— Не совсем… Думаю работать.

— Вы что теперь пишете?.. Не секрет?

— О любви в литературных произведениях.

— Интересный сюжет, — протянула она.

— Очень… Если его обработать как следует.

— Да еще по собственным наблюдениям! — насмешливо улыбнулась Марианна Николаевна. — Верно у вас большой их запас, — прибавила она.

— Почему вы так думаете?

— Видно… Да и к тому же писатель… имя… Ну, и без комплиментов, у вас оригинальное лицо. Молодой и седой!.. Это красиво. Женщинам все это нравится… А вы что же не едите устриц? — спрашивала Марианна Николаевна, отделяя устрицу от раковины своею маленькою рукой.

— Только что ел.

— А еще?.. Их можно есть, сколько угодно…

Оверин взял устриц, хотя ему их и не хотелось, и чувствовал, что несколько робеет перед этою женщиной, говорившей с известным писателем не то что с робостью, а даже с насмешкой. От нее лило тонкое благоухание духов «Crab-Apple», и когда она поворачивалась к нему, ее ослепительно-красивое лицо было так близко, что Оверин невольно отводил глаза.

Налили шампанское.

— Пью за ваш талант! — просто и сердечно произнесла Марианна Николаевна.

— Благодарю вас! — горячо отвечал Оверин. — А я пью за…

Он запнулся.

— За что же?… Здоровья у меня много, красоты довольно, богатство есть.

— За большее количество счастливых минут в жизни.

— Счастье — понятие относительное. Что одним кажется счастьем, то другим — пошлыми пустяками! — промолвила Марианна Николаевна. — Все зависит от того, чем довольствуется человек…

— А вы малым не довольствуетесь?

— Мой девиз: все или ничего! — властно проговорила молодая женщина. — Во всяком случае, спасибо за пожелание!

Она чокнулась с Овериным и отхлебнула из бокала.

Пили за здоровье Марианны Николаевны остальные собеседники. Моряк-юнец произнес восторженную речь, которую Сирена выслушала, казалось Оверину, совсем равнодушно. Говорил и инженер.

— А вы, Василий Аркадьевич? — обратилась она к Завистовскому, — так ничего и не скажете мне?

Маленький, бритый «его превосходительство», не спускавший глаз с Сирены, поднял бокал и проговорил:

— Вы и без речей знаете, Марианна Николаевна, искренность моих пожеланий… Они неизменны с тех пор, как я имел счастье познакомиться с вами три года тому назад.

— Терпеливый же вы, однако, человек… Пью за ваше долготерпение! — воскликнула, смеясь, Марианна Николаевна.

— Терпение — мать всех добродетелей! — шутливо проговорил его превосходительство, несколько смущенный.

Марианна Николаевна усмехнулась и, обращаясь к Оверину, спросила:

— Вы надолго в Крым?

— Как поживётся.

— Надеюсь, эта случайная наша встреча не последняя?

— Хотел бы.

— И я хочу.

Оверин наклонил голову в знак благодарности.

— Мне кажется, что вы интересный человек… Кажется, — повторила она, подчеркивая это слово. — А я люблю сколько-нибудь интересных людей. Их так вообще мало. Все по одному шаблону и говорят они одно и то же.

Понижая голос и слегка нагибаясь к Оверину, она прибавила:

— Среди этих… один Родзянский интересен… Но и он…

Она на минуту остановилась и докончила громко:

— Кажется, из влюбчивых.

— А вы таких боитесь?

— Я никаких не боюсь! — презрительно щуря глаза, промолвила Марианна Николаевна.

— Так что же?

— Надоедают… А вы, Дмитрий Сергеевич, влюбчивы? — неожиданно спросила она. — Я слышала, что писатели влюбчивы… Верно, для изучения?..

— Грешен! — виновато отвечал Оверин.

— Ну, вот! Значит и с вами будет скучно. А я думала, вы хоть будете исключением… Тогда я беру свое слово назад.

— Какое слово?

— О продолжении нашего знакомства.

— Вы так уверены, что я в вас влюблюсь?

— Если в вас мало рассудка, почти уверена.

— Но я постараюсь не влюбиться! — смеясь проговорил Оверин.

— Даете слово?

— Даю!

— Тогда милости просим ко мне в Ялту… Поближе познакомимся и, быть может, сделаемся приятелями… Вы не будете мне говорить то, что говорят все, и я не буду тешиться над вами… Как бы я этого хотела! — горячо и искренно прибавила она.

Завтрак затянулся до двух часов. После шампанского явилось еще более приподнятое настроение. Оверин рассказывал о прошлогодней поездке на Кавказ и всех увлек своим талантливым рассказом. Он так художественно и красиво описывал природу, давал несколькими штрихами такие мастерские и меткие характеристики людей, что все слушали с восторгом, не замечая преувеличений увлекающейся натуры Оверина. И лицо его в эти минуты было такое выразительное, в нем было что-то такое наивно-детское, что Марианна Николаевна, взглядывая на него, видимо была заинтересована.

Оверин совсем забыл, что обещал Вавочке быть к часу, и чувствуя, что на него обращено общее внимание и что Марианна Николаевна слушает его с интересом, продолжал говорить. Словно бы опьяненный присутствием Сирены и инстинктивным желанием ей понравиться, увлеченный сам своими речами, он вдохновенно сыпал остротами, меткими сравнениями, блестящими метафорами.

Он кончил, и когда заговорили инженер и моряк, сразу почувствовалось то, что бывает, когда после хорошего артиста начинает играть бездарность. Марианна Николаевна почти не слушала никого. Разговор скоро оборвался.

— Дмитрий Сергеич! А, ведь, половина третьего? — проговорил, улыбаясь, Родзянский.

— Половина третьего? — машинально повторил Оверин.

— Нас, ведь, ждут… Мы обещали быть в час.

Оверин вспомнил о Вавочке и покраснел.

— Кто вас ждет, Дмитрий Сергеич? — спросила Марианна Николаевна.

— Одна знакомая… Мы вместе ехали из Петербурга… Родственница.

— Так идите, господа… А я думала, мы поедем за город.

— Что-ж, я с удовольствием…

— Нет, нет… Не следует заставлять себя ждать… Идите… идите, Дмитрий Сергеич.

И Оверин сконфуженно встал и начал прощаться.

— Когда же увидимся? — спросила Марианна Николаевна, пожимая Оверину руку крепко, по-английски. — Вечером на бульваре?

— Непременно.

Он заплатил свою часть инженеру и вместе с приятелем вышел из ресторана.

— Ну что, готовы? — спросил Родзянский.

— Готов! — отвечал Оверин и прибавил: — Какая прелесть эта Сирена!

— То-то, я вам говорил… Но только не думайте, что победите ее.

— Я ничего не думаю… И какое мне до этого дело. На нее молиться можно!

Родзянский насмешливо улыбнулся и сказал:

— А теперь надо придумать, почему мы опоздали!

— Очень просто… заболтались с старым приятелем… А с Сиреной встретились на улице, и вы меня ей представили… Всего пять минут говорили… Так, что ли? А то Варвара Алексеевна будет в недоумении завтра на пароходе, когда увидит, что мы знакомы… Надо теперь ухо востро… События усложняются! — весело говорил Оверин.

И когда приятели вошли в гостиницу, Оверин шепнул:

— Голубчик… Не уходите скоро… Посидите вместе у нас и отвлеките Варвару Алексеевну чем-нибудь. Ухаживайте за нею. Будьте добрым товарищем.

Юпитер, большой, роскошно отделанный пароход, один из тех щегольских, казовых пароходов Русского общества пароходства и торговли, которые делают крымские и кавказские рейсы, в исходе одиннадцатого часа утра, согласно расписанию, пришел из Одессы в Севастополь и стал, ошвартовавшись, у пристани, рядом с Графской.

Пассажиров, особенно классных, было порядочно. ехали целые семьи, было несколько мужчин, но преобладали одиночки-дамы, средних и пожилых лет, молодящиеся, туго затянутые в корсеты, подмазанные и с подведенными, беспокойными глазами.

Начиналась весенняя тяга в Крым и на Кавказ из разных углов России — преимущественно из Москвы — и больных, и здоровых, и ищущих отдыха на лоне южной природы, и любительниц верховой езды и катания на лодках с татарами-проводниками, и пожилых, но пылких сердцем, искательниц глухих уголков в Крыму, где так удобно, вдали от супругов, наслаждаться идиллией вдвоем с мифическими юнцами-племянниками, исполняющими добросовестно обязанности поклонников за стол, квартиру и небольшие карманные деньги.

На Юпитере только-что позавтракали, и многие пассажиры спешили воспользоваться двухчасовой стоянкой парохода, чтобы съездить осмотреть Севастополь, манивший с палубы своей красотой.

На небольшом, узком и тесном пространстве владений Русского общества, — маленькой пристани и узкого, огороженного несколькими постройками, крутого подъема, ведущего на улицу, — толпились пассажиры, встречавшие родственники и знакомые, и просто глазеющая публика, и босоногие, одетые в рвань, черномазые цыгане-носильщики, которые таскали ручной багаж пассажиров, остающихся в Севастополе, и большие сундуки и корзины из багажного пакгауза. Тут же, увеличивая тесноту, стояли извозчичьи коляски и ломовые дроги.

Вместе с лязгом паровой лебедки, выгружающей из трюма багаж, на этом тесном дворике агентства шел говор, раздавались мужские окрики, испуганные восклицания дам, боявшихся, что носильщики унесут багаж, и, разумеется, порой в воздухе стояла энергическая ругань, приправленная вариантами местного жаргона.

И над всей этой обычной сутолокою русской толпы — чудное бирюзовое небо с нависшим раскаленным шаром ослепительного и жгучего южного солнца.

— Экое свинство! Даже порядочной пристани не могли устроить!

Это восклицание, полное желчной раздражительности, вырвалось у какого-то долговязого, как цапля, и худого, как спичка, высокого господина, лет за тридцать, по всем признакам петербуржца и чиновника, которого чуть не угодило оглоблей ломовых дрог по голове.

Одет он был по последней моде и весьма элегантно. Еще на пароходе этот долговязый господин обращал на себя общее внимание и корректностью, и либеральными разговорами о том, как хорошо путешествовать по Европе и как трудно правительству, при всем желании, упорядочить нравы в провинции, и своим безукоризненным костюмом.

На нем был кургузый, открытый вестончик стального цвета, под которым жилета не было, а только туго-накрахмаленная, гофрированная, батистовая цветная сорочка, спускавшаяся книзу широкою складкой, по-матросски. Светлый галстук, перехваченный кольцом, с длинными концами, охватывал маленький стоячий воротник. На тонких бедрах был черный шелковый широкий пояс, из-за которого виднелась цепочка часов. На маленьких ногах — желтые башмаки. На коротко остриженной голове — панама. В руке, облитой лайковой перчаткой, тоненький зонтик-aiguile.

И вдруг — оглобля у самой шеи, благоухающей духами!

— Куда лезешь, каналья! Стой, мер-р-рзавец… Ах ты…

Однако, изящный джентльмен во время удержался и не докончил площадного ругательства.

Впереди, повиливая бедрами, шла довольно миловидная брюнетка-пассажирка.

Возчик-хохол хладнокровно осадил дроги и наставительно заметил:

— Тоже лезет под оглоблю… Мазепа и есть!

А петербургский чиновник снова повторил, нарочно громко, чтобы слышала брюнетка:

— Экое свинство! Экая Азия!

Но этот протестующий возглас не произвел ни малейшего впечатления ни на миловидную брюнетку, ни на других торопившихся пассажиров. Все они, как русские люди, да еще провинциалы, очевидно, привыкли к «свинству» несравненно большему, чем плохо-устроенная пристань, и ничем не выразили участия человеку, попавшему под оглоблю.

Только бывший около седенький, маленький и сухенький старичок, необыкновенно живой и юркий, одетый в белую коломенковую пару, в белой флотской фуражке на голове, обратил свое востроносое, морщинистое лицо на европейца-чиновника, с которым познакомился на пароходе и, между прочим, узнал, что молодой франтоватый чиновник служит в министерстве земледелия и едет в Крым и на Кавказ с казенным поручением что-то упорядочить и кого-то осчастливить, — и промолвил с едва уловимой насмешливой иронией в своем мягком теноре:

— А вы, ваше превосходительство, пропечатали бы в Новом Времени за эту самую «Азию».

— Непременно пошлю письмо в редакцию. Вот только в Ялту придем. В самом деле — безобразие. Богатое общество, правительство дает субсидию, а они порядочной пристани не хотят устроить. Теснота. Чуть оглоблей не ушибли. И что делает правление, хотел бы я знать?

— Пошлите, пошлите корреспонденцию, ваше превосходительство. Они хоть посердятся! — подзадоривал юркий старичок.

— Кто они, капитан?

— Да господа правление в Петербурге.

— Надеюсь, и внимание обратят. Я подпишу письмо. Не какой-нибудь корреспондент пишет, а человек с известным положением.

— Ну-с, на особенное внимание не рассчитывайте, ваше превосходительство, не рассчитывайте! И про более серьезные вещи писали… а не то что про пристань. Мы вот, туземцы, так сказать, не в претензии на пристань. Мы и к безобразиям привыкли. А вам, видно, в диковину они? Изволите все сидеть в департаменте. Редко путешествуете по России? — с почтительной насмешливостью говорил старичок, оглядывая своими маленькими зоркими глазами петербургского франта, возмущавшегося пустяками.

— Почему вы полагаете, капитан, что не обратят внимания? Должны обратить, коль скоро сообщают верные факты.

— А, впрочем, попробуйте. Ха-ха-ха! Однако, до свидания, ваше превосходительство. Вот и извозчик. Осмотрите Севастополь. Славный городок. А какой он был до войны, если б вы знали! — горячо и восторженно прибавил старик.

— Не угодно ли вместе прокатиться?

Но старик отказался. Он зайдет только к одним знакомым и сейчас же вернется на пароход и ляжет спать.

— Ночь-то я, признаться, не спал! — прибавил он.

— Но спали? Почему?

— Тарханкутский маяк сторожил! — засмеялся старик. — Все покойный «Владимир» с погибшими пассажирами не выходил из головы. Я хоть и бывший моряк и мне седьмой десяток, но, все-таки, не имею желания попасть к рыбам. До Ялты отосплюсь. Днем, даст Бог, ни с кем не столкнемся.

Пристань опустела, но не надолго.

То и дело подъезжали щегольские севастопольские извозчики со своими четырехместными колясками-корзинами из камыша, окрашенного в белую краску, с белыми парусинными зонтиками, защищающими головы от палящего солнца, — подвозившие с прибывшего поезда пассажиров, которые направлялись на южный берег.

День стоял чудесный. Море было гладко, как зеркало, и пятичасовое морское путешествие не пугало русских туристов, вообще боящихся моря.

На пристани снова оживление, теснота и брань.

Коляски останавливались на полу-спуске, у какого-то пакгауза, и носильщики-цыгане бросались на добычу с видом разбойников. Пассажирам приходилось подниматься по крутой лестнице в агентство, чтобы взять билеты. Оттуда надо было спуститься и идти в багажное отделение сдавать багаж. Все это не представляло больших удобств при палящей жаре.

Оверин избежал всех этих мытарств, поручив взять билеты и сдать багаж швейцару гостиницы.

В первом часу он вместе с Варварой Алексеевной, сопровождаемый двумя носильщиками с ручным багажом, вошел по сходне на сиявшую чистотой палубу «Юпитера». Один из пароходных лакеев, одетый в синий полуфрак с металлическими пуговицами, принял вещи от цыган и повел новых пассажиров вниз показать им их каюты. Варваре Алексеевне — в дамском отделении, прямо под верхней палубой, а Оверину — пониже, в следующей палубе.

И каюты с четырьмя койками в каждой, просторные и поместительные, и большая кают-компания (столовая) с рядом столов, около которых были ввинчены вращающиеся кресла, и рубка для курения с мягкими диванами — все отличалось удобством, комфортом и даже роскошью. Везде было чисто. Все сияло и блестело. Внизу пахло тем особенным приятным запахом, какой бывает на судах.

Варвара Алексеевна и Оверин вышли наверх по широкому, устланному клеенкой, трапу. Большое пространство палубы на юте, предоставленное пассажирам первого класса, было прикрыто сверху тентом. На скамейках по бортам и около рубки сидели пассажиры. На закрытом люке кают-компании были разложены книги, и маленький смуглый мальчик еврей продавал газеты.

Оверин обошел ют по обе стороны разделяющей его рубки, оглядывая пассажиров. Ни Сирены, ни одного из вчерашних ее спутников не было.

«Уж не раздумала ли она ехать? — пронеслось в его голове. — Вчера на бульваре ее не было!»

Он подошел к Варваре Алексеевне и, присаживаясь около нее, проговорил:

— А ведь хорошо на пароходе, Вавочка? Не правда ли? Как красив отсюда Севастополь… И что за прелесть бухта! Взгляни сюда на эскадру… Это все броненосцы… А вот паровой катер пристал… Адмирал какой-то выходит на Графской пристани… Смотри: видно, распекает молодого мичмана… Ишь, он вытянулся весь, приложив руку к козырьку.

Варвара Алексеевна была в духе. Вчерашний долгий визит к мифическому приятелю не вызвал в ней никаких подозрений. Она поверила, что Оверин и Родзянский никак не могли отказаться от завтрака, предложенного приятелем, и из редакции пошли к нему и там заболтались. Вдобавок, и Оверин так мило извинился, что опоздал, и Родзянский так тонко и остроумно говорил ей комплименты. Ей пришлось только слегка пожурить Оверина за то, что он заставил ее завтракать одну, и тем дело кончилось.

— Промело! — весело, как школьник, шепнул на ухо Родзянскому Оверин, когда тот уходил, исполнив долг товарища и просидев с ними часа два.

О знакомстве с «Сиреной» Оверин упомянул слегка. Встретились на улице, и Александр Петрович представил.

— Недурна, но… ничего особенного! — небрежно прибавил Оверин, зная по горькому опыту, как неблагоразумно было бы хвалить какую-нибудь женщину в присутствии Вавочки.

— И ты долго с ней говорил, Дима?

Оверин усмехнулся.

— Где на улице говорить… Минуту одну, не более…

— Куда она едет?

— В Ялту, кажется.

— И долго останется в Севастополе?

— Почем я знаю, Вава?

Вечером на бульваре «Сирены» не было, и Оверин ходил под руку с Вавочкой, как в воду опущенный. Впечатлительный, быстро переходящий от настроения к настроению, он огорчился, словно ребенок, которому не дали обещанную игрушку.

— Что с тобой, Дима?.. Ты болен? — допрашивала беспокойно Вавочка.

— Здоров.

— Но отчего ты не в духе?.. Был весел и вдруг…

— Устал.

Они рано ушли с бульвара. Вавочка, хорошо знавшая, чем привести Оверина в хорошее настроение, попросила его прочесть ей начало последней его повести. Оверин охотно согласился. Он принес к Варваре Алексеевне беспорядочный ворох листков, исписанных невозможным почерком, и стал читать. Читал он недурно, с какою-то задушевной простотой, и часто добавлял импровизациями то, что было набросано небрежно и неполно.

Вавочка пришла в восторг и повторяла:

— Дима, Дима, какой ты талант!

Оверин хотя и говорил, что Вавочка увлекается, тем не менее был очень доволен и, взвинченный похвалами, продолжал рассказывать конец.

В эту минуту он забыл о «Сирене» и ушел от Вавочки веселый, снова веровавший в свою литературную звезду.

Варвара Алексеевна всем восхищалась: и пароходом, и видом Севастополя, и бухтой, и броненосцами, и чудным днем, и — главное — своим счастьем и Димой. Оглядывая все кругом, она успела оглядеть и публику и не нашла ни одной хорошенькой дамы. Все немолодые и все не элегантные… Одеты пестро, по-купечески, без того тонкого шика, который свидетельствует об изяществе вкуса.

Несколько возбужденный, Оверин любовался севастопольскою бухтой, наблюдал адмирала, распекающего мичмана, и то и дело бросал жадные взоры на пристань, вглядываясь в подъезжавшие коляски.

«Неужели она осталась в Севастополе и не поедет сегодня? Это было бы ужасно! Уж не шутки ли это Родзянского?» — думал Оверин, и лицо его омрачилось. Быстрый на решения, уж он подумывал о том: не остаться ли ему в Севастополе. Сойти под каким-нибудь предлогом на берег и телеграфировать Вавочке, что нечаянно опоздал.

— Дима! Посмотри… И эта миллионерша Брехунова здесь… Какое богатое безвкусие и какие чудные бриллианты в ушах! С ними молодой человек. Верно, только что приехал с поезда. По виду учитель и интимный друг этой госпожи! — прибавила Варвара Алексеевна шепотом.

Она видела, как радостно сверкнули глаза тучной, краснощекой и очень некрасивой купчихи при появлении скромно одетого молодого человека, здорового, цветущего и румяного, с черными глазами и ослепительно белыми зубами, который с особенной почтительностью здоровался с барыней и дочкой, с ласковою фамильярностью пожимал руку толстяку подростку и церемонно раскланялся с англичанкой. Варвара Алексеевна заметила презрительное выражение, мелькнувшее на умном лице дочери, и что-то лукавое в глазах мальчика-подростка и слышала, как госпожа Брехунова быстро и взволновано проговорила, отойдя с молодым человеком от своих и кидая на него восторженно-жадный взгляд своих больших, несколько выкаченных глаз:

— Отчего опоздали, Владимир Павлович? Из-за вас мы три дня здесь прожили.

— Не мог, Аглая Петровна… У мамаши задержали…

— У мамаши! Ты не врешь?

— Честное слово.

— Ну, верю, верю. А я по тебе стосковалась, соколик мой! Ведь, целый месяц не видались. Теперь ты до осени мой, мой… Слышишь?

До тонкого слуха Варвары Алексеевны долетели и эти слова, сказанные шепотом, и она с нескрываемым презрением оглядывала молодого человека.

— Действительно, красивое молодое животное, — проговорила она, обращаясь к Оверину, когда госпожа Брехунова отошла с учителем.

— Да, — рассеянно протянул Оверин, не обращая особенного внимания на слова Вавочки и снова поворачиваясь к пристани.

Раздался первый свисток, затем второй.

Оверин был в тревоге. Если Сирена не приедет в следующую минуту, он сбежит на берег.

Но в то же мгновение, как он подумал об этом, на двор агентства въехала коляска, за ней другая и третья.

Оверин увидал в первой Марианну Николаевну и уже не смотрел, кто в других. Сердце его радостно забилось. Он просветлел, и все его существо точно мгновенно нашло удовлетворение, и жизнь получила смысл. Одно присутствие «Сирены» делало его счастливым.

Ничего подобного, казалось ему, прежде с ним не было.

«Как же я втюрился!» — подумал он и засмеялся, как ребенок.

И, присаживаясь около Вавочки, веселый, возбужденный и жизнерадостный, он воскликнул:

— Какой прелестный день, Вавочка!

— А в море качать не будет?

— Не думаю… Море, смотри, словно замерло.

И, будто заинтересованный госпожой Брехуновой и молодым человеком, о которых только что говорила Варвара Алексеевна, он спросил:

— Почему ты, Вавочка, непременно решила, что он любовник этой московской дубины?

Вавочка рассказала о том, что заметила и что слышала.

— Какая, однако, скотина! — с отвращением промолвил Оверин.

— Ну, и она… хороша.

— Он — гаже… Такой молодой и — Альфонс. Неужели, это животное — студент?

Вдруг разговор среди публики смолк. Все головы повернулись в одну сторону.

— На что это так смотрит публика? — проговорила Варвара Алексеевна.

И, повернув голову, она впилась глазами в ту самую женщину, на которую были обращены глаза всех пассажиров.

Сопровождаемая капитаном парохода, чистеньким, пухленьким, пожилым толстяком с замаслившимися глазками, в чесунчовом пиджаке и форменной фуражке, шла «Сирена», улыбающаяся, веселая и свежая, как будто не замечая, что все глаза устремлены на нее и что все любуются ее ослепительною красотой и простым, но необыкновенно элегантным костюмом.

Вслед за ней шел Завистовский, инженер и мичман, с которыми Оверин познакомился вчера, и поодаль Родзянский.

Войдя в рубку, «Сирена» увидала седенького, маленького старичка, отставного моряка, который потягивал белое вино, слушая с ироническою усмешкой долговязого франта чиновника. Подойдя к нему, она радостно проговорила:

— Здравствуйте, дорогой Иван Васильевич! Очень рада снова встретиться.

И, крепко пожимая ему руку, промолвила:

— Опять в свою любимую Алупку едете?

— А то куда же?.. Она все же меньше загажена московскими купчихами, чем Ялта. А вы давно ли пожаловали сюда?.. Опять на прежнюю дачу?

— Третьего дня… На прежнюю дачу.

— Непременно побываю у вас… Побеседуем, как в прошлом году… И хорошеете же вы, Марианна Николаевна, дай Бог не сглазить… Что, многих оболванили в Севастополе за эти три дня? — смеялся старик.

— А вот я вам потом расскажу… Дайте только спуститься в каюту… За обедом около меня садитесь.

— За обедом и поговорим, а я, простите, милая барыня, сейчас закачусь спать.

Молодая женщина спустилась вниз.

— Кто эта красавица, капитан? — спрашивал чиновник, ошалевший от восторга.

— Что, небось, ошарашила ваше превосходительство?

— Замечательно хороша.

— То-то хороша… Эта черноморская Сирена.

— Прозвище такое?

— Да. Назвали ее так потому, что она оболванивает вашего брата, молодых людей… Да и старых тоже. А фамилия ее Христофори.

— Представьте меня ей.

— Извольте… Только предупреждаю: женщина она не легковесная! — строго проговорил старик.

Вдруг его собеседник вскочил с дивана, словно бы почувствовал под собой иглу, и почтительно поклонился.

Вошедший Завистовский любезно протянул руку и спросил:

— И вы отдыхать?

— Нет, ваше превосходительство… Командирован министром.

— А-а-а! — значительно и словно бы одобряя, протянул Завистовский.

И любезно улыбнувшись и сделав приветливый жест рукою, его превосходительство скрылся вниз.

— Должно быть петербургская шишка? — осведомился отставной моряк.

— И не маленькая — Завистовский! — солидно и внушительно произнес чиновник.

— Я его раз видел в прошлом году здесь. Кажется, тоже страдает по нашей Сирене… Что, он холостой?

— Холостой.

— Юпочник, должно быть? — усмехнулся старик.

— Есть грешок… Так вы, капитан, представите меня Сирене?

— Непременно хотите?

— Хотел бы.

Старик не без улыбки взглянул на тщедушную неказистую фигурку петербургского чиновника и промолвил:

— Если она согласится, перед обедом представлю… Только если она вас оболванит, ваше превосходительство, не пеняйте… А теперь я спать пошел.

Когда «Сирена» прошла, все пассажиры, бывшие на палубе, интересовались узнать, кто эта красавица. Откуда она и куда едет? Особенно интересовались дамы, и одна из них тотчас же послала мужа собрать справки о ней у капитана.

— А, ведь, ты не прав, Дима! — проговорила Варвара Алексеевна.

Она вдруг сделалась серьезной и с пытливою тревогой взглянула на Оверина.

— В чем не прав, Вавочка?

— Ты говорил, что в ней ничего особенного… Она красавица — эта Сирена.

— Ты находишь? — небрежно кинул Оверин.

— А разве ты этого не находишь?

— Недурна, даже очень недурна, если хочешь, но…

— Но что?

— Холодная натура, должно быть… Да вот расспроси о ней лучше Родзянского.

— Он тоже в ее свите?

— А не знаю… Кажется, она нравится ему… Александр Петрович! — позвал Родзянского Оверин.

И когда тот подошел и, поздоровавшись с Варварой Алексеевной и Овериным, присел около них, Варвара Алексеевна не без иронии заметила.

— Вот сюрприз вас видеть, Александр Петрович! Вчера вы, кажется, и не знали, что едете сегодня?

Родзянский не тотчас ответил. Он заметил, как подмигнул ему Оверин, и вспомнил, что вчера на вопрос Варвары Алексеевны об отъезде из Севастополя отозвался неопределенно.

— Не знал, Варвара Алексеевна. Только сегодня утром решил ехать. Такой чудный день и так приятно прокатиться на пароходе! — прибавил он, улыбаясь.

— Вы до Ялты?

— До Ялты.

— И ваша знакомая, эта очаровательная Сирена, в Ялту?

— Да.

— Надолго?

— Кажется, на месяц.

— А вы, Варвара Алексеевна, тоже в Ялте поселитесь?

— Не думаю… Там все-таки город… Шумно… Я бы хотела отдохнуть где-нибудь в более, тихом местечке… Говорят, Алупка хороша… Вы, кажется, хвалили Алупку, Дмитрий Сергеич?

— В Петербурге мне о ней говорили, Варвара Алексеевна. Впрочем, и Ялта не дурна! — промолвил Оверин.

— Я ничего не знаю. Я первый раз в Крыму. А вы?

— И я в первый раз… Вот Дмитрий Сергеевич раньше бывал здесь, кажется?

— Недолго… Всего две недели и только в Ялте, проездом на Кавказ.

— А ваш друг, Александр Петрович, сейчас меня поразил! — заговорила Варвара Алексеевна.

— Он имеет эту способность, — усмехнулся Родзянский.

— Вообразите, он не находит ничего особенного в «Сирене». А по моему она красавица. Не правда ли?

— Еще бы.

— И умна?

— И умна, и мила, и остроумна! — горячо продолжал Родзянский.

— Короче… совершенство?

— Не хотите ли убедиться в этом… Познакомьтесь с ней! Хотите? Я вас познакомлю.

— Не стоит на короткое время. Она будет в Ялте, а я буду в Алупке, — подчеркнула она. — А, впрочем, познакомьте. — Я люблю красивых и интересных женщин! — вдруг перерешила Варвара Алексеевна, сообразив, что может помешать Диме наедине разговаривать с Сиреной на пароходе. А эти разговоры вдвоем… знает она их!

«Наверное, эта барыня — и надо ей было ехать сегодня — будет кокетничать с Димой. Дима интересен и нравится женщинам. И наверное, он врет, говоря, что не находит в ней ничего особенного… Того и гляди, увлечется!» — подумала Варвара Алексеевна, вглядываясь в Оверина с тщательно-скрываемой тревогой и с тем мучительным предчувствием опасности, которое часто охватывает ревнивых женщин.

Но Оверин отлично разыгрывал роль, желая не возбудить подозрения Вавочки на первых порах и несколько труся ее решительного характера. Он весело и беспечно напевал вполголоса фальшивым тенорком какой-то романс и, казалось, его нисколько не занимали разговоры о Сирене.

Расспросивши у Родзянского все, что можно было у него расспросить о Сирене, Варвара Алексеевна окончательно решила поселиться в Алупке.

Подальше от этой Сирены — лучше. И надо было с нею встретиться!

Раздался третий свисток. Пароход стал отваливать.

Медленно, задерживая на швартове корму, пароход поворачивался, и когда нос его повернулся, был отдан швартов, и «Юпитер» тихим ходом направился к выходу из бухты.

Описав циркуляцию и очутившись на свободном пространстве пароход полным ходом, слегка постукивая машиной, шел мимо эскадры, мимо батарей, оставляя слева Севастополь и направляясь в море.

Все пассажиры были на верху, любуясь скрывающимся красавцем городом, который издали казался еще красивее, сверкая своими белыми домами и макушками церквей, расположенными по склону горы.

Выйдя из бухты, «Юпитер» повернул влево и пошел вдоль высоких золотистых берегов южного берега, где то и дело показывались красивые здания церквей, дач и масса зелени. Вот Херсонесский маяк, мыс Фиолент и Георгиевский монастырь, дальше генуэзская башня Балаклавской крепости, мыс Айя, Форос и Байдарския ворота.

Бинокли пассажиров, особенно едущих в Крым в первый раз, были направлены на берег, в недалеком расстоянии от которого шел полным ходом «Юпитер».

То и дело раздавались восторженные восклицания.

Но Оверин предоставил любоваться видами Вавочке, а сам нетерпеливо посматривал на рубку, ожидая Марианну Николаевну.

Когда она вышла наверх, то снова обратила на себя общее внимание. Дамы с жадным любопытством оглядывали ее костюм, изящный и оригинальный, непохожий на костюмы модного шаблона и видимо сочиненный ею самой.

На ней была белая, из тонкой шерсти, открытая жакетка, на отвороте которой алела крошечная бутоньерка из нескольких роз. Голубой батистовый лиф с накрахмаленным передом в мелких складках имел вид мужской сорочки и закрывал шею низеньким стоячим воротничком, перехваченным узенькою голубою полоской батистового регата с небольшими концами. Светло-серая юбка была не длинна и не закрывала маленьких красивых ног в черных шелковых чулках, обутых в желтые башмаки. На голове был, надетый чуть-чуть набекрень, голубой шелковый берет, из-под которого выбивались золотистые прядки. Все на ней сидело необыкновенно ловко, все казалось простым и шло к ней. Никаких украшений: ни серег в маленьких розовых ушах, ни брошки, ни браслет. Только кольцо на мизинце выдавалось сквозь тонкую кожу шведской светлой перчатки.

Марианна Николаевна вышла из рубки со стороны противоположной той, где сидели Вавочка и Оверин, и он не мог поклониться Сирене. Бежать же тотчас к ней он не хотел. Вавочка и без того куксится. Не надо раздражать ее прежде времени.

И Оверин, несколько обиженный, что Сирена даже не поинтересовалась узнать: здесь ли он, принялся глядеть на берег в бинокль.

Глядела и Вавочка и думала невеселые думы о будущем.

Оба молчали.

Свита тотчас же окружила Сирену, когда она села на скамейку за рубкой, против люка, на котором были разложены книги и газеты. Маленький быстроглазый, симпатичный еврейчик с ласковою вкрадчивою улыбкой рекомендовал подходившим пассажирам купить книги и газеты. Тут же сидел, разложив свой небольшой ящик-лавочку, довольно пригожий неаполитанец, предлагавший на ломаном французском и русском языках разные брелоки, пресс-папье, кораллы, изделия из черепахи, камни из лавы и веера, обращаясь преимущественно к дамам и с тонкою психологией умевший возбуждать в них желание купить что-нибудь.

— А ведь нашего мичмана посадят на гауптвахту, Марианна Николаевна! — смеясь, говорил рыхлый инженер.

— За что?

— Да как же. Он удрал со своего корабля без отпуска.

— Молодость безрассудна! — шутя промолвил Завистовский.

— Это правда? Вам достанется? — спросила мичмана Сирена.

Пригожий мичман с черными блестящими глазами, ласковыми, как у щенка, весь, казалось, трепетавший радостью жизни, зарделся, как маков цвет, и с бесшабашною отвагой душевно приподнятого юнца, которому не только гауптвахта, но даже и тюрьма казалась в эту минуту таким пустяком в сравнении со счастьем быть около молодой красавицы, ответил, взглядывая на Сирену, с благоговейным восторгом безумно влюбленного:

— Ну так что же? Пусть достанется! По крайней мере…

Смущенный, он не смел докончить.

— По крайней мере, что? Имейте смелость досказать! — спросила Марианна Николаевна.

— Я до Ялты буду с вами на пароходе.

— Из-за этого вы рискуете быть арестованным? — рассмеялась молодая женщина. — О, какой вы сумасшедший, милый юноша! Нынче юноши благоразумнее… Извольте завтра же вернуться в Севастополь.

— Вы приказываете!

— Приказываю.

— В таком случае, я вернусь.

— Даете слово.

— Даю! — покорно и грустно ответил мичман.

— И в Ялту без отпуска не показывайтесь… Я рассержусь! — строго прибавила Марианна Николаевна.

И, обращаясь к Родзянскому, спросила;

— Оверин здесь?

— Конечно здесь! — ответил усмехнувшись Родзянский и подчеркнул слово «конечно».

— Где он?

— Сидит на другой стороне с дамой своего сердца… родственницей!

— Она интересна?

— Очень… И умная женщина… Одно только в ней ужасно…

— Что такое?

— Ревнива, как черт, если только черти ревнивы…

— Видно, очень любит Оверина?

— Чересчур даже. Из-за него она и супруга бросила. Может, встречали в газетах фамилию присяжного поверенного Меньковского?.. Это его жена…

— Бедная! Я думаю, Оверин не стоит такой привязанности.

— Почему вы так думаете?

— Он, по видимому, увлекающийся человек и достаточно легкомыслен.

— От Варвары Алексеевны не очень-то скоро отделаешься. Она не отпустит… И то Оверин целый год при ней.

— Год? Вы находите, что это так долго?

— Для Оверина очень долго.

— Он такой непостоянный? Изучает женские типы, что ли?

— Надо думать, что так. Верно и вас захочет изучать, Марианна Николаевна.

— Ничего не имею против… Пусть изучает! Я тоже люблю наблюдать вас, мужчин…

— А женщин?

— Этих я хорошо знаю.

— Кстати, не хотите ли познакомиться с Меньковской?.. И ей хочется познакомиться с вами…

— Хочется? Она вам говорила? — удивленно спросила Сирена, хорошо знавшая, что женщины ее вообще не любят..

— Только что…

— Я очень рада. Я люблю умных женщин и, кроме, того, мне интересно посмотреть: какой вкус у Оверина. Литераторы, как я слышала, не особенно разборчивы… Только льсти им, и они восхищены. Оттого-то они, вероятно, так часто меняют свои привязанности, как и ваш, приятель…

— А он, по видимому, заинтересовал вас, Марианна Николаевна? — не без досады спрашивал Родзянский. — Вы так о нем расспрашиваете!

— Очень… Талантливый человек и интересен… Хорошо говорит… А главное — дал слово за мной не ухаживать.

Родзянский усмехнулся.

— И вы думаете, он сдержит слово?

— Надеюсь, что сдержит, если поймет, что ухаживание за мной бесполезно.

— Да разве сдержать слово возможно?

— Ах, Александр Петрович! Я вас считаю умным человеком, а между тем…

— Я не оправдываю вашего мнения?

— Вы говорите пошлости. Это, право, вам не к лицу. Предоставьте говорить банальности другим! — тихо шепнула Марианна Николаевна.

И, поднимаясь с места, прибавила:

— Пойдемте лучше знакомиться с Меньковской и старайтесь, Александр Петрович, не говорить того, что говорят мне другие. Честное слово, это надоело!

— Буду стараться, Марианна Николаевна! А вам, кажется, нравятся новые знакомства?

— По себе знаете… Я люблю новых людей и быстро знакомлюсь с ними. Впрочем, так же быстро и охладеваю к ним, если они не интересны… Будь у меня талант, я была бы беллетристикой… Наблюдательность у меня есть.

— А вы пробовали писать?

— Мало ли чего я не пробовала! — как-то загадочно и с оттенком грусти проговорила молодая женщина. — Но видно, бодливой корове Бог рог не дает! — прибавила она, смеясь.

Они перешли на другую сторону юта. Там сидело большинство пассажиров, любуясь видами южного берега.

То и дело раздавались восклицания удивления и восторга.

— А ведь она очень интересна, эта пикантная брюнетка рядом с Овериным. Это Меньковская, конечно?

— Да.

— Выразительное и энергичное лицо! — тихо промолвила Марианна Николаевна, приостанавливаясь и оглядывая быстрым и любопытным взглядом женщины, умеющей наблюдать, Варвару Алексеевну с головы до ног.

Та задумчиво смотрела на море и не видала Сирены.

Марианна Николаевна сразу заметила и слегка подведенные глаза, и веерки у висков и, несмотря на моложавый вид Вавочки, мысленно дала ей более тридцати лет. Оценила она и ее красивый, пышный стан, и маленькую выхоленную руку в кольцах, и красивую шею, видневшуюся из-за выреза воротника, и изысканный свежий и кокетливый туалет женщины, желающей нравиться.

— Вкус у вашего приятеля не дурной! — шепнула Марианна Николаевна.

— Одобряете?

— Вполне… Идемте.

В эту минуту Оверин увидал их.

Он вспыхнул от удовольствия и бросился им на встречу.

От Марианны Николаевны не укрылась эта радостная, чисто-юношеская, порывистость писателя.

«Какой же он экспансивный и юный, несмотря на свою седину!» — решила она про себя, словно бы дополняя уже сделанную раньше характеристику и невольно ласково улыбалась, как доброму старому знакомому, глядя на несколько смущенно-улыбающееся лицо Оверина и на эти серые глаза, ласковые и мягкие, светившиеся радостью.

В ответ на почтительно низкий поклон, она крепко, по-английски, пожала его руку и с чарующею простотой, полной прелести, которую люди, незнающие ее, могли принять за кокетство, проговорила:

— Очень рада вас видеть, Дмитрий Сергеич, и еще более рада буду вас послушать. Вчера вы так интересно рассказывали.

— А как я рад, если бы вы знали, Марианна Николаевна! — отвечал, весь вспыхивая, Оверин.

— И тем не менее не соблаговолили подойти ко мне, хотя знали, что я здесь. Ведь знали?

— Знал, но…

— Без «но», — перебила, смеясь, молодая женщина. — Вы, конечно, ждали, что я первая должна подойти к вали…

— Что вы? Клянусь Богом, и не думал! — горячо воскликнул Оверин. — Просто не хотел быть навязчивым… А вчера я, признаться, ждал вас на бульваре.

— Ждали? Скажите, пожалуйста, какая честь… Известный писатель и ждал ничем неизвестную женщину! И долго ждали? — лукаво прибавила Сирена.

— До двенадцатого часа. Вы ведь хотели быть и, однако, не пришли! — с шутливым упреком промолвил Оверин.

— Мы ездили в Балаклаву и поздно вернулись… Всему виной Александр Петрович… Он затеял ужинать… А уж вы готовы обидеться, что я обещала быть и не была? — насмешливо кинула Марианна Николаевна, чуть-чуть щуря глаза и приподнимая угол верхней губы, что придавало ее лицу надменное выражение.

— Помилуйте, смел ли я…

— Самолюбивы, как все писатели, которых балуют поклонники и особенно поклонницы? — продолжала Сирена, смеясь.

— Я еще не дожил до такой чести. Меня не балуют…

— Вас-то?.. Наверное, балуют… Только предупреждаю заранее; я не принадлежу к разряду дам, восхищающихся литераторами… и, признаюсь, люблю больше читать их, чем тешить их непомерное, психопатическое самолюбие.

— За что такая немилость к нам?

— Я имею удовольствие знать нескольких писателей… Встречалась…

— Здесь, в Крыму?

— И здесь, и в Петербурге.

— И что же, разочаровались в них?

— Из пяти — два непременно страдают манией величия и даже не умеют скрыть этого… И удивительно обидчивы, если не хвалят их произведений и не слушают, когда они сами о них говорят. Прекурьезные экземпляры!.. Даже ум не спасает их от смешного положения… Один почтенный беллетрист в прошлом году дарил меня своим особенным вниманием… Изучал, видите ли, меня и, разумеется, сделал очень скоро декларацию. И, вообразите, не хотел верить, что я совершенно к нему равнодушна!.. Не замечал даже, что я смеюсь над ним!.. И надоел мне, пока я не нашла способа от него избавиться.

— Какого?

— Я однажды объявила ему, что не читала его произведений, и когда он немедленно поднес мне несколько своих романов и затем потребовал мнения о них, сказала, что с трудом осилила один его роман. С той минуты любовь его прошла, он рассердился и, слава Богу, уехал, рассказывая всем, что я невозможная дура… А я раньше читала все его вещи, и они мне нравятся… Но надо же было как-нибудь избавиться от ухаживания пятидесяти летнего влюбленного в себя Нарцисса! — рассказывала Марианна Николаевна. — Просто жаль было смотреть на него. Так он был смешон.

И Оверин, и Родзянский смеялись. Они оба знали этого беллетриста, который на старости лет все мечтал о романах и писал их в изрядном количестве.

— Я не сомневаюсь, что вы не из таких, Дмитрий Сергеич, и если считаете себя гением, то не показываете, по крайней мере, этого публике? Не правда ли?

— Однако, и язычок у вас, Марианна Николаевна! За что вы приписываете человеку, которого не знаете, пороки, которых у него нет?.. Могу вас уверить, что я не страдаю манией величия даже и наедине сам с собой.

— Но все-таки любите, когда вас похваливают?

— Кто этого не любит? Но зато не сержусь, если меня и бранят. Спросите у Александра Петровича… Приятели не церемонятся со мною, а он в особенности.

— Не потому ли вы не сердитесь, что о вас все-таки говорят, хоть и бранят. А если б молчали?

— Хорошенько его, Марианна Николаевна! — подстрекал, смеясь, Родзянский.

Но молодая женщина была обезоружена добродушием Оверина. Он нисколько не сердился и в ответ на ее слова улыбался с видом человека, охотно принимавшего и заслуженные и незаслуженные обвинения.

Еще бы! Что бы ни говорили, но ведь о нем говорили!

Они продолжали разговор, быстрый и шутливый, перескакивая с предмета на предмет, щеголяя остроумием и находчивостью, слегка задевая друг друга, — тот бойкий, оживленный разговор, при помощи которого неглупые мужчина и женщина словно бы зондируют друг друга и быстрее понимают один другого.

Говорили о литературе, о писателях, о Крыме, о Петербурге. Нашлись общие знакомые.

Марианна Николаевна подметила в Оверине еще черту, и очень редкую в людях. Оверин никого не злословил. И это ее приятно удивило.

Тем временем Варвара Алексеевна не спускала глаз с Сирены.

И она, в свою очередь, жадно и внимательно оглядывала Марианну Николаевну, разбирая каждую черту ее лица, каждую линию ее стана, каждую деталь ее костюма. Но она наблюдала далеко не так объективно, как наблюдала ее Сирена, а, напротив, с тем инстинктивным недружелюбием и даже с завистью и злостью, с какими женщины, и особенно ревнивые, смотрят на красивых и обворожительных женщин, в которых предчувствуют или подозревают соперниц.

А эта действительно ослепительная красавица и с головы до ног изящная женщина, чуждая всякой вульгарности, — Варвара Алексеевна не могла не признать этого, — представляла собою большую и серьезную опасность для ее счастья.

Не даром же ее зовут Сиреной. В ней есть что-то заманивающее и самоуверенное, что сводить с ума мужчин. Наверное, она отчаянная кокетка и постарается увлечь Диму и, разумеется, сама им увлечется! — думала она, воображавшая, как многие влюбленные женщины, что ее избранник должен быть неотразим и для других и что все женщины обязательно должны влюбляться в Диму.

И в голове Вавочки проносились мучительные мысли.

Она уже смотрела на Сирену, как на врага, и представляла себе, как эта особа (Вавочка презрительно называла всех женщин, в которых прозревала соперниц, «особами»), не довольствуясь своими поклонниками (вероятно, и любовник есть), отнимет у нее Диму. Милый, любимый Дима попадется в расславленные ему сети.

Ведь он такой мягкий и такой бесхарактерный — этот Дима!

Замечательно, что Варвара Алексеевна, несмотря на ум и на достаточно тонкое понимание Оверина, являвшего не редкие доказательства своего легкомыслия относительно верности, по какой-то особенной логике, обычной у многих женщин, за все неверности Димы обвиняла, главным образом, не его, а тех «особ», которые подло его завлекали. Не будь таких «особ», и Дима не уклонялся бы с пути добродетели и любил бы одну свою Вавочку.

«Вон уж она, эта „особа“, начала свою игру!» — думала Варвара Алексеевна и, полная мучительной ревности, злыми глазами смотрела на Марианну Николаевну, оживленно болтающую с Овериным.

И Дима какой вдруг стал оживленный!.. Как он весел и какими восторженными глазами смотрит на эту женщину!

Но эта Сирена ошибается, воображая, что Дима будет ее покорным рабом. И Дима напрасно думает, что можно так легко играть с любовью женщины, преданной ему на всю жизнь.

Она еще поборется и без борьбы никому не уступит Димы.

И надо было этому увертливому и лукавому Родзянскому знакомить Диму с Сиреной.

«Подлец этакий!» — мысленно назвала она Родзянского.

В эту самую минуту Варвара Алексеевна увидала, что Сирена с Овериным и Родзянским приближаются к ней.

«Идет знакомиться!» — подумала она.

И мгновенно приняла вид светской, милой женщины. Ее хорошенькое личико сияло улыбкой и в глазах появилось необыкновенно ласковое выражение, точно она готовилась встретить самого милого друга, а не заклятого врага, каким уже считала Сирену.

Родзянский познакомил дам.

Варвара Алексеевна, к радостному изумлению Оверина, встретила Сирену очень приветливо, выразив, что непременно желала познакомиться с ней. Она отодвинулась, чтобы дать Марианне Николаевне место между собой и какою-то дамой и не пустить Диму сесть около Сирены, и была необыкновенно мила, любезна и оживлена.

Словно бы задавшись целью очаровать новую знакомую, она старалась показать себя с самой лучшей стороны, и действительно понравилась Сирене и своею простотой, и сердечностью, и умом, и серьезными взглядами на жизнь, и тою общественною жилкой, которая сказывалась в ее суждениях.

Не прошло и десяти минут, как обе дамы вели интимный разговор, совсем не похожий на дамскую болтовню. Варвара Алексеевна, поборница женских прав, рассказывала о положении женщин, возмущенная их бесправием, и, между прочим, передавала о тех робких попытках, которые делаются русскими женщинами в Петербурге и Москве, о женском клубе, о медицинском институте.

И Марианна Николаевна, тоже, по видимому, сочувствующая стремлениям женщин к независимости, слушала Варвару Алексеевну с удовольствием, сама говорила с увлечением и искренностью и не думала, казалось, уходить от Вавочки, заинтересованная ею, и не обращала никакого внимания на Оверина и Родзянского. Они сперва стояли около дам и пробовали перевести разговор на другую тему, но это им не удалось, и они стали ходить по палубе.

— Однако, ловко! — рассмеялся, повторяя любимое свое словечко, Оверин.

— Что ловко? — спросил Родзянский.

— Да Варвара Алексеевна, говорю, — ловко отбила от нас Марианну Николаевну.

— И, кажется, очаровала Сирену… Теперь до самого обеда они не разойдутся.

— И нужно было вам их знакомить! К чему?

— Обе дамы этого желали! — уклончиво заметил, улыбаясь, Родзянский. — А вы разве недовольны, если они подружатся? Что-то на это похоже… Я, признаться, не ожидал такого результата. Обыкновенно две хорошенькие женщины, — что два медведя в берлоге…

— Ну, очарована ли Варвара Алексеевна Сиреной — это еще вопрос! — засмеялся Оверин.

— Усложняется положение, Дмитрий Сергеич?

— То-то усложняется… А, впрочем, мне все равно… Наплевать! — как-то решительно проговорил Оверин.

— Будете из Алупки в Ялту ездить?

— Обязательно.

— И каждый день?

— Если Марианна Николаевна позволит, то каждый день.

— И вместе с Варварой Алексеевной?

— Да ну вас!.. И без того напутали этим знакомством и еще дразните! Глядите, и свита вся удрученная бродит! — рассмеялся Оверин.

Действительно, и Завистовский, и инженер, и мичман меланхолически разгуливали по палубе, бросая унылые взгляды на разговаривающих дам.

А они и не думали прекращать беседы. Напротив, она, казалось, приняла интимный характер и велась в пол-голоса.

Оверин заметил, что Вавочка весела, спокойна и словно бы торжествует.

«Ужели Вавочке понравилась Сирена? Ужели она не ревнует к ней?» — думал Оверин.

Действительно, Сирена понравилась Вавочке. Хотя она была на стороже, но уж не смотрела на Сирену, как на врага, после того, как та осторожно успокоила подозрения Вавочки на счет своего коварства и желания увлекать мужчин.

Еще приятнее ей было узнать, что, по всем вероятиям, в июне к ней приедет муж.

И отзыв ее об Оверине на вопрос Вавочки, понравился ли он ей, не внушал ей обычных подозрений.

Сирена просто ответила, что Оверин ей очень понравился, как умный и талантливый человек, которого интересно послушать, но только и всего.

— Говорят, он очень нравится женщинам? — заметила Варвара Алексеевна, желая узнать мнение Сирены о красоте Димы и не догадываясь, что Марианна Николаевна знает об их близости.

— И я слышала… Оверин имеет на это все шансы… Но он не моего романа! Да и вообще я не особенно люблю романы и ухаживателей… Довольно я их видела, чтобы знать им цену! — добавила она полушутя, полусерьезно.

— Да, мужчины не умеют так привязываться, как привязываемся мы, женщины! — значительно проговорила Вавочка, вздохнула и задумалась.

Марианна Николаевна сочувственно взглянула на Вавочку и снова подумала:

«Бедняжка. Как она любит Оверина!»

И поспешила ответить:

— Не стоит, по-моему, очень привязываться к ним.

— Пожалуй, вы правы. Именно, не стоит. Но дело в том, что не всегда можно рассуждать, стоит или не стоит. Женщина полюбила — и конец!.. Вы, видно, не испытали сильного чувства, Марианна Николаевна, и избави вас Бог от этого.

Сирена на это промолчала.

— А для женщин, имеющих несчастье любить очень сильно, потеря любимого человека — великое несчастье! — не без драматической нотки в голосе произнесла Вавочка.

Несколько мгновений Варвара Алексеевна молчала.

Вдруг, словно бы охваченная внезапным решением, она сказала с чарующей улыбкой:

— Знаете ли что, Марианна Николаевна? Не сердитесь, — если я позволю себе с вами немного пооткровенничать. Женщина скорее поймет женщину… Хоть я вас мало знаю, но в вас есть что-то такое, что располагает к откровенности… И, наконец, ведь мы в дороге! — прибавила она, смеясь.

Вавочка, казалось, так искренно и просто сказала это, что Сирена, хоть и хвалилась знанием женщин, далека была от каких бы то ни было подозрений и порывисто ответила:

— Будьте уверены, что я не злоупотреблю вашим доверием. Спасибо за него!

Ее не удивил этот внезапный, как ей казалось, порыв интимности.

Путешествуя много и часто в обществе женщин, она знала, как иногда даже совсем незнакомые дамы поверяют друг другу подчас самые щекотливые тайны при случайных встречах в вагонах и на пароходах. Ей самой пришлось не раз выслушивать разные признания, хотя сама она никогда о себе не распространялась.

Понижая голос почти до шепота, Вавочка проговорила:

— Не рассчитывайте, впрочем, на что-нибудь интересное… Моя история одна из самых обыкновенных… Я замужем и разошлась с мужем и притом совсем миролюбиво, без обоюдных упреков… Мой муж слишком джентльмен и эгоист, чтобы беспокоить себя сценами и тем более в драматическом жанре… Он современный супруг! — прибавила она не без иронии.

Вслед затем Вавочка в полушутливом, полусерьезном тоне рассказала, как она, как и многие, опрометчиво вышла замуж (немножко любила, а главное — хотелось положение замужней женщины!) и как потом поняла, что сделала ошибку. Она не бранила мужа. Напротив, даже находила, что он, по своему, порядочный человек и лучше многих других, но отношения его к ней были, видите ли, слишком халатные. Он смотрел на нее, как и большинство мужей, как на известную принадлежность домашнего комфорта, как на недурненькую женщину и притом жену, которая снисходительно смотрела на его увлечения картами, на кутежи и на мимолетные связи, Бог знает с кем. Никакого духовного общения между ними не было. Он — веселый эпикуреец, немного циник и без всяких идеалов, а она была идеалисткой… С годами эта нравственная рознь сказалась сильнее… Жизнь становилась невозможной.

Передавая свою историю и притом в сокращенном изложении, чтобы не утомить слушательницы, Вавочка предусмотрительно умолчала о том, что в течение долгого супружества жизнь ей далеко не казалось такой «невозможной» и отсутствие идеалов в муже вовсе не беспокоило ее. Он был терпимым мужем и не возбуждал к себе неприязненных чувств до той поры, пока не постарел и пока она не влюбилась в Оверина.

Отступила она несколько от истины и тогда, когда объяснила, как долго она боролась с чувством к одному человеку, который ее полюбил и которого она любит…

— Я не делаю из этого тайны… Это — Оверин! — горделиво прибавила она.

И, почти надеявшаяся, что теперь, благодаря ее признаниям, Сирена пожалеет ее и не захочет разбить ее жизни, отнявши Диму, Вавочка ласково и нежно поглядела в лицо Марианны Николаевны и, крепко и значительно пожимая ее руку, шепнула словно бы удовлетворенная:

— Теперь вы все знаете обо мне!

Ей не стыдно-было этих унизительных признаний молодой женщине, с которой она только-что познакомилась. Она слишком дорожила Димой, чтобы не сделать такого ловкого, по ее мнению, маневра. И не на то бы она пошла, чтоб удержать при себе Диму. Когда любят так, как она любит, все допустимо. По крайней мере, отныне она будет менее тревожиться. Эта красавица Сирена добра и великодушна. Надо сделаться ее другом. И если Дима увлечется ею, она не ответит на его увлечение. А Дима не любит безответной любви и скоро охладеет. Наконец, можно и серьезно поссорить их.

Так думала Вавочка, под влиянием страсти, готовая даже очернить, в случае надобности, любимого человека, разыграв роль Яго.

И, радостная, она сказала Сирене:

— Мне хотелось бы поближе сойтись с вами и видеться с вами почаще, Марианна Николаевна. Вы позволите?

— Я буду очень рада… Вообще меня женщины недолюбливают, а вы составляете приятное исключение… Вы где думаете поселиться? В Ялте?

— О, нет. Там слишком шумно… Я хочу жить в Алупке… Ведь это близко от Ялты?

— Пятнадцать верст, но дорога отличная…

— Вот видите… Это не помешает мне приезжать к вам… Надеюсь, что и вас не испугает расстояние?

— Нисколько. Я часто езжу верхом и делаю и не такие экскурсии… Будем вместе совершать поездки…

В эту минуту к Марианне Николаевне подошел старенький моряк и, позевывая, проговорил:

— Вот я и выспался. Скоро и обед. Не раздумали, милая барыня, в обществе старого хрыча сидеть за обедом?

И старик, добродушно рассмеявшись, прибавил:

— Говорите откровенно… Я не обижусь.

— Самым откровенным образом говорю, что рада вместе обедать… И вы, Иван Васильевич, займите несколько мест… Хотите в нашей компании, Варвара Алексеевна?

— С большим удовольствием…

— Увидите одного любопытного петербургского сановника.

— Я его знаю… Завистовский?.. Мы с ним ехали в одном поезде…

— Он самый… Одного инженера, милого юного мичмана и Родзянского… Верно и Дмитрий Сергеич сядет с нами?

— Конечно.

— Так займите, дорогой Иван Васильевич, шесть мест… И я сижу около вас…

— Слушаю-с… А по другую сторону кого прикажете посадить?

— Угодно, Варвара Алексеевна, рядом со мной…? А около вас посадим Родзянского… хотите?…

— Кого угодно… Хоть тайного советника…

— Боюсь, он сделает вам признание в любви! — заметила, смеясь, Сирена. — Он очень влюбчив.

— Юпочник… этот петербургский генерал! Я только удивляюсь, Марианна Николаевна, как вы его не турнете хорошенько! — говорил отставной моряк.

— Он интересен и далеко не глуп, когда не играет роли вздыхателя… И, к тому же, забавен, когда начинает свою роль… Впрочем, он мне не смеет больше говорить о чувствах…

— Отучили?

— Отучила… Варвара Алексеевна! Позвольте вам представить моего старого и доброго друга… Ивана Васильевича Чижа!.. Прелестнейший человек. Он тоже едет в Алупку и не откажет, конечно, дать вам указания, как там устроиться… Варвара Алексеевна Меньковская! — назвала она Вавочку и прибавила: — надеюсь, ваш зоркий глаз видит, что Варвара Алексеевна не купчиха и потому можете при ней ругать их сколько угодно… Иван Васильевич ненавидит купчих и особенно московских! — пояснила она.

Старик галантно снял фуражку, обнажив седую голову и крепко пожимая протянутую ему руку, проговорил:

— В Алупку, а не в Ялту? Вполне одобряю вас, Варвара Алексеевна. Вполне-с. И с особенным удовольствием рад служить вам, чем могу, — с особенной любезностью, присущей старым морякам в разговорах с дамами, говорил старик с странною фамилией. — Отлично сделали, что выбрали Алупку… Прелестное место… один парк чего стоит… и все-таки не так засижено, как Ялта или Гурзуф, и более напоминает старый Крым, когда цивилизации этой самой не было… А главное — там не так мозолят глаза эти подлые проводники-татары и меньше этих бесстыжих пожилых купчих, ищущих, — извините-с, — на старости лет амуров с этими самыми татарами… Просто противно смотреть, что творится в Крыму… А впрочем. сами изволите видеть… Вы когда в Алупку?… Немедленно с парохода или остановитесь в Ялте?

— Думаю прежде остановиться в Ялте…

— И я до завтра пробуду в Ялте… Когда прикажете, я к вашим услугам! — говорил старик, снова кланяясь.

Он хотел было уходить вниз, но, спохватившись, прибавил, обращаясь к Марианне Николаевне:

— Чуть было и не забыл… Тут один петербургский чинуша как увидел вас, так и обалдел в некотором роде… Упрашивает очень, чтоб я его представил вам… Хотите?… Пусть лишняя жертва будет.

— Интересный человек?

— По-моему, чердак у него не особенно в большом порядке, но это не мешает ему на все фыркать и думать, что он в некотором роде жар-птица и будущая административная шишка. Для меня он забавен своей болтовней. Не знаю, как для вас… Да вот взгляните… Вон цапля стоит в желтых ботинках и в поясе… у штурвала… Такой чистенький, прилизанный, франтоватый… едет что-то ревизовать.

Марианна Николаевна взглянула по указанному направлению и невольно рассмеялась при виде этого тощего, франтоватого господина с моноклем в глазу, с солидным и необыкновенно самодовольным выражением на выбритом, истомленном, желтом лице.

— И вы хотите мне представлять этого шута горохового?

— Обещал даже ему… Впрочем, предупредил, что вы его оболваните.

— Такого и оболванить, как вы выражаетесь, не стоит… И не думайте представлять.

— Слушаю-с… Скажу ему, что вы не любите новых знакомств.

— Говорите что хотите, но только избавьте от знакомства с ним.

Прозвонили в колокол, и публика пошла вниз и стала усаживаться за столы, хорошо сервированные, с безукоризненными скатертями и салфетками, с вазами, полными конфет и фруктов, на середине столов.

Марианна Николаевна представила свою свиту Вавочке, познакомила со всеми старого моряка, и все уселись за один стол, рядом друг с другом. Завистовский поспешил занять место около Вавочки и тотчас же выразил удовольствие, что имел удовольствие познакомиться с дорожною спутницей и, вероятно, желая быть ей приятным, начал расхваливать ей мужа, с которым он имеет честь быть знакомым по клубу и часто с ним играл в карты. Скоро, впрочем, он сообразил, что разговор о муже не может доставить особенного удовольствия жене, которая едет в Крым в отдельном купе с красивым господином, да еще с известным писателем, и поспешил переменить предмет беседы, стараясь занять свою даму.

Оверин сел рядом с Родзянским на конце и был мрачен, как туча, возбуждая беспокойство Вавочки. Ему далеко не нравилось это знакомство, по видимому, прочное, которое завязалось у Вавочки с Сиреной. Он хорошо знал намерения Вавочки, но, разумеется, не догадывался о том, что Вавочка посвятила Марианну Николаевну в тайну их отношений. И Сирена, казалось ему, после разговора с Вавочкой, как будто не обращает на него никакого внимания. А только еще говорила, что рада его видеть и рада его слушать.

«А что за интересная женщина и, Боже мой, как обворожительна!» — мысленно повторял Оверин, бросая, по временам, украдкой на нее взгляды. Взгляды их на одно мгновение встретились, и Оверину показалось, что в глазах Сирены мелькнула насмешка.

Это его окончательно смутило, и он притих совсем, словно обиженный ребенок.

И какой он дурак был, что не поехал один в Крым. Нужно же было взять Вавочку с собой. Вот теперь она будет сторожить его. И всему виной эта его дурацкая мягкость характера. Не может быть он резок с женщиной… Не может он отказывать, когда они его просят о чем-нибудь, да еще если плачут.

— Что, веселенькая вышла поездка, Дмитрий Сергеич? — спрашивал Родзянский.

— Очень веселенькая… спасибо вам, — огрызнулся Оверин.

Он подозвал лакея и велел подать шампанского.

— Дмитрий Сергеич! — обратился к нему старый моряк. — Раскатайте, пожалуйста, Крым, у вас перо хорошее… Я всегда читаю с удовольствием ваши произведения.

— За что же «раскатывать?» — улыбнулся Оверин.

— Есть за что… Я вам сообщу много любопытного по части нравов… Да вы и сами увидите… Глаз-то у вас зоркий, должно быть.

— А вы собираетесь писать о Крыме? — спросила Марианна Николаевна.

— Пока не собираюсь, а может быть соберусь.

— И нас грешных опишите? — усмехнулась Сирена.

— Я не достаточно хорошо вас знаю, Марианна Николаевна..

— А стоит описать нашу Черноморскую Сирену, — подхватил старый моряк. — Не даром о Марианне Николаевне и здесь целые легенды ходят.

— Даже легенды? — насмешливо переспросил Оверин, чувствуя, что злится.

— Именно легенды… Помните, Марианна Николаевна, как в прошлом году сочинили, будто вы выходите замуж за германского принца и будто из-за вас застрелился директор департамента? — смеялся моряк.

— И то, и другое не особенно лестно, Иван Васильевич! Да и нечего меня описывать. Вероятно, у Дмитрия Сергеевича есть более интересный и поучительный материал.

— Я более согласен с Иваном Васильевичем и с удовольствием описал бы вас, Марианна Николаевна. Боюсь только, что это не так-то легко.

— Отчего?

— Боюсь быть пристрастным в ту или другую сторону.

— И я думаю в другую? — подчеркнула Сирена.

— Может быть, если вам этого хочется.

Обедавшие уже все встали из-за стола, а компания оставалась еще сидеть. За бутылкой, потребованной Овериным, явилась другая, третья.

Оверин, обыкновенно ничего не пивший, сегодня пил более обыкновенного.

Вавочка это заметила и шутя проговорила:

— А вам разве не вредно пить, Дмитрий Сергеевич?

— Нисколько, Варвара Алексеевна!

И словно бы нарочно налил себе еще бокал.

Сирена пристально взглянула на Оверина и, в свою очередь, участливо заметила:

— А вы слушайте, что добрые люди вам говорят, и не пейте, если вам в самом деле вредно, Дмитрий Сергеевич!

Он вопросительно взглянул на Сирену, но та быстро отвела глаза и, казалось, совсем забыла о нем.

— Пароход пристает к пристани! — доложил буфетчик засидевшейся компании.

— Уже? — вырвалось грустное восклицание у мичмана.

Все рассмеялись.

Вавочка стала прощаться. Дамы поцеловались. Марианна Николаевна звала Варвару Алексеевну завтра же навестить ее на даче и вечером вместе ехать кататься.

Оверин это слышал и только диву давался такой быстрой дружбе.

Он нарочно подошел проститься к Марианне Николаевне в то время, когда Вавочка ушла из кают-компании.

— Вы за обедом были совсем не интересны, Дмитрий Сергеевич! — говорила Сирена, пожимая ему руку. — Не в духе верно? Что за причина?

— Чего мне быть не в духе? Вам так показалось. Нет, я вру. Действительно, я был не в духе.

— Отчего?

— Отчего? Сказать правду?

— Конечно, правду.

— Оттого, что вы за что-то рассердились на меня.

— Я… Христос с вами! За что?

— Да вы совсем не говорили со мной…

— И вы не говорили. Однако, вы капризник и вдобавок балованный, как погляжу. С вами нянчиться нужно… А я нянчиться с людьми не умею. Ну, до свидания. Милости просим ко мне, если только не будете капризничать, балованный писатель… После двенадцати я всегда дома. Заезжайте, всегда буду рада поболтать с вами, если только вы не забудете нашего условия! — прибавила она.

— Будьте покойны. Не забуду. А если и забуду, то…

— То перестанете бывать у меня? Искренно буду жалеть…

— Не то, — вы и не узнаете, нарушил ли я условие.

— На это согласна… Завтра едем кататься… Приходите после обеда. И Варвара Алексеевна будет…

— Будет? — протянул Оверин не особенно весело.

— Дала слово. Напомните, пожалуйста, Варваре Алексеевне, чтоб не забыла, что я непременно ее жду! — прибавила Марианна Николаевна и опять — показалось Оверину — в ее глазах мелькнуло что-то лукавое.

— Непременно напомню! — промолвил Оверин.

— Дмитрий Сергеевич! Помогите мне, пожалуйста. Прикажите выносить вещи! — окликнула Оверина Вавочка из дверей кают-компании.

— Идите… Вас зовут… До свидания, Варвара Алексеевна. Завтра жду вас. — Не забудьте! — крикнула ей Сирена.

Оверин приказал лакею вынести вещи и вышел с Вавочкой на верх.

Хорошенькая Ялта сверкнула под лучами солнца у берега моря.

— Куда же мы едем, Вавочка?… Останавливаемся в Ялте?

— На день, на два. А потом в Алупку. Согласен, Дима?

— Вполне согласен, Вавочка. «Алупка, так Алупка!» — сказал молодой турок, когда его сажали на кол, — смеясь проговорил Оверин.

«Ты ведешь „линию“, и я буду вести свою, голубушка! Кто кого лучше обставит, как выражаются москвичи!» — подумал Оверин, решившийся делать вид, будто не замечает никаких «козней» Вавочки.

— Но, быть может, ты не хочешь в Алупку, Дима?

— Отчего не хотеть… Там, как ты говоришь, не так шумно… А скучно станет в Алупке, можно и в Ялту ездить… Не правда ли?

И Оверин, отставив два пальца руки, запел фальшивым тенорком какой-то романс.

— Вещи готовы! — доложил подошедший швейцар из гостиницы «Россия».

— Едем, Вавочка!

Они пошли с парохода, сели в роскошную корзинку-коляску, дожидавшуюся у пристани, и поехали по набережной.

— Красивая Ялта! — промолвила Вавочка.

— Недурна. Жаль только, что у самой пристани бойня… Ароматно!..

— Ты сегодня не в духе. И за обедом был. И пил много. Что с тобой?

— Решительно ничего, Вавочка.

— И ты на меня не сердишься?

— Я? За что мне сердиться?

— Мне иногда кажется, что ты, Дима, скучаешь со мной?

«Вот оно куда пошло!» — подумал Оверин и, мягкий по натуре, счел долгом уверить Вавочку, что она ошибается.

— А я в восторге от Сирены! — проговорила вдруг Вавочка.

«Наконец-то разрешилось!» — подумал Оверин и промолвил:

— Как же, видел, как ты с ней дружески беседовала! Что тебя привело в восторг!

— Все… Умная и вполне порядочная женщина. Немного скептик, правда, но это к ней идет.

— Откровенничала с тобой!

— Не очень… Но вообще мы с ней сошлись.

— Что-ж и отлично… По крайней мере, будет женское общество. А муж у нее молодой? — небрежно спросил Оверин.

— Вероятно, молодой.

— Отчего же вероятно?

— Она не пошла бы замуж за старика… Не такая она женщина!

— А уж ты ее узнала, эту женщину? — иронически протянул Оверин.

— Узнала — не узнала, но поняла… Она совсем не та, чем кажется по наружности… И совсем не кокетка, как я раньше думала… В ней рассудок на первом плане, и она не из тех барынь, которые легко увлекаются.

— С чем ее и поздравляю.

— Ты, кажется, что-то имеешь против нее… А между тем так оживленно с ней утром разговаривал… Не нравится она тебе разве?

— Нравится… С ней интересно поболтать, но приходить от нее в восторг, как ты, не имею ни малейшей охоты… Ты завтра у нее будешь?

— Непременно… Она звала кататься.

— И меня звала…

— Что-ж, поедем?

— Отчего не поехать… Поедем, Вавочка.

Коляска остановилась у роскошной гостиницы, и Оверин приказал показать ему лучшие номера.

Вечером они поехали кататься. Маленький городок оживился. На набережной были гуляющие. Проводники-татары, наглые, самодовольные, в своих расшитых куртках, гарцевали на лошадях. Дамы разглядывали их.

Объехавши город, они остановились у набережной против кондитерской, у веранды на берегу моря, и велели себе подать чаю. За отдельными столиками сидели мужчины и дамы. Вечер был превосходный и с бирюзового тихого моря тянуло прохладой.

Оверин думал о Сирене, вспоминая ее лицо, ее слова, ее жесты, и молча отхлебывал чай.

Через несколько минут к ним подсел старый моряк и стал рассказывать об Алупке. Решено было, что после завтра они отправятся вместе с Овериным и, после осмотра помещений, наймут подходящую квартиру или комнаты в пансионе, и тогда уже Оверин повезет Вавочку.

Вскоре подошел и Родзянский, и Оверин был очень рад, что не пришлось остаться наедине с Вавочкой.

Он начинал тяготиться ее обществом.

Спасибо словоохотливому и живому старику-моряку Ивану Васильевичу. Он большую часть вечера доставлял всем удовольствие своими рассказами и воспоминаниями.

Он с любовью вспоминал про прежний Севастополь, в котором пробыл всю осаду, вспоминал про черноморский флот и, конечно, покорил современных моряков, назвав их «цензовыми алтынниками», заботящимися лишь о карьере да о выгодных местах, вспоминал про Крым, когда еще татар не выгоняли, и Крым был полон садов, и с ненавистью говорил про те времена, когда в Крым стали наезжать из России разные прожигатели и прожигательницы, которые совсем изгадили Крым и развратили татар.

— Прежде татары южного берега были совсем другие. Честные, трудолюбивые, непьющие… отличные садоводы, а теперь… полюбуйтесь!.. Вот эти подлецы гарцуют! — указал он пальцем на разъезжающих проводников. Теперь каждый молодой татарин и вино, шельма, дует, и мечтает о лете, когда приедут барыни, и следовательно нажива… Разврат-с дошел до последней степени… Просто тошно глядеть… Многие проводники десятки тысяч зарабатывают… Все бабы пожилые их награждают… И сами татары с презрением смотрят на русских приезжих дам… Удивляются, отчего они так до татар падки. В прошлом году здесь одна кутящая барыня жила… Так просто позор один… При ней дочка и сын студент, а она по ночам с татарином на лодке, или верхом скачет… Генеральша вдобавок… А что делают купчихи… Во всю, можно сказать, гуляют… При всякой какой-нибудь Мемет, или Осман, или Мамут… Вместе на фотографиях снимаются. Спросите-ка какого-нибудь каналью Меметку: чем он занимается? Знаете, что он ответит?

— А что? — спросил улыбаясь Оверин.

— Зимой дрова урублю, а летом русским барынам ухаживай! Карош барын — татар любит… Многие изловчились даже по-французски. «Же ву зем» — так и чешет. Идет барыня одна, — так прямо-таки и предлагают без церемонии: «поедем, душинка, в горы». И как смотрит при этом?… А кто виноват?… Сами же барыни… Нечего сказать, хорошие примеры показывают.

Старик, отхлебнув чая, продолжал:

— Я вот двадцать лет как каждый год живу в Крыму с мая по октябрь… Люблю Крым, — ну, и, знаете ли, для здоровья Крым полезен… Так вся-то эта мерзость у меня на глазах прошла… Помню как повалила публика на южный берег, и какая пошла цивилизация!.. А если, господа, вы хотите видеть настоящих татар, поезжайте в Бахчисарай или в глухие татарские деревни, где нет еще русских туристов… По здешнему жулью не судите о татарах.

Иван Васильевич о себе не говорил. И только на вопрос Оверина: давно ли Иван Васильевич в отставке, он ответил, что вышел в отставку вскоре после войны с чином капитана первого ранга и с усиленною пенсией на правах раненого.

— Ногу немножко хватило… Долго ее залечивал… В Вене вылечили… А вернувшись в Россию, поселился я в Бериславле. Может, слышали про такой городок? Жить там дешево. Сижу в своей мурье один да книжки почитываю… Зима, смотришь, и прошла. А в мае — сюда.

— Вы, значит, не женаты и семьи нет у вас, Иван Васильевич? — спросила Вавочка.

— Семьи нет, а супруга есть, но только в безвестном отсутствии, Варвара Алексеевна.

Старик попробовал усмехнуться, но усмешка вышла не веселая.

Наступила минута неловкого молчания. Всем почему-то стало жаль одинокого старика.

— Глупость сделал, — наконец, заговорил Иван Васильевич, — на старости лет женился на молодой… Ну, и разумеется, что из этого могло выйти, кроме того, что вышло?… Ишь ночь-то какая!.. Теплынь и благодать.

Иван Васильевич хотел было уходить, но Оверин упросил его ехать ужинать в гостиницу.

Все вернулись вместе, и Оверин заказал изысканный ужин.

Разошлись во втором часу.

Сославшись на головную боль и усталость, Оверин тотчас же ушел в свой номер и, поспешно раздевшись, бросился в постель.

Но сон не шел. В голове его носился образ Сирены.

Он мечтал о ней, об этой умной, изящной женщине, и наконец заснул, полный радости, что завтра ее увидит.

Чудная, теплая, благоухающая ночь, — ночь, полная, какой-то ласкающей неги и чарующей прелести, быстро опустилась над Алупкой вслед за короткими сумерками.

Будто нехотя, лениво и медленно, по затемневшему, точно бархатистому небу поднимался полный, почти круглый и выпуклый диск луны среди ярко горевших звезд и томно мигающих звездочек, и все озарилось волшебным серебристым светом: и виднеющиеся башни дивного Воронцовского дворца, и зеленая гуща его громадного парка, и белая лента шоссе, и ряд дач и домов с их балконами и садиками.

Зубцы Ай-Петри, казалось, повисшей над Алупкой, белели под лунным светом.

Тихое и неподвижное море словно замерло в сладком сне, серебрясь под луною.

Кругом тишина.

Только по временам с дороги доносится тихий смех и говор гуляющих. Все говорят тихо, словно бы боясь потревожить тишину волшебной ночи.

Был десятый час.

Оверин только что поужинал за общим столом в палатке на дворе, в обществе пансионеров небольшого, но превосходного пансиона, и нескольких лиц, приходивших обедать и ужинать, в числе которых были две пожилые тетеньки с мифическими племянниками.

Лениво отхлебывая чай, он сидел один на своем балконе, выходящем из его большой, хорошо меблированной комнаты.

Такая же комната Вавочки была рядом.

Ее не было дома, — она с утра уехала в Ялту.

Оверин взволнованно взглядывал то на море, то на огонек маяка на Ай-Тодоре, то на серебристую зелень деревьев, вдыхая раздражающий аромат глициний, акаций и роз в саду, под балконом. Он весь под обаянием этой дивной ночи, полный грез и томления, желаний и грусти. Нервы его натянуты.

О как ему хочется в эту минуту увидеть Сирену, поговорить с ней, раскрыть ей всю душу и сказать, как он. чисто ее любит, не надеясь ни на что, а просто любит, потому, что ее нельзя не любить… Какими ничтожными кажутся ему прежние увлечения и те женщины, которым он прежде клялся в любви… Неблагодарный, он теперь думал, что только Сирена могла бы дать ему счастие без конца.

Ему не сидится. В этакую ночь и быть одному, когда сердце так и бьется и он чувствует в себе безумие юности, несмотря на свои тридцать шесть лет.

Он сию минуту поскакал бы в Ялту на прелестном караковом иноходце «Красавчике». Татарин Абдурахман дает Оверину этого дорогого своего коника, уверившись, что Оверин лихой наездник и не загоняет и не испортит «Красавчика». И «Красавчик» нанят Овериным на целый месяц. Нанята и коляска для поездок Вавочки. Оверин умел швырять деньги.

Но у Марианны Николаевны, наверное, сидит теперь Вавочка. Какие уж тут интимные разговоры при ней? Какие излияния?

Да, положение усложняется. Необходима развязка.

Вот уже три недели, как они поселились в Алупке, и Оверин за все это время ни разу не брался за перо, несмотря на советы Вавочки поскорее окончить начатую вещь и несмотря на письма редактора. Редактору он отвечал, что хочет отдохнуть, а Вавочке, чтоб отделаться, обещал скоро засесть за работу. Увы! теперь восторженные восклицания Вавочки: «Ах, Дима, какой ты талант, какой ты огромный талант!» — уже потеряли прежнюю силу воздействия и хоть щекотали нервы Оверина, но не располагали его к чтению начатых рукописей и набросков и не вели к благодарным поцелуям. Теперь Диме хотелось бы — да еще как хотелось! — услыхать нечто подобное от другой женщины.

Не до писания было ему и не до чтения своих произведений Вавочке.

В эти три недели он чуть ли не ежедневно ездил в Ялту и бывал у Марианны Николаевны. Являлся он к ней и под разными предлогами («катался и заехал» или «в банк нужно было, перевод получить»), и без предлогов, и нередко как будто нечаянно встречался с нею во время ее прогулок и сопровождал ее на своем «Красавчике». А то устраивал разные parties de plaisir и экскурсии, стараясь усадить Вавочку не в ту коляску, в которой сидела Сирена.

Молодая женщина принимала Оверина радушно и приветливо и держалась с ним по-приятельски, стараясь стать в добрые товарищеские отношения, исключающие какие бы то ни было притязания. Она охотно слушала живой, талантливый разговор Оверина, его скоропалительные, огорошивающие суждения, иногда быстро меняющиеся под впечатлением какой-нибудь беседы или прочитанной статьи. Ее подкупало его простосердечие, доброта и искренность, и она великодушно прощала ему многие недостатки, которые бросались в глаза. Нередко она спорила с ним, как равный с равным, не принимая на веру, как делают многие женщины, всего, что говорит писатель, да еще более или менее известный.

К крайнему удивлению Оверина оказалось, что эта красавица, по видимому, живущая исключительно личными интересами, и начитана, и образована едва ли не больше самого Оверина, и хорошо усвоила то, что читала. Она могла вести «умный» разговор, откровенно сознавалась в том, чего не знает, и нередко, смеясь, высказывала, что «имеет доблесть не бояться говорить собственные глупости».

В этих беседах и спорах они скоро сошлись, и Марианна Николаевна видимо старалась сохранить отношения именно на этой почве и всегда очень ловко и умно отклоняла всякие разговоры о чувстве и похвалы своей особе, когда Оверин, случалось, заводил беседу на эту тему.

— Оставим эти разговоры юным мичманам и старым тайным советникам, Дмитрий Сергеевич! Не правда ли? — замечала она, если Оверин не хотел понять ее тонких намеков.

И он, сконфуженный, умолкал, втайне обиженный и недовольный, что с ним ведут только умные разговоры.

И, разумеется, влюблялся еще более.

Нечего и говорить, что Оверин с первых же дней знакомства познакомил Марианну Николаевну со своею автобиографией и при том добросовестно и мужественно не утаил ничего такого, что могло бы показаться не особенно привлекательным и слишком легкомысленным.

Он с подкупающею простотой сознался, какой он в юных годах был «идиот» по своим взглядам и убеждениям, похожим на юнкерские, и как он прожигал жизнь, проводя ее в кутежах и в ухаживании за опереточными актрисами, как он окончил с грехом пополам университет, поступил на службу и мечтал о блестящей карьере и водил знакомство с хлыщами, и как он, наконец, прозрел, что все это чепуха, что сам он «болван», и сразу порвал с прошлым, стал читать и думать, отправился пешком путешествовать по России и сделался вдруг другим человеком. Его потянуло к литературе, и он начал писать…

Не скрыл он и своих многочисленных романов, хотя они и свидетельствовали о быстроте его увлечений и легкомыслии. В своих автобиографических рассказах Оверин открылся весь и не драпировался в мантию героя, как часто делают влюбленные мужчины, желая импонировать на женщин. Не рисовался он и напускною скромностью людей, считающих себя необыкновенно хорошими, и с откровенною наивностью и простодушием ребенка иногда восхищался сам собой и ждал ободрения, и сам же, ловя себя на этом, добродушно хохотал.

Разумеется, он поднес Марианне Николаевне все написанные им книги в изящных переплетах и с восторженными надписями и нередко просил позволения прочитать ей вслух что-нибудь из своего. И радовался, как дитя, если Марианна Николаевна хвалила. Нечего и говорить, что многие рукописи были им прочитаны Сирене под тем предлогом, что ему хотелось знать ее мнение. Она улыбалась и слушала. Слушала и планы задуманного им и часто критиковала и даже вышучивала то, чем Вавочка восхищалась и за что считала своего Диму «большим талантом». И Оверин понимал, что Марианна Николаевна права, благодарил ее, рвал рукописи, или обещал их переделать. Ах, если б он мог раньше пользоваться ее советами!.. Сколько бы незрелого, торопливого не было напечатано!

Насколько Оверин был на-распашку перед Сиреной, настолько она была сдержана во всем, что касалось ее личной жизни, ее помыслов и идеалов. Счастлива ли она? Чего ждет и чего хочет? Об этом она никогда не говорила и, казалось, не любила говорить.

Из некоторых разговоров Оверин узнал, что Maрианна Николаевна из небогатой, хорошей семьи, что она обожает отца, который служит в Одессе и о котором она говорит с гордостью, как о замечательно хорошем и честном человеке, рыцаре долга, и мать — добрейшее, милое создание, что училась в гимназии и после поехала на курсы в Петербург, бывала и в литературных кружках, вышла замуж и замужем шесть лет.

— Так сколько же вам лет? — однажды спросил Оверин. — Вы глядите совсем молодой и походите на барышню.

— Мне двадцать восемь лет. Я моложава! — отвечала она.

О муже она не говорила ни слова. Молод ли он, или стар, что делает, где служит? Об этом она умалчивала, и Оверин не сомневался в том, что она не особенно счастлива в личной своей жизни.

Любит ли она кого-нибудь, любила ли? Или до сих пор сердце ее дремлет, ее не захватило страстью и от этого она такая холодная и насмешливая, так скептически относится к мужчинам и, казалось, живет только умом, не умея увлекаться.

Оверин нередко упрекал ее в скрытности.

— Это правда… Я скрытна во всем, что касается моей душевной жизни. Не привыкла я изливаться… Видно, такая натура.

— В вас гордыня сидит.

— Может быть, и гордыня, кто знает. А быть-может, и застенчивость обнажать свою душу! — уклончиво ответила она, щуря насмешливо свои глаза.

— Вас трудно разгадать. Вы ничего о себе не говорите!

— То-есть, не говорю так много, как вы?

— Я все высказываю, даже то, чего нет, а что может быть, — рассмеялся Оверин, — а вы ничего не говорите.

— К чему вам? Изучать меня? — протянула Сирена.

— Ну, хоть бы для того, чтоб изучать.

— Так на что же вы писатель, да еще считаете себя психологом?… Угадывайте творческим чутьем, если моя особа вас интересует.

— Еще бы!.. Точно вы этого не видите! — воскликнул, перебивая, Оверин.

— Вижу… Как писателя, конечно, увидавшего хорошенькую женщину, да еще прозванную почему-то Сиреной, неглупую и кое-что читавшую, к вашему изумлению, и не преклоняющуюся вдобавок перед вашим великолепием… Сюжет, во всяком случае, может выйти занимательный… Не правда ли?

— Всегда сарказм… всегда насмешки!.. Ужели вы не можете, Марианна Николаевна, говорить со мною иначе?… Или я не стою этого! — проговорил Оверин порывисто, с грустным упреком в голосе, и все лицо его омрачилось.

Что-то мягкое и грустное на мгновение засветилось в лице Сирены и тотчас же исчезло в обычном, несколько резком блеске ее красивых глаз.

— Не сердитесь… Не обижайтесь, Дмитрий Сергеич! — промолвила она, и в голосе ее звучала ласковая нотка:

Оверин восторженно глядел на нее и промолвил:

— На вас сердиться?!.. На вас молиться можно!

— Не сотвори себе кумира… Помните заповедь?… И еще есть заповедь: воздерживайся говорить глупости! — засмеялась Марианна Николаевна.

— Воздержусь… простите… И, как видите, не забываю условия…

— И хорошо делаете… Иначе мне с вами было бы скучно! — прибавила серьезно Марианна Николаевна.

— Не подчеркивайте этого, я и так понимаю! — грустно проговорил Оверин.

— Я только напоминаю вам. Вы, ведь, как человек минуты, забывчивы…

После таких напоминаний Оверин притихал.

Однажды он, после какого-то спора, воскликнул:

— Знаете ли что, Марианна Николаевна!.. Вы не рассердитесь, если я вам скажу неприятную вещь?

— Говорите… Мне так надоело слушать одни приятные вещи… Говорите… Мне интересно знать, что обо мне думает талантливый писатель.

— Вы — сухой, рассудочный человек.

— А дальше что?

— И вы, наверное, никогда никого беззаветно не любили?

— А отца и мать? — засмеялась молодая женщина.

— Я не о такой любви говорю… Не хитрите. Я говорю о любви к мужчине.

— Вас очень это интересует?

— Очень.

— Пожалуй, я вам скажу… И то, заметьте, делаю вам эту уступку, рассчитывая, что облегчу вам изучение моей персоны и что больше вы не будете касаться таких вопросов… Не будете?

— Не буду.

— Вы не ошиблись… Я не из очень любящих натур.

— Ну вот… Я, значит, прав? — торжествующе воскликнул Оверин.

— Еще бы вам ошибаться! — с тонкою иронией заметила Сирена.

— И не любили потому, что не нашли своего героя.

— Быть-может…

— А требования у вас от героя самые строгие?

— Ну, еще бы… Уж если полюбить, то настоящего героя… А то стоит ли?… А пока я еще не нашла такого героя… И знаете ли что? — уж пущусь с вами в откровенности… Иной раз, когда я еще была моложе, подчас я готова была увлечься… Меня трогали высокие слова и горячие признания.

— Их было много?

— Бывали таки… Я слушала и в то же время какой-то бес нашептывал насмешливые мысли, и чары спадали. Признанья казались мне приподнятыми, любовь — капризом самолюбивого мужчины, и сами влюбленные теряли в моих глазах прежнее обаянье… Я подмечала в них смешное, в их словах мне слышалось торжество будущего деспота-мужа или оскорбительная страсть животного… И мое увлеченье пропадало… О, господа! вы не понимаете, как часто вы своими признаниями оскорбляете нас и почему иногда доставляет удовольствие забавляться над вами! — прибавила порывисто Марианна Николаевна.

— Странная вы женщина! — протянул Оверин.

— Не легкомысленная и хорошо знаю, что часто кроется под очень красивыми фразами мужчин… От этого и странная? А женщина, которая нередко ищет в вас, господа, руководителей и учителей, вместо того находит самых обыкновенных ухаживателей, не странная?

— Вы, верно, нападали на нехороших людей?

— Я всяких видела — и хороших, и дурных, но одно скажу: редко видала мужчин, которые без тайной оскорбительной мысли относятся к красивой женщине… Верно человек-зверь в большинстве из вас…

— В вас какой-то бес анализа сидит…

— И пусть сидит.

— И вы никогда не узнаете настоящего полного счастья… Такие натуры глубоко несчастны…

— Я, кажется, не говорила вам, что я несчастна! — вызывающе и резко кинула Марианна Николаевна.

И, заметив, что Оверин совсем смутился от этого резкого тона и виновато, с выражением мольбы, смотрел своими серыми кроткими глазами, она, словно бы пробуя свои чары, дарила его улыбкой, какой-то загадочной и точно ласкающей, и Оверин снова радостно светлел, как прощенный школьник, и какие-то смутные надежды на то, что Сирена может его полюбить, незаметно закрадывались в его голову…

И он уходил от нее, рассчитывая видеть ее на другой же день…

Быть-может, этот день принесет что-нибудь новое? Быть-может, его любовь растопит холодное сердце загадочной женщины? Во всяком случае, она к нему расположена. И она этого не скрывает.

Прощаясь с Марианной Николаевной, Оверин заранее просил позволения заехать к ней на следующий день.

Обыкновенно Марианна Николаевна разрешала, любезно прибавляя, что всегда рада поговорить с ним и послушать его.

И Оверин уходил почти счастливый, крепко пожимая ей руку.

Прежде, в начале знакомства, он как-то при прощании крепко поцеловал ее руку. Сирена быстро отдернула ее и строго заметила, что она этого не любит, и сконфуженный Оверин больше никогда не осмеливался и только украдкой позволял себе любоваться этой маленькой изящной рукой с длинными тонкими пальцами и в мечтах осыпать ее горячими поцелуями.

В последние дни Марианна Николаевна отклоняла его посещения под разными предлогами и раз ему прямо высказала:

— Вы стали какой-то нервный и молчаливый. Я не люблю вас видеть в «сентиментальной задумчивости». Это скучно, и к вам совсем не идет.

Никаких объяснений между Вавочкой и Овериным не было. По видимому, отношения их были самые дружеские. Оверин, ведя свою «политику», был внимателен к Вавочке еще более, чем прежде, и, словно-бы благодарный за то, что и она, в свою очередь, не начинает никаких объяснений, не делает ни упреков, ни сцен ревности и, будто-бы ничего не подозревая, продолжает относиться с прежнею, хотя и с более сдержанною, любовью, — усугублял свою внимательность.

Это поведение Вавочки, бывало, ставившей Оверину каждое лыко в строку и готовой сделать драматическую сцену с истерикой и слезами из-за каждого пустяка, решительно ставило в тупик Оверина и заставляло предполагать какие-нибудь каверзы с ее стороны! Но никаких «каверз», по видимому, не было, и Оверин корил себя за несправедливые обвинения, приписывая Вавочке тонкую деликатность женщины, понявшей, что любимый человек разлюбил ее, и не желающей стоять у него на пути.

В самом деле, Вавочка, страстная, впечатлительная, решительная Вавочка стала неузнаваема.

Сдержанная, с тем несколько грустным видом женщины, которая с молчаливым и гордым достоинством переносит горе, не афишируя его, — она, казалось, примирилась с положением оставленной любовницы и, ничего не требуя от Димы, довольствовалась исключительно его дружбой и уважением, готовая удовлетвориться и этим, только-бы не лишиться его расположения и быть около него в качестве заботливой пестуньи.

Вавочка играла свою роль с тою выдержкой отчаяния и страсти, на которую способны немолодые уже женщины, переживающие осень любви и не останавливающиеся ни перед чем, чтоб удержать любимого человека и вызвать в нем хотя-бы любовь из сожаления. Она не только не искала ласк Димы, как бывало раньше, но как будто избегала их сама и вела себя с деликатной осторожностью, словно бы не предъявляя никаких прав на интимную близость. Она не показывалась перед Димой в капоте, никогда не звала его к себе по вечерам, как бывало, поболтать и отодвигалась от него, если он садился к ней близко, и интимные их отношения ограничивались в последнее время лишь почтительными поцелуями Димы холеной и пухлой Вавочкиной руки, сияющей кольцами.

Но зато Вавочка удвоила свои заботы о комфорте и о тех мелочах домашнего обихода, о которых не заботятся никогда сами мужчины. Она сама варила кофе по его вкусу, просила хозяйку пансиона заказывать блюда, какие любил Дима, убирала во время его отсутствия письменный стол приводила в порядок его бумаги и переписывала его неразборчивые рукописи, одним словом, ходила за ним, как самая добросовестная и любящая нянька.

И Оверин умилялся.

«Какая, однако, деликатная натура эта Вавочка!»

И, чувствуя себя перед ней виноватым, так сказать, подавленный ее великодушием, он с восторженностью простофили, обойденного хитрою женщиной, нередко умиленно восклицал, благоговейно целуя Вавочкину руку:

— Вавочка, какая ты святая женщина! И какая я свинья перед тобой!

Вавочка скромно отвечала, глядя на Диму с материнскою нежностью:

— Что ты, Дима? Какая я святая? Я просто искренно преданная тебе женщина и ты решительно ни в чем передо мною не виноват… Чувство, ведь, свободно, — чуть, слышно прибавляла она.

И голос ее как будто изменился за последнее время. Исчезли резкие, капризные нотки. Появилась мягкость, ласкающая и в то-же время покорная.

Она не просила больше Диму рассказывать планы будущих его произведений, не советовала ему садиться за работу.

Напротив, она рекомендовала ему теперь отдыхать и набираться новых впечатлений, встречаться с людьми, развлекаться и не сидеть в своей мурье.

— Тебе, как писателю, необходимо наблюдать людей… Ты, ведь, Дима, большой талант… Это признают даже твои литературные враги.

Вавочка никогда теперь не спрашивала до мельчайших подробностей, как прежде, где Дима был, кого видел, о чем говорил. Она отлично знала, что тянет его в Ялту, куда он ездит почти каждый день, тотчас после раннего обеда, и часто возвращается далеко за-полночь, не подозревая, что Вавочка, притаившись на своем балконе, взволнованная, полная мук, сторожит его возвращение и на другое утро за кофе, которое она пили вместе, пытливо вглядывается в его лицо, стараясь по выражению его узнать, как идут его дела с Сиреной. Надеется ли он на ее взаимность, или нет?

И когда Оверин рассказывал, что был у Марианны Николаевны, она нередко замечала:

— Славная эта женщина Марианна Николаевна… Интересная женщина… И ты хорошо делаешь, что навещаешь ее.

Оверин смотрел на Вавочку во все глаза.

Та ли это Вавочка?

Но Вавочка, словно бы не замечая несколько глупого, ошалелого вида Димы, продолжала:

— Умница какая!.. И со всеми-то она умеет говорить. Я просто отвожу душу, когда у нее бываю.

— И к тебе она, кажется, расположена?

— Кажется… Мы с нею сошлись. Она к тебе, Дима, очень расположена.

— Разве говорила?

— Не раз говорила… Считает тебя таким талантливым, умным.

— И ты за это не возненавидела ее, Вавочка? — смеясь, говорил Дима.

— Возненавидеть? За что?

— А если я ею увлекусь, этой Сиреной?

«Ты уж влюблен в нее, как безумный!» — хотелось ей бросить ему в ответ, но она сдержалась и покорно проговорила:

— Ну так что-ж? Разве этому можно помешать?.. Если бы ты даже и увлекся ею, разве я не осталась бы твоим преданным другом?

— О, Вавочка, конечно!

— Навсегда?

— Навсегда!

— Спасибо, милый!

И, скрывая в сердце мучительное чувство обиды оскорбленной, отвергнутой женщины, Вавочка благодарно пожимала руку Димы, а Дима так же благодарно целовал Вавочкину руку и восклицал:

— Ты совсем другая стала, Вавочиса!..

— Перегорела, перестрадала… Поняла, что была неправа, ревнуя тебя.

— О, Вавочка, прости!.. Я не стою твоей любви… Я… я…

И Оверин затруднялся, какой выбрать подходящий эпитет, чтобы добросовестно определить величину своего свинства.

Этим он как будто расквитывался, чтобы начинать снова.

— В чем тебя прощать, Дима? Ты впечатлительный, увлекающийся человек… Сирена такая интересная… А мы, женщины, по крайней мере я принадлежу к таким, умеем любить самоотверженно и только радоваться счастью любимого человека.

— О, Вавочка! — снова восклицал Оверин в избытке благодарных чувств и бесконечно радостный, что события идут своим правильным порядком и что не предвидится, против ожидания, никаких осложнений. Вавочка такая самоотверженная, такая чудная женщина!

Уверенный, что Вавочка в самом деле рада бескорыстно любоваться на его счастье и, пожалуй, готова даже помочь ему в этом, Оверин, хоть и считался психологом, в один прекрасный день возымел неодолимое желание выболтать Вавочке все, что у него было на душе, и поделиться с Вавочкой своими горями.

И с откровенною жестокостью добродушного легкомыслия он проговорил:

— Я совсем втюрился, Вавочка… Не сердись, великодушная женщина… Сирена меня с ума свела…

Надо было много воли и самообладания, чтобы не закричать от боли и не бросить в глаза этому очаровательному эгоисту:

— Пощади! Не говори хотя об этом!

Но Вавочка выдержала испытание.

Она только слегка побледнела и изменилась в лице, когда с затаенной тревогой в сердце спросила:

— А она? Сирена?

О, Господи! Какою пыткою показалась ей та долгая секунда, пока он ответил.

— Ноль внимания.

— Неужели? — почти вырвался у нее крик, звучащий радостью.

— Даю честное слово!

— И даже не кокетничает?

— То-то, кажется, нет.

— Но все-таки… Припомни… расскажи, Дима, как другу! — с захватывающим любопытством допрашивала Вавочка.

Оверин добросовестно рассказал, как иной раз в нем живет надежда, что Сирена обратит на него хоть малейшее внимание, и как надежда эта сменяется отчаянием. Он просто не знает покоя. Эта странная, загадочная женщина совсем околдовала его.

— Бедный, Дима!

И в то же время мысленно благословляла Сирену и желала ей всевозможных благ.

— Ты как думаешь, Вавочка? Она может увлечься? Мне кажется, что она слишком живет умом… Холодная натура.

— И мне кажется, Дима!

О, злодей! Он еще с четверть часа говорил о своих чувствах, точно его слушала не любящая Вавочка, а какой-то истукан.

И Вавочка поспешила оставить Диму и уйти в свою комнату.

Там она в последнее время плакала и злилась, испытывая муки оскорбленного самолюбия и ревности.

Но зато ее план удался. Не даром она сошлась с Сиреной и рассказывает ей, как Дима любит ее и как нежен с ней. Пусть Дима клянется Сирене в любви. Она не поверит ему и, во всяком случае, подозрительно отнесется к человеку, который в одно и то же время любит двух.

Теперь недолго ждать. Еще неделя, Сирена уедет, и Дима снова будет мой!

И злые слезы Вавочки сменились слезами радости и торжества.

Среди тишины волшебной крымской ночи донесся протяжный и меланхолический мужской голос, однообразно повторяющий несколько нот.

То был призыв правоверных вспомнить Аллаха.

Алупкинская мечеть была на значительном расстоянии от дачи, в которой жил Оверин, и голос муэдзина, выкрикивавшего с минарета, доносился слабыми и не обыкновенно мягкими и приятными звуками.

Через пять минут голос смолк. Снова тишина.

Вдруг с соседнего балкона Оверина окликнул молодой учитель, пописывающий юмористические стишки и часто читавший их Оверину.

— Дмитрий Сергеич! Я только что вернулся с берега и написал стишину. Позволите прочесть?

— Сделайте одолжение.

И учитель прочел:

— Вы это с натуры? — спросил, смеясь Оверин.

— Сию минуту собственными глазами видел…

— Ловко!

— Сейчас новую стишину пойду писать.

До свидания, Дмитрий Сергеич! — проговорил учитель, уходя с балкона.

— До свидания.

Вблизи послышался сдержанный смех, и по дороге, ведущей в парк, из соседней дачи вышли две фигуры и скоро скрылись. Оверин узнал в них седую высокую барыню, всегда одетую в черном, одиноко и строго гулявшую в парке, а в спутнике ее красивого, молодого и наглого Али, имевшего шлюпку и катавшего в ней барынь. Этот Али еще начинал свою карьеру, но уже отлично умел носить на руке дамские мантильи и, подсаживая барынь в шлюпку, скалить ослепительно-белые зубы, взглядывая в упор своими большими, черными, волоокими глазами.

Луна поднялась высоко и залила все серебром. Оверину казалось, что он видит какую-то волшебную декорацию.

И сидеть одному на балконе в такую ночь?

Он взглянул на часы. Скоро десять часов. Вавочка, верно, уехала из Ялты. Еще не поздно навестить Сирену. Она ложится не ранее двух часов.

И Оверин бросился в комнату и подавил пуговку электрического звонка.

Вошла «гренадер-Маша», как Оверин называл высокую, здоровенную горничную с резким, грубоватым голосом, аккуратную и неутомимую, всегда за какою-нибудь работой и всегда ссорящуюся с кем-нибудь из прислуги.

Она быстро приходила на звонок второго номера. И она и вся прислуга пансиона необыкновенно почитали и любили тароватого барина, дававшего на чай бешеные деньги и болтавшего со всеми с приветливостью и никогда не делавшего никому резких замечаний.

Это был редкостный постоялец, и слава о нем быстро распространилась по Алупке между татарами.

И потому с него брали и за первую землянику, и за первые черешни, и за татарские полотенца, которые почему-то покупал Оверин, гораздо дороже, чем с других.

— Скажите Леонтию, чтобы сбегал к Абдурахману и велел немедленно привести «Красавчика». Да поскорей!

Через десять минут «Красавчик» стоял у решетки дачи.

Оверин вынул из кармана штанов пачку скомканных, бумажек, нашел рублевую и, сунув ее конюху, симпатичному молодому татарину Аби, державшему в поводу лошадь, ловко и умело вскочил в седло, и «Красавчик», фыркая и поводя ушами, понесся быстрой иноходью, звонко постукивая копытами своих изящных и тонких, словно-бы на ходу переплетающихся, ног по шоссе, сверкавшему белизной под лунным светом.

Не доезжая Орианды, Оверин встретил коляску и еще издали узнал кучера-татарина.

Он припустил «красавчика» и промчался мимо, заметив в коляске Вавочку и Родзянского.

«К Сирене поехал!» — досадно подумал Александр Петрович, начинавший уже серьезно завидовать приятелю, предполагая, что Оверин имеет шансы на успех у Сирены, тогда как сам он уже давно благоразумно оставил всякую надежду и, сделавшись добрым приятелем Марианны Николаевны, состоял при ней совершенно бескорыстно и безнадежно по особым поручениям. Он сопровождал ее на прогулках, ездил вместе верхом, исполнял ее комиссии, любил поболтать с ней и поспорить, поддразнить ее Овериным, уверяя, что она слегка им увлечена, и тонко, зло и остроумно подсмеивался над ним, рассказывая о нем Марианне Николаевне анекдоты, свидетельствующие о влюбчивости и легкомыслии приятеля, и испытывая завистливое чувство, когда Марианна Николаевна заступилась за Оверина.

В последнее время Родзянский стал слегка приударивать за Вавочкой, приезжал к ней в Алупку, провожал ее из Ялты домой, и Вавочка кокетничала с ним, имея в виду через него узнать о Сирене и об ее отношениях к Диме.

Но Родзянский не поддавался в ловушку. Он говорил ей комплименты, толковал с ней о Диме, подхваливая его в унисон с ней и, под видом сочувствия, часто целовал ее руки, но товарища не выдавал, довольно ловко отвертывался от Вавочкиных расспросов и, не доверяя ее внезапному превращению, назвал Оверина простофилей, когда тот однажды изливался перед ним в восторгах на счет того, какою самоотверженною женщиной оказалась Вавочка.

— Видно Дмитрий Сергеич кататься поехал. — Нас-то и не узнал должно быть! — промолвила Вавочка, отлично зная, куда поехал Дима, и испытывая мучительную тревогу.

Хотя все доказательства были на лицо, что Марианна Николаевна нисколько не увлечена Димой, и хотя Вавочка только что, будто в порыве неудержимого счастья, поведала Марианне Николаевне про мифическую прогулку с Димой прошлою ночью при луне на лодке, — тем не менее, кто знает?…

Эта волшебная лунная ночь имеет в себе что-то захватывающее и манящее. Она по себе это знает, знает, как делается томительно-жутко на душе, как хочется любить и слушать торжествующую песнь любви! В этакие ночи даже и благоразумные и холодные женщины, как Сирена, могут потерять голову и отдаться обаянию горячих признаний…

А Дима так обворожителен, когда говорит о любви!

Нечто подобное пронеслось и в голове Родзянского.

— Какая ночь! — протянула Вавочка, подавив вздох, жадно вдыхая аромат глициний и акаций в саду, мимо которого быстро катилась коляска.

И в воображении ее с мучительной ясностью представилась сцена «Фауста», перенесенная из Мариинского театра на террасу, полную цветов, дачи Сирены.

— Да, ночь! — отрывисто и будто недовольно, что действительно такая раздражающая ночь, повторил и Родзянский.

И, тоже подавив вздох, взглянул искоса на хорошенький и задумчиво-грустный профиль Вавочки, скользнул взглядом по ее пышному бюсту и втайне подосадовал в эту минуту, что Вавочка такая «дура».

Еще бы не дура! Влюблена, как кошка, в этого беспутного Оверина, который скачет теперь к Сирене.

Действительно, последние версты до Ялты Оверин скакал, испытывая лихорадочное нетерпение быть скорее у Сирены и сказать ей… Что сказать?… Разве он это знал? Он только чувствовал, что он должен что-то сказать, должен припасть к ее ногам и объяснить, что без нее он жить не может. Решительно не может. Это так же верно, как то, что он — Оверин.

Она не каменная же в самом деле? Она поймет, что любовь его не мимолетное увлечение, не шутка, а что-то роковое, неодолимое… И, быть может, она не отнесется к нему с насмешкой… Быть может…

А эта ночь со своим нежным дыханием словно нашептывала ему о каком-то недосягаемом счастии взаимного чувства.

И он не сдерживал «Красавчика» и несся марш-маршем, воображая, что каждое утерянное мгновение — утерянное счастье.

Он пронесся мимо Ливадии и, наконец, перед ним забелели дома Ялты, освещенные огоньками. Гулко раздался стук копыт «Красавчика» по мосту. Лошадь понеслась в гору, и Оверин почти со всего разбега остановил взмыленного коня у ворот небольшой освещенной дачи, потонувшей в зелени платанов, лавров, глициний и акаций.

Он отдал выскочившему дворнику лошадь и торопливыми шагами пошел по благоухающему саду, звякая по гравию подошвами.

— Марианна Николаевна дома? — нервно, вздрагивающим голосом спрашивал он молодую горничную Феничку, отворившую ему двери подъезда, — и, по обыкновению, суя ей в руку трехрублевую бумажку.

— Благодарствуйте… Дома… Пожалуйте! — весело с фамильярной приветливостью говорила Феничка, зажимая в руке деньги. — Да вы идите лучше через сад, Дмитрий Сергеевич. Барыня на террасе.

— Есть кто?

— Никого, Дмитрий Сергеич, никого! — ласково и значительно вымолвила она, видимо сочувствуя Оверину и понимая его чувства. — Варвара Алексеевна и господин Родзянский пили у нас чай и недавно уехали.

Оверин направился по саду, мимо цветника.

Феничка участливо проводила его взглядом, словно бы желая ему успеха.

Вся в белом, точно русалка, как их рисуют на картинах, Марианна Николаевна сидела на залитой лунным светом террасе, уставленной тропическими растениями, и грустная и задумчивая, глядела на море, полная той безотчетной тоски, которая часто нападает на людей, неудовлетворенных жизнью и чувствующих душевный разлад.

Она задумалась о прошлом, о своей жизни, о том, на что она надеялась, как мечтала жить, и как далеки теперь эти мечты от действительности.

И ей было жутко. Ей хотелось с кем-нибудь посоветоваться, спросить у доброго, хорошего человека, как жить, чтобы не было подчас стыдно, чтобы не было этого душевного разлада, и она могла бы чем-нибудь удовлетвориться, иметь цель в жизни, работу, которая имела бы смысл. Эти благотворительные подачки, которые она щедро раздает, это участие в нескольких комитетах в городе, где она живет с мужем, давно разочаровали ее. Детей у нее нет. Одна семейная жизнь, при полном семейном мире и уважении к мужу, не наполняет ее жизни, и она невольно ищет развлечений.

Она обращалась прежде за советами ко многим мужчинам, но… все эти советы оканчивались любовными признаниями. И как они оскорбляли ее в ту пору… И как они надоели ей потом… И как они ей противны теперь!.. Каждый мужчина смотрит на ее красоту, как на общественное достояние, и словно считает обязанностью попробовать овладеть ею, хотя все и знают, что она замужняя женщина… Но, ведь, никто не верит, чтобы красивая замужняя женщина могла быть честна и не захотела бы променять свое положение на более блестящее.

Вот и сегодня утром…

И презрительная, почти гадливая усмешка, приподнимает уголки ее тонких губ и щурит глаза при воспоминании о предложении Завистовского развестись с мужем, выйти за него замуж и быть одной из блестящих дам Петербурга и, кто знает, быть может, женой министра.

Она, скрывая чувство отвращения, дала ему договорить все до конца в восторженно-канцелярском тоне и о том, как он будет лелеять ее, и что она будет представлена ко Двору и что у нее может быть салон, в котором она будет играть роль.

И как же он удивился, как он непритворно и искренно удивился, когда, в ответ на его слова, она расхохоталась и сказала, что за все сокровища мира и за королевскую корону в придачу она не решилась бы сделаться супругой такого высохшего и противного превосходительства и удивляется, как в его голову могла прийти такая невозможная мысль… Разве подавала она ему повод делать такие оскорбительные предложения?.. Разве…

— Идите вон и никогда ко мне не показывайтесь! — крикнула она ему, не сдерживая более своего негодования.

«А ведь не глупый человек! — мысленно проговорила Марианна Николаевна, припоминая подробности утреннего визита. — И воображаю, что будет обо мне теперь распускать!»

Шаги, раздававшиеся вблизи, вывели молодую женщину из задумчивости.

— А это вы, Дмитрий Сергеевич! — мягко и задушевно проговорила Марианна Николаевна, искренно обрадовавшись неожиданному гостю, с которым можно поговорить.

Она была в таком настроении, когда даже скрытному человеку хочется поделиться своими сомнениями, с порядочным человеком. А Оверин был как раз подходящим.

— Отчего так поздно?.. Вы, верно, приехали за Варварой Алексеевной?.. Она с полчаса, как уехала от меня… Александр Петрович ее провожает… Ну, присаживайтесь подле! — говорила она, по-приятельски пожимая ему руку. — Очень рада вас видеть… Надеюсь, что вы не мрачный сегодня, не будете молчаливо решать судьбы мира и трагически взглядывать на меня?..

Но, вместо того, чтобы сесть, Оверин, порывисто пожав руку Марианне Николаевне, быстрыми шагами заходил по террасе и ничего не говорил.

— Да что с вами сегодня? Вы какой-то взволнованный… Уж не случилось ли чего-нибудь? — участливо спрашивала Марианна Николаевна.

Оверин быстро подошел к ней и, не поднимая на нее глаз, порывисто проговорил:

— Что случилось?.. А то, что давно уже случилось, но что я не смел говорить вам, но что вы отлично должны были понимать…

— Что такое? Выражайтесь яснее, Дмитрий Сергеевич!

— А то, что я люблю вас… То, что я не могу жить без вас… То, что я все это время не сплю ночей из-за вас… Вот что! — воскликнул Оверин.

Из груди Марианны Николаевны вырвался грустный, почти скорбный упрек:

— И вы, Дмитрий Сергеевич?..

Но он не понял его и страстным взволнованным голосом воскликнул:

— И я, и я, как много других… Я не виноват… Простите, что нарушаю условие, но, Господи!.. Если б вы знали, как я вас люблю… Так я никого никогда не любил и не буду любить.

И, не замечая грустного разочарования на лице Сирены, Оверин продолжал горячую импровизацию о любви, пел восторженный дифирамб своей богине и закончил словами:

— Я ничего не прошу… ничего не желаю… Позвольте только видеть вас, быть там, где вы… И, быть может, вы тронетесь… Вы поймете, что вся жизнь моя в ваших руках…

— Дмитрий Сергеевич… Как вам не стыдно, — пробовала она остановить его. — Всего три недели, как мы знакомы, и вы…

— Разве нужны годы, чтобы полюбить…

— О, Дмитрий Сергеевич!.. И вы, как все… Вы даже не понимаете, что оскорбляете меня, говоря о вашей любви? Уезжайте скорей… Мне стыдно за вас.

— Я вас… оскорбить?.. Вас, на которую молюсь и из-за которой готов жизнь отдать… Испытайте, если хотите.

— Послушайте… Стыдитесь… Вы, писатель, учитель, который проповедует в своих произведениях о долге, о силе характера, о служении ближнему, и сам говорит, что готов пожертвовать жизнью из-за того, что на него нашла блажь… Я думала о вас лучше, Дмитрий Сергеевич… А теперь вижу, что вы самый обыкновенный ухаживатель, обещающий каждой смазливой женщине отдать за нее жизнь… Как она у вас дешева! — прибавила она, и засмеялась злым смехом.

Оверин опешил. Он не ждал ничего подобного.

— И какое вы имеете право лезть с вашей любовью?.. Или вы мое доброе расположение приняли за вызов и имеете дерзость называть свою блажь любовью, расточая в то же время клятвы в любви другой женщине.

— Это ложь! — энергично протестовал Оверин. — Варвара Алексеевна знает, что я вас люблю, и знает, что я ей чужой.

— С чем ее и вас поздравляю… Прощайте, Дмитрий Сергеевич… И потрудитесь объяснить Варваре Алексеевне, что с вами я вовсе не была Сиреной. Она так боялась этого… Не завлекала я вас и не думала отнимать от нее такое сокровище. А если б хотела, то вы давно бы ползали у моих ног! — презрительно прибавила она и, поднявшись с кресла, ушла с террасы.

Оверин, как ошпаренный, уехал с дачи.

Несмотря на несомненное вероломство Вавочки, Оверин, вернувшись в Алупку и заметив в комнатке Вавочки огонек, зашел к ней, чтобы поведать ей свое горе и… и совершенно неожиданно в ее нежном горячем сочувствии обрел некоторое утешение, благодарно обнимая хорошенькую Вавочку.

На другой день он начал писать Сирене оправдательное письмо, благоразумно на этот раз утаив его от Вавочки.

Письмо, однако, отослано не было.

Приехавший в Алупку дня через два Родзянский сообщил, что к Сирене приехал муж — и вообразите, молодой, красивый и очень симпатичный — и они сегодня уехали за границу.

Вскоре и Вавочка с Димой покинули Крым.