В десять лет, я открыл для себя «Цвет из космоса» Г. Ф. Лавкрафта и был глубоко взволнован и поражён его творчеством. А несколько лет спустя, после того как прочёл значительную часть произведений Лавкрафта, я обратил свою склонность к писательству, проявившуюся когда мне было ещё семь, к Мифам Ктулху. За девять месяцев мною было написано пять рассказов: это были не более чем любительские подражания сочинениям Лавкрафта, но у меня хватило смелости показать некоторые из них Августу Дерлету, и если бы он не счёл их многообещающими и не вдохновил меня продолжать, эти рассказы так и остались бы всего лишь черновиками.

Он также убедил меня в том, что Аркхем стал избитым местом действия историй Мифов, и новой средой для серии рассказов вполне могла бы стать Британия. Он был уверен, что даже Лавкрафт одобрил бы такое нововведение, как и сами истории. Я счёл долину реки Северн подходящим для этого местом. Будучи территорией, подвергшейся римской оккупации, она сохранила влияние упадочных римских обычаев; а несколько лет назад в Котсуолде неизвестными была казнена подозреваемая в ведьмовстве жительница[1]. С энтузиазмом и осторожностью я приступил к созданию своих собственных городов. Конечно, для этого были необходимы некоторые исследования, и города не задумывались как единое целое — они возникали благодаря деталям, появлявшимся в каждой истории.

Так, в рассказах, написанных на данный момент, описаны шесть городов. Они не соответствуют поселениям в долине Мискатоника[2], за исключением того, что представляют собой сознательную попытку провести параллель с массачусетскими городами Лавкрафта. В первую очередь они являются попыткой создать реалистичный и подробный фон, чтобы придать правдоподобие моим историям.

Бричестер (римское “chester” — castra — с вероятной приставкой[3]) — самый важный из них. Крупный современный город, в котором имеются центральные офисные здания, кинотеатры, магазины и тому подобное, в то же время в нём есть районы, подверженные чуждому влиянию. Он состоит из трёх частей: Мерси-Хилл[4] — возвышенный район, на вершине которого находится госпиталь, некогда бывший тюрьмой, а в нескольких милях за ним раскинулось озеро с жуткими привидениями; Центральный Бричестер — район офисов и крупных магазинов; и Нижний Бричестер, куда прибывает большинство поездов. Сам по себе это совершенно обычный город, и большинство живущих там колдунов практикуют своё искусство тайно (хотя среди студентов университета всё ещё существует прискорбный культ), что свидетельствует о наличии подпольных обществ в каждом поселении.

Камсайд на берегу реки Кам — довольно заурядный городок между Беркли и Севернфордом, который однажды посетил человек, намеревавшийся отыскать бога Бьятиса, но в остальном ничем не примечательный. Севернфорд — территория доков, расположенные там здания в основном обветшалые и полузаброшенные, включая кинотеатр и несколько пабов; за ним находится остров, который, как считается, служит местом проведения шабашей. В центре города сохранилась группа исторических зданий, среди которых гостиница, ныне закрытая из-за вандализма.

Остальные города долины Северн в районе Бричестера куда менее заурядны. Клоттон (искаженное название Клоттауна)[5] населён необычайно суеверными людьми. В 1931 году он подвергся нападению злобных пришельцев. Когда-то Клоттон был довольно крупным поселением, но сегодня он слишком мал даже для того, чтобы быть нанесённым на большинство карт, и считается, что там водятся привидения, поэтому его стараются избегать.

Темпхилл (Храмовый холм[6] — намёк на то, что город выстроен вокруг церкви, которая, как сообщается, ведёт в другое измерение) — единственный город, что достаточно хорошо нанесён на карту. Это небольшое поселение всего с одним-единственным отелем. Большинство зданий в нём заброшены, а жители, похоже, больше интересуются старинными обычаями, магией и всем необычным, нежели обычной, прозаической жизнью. Темпхилл стоит на главной дороге, разные участки которой известны под названиями Вуд-стрит, Саут-стрит и т. п.; она пересекает реку и ближе к центру города поднимается на холм, где расположена небезызвестная церковь.

И, наконец, Гоутсвуд, лежащий дальше всего в Котсуолде. В этом городке, окружённом лесами, есть малоиспользуемая железнодорожная станция и довольно современный городской центр; но все его жители считаются нечеловеческими существами. Гоутсвуд[7] получил своё название от легенды о том, что божество Шуб-Ниггурат либо заключено, либо время от времени появляется в своём жилище под холмом недалеко от города.

Может быть, в каждом из нас таится некий скрытый остаток древнего мира, и он притягивает нас к существам из другой эпохи, дожившим до наших дней? Конечно, и во мне должен присутствовать такой остаток, ибо я не вижу ни одной разумной причины, по которой я в тот день отправился на старые, окружённые легендами развалины на холме, ни одной здравой причины, по которой я нашел там тайную подземную комнату, и ещё меньше имелось у меня поводов открывать обнаруженную мной дверь ужаса.

Именно во время посещения Британского Музея я впервые услышал о легенде, объясняющей почему люди избегали холма за пределами Брайчестера. Я прибыл в Музей в поисках некоторых книг, хранившихся там — не о демонических знаниях, но посвящённых местной истории Долины Северн, как её представлял себе в ретроспективе священник 18-го века. Один мой друг, живший в районе Камсайда близ Беркли, попросил меня найти некоторые исторические факты для его будущей статьи в "Камсайдском Обозревателе"; я мог бы передать ему выписки из книг, когда окажусь у него в гостях в эти выходные. Сам он болеет и в ближайшее время не сможет приехать в Лондон. Я добрался до библиотеки Музея, не думая ни о чём, кроме того, что быстро пролистаю нужные работы, выпишу соответствующие цитаты и прямо оттуда отправлюсь на своей машине в Камсайд.

Войдя в комнату с высоким потолком, где бережно хранились исторические труды, я узнал от библиотекаря, что книги, которые я хотел изучить, в данный момент находятся на руках, но их скоро вернут, если я пожелаю немного подождать. Мне не хотелось читать какие-либо другие исторические сочинения, чтобы скоротать время, поэтому я попросил у библиотекаря позволения взглянуть на их редкую копию "Некрономикона". Я читал его больше часа, на большее меня не хватило. Подобные намёки на то, что нечто может скрываться за спокойным фасадом нормальности, нелегко выбросить из головы; и должен признаться, что, читая о чуждых существах, которые, по словам автора, скрываются в тёмных и безлюдных местах нашего мира, я обнаружил, что принимаю прочитанное за реальность. По мере того, как я всё глубже погружался в мрачный миф, окружающий эти ужасы извне — раздувшийся Ктулху, неописуемая Шуб-Ниггурат, Дагон, огромная бесхвостая амфибия — меня могло затянуть в водоворот абсолютной веры, если бы моё погружение не прервал библиотекарь, притащивший стопку пожелтевших книг.

Я сдал ему копию "Некрономикона", и ужас, пробудившийся в моей душе, был так велик, что я стал внимательно следить за действиями библиотекаря, пока не убедился в том, что зловещая книга надёжно заперта в сейфе. Затем я обратился к историческим сочинениям, которые запрашивал, и начал выписывать абзацы, интересовавшие моего друга. Как и следовало ожидать, мне пришлось пролистать много ненужного материала; но именно в разделе, который я считал бесполезным, мои глаза случайно наткнулись на одну ссылку, каким-то образом напоминавшую то, что я читал чуть ранее. Сначала я подумал, что моя сосредоточенность на чуждых культах превратила безобидную и причудливую деревенскую историю во что-то ненормальное и тревожное; но, продолжая читать, я понял, что это действительно очень необычная легенда.

"Однако не следует думать, — писал священник из Беркли, — что Сатана не насылает порой неприятности и не внушает страх тем, кто живёт по воле Божьей. Я слышал, что мистера Нортона сильно беспокоили крики и ужасный рёв из леса, возле которого он жил, и что однажды ночью грохот барабанов стал таким громким, что Нортон в течение месяца не мог вернуться в свой дом. Но, чтобы не обременять моего читателя, я перескажу историю одного фермера; он поведал мне её не далее, как два года назад.

Однажды ночью, когда я шёл по дороге за пределами Беркли, фермер Купер встретил меня на левой стороне поля. Он был сильно взволнован и напуган тем, что видел. Поначалу он говорил как безумный, подобно бедному Тому Куперу, когда того одолевает немочь; но я привел фермера в церковь, и присутствие Бога исцелило его разум. Он спросил, не желаю ли я услышать о богохульном видении, свидетелем коего он стал, ибо фермер думал, что Дьявол и в самом деле послал к нему демона, чтобы совратить Купера с пути христианской добродетели.

Он клялся, что преследовал лису, что беспокоила его скот, надеясь, что сумеет покончить с ней; но лиса так хитро петляла по землям Кинга и Кука, что Купер сбился со следа и, выйдя к реке, повернул домой. Когда он подошёл к Камбрукской переправе, ведущей к его дому, фермер с тревогой обнаружил, что мост сломан посередине. Направляясь к броду возле Корн-Лейн, он увидел на холме весьма странную фигуру. Казалось, что она излучала свет, но постоянно изменяющийся, как в калейдоскопе, игрушке для детей. Фермеру Куперу это не понравилось, но он направился к холму и стал карабкаться вверх, пока не приблизился к ужасному объекту. Он был из прозрачного минерала, подобного которому Фэннер Купер ещё не видал. Когда я попросил его рассказать, как тот объект выглядел, Купер странно посмотрел на меня и заявил, что христиане не должны говорить о таком злом чудище. Когда я сказал фермеру, что мне нужны все подробности, чтобы быть во всеоружии против таких демонов, он поведал, что у чудовища был только один глаз, как у циклопа, и когти, как у краба. Он добавил также, что видел нос, как у слонов, которых, как говорят, можно увидеть в Африке, и огромные змееподобные наросты, свисавшие с лица чудовища, словно борода, на манер какого-то морского монстра.

Фермер призывал Искупителя засвидетельствовать, что Сатана, должно быть, забрал его душу, ибо Купер начал трогать клешню этого пагубного образа и не мог остановиться, хотя отметил, что ангельские голоса приказали ему отойти. Затем огромная тень пересекла луну, и, хотя Купер решил не смотреть вверх, он увидел ужасную форму, отбрасывающую тень на землю. Я не думаю, что он богохульствовал, говоря, что Небеса не защитят меня, если я услышу про соотношение формы и тени, ибо он чувствовал, что Бог как будто забыл про фермера, когда тот узрел ту тень. Вот тогда-то он и убежал с холма, переплыв через реку Камбрук, чтобы спастись; и он говорил, что какая-то тварь гналась за ним некоторое время, потому что он слышал позади стук огромных когтей по земле. Но он повторил молитвы, как обычно поступает, когда боится какого-нибудь зла, и преследование вскоре прекратилось. И так он наткнулся на меня, когда я направлялся в Беркли.

Я сказал ему, чтобы он шёл домой и утешал свою жену, и молился, чтобы добрый Господь помог ему в борьбе против зла, которое Дьявол может замышлять против него, дабы увести его с праведного пути. В ту ночь я тоже молился, чтобы эти ужасные дела Сатаны поскорее прекратились в моём приходе, и чтобы преисподняя не забрала несчастного фермера Купера".

Дойдя до конца этой страницы, я сразу же перешёл на следующую. Но я быстро понял, что продолжение отсутствует, потому что в следующем абзаце речь шла совсем о другом. Отметив номера страниц, я обнаружил, что один лист между ними утрачен, так что любые дальнейшие упоминания инопланетной фигуры на холме оказались для меня недоступны. Поскольку теперь уже ничего нельзя было сделать, чтобы исправить это — и, в конце концов, я вообще-то приехал в музей, чтобы найти совершенно другую информацию, — мне оставалось только вернуться к своим первоначальным исследованиям. Однако вскоре я заметил неровность в краях страниц, и, пролистав книгу, обнаружил недостающий лист. Со странным чувством ликования я вернул его на место и продолжил прерванное чтение.

"Но это ещё не конец истории Купера. Через два месяца фермер Нортон пришёл ко мне очень встревоженный и сообщил, что барабаны в лесу бьют громче, чем когда-либо до этого. Мне не удалось его успокоить, я мог лишь дать ему совет — держать двери дома закрытыми и следить за знаками деяний Сатаны. Затем пришла жена Купера и сказала, что её муж внезапно заболел, потому что он вскочил со своей постели с самым ужасным криком, какой только можно было услышать, и убежал в лес. Мне не хотелось отправлять людей на поиски в такое время, когда барабаны били так яростно, но я призвал группу фермеров, чтобы они проследили за знаками Сатаны и разыскали фермера Купера. Они так и сделали, но вскоре вернулись и разбудили меня, рассказав очень странную и ужасную историю о том, почему они не смогли вернуть бедного Купера и почему его, несомненно, забрал Дьявол.

Там, где лес был гуще всего, они услышали барабанную дробь среди деревьев и со страхом направились в ту сторону, понимая, что это не предвещает ничего хорошего. Когда они подошли ближе к источнику звука, то увидели, что Фэннер Купер сидит перед огромным чёрным барабаном, смотрит в одну точку, как загипнотизированный, и колотит по нему самым диким образом, подобно тому, как по слухам, делают туземцы в Африке. Один мужчина из поисковой группы, Фэннер Кинг, направился у Куперу, чтобы поговорить с ним, но вдруг заметил что-то позади фермера и указал на это остальным. Они клялись, что за спиной Купера стояло огромное чудовище, ещё более ужасное, чем Жаба из Беркли, и самого богохульного облика. Должно быть, это было чудовище, которое служило моделью для фигуры на холме, потому что поисковики сказали: оно было чем-то похоже на паука, чем-то на краба и чем-то на призрак во сне. Тогда, увидев демона среди деревьев, фермер Кинг побежал прочь, а остальные последовали за ним. Не успели они отойти далеко, как услышали пронзительный, агонизирующий крик фермера Купера и ещё один звук, похожий на рёв какого-то огромного зверя, в то время как стук чёрного барабана прекратился. Через несколько минут они услышали звук крыльев, похожий на хлопанье огромной летучей мыши, который затих вдали. Им удалось добраться до Камсайд-Лейн и вскоре вернуться в деревню, чтобы рассказать о судьбе несчастного Купера.

Хотя это случилось два года назад, я не сомневаюсь, что демон всё ещё жив и, должно быть, бродит по лесу в ожидании неосторожных путников. Может быть, он всё ещё приходит в деревню, потому что все те, кто отправился в лес искать Фэннера Купера, с тех пор видели сны о том чудовище, а один недавно умер, клятвенно утверждая, что какая-то тварь заглянула к нему в окно и забрала его душу. Я не знаю, что это такое. Думаю, что это демон, направленный из ада Сатаной; но мистер Дэниел Дженнер, который читает много книг по истории региона, говорит, что это должно быть именно то, что римляне нашли за каменной дверью в поселении, находившемся здесь задолго до их вторжения. Во всяком случае, молитвы против Сатаны, по-видимому, мало влияют на него, так что это должно быть нечто совершенно отличное от монстров, которые обычно беспокоят добропорядочные христианские общины. Возможно, он погибнет, если моя паства будет держаться подальше от леса. Но до меня доходят странные слухи, что сэр Гилберт Морли, который несколько лет назад поселился неподалеку от Севернфорда, считает себя способным подчинить Дьявола с помощью чёрной магии и надеется, что его богохульные занятия помогут ему справиться с лесным чудовищем".

На этом ссылки на легендарного лесного охотника заканчивались, но мне казалось маловероятным, что это была единственная возможная легенда о нём. Упоминание в конце истории попыток какого-то колдуна 18-го века подчинить себе существо звучало как указание на какой-то рассказ о фактическом результате экспериментов Морли, и я легко мог потратить час на поиск продолжения этого мифа. Конечно, чтение "Некрономикона" не сделало меня легковерным по отношению к вымышленным чудовищам, но это может стать хорошей темой для разговора, когда я доберусь до своего друга в Камсайде, и, возможно, я даже смогу посетить дом сэра Гилберта Морли, если что-нибудь осталось от него и если такой человек вообще когда-либо существовал.

Решив заняться поисками легенды, которая, как я был уверен, должна где-то пересказываться, я попросил библиотекаря выбрать все книги, которые могли бы помочь мне в моих поисках. В окончательный список вошли "Долина Беркли" Уилшира, "Легенды и обычаи долины Северн" Хилла и "Заметки о колдовстве в Монмутшире, Глостершире и регионе Беркли" Сангстера. Забыв о своём первоначальном исследовании, я принялся читать эти книги, не без содрогания просматривая отдельные отрывки и иллюстрации.

Книгу Уилшира я вскоре отбросил. Помимо обычных историй о женских видениях и земных монахах, единственными легендами, которые касались сверхъестественного, являлись легенды о Ведьме из Беркли и Жабе из Беркли. Последняя легенда, хоть и отвратительная, имела дело с жестоким чудовищем, которое содержалось в темнице и питалось человеческими трупами. Но это не имело отношения к истории с фермером. Однако книги Хилла и Сангстера оказались более продуктивными. Различные отрывки, некоторые занимали более одной целой страницы, рассказывали о странных тварях, замеченных неосторожными путниками в районе Северна. И всё же я не мог себе представить, что всё, о чём говорят в округе, может иметь отношение к моим теперешним поискам. Затем я случайно наткнулся на отрывок из сочинения Сангстера, который мог быть ничем иным, как ссылкой на случай, который меня интересовал. Отрывок начинался с почти точного описания событий, о которых я уже читал, и он продолжался следующим образом:

"Что это за существо было на самом деле, откуда оно пришло и почему до сих пор не слышно никаких легенд о нём, — вот вопросы, которые задаст читатель. На всё есть смутные ответы. Оно, предположительно, было Бьятисом, дочеловеческим существом, которому поклонялись как божеству. Оно было освобождено, согласно легенде, римскими солдатами из-за каменной двери в поселении неопределённого происхождения, построенном задолго до прихода римлян в Британию. Что касается того, почему не найдено легенд, предшествовавших открытию фермера Купера — говорят, что таковые на самом деле существовали, но в такой неузнаваемой форме, что их не связывали с более поздними рассказами. По-видимому, ужасающая Жаба Беркли была тем же существом, что и божество Бьятис; действительно, хотя у этого чудовища имеется только один глаз, оно, когда его хоботок время от времени втягивается, напоминает своими очертаниями жабу. О том, как Бьятис был заключен в темницу в Беркли, и как он в итоге сбежал, в легенде не говорится. Он обладал некоторой гипнотической силой, так что, возможно, он околдовал кого-то из солдат, заставив того открыть дверь, хотя вполне вероятно, что эта сила использовалась только для того, чтобы делать своих жертв беспомощными.

После встречи с фермером, Бьятиса, наконец, призвал к себе из леса некий сэр Гилберт Морли, владелец замка Норман, что давно стоит в запустении неподалеку от Севернфорда. Упомянутого Морли довольно долго избегали все, кто жил поблизости. Не было никаких особых причин для этого, но считалось, что он заключил договор с Сатаной, и людям не нравилось, как летучие мыши собирались у окна одной из комнат башни, а также соседей беспокоили странные фигуры, которые появлялись в тумане, часто возникавшем в долине.

Во всяком случае, Морли пробудил ужас в лесу от мучительного сна и заточил его в подвальной комнате своего огромного особняка на Беркли-Роуд, от которого теперь не осталось и следа. Пока Бьятис находился под властью мага, он мог использовать присущую ему космическую энергию и передавать послания Ктулху, Глааки, Даолоту и Шуб-Ниггурат.

Предполагалось, что Морли заманивал путников в свой особняк, где ему удавалось подвести их к подвалу и запереть в нём; когда жертв не находилось, он отправлял тварь на самостоятельный поиск пищи. Пару раз опаздывающие домой люди теряли дар речи от ужаса при виде Морли в небе, а впереди него летело страшное крылатое существо. Вскоре магу пришлось переправить его в замок и запереть в тайной комнате под землёй; он вынужден был сделать это, потому что, согласно легенде, существо стало слишком большим, чтобы жить в подвале особняка — от такого питания оно постоянно увеличивалось в размерах. Здесь оно оставалось днём, а с наступлением темноты Морли открывал потайную дверь и выпускал его на волю, чтобы оно искало себе пропитание. Оно возвращалось до рассвета, и маг тоже приходил в замок в это время, чтобы вновь заключать Бьятиса в комнате. На двери имелась какая-то магическая печать, поэтому существо не могло выйти самостоятельно. Однажды, заперев ужас в комнате, Морли исчез и больше не возвращался. (Поисковики не нашли никаких признаков открытой двери). Замок, теперь оставленный без присмотра, медленно разрушается, но тайная комната, по-видимому, осталась нетронутой. Согласно легенде, Бьятис всё ещё скрывается внутри неё, готовый проснуться и освободиться, если кто-то сможет открыть дверь с хитрым замком.

Об этом я прочитал в книге Сангстера. Прежде чем продолжить, я попросил библиотекаря поискать данные о существе по имени Бьятис в том запертом книжном шкафу. Наконец, он показал мне следующий фрагмент, обнаруженный им в книге Принна "De Vermis Mysteriis":

"Бьятис, змеебородый бог забвения, пришёл с Великими Древними со звёзд, призван поклонением его образу, который был принесён Глубоководными на Землю. Его можно вызвать, если живое существо коснётся его изображения. Его взгляд омрачает сознание человека; и сказано, что те, кто посмотрят в его глаза, будут вынуждены отправиться в его когти. Он пожирает тех, кто забредает к нему. Бьятис черпает часть жизненной силы у своих жертв, и за счёт этого он становится крупнее".

Итак, я прочёл в книге Людвига Принна ужасные богохульства, не замедлил закрыть её и вернуть библиотекарю, когда убедился, что больше ничего о Бьятисе в ней нет. Я также вернул ему все остальные сочинения, поскольку Принн был последним, кто упоминал это страшное и загадочное существо. В этот момент я случайно взглянул на часы и увидел, что потратил на свои исследования гораздо больше времени, чем намеревался. Вернувшись к оригиналу книги священника из Беркли, я быстро переписал фрагменты, которые ещё не скопировал по просьбе своего друга, и покинул музей.

Было около полудня, и я намеревался проехать от музея прямо до Камсайда, преодолев как можно большее расстояние в дневное время. Бросив блокнот в бардачок, я завёл двигатель и вырулил на дорогу. В том направлении, куда я ехал, машин было меньше, чем в противоположном, но прошло некоторое время, прежде чем я оказался на окраине Лондона. Далее я мчался, не особенно задумываясь о пейзаже, мелькающем за ветровым стеклом, и не особо замечал приближение темноты, но, выйдя из придорожного кафе, где я остановился перекусить, я заметил, что стало совсем темно. Когда я продолжил путь, всё, что я мог видеть — два жёлтых круга от моих фар, что маячили на дороге впереди или скользили через изгородь на каждом повороте. Но когда я приблизился к Беркли, меня стали преследовать мысли о нечестивых обрядах, которые совершались в этом регионе в древние времена. Проезжая через город, я вспомнил ужасные истории, что рассказывали о нём, о прокажённом, распухшем чудовище, похожем на жабу, которого держали в темнице, и о Ведьме из Беркли, с гроба которой необъяснимым образом упали цепи, прежде чем труп вышел наружу. Конечно, всё это были лишь суеверные фантазии, и меня они не особо беспокоили, хотя в книгах, которые я читал в тот день, они упоминались с такой доверчивостью; но отблески, которые теперь бросал свет фар на окрестности, на неосвещённые чёрные дома и влажные облупленные стены, никак меня не успокаивали.

Когда я, наконец, въехал на подъездную дорожку к дому моего друга, он ждал меня с фонарём, чтобы указать путь, мои фары забарахлили ещё между Камсайдом и Брайчестером. Он проводил меня в дом, заметив, что мне, должно быть, пришлось нелегко добираться до него через неосвещённые переулки, и я мог только согласиться с этим. Уже приближалась полночь, я приехал намного позже, чем намеревался из-за того, что потратил на исследования в музее много времени, и после лёгкого ужина и разговора с другом я отправился в свою комнату, чтобы отоспаться от последствий этого суматошного дня.

На следующее утро я достал из машины блокнот с информацией, переписанной в музее, и вспомнил о своём намерении посетить развалины замка Морли. Мой друг, хоть и мог передвигаться по дому, не мог покидать его надолго, а так как сегодня днём он будет работать над своей будущей статьёй, у меня появится возможность разыскать этот замок. Отдав ему блокнот, я мимоходом упомянул, что после обеда собираюсь прогуляться по окрестностям, и спросил, не может ли он посоветовать мне какие-нибудь интересные места.

— Ты мог бы съездить в Беркли и прогуляться там, — посоветовал он. — Там много чего сохранилось от прежних времен, только я не стал бы задерживаться в Беркли слишком долго из-за туманов. У нас, вероятно, будет тоже самое сегодня вечером, и эти туманы действительно плохие — я, конечно, не хотел бы водить машину в таких условиях.

— Я тут подумал, — неуверенно объявил я, — отправиться в Севернфорд, чтобы попытаться найти тот замок, где должен находиться в заточении фамильяр колдуна. Интересно, ты знаешь, где это? Им владел некто по имени Морли — сэр Гилберт Морли, который, по-видимому, состоял в сговоре с дьяволом или что-то в этом роде.

Казалось, моего друга шокировали эти слова, он выглядел странно встревоженным от того, что я упомянул это место.

— Послушай, Пэрри, — сказал он, — мне кажется, я слышал об этом Морли; есть одна ужасная история, которая связывает его с исчезновением младенцев в наших краях в 1700-х годах, но я предпочёл бы больше ничего о нём не говорить. Когда ты поживёшь здесь немного и увидишь, как все жители запирают двери своих домов в определённые ночи и размещают знаки на земле под окнами, потому что в такие ночи здесь бродит дьявол, и когда ты услышишь, как что-то пролетает над домами, когда все заперлись, и на улице никого нет, тогда у тебя не появится интереса к таким вещам. У нас есть помощница по дому, которая верит во всё это, и она всегда делает знаки для нашего дома, так что, я думаю, именно поэтому дьявол всегда пролетает мимо нас. Но я бы не стал искать места, которые были загрязнены колдовством, даже если бы я был защищён.

— Боже милостивый, Скотт, — упрекнул я его, смеясь, но несколько встревоженный тем, как он изменился с тех пор, как переехал жить в деревню, — неужели ты веришь, что эти звёздные знаки, которые они здесь делают, могут иметь какой-то полезный эффект против зла? Ну, если ты так стремишься сохранить мою голову, я просто спрошу кого-нибудь из жителей деревни, я не думаю, что у них будет такой неуместный инстинкт самозащиты, как у тебя.

Скотта это не убедило.

— Ты же знаешь, что раньше я был таким же скептиком, как и ты сейчас, — напомнил он мне. — Неужели ты не понимаешь, что это должно быть чем-то радикальным, раз уж оно изменило моё мировоззрение? Ради Бога, поверь мне, не ищи ничего, что могло бы тебя убедить!

— Повторяю, — сказал я, раздосадованный тем, что запланированное мной приятное приключение может спровоцировать ссору, — мне просто придется спросить кого-нибудь из жителей деревни.

— Ладно, ладно, — раздражённо перебил меня Скотт. — На окраине Севернфорда есть замок, предположительно принадлежавший Морли, где он держал какое-то чудовище. Очевидно, однажды Морли оставил его взаперти и больше не вернулся, чтобы выпустить. Кажется, Морли был унесён элементалем, которого он вызвал. Чудовище всё ещё ждёт, как говорят люди, какого-нибудь идиота, что явится искать неприятности и снова его освободит.

Не упустив смысла последнего замечания, я спросил:

— Как мне добраться до замка из Севернфорда?

— Послушай, Пэрри, разве этого недостаточно? — запротестовал мой друг, нахмурившись. — Ты теперь знаешь, что легенда о замке правдива, так зачем идти дальше?

— Я знаю, что история о существовании замка правдива, — возразил я, — но не уверен, существует ли подземная комната. И всё же я полагаю, что люди в Севернфорде знают…

— Если ты должен идти и продать свою душу дьяволу, — наконец сказал Скотт, — то замок находится на другой стороне Севернфорда, если смотреть со стороны реки, на возвышенности есть небольшой холм, я полагаю, ты бы назвал его холмом, он недалеко от Коттон-Роу. Но послушай, Пэрри, я вообще не понимаю, зачем ты едешь в это место. Ты можешь не верить в это существо, но жители деревни не приближаются к этому замку, и я тоже. Предполагается, что у этого существа есть какие-то невероятные способности — если ты всего лишь увидишь его глаз, то тебе сразу придётся отдать ему себя. Я не верю во всё это буквально, но я уверен, что в замке есть что-то ужасное.

Было совершенно очевидно, что друг искренне верит всему, что говорит, и это только укрепило мою решимость посетить замок и произвести тщательный осмотр. После окончания нашего спора разговор стал несколько натянутым, и до того, как подали обед, мы оба читали книги. Покончив с едой, я взял из своей комнаты фонарик и, сделав другие приготовления к путешествию, поехал в направлении Севернфорда.

После короткой поездки по шоссе А38 и Беркли-Роуд я обнаружил, что мне придется проехать через сам Севернфорд, а затем развернуться, если я хочу припарковать машину рядом с замком. Проезжая через Севернфорд, я заметил над церковным крыльцом каменный барельеф, изображающий ангела, держащего большой предмет в форме звезды перед съёжившейся жабоподобной горгульей. Сгорая от любопытства, я остановил машину и направился по заросшей мхом дорожке между двумя почерневшими столбами, чтобы поговорить с викарием. Он был рад увидеть незнакомца в своей церкви, но насторожился, когда я сказал ему, зачем пришёл.

— Не могли бы вы объяснить мне, — спросил я, — что означает эта странная резная картина над вашим крыльцом — та, что изображает жабу-чудовище и ангела?

Казалось, мой вопрос слегка встревожил викария.

— Очевидно, торжество добра над злом, — предположил он.

— Но почему ангел держит в руках звезду? Наверное, крест подошёл бы лучше.

Викарий кивнул.

— Меня это тоже беспокоит, — признался он, — потому что это похоже на уступку здешним суевериям. Местные жители говорят, что первоначально барельеф не являлся частью церкви, но был принесён сюда одним из первых приходских священников, который никогда не раскрывал, где он нашёл его. Говорят, что звезда эта — та же самая, которую они должны использовать в канун Дня Всех Святых, и что ангел — вовсе не ангел, а существо — из какого-то другого мира. А что касается жабы — говорят, она представляет собой так называемую Жабу Беркли, которая всё ещё ждёт освобождения! Я пытался снять этот барельеф, но люди не позволили, пригрозили вообще не ходить в церковь, если я его сниму! Оказывался ли кто-нибудь из служителей в таком положении?

Я вышел из церкви, чувствуя себя довольно неуютно. Мне не понравилось упоминание о том, что барельеф не является частью церкви, поскольку это, несомненно, означало бы, что легенда была более распространена, чем я думал. Но, конечно, барельеф являлся частью здания, а то, что он когда-то был отдельным — лишь искажение легенды. Я не оглянулся, чтобы ещё раз взглянуть ни картину с ангелом, когда отъезжал от церкви, ни на викария, который вышел наружу, чтобы осмотреть барельеф.

Свернув с Милл-Лейн, я проехал по Коттон-Роу. Когда я повернул за угол и оставил позади ряд пустующих коттеджей, передо мной появился замок. Он располагался на вершине холма, три стены всё ещё стояли, хотя крыша давно обвалилась. Одинокая башня казалась обугленным пальцем на фоне бледного неба, и я на мгновение задумался: не та ли это башня, вокруг окна которой когда-то давно кружили летучие мыши? Затем я остановил машину, вынул ключ зажигания, захлопнул дверцу и стал подниматься по склону.

Трава была покрыта капельками воды, а горизонт выглядел очень расплывчатым из-за надвигающегося тумана. Влажная земля затрудняла моё продвижение, но через несколько метров я увидел каменную лестницу, по которой я и поднялся. Ступеньки покрывал зеленоватый мох, и в некоторых местах я будто бы различал слабые следы, настолько нечёткие, что я не мог определить их форму, а только чувствовал, что с ними что-то не так. Я не имел ни малейшего представления о том, кто их мог оставить, ибо отсутствие жизни вблизи замка было чрезвычайно заметно; единственным движущимся объектом оказалась случайная распухшая птица, она вылетела из развалин, испугавшись моего появления.

От замка на удивление мало что осталось. Большую часть пола покрывали обломки упавшей крыши, и то, что можно было разглядеть под ними, не указывало на присутствие какой-либо тайной комнаты. Затем меня осенило, я поднялся по лестнице, ведущей в башню, и осмотрел поверхность у основания винтовой лестницы, но ступеньки оказались всего лишь каменными плитами. Пока я осматривал башню, в голову мне пришла новая мысль — может быть легенда, что тюрьма чудовища находится под землей, ошибочна? Но дверь наверху башни распахнулась достаточно легко, открывая моему взору узкую, пустую комнату. Моё сердце неприятно сжалось, когда, пройдя дальше, чтобы осмотреть всю комнату, я увидел под окном вместо кровати гроб. С некоторым трепетом я придвинулся ближе и заглянул в него и, кажется, вздохнул с облегчением, когда увидел, что гроб, дно которого было засыпано землёй, оказался пустым. Должно быть, это было какое-то причудливое подобие усыпальницы, хотя и располагалось оно явно неортодоксально. Но я не мог не вспомнить, что тучи летучих мышей собирались у окна какой-то башни в этом замке, и здесь, казалось, существовала подсознательная связь, которую я не мог понять.

Довольно быстро покинув комнату в башне, я спустился по лестнице и осмотрел землю со всех сторон замка. Я не увидел ничего, кроме щебня, хотя в одном месте я заметил странный знак, нацарапанный на каменной плите. Если дверь в потайную комнату не находилась под остатками рухнувшей крыши, то её, очевидно, вообще не существовало; и после десяти минут перетаскивания каменных обломков в сторону, единственным результатом которых стали сломанные ногти и покрывшая меня пыль, я понял, что нет никакого способа узнать, действительно ли дверь завалена обломками. Во всяком случае, я мог вернуться в дом и указать Скотту, что никакое злобное существо не утащило меня в своё логово; и, насколько мне удалось, я доказал, что в замке нет никаких признаков тайной комнаты.

Я начал спускаться по каменной лестнице, которая вела к дороге, глядя на мягко изгибающиеся зелёные поля, которые теперь быстро расплывались в приближающемся тумане. Вдруг я споткнулся и упал на одну ступеньку. Я упёрся в камень над собой, чтобы подняться — и чуть не свалился в зияющую яму. Я стоял, пошатываясь, на краю открытого люка; оказалось, что ступеньки служили дверью, а камень, который я выбил с места, запирал её. Каменная лестница вела во тьму, вниз к невидимому полу комнаты неопределённой протяжённости.

Вытащив фонарик, я включил его. Моему взору открылась квадратная комната размером всего лишь шесть на шесть метров, совершенно пустая, если не считать маленького чёрного куба из какого-то металла. Стены там были из тусклого серого камня, покрытого трещинами, из которых росли листья бледных папоротников. В комнате не имелось абсолютно никаких признаков жизни, как, впрочем, и того, что в ней когда-либо обитало какое-либо животное, за исключением, пожалуй, особого запаха, похожего на смесь запахов рептилий и разложения. Удушающий смрад в течение минуты исходил из только что открытого люка.

Казалось, во всей комнате не было ничего интересного, за исключением маленького чёрного куба, лежавшего в центре пола. Убедившись, что лестница выдержит мой вес, я спустился по ней и добрался до куба. Опустившись на колени рядом с ним на покрытый оспинами серый пол, я осмотрел кусок чёрного металла. Я поскрёб куб перочинным ножом, и он приобрёл странный фиолетовый блеск, который навёл меня на мысль, что металл просто покрылся чёрным налётом. На поверхности куба были вырезаны иероглифы, один из которых я узнал — он упоминался в "Некрономиконе", как защитный знак против демонов. Перевернув куб, я увидел, что на нижней стороне находится один из тех звездообразных символов, которые были так распространены в деревне. Эта вещица станет отличным доказательством того, что я действительно побывал в замке с привидениями. Я поднял куб, обнаружив, что он на удивление тяжёлый — как кусок свинца такого же размера — и зажал его в руке.

Но, сделав это, я выпустил на свободу ту мерзость, что заставила меня в миг вскарабкаться по скрипучей лестнице и бешено помчаться вниз по склону, на Коттон-Роу и в свою машину. Мучаясь с застрявшим ключом зажигания, который я сперва вставил не той стороной, я оглянулся и увидел непристойно вытянутую конечность, торчащую из пропасти на фоне быстро приближающегося тумана. Наконец, ключ скользнул в гнездо, и я с такой силой рванул прочь от увиденного кошмара, что коробка передач завизжала. Пейзажи в нервном темпе проносились мимо меня, каждая тень в тусклом свете фар казалась несущимся демоном, пока машина не свернула на подъездную дорожку к дому Скотта. Я едва смог остановиться, чуть не врезавшись в двери гаража.

Входная дверь поспешно распахнулась при моём неистовом появлении. Скотт поспешно вышел из прямоугольника света, создаваемом лампой в холле. К этому времени я уже почти терял сознание от ужасного зрелища в яме и безумной гонки после этого, так что ему пришлось поддержать меня, когда я, пошатываясь, преодолевал коридор. Оказавшись в гостиной и подкрепившись изрядной порцией бренди, я принялся пересказывать события того дня. Прежде чем я добрался до ужасов замка, мой друг с тревожным видом наклонился вперёд, а затем издал стон ужаса, когда я заговорил о гробе в башне. Когда я описал то ужасное откровение, что обрушилось на меня в подземной комнате, его глаза расширились от ужаса.

— Но это же чудовищно! — ахнул он. — Ты хочешь сказать… легенда гласит о том, что Бьятис растёт с каждой жертвой, и, в конце концов, он мог забрать и Морли, но то, что ты говоришь, возможно…

— Я видел его достаточно долго, прежде чем понял, что оно такое, и запомнил все детали, — сказал я Скотту. — Теперь я могу лишь выжидать до завтра, когда я смогу достать взрывчатку и уничтожить эту тварь.

— Пэрри, ты же не собираешься снова идти в замок? — недоверчиво спросил он. — Боже мой, после всего, что ты видел, у тебя наверняка должно быть достаточно доказательств, чтобы не возвращаться туда за новыми!

— Ты только слышал обо всех этих ужасах, — напомнил я Скотту, — а я видел их, поэтому если я не уничтожу эту тварь сейчас, она будет преследовать меня. Я буду постоянно помнить о том, что однажды эта жаба может вырваться из своей тюрьмы. На этот раз я возвращаюсь туда не ради удовольствия, а с настоящей целью. Мы знаем, что это чудовище ещё не может сбежать, но, если его оставить, оно может снова заманить к себе жертв и вернуть свою силу. Мне не нужно смотреть в его глаз, чтобы сделать то, что я собираюсь. Я знаю, что никто здесь и близко не подойдёт к замку, даже соседние коттеджи пустуют, но предположим, что кто-то ещё подобно мне услышит об этой легенде и решит проверить её? Но на этот раз, как ты понимаешь, дверь будет открыта.

На следующее утро мне пришлось проехать несколько миль, прежде чем я обнаружил, что купить взрывчатку негде. В конце концов, я купил несколько канистр бензина и надеялся, что горючая жидкость уничтожит инопланетного монстра. Когда я зашёл в дом Скотта за своим багажом — я планировал сразу вернуться в Лондон после того, как закончу свою работу в замке, потому что не хотел быть подозреваемым, когда местная полиция будет наводить справки, — ко мне подошла его служанка и вручила мне странного вида камень в форме звезды, который, по её словам, будет блокировать волю Бьятиса, пока я разливаю бензин. Поблагодарив её, я попрощался со Скоттом, сел в свою машину и выехал на дорогу. Оглянувшись, я увидел, что Скотт и женщина с тревогой наблюдают за мной из окна гостиной.

Канистры с бензином на заднем сиденье соударялись с отвратительным звоном, заставляя меня нервничать, пока я пытался придумать лучший план своих действий в замке. Я ехал в противоположном направлении, потому что не хотел проезжать через Севернфорд; во-первых, я хотел как можно скорее добраться до замка и покончить с ненормальностью, которая терзала мой разум, и, кроме того, мне не хотелось снова проезжать мимо резного изображения жабы-ужаса над церковным крыльцом. Этот маршрут оказался короче, и вскоре я уже выставил канистры с бензином на траву у обочины.

Их доставка к зияющей яме на холме отняла у меня много сил и времени. Положив зажигалку на край каменной лестницы, я открыл канистры. Я расставил их вокруг ямы, а затем окунул в бензин кусок фанеры, найденный в гараже Скотта. Затем я поспешно столкнул канистры в яму, и бросил вслед за ними импровизированный факел.

Думаю, я успел как раз вовремя, потому что, когда я сбрасывал открытые канистры в яму, огромный чёрный объект поднялся над её краем, а когда бензин и кусок фанеры ударили по нему, он отпрянул, подобно улитке — когда та соприкасается с солью, её усики с глазами тут же укорачиваются. Затем снизу донесся протяжный шипящий звук, смешанный с ужасным низким рычанием, который нарастал в интенсивности и высоте, прежде чем смениться отталкивающим бульканьем. Я не осмеливался взглянуть вниз на чудовище, что должно было кипеть в жидкой агонии на дне ямы, но то, что поднималось над люком, выглядело достаточно ужасно. Тонкие зеленоватые спирали газа вырывались из проёма и собирались в плотное облако примерно в пятнадцати метрах над моей головой. Возможно, это было лишь действие какого-то обезболивающего свойства газа, которое усилило моё воображение, но облако, казалось, сгустилось в одной точке над землёй в большую раздутую жабоподобную форму, которая, вспорхнув на огромных крыльях летучей мыши, направилась на запад.

Таким был мой последний взгляд на замок и его болезненно искажённое окружение. Спускаясь по каменным ступеням, я не оглядывался, а направляясь домой, не сводил глаз с дороги, пока далеко на горизонте не показался сверкающий Северн. До тех пор, пока лондонское движение не сомкнулось вокруг меня, я не думал о чудовище как о своем преследователе, и даже сейчас я не могу перестать думать о том, что увидел после того, как поднял металлический куб с пола той комнаты в замке.

Когда я поднял куб, под моими ногами началось странное движение. Посмотрев вниз, я увидел, что пол стал наклоняться, и мне удалось ухватиться за каменную перекладину как раз перед тем, как пол ушёл в сторону. Он служил балансирующей дверью в ещё более обширную комнату. Поднявшись до середины лестницы, я осторожно всматривался в темноту под собой. Из неё не доносилось ни звука, и я не замечал никакого движения во тьме, пока не попытался покрепче ухватиться за лестницу, но, сделав это, я нечаянно уронил металлический куб, и он с влажным стуком упал на кого-то в той черноте.

Я услышал, как нечто начало скользить внизу, издавая звуки, похожие на чавканье резины, и пока я, парализованный ужасом, всматривался во тьму, из-под края стены выскользнуло что-то чёрное и начало расширяться вверх, слепо ударяясь о стены малой, верхней комнаты. Больше всего это напоминало гигантскую змею, но безглазую и безликую. Я растерялся: какое отношение к Бьятису может иметь эта колоссальная аномалия? Являлся ли этот подвал пристанищем какого-то другого существа из иной сферы, или Морли вызвал демонов извне через запретные врата?

Потом я всё понял и издал один-единственный вопль ужаса, выскакивая из зловещего подвала. Я слышал, как тварь бессильно ударилась о тюремные стены, но я уже знал, почему она не может выбраться. Один раз я оглянулся. Непристойная чёрная конечность судорожно тянулась к краю ямы, нащупывая добычу, которую она почувствовала в своём логове за мгновение до этого, и я рассмеялся в безумном ликовании, потому что знал, что тварь продолжит бездумные поиски, пока не обнаружит, что ничего не может достать. "Существо стало слишком большим, чтобы жить в подвале особняка", — писал Сангстер, но он не упомянул, насколько увеличивалось оно в размере после поедания каждой жертвы…

Ибо змееподобная тварь, которая тянулась ко мне, тварь, толщиной с человека, и невероятно длинная, оказалась всего лишь лицевым щупальцем мерзкого Бьятиса.

Клоттон, графство Глостершир, — это не то название, что можно найти на карте, и среди жителей нескольких покосившихся домов из красного кирпича, оставшихся от верхней части некогда процветающего города, не осталось ни одного человека, который мог бы вспомнить что-нибудь о тех ужасных днях 1931 года. Те из Брайчестера, до кого дошли вести, просочившиеся из охваченного страхом города, сознательно воздерживаются от пересказа того, что услышали, и надеются, что чудовищная череда событий никогда не станет общеизвестной. Никто толком не знает, почему это бетонное здание в шесть метров высотой было воздвигнуто на берегу Тона, притока реки Северн, протекающей неподалеку от того места, где раньше располагался прибрежный район Клоттона. Они также не могут сказать, почему группа людей снесла все здания, находящиеся где-то рядом с рекой, оставив только редкие остатки верхней части города. Брайчестерцы также не любят думать о жутком знаке, который был неуклюже вырезан на каждой стене бетонного здания на берегу реки. Если спросить профессоров в университете, они ответят неопределённо, что это чрезвычайно древний каббалистический символ, но они никогда не скажут точно, каких духов этот символ может призывать или защитой от чего он служит. На самом деле вся эта история представляет собой любопытное нагромождение намёков и увода в сторону от истины; и, возможно, никогда не стало бы известно, что на самом деле произошло в Клоттоне в 1931 году, если бы в доме покойного брайчестерского затворника не был найден отпечатанный на машинке документ. Похоже, что этот затворник совсем недавно готовил его к публикации, и, возможно, будет лучше, если он никогда не будет опубликован. Ибо на самом деле этот документ — описание ужаса, сделанное одним из тех, кто разрушил прибрежные здания; в свете того, что он рассказывает, становится понятно, почему он стал сторониться людей.

Автор, Филипп Честертон, очевидно, хотел, чтобы его документ выглядел как можно более научным. Его затворничество, проходившее по непостижимым причинам с 1931 года, дало ему много времени для изучения исторических аспектов этого дела благодаря большому количеству книг о Римской оккупации Британии и последующих событиях. Другие книги также позволили ему включить в свой отчёт значительное количество исторических и генеалогических данных о жителях Клоттона, хотя это даёт лишь сложную картину небольшого населения города, и не добавляет никакой информации для тех, кто стремится узнать все факторы, повлиявшие на то, что произошло в начале этого катастрофического периода. Следует, однако, признать, что определённые легенды и квазиисторические рассказы о некоторых жителях Клоттона могут быть восприняты как намёки на возможное объяснение того сомнительного наводнения 1931 года, но, несомненно, трудно оценить истинную ценность различных своеобразных историй, в которые Честертон, по-видимому, верил. Таким образом, читатель должен внимательно рассмотреть внутреннюю ценность и достоверность нескольких ключевых описаний в следующей транскрипции, которая представляет собой версию документа, найденного в одном из домов Брайчестера, в некоторых местах сильно сокращённую.

В 1800 году, согласно одной рукописи, странный человек поселился в пустом доме, расположенном в малонаселённом Речном Переулке, в пределах видимости моста через Тон. Горожане мало что могли узнать о нём, кроме того, что его звали Джеймс Фиппс и что он приехал из Камсайда, и его неортодоксальные научные исследования не понравились местным жителям. Конечно, это происходило в то время, когда охота на ведьм преподобного Дженнера пребывала в самом разгаре, так что эти "исследования" суеверные жители могли принять за колдовство. Люди, жившие неподалеку от реки, заметили необычные инструменты и футляры, доставленные в дом двумя подозрительными крестьянами. Фиппс, казалось, руководил операцией с исключительным вниманием и чуть не впал в ярость, когда один из мужчин чуть не поскользнулся, неся что-то похожее на статую, завёрнутую в толстый холст. Худощавый, бледнолицый человек с чёрными как смоль волосами и длинными костлявыми руками, должно быть, вызывал у наблюдателей странные чувства.

По прошествии нескольких дней с момента своего прибытия, Фиппс начал посещать таверны у реки. Отмечалось, что он никогда ничего не пил, и однажды кто-то подслушал, как он говорил, что питает отвращение к алкоголю. Казалось, что он приехал сюда исключительно для того, чтобы обсудить дела с менее уважаемыми жителями Клоттона — в частности, чтобы узнать о распространённых в округе легендах. Со временем, конечно, Фиппс услышал историю о том, что когда-то поблизости скрывался какой-то демон. Чужака это очень заинтересовало. До его ушей доходили неизбежные подробности — вера одного или двух человек в то, что где-то поблизости погребена целая раса мерзостей, и что чудовищный подземный город может быть обнаружен, если найти вход, который, по слухам, находится под водой в бурных речных водах. Фиппс проявил необъяснимый интерес к дальнейшей идее о том, что инопланетное чудовище или раса были каким-то образом заточены в том месте, но их можно освободить, если удалить магический талисман. По-видимому, чужак был очень увлечен этими любопытными легендами, так как он очень щедро вознаграждал своих информаторов. Одному-двум из них Фиппс даже делал предложение — он готов взять их сыновей для обучения наукам; но те, к кому он обращался, не интересовались подобными предложениями.

Это случилось весной 1805 года — Фиппс покинул ночью свой дом. По крайней мере, он ушёл, когда стемнело, потому что никто из горожан не заметил его исчезновения, пока тишина и отсутствие света в доме не убедили их в этом. Странный жилец, по-видимому, не посчитал нужным приставить к своему дому охрану, он лишь запер двери и закрыл ставнями окна; и действительно, никто не проявил достаточно любопытства, чтобы начать поиски Фиппса, и дом у реки оставался тихим и нетронутым.

Несколько месяцев спустя, в начале ноября, Фиппс вернулся. На этот раз, однако, он был не один, так как за время своего отсутствия чужак нашёл себе жену — женщину, бледную как труп, которая, по наблюдениям горожан, говорила мало и передвигалась странной, неуклюжей походкой. Сведения о ней имелись скудные, стало известно лишь, что муж встретил её в Темпхилле, городе по соседству с Котсуолдом, куда Фиппс отправился за редчайшими химикатами. Они встретились на каком-то безымянном, таинственном собрании, и Фиппс проявил странную осторожность, сообщив об этом.

О жизни любопытной пары в доме на берегу реки в течение некоторого времени после этого сообщить особо нечего. В конце 1806 года в этом мрачном доме родился сын, и некоторые считают, что это стало фактическим началом серии событий, достигших столь разрушительной кульминации в 1931 году. Ребёнок, которого отец-ученый назвал Лайонелом, родился в ноябре, в день, когда хлестал дождь, и молнии разрывали небо. Люди, жившие рядом с Речным Переулком, говорили, что хриплый и приглушённый грохот, казалось, доносился скорее из-под земли, чем из пульсирующего неба; некоторые даже ворчливо настаивали на том, что молния, часто бившая рядом с рекой, один раз приняла форму мерцающего столба энергии и ударила прямо в крышу дома Фиппсов, хотя впоследствии никаких следов такого явления обнаружить не удалось. Во всяком случае, этот сын появился у странных родителей, и не нужно верить таким суеверным объяснениям его ненормальных наклонностей в дальнейшей жизни.

В 1822 году, когда Лайонелу Фиппсу должно было исполниться семнадцать или восемнадцать лет, отец, по слухам, начал давать ему наставления. Несомненно, прохожие видели слабые отблески света сквозь ставни на окнах, которые теперь почти всегда были закрыты, и часто сквозь них доносились невнятные разговоры или споры между отцом и сыном. Один-два раза эти негромкие тайные совещания принимали слегка ритуальный оттенок, и те, кто слышал их, испытывали смутное беспокойство. Некоторым было по-настоящему интересно, что творится в том доме, и они заглядывали в щель между ставен и видели, как младший Фиппс изучает какой-то большой и древний фолиант или помогает отцу настраивать неизвестный аппарат зловещего вида. Казалось очевидным, что мальчик проходит через период посвящения или обучения в какой-то области знаний, определённо исключительной, если судить по отчётам.

Этот период, по-видимому, продолжался и в последние месяцы 1823 года, и в конце его люди, жившие недалеко от старинного дома в Речном Переулке, заметили определённые изменения. Во-первых, если раньше из дома выходила только хозяйка, то теперь началась череда ночных путешествий. Отец и сын совершали их с крайней осторожностью, и предполагалось, что они ходят в одно и то же место у реки. В какой-то момент за ними последовал озадаченный прохожий, который вернулся и сообщил, что Фиппсы занимались каким-то обследованием древнего, заросшего мхом речного моста. Они даже спустились вниз по берегу, прыгая по скользким камням над бурлящими чёрными водами, и вдруг отец, осматривая одну из опор моста при свете фонаря, издал крик, похожий на ликование. Его сын, казалось, тоже удивился, когда присоединился к отцу, и оба исчезли под мостом. Наблюдатель не мог смотреть на происходящее, не раскрывая себя, и он отправился домой с обеспокоенным умом.

Затем произошло то особенно аномальное явление, которое может объяснить, казалось бы, необъяснимый несчастный случай, постигший позже того соглядатая. Младший Фиппс был замечен выходящим из дома после странного посещения моста, и те, кто интересовались делами этой семьи, вскоре обнаружили, что молодой человек зашёл в местный хозяйственный магазин, чтобы купить кирки и лопаты — с какой целью, он не сказал. Те, кто ожидал увидеть двух тайных жильцов дома у реки, занятых какими-то раскопками, были озадачены, когда ничего подобного не произошло.

Хотя нигде на поверхности не имелось никаких следов раскопок, вскоре стало ясно, что мужчины и женщина чем-то заняты. Соседние жители начали слышать приглушённые звуки копания и шум металла, ударяющегося о камень, откуда-то из подвала этого дома в переулке, о котором ходило много разговоров. Эта серия звуков не была статичной в своём местоположении, так как звуки металлических лопат медленно смещались, казалось, в направлении реки. Эти таинственные раскопки продолжались в течение нескольких недель, и за всё это время ни отец, ни сын не выходили из дома, а женщина появлялась лишь изредка. Наконец, однажды ночью, месяца через два, группа людей вошла в дом Речном Переулке, неся, помимо прочего, двери и рамы, и необъяснимое количество материала, очевидно предназначенного для укрепления дверей. Из-под земли доносился громкий шум строительных работ, в основном они проводились рядом с домом, а позже и у архаичного речного моста. После прекращения звуков в комнате, которая считалась лабораторией или местом, где мужчины проводили свои тайные эксперименты, зажёгся свет. Затем послышалось эхо, указывающее на то, что отряд возвращается в подземный район, после чего наступила тишина, длившаяся несколько мгновений, и, наконец, где-то под землёй послышался шум несущихся вод. Крики изумления и ужаса донеслись до ушей тех, кто прислушивался наверху, и через несколько минут что-то деревянное грохнулось о камень, и неприятный запах рептилий вознёсся до самых звёзд. Через час или около того группа людей удалилась поодиночке так же незаметно, как и пришла.

В начале 1825 года побег преступника из соседней тюрьмы на Мерси-Хилл привёл группу поисковиков из Брайчестера в Клоттон, опередив ищущих чего-то более отвратительное на целое столетие. Несмотря на настойчивые заверения Джеймса Фиппса, что ни один беглец не прячется в его доме, одного из членов группы это заявление не удовлетворило. Он в одиночку вошёл в неприступный дом, пока остальные обыскивали окрестности, но, когда через час мужчина всё ещё не присоединился к основной группе, поисковики поспешно вернулись в Речной Переулок. Они обнаружили своего товарища лежащим на обочине дороги возле дома, без сознания, покрытого водой и слизью.

Придя в себя, поисковик поведал странную историю. Согласно исследованиям Честертона, его рассказ гласил следующее:

"Когда вы все ушли, этот человек Фиппс подождал, пока вы скроетесь из виду, а потом пригласил меня войти. Наверху есть только спальни, и такие пустые, что мне даже не нужно было переступать порог, чтобы убедиться, что там никто не прячется. Почти голые стены. Фиппс кажется достаточно богатым; так куда же он тратит все свои деньги? Внизу всё как обычно, за исключением того, что в передней комнате есть какая-то лаборатория. Сначала он не хотел меня туда пускать, но я настоял. Там было полно машин и книжных шкафов, а в углу стоял стеклянный резервуар с жидкостью, в которой плавало что-то вроде зелёной губки, покрытой пузырьками. Я не знаю, что это было, но от одного взгляда на неё меня чуть не стошнило.

Я думал, что осмотрел весь дом, а потом услышал шаги, приближающиеся снизу. На кухне появилась женщина — жена Фиппса, — и я вошёл, чтобы спросить её, где она была. Хозяин бросил на неё предупреждающий взгляд, но она уже выпалила, что находилась в подвале. Фиппс, похоже, не хотел допускать меня туда, но в конце концов, он открыл люк в полу кухни, и мы спустились на несколько ступенек. Подвал довольно большой и пустой. Инструменты и стеклянные панели, и что-то похожее на ряд статуй, завешенных тканью; нигде нельзя было спрятаться.

Я как раз направлялся обратно к лестнице, когда заметил дверь в стене слева. На ней имелось множество резных изображений, а в верхней половине — стеклянное окошко, но в подвале было слишком темно, чтобы я мог видеть сквозь стекло; во всяком случае, это выглядело как хорошее укрытие. Когда Фиппс увидел, куда я иду, он крикнул что-то насчёт опасности и стал поспешно спускаться по лестнице. Сначала я не мог понять, как открыть эту дверь, потому что на ней не было ручки, но потом я заметил кирпич в стене справа от неё. Он выглядел расшатанным, и я толкнул его внутрь. Раздался какой-то скрежещущий звук, и ещё один, источник которого я не мог определить в тот момент, но теперь я думаю, что это был Фиппс, бегущий наверх.

Я не понял, что произошло потом. Дверь распахнулась, как я и ожидал, надавливая на кирпич, и тут в подвал хлынул поток воды! Я не знаю, что находилось за той дверью — вода отбросила меня назад слишком быстро, чтобы я успел что-нибудь разглядеть, но на мгновение мне показалось, что в дверном проёме стоит какая-то фигура, прежде чем её увлекло в подвал вместе с водой. Я видел её только как тень, но она была похожа на нечто из кошмара — возвышающаяся — без шеи — деформированная — тьфу! Конечно, ничего подобного быть не могло. Наверное, это была одна из тех статуй, о которых я рассказывал до этого. Больше я её не видел, и ничего другого не помню, пока вы не привели меня в чувство возле дома. Но что это за человек, у которого в доме есть двери, ведущие к подземным рекам?"

В дверь Фиппсов долго стучали, но ответа не дождались, да и сами люди из поисковой группы не особенно хотели входить в этот дом мрачных тайн. Они ушли, намереваясь вернуться позже с ордером на обыск, но каким-то образом это намерение было забыто по их возвращении в Брайчестер. Последующая поимка беглого преступника восстановила некое подобие здравомыслия, и странные слухи о катакомбах, населённых демонами, почти забылись.

Смерть Джеймса Фиппса наступила в 1898 году, в день завывающего ветра, когда из-под земли в дальних холмах глухо доносились странные ритмы; жители района говорили о невидимом первобытном племени в горах, которое пело в ночных пещерах, хотя профессора университета в Брайчестере пытались убедить население, что это шум подземных рек. Ночные козодои, которые то и дело проносились над холмами, кричали с каким-то особенным ожиданием, словно надеялись захватить душу умирающего, на что намекали легенды, существующие в этой местности. В течение долгого времени в тот майский полдень, с той стороны закрытого ставнями окна на верхнем этаже доносился странно искажённый голос Фиппса; временами казалось, что он обращается к кому-то, а иногда голос превращался в завывание, передающее бессмысленные обрывки на неизвестных языках. Только после восхода искаженной миазмами луны раздался мучительный стон умирающего, за которым последовал дружный крик испуганных козодоев, сидевших на деревьях и наблюдавших сверкающими глазами за домом с другой стороны реки. Они улетали, словно спасаясь от какого-то преследующего их ужаса, который, по мнению некоторых свидетелей, пытался поймать этих ловцов душ. Тут же послышались еле слышные шаги на лестнице в доме, за которыми последовал скрип петель и приглушенный всплеск, по слухам, доносившийся из нижних помещений дома.

Ничего не было слышно о захоронении останков Джеймса Фиппса, хотя сын сказал, что предпочёл сам избавиться от покойника. Жители Клоттона могли понять это, так как труп человека, который, по-видимому, прожил более ста лет и тайно занимался неизвестными науками и экспериментами, обязательно следовало скрыть от глаз любопытных. Весьма вероятно, что это причудливое суеверие ведёт своё происхождение от припозднившихся путешественников, которые видели кого-то очень похожего внешне на Фиппса вблизи различных холмов, увенчанных кольцами монолитных камней, много лет спустя после его смерти; но эти же самые холмы с каменными вершинами часто издавали тошнотворный запах рептилий, который не так легко объяснить, если не связать его с последующими событиями.

Лайонел Фиппс и безымянная женщина из Темпхилла остались в доме одни, и между ними, очевидно, сразу же возникли разногласия. В течение нескольких дней за ставнями лаборатории, где, как считалось, сын изучал книги, доставшиеся ему по наследству, в большинстве случаев горел свет. Это привлекло внимание хозяйки соседнего дома, Мэри Аллен; и так как она могла легко слышать разговоры из соседнего дома через тонкую стену, когда ей было интересно, её открытия предоставили Филиппу Честертону очень полезную информацию. Например, через несколько дней после смерти Фиппса миссис Аллен случайно услышала интересную перебранку. Она слышала только часть, входя в свой собственный дом как раз в тот момент, когда Лайонел Фиппс начал сердито кричать.

— Мне нужны таблицы для определения положения орбит, говорю тебе, — кричал сын. — Он, должно быть, где-то переписал их, но здесь об этом ничего нет. Если он оставил их в лаборатории, то сейчас их там точно нет — ты уверена, что не видела их?…

— Я их не видела, — последовал испуганный ответ. — Ты же знаешь, что я и близко к ним не подхожу. Может быть, я и была на собрании в Темпхилле, но такие вещи пугают меня больше, чем то, что я узнала там, внизу… Почему ты продолжаешь лезть в это дело? Тот, кто закрыл его снаружи, должен был знать, что он делает, так почему же вы так стремитесь освободить его?

— Это ты взяла таблицы, не так ли? — пригрозил Лайонел Фиппс. — Ты забрала их, поэтому я не могу впустить их обратно!

— Нет, нет, не видела, — запротестовала мать. — Не делай поспешных выводов, пока не осмотришь весь дом.

Это временно удовлетворило Фиппса, который, по-видимому, отправился в лабораторию, так как через несколько минут там снова зажглась лампа. Однако обыск дома оказался тщетным, и произошёл ещё один яростный спор. Мать по-прежнему настаивала на том, что не знает ни о тайнике с записями, ни о том, что именно искал её сын.

— Что ж, — согласился Фиппс, — может быть, и так, но теперь это уже не имеет значения. Прежде чем настанет время, я съезжу в Лондон и посмотрю в Британском Музее экземпляр "Некрономикона"; там обязательно будет таблица. И не пытайся убедить меня не продолжать работу отца! Конечно, тебе необязательно оставаться здесь — возможно, будет лучше, если ты вернёшься на свой шабаш в Темпхилле. Сатанизм намного безопаснее, не так ли?

— Ты же знаешь, что мне нужно… начала было его собеседница.

— О, конечно, я забыл, — насмешливо признал Лайонел Фиппс. — Ладно, только не вмешивайся в мои дела — я этого не потерплю.

Ожидаемая поездка в Лондон и Британский Музей состоялась в начале 1899 года, и Лайонелу Фиппсу не составило особого труда получить доступ к той части библиотеки, где хранились более редкие книги. Библиотекарю не понравилось бледное лицо и худоба посетителя, но он с готовностью отпер книжные шкафы, в которых хранились запретные сочинения. Фиппс быстро понял, что чудовищная работа Абдула Альхазреда будет бесполезна в его поисках; хотя она и содержала астрологическую таблицу, но очень неполную и давно устаревшую. Ещё более древняя "Книга Эйбона" с записями знаний древней цивилизации, казалась Фиппсу возможным источником нужной информации. Библиотекарь обнаружил, что Фиппс пытается найти положение какой-то сферы Глю'ухо в неясной связи с системой орбит в некую осеннюю ночь — Глю'ухо в переводе с этого ужасного первобытного языка означало звезду Бетельгейзе. Фиппс быстро нашёл и переписал ту малоизвестную таблицу в полной "Книге Эйбона", которая рассчитывает позиции явно далёких миров. Библиотекарь вздрогнул, когда заглянул через плечо посетителя и перевёл названия Альдебарана и Гиад в записях Фиппса. Кроме того, ему не нравилась походка этого посетителя, когда тот выходил из комнаты, издавая эхо, потому что, по-видимому, ему было трудновато использовать свои конечности. Библиотекарь, возможно, задрожал бы ещё сильнее, если бы знал о предстоящих результатах этого визита.

Возвращение Фиппса поздно вечером в свой дом в Речном Переулке привело к самой серьёзной и последней ссоре между двумя оставшимися обитателями дома. Ближе к концу оба орали друг на друга, и слушавшая их миссис Аллен находила их возгласы ужасающими.

Фиппс что-то кричал, и это заставило миссис Аллен прислушаться.

— Ладно, попробуй меня остановить, — заявил он матери, — и я забуду про необходимую операцию в следующий раз, когда тебе она понадобится. Тебе стоит быть благодарной, иначе ты долго не протянешь. Тебя бы даже не было на этой земле, если бы не та встреча в Темпхилле. Ты расскажешь им о моих планах, хорошо? Если бы люди в этом городе знали, что они нашли в Темпхилле в 1805 году сразу после того, как встретились, от тебя бы быстро избавились…

Она закричала в ответ:

— Люди в этом городе ничего не смогут сделать, если ты продолжишь работу своего отца — в Клоттоне будут другие обитатели. Разве туннеля от ворот до подвала недостаточно?

— Ты же знаешь, что я не смогу защитить себя, если пропущу их через вход в подвал. — речь Фиппса звучала оборонительно.

— Значит только потому, что ты трус, ты должен пропустить их в другую сторону? — возмутилась она. — Как только знак будет удалён, их уже не удержать — они будут размножаться до тех пор, пока не вернут Древних на Землю. Ты этого хочешь?

— Почему бы и нет? — ответил сын. — Мы оба поклоняемся Древним; речные существа не причинят мне вреда. Мы будем существовать бок о бок, как Их жрецы, пока Они не вернутся, чтобы править миром.

— Бок о бок… Ну, и наивен же ты, — усмехнулась мать Фиппса. — И всё же, возможно, противопоставления Фомальгаута и Гиад будет недостаточно; даже ты можешь устать, когда придётся ждать более тридцати лет… я не останусь, чтобы посмотреть, что произойдёт. Я вернусь в Темпхилл и попробую сделать то, что должно было свершиться много лет назад — возможно, это будет самое лучшее.

Около одиннадцати часов вечера парадная дверь дома Фиппсов открылась, и странная женщина вышла на улицу. Туманная и страшная картина представилась настороженно наблюдавшей за соседями Мэри Аллен: вдова Джеймса Фиппса пробиралась между тёмными домами под бледной, как лич, луной той полупаралитической походкой, которая, казалось, была свойственна всему семейству Фиппсов. Больше о ней ничего не слышали, хотя в нескольких милях от Клоттона кто-то видел женщину, которая очень медленно и с некоторым трудом шла по дороге в сторону Темпхилла. При свете дня люди обнаружили необычную и ужасную вещь — женский скелет, словно упавший на обочину. Наиболее правдоподобным объяснением было похищение этого скелета с кладбища, и этот случай мало обсуждался. Другие же, до чьих ушей это дошло, однако, связывали его с неопределёнными ссылками на то, что "должно было случиться столетие назад".

После ссоры с матерью Лайонел Фиппс начал совершать всё большее число поездок к тому речному мосту, построенному в незапамятные времена, и было замечено, что он часто спускается вниз, чтобы заглянуть в воду. По ночам он выходил на улицу в разное время и с чрезмерным нетерпением рассматривал небо. В такие моменты он, казалось, интересовался той частью, где, судя по заданным направлениям, должен был подняться Фомальгаут. К концу марта 1899 года нетерпение Фиппса начало ослабевать, а в библиотеке всё чаще зажигался свет. Он, казалось, готовился к чему-то чрезвычайно важному, и те, кто слышал звуки, доносившиеся из закрытой ставнями лаборатории, предпочитали не думать о том, чего же он ждёт.

В начале осени случилась та самая ночь, о которой жители Брайчестера говорят уже неохотно. Фомальгаут тогда сиял, как глаз некоего пространственного наблюдателя над горизонтом, и люди начали нашёптывать друг другу множество историй об участившихся происшествиях вокруг Глостершира и Северна. Грохот холмов становился всё громче и отчётливее, и не раз путники, вынужденные идти лесными тропами, чувствовали, как мимо них проносятся огромные и невидимые существа. Среди деревьев мелькали чудовищные силуэты, они порхали над каменными кругами на холмах, а однажды в Брайчестер прибежала женщина, крича о чём-то очень похожем на дерево, но внезапно изменившем форму. Однажды ночью, в самый разгар этих странных событий, Фиппс провёл свой первый эксперимент.

Вечером, в конце октября 1899 года, его видели выходящим из дома с каким-то длинным металлическим стержнем в руках. Он прибыл на берег реки около моста примерно в полночь и сразу же начал петь ритуальные песни. Через несколько минут шум холмов усилился вдвое, и совсем рядом, у самого моста, раздался странный звук — чудовищное низкое кваканье, разнёсшееся по всей округе. То, что казалось незначительным землетрясением, последовало непосредственно за началом кваканья, сотрясая берег реки и вызывая лёгкое волнение в воде, и не более того. Затем Фиппс исчез под мостом, и на фоне его непрерывного пения послышался скрежет металла о камень. За этим звуком последовал подземный шум, сопровождаемый нарастающим хором бессловесного карканья и шороха, как будто циклопические какие-то тела скользили, касаясь друг друга в каком-то склепе или яме, с тошнотворно усиливающимся, чужеродным запахом рептилий. Но ничего не было видно, хотя скрежет металла о камень продолжался с ещё большей яростью. Наконец, Фиппс снова появился в тени моста с выражением покорности на лице. Он вернулся к дому в переулке, когда этот отвратительный шум затих позади него, и вошёл внутрь, тихо прикрыв за собой дверь. Почти сразу же свет просочился из закрытой ставнями лаборатории, где, по-видимому, он вновь стал изучать унаследованные документы.

Похоже, Фиппс начал сомневаться, правильно ли он произносит заклинание, потому что именно это он и сказал библиотекарю Британского Музея Филиппу Честертону — сейчас мы уже переходим в 1900 год. Фиппс предпочёл не говорить, какое заклинание ему нужно и что он надеется вызвать с его помощью. На этот раз он воспользовался "Некрономиконом" для своих поисков, и Честертон заметил, что Фиппс, по-видимому, заинтересовался теми страницами, которые касались существ, способных управлять стихиями. Он переписал отрывок и перешёл к другой части книги. Честертон, читая через плечо собеседника, заметил, что тот проявляет немалый интерес к следующему отрывку, и содрогнулся при мысли о возможных причинах этого.

"Как во времена морей, покрывавших всю Землю, когда Ктулху обладал властью над всем миром, а другие летали в безднах космоса, так в некоторых местах Земли будет найдена великая раса, пришедшая извне, жившая в городах и поклонявшаяся в тёмных пещерах в глубинах. Их города остаются под землёй, но Они редко выходят из Своих подземных обиталищ. Они были заточены в определённых местах печатью Старших Богов, но могут быть освобождены с помощью слов, что известны немногим. То, что стало их домом в воде, будет освобождено водой, и когда Глю'ухо будет в правильном положении, эти слова вызовут наводнение, чтобы поднять и снять, наконец, печать тех, кто из Глю'ухо".

Фиппс признался библиотекарю, что ему придется довольно долго ждать, прежде чем он сможет сделать хоть что-нибудь для освобождения того, что, как он знал, существует, но, — продолжал он, — пройдёт совсем немного времени, прежде чем жители Клоттона увидят фигуры, шагающие по их улицам средь бела дня, которые ночью сведут их с ума! В прежние времена шогготы избегали тех мест, где Они смотрели из глубины на неосторожных прохожих — как вы думаете, каково будет воздействие на человека, который увидит, как Их огромные головы вырываются на поверхность — и увидит то, что они используют вместо глаз, чтобы наблюдать?

Затем Фиппс ушёл, вероятно, решив, что сказал слишком много, и Честертон остался один, погрузившись в размышления. По прошествии времени он начал расследовать дела этого сверхъестественного существа, жившего в Речном Переулке; и когда у Честертона возникла ужасная мысль относительно женщины из Темпхилла, он связался со одним своим знакомым в этом городе. Ему сказали, что в 1800-х годах существовали легенды о чудовищном шабаше, который проводился в искусственных пещерах под кладбищами. Часто вскрывались склепы, и вновь погребённые трупы выкапывались и оживлялись с помощью некоторых ужасных формул. Были даже намеки на то, что эти живые трупы брались в жены или мужья избранными членами культа, ибо дети, рождённые в результате таких погребальных обрядов, обладали первобытной силой, которая по праву принадлежала только чуждым божествам.

Честертон был так потрясён тем, что он узнал и подозревал до этого, что он, по-видимому, решил предпринять определённые шаги. В 1901 году он оставил свой пост в Британском Музее и переехал в дом на Болд-Стрит в Брайчестере, устроившись работать библиотекарем в тамошнем университете. Он был полон решимости воспрепятствовать намерениям Лайонела Фиппса, и те, кто навещал Честертона в его доме в Брайчестере, где тот жил один среди своей обширной коллекции книг, уходили от него в странной тревоге, наслушавшись бредовых и бессвязных рассказов. Во время библиотечных часов в университете Честертон не выказывал никаких признаков такого умопомрачения, которое проявлялось в его домашних беседах, кроме странной нервозности и озабоченности. Но в свободное время он имел склонность говорить о безымянных существах в устрашающей манере, описывая отвратительных тварей частично и намёками, обещая космические откровения, если слушателям хватит терпения.

"Да поможет нам Бог — какие ещё инопланетные силы есть у Лайонела Фиппса, какие замыслы дремлют в голове этого безумца? Та женщина, которую Джеймс привёз со встречи в Темпхилле, о которой он никогда не говорил — была ли она просто одной из участниц шабаша или чем-то, что они подняли из могилы с помощью своих ужасных ритуалов? Согласно подслушанному диалогу Лайонела, со своей матерью, он должен был выполнять какие-то операции, чтобы она продержалась — возможно, он имел в виду, что она распадётся, если он не сохранит ее ужасную полужизнь… И теперь у Фиппса есть информация, которую он искал, и никто не знает, что он может с её помощью сделать. Какой скрытый ужас он собирается выпустить оттуда, где, по его сведениям, этот ужас прячется? Он сказал, что ждать придётся долго — если знать правильные слова, то можно будет запечатать всё, что пребывает в ожидании… Или, вероятно, можно уничтожить самого Фиппса — в конце концов, существо, рождённое от такого ненормального союза, должно быть подвержено тайным влияниям…"

Как и следовало ожидать, те, кто слышал странные бредни Честертона, не реагировали на них. Такие вещи могли происходить в Темпхилле или Гоутсвуде, но они не могли повлиять на здравомыслящих жителей Брайчестера, где колдовство, по крайней мере, не практиковалось открыто.

Прошло более тридцати лет, и не произошло ничего, что могло бы поколебать самодовольство тех, кто с такой уверенностью отвергал теории Честертона. Конечно, сотрудники университета часто сталкивались с ужасами, о существовании которых они и не подозревали, так как иногда их призывали обезумевшие жители различных поселений, чтобы справиться с необычными тварями, что выползали из своих укрытий. 1928 год стал особенным годом ужаса, с необъяснимыми событиями во многих местах, как вокруг Северна, так и далеко за его пределами; и профессора теперь были более склонны верить диким рассказам о существах из другого плана существования, которые вторглись в эту вселенную. Но Честертон всегда был очень сдержан в присутствии авторитетов, и он ошибочно полагал, что они объяснят любую неестественную ситуацию якобы научным способом. Он всё больше и больше читал астрологические таблицы и тайные книги, и вздрагивал, когда замечал, как близко звёзды приближаются к определённым позициям. Возможно, он уже тогда разрабатывал план уничтожения легендарной угрозы, которую должен был выпустить Фиппс; записи Честертона не проясняют этот момент.

Тем временем среди более доверчивых обитателей Клоттона нарастал ужас. Они обратили внимание на громкость шума в холмах и поспешили отметить частые визиты Фиппса к мосту через медлительную реку и то, как посреди ночи вспыхивали огни в его лаборатории. Важность, придаваемая, казалось бы, тривиальной находке, сделанной ребёнком в Речном Переулке, была поразительна, ибо всё, что было найдено, — это торопливый набросок на клочке бумаги. Лихорадочные поиски этого клочка Честертоном, когда он услышал о нём, поразили более просвещённых людей, знавших его; хотя те, кто учился в Брайчестерском университете, возможно, не имели склонностей к насмешкам, поскольку они были знакомы с вещами, существование которых не признается наукой.

Когда Честертону удалось раздобыть набросок и сравнить его с иллюстрацией из "Некрономикона", он обнаружил, что они изображают один и тот же вид воплощённого уродства, хотя и в совершенно разных позах. Единственным правдоподобным объяснением этого наброска было то, что кто-то, неистово подслушивающий у дома Фиппса, скопировал какую-то картину, мелькнувшую сквозь ставни; по крайней мере, именно это предположила миссис Аллен, отдавая Честертону тот самый клочок. Сравнивая иллюстрацию из "Некрономикона" и набросок на бумажке, Честертон составил изображение некоего существа, хотя детали обеих картин были расплывчатыми. Из эллиптического тела торчали восемь крупных рукоподобных отростков, шесть из которых были снабжены плавниками, а два других — щупальцами. Четыре ноги с перепонками на концах располагались в нижней части тела и использовались для ходьбы в вертикальном положении. Две другие находились рядом с головой, и их можно было использовать для передвижения подобно крокодилу. Голова соединялась непосредственно с телом, она была овальной и безглазой. Вместо глаз в центре головы располагался отвратительный губчатый, круглый орган; над ним росло что-то отвратительно похожее на паутину. Ниже располагалась похожая на рот щель, которая тянулась, по крайней мере, на половину окружности головы, окаймлённая с каждой стороны щупальцевидным придатком с чашевидным наконечником, очевидно, он использовался для доставки пищи в рот. Всё это было больше, чем просто чуждое и ужасающее чудовище; оно было окружено аурой невероятного, затерянного в вечности зла.

Узнав об этом, жители Клоттона ещё глубже погрузились в истерический страх. И они быстро поняли, что Фиппс становится всё более скрытным в своих ночных приключениях — он выбирал хитрые маршруты для посещения реки, и делал это всё чаще. В то же самое время, хотя никто другой не знал об этом, Филипп Честертон отмечал приближающееся соединение звёзд и скоплений, которое, как говорили, предвещало ужасные события. Более того — он боролся с желанием уничтожить существо в том доме в Речном Переулке, прежде чем скрытая первобытная раса сможет освободиться. Ибо Честертон собрал мощную формулу из разных страниц Альхазреда, и он чувствовал, что она может уничтожить выживших Фиппсов и загнать подземных существ обратно в их тюрьму. Но осмелится ли библиотекарь высвободить элементарные силы даже ради того, чтобы предотвратить такую чудовищную угрозу, которую он ожидал? Он размышлял над рисунками ужасного существа, и страх перед силами, с которыми Честертону предстояло сразиться, отступил.

Так уж случилось, что в ночь на 2 сентября 1931 года двое мужчин пытались отодвинуть завесу, что скрывает затаившиеся аморфности за пределами нашего плана существования. Пока ночные козодои выжидательно кричали в холмах, а всё возрастающие сообщения о безымянных тварях, попавшихся на глаза случайным путникам, наводили ужас на суеверных, в кабинете Филиппа Честертона до глубокой ночи горел свет, и он стучал в странный чёрный барабан, добытый им в университете, повторяя ужасное заклинание, которое сам же и придумал. В то же самое время Лайонел Фиппс стоял на мосту через приток Северна, глядя на Фомальгаут, сверкающий над горизонтом, и выкрикивал слова, которых не слышали на Земле целую вечность.

Только благодаря удивительному совпадению случилось так, что группа горожан с винтовками возвращалась со стрельбища и тропа вела их вдоль берега реки Тон. Кажется даже неправдоподобным, что они направлялись к мосту как раз в тот момент, когда Фиппс завершил свое шокирующее призывание. Во всяком случае, люди видели, что произошло, когда истерически кричащий голос умолк; и они рассказывают о таких ужасных вещах, что можно только благодарить находящегося далеко Честертона за его магическое вмешательство. "То, что стало их домом в воде, будет освобождено водой", — сказал Альхазред, и слова давно умершего чародея нашли подтверждение в этой хаотической сцене.

Молния, казалось, ударила прямо в мост, и разрушенная каменная кладка опоры на мгновение обнажила круглую печать, вырезанную в виде огромной звезды, прежде чем вода бросилась скрывать ее. Затем начался потоп, и группа наблюдателей едва успела отскочить назад, прежде чем поток воды обрушился на берега и с невероятной силой ударил в то место, где появился высеченный круг. Из-под пульсирующей воды донёсся какой-то странный звук, и когда трое мужчин из группы стрелков, наблюдавших за происходящим, попятились назад, огромный круглый, каменный диск с грохотом снесло волной воды и выбросило на берег. Это была печать над легендарным проходом в скрытый город инопланетных существ.

То, что произошло после этого, переросло в шокирующий ужас. В этот момент Честертон приближался к завершению своего заклинания; иначе то, что нашли мёртвым на берегу реки, никогда бы не было уничтожено людьми. Удивительно, что они сохранили достаточно здравомыслия, чтобы попытаться сделать это.

Когда приливная волна начала замедлять свою скорость, трое невольных наблюдателей увидели тёмный объект, нарушивший однородность поверхности. Затем из воды поднялось гигантское чёрное существо и с отвратительным чавкающим звуком понеслось через берег к ближайшему городу. Однако у всех троих не было времени, чтобы сосредоточиться на приближающейся фигуре, потому что в этот момент Фиппс повернулся к ним. В тусклом лунном свете они увидели, как он отвратительно усмехнулся, и в его глазах появилось выражение жуткого зла. Фиппс двинулся к мужчинам, его глаза, казалось, пристально смотрели на каждого из них; и они заметили, как он поманил кого-то за собой, после чего раздался звук, как будто что-то огромное выплеснулось из реки. Но они не могли видеть, что скрывалось за спиной Фиппса.

— Итак, — усмехнулся этот получеловек, что стоял перед ними, — это все силы, что могут противопоставить мне великие Старшие Боги?

Очевидно, он неправильно понял истинные намерения троих перепуганных мужчин.

— Что вы знаете о Великих Древних — тех, кто просочился со звёзд, из которых существа, которых я освободил, всего лишь слуги? Вы и ваши "Фрагменты Челено", и ваши ребяческие звёздные знаки — что вы можете сказать о реальности, на которую намекают эти полускрытые откровения? Вы должны быть благодарны, идиоты, что я собираюсь убить вас сейчас, прежде чем раса внизу снова воцарится на Земле и впустит тех, кто снаружи!

И он двинулся к мужчинам с тем же устрашающим выражением в глазах.

Но наблюдатели смотрели в полном ужасе не на Фиппса. Лунный свет, каким бы слабым он ни был, показывал им то, что возвышалось рядом с колдуном, на два фута выше его самого, и оно бесшумно ковыляло к людям. Они увидели сияющую сеть волокон над одним глазным органом, колышущиеся щупальца вокруг зияющего разреза рта, шокирующую чужеродность восьми членов… а затем произошли две вещи.

В ту минуту, в своём доме в Брайчестере, Филип Честертон произнёс последнее слово мучительно разработанной им магической формулы. И когда первый из мужчин людей вслепую направил винтовку на двух мерзких тварей, стоявших перед ним, необъяснимые силы, должно быть, вступили в бой. Только это могло объяснить, почему пули действительно пронзили инопланетную амфибию, освобождённую Фиппсом, потому что тварь упала навзничь и несколько секунд ужасно хрипела, а потом скорчилась и затихла. Как только Фиппс увидел это, он бросился на ближайшего человека, который выстрелил повторно. Перемена, происшедшая с Лайонелом Фиппсом, должна была действительно произойти быстро, потому что человек с винтовкой, защищаясь от удара прыгнувшей на него фигуры, был поражён скелетом, одетым в лохмотья плоти, которые разлетелись при соприкосновении.

Наполовину впав в истерику, троица повернулась к реке, где происходило ещё большее чудо. Возможно, движимые призывом Честертона, осколки разбитой печати восстанавливали свою первоначальную форму и расположение. Вероятно, только воображение заставило свидетелей подумать, что они видели фигуру, унесённую обратно в потайной проход; во всяком случае, несомненно, что то, что лежало внизу в этой забытой веками тюрьме, было теперь снова запечатано в этом затонувшем убежище.

Козодои приглушённо кричали, и бурление воды почти прекратилось. Свидетели ещё не могли заставить себя взглянуть на чудовище, в которое они стреляли, чтобы убедиться, что оно мертво. Вместо этого они уставились на соседний Клоттон, к которому некоторое время назад направилась смутная фигура. Чудовище из потустороннего мира, наконец, вырвалось на свободу.

К тому времени, как Филипп Честертон добрался до берега реки за Клоттоном, произошло уже несколько событий. Честертон, спешивший посмотреть на последствия своего вмешательства, задержался из-за необходимости купить бензин, а также из-за неуверенности в том, где может находиться колдун; хотя он знал, что этот человек будет где-то рядом с водой; прошло некоторое время, прежде чем прыгающие огни и шум множества людей, прибывших из соседнего города, привлекли его к мосту. Там он нашёл больше вещей, чем ожидал.

Толпа в любом случае собралась бы у моста, так как шум выстрелов и другие явления привлекли бы их, но на самом деле они были вынуждены эвакуироваться из Клоттона. Построенный выше обычной поймы реки Тон, город был частично затоплен аномально вызванным наводнением; участок вблизи реки превратился в болото затопленных улиц и подвалов. Те, кому пришлось покинуть свои дома, направились к мосту — берега реки на самом деле располагались выше, чем лежащий в низине деловой квартал Клоттона, а холмы на другой стороне города, представляли опасность ночью, если кто-то хотел поспешить за помощью в Брайчестер. На мосту, конечно, уже обезумевшие горожане увидели сцену, которая только усилила их истерику; и её не смягчали рассказы некоторых из них. Честертон отчётливо слышал стенания одной женщины, когда подошёл к людям. Она говорила следующее:

"Я как раз собиралась ложиться спать, когда услышала эти выстрелы и крики внизу, на реке. Я спустилась вниз и выглянула через парадную дверь на улицу, но ничего не увидела. Как бы то ни было, вся эта беготня вверх и вниз разбудила меня, так что я пошла на кухню и взяла снотворное. Как раз, когда я возвращалась через гостиную, я услышал что-то вроде… ну, я не знаю; это было похоже на то, что кто-то бежит, но босиком, и что-то вроде шлепков. Я выглянула из окна, но там ничего не было. А потом что-то пролетело мимо — большое, чёрное и блестящее, как рыба. Но одному Богу известно, что это было! Его голова находилась на одном уровне с моей, а ведь окно в семи футах над землёй!"

И это было не всё, что Честертон услышал, когда приехал. Он еще не видел ни пугающе неполных останков Фиппса, ни того другого существа, лежащего в тени на некотором расстоянии от колдуна, потому что толпу искусно оттеснили от двух чудовищ удивительно здравомыслящие мужчины — те самые трое, что были частично ответственны за их уничтожение. Теперь, однако, все они, инстинктивно почувствовав духовную силу Честертона, приблизились к нему и начали рассказывать о своём ужасном опыте, дополняя рассказ указанием на останки Фиппса и его ужасного спутника. Хотя у библиотекаря уже сложилось представление о внешности речных созданий, он не смог подавить вздоха отвращения, когда жуткое существо открылось ему. Набросок и иллюстрация к "Некрономикону" воспроизводили не всё; они не показывали прозрачности полужелатиновой плоти, обнажающей подвижные органы под кожей. Не показывали они и шаровидный нарост над мозгом. Честертон мог только содрогаться, думая о его назначении. Когда мужчины пошевелили тело, его рот открылся, и библиотекарь увидел, что у существа не было зубов, но шесть рядов мощных щупалец переплелись поперёк горла.

Честертон отвернулся, испытывая тошноту от этого конкретного символа космического отчуждения, чтобы отойти назад и поговорить с одним или двумя свидетелями из испуганной толпы, которые понятия не имели о том, что лежит рядом с ними. Он снова обернулся, когда сзади раздался сдавленный крик ужаса, и под быстро опускающейся луной он увидел одного из трёх мужчин, что сражался против щупалец речного чудовища. Оно полу-стояло на четырёх нижних лапах и тащило мужчину к истосковавшимся конечностям вокруг рта. Шаровидное устройство в голове пульсировало и проходило через шокирующие метаморфозы, и даже в этой позиции Честертон заметил, что прилив на мгновение почти добрался до ног людей, и вода переливалась в отверстие в голове над шаром.

Расстояние между широко раскрытым ртом и жертвой на мгновение уменьшилось, в то время как спутники мужчины стояли, казалось, парализованные ужасом. Честертон выхватил из рук одного из них винтовку, прицелился и застыл в нерешительности. Вспомнив, что существо было выведено из строя второй пулей только из-за его собственного заклинания, Честертон засомневался — сможет ли ещё один выстрел нанести какой-нибудь вред этому чудовищу. Затем, когда он увидел пульсирующую сферу, в его голове возникла догадка, и он, волнуясь, направил оружие на этот орган и нажал на спусковой крючок.

Раздался влажный взрыв, и наблюдателей забрызгало отвратительной мякотью. Они увидели, как существо опустилось на землю, его ноги задёргались в судорожной агонии. А потом произошло событие, о котором Честертон не стал писать, сказав лишь, что очень скоро от этого чудовища почти не осталось и следа.

И, как будто люди запоздало отреагировали на уничтожение существа, толпа теперь кричала в едином порыве ужаса. Прежде чем обернуться, Честертон увидел, что мужчина, захваченный монстром, тоже мёртв — то ли от чистого испуга, то ли от объятий щупалец, ибо там, где они вцепились, обнажилась человеческая плоть. Затем Честертон повернулся, чтобы посмотреть, что увидели горожане, и пока он смотрел в ту сторону, два его спутника вспомнили о том, что они заметили, направляясь в город в те последние сумасшедшие минуты.

Луна уже почти скрылась за горизонтом, и её бледные лучи освещали крыши домов Клоттона. Дымоходы стали похожи на чёрные монолиты, и на одной из ближайших крыш что-то двигалось. Оно споткнулось о неровную поверхность и, подняв свою голову на фоне луны, с вызовом уставилось на людей. Затем оно спрыгнуло на соседний дом и исчезло.

Это действие стало сигналом для ожидающей толпы. За одну ночь они повидали достаточно ужасов и теперь бежали по тропинке, которая, несмотря на свою близость к воде, казалась более безопасной, чем любой другой путь. Честертон смотрел, как гаснут огни вдоль чёрной реки, и вдруг кто-то коснулся его руки.

Он обернулся. Двое оставшихся членов отряда, убившего Фиппса, встали рядом, и один из них грубовато сказал:

— Слушай, ты же говорил, что хочешь уничтожить всех эти тварей из реки, а одна ещё осталась. Они убили Фрэнка, и мы считаем своим долгом отомстить за него. Мы не знаем, кто они, но они пришли и убили Фрэнка, так что мы, чёрт возьми, попытаемся убить их. Поэтому мы подумали, что если тебе понадобится помощь, чтобы убить последнего…

— Ну, я рассказал вам кое-что из того, что знаю, — сказал Честертон, — но… надеюсь, я не обижу вас, но… вы должны очень хорошо понимать некоторые вещи, чтобы соединить свою волю с моей, и я не знаю, согласитесь ли вы… чем вы вообще занимаетесь?

— Мы работаем на строительной площадке Пула в Брайчестере, — сказал один из них.

Честертон молчал так долго, что мужчины не могли понять, что же с ним случилось. Когда он снова посмотрел на них, в его глазах появилось новое выражение.

— Полагаю, я мог бы научить вас кое-чему из основ Йр-Нххнгр — понадобились бы недели, чтобы заставить вас визуализировать пространственные проекции, но, возможно, в этом не будет необходимости, если я просто дам вам копию заклинания, правильное произношение и линзы для обзора материи под обратным углом, если я смогу сделать это вовремя — да, эти простые стеклянные очки подойдут, если я поставлю фильтр, чтобы сместить цвета наполовину… Но вы не знаете, о чём, я говорю, чёрт возьми. Идёмте, я довезу вас до своего дома.

Когда они ехали по шоссе А38, Честертон снова нарушил молчание:

— Буду откровенен, я принял вашу помощь только потому, что вы работаете у Пула. Не то, чтобы я не рад помощи — чтобы использовать незадействованные части мозга, нужна жизненная сила. Я должен многому научить вас, и у нас есть только один вечер для этого; но сражаться с чудовищами сейчас, когда стемнело — это безумие. Нет, я думаю, что смогу использовать вас по-другому, хотя, возможно, вы сможете помочь с песнопением. Пока у меня есть репродукция этого тюленя в реке… и у вас есть время привыкнуть к искусственному обращению материи — я всегда делаю это без чьей-либо помощи, потому что тогда это не кажется таким уж странным.

Остановив машину на подъездной дорожке к Болд-Стрит, он сказал своим спутникам:

— Молитесь, чтобы он оставался возле воды, чтобы привыкнуть к условиям на поверхности. Если нет — они все партеногенетические существа, и очень скоро появится новая раса, которая очистит Землю. Человечество просто перестанет существовать.

Следующий день был полон болезненно-яркого солнечного света и надвигающихся ветров. Честертон переписал магическую формулу в трёх экземплярах, один оставил себе, другие вручил строителям. Сейчас, в середине утра, библиотекарь и один из его помощников шли по улицам Клоттона, постепенно приближаясь к прибрежной части города. На берегу их ожидал третий участник мероприятия, как и его друг, он надел странные очки, которые Честертон приготовил накануне вечером; очки являлись решающей частью плана. В остальном берег реки был пуст — от человеческого трупа и остальных уже избавились.

Честертон сосредоточился на своей формуле, ожидая найти то, что, как он знал, скрывалось где-то среди заброшенных домов из красного кирпича. Странно, но он почти не испытывал страха, зная, что рядом притаилась ужасная амфибия, словно библиотекарь был орудием более могущественных, более элементарных сил. По завершению этой операции, сравнив впечатления, он обнаружил, что оба его спутника были охвачены очень похожими чувствами; далее, Честертон обнаружил, что у всех троих было общее видение — странное ментальное восприятие светящегося звездообразного объекта, вечно поднимающегося из бездны, где ползала живая тьма.

Внезапно из переулка выпорхнула гигантская фигура, издав оглушительное, полу-разумное карканье при виде двоих мужчин. Когда сообщник Честертона начал произносить заклинание, существо стало пятиться, но библиотекарь уже ждал его в нескольких метрах позади, на боковой улице, и тоже стал повторять формулу. Существо издало невнятный вопль и побежало в сторону реки, а двое последовали за ним, не переставая петь. Они медленно вели его к берегу и к тому, что ожидало там.

Эта погоня, должно быть, напоминала кошмар — скользкие булыжники затопленной водой улицы мелькали у них под ногами, старинные здания шатались и рушились по обеим сторонам, а шлёпающий ногами колосс бежал впереди Честертона и его помощника. И вот они миновали печально известный дом в Речном Переулке, и кошмарная процессия вырвалась на берег реки.

Третий член отряда пристально смотрел в ту точку, откуда они появились, и сразу же начал действовать. Он отпустил сцепление грузовика, в кабине которого сидел, приводя машину в нужное положение и наблюдая за маневрами охотников и жертвы в зеркало заднего вида. Возможно, существо понимало их замысел; во всяком случае, был ужасный момент, когда оно бросалось во все стороны. Но наконец, человек в грузовике увидел, что существо находится в нужном месте. Мужчины не могли прицелиться в его головной орган, потому что плоть головы была странно непрозрачной, как будто непрозрачность можно было контролировать по желанию; но пуля в теле парализовала его, как и предполагал Честертон. Затем водитель грузовика быстро принялся за работу.

На парализованное тело речного существа полилась струя быстро твердеющего бетона. Под поверхностью воды возникло лёгкое конвульсивное движение, затихшее, когда Честертон снова произнес заклинание. Затем он схватил предусмотрительно приготовленный железный прут и как можно быстрее вырезал на полутвёрдой бетонной поверхности копию той всепоглощающей печати под мостом.

Впоследствии Честертон вложил достаточно денег, чтобы строительная фирма воздвигла над этим местом двадцатифутовую башню с вырезанными на каждой стороне точными копиями печати — никогда не знаешь, какие агентства впоследствии попытаются воскресить то, что они похоронили. Когда жители Клоттона начали возвращаться, случайное замечание одного из двух строителей о том, что ещё какое-нибудь существо могло спастись бегством, заставило людей снести здания в прибрежном квартале с одобрения и с помощью Честертона. Они не обнаружили никого живого, хотя в доме Фиппса нашлось достаточно вещей, чтобы свести с ума одного из жителей и превратить многих других в безнадежных пьяниц. Это была не совсем лаборатория, поскольку находившиеся там предметы, в основном, выглядели бессмысленными для большинства искателей, хотя на стене висела большая и подробная фотография, предположительно оригинал того наброска, что приобрёл Честертон. Но в подвале ситуация оказалась гораздо хуже. Звуки, доносившиеся из-за двери в стене подвала, были достаточно неприятны, как и то, что можно было разглядеть сквозь укреплённую стеклянную перегородку; некоторые из мужчин были крайне встревожены ступеньками за ней, уходящими в чёрные как смоль воды ужасающей глубины. Но человек, который сошёл с ума, клялся, что огромная чёрная голова поднялась из чёрной воды как раз на пределе видимости, а за ней последовало чёрное сияющее щупальце, которое манило его вниз, к невообразимым зрелищам.

Со временем оставшаяся часть Клоттона была вновь заселена, и те, кто в наши дни знает хоть что-то о том периоде ужаса, склонны относиться к нему как к неприятному событию в прошлом, которое лучше не обсуждать.

Возможно, им не стоит так говорить. Не так давно двое мужчин ловили лосося в Тоне и наткнулись на нечто, наполовину погружённое в воду. Они вытащили его, а потом почти сразу же облили керосином и подожгли. Один из них вскоре после этого напился до такой степени, что стал рассказывать о том, что они обнаружили; но те, кто слышал его, никогда не упоминали о том, что рассказал тот рыбак.

Есть более конкретные доказательства в поддержку этой теории. Я сам не так давно был в Клоттоне и обнаружил яму на пустыре в том месте, где раньше располагалась Каннинг-Роуд, недалеко от реки. Должно быть, именно эту яму видели искатели, потому что они говорили о грубо вырубленных ступенях, и на каждой имелся вырезанный пятиконечный символ; лестница вела вниз, в бездонную тьму. Бог знает, как далеко она уходит; я спустился немного вниз, но меня остановил звук, который эхом отозвался в той темноте. Должно быть, это был шум воды, и я не хотел попасть в водяную ловушку; но именно тогда звук казался похожим на нечеловеческие голоса, хором квакающие вдалеке, подобно лягушкам, поклоняющимся какому-то закопанному в болоте чудовищу.

Так что клоттонцам следует быть настороже, проходя возле реки и загадочной башни, они должны высматривать всё, что может выползти из этого отверстия, ведущего в какую-то подземную страну мерзостей, порождённых звёздами. В противном случае — кто знает, как скоро Земля может вернуться через забытые циклы во времена, когда города на её поверхности строились другими тварями, а не человеком, и ужасы из космоса беспрепятственно ходили по ней?

Возможно, было бы лучше, если бы я максимально потратил ближайшие несколько часов на веселье, но почему-то я чувствую себя обязанным записать некоторые объяснения для моих друзей, даже если они не поверят в это. В конце концов, я не совсем подавлен — только потому, что я не должен быть живым после захода солнца, когда перережу себе вены на запястьях. Конечно, определённо мой читатель будет испытывать недоверие, но истина в том, что моё дальнейшее существование может представлять опасность для всего человечества. Но уже нет. Я расскажу свою историю с самого начала.

Когда я пью, то, как правило, становлюсь хвастливым и нетерпимым, так что, остановившись в отеле, что расположен в центре Брайчестера, я решил следить за собой и по мере возможности держаться подальше от бара. Но один из местных — учитель средних лет, который много читал — слышал о Рональде Ши и очень любил некоторые из моих фантастических рассказов. Таким образом, он привел меня в бар, обещая, что расскажет мне все легенды долины Северн, которые могли бы стать сюжетами для моих будущих рассказов. Первые несколько историй помогли мне войти в лёгкое состояние алкогольного опьянения, а затем учитель внезапно начал рассказывать то, что не было похоже на обычную историю о ведьмах. К концу этой истории я был вынужден признать, что она, по крайней мере, оригинальна.

— В лесу возле Гоутсвуда, — начал мой собеседник, — деревья растут очень густо ближе к центру. Конечно, не так много народу ходит туда, хотя существует слишком большое количество историй о самом Гоутсвуде, и это привлекает чужаков, но в середине леса есть одна поляна. Должно быть, это место очистили римляне для храма в честь какого-то их божества: думаю, что для Великой Матери, но я не пытался выяснить это. Во всяком случае, примерно в 1600-х годах нечто, похожее на метеорит, однажды ночью упало на эту поляну. В ту ночь произошло довольно много необычных событий — радуги из света в небе, и луна покраснела, согласно книгам, которые я видел. Падение этого метеорита было слышно на многие километры вокруг, но никто не отправился посмотреть на него; были какие-то попытки собрать поисковые партии в Брайчестере и Камсайде, но дело заглохло.

Вскоре после этого на ту поляну начали ходить люди, но люди не обычные. Эта поляна стала местом встречи и шабаша ведьм; в ритуальные ночи они совершали там Чёрную Мессу и кровавые жертвоприношения, и вскоре сельские жители стали говорить, что ведьмы больше не поклоняются Сатане; они поклоняются метеориту. Конечно, местные священники сказали, что этот метеорит, вероятно, был прислан из ада. Никто не мог сказать, что самолично видел эти обряды на поляне, но многие всё еще говорили, что нечто вышло из метеорита в ответ на молитвы ведьм.

Затем кто-то пришёл на эту поляну спустя много лет после того, как Мэтью Хопкинс обнаружил шабаш и казнил всех собиравшихся там ведьм. Это был молодой человек, который посетил поляну при дневном свете, поспорив с кем-то, что сможет сделать это. Он не вернулся до наступления темноты, и другие люди стали беспокоиться. Молодой человек не возвращался до рассвета следующего дня, когда он прибежал в Брайчестер, крича что-то совершенно бессвязное, и местные жители не смогли ничего из него выудить.

— И на этом месте, полагаю, история заканчивается, — прервал я учителя. — Кто-то видит безымянный ужас и больше не может никому рассказать о том, что он увидел.

— Вы ошибаетесь, мистер Ши, — возразил учитель. — Этот парень постепенно успокоился, так что через несколько дней он стал настолько тихим, что мы уже испугались, что он превратился в немого. В конце концов, он успокоился достаточно, чтобы отвечать на вопросы, но многое так и осталось без объяснений. Конечно, как вы говорите…

Очевидно, парень продирался через самую густую часть леса, когда услышал, что нечто идёт за ним по тропинке. Он сказал, что это были очень тяжёлые шаги, они издавали некое подобие металлического звука. Ну, он обернулся, но в этом месте тропа делала поворот, и парень не смог увидеть преследователя. Однако солнце освещало тропу, и нечто, находящееся прямо за поворотом, отбрасывало тень. Никто толком не понял, что там парень увидел, он сказал только, что оно было высокое как дерево, но не дерево, и двигалось в его сторону. Полагаю, что через мгновение молодой человек увидел бы его, но он не стал ждать. Он побежал по тропинке в другую сторону. Он бежал, должно быть, некоторое время, так я думаю, потому что тропинка закончилась на той призрачной поляне. Это было совсем не то место, где он хотел бы оказаться.

Именно эта часть истории заинтересовала меня больше всего. Солнце клонилось к закату, и, может быть, это придавало сцене дополнительную жуткость. В любом случае, на этой просеке в лесу парень увидел металлический конус, стоящий в центре. Он был сделан из серого минерала, который не отражал свет солнца, а высота его составляла более девяти метров. На одной стороне конуса имелось некое подобие круглого люка, а на другой были высечены барельефы. Предположительно, парень сначала испугался этого конуса, но, наконец, решился подойти к нему. На краю поляны также находился длинный камень с прямоугольной лункой, выдолбленной в верхушке. Камень был окружён человеческими следами, а в лунке парень заметил высохшую кровь.

Боюсь, в этом месте история снова имеет пробелы. Он не смог описать эти барельефы на конусе, сказал лишь, что некоторые из них напоминали то, что он почти увидел на тропе, а другие — прочих существ. Молодой человек, так или иначе, недолго рассматривал барельефы, но обошёл конус, чтобы взглянуть на люк. Казалось, что у люка нет никакого замка, непонятно было и то, как он открывался, и парень продолжил изучать его. Затем на него упала тень. Он поднял голову.

Это было всего лишь солнце, опускающееся за горизонт, но оно отвлекло внимание парня от люка. Когда же он повернулся обратно к конусу, люк был открыт нараспашку. И пока парень дивился новой картине, он услышал пульсирующий шум где-то над своей головой, в верхушке конуса. Он поведал людям, что изнутри доносился какой-то сухой шелест, который становился всё ближе. Затем парень увидел фигуру, вылезающую из темноты люка. Вот и вся история.

— Что вы имеете в виду? Это всё? — недоверчиво спросил я.

— Более или менее, да, — согласился учитель. — После этого рассказ молодого человека стал слишком бессвязным. Все, что я смог узнать, — нечто выползло из конуса и рассказало парню о своей жизни, и о том, чего оно хочет. Легенда намекает на то, что с парнем произошло нечто большее, на самом деле, говорят, его утащили с Земли в другие вселенные, но я ничего не знаю об этом. Он, должно быть, узнал историю жизни этих существ из конуса, и некоторые события, попавшие в легенду, примечательны своей необычностью. На рассвете Дневные Хранители — так их называют в истории — выходят, чтобы предостеречь людей от посещения поляны или наоборот заманить их туда. Я точно не знаю. Хранители — этот тот вид существ, которые отбрасывают тень, которую видел тот парень на тропе. И наоборот, когда наступают сумерки, из конуса выходят другие его обитатели. Тому парню много чего рассказали, но всё это очень смутно.

— Да, это действительно смутно, не так ли? — сказал я многозначительно. — Слишком расплывчато — ужасы, которые слишком ужасны для описания, да? Скорее всего, тот, кто придумал эту байку, не имел достаточно воображения, чтобы описать тех существ, когда придёт время. Нет, извините, я не смогу использовать это в своих рассказах, мне придётся слишком много дописывать. Дело даже не основано на факте; очевидно, это выдумка кого-то из местных. Вы можете видеть несоответствия — если все так боялись этой поляны, почему этот парень вдруг встал и пошёл туда? К тому же, почему всё было так ясно, пока история не дошла до конкретного ужаса?

— Ну, мистер Ши, — заметил учитель, — не критикуйте меня. Спросите Сэма, он один из местных жителей, которые знают больше об этих вещах; на самом деле, это он рассказал мне легенду.

Учитель указал на деревенского старика, сидящего с пинтой пива возле барной стойки; я уже замечал его, он наблюдал за нами, пока мы разговаривали. Теперь он поднялся с табурета и подсел за наш стол.

— Ах, сэр, — возразил наш новый собеседник, — вы же не хотите глумиться над историями, которые у нас тут рассказывают, — сказал старик. — Я, как вы слышали, смеялся над тем, что наши сплетники рассказали тому парню. Он не верил в призраков и дьяволов, но это было до того, как он отправился в лес… Я не могу рассказать вам больше о том, что тот парень получил от твари из конуса, потому что они, как известно, хранят об этом молчание.

— Это не единственное, что касается поляны в лесу, — вмешался учитель. — У тех ведьм, которые проводили там собрания, были свои причины. Я слышал, что они получали определённую выгоду, посещая поляну — какое-то экстатическое удовольствие, как от приёма наркотиков. Связано ли это с тем, что случилось с парнем, когда он перешёл, знаете ли… когда он словно перешёл в другую вселенную? Ничего не могу вам сказать, кроме того, что есть.

Ходят и другие истории, но они ещё более расплывчаты. Один путешественник, который забрёл туда однажды в лунную ночь, увидел что-то похожее на стаю птиц, взлетающих с поляны; но когда он снова посмотрел на них, существа размером с крупных птиц были уже чем-то другим. Затем немало людей видели огни, двигающиеся между деревьями, и слышали некую пульсацию вдали. А однажды люди нашли кого-то мёртвым на лесной тропе. Это был пожилой человек, поэтому не удивительно, что он умер от сердечной недостаточности. Но он выглядел так странно. Его глаза выражали ужас, смотря в сторону того, что ранее находилось на тропе. Нечто пересекло путь перед покойником, и что бы это ни было, его должно было быть достаточно, чтобы остановить сердце человека. Оно сломало ветви на высоте более пяти метров от земли.

Мы втроём так долго разговаривали, что я не осознавал, как сильно опьянел. Конечно же алкоголь придал мне храбрости, я встал из-за столика, и двое моих собеседников уставились на меня в изумлении. У двери к лестнице я повернулся и бездумно объявил: "Я пробуду здесь несколько дней, и я не намерен смотреть, как вы все напуганы этими глупыми суевериями. Я пойду в лес завтра днём, и когда я найду это каменное образование, которого вы так боитесь, то отколю от него кусочек и принесу сюда, чтобы его можно было выставить в баре!"

На следующее утро небо было безоблачно, и до полудня я радовался, что погода не может быть истолкована как дурное предзнаменование хозяином гостиницы или подобными лицами. Но около двух часов дня туман начал покрывать район, и к двум тридцати солнце приняло вид подвешенного шара из раскалённого металла. Я должен был выйти в три часа, иначе я бы не дошел до поляны до наступления темноты. Я не мог отступить от своей намеченной цели, не выставив себя дураком перед теми, кто слышал моё хвастовство; завсегдатаи бара, несомненно, подумают, что довод об опасности похода в тумане будет лишь попыткой скрыть свою трусость. Поэтому я решил пройти немного вглубь леса, а затем вернуться и соврать, что не смог найти поляну.

Когда я добрался до леса, выжимая максимальную безопасную скорость из своего спортивного автомобиля, солнце стало просто мерцающим круговым свечением в аморфно дрейфующем тумане. Намокшие деревья растягивались расплывчатыми колоннадами вдаль по обе стороны изрезанной колеями дороги. Однако учитель детально описал мне направление, и, не слишком сильно колеблясь, я вошёл в лес между двумя капающими деревьями.

Между извилистыми арками из ветвей пролегала тропа, хотя она и не была ясно видна. В скором времени гнетущая атмосфера туннеля, искажённая стенами тумана, в сочетании с незнакомыми звуками, которые иногда проникали в звенящую тишину, вызвали у меня тревожное чувство благоговейного ожидания. Я не мог сказать, чего ожидал, но мой разум был полон намёков на какое-то надвигающееся событие ужасного значения. Мои глаза напрягались от усилий пронзить серую стену перед собой.

Незадолго до этого устойчивое дурное предчувствие стало невыносимым, и я сказал себе, что настало время вернуться в гостиницу с заранее подготовленным оправданием, и нужно успеть до темноты. Тропа не пересекалась с другими тропинками, так что я легко мог найти обратный путь, даже в тумане. Это случилось, когда я развернулся, чтобы пойти назад, и остановился в нерешительности.

Мне показалось, что я почти столкнулся с деревом серого металлического цвета. Невысокое по сравнению с обычными деревьями этого леса, оно было около пяти метров в высоту с очень толстыми цилиндрическими ветвями. Затем я заметил, что его ствол разделён на два цилиндра у самой земли, а нижние концы этих цилиндров далее разделялись на шесть плоских круговых выступов. Это могло быть естественным искажением, и такая гипотеза была способна также объяснить странное расположение ветвей, повторяющихся кругом на верхушке ствола. Но я не мог придумать естественного объяснения, когда те ветви, что были ближе ко мне, внезапно вытянулись в мою сторону, словно пытаясь схватить меня, а с вершины того, что я принял за ствол, поднялся безликий овал, который наклонился ко мне, показывая открывающееся отверстие на верхушке.

Туман кружил вокруг меня, когда я бежал вслепую по тропинке, которая скользила под моими ногами и искривлялась в непредсказуемых местах. Я представлял себе, как этот гигант тяжело ступает по лесу, пытаясь догнать меня, его щупальца раскачиваются в предвкушении жертвы, рот в верхней части этой безликой головы жадно открывается. Безмолвие леса раздражало меня; возможно, чудовище не преследовало меня, и в этом случае впереди меня должна была ожидать какая-то ещё более худшая судьба. Сколько таких существ может обитать в лесу? Как бы то ни было, они не являлись известными науке видами. А что если они поджидают меня в тихой засаде? Туман эффективно маскирует их, и размытое пятно, похожее на столб, может быть просто другим деревом.

Отчаяние следовало за моим перепуганным воображением, и, наконец, я прижался к стволу серого дуба, ожидая нападения любой формы ужаса. Изнурение, вызванное моим безумным бегством, притупило остроту страха, и довольно скоро я перестал в ужасе оглядываться на каждый звук, доносящийся из леса. Мои мускулы болели от этой сумасшедшей погони, физическая слабость вскоре объединилась с общей усталостью, и я внезапно упал и провалился в беспокойный сон. Вскоре я проснулся. Мне снилось, что лес, такой же, как был вокруг меня сейчас, превратился в армию титанов с овальными головами; но сон продолжался достаточно долго, чтобы освежить мои силы.

Однако я не чувствовал себя благодарным за всё остальное. Туман почти улетучился; и из-за этого я мог видеть, что солнце уже близко к закату. Мне нужно было быстро выйти из леса; сон не избавил меня от воспоминаний о том, что я недавно видел, и в ночное время мой разум не мог бы выдержать напряжения от одиночества рядом с таким блуждающим безумием. Но я быстро понял, что больше не знаю, где выход из этого лабиринта ужаса, хотя окрестности были хорошо видны. Если бы я пошёл в неправильном направлении, я бы не узнал этого до темноты, когда все затаившиеся призраки леса могли приблизиться ко мне.

Однако было ещё более очевидно, что, поскольку никакая сосредоточенность не укажет мне правильный путь, я не должен больше тратить время на бесполезные раздумья, но идти в одном направлении, молясь, чтобы оно вывело меня из кошмара, в который я погрузился. Смутная интуиция подсказала мне, что путь налево приведёт меня к первоначальному маршруту, и я поспешно двинулся в ту сторону, пытаясь заглушить слабые предчувствия. Идя по лесу, я нигде не видел узнаваемых ориентиров, хотя раз или два мне показалось, что искривлённый дуб имеет знакомую форму; но, учитывая, что путешествие вглубь леса было всего лишь ужасным бегством, неудивительно, что я ничего не помнил. Иногда отчаяние настигало меня, и я был уверен, что безликие деревянные колоссы никогда не позволят мне сбежать; но я как мог отбрасывал такие мысли.

Вскоре моя надежда усилилась. Если деревья начали редеть, а растительность стала реже, значит ли это, что я приближаюсь к краю леса? Если смотреть на положение солнца, то осталось совсем немного до наступления темноты, не более пятнадцати минут. И разве это не моя машина виднеется вдали между деревьями? В самом деле, что-то мерцало вспышками тусклого металла там, где тропа, казалось, заканчивалась, хотя пока я не мог разобрать никаких деталей. Я поспешил к тайному свечению на дороге — и вместо этого оказался на поляне.

Металлический конус высотой в девять метров, который возвышался на открытом пространстве, отражал свет только потому, что был покрыт влагой. Сделанная из тусклого минерала, его поверхность была покрыта ямками и рубцами от невообразимых нагрузок. Пока я не мог видеть ту сторону конуса, что покрывали барельефы, передо мной не было ничего, кроме кругового выступа, очевидно, того самого люка из легенды. Но хотя эти нечестивые барельефы были скрыты от меня, то, что я мог видеть на всеми избегаемой поляне, было достаточно тревожным. На противоположной стороне стоял прямоугольный камень, верхняя поверхность которого была выдолблена и окрашена в тёмный цвет, и пятна на ней выглядели свежими, что не поддавалось логическому объяснению, хотя я не подходил к камню, чтобы проверить ужасную идею, которая пришла мне в голову. Никаких следов ног или чего-либо другого не было на грязной земле; не знаю, каких неестественных отпечатков я ожидал, но их отсутствие не успокоило меня. Я знал, что некоторые виды существ скрываются здесь на призрачной поляне; но кто может ходить, не оставляя следов?

Хотя мой страх был огромен, когда я наткнулся на это тайное место в лесу, любопытство в сочетании с определённым фатализмом побуждало меня исследовать конус. В конце концов, скоро наступит ночь, ещё задолго до того, как я найду путь к краю леса; бесполезно спасаться от существ, ожидающих моей попытки бегства. В течение нескольких минут, которые мне оставались, я решил посмотреть, что было вырезано на противоположной стороне конуса; и поэтому я обошёл вокруг объекта, заметив слабый сухой шелест, который доносился откуда-то с поляны.

Я сразу же увидел изображения на изрытой серой поверхности и пожалел о своём желании рассмотреть их. Я могу описать их вместе с действиями, которые были показаны на барельефе. Из этого я сделал выводы, которые вскоре получили ужасное подтверждение. Но ни одно описание не способно передать явную ненормальность и чуждость этих изображений, ибо человеческий разум не может представить себе космическую неестественность, пока ему не покажут конкретные доказательства, которые он не сможет отрицать.

На барельефах было изображено пять различных рас существ. Наиболее часто встречался вид насекомых с определёнными инопланетными характеристиками, что означало их неземное происхождение. Часто показывалось, что эти существа манипулируют своеобразными цилиндрическими приборами, которые, похоже, проецировали тонкие лучи, уничтожающие всё на своём пути. Другой инструмент — кристалл в виде коробочки, испускающий мерцающее лепестковое поле, — использовался для того, чтобы покорить противников — безликих существ с овальными головами, которые, по-видимому, были расой порабощённых тружеников, используемых для выполнения задач, требующих силы, которой не было у относительно слабой расы насекомых.

Это были не единственные существа, изображенные на поверхности конуса, но какая польза описывать их в этом месте истории? Вскоре после этого я увидел таких существ в их естественной среде, и такой опыт был бесконечно хуже, чем простое изображение кошмара. Достаточно сказать, что скульптуры были настолько грубы, что скрывали более отвратительные детали этих существ, зато воспроизведение их окружения было более подробным. Два солнца, которые беспрестанно вращались над сценами, были невероятно реалистичными, хотя ввиду их явной чуждости даже такая картина не могла сравниться с реальной сценой. Царапающие небо пилоны и пугающие своей формой купола городов, маячащих в отдалении, показывались только снаружи, и если где встречалось изображение конуса, то также не изображалось, что находится внутри него.

Примерно тогда я заметил, что становится всё труднее видеть фигуры на поверхности конуса, и вздрогнул от ужаса, когда понял, что слишком увлёкся созерцанием барельефов, а солнце уже зашло за горизонт. Поляна стала пугающе тихой, подчёркивая шуршащий звук, который все ещё исходил откуда-то поблизости. Этот сухой звук, казалось, исходил сверху, и внезапно мне пришло в голову, что это был шум чего-то, спускающегося внутри конуса.

Внезапно шуршание прекратилось, и я напрягся, ожидая существо, что в любой момент могло появиться в районе изогнутого металлического круга. Я не сомневался, что это будет создание, выгравированное на металлических барельефах; вероятно, один из представителей всемогущей расы полунасекомых. Но какие ещё детали этого существа могут свести меня с ума, прежде чем оно увидит меня?

И именно в этот момент я услышал звенящий звук с противоположной стороны — звук открывающегося круглого люка.

Этот глухой звон исцарапанного люка, находящегося за пределами моего поля зрения, долгое время отдавался эхом, но когда он прекратился, из-за края конуса никто не появился. Всё, что можно было услышать, — шорох невидимого обитателя; теперь этот шорох смешивался со скребущим звуком, который неуклонно приближался.

Наконец, появилась фигура, хлопающая кожаными крыльями над землёй. За тварью, которая летела по направлению ко мне, следовала группа других, их крылья били по воздуху с невероятной скоростью. Несмотря на то, что они летели так быстро, я мог с усиленным восприятием ужаса разобрать гораздо больше деталей, чем хотел. Эти огромные, лишённые век глаза, которые глядели на меня с ненавистью, сочлененные усики, которые, казалось, скручивались на голове в космическом ритме, десять ног, покрытых чёрными сияющими щупальцами и сложенные в подбрюшье, и полукруглые ребристые крылья, все в треугольных чешуйках — это описание не может передать душераздирающий ужас формы, которая метнулась ко мне. Я видел, как, истекая слюной, двигались три её рта, а потом тварь оказалась возле меня.

Я подумал, что ей как-то удалось пролететь над моей головой несмотря на то, что её ужасно плоское лицо мгновение назад почти столкнулось с моим; но я не ощутил никакого удара. Но когда я оглянулся, вокруг не было никаких признаков существ-насекомых, и пейзаж выглядел пустым. Другие твари из конуса не пытались напасть на меня, но хлопали крыльями на дальних деревьях. Мысли закрутились в моей голове, я наблюдал за их полётом, пытаясь понять, куда пропала главная тварь.

В следующий момент весь пейзаж, казалось, запульсировал и растаял, словно линзы моих глаз искривились в мучительном искажении. Затем я почувствовал его — то существо каким-то ужасным образом превратилось в паразита, и в тот момент, когда оно оказалось возле моего лица — оно вошло в моё тело и стало ползать внутри моего мозга. Именно из-за этого у меня исказилось зрительное восприятие.

Теперь, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю своё первое ощущение чего-то, ползающего как червь по коридорам моего мозга, с несколько более высокой степенью объективности, я могу только предположить, что существо не могло быть исключительно материальным, оно было построено из какой-то инородной материи, которая позволяла своим атомам существовать вместе с атомами моего тела. Но тогда я не мог думать ни о чём, кроме как о страшном паразите, который ползал там, куда мои царапающие пальцы не могли добраться.

О других событиях той ночи я могу только попытаться рассказать с некоторой степенью согласованности, поскольку мои впечатления после этого стали несколько запутанными. Должно быть, мой разум уже привык к чужеродному объекту в моём черепе, потому что, как ни удивительно, очень скоро я стал думать об этом состоянии, как о совершенно нормальном. Существо воздействовало на мои мыслительные процессы, и даже когда я стоял перед конусом, это насекомоподобное создание передавало мне свои воспоминания. Ибо пейзаж растаял вокруг меня, и я начал испытывать видения. Я словно плавал над сценами, как во сне курильщика гашиша, в таком же теле, как у этого ужаса из конуса. Миры выплыли из тьмы того, что казалось вечностью; я видел неописуемой отвратительных существ и не мог закрыть глаза, чтобы не смотреть на них. И когда это существо овладело моим разумом, я начал видеть реальные сцены из жизни того экземпляра, который проник в меня.

Моему взору предстала местность из зелёных туманов, сквозь которые я летел, махая крыльями, над бескрайней поверхностью бурлящей воды. В какой-то момент туманы стали отплывать назад, и я поднялся над ними; зелёная разжиженная дымка раздувалась вокруг меня. Вдалеке высокий расплывчатый цилиндр упирался в невидимое небо; приблизившись к нему, я увидел, что это каменная колонна, выступающая из колеблющейся воды, выращенная твёрдыми, похожими на ракушки растениями. На каждой стороне колонны через равные промежутки имелись выступы странной формы. Казалось, не было никакой причины для ужаса, который бурлил во мне при виде этой колонны, но я намеренно облетел вокруг этого объекта на большом расстоянии. Когда туман снова стал скрывать колонну, я увидел огромную кожаную руку с длинными бескостными пальцами, высунувшуюся из воды, а следом за ней появилась рука со множеством суставов. Я увидел, что мышцы руки напряглись, как будто всё, из чего росла эта рука, готовилось вытащить себя из моря. Я отвернулся и полетел в туман, потому что не хотел видеть, что появится над поверхностью.

Сцена растворилась и сменилась другой. Я полз по тропинке, которая пролегала между прозрачными алмазоподобными камнями. Тропа вела в долину, на дне которой располагалось странное чёрное здание, необъяснимо светящееся под пурпурным ночным небом той далёкой планеты. Здание с его безумно наклонной крышей и многогранными башнями не отличалось узнаваемой архитектурой, и я не знал, почему так целенаправленно приближался к нему. Мои когти громыхали по усыпанной камнями поверхности, которая стала чёрным мозаичным тротуаром перед зияющим входом в чёрное здание. Я вошёл туда. Мне пришлось пройти много извилистых коридоров, прежде чем я добрался до того, что искал — того, о чём на Шаггаи говорили, что оно такое могущественное, — и мне не нравилось то, что свисало с потолков в тёмных углах; но, наконец, я добрался до комнаты без окон в высокой чёрной башне. Я взял странный кусок металла, что лежал на центральной плите, и повернулся, чтобы покинуть комнату. Затем дверь в противоположной стене распахнулась, и я вспомнил легенду, что шептали у нас — о хранителе этого оружия потерянной расы. Но я знал, как использовать всю мощь оружия, и на этом куске металла я сфокусировал умственные волны, чтобы разорвать в клочья многоногую пушистую тварь, которая выбежала из открытой двери. Его отвратительные усохшие головы качались на тощих волосатых шеях. Затем я с ужасом выскочил из неосвещённой башни, сжимая металлическое оружие, потому что, оглядываясь назад, я видел тварь со множеством голов; все её ноги на одной стороне тела сгорели, но всё еще тянулись ко мне.

Видение снова запульсировало и изменилось. Я стоял на высокой плите из какого-то красиво отполированного пластика, окруженный рядами самых тошнотворных существ, которые только можно вообразить. Они были овальными двуногими карликовыми тварями, высотой едва ли в полметра, без рук или головы, но с зияющим влажным серым ртом в центре тела из густой белой мякоти. Все они распластались передо мной, словно поклоняясь, на поверхности гриба, из которого, казалось, состояла земля. На их стороне плиты гриб затвердел, как желатиновый лист. Моя сторона являлась голой скалой, покрытой огромными приземистыми зданиями из того же тёмно-изумрудного материала, что и плита. Эти здания, как я знал, были построены расой, отличной от мясистых белых тварей, и, вероятно, предшествовала им; существа, которые поклонялись моей твёрдой форме, не могли работать с таким материалом или даже касаться его, но жили в отталкивающе влажных норах внутри грибов. Действительно, пока я наблюдал, одно из существ слишком близко подошло к помосту, на котором я стоял, и тем самым оторвало мокрую, как губка, часть своего тела, которая быстро сгнила там, где упала.

Ещё одна сцена мелькнула передо мной. Я скользил над равниной, покрытой колоссами, изображающими обнажённые человекоподобные фигуры в разных развратных позах, каждая статуя высотой не менее тридцати метров; и вокруг каждой располагались какие-то отвратительные детали, которые я не мог классифицировать. Мне не нравились огромные следы, которые виднелись между фигурами, но ещё больше не нравились и тревожили обглоданные кости огромных животных, которые были разбросаны по равнине, ибо я чувствовал, что мог бы понять причину этих ужасов и почему эти колоссы такие анормальные, если бы смог определить, что это такое. Затем поразительно близко за своей спиной я услышал неуклюжие шаги; когда я повернулся и увидел, что топало по полю нечестивых фигур, я узнал ответы на оба вопроса. Это был гуманоид — почти — он был словно заточён в лабиринте статуй, но возвышался над тридцатиметровыми фигурами. Чудовищной вещью, которую я увидел, когда помчался из этого святилища в неизвестный космос, были безглазость живого колосса и то, как волосы на его голове росли из впадин, где должны были быть глаза.

По мере того, как всё больше видений стало овладевать мной, они приобрели более определённую связь, и довольно скоро я понял, что то, что возникало в моей голове, было в своём роде историей расы насекомых. Возможно, самой ужасной частью этого действа было то, как я рассматривал события и сцены, показываемые мне сейчас, не с ужасом и отвращением, как здравомыслящий человек, но с таким же бесстрастным наблюдением, как у насекомого-паразита. По мере того, как хроники расы проходили через мой разум, я был для всего этого насекомым, которое стало частью меня. Я пишу это сейчас с гораздо большим волнением, нежели когда переживал воспоминания того существа, и эта мысль наполняет меня более сильным ужасом, чем сами воспоминания.

Вот таким способом я узнал историю расы насекомых, и поэтому записываю теперь то, что видел. И ужас по-прежнему одолевает меня, когда я думаю о том, что ещё насекомые из Шаггаи могут делать на нашей земле.

Насекомые, как я узнал, изначально зародились на Шаггаи — планете, лежащей далеко за пределами досягаемости всех земных телескопов. Их мир вращался вокруг двойной звезды на краю Вселенной. На этой планете они построили свои города, полные сферических жилых куполов и пилонов из того серого металла, из которого был сделан и конус. Почти все главные здания являлись шарами, на верхушке каждого располагалось отверстие без двери, через которое могли влетать и вылетать насекомые; но имелось одно важное здание, которое было не шаровидным, а пирамидой — храм в центре каждого города. И мысли моего существа стали странно сдержанными на тему этого храма, куда все жители ходили на поклонение в ритуальные часы; ибо я так и не смог коснуться воспоминаний о том, чему насекомые поклонялись внутри этой серой, металлической пирамиды. Единственный факт, очевидный мне, заключался в том, что, как ни удивительно, обитатель храма был единым живым существом, которое каким-то образом находилось одновременно в каждом храме.

Жизнь насекомых из серых городов не сопровождалась определёнными закономерностями, за исключением некоторых ритуалов. Они покидали свои купола, когда ослепительный изумрудный свет двух солнц вставал над горизонтом, и в то время, когда группа жрецов, которых обычно все избегали, летела к храму, остальные жители занимались своими делами. Никому не нужно было питаться — они жили за счёт фотосинтеза зелёных лучей двойной звезды — и поэтому они посещали другие планеты, ища новые аномалии, которыми насекомые, в своём извращении, могли бы эстетически наслаждаться. Во время рождения моего информатора раса, не нуждавшаяся в труде, погрузилась в ужасное состояние упадка. В то время как на Шаггаи они ради удовольствия мучили рабов из других миров, на других планетах они искали самые ужасные, одержимые духами места, чтобы посмотреть на тамошние ужасы — такое времяпровождение пробуждало у насекомых забытые воспоминания. Ещё одно занятие насекомых тогда не было полностью раскрыто мне, но оно, казалось, было связано с тем, что они участвовали в культе ведьм в своём форпосте на Земле.

Во всяком случае, насекомые создали форпосты и построили города во многих внешних мирах, на случай, если по какой-либо причине Шаггаи станет непригодным для жизни; потому что у них к тому времени уже был опыт — что угодно может переползти край Вселенной и завоевать их мир. Поэтому они были в какой-то степени подготовлены, когда катастрофа действительно разрушила их мир, за много эонов до их прибытия на Землю. Даже в то время, когда я посетил их храм, у насекомых было очень слабое представление о том, что в действительности разрушило Шаггаи; они с самого начала наблюдали, как это происходило, но могли лишь приблизительно объяснить причину; взглянув на картину того, что они видели, я не удивился их недоумению.

Это случилось на рассвете одного из тех изумрудно-освещённых дней, когда жители Шаггаи впервые заметили в небе неизвестный объект. Над двойным диском на горизонте, медленно приближаясь к их планете, появилась странная красная сфера. Края её были размыты, а центр являлся чётко обозначенной точкой малинового огня. В то время приближение сферы было настолько незаметно, что лишь некоторые жители города обратили на неё внимание; но, когда наступил третий рассвет, объект находился уже намного ближе, и учёные расы начали изучать его. После долгих размышлений они решили, что это не звезда или планета, но какой-то вид небесного тела, что состоит из неизвестной материи; спектр его был совершенно неизвестен, и вещество этой сферы должно было происходить из области, где условия отличались от тех, что характерны для нашей вселенной. Из-за этой неопределённости в идентификации объекта учёные не знали о его вероятном воздействии на свою планету, поскольку тело направлялось непосредственно к Шаггаи и должно было достичь её через три рассвета.

На третий день сфера превратилась в огромное красное свечение на небе, затмив зелёные солнца и освещая Шаггаи малиновым пламенем; но от него не исходило тепла, и, кроме кроваво-красного света, насекомые не замечали никаких других признаков его существования. Жителям было непросто, так как угрожающая сфера на небесах очень тревожила их, поэтому многие насекомые часто посещали треугольный храм, чтобы помолиться своим богам. Существо, проникшее в моё тело, было одним из тех частых посетителей, и его жизнь спасло то, что оно находилось в храме, когда случилась катастрофа. Оно вошло через сводчатый портал, который закрывался листом из прозрачного минерала, защищая посетителей храма от любой угрозы снаружи. Когда насекомое собиралось покинуть храм после того, как исполнило обряд перед обитателем пирамиды, оно увидело продолжительную малиновую вспышку в небе, быстро приближающуюся к земле, и в то же время защитный лист быстро перекрыл выход. Около сорока других существ, которые также участвовали в богослужении, с топотом побежали смотреть сквозь прозрачный минерал на то, что происходило в городе.

Когда красное свечение медленно исчезло, здания снова стали видимы, как и существа на улицах. Жители и дома каким-то образом изменились во время катаклизма — они светились тем же малиновым светом, вытекающим изнутри каждого. И свет становился всё ярче, меняясь от красного до оранжевого, затем от ослепительно-жёлтого до белого, пока насекомые корчились и царапали себя в беспомощной агонии.

То, что храм был укреплён таким минералом, спасло тех, кто находился внутри. Излучение от взорвавшейся сферы почти не повлияло на насекомых в храме, и у них осталось достаточно сил. С помощью какого-то непонятного способа телепортации насекомые переместились вместе с храмом на ближайшую планету, где у них была колония — мир безликих цилиндрических существ, называемый его обитателями Ксицлотл. Когда опустошённый мир Шаггаи за пределами защитного листа стал удаляться, существа-насекомые увидели, как вращаются здания и в мгновение ока взрываются жители. И их последнему взгляду предстали лишь шары света — вот и всё, что осталось от повелителей Шаггаи, когда они погрузились в землю, заполненную малиновым излучением.

По прибытии на Ксицлотл насекомые призвали остальную часть своей расы с других планетарных колоний присоединиться к ним. Безликие ужасы планеты были порабощены новой правящей расой; из-за своей большой физической силы и слабого разума местные обитатели были вынуждены выполнять все задачи по строительству нового города для насекомых на Ксицлотле. Эти существа были покорены одним из инструментов, фокусирующих ментальную силу насекомых, который вызывал неприятные нервные импульсы. Сами по себе безликие были плотоядными и, если бы их не поработили таким способом, они могли бы съесть любое медленно движущееся насекомое. Однако было довольно легко заставить их трудиться, и благодаря их усилиям город быстро принял нужную форму.

Насекомые прожили на Ксицлотле не более двухсот лет, за это время мой информатор достиг зрелости. Он не особо задумывался над тем, почему насекомые покинули эту планету, но это было как-то связано с безликими рабами и их несколько примитивной религией. Местные жители верили в легендарную расу растений, которая обитала на дне ямы с отвесными стенами где-то за пределами страны, в которой находился их город. Религия расы этой планеты требовала, чтобы время от времени среди них выбирались жертвы и бросались в пищу богам-растениям в яме. Насекомые не возражали против этой практики, до тех пор, пока она не унесла слишком много существ, которых насекомые использовали в качестве рабочей силы; по крайней мере, пока группа насекомых не решила проследить за одной из жертв до самой ямы. После этого, однако, история, которую поведали вернувшиеся насекомые, заставила более суеверных существ, включая моего информатора, снова телепортировать храм вместе с некоторым количеством рабов из местной расы Ксицлотла в качестве рабочих на планету в центре соседней галактики. Насекомое, которое передавало свои воспоминания в мой мозг, на самом деле не видело, что произошло в яме, так что эта картина не была ясной, как обычно; но то, что оно помнило и слышало, конечно, вызывало тревогу. Вернувшаяся группа разведчиков видела, как безликое существо прыгает с края ямы и падает в ужасную темноту нижних областей. Затем послышался всплеск в этой темноте, и из неё поднялся огромный фиолетовый влажный цветок; его лепестки жадно открывались и закрывались. Но самой большой аномалией того, что выплеснулось из ямы, были зелёные щупальца, имевшие на своих кончиках руки со множеством пальцев нечестивой красоты, которые цветок жадно тянул к тому месту, откуда жертвы бросались вниз.

На новой планете в соседней галактике насекомые построили храм рядом с центром города; это была необитаемая планета, которую колонисты назвали Туггон. Насекомые пробыли здесь меньше года, поскольку через десять месяцев заметили неуклонное снижение числа рабов на планете и выяснили, что те исчезали после наступления темноты, хотя никто никогда не видел, как они уходили. Когда в последующие ночи исчезли также двое существ-насекомых, была организована поисковая экспедиция; и в нескольких милях от колонии они обнаружили огромный участок болотистой земли, в центре которого лежала огромная каменная башня, от которой свежие следы их сородичей вели к чёрному объекту на краю болота. При ближайшем рассмотрении чёрный объект оказался аккуратной кучей, состоящей из отрубленных голов насекомых вместе с их телами, и поисковики увидели, что вся плоть высасывается через зияющие раны на месте голов; тогда группа не замедлила вернуться в город и потребовала скорейшего переноса храма с Туггона.

После ухода с Туггона насекомые обосновались на планете, которую местные жители называли Л'ги'хкс, а для нас, землян, это — Уран. Этот мир служил домом для насекомых на протяжении многих веков, поскольку коренная раса кубовидных многоногих металлических существ не была открыто враждебной, но позволила гостям построить их обычный форпост, используя труд существ с Ксицлотла. Их старый храм обветшал из-за такого большого числа путешествий, поэтому насекомые построили новый, в форме конуса, тщательно сконструировав многомерные ворота, которые должны были существовать в каждом храме, чтобы позволить войти тому, кого мой информатор описал как "Тот, Кто Снаружи". Город процветал, и существа-аборигены Л'ги'хкса постепенно приняли насекомых в качестве расы, управляющей планетой наравне с ними. Единственным, что не нравилось аборигенам, было то, что насекомые поклоняются отвратительному богу Азатоту. Сами они поклонялись относительно незначительному божеству Лроггу, которое приносило пользу своей пастве и требовало лишь ежегодной жертвы в виде удаления ног взрослого уранийца. Кубовидным существам не нравились туманные рассказы о зверствах, практикуемых на всё еще живых жертвах в коническом храме Азатота, и когда мятежная кучка аборигенов начала посещать город насекомых, чтобы поклоняться там, старейшины Л'ги'хкса посчитали, что следует предпринять шаги для предотвращения такого нежелательного вторжения в их теологию. Но, покуда не испытывая страха перед оружием расы насекомых, они не хотели навлечь на себя гнев бога-идиота и, наконец, решили ничего не делать. Прошло несколько лет, в течение которых произошли две основные последовательности событий. В то время как у большинства насекомых росла устойчивая ненависть к непристойным ритуалам Азатота, и возникло стремление к простым ритуалам, предписанным почитателям Лрогга, повстанцы, появившиеся среди аборигенов, неуклонно становились более пылкими в своем поклонении новому божеству и их ненавистью к своему родному идолу. Наконец, эти два чувства одновременно стали достоянием общественности. Это двойное откровение наступило, когда особенно ярая группа аборигенов-почитателей Азатота разрушила местный храм, разбив все статуи двуглавого божества-летучей мыши Лрогга, убив при этом трёх жрецов. После того, как в мозги преступников залили кислоту, первосвященники Лрогга заявили, что храм Азатота должен быть полностью удалён с планеты вместе со своими почитателями из насекомых, хотя те, кто будет исповедовать религию их планеты, могут остаться, если захотят. Кубовидные аборигены, которые стали адептами культа Азатота, в качестве примера рассматривались так же, как и первые преступники.

Лишь около тридцати членов расы с Шаггаи остались привержены своей вере, но, сосредоточив силы, они смогли телепортировать храм на ближайшую планету — Землю. Они сотворили несовершенную материализацию на поляне возле Гоутсвуда, оставив большую часть храма под землей, и только девять метров выступали над поверхностью. В верхней части конуса жили насекомые, в то время как в центральной части находились камеры для существ из Ксицлотла; в нижней двенадцатиметровой части сохранилось то, чему они поклонялись в храме. В дневное время насекомые поклонялись обитателю тайной части храма, но после наступления темноты они коварно выбирались на поверхность, чтобы загипнотизировать избранных людей и заманить их на поляну.

Из этих привлечённых сформировался декадентский ведьмовской культ, выросший вокруг храма на поляне. Члены культа не просто посещали поляну, чтобы поклоняться насекомым и совершать на алтаре человеческие жертвоприношения; они отправлялись туда, чтобы испытать непристойное удовольствие. Сектанты позволяли насекомым внедрять чужеродные воспоминания в свои мозги, и наслаждались ими так же, как наркоманы, получающие удовольствие от бреда, порождённого их собственным умом. И в этот момент, помоги мне Бог, я испытывал те же ощущения и ничего не делал, чтобы избавиться от них.

По мере того как рос ведьмовской культ, насекомые начали составлять план. Поначалу они просто заманивали людей в своё убежище, чтобы получать удовольствие от извращения их подсознания, но постепенно насекомые пришли к выводу, что, если они будут правильно обращаться со своими жертвами, то станут новыми правителями планеты. Сначала они могли бы поработить жителей близлежащей местности, а затем, по мере своего размножения, — всю планету. Люди могут быть либо уничтожены полностью, либо сохранены в качестве вспомогательной рабочей силы, в то время как новоявленная раса насекомых будет строить города и храмы, и, наконец, возможно, построит огромные многомерные врата, которые сами по себе позволят Азатоту войти в эту вселенную в своей первоначальной форме.

Таким образом, определилась окончательная цель культа. Для насекомых стало большим ударом, когда местный культ стали преследовать за колдовство, и всех его членов казнили. Хуже того, стало известно, что поляна была нечестивым образом связана с этим колдовством, так что те, кто жил где-то рядом с ней, быстро переехали в более здоровую обстановку. Насекомые могли бы телепортироваться, если бы не какая-то составляющая атмосферы, которая мешала этому; это же препятствие не позволяло существам летать на большие расстояния. Поэтому они отказались от идеи телепортации храма и стали использовать существ из Ксицлотла для охраны поляны в дневное время, когда насекомые поклонялись своему богу. Этих ксицлотлиан они на своём языке называли "дневными стражами" и поручили им загонять на поляну неосторожных путников, забредших в лес. Немногих удалось им заманить в конус, который насекомые пытались использовать в качестве основы для нового культа, что они предварительно планировали создать, но безуспешно. Тот молодой человек, попавший на поляну, о которой рассказывала легенда, был первым за многие годы, и оказался таким нерасположенным к общению субъектом, что попытки заставить его подчиниться привели лишь к его полному безумию. После его визита единственным человеком, который действительно был захвачен одним из насекомых-паразитов, стал я.

Вот таким образом история насекомых из Шаггаи дошла до нынешнего момента. На минуту я задумался о том, какие воспоминания, загруженные в мой мозг, проявятся дальше, но почти сразу же после этого я узнал, что это будет. Насекомое решило сделать высшее откровение — оно собиралось раскрыть одно из своих тайных воспоминаний о посещении нижних частей храма.

И тут же существо оказалось в верхней части конуса, лёжа на серой металлической плите в своей комнате. В тот момент оно проснулось, почувствовав восход солнца снаружи, а затем вытянуло ноги и соскочило с плиты, направившись к раздвижной двери. Оно вставило кончик своей ноги в одну из ямок на двери и отодвинуло её, обернувшись, чтобы посмотреть на пустую полукруглую камеру и мигающий свет над плитой, установленной там, чтобы гипнотизировать жильца и быстро вводить его в сон.

Насекомое присоединилось к ритуальной процессии своих собратьев, которые готовились спуститься в нижние помещения. Идущие во главе процессии несли длинные заострённые стержни из всё того же серого металла, в то время как остальные держали части трупа уроженца Ксицлотла. Казалось, стержни вынуждали тайного обитателя вернуться на место, когда он слишком жаждал жертв; единственное, что сейчас могли предложить насекомые, было бы расчленённое безликое существо из рабочих, которое стало слишком слабым, чтобы быть и далее полезным.

Приспосабливая своё оружие, руководители процессии двинулись вниз по наклонному спиральному коридору. Моё существо, пристально глядя вперёд, как предписано, последовало за ними, неся несколько отрубленных щупалец, как подношение. Они прошли по серому коридору, не замечая на стенах барельефы, изображающие обитателей пещер и руин на дальних мирах. Они также не стали обходить стороной клетки с рабочими ксицлотлианцами, даже когда те бились об двери и в беспомощной ярости вытягивали свои щупальца, ощущая части своего товарища-раба. Проходя через комнату воспоминаний, где насекомые хранили безглазый труп одного экземпляра от каждой расы, подчинённой им, процессия тоже не стала оборачиваться. Первая остановка в их ритуальном шествии состоялась у резных дверей внутреннего святилища храма, над которыми были изображены определённые картины. Перед дверьми каждый участник процессии обернул своё туловище крыльями и на мгновение простёрся ниц. Затем стоявшее впереди существо-насекомое вытянуло свои сложенные усики и схватилось за выступ на поверхности двери. Поколебавшись мгновение, согласно ритуалу, оно всеми тремя ртами произнесло в унисон три незнакомых слова и затем открыло дверь.

Первым объектом, который появлялся в поле зрения, когда входная дверь сдвигалась в сторону, была приземистая шестиметровая статуя, отвратительно детализированная фигура, которая не напоминала ничего даже отдалённо похожего на гуманоида. В мой мозг тут же пришла информация, что этот объект представлял бога Азатота — Азатота, каким он был до своего изгнания Вовне. Но глаза моего информатора быстро отвернулись от чуждого колосса к огромной двери позади него — дверь была окаймлена миниатюрными изображениями насекомых, все указывали на что-то за этой дверью. Вожди подняли своё остроконечное оружие и подошли к последней двери, а за ними последовали остальные, глядя прямо вперёд.

Один из лидеров теперь причудливым жестом поднял свой жезл, в то время как другие пали ниц полукругом перед окаймлённой дверью, вращая своими усиками в согласованных и странно тревожных ритмах. Затем, когда распростёртый полумесяц существ снова поднялся, другой лидер выдвинул свои усики и прижал их к дверному выступу. Он открыл дверь без колебаний.

Я лежал в одиночестве на поляне, на покрытой росой траве перед конусом. Вокруг не было признаков каких-либо живых существ, кроме меня, не было даже того насекомого, которое, как я уверенно почувствовал, только что покинуло мой мозг. Вся поляна была такой же, как и была, когда я пришёл сюда, за исключением одной важной разницы — солнце ещё не взошло. Ибо это означало, что жители конуса всё равно будут отсутствовать; они заняты поиском жертв; и это означало, что я могу войти в опустевший храм и открыть ту окаймлённую фигурками дверь, на открывании которой память насекомого закончилась.

Если бы ничто не мешало мне думать, я бы сразу понял, что память закончилась в этот момент просто потому, что это был хитрый способ заманить меня в подземное святилище. Менее вероятно, что я тогда бы догадался, что к этому меня направляет существо, которое всё ещё населяло мой мозг. Но я всё ещё цеплялся за возможность того, что мне снилось. Был только один способ узнать: я должен войти в конус и посмотреть, что находится за той последней дверью. Поэтому я направился к круглому люку в серой стенке конуса.

За коротким проходом внутрь люка начинался наклонный металлический коридор, ведущий то вниз, то вверх. Вверху, как я догадывался, размещались полукруглые комнаты насекомых, куда я не хотел идти; а внизу был расположен собственно сам храм. Я пошёл вниз, делая всё возможное, чтобы не смотреть на ненормальные барельефы, покрывающие стены.

Проход освещался менее ярко, чем это было в памяти моего информатора, так что сначала я не заметил, что барельефы закончились, и начался ряд дверей с тяжёлыми решетками. Только когда серое металлическое щупальце, просунувшись меж прутьев решётки, дрогнуло в паре сантиметров от моего лица, я понял, что здесь был проход мимо клеток с рабочей силой Ксицлотла. Содрогнувшись, я прижался к противоположной стене и двинулся вдоль неё, подёргиваясь от частых разгневанных ударов безликих существ по дверям их клеток. Мне хотелось побыстрей закончить это путешествие. Наконец я миновал последнюю закрытую дверь и продолжил движение вниз по спиральному пандусу.

Память о внедрённых воспоминаниях насекомого-существа уже затуманивалась, так что я едва мог объяснить предчувствие, которое возникло у меня чуть дальше. Я ахнул от шока, когда обогнул стену и увидел стоящую безглазую фигуру с костлявыми руками, тем более отвратительную, что, хотя труп был человеческим, он вытянул три руки. Непоколебимая поза, которую сохранял труп, придала мне смелости подойти к нему, так как я вдруг вспомнил видение комнаты, где насекомые хранили образцы тел своих подданных. Я не стал думать, какая сфера породила этого человека, и не задержался, чтобы осмотреть труп, но быстро пробежал мимо других образцов. Я попытался не смотреть по сторонам, но мои глаза продолжали сбиваться и видели то ласты лягушки, прикреплённые к усатой руке, то безумно расположенный рот, так что я с большой радостью покинул эту комнату.

Когда я подошел к двери храма и увидел, что она открыта, я замешкался в сомнениях. Наконец, я прошёл через неё, мельком взглянув на склеенные воедино металлические головы, которые злобно смотрели на меня. Я остановился, поскольку память об огромном изображении Азатота потускнела. Я недолго смотрел на него; иначе с каждым взглядом видел бы все худшие подробности, достаточно того, что и первый раз был неприятным. Я не буду долго описывать его; но в основном Азатот состоял из двустворчатой раковины, стоящей на множестве пар гибких ног. Из полуоткрытой раковины поднимались несколько сочленённых цилиндров, покрытых полипообразными придатками; и мне показалось, что в темноте внутри раковины я увидел ужасное, зверское, безжалостное лицо с глубоко запавшими глазами, и оно было покрыто блестящими чёрными волосами.

Я почти повернулся и убежал было из храма, думая о двери, которая находилась за статуей, и, размышляя, на что теперь может быть похож бог-идиот. Но я дошёл досюда невредимым и, заметив заострённые стержни, прислонённые к основанию идола, решил, что кто бы ни находился за дверью, он не сможет ничего со мной сделать. И поэтому, подавив своё отвращение от вида статуи Азатота, я взял одно из орудий и направился к той двери. Потянувшись к выступу на скользящей серой панели, я замер, так как услышал странный звук внутри потайной комнаты — словно волны моря бились о чёрные сваи. Звуки немедленно прекратились, но в течение нескольких минут я не мог заставить себя открыть дверь. В какой форме Азатот проявит себя? Могла ли существовать какая-то причина, по которой насекомые поклонялись ему только при свете дня? Но всё это время моя рука тянулась к выступу, как будто другая рука помимо моей направляла её; так что, когда она потянула дверь святилища, я сражался со своей рукой и пытался остановить её. Но к тому времени дверь была полностью открыта, и я стоял, уставившись на то, что находилось за ней.

Длинный проход из вездесущего серого металла простирался на три метра или около того, а в противоположном конце располагалась, на первый взгляд, пустая стена. Тем не менее, стена была не совсем пуста — чуть выше находилась треугольная металлическая дверь с засовом, установленным в скобах поперёк двери. В коридоре было безлюдно, но из-за треугольной двери доносился звук, о котором я уже говорил, — похожий на движение воды.

Я должен был узнать секрет храма и поэтому подкрался к двери и поднял засов, который слегка скрежетал. Я не открыл дверь, но отступил назад по коридору и встал на другом конце. Волновой звук стал громче, как будто что-то приближалось с другой стороны. Затем треугольная дверь затрещала в проёме и начала медленно поворачиваться на шарнирах.

И когда я увидел, что металлический треугольник смещается под давлением с другой стороны, волна ужаса охватила меня. Я не хотел видеть, что находится за ней, повернулся и захлопнул наружную дверь, не дав себе времени подумать. Пока я это делал, в коридоре раздался скрежет, и треугольная дверь распахнулась. Когда я закрывал наружную дверь, сквозь щель я заметил, как что-то просочилось в коридор — бледно-серая форма, расширяющаяся и сверкающая, она блестела и содрогалась, пока её неподвижные частицы свободно опускались на пол; но это был только проблеск, и после этого только в кошмарах я представляю себе, как вижу полную форму Азатота.

Затем я убежал из конуса. Уже наступил день, и над деревьями чёрные фигуры хлопали крыльями, направляясь домой. Я погрузился в коридоры из деревьев, и в одном месте существо из Ксицлотла собралось преградить мне дорогу. Но ещё хуже было то, что когда я приблизился к нему, оно отпрянуло в сторону.

Хотя некоторые из моих личных вещей остались в номере, я так и не вернулся в отель Брайчестера, и, несомненно, среди местных жителей всё ещё ходят разговоры о моей ужасной смерти. Я думал, что если сбегу подальше, то насекомые не смогут навредить мне, но в первую ночь после пережитого на поляне я снова почувствовал ползанье в своём мозгу. С тех пор я часто ловил себя на том, что ищу людей достаточно доверчивых, чтобы их можно было заманить на поляну, но всегда мог воспротивиться таким побуждениям. Я не знаю, как долго я смогу продолжать эту борьбу, и поэтому собираюсь использовать единственный способ, чтобы положить конец этой нечестивой охоте на мой разум.

Теперь солнце опустилось ниже горизонта, оставив только лучезарное свечение, которое сияет на бритве, лежащей на столе передо мной. Возможно, только воображение заставляет меня чувствовать беспокойное, ослепляющее шевеление в моём мозгу; во всяком случае, я больше не должен колебаться. Может быть, инопланетные насекомые в конечном итоге одолеют мир; но я сделаю всё возможное со своей стороны, чтобы предотвратить высвобождение той формы, которую я мельком увидел, и которая с нетерпением ждёт открытия многомерных врат.

Была полночь. Последний автобус до Брайчестера уже ушёл. Дождь лил как из ведра. Кевин Джиллсон с горечью думал, что ему до утра придётся стоять под навесом близлежащего кинотеатра, но сильный ветер сдувал капли дождя в сторону Джиллсона, так что навес не давал ему никакого укрытия. Он поднял воротник своего плаща, когда вода начала течь по его шее, и медленно двинулся вверх по холму прочь от автобусной остановки.

Улицы были практически пусты; несколько автомобилей, промчавшихся мимо Джиллсона, не отреагировали на его сигналы. Он прошёл мимо множества домов, но мало где горел свет в окнах; ему было грустно идти по мокрому чёрному тротуару, отражавшему неровный свет уличных фонарей. Джиллсон встретил лишь одного человека — молчаливую фигуру, склонившуюся в тени дверного проёма. Только красный огонёк сигареты убеждал Джиллсона, что там вообще кто-то был.

На углу улиц Гонт и Ферри он увидел приближающуюся машину. Наполовину ослеплённый сиянием фар, он понял, что это такси, выехавшее на улицы ради последнего ночного пассажира. Кевин помахал водителю размокшим журналом "Камсайдский Обозреватель", который он всё ещё сжимал в руках, и такси остановилось рядом с ним.

— Вы ещё берёте пассажиров? — крикнул Джиллсон через боковое окно.

— Я собирался домой, — отозвался водитель. — И всё же, если вам есть куда идти, я бы не советовал вам бродить по улицам в такую ночь. Куда ехать?

Джиллсон ответил: "Брайчестер" и сделал попытку сесть в машину. Однако в этот момент он услышал рядом голос, крикнувший что-то; и, повернувшись, увидел фигуру мужчины, бегущего сквозь дождь к такси. По сигарете в его пальцах и стороне, с которой тот появился, Джиллсон понял, что это тот самый человек, которого он заметил в дверном проёме.

— Подождите, пожалуйста, подождите! — кричал незнакомец. Он шлёпнул ногами по луже, обрызгав Джиллсона. — Вы не против, если я сяду вместе с вами в это такси? Если вы торопитесь, это не важно, но если из-за меня вам придётся проехать дольше, я выплачу вам разницу в цене. Я не знаю, как мне ещё вернуться домой, хотя живу недалеко отсюда.

— Где вы живёте? — с опаской спросил Джиллсон. — Я не тороплюсь, но…

— На Тюдор-Драйв, — ответил мужчина с нетерпением.

— О, это на пути к Брайчестеру, не так ли? — с облегчением выдохнул Джиллсон. — Конечно, садитесь, мы оба заболеем пневмонией, если простоим здесь ещё хоть минуту.

Забравшись в такси, Джиллсон сказал водителю куда ехать и откинулся на спинку кресла. Ему не хотелось разговаривать, и он решил почитать книгу, надеясь, что другой пассажир поймёт, что Джиллсона не нужно беспокоить. Он достал из кармана экземпляр "Колдовства в наши дни", купленный утром в книжном киоске, и немного полистал страницы.

Едва Джиллсон начал читать первую главу, как услышал голос попутчика.

— Вы верите в эту чушь?

— Вы про это? — обречённо предположил Джиллсон, постучав пальцем по обложке книги. — В некотором смысле, да. Я полагаю, эти люди верили, что танцы голышом и плевки на распятия принесут им пользу. Скорее ребячество, хотя, конечно, все они психопаты.

— Я бы сказал, что в таких аляповатых книгах о другом и не пишут, — согласился незнакомец.

На несколько минут воцарилось общее молчание, и Джиллсон решил вернуться к своей книге. Он вновь открыл её и прочитал подходящую к названию яркую рекламу на внутренней стороне обложки, но тут струйка воды стекла по его рукаву на открытую страницу. Джиллсон протёр её носовым платком и в раздражении отложил книгу в сторону.

— Но знаете ли вы, что стояло за этими ведьмовскими культами? — вновь услышал он голос.

— Что вы имеете в виду? — спросил Джиллсон, забыв на мгновение о промокшей книге.

— Вы знаете что-нибудь о настоящих культах? — продолжал незнакомец. — Не о средневековых слугах Сатаны, а о тех, кто поклоняется богам, которые существуют?

— Это зависит от того, что вы подразумеваете под "богами, которые существуют", — ответил Джиллсон.

Мужчина, похоже, не обратил внимания на это замечание. — Они создали эти культы, потому что они что-то искали. Возможно, вы читали некоторые из их книг, которые не купить в тех киосках, где вы приобрели своё "Колдовство", но эти книги сохранились в нескольких музеях.

— Ну, я когда-то был в Лондоне, и взглянул на то, что у них имелось в Британском музее.

— "Некрономикон", я полагаю. — Незнакомец казался почти удивлённым. — И что вы подумали о нём?

— Я нашёл эту книгу довольно тревожной, — признался Джиллсон, — но не такой ужасной, как мне о ней говорили. Но тогда я не мог всего понять.

— Лично я подумал, что "Некрономикон" смехотворен, — прокомментировал слова Кевина таинственный попутчик, — так туманно… Но, конечно, если бы автор детально описывал то, на что лишь намекал, то ни один музей не стал бы хранить у себя эту книгу. Думаю, самое лучшее, если об этом будут знать лишь немногие из нас… Простите меня, вы, должно быть, считаете меня странным. Подумайте об этом, вы даже не знаете, кто я такой. Я Генри Фишер, и полагаю, вы могли бы назвать меня оккультистом.

— Нет, пожалуйста, продолжайте, — сказал Джиллсон. — То, что вы рассказываете, очень интересно.

— Как насчёт людей, которые что-то ищут? Почему вы что-то ищете? — спросил Фишер.

— Не то, чтобы ищу, просто у меня была какая-то стойкая убеждённость с самого детства. Не о чем беспокоиться, на самом деле — просто некая идея, что ничто из того, что мы видим, не является реальностью: если бы существовал какой-то способ видеть вещи, не используя глаза, всё выглядело бы совсем по-другому. Странно, не так ли?

Когда ответа не последовало, Джиллсон отвернулся от собеседника. В глазах Генри Фишера появилось странное выражение; взгляд удивлённого триумфа. Заметив недоумение Джиллсона, он, казалось, взял себя в руки и заметил:

— Удивительно, что вы говорите такое. Меня довольно долго преследовали такие же мысли, и я часто был на грани того, чтобы начать искать пути доказательства своей теории. Видите ли, есть способы видеть, не используя глаза, даже если вы их держите открытыми, но только это может быть опасно, и требуется участие двух человек для этого. Нам может быть интересно попробовать… Ну, вот и моя остановка.

Такси остановилось перед многоквартирным домом. За капающими деревьями тянулась бетонная дорожка, над которой возвышались окна, в некоторых горел жёлтый свет, другие зияли темнотой.

— Моя квартира на первом этаже, — заметил Фишер, когда выходил из машины и расплачивался с водителем.

Джиллсон опустил боковое стекло.

— Подождите, — сказал он. — Что вы подразумеваете под видением вещей такими, какие они есть на самом деле?

— Вам интересно? — Фишер наклонился и заглянул в такси. — Помните, я сказал вам, что это может быть опасно.

— Я не возражаю, — ответил Джиллсон, открывая дверь и выходя из машины. Он махнул водителю, чтобы тот уезжал, и только когда они с Фишером стояли, наблюдая за гаснущими вдали задними фонарями такси, он вспомнил, что оставил свою книгу на сиденье.

Хотя с деревьев всё ещё падали капли, дождь прекратился. Двое мужчин шли по бетонной дорожке, и ветер кружился вокруг них; казалось, он дул с замёрзших звёзд. Кевин Джиллсон почувствовал радость, когда они закрыли за собой стеклянные двери и вошли в фойе, оклеенное цветистыми обоями. Лестница вела вверх к другим квартирам, но Фишер повернулся к ещё одной стеклянной двери, находящейся слева.

Джиллсон не ожидал ничего особенного, но то, что он увидел за этой дверью, поразило его. Это была нормальная гостиная, современная обстановка, модернистские обои, электрическое освещение; но некоторые объекты в ней выглядели не совсем обычными. Репродукции картин Босха, Кларка Эштона Смита и Дали создавали аномальное настроение, которое дополняли эзотерические книги, занимающие целый шкаф в одном из углов комнаты. Но такие картины и книги можно найти где угодно; а вот некоторые из других вещей Джиллсон никогда раньше не видел. Он не мог понять, что за объект яйцевидной формы лежал на столе в центре комнаты и издавал странный, прерывистый свист. Он также не узнавал очертания чего-то, что стояло на пьедестале в углу, завешенное холстом.

— Возможно, я должен был предупредить вас, — вмешался Фишер. — Полагаю, это не совсем то, что вы ожидали, будучи снаружи. Во всяком случае, садитесь, а я приготовлю вам кофе и немного объясню суть дела. И давайте включим магнитофон, я хочу, чтобы он работал до самого конца и мог записать наш эксперимент.

Фишер ушёл на кухню, и Джиллсон услышал грохот кастрюль. Сквозь этот грохот Фишер начал громко рассказывать:

— Знаете, я был довольно своеобразным ребёнком, очень чувствительным, но странным образом сильным и терпеливым. После того, как я однажды увидел горгулью в церкви, мне приснилось, что она преследует меня, а в другой раз, когда собаку возле нашего дома сбила машина, все соседи заметили, как я жадно смотрел на неё. Мои родители как-то вызвали доктора, и он сказал, что я "очень болезненный, и они должны держать меня подальше от всего, что может повлиять на мою психику". Как будто они могли!

Итак, это случилось в школе, точнее в кабинете физики, именно там мне пришла в голову эта мысль. Однажды мы изучали структуру глаза, и я задумался. Чем дольше я смотрел на эту схему сетчатки, хрусталика и линз, тем больше убеждался в том, что то, что мы видим с помощью такой сложной системы, должно каким-то образом искажаться. Всё это очень хорошо демонстрирует, что проекция на сетчатке глаза — просто изображение, не более искажённое, чем то, что получается в телескопе. Это было слишком сложно для меня. Я почти встал, чтобы высказать учителю свои мысли, но понял, что надо мной будут смеяться.

Я больше особо не думал над этим, пока не поступил в университет. Затем как-то раз я разговорился с одним из учеников — его звали Тейлор, — и, едва с ним познакомившись, я сразу присоединился к их ведьмовскому культу. Не к вашим голым декадентам, а к тем, кто действительно знал, как использовать элементарные силы. Я мог бы многое рассказать вам о том, чем мы занимались, но некоторые из вещей слишком долго объяснять. Сегодня вечером я хочу попробовать провести эксперимент, но, возможно, позже я расскажу вам о том, что знаю. О таких вещах, как неиспользуемая часть мозга, и о том, что похоронено на кладбище недалеко отсюда…

В любом случае, через некоторое время после того, как я присоединился к культу, он был разоблачён, и всех выгнали. К счастью, меня не было на той встрече, за которой следили шпионы, поэтому я остался. Тем не менее, некоторые из участников культа решили полностью забросить колдовство; и я убедил одного из них отдать мне все свои книги. Среди них были "Откровения Глааки", и именно в этой книге я прочёл о процессе, который хочу попробовать проделать сегодня вечером. Я читал о нём.

Фишер вошел в гостиную с подносом, на котором стояли две чашки и кофейник. Затем он пересёк комнату, в которой на пьедестале стоял какой-то объект, закрытый холстом, и когда Джиллсон наклонился вперёд, Фишер отдёрнул холст.

Кевин Джиллсон мог только вытаращить глаза. Объект был не бесформенным, но настолько сложным, что человеческие глаза не могли определить, что он из себя представляет. Он состоял из полушарий и блестящего металла, его части соединялись длинными пластиковыми стержнями. Стержни были тусклого серого цвета, так что Джиллсон не мог разобрать, какие из них располагались ближе; они сливались в единую массу, из которой выступали отдельные цилиндры. Пока он смотрел на это, Джиллсона преследовало странное ощущение, что между стержнями блестели глаза; но в какое место конструкции он бы ни глядел, он видел только промежутки между стержнями. Самым странным было ощущение, что эта конструкция является образом чего-то живого из иного измерения, где такой образец аномальной геометрии мог бы обитать. Когда он повернулся, чтобы поговорить с Фишером, то увидел краем глаза, что конструкция увеличилась и заняла почти всю ширину комнаты, но когда Джиллсон качнулся назад, вся картина, разумеется, оказалась прежнего размера. По крайней мере, он был уверен, что это так, но Джиллсон даже не мог понять, насколько высоким объект был изначально.

— Значит, вы видите иллюзии размера? — Фишер заметил недоумение гостя. — Это только из-за трёхмерного расширения исходного существа. Конечно, в его собственном измерении оно выглядит совсем не так.

— Но что это? — нетерпеливо спросил Джиллсон.

— Это изображение Даолота — Разрывающего Завесы, — объяснил Фишер.

Он подошёл к столу, на который ранее поставил поднос. Налив кофе, он передал чашку Джиллсону, который затем отметил:

— Вы должны будете объяснить это через минуту, но пока вы были на кухне, я тут подумал кое о чём. Я бы упомянул об этом раньше, только мне не хотелось спорить, находясь в разных комнатах. Легко говорить о том, что всё, что мы видим, искажено. Скажем, этот стол в действительности совсем не прямоугольный и не плоский. Но когда я касаюсь его, то чувствую плоскую прямоугольную поверхность. Как вы это объясните?

— Простая тактильная галлюцинация, — объяснил Фишер. — Вот почему я говорю, что это может быть опасно. Поймите, вы на самом деле не ощущаете здесь плоской прямоугольной поверхности, но только потому, что ваши глаза видят такую форму, ваш ум вводит вас в заблуждение. И вы думаете, что чувствуете то, что соответствует вашему видению. Только иногда я задаюсь вопросом — почему разум создал такую систему заблуждения? Может быть, из-за того, что, если бы мы видели себя такими, какими мы являемся на самом деле, это могло бы стать для нас тяжёлым бременем?

— Послушайте, если вы хотите увидеть неискажённое существо, — сказал Джиллсон, — то я тоже хочу. Ради бога, не пытайтесь отговорить меня сейчас, на самом интересном месте. Вы назвали это Даолотом. Что это значит?

— Ну, мне придётся начать свои объяснения издалека, — извинился Фишер. — С того момента, как вы вошли в комнату, вы время от времени всё смотрели на эту конструкцию яйцеподобной формы; вы, должно быть, читали о ней в "Некрономиконе". Помните те ссылки на кристаллизаторы Сновидения? Это одно из них — устройство, которое проецирует вас во сне в другие измерения. К этому нужно немного привыкнуть, но за несколько лет я научился входить почти в каждое измерение вплоть до двадцать пятого. Если бы я только мог передать вам ощущения той последней плоскости, где есть пространство, а материя не может существовать! Кстати, не спрашивайте меня, где я взял кристаллизатор, — до тех пор, пока я не буду уверен, что его хранитель не явится за ним. Я никогда не должен говорить об этом. Но неважно.

После того, как я прочитал в "Откровениях Глааки" о том, что моя идея о реальности имеет под собой основание, я решил провести некоторые опыты. Это были, в основном, пробы и ошибки; но, наконец, однажды ночью, я обнаружил себя материализовавшимся в месте, где я никогда раньше не был. Там имелись такие высокие стены и колонны, что я даже не мог увидеть, где они заканчивались, а посреди пола находилась огромная трещина, бегущая от стены к стене, неровная, как от землетрясения. Пока я смотрел на трещину, её очертания казались тусклыми и размытыми, и из неё что-то вылезло. Я говорил вам, что существо выглядит совсем по-другому в своём измерении… Ну, я видел живой аналог. Думаю, вы поймёте, что я даже не буду пытаться его описывать. Оно несколько мгновений стояло, покачиваясь, а затем начало расширяться. Через несколько минут оно поглотило бы меня, но я не стал этого ждать и побежал между колоннами.

Прежде чем я смог отбежать достаточно далеко, передо мной появилась группа людей. Они были одеты в металлические одежды и капюшоны, и несли маленькие изображения того, что я только что видел, так что я понял, что это жрецы того существа. Идущий впереди остальных жрец спросил меня, зачем я пришел в их мир, и я объяснил, что надеялся призвать Даолота, чтобы он помог мне увидеть то, что находится за завесами. Жрецы обменялись взглядами, и один из них передал мне изображение, которое он нёс.

— Тебе это понадобится, — объяснил он мне. Это служит каналом связи, в своём мире ты нигде не встретишь такого.

Затем вся сцена исчезла, и я оказался в своей постели, но в моих руках было изображение, которое вы видите там.

— Но вы мне так и не сказали… — начал Джиллсон.

— Я уже подхожу к этому. Теперь вы знаете, где я получил этот образ. Тем не менее, вам интересно, как это связано с сегодняшним экспериментом, и кто такой вообще этот Даолот?

Даолот — это бог, чуждый бог. Ему поклонялись в Атлантиде, где он считался богом астрологов. Предполагаю, что именно там был установлен способ поклонения ему на Земле: его никогда нельзя увидеть, ибо глаз пытается следовать за извилинами его формы, и это вызывает безумие. Вот почему не должно быть света, когда его призывают — когда мы сегодня чуть позже станем вызывать Даолота, нам придётся выключить все лампы. Нам непременно понадобится копия образа бога, пусть и неточная.

Что касается того, зачем нам призывать Даолота — на Югготе и Тонде он известен как Разрывающий Завесы, и этот титул имеет большое значение. Там его жрецы видят не только прошлое и будущее — они могут видеть, как объекты простираются в последнее измерение. Поэтому, если мы призовем Даолота и удержим его с помощью Пентакля Плоскостей, мы сможем получить от него помощь в устранении искажений восприятия. Пока это всё, что я могу вам объяснить. Уже почти 2:30 ночи, и мы должны быть готовы к 2:45; вот когда отверстия выровняются… Конечно, если вы не хотите знать, что будет дальше, пожалуйста, скажите мне об этом сейчас. Но я не хочу, чтобы всё встало на свои места просто так.

— Я останусь, — ответил Джиллсон, бросив беспокойный взгляд на образ Даолота.

— Хорошо. Помогите мне здесь, пожалуйста.

Фишер открыл дверцу шкафа, стоящего рядом с книжным. Джиллсон увидел несколько больших, аккуратно сложенных ящиков, помеченных цветными символами. Он поднял один ящик, и Фишер вытащил другой, находящийся под ним. Закрывая дверцу шкафа, Джиллсон услышал, как хозяин поднимает крышку ящика; а когда он повернулся, Фишер уже раскладывал содержимое на полу. На свет явилось множество пластиковых пластин, которые собирались в искажённую хрупкую пентаграмму; за ней последовали две чёрные свечи, изогнутые в непристойные фигуры, металлический стержень с идолом на одном конце и череп. Этот череп вызвал беспокойство у Джиллсона: в нём имелись отверстия, в которые можно было установить свечи, но даже по форме и отсутствию рта Джиллсон мог предположить, что череп не принадлежал человеку.

Теперь Фишер начал расставлять эти предметы. Сначала он сдвинул стулья и столы к стенам, а затем собрал пентаграмму на полу в центре комнаты. Когда он вставил свечи в череп и зажёг их, а затем разместил всё это внутри пентаграммы, Джиллсон, стоя за спиной Фишера, спросил:

— Вы, кажется, говорили, что у нас не должно быть света, а как насчёт этого?

— Не волнуйтесь, они ничего не будут освещать, — объяснил Фишер. — Когда придёт Даолот, он вытянет из них свет — это облегчит выравнивание отверстий.

Когда Фишер повернулся, чтобы выключить освещение, он заметил через плечо:

— Он появится в пентакле, и его твёрдая трехмерная материализация будет оставаться там всё время. Тем не менее, он выдвинет двумерные конечности в комнату, и вы можете почувствовать их, так что не бойтесь. Видите ли, он возьмёт немного крови у нас обоих.

Рука Фишера приблизилась к выключателю.

— Что?! — воскликнул Джиллсон. — Вы ничего не говорили…

— Всё в порядке, — заверил его Фишер. — Он берёт кровь у любого, кто его призывает; кажется, Даолот таким способом проверяет их намерения. Но он берёт немного. У меня он возьмёт больше крови, потому что я жрец, вы здесь только для того, чтобы я мог использовать вашу жизненную силу, чтобы открыть ему путь. Конечно, будет не больно.

И, не дожидаясь дальнейших протестов, Фишер выключил свет.

За окном находился гараж с неоновой рекламой, но шторы почти не пропускали её свет в комнату. Чёрные свечи тоже очень слабо освещали пространство, и Джиллсон ничего не мог разглядеть за пределами пентаграммы, находясь возле книжного шкафа. Он вздрогнул, когда хозяин ударил стержнем с идолом по полу и начал истерично кричать.

— Утгос плам'ф Даолот асгу'и — приди, о Ты, кто сметает завесы в сторону и показывает реальности за их пределами.

Фишер говорил многое, но Джиллсон особо не вникал в его слова. Он наблюдал за светящимся туманом, который, казалось, исходил как от него, так и от Фишера, и перетекал в деформированный череп в центре пентакля. К концу чтения заклинания вокруг обоих мужчин и черепа появилась определённая аура. Джиллсон зачарованно смотрел на неё, а затем Фишер умолк.

В течение минуты ничего не происходило. Затем извивающийся туман исчез, остался только огонь свечей; но теперь они горели ярче, и неясное свечение окружало их. Пока Джиллсон смотрел на свечи, двойное пламя начало гаснуть и вдруг пропало. На мгновение ему показалось, что пламя каждой свечи заменяет чёрное пламя — своего рода негативный огонь, но и он так же быстро исчез. В тот же миг Джиллсон понял, что они с Фишером уже не одни в комнате.

Он услышал сухой шелест из пентакля и почувствовал, что какая-то фигура движется там. Его сразу же окружили невидимые создания. Сухие, невероятно лёгкие существа коснулись лица Джиллсона, и что-то скользнуло между его губами. Ни одной точки на его теле не трогали достаточно долго, чтобы он мог понять, что это такое; так быстры были их движения, что Джиллсон ощутил не прикосновения, а скорее воспоминания о них. Но когда шорох вернулся в центр комнаты, во рту Джиллсона появился привкус соли, и он понял, что щупальце, входившее в его рот, укусило его за язык, чтобы взять каплю крови.

Фишер воззвал на фоне шороха:

— Теперь Ты вкусил нашей крови, Ты знаешь наши намерения. Пентаграмма Плоскостей будет удерживать Тебя до тех пор, пока Ты не сделаешь того, что мы желаем — раздвинешь завесу веры и покажешь нам реальности настоящего существования. Покажешь ли Ты это, чтобы освободиться?

Шуршание усилилось. Джиллсону захотелось, чтобы ритуал поскорее закончился; его глаза привыкли к свету от рекламы гаража, и сейчас он мог почти видеть в темноте тусклую извивающуюся фигуру.

Внезапно раздался дисгармоничный металлический скрежет, и весь дом затрясло. Звуки растаяли в темноте, и Джиллсон понял, что обитатель пентакля исчез. В комнате всё ещё было темно; пламя свечей не возвращалось, и зрение Джиллсона ещё не могло проникнуть в черноту.

Фишер, находящийся возле двери, сказал:

— Что ж, он ушёл, а эта фигура построена так, чтобы Даолот не мог вернуться, не сделав того, что я попросил. Так что, когда я включу свет, вы увидите всё таким, каково оно есть на самом деле. Теперь, если вы можете нащупать шкаф, вы найдёте повязку на глаза, она лежит наверху. Наденьте её, и вы ничего не сможете увидеть, — если не хотите пройти через это испытание. Затем я смогу включить свет и увидеть всё, что я хочу увидеть, а затем использовать идола, чтобы свести весь эффект к нулю. Вы хотите так поступить?

— Я проделал весь этот путь с вами, — напомнил ему Джиллсон, — не для того, чтобы испугаться в последний момент.

— Хотите увидеть всё прямо сейчас? Вы понимаете, что как только вы увидите реальность, тактильные заблуждения никогда больше не смогут обманывать вас. Вы уверены, что сможете жить с этим?

— Ради всего святого, конечно! — ответ Джиллсона был едва слышен.

— Хорошо. Я включаю свет… сейчас!

Когда полицейские прибыли в квартиры на Тюдор-Стрит, куда их вызвал истеричный жилец, они увидели сцену, которая ужаснула даже наименее брезгливых из них. Один квартиросъёмщик, возвращаясь с поздней вечеринки, увидел труп Кевина Джиллсона, лежащего на ковре — он был заколот до смерти. Однако полицейских тошнило не от этой картины, а от того, что они нашли на лужайке под разбитым окном; там лежал мёртвый Генри Фишер, его горло было разорвано осколками стекла.

Всё это казалось очень необычным, и не помог раскрытию дела даже магнитофон, найденный в комнате. Полицейские поняли, что тут определённо проводился какой-то ритуал чёрной магии, и догадались, что Джиллсон был убит острым концом стержня с закреплённым на нём идолом. Оставшаяся часть магнитофонной ленты была заполнена эзотерическими разговорами, которые к концу записи стали совсем бессвязными. Часть ленты, записавшей события после щелчка, включившего свет, больше всего озадачивает слушателей; пока никто не нашёл разумной причины, по которой Фишер убил своего гостя.

Когда любопытные детективы включают запись, они слышат голос Фишера:

— Там… чёрт, я не могу видеть после этой темноты. Теперь, что…

Боже мой, где я? И где вы? Джиллсон, где вы? Где вы? Нет, держитесь подальше, Джиллсон, ради Бога, уберите свою руку. Я вижу, как что-то движется во всём этом… но Боже, это не должны быть вы… Почему я не слышу вас?… но этого достаточно, чтобы поразить любого до потери речи… Теперь подойдите ко мне… Боже, эта тварь — вы… расширяется… сжимается… первичное желе, формируется и изменяется… и цвет… Убирайтесь! Не подходите ближе… вы с ума сошли? Если вы осмелитесь прикоснуться ко мне, вы наткнётесь на этого идола… он может ощущаться мокрым и губчатым, и выглядеть ужасно… но он одолеет вас! Нет, не прикасайтесь ко мне, я не могу этого вынести…

Потом раздаётся крик и глухой стук. Взрыв безумного вопля прерывается разбивающимся стеклом, и ужасный захлёбывающийся звук вскоре затихает.

Удивительно, что двое мужчин, казалось, обманули сами себя, думая, что они изменились физически; но дело было именно так, ибо два трупа выглядели совершенно обычно, за исключением их увечий. Ничто в этом деле не может быть объяснено безумием двух мужчин. По крайней мере, есть одна аномалия; но начальник полиции Камсайда уверен, что это только брак на плёнке — в некоторых местах записи слышен громкий сухой шелест.

После того как мой друг Томас Картрайт в поисках подходящей обстановки перебрался в долину Северн, чтобы работать там над своими мрачными картинами, нашим единственным способом общения осталась переписка по почте. Обычно он писал только для того, чтобы сообщить мне о банальных событиях, происходящих в сельской местности в десяти милях от ближайшего жилого дома, или для того, чтобы рассказать мне, как продвигается его последняя картина. Затем произошло что-то вроде отступления от привычного хода вещей, когда он написал мне о некоторых событиях, которые по его признанию казались хоть и обыкновенными, но всё же загадочными, что привело к серии неожиданных откровений.

Картрайт ещё с юности интересовался внушающими страх преданиями, и когда он начал изучать живопись, его работы сразу же показали чрезвычайно поразительную, болезненную технику. Вскоре образцы были показаны перекупщикам, которые высоко оценили его картины, но сомневались, что такое нездоровое художество понравится обычному коллекционеру. И всё же с тех пор картины Картрайта получили признание, и многие поклонники теперь ищут оригиналы его ярких этюдов с чуждыми пейзажами, на фоне которых искривлённые гиганты шагают по затянутым туманом джунглям или выглядывают из-за влажных камней какого-то друидического круга. Достигнув некоторой известности, Картрайт решил поселиться в каком-нибудь месте с более подходящей атмосферой, нежели на гудящих улицах Лондона, и, соответственно, отправился на поиски жилья в район Северн. Иногда я сопровождал его, если имел такую возможность, и в одну из наших совместных поездок случилось так, что агент по недвижимости в Брайчестере рассказал Картрайту о шести пустующих домах возле озера в нескольких милях к северу от города, эти дома могут быть интересны тем, что там, по слухам, обитают привидения.

Следуя указаниям агента мы достаточно легко нашли это озеро, и в течение нескольких минут стояли, глядя на окружающую сцену. Чёрные глубины неподвижной воды были окружены лесом, который тянулся вдоль нескольких холмов и стоял у края озера, как дожившая до наших дней доисторическая армия. На южной стороне озера располагался ряд трёхэтажных домов с серыми стенами. Они стояли на серой мощёной улице, начинавшейся возле первого из домов, а другой её конец уходил в кромешные глубины. Некое подобие дороги окружало озеро, она ответвлялась от этого участка улицы и на дальней стороне присоединялась к дороге на Брайчестер. Большие папоротники выступали из воды, пышная трава росла среди деревьев и на краю озера. Несмотря на полуденный час, мало света доходило до поверхности воды или касалось фасадов домов, и всё это место пребывало в сумерках, более удручающих, если вспомнить о солнечном свете за его пределами.

— Похоже, это место поразила чума, — заметил Картрайт, пока мы шли по дороге, усыпанной галькой. Мне тоже пришла в голову мысль о чуме, и я подумал, не повлияла ли на меня болезненная черта характера моего друга. Конечно, запустение этого района, охраняемого деревьями, не вызывало в моём воображении миролюбивой картины, и я почти представлял себе близлежащие леса как первозданные джунгли, где великие ужасы преследовали и убивали своих жертв. Но хотя я испытывал те же чувства, что и Картрайт, мне не нравилась мысль о том, чтобы заниматься здесь рисованием, что, вероятно, он и собирался делать. И меня по большей части пугала идея жить в таком необитаемом районе, хотя я не мог сказать, почему я испытывал тревогу, глядя на эти пустующие дома.

— Можно начать с этого конца улицы, — предложил я, указывая налево. — В любом случае, насколько я вижу, всё равно, откуда начинать. Как ты решишь, какой из домов выбрать? Удачливые цифры или что? Если ты найдёшь, что выбрать, конечно.

Мы достигли первого здания слева, и, пока мы стояли возле окна, я мог только смотреть и повторять "если найдёшь". Сквозь окно мы увидели зияющие дыры в дощатом полу и потрескавшийся камин, покрытый паутиной. Только противоположная стена, казалось, была оклеена обоями, но пожелтевшая бумага отслаивалась большими полосками. Две деревянных ступеньки, ведущие к входной двери с висящим на ней косым молотком, тревожно прогнулись, когда я поставил ногу на лестницу, и я недовольно отступил.

Картрайт пытался протереть стекло, но теперь он отошёл от окна и приблизился ко мне, поморщившись.

— Я говорил ему, что я художник, — проворчал он, — но агент, должно быть, подумал, что я хочу жить в лесу или что-то в этом роде! Боже мой, сколько лет прошло с тех пор, как кто-то проживал хоть в одном из этих домов?

— Может другие получше? — высказал я надежду.

— Послушай, ты же видишь как здесь всё плохо, — пожаловался Картрайт.

Его жалоба была совершенно справедливой. Дома выглядели на удивление очень похожими, хотя казалось, что их строили в разные годы, но при этом по одному образцу; у всех имелись неприглядные каменные крыши и признаки того, что они когда-то были покрыты деревом. Каждый дом имел какое-то эркерное окно, выходящее на улицу, и к двери каждого вели скрипящие, деревянные ступени. Хотя когда я отступил назад и окинул взглядом весь ряд домов, третий слева показался мне не таким уж недружелюбным, как остальные. Деревянные ступени кто-то заменил бетонными, и вместо испорченного молоточка я увидел дверной звонок. Окна этого дома выглядели не такими мрачными, хотя стены были такими же посеревшими и влажными, как у всех других. С того места, где я стоял, тусклое отражение озера на стекле мешало мне рассмотреть, что находится внутри дома.

Я указал на него Картрайту.

— Этот выглядит не так уж плохо.

— Я не вижу большой разницы, — проворчал он, но со скучающим видом пошёл к дому.

— Ну, агент дал тебе ключ, и по его словам только один дом здесь заперт. Наверное, это он и есть.

Дом действительно был закрыт на замок, и ключ оказался именно от него. Дверь легко открылась, что удивило нас, поскольку на других домах замки выглядели ржавыми. С другой стороны, дверь не была неокрашенной или грязной; просто искусственные сумерки делали всё серым. Тем не менее, мы не ожидали увидеть чистые обои в коридоре, а тем более — абажуры и ковёр на лестнице. Картрайт коснулся выключателя за дверью, в прихожей загорелся свет, разогнавший сумерки, и, когда я посмотрел на лестницу, мне показалось, что я вижу что-то необычное через дверь открытой спальни наверху.

— Смотри, как тут много всего! — воскликнул он, заглянув в первую комнату от прихожей. — Ковёр, стол, стулья… что, чёрт возьми, случилось? Что могло заставить кого-то оставить всё это здесь — или оно включено в цену?

— Агенту следовало бы сказать "меблированный дом", — прокомментировал я.

— Даже так…

Теперь мы стояли уже на кухне, где рядом с кухонным шкафом обнаружилась печь. Оттуда мы поднялись наверх, и нашли, как я и думал, кровать, которая всё ещё стояла на месте, хотя и без одеял. Весь дом, несмотря на его вид, был почти таким же, что и любой дом в Брайчестере, словно его жильцы только что ушли.

— Конечно, я арендую его, — сказал Картрайт, когда мы спускались по лестнице. — Интерьер очень приятный, а окружающая среда именно та, что мне нужна для вдохновения. Но сперва я намерен разобраться, почему здесь осталась вся эта мебель.

Картрайт не рискнул ехать по скользкому булыжнику, где существовала вероятность соскользнуть в озеро; его автомобиль был припаркован в начале дороги, ведущей в Брайчестер. Он завёл двигатель, и мы неспешно поехали обратно в город. Хотя обычно мне нравится бывать за городом вдали от цивилизации, я был очень рад, когда мы добрались до телеграфных столбов, и дороги между отвесными скалами и лесистыми склонами холмов остались позади. Каким-то образом вся эта местность имела ауру запустения, которая преследовала нас до тех пор, пока мы не начали спускаться с холма над Брайчестером, и я обрадовался виду краснокирпичных домов и шпилей, которые окружают центральное, белое здание университета.

Агентство недвижимости располагалось среди множества подобных зданий в западном конце Болд-стрит. Когда мы входили в офис, я заметил, что открытка с рекламой домов у озера была практически спрятана в верхнем углу окна. Я хотел сказать об этом Картрайту, но решил подождать.

— О, да, — сказал мужчина, оторвавшись от брошюр на столе. — Вы, двое джентльменов, ездили смотреть на озерную недвижимость… Ну… заинтересовало?

По глазам агента было понятно, какого ответа он ожидает, и вопрос Картрайта "Да, где нужно расписаться?" явно поразил его. На самом деле он, наверное, подозревал, что его разыгрывают.

— Я полагаю, что 500 фунтов — это цена за отремонтированный дом, — продолжал Картрайт. — Если нужно что-то ещё согласовать, я поселюсь в нём, как только вы скажете. Не могу подтвердить, что в этом доме есть привидения, даже если цена зависит от них, тем не менее, если это так, я получу больше вдохновения, да, Алан?

Картрайт повернулся ко мне, а мужчина за стойкой сказал:

— Я оформлю все бумаги, и позвоню вам, когда они будут готовы.

— Спасибо. О, только один вопрос: кто оставил всю мебель?

(По лицу агента пробежала тревога, словно клиент передумал).

— Другие жильцы. Они выехали около трёх недель назад и оставили всё.

— Ну, три недели — это немного, — признал Картрайт, — но разве они не могут вернуться?

— Я получил от них письмо примерно через неделю после того, как они съехали, — объяснил агент, — знаете ли, они покинули дом ночью и сказали, что не вернутся туда за своими вещами даже при дневном свете! Во всяком случае, они были очень богаты; не знаю, почему они хотели взять дом в таком месте…

— Они объяснили, почему так спешили? — перебил я агента.

— О, какой-то бессмысленный вздор, — сказал мужчина, помявшись. — У них был ребёнок, знаете ли, и они говорили много о том, что он будил их ночами, крича о чём-то "выходящем из озера" и "заглядывающем в его окно". Ну, я полагаю, что всё это было немного неприятно, даже если ребёнку просто снились кошмары, но это не то, что отпугнуло тех жильцов. Через две недели после того, как они поселились в том доме (их хватило только на такой срок), жена человека, написавшего письмо, заметила, как тот вышел из дома около одиннадцати часов вечера, и обнаружила мужа возле озера. Он смотрел на воду. Он не видел её и почти упал в обморок, когда жена коснулась его руки. Затем он просто загрузил всё, что было в комнате, и они уехали. Муж так и не объяснил жене, почему они уезжают.

На самом деле он и мне тоже ничего не сказал. Всё, что он разъяснил мне в письме, состояло в утверждении, что он увидел нечто на дне озера — оно смотрело на него и пыталось всплыть… Посоветовал мне как-нибудь засыпать озеро, и снести дома, но, конечно, моя работа — продать место, а не уничтожить его.

— Значит то, что вы делаете, не очень хорошо, — заметил я.

— Но вы сказали, что предпочли бы иметь дом с привидениями, — запротестовал агент. Он выглядел теперь так, словно кто-то обманул его.

— Конечно, да, — успокоил его Картрайт. — Керни просто немного обидчивый, вот и всё. Если вы сообщите мне, когда всё будет готово, я с удовольствием перееду.

Картрайт не планировал возвращаться в Лондон, и поскольку я хотел вернуться домой в тот же день, он предложил подвезти меня через город на станцию Нижнего Брайчестера. Когда мы проезжали между магазинами и приближались к железной дороге, я глубоко задумался о том, как мой друг будет жить один там, в сумерках, в безлюдном месте в десяти милях от Брайчестера. Когда мы подъехали к стоянке такси, я не мог не воскликнуть так громко, что эхо моего голоса донеслось до станции:

— Конечно, ты не хочешь ещё поискать другие места для жительства, прежде чем поселиться в том доме? Мне не очень нравится, что это место так далеко от всего — оно может начать охотиться на твой разум через несколько недель.

— Господи, Алан, — возразил Картрайт, — это ты настаивал на том, чтобы осмотреть все дома, тогда как я хотел уйти. Что ж, теперь у меня есть этот дом, а что касается охоты на мой разум, думаю, это именно то, что мне нужно для вдохновения.

Казалось, мой друг обиделся, потому что он хлопнул дверью машины и уехал, не попрощавшись. Мне оставалось только зайти на железнодорожную станцию и попытаться забыть эту святыню запустения, слушая бессмысленные голоса пассажиров.

В течение нескольких недель после этого я вообще не видел Картрайта, а моя работа в налоговой службе была настолько суровой, что я не мог выделить время, чтобы позвонить ему домой. Однако в конце третьей недели дела в моём офисе замедлились, и я выехал из Ходдесдона, где живу, чтобы посмотреть, не переехал ли уже Картрайт на новое место. Я успел вовремя, потому что две машины были припаркованы возле его дома на Элизабет-стрит; в одной находились Картрайт и несколько его картин, а в другую его приятель Джозеф Балджер загружал мольберты, краски и некоторую мебель. Они были готовы тронуться в путь, когда я приехал, и Картрайт остановился, чтобы поговорить со мной несколько минут.

— Я избавился от большей части мебели в том доме, — сказал он мне. — С тем же успехом я мог бы использовать то, что осталось от семьи, но пару их вещей я решил сохранить. Что ж, жаль, что ты больше не сможешь звонить по выходным, в любом случае, ты можешь как-нибудь приехать на Рождество или в другой праздничный день. Я напишу тебе, как устроюсь.

И снова прошло несколько недель, в течение которых я не получал от своего друга никаких вестей. Когда я встретил Балджера на улице, он сказал мне, что Картрайт проявил все признаки удовлетворения, когда остался в доме на берегу озера. Он объявил о своём намерении начать рисовать в ту же ночь, если получится. Балджер в ближайшее время не ждал от Картрайта сообщений; как только художник начинал работать над картиной, ничто не могло отвлечь его от работы.

Примерно через месяц Картрайт впервые написал мне. В его письме не содержалось ничего удивительного, но, оглядываясь назад, я вижу намёки на грядущие события почти во всём.

Томас Картрайт,

Лейксайд Террэйс,

через Почтовое отделение на Болд-стрит,

Брайчестер, Глостершир.

3 Октября, 1960

Дорогой Алан,

(Обрати внимание на адрес — почтальон даже близко не посещает мой район, и я должен каждый раз идти до Болд-стрит и забирать письма, после того, как их отсортируют).

Итак, я обустроился здесь. Место очень уютное, за исключением того, что немного неудобно иметь туалет на третьем этаже; кто-то так сильно перестроил дом, что если я когда-нибудь внесу свои изменения, никто не заметит. Моя студия тоже наверху, но я сплю на первом этаже, как обычно. Я решил убрать стол в подсобку, и нам вдвоём с Балджером удалось перетащить кровать в переднюю комнату, из которой открывается вид на озеро.

После того, как Джо уехал, я отправился на прогулку. Заглянул в другие дома… ты не представляешь, как привлекательно выглядит моё жилище, когда свет горит посреди этих заброшенных лачуг! Я не могу представить, чтобы кто-то снова поселился в них. В один прекрасный день я действительно должен пойти и посмотреть, что я смогу тут найти — возможно, крыс, которых все принимали за "привидения".

Но в этом деле есть нечто, что меня поразило. Та семья сказала, что они увидели здесь первый намёк на сверхъестественное в том, что другие дома очень ветхие. Хорошо, что это место так далеко от всего, но как ты сам видел, изменились дома справа и слева от моего. Конечно, в своё время их часто арендовали, так почему же люди перестали приезжать? Надо выяснить у агента по недвижимости.

Когда я закончил осматривать дома, я почувствовал себя как на прогулке. Я нашел нечто похожее на тропинку позади дома, ведущую в лес, поэтому я пошёл по ней. Я не буду повторять это снова в спешке! Там практически отсутствовал свет, деревья просто уходили вдаль, насколько я мог видеть, и если бы я пошёл гораздо дальше, я бы, конечно, заблудился. Ты можешь представить себе это — спотыкаясь в темноте, ничего не видя, кроме деревьев, окружающих меня со всех сторон… Подумать только, те люди привезли сюда ребёнка!

Только что закончил свою новую картину. На ней изображены эти дома, озеро на переднем плане и раздутое тело утопленника возле самого берега. Думаю назвать картину "Безжалостная Чума". Надеюсь, им она понравится.

Твой Томас

P.S. В последнее время мне снятся кошмары. Никогда не могу вспомнить, о чём они, но я всегда просыпаюсь в поту.

Я ответил Картрайту несущественным письмом. Написал, что сожалею о мрачном характере его последней работы, как я делал всегда, хотя, как обычно добавил: "Несомненно, она будет оценена за свою технику". Я предложил купить всё, что он, возможно, не сможет достать в Брайчестере, и добавил несколько скучных наблюдений о жизни в Ходдесдоне. Кроме того я, кажется, заметил: "Значит, тебе снятся кошмары? Помни, что история с последними владельцами дома началась со снов их ребёнка".

Картрайт ответил:

10 Октября, 1960

Ты не представляешь, как тебе повезло иметь почтовый ящик почти на пороге дома! Ближайший ко мне ящик находится почти в четырёх милях, и я добираюсь до него только по дороге в Брайчестер по понедельникам и субботам; это означает, что я должен писать письма в понедельник утром (как я делаю сейчас) или в воскресенье, и забирать ответные в субботу на Болд-стрит.

В любом случае, это не то, о чём я хотел тебе написать. Когда я переезжал, я оставил несколько эскизов в шкафу, в моей студии на Элизабет-стрит, и хочу спросить: не мог бы ты съездить туда и как-нибудь приехать ко мне с ними? Если у тебя нет возможности привезти эскизы, ты можешь обратиться к Джо Балджеру и попросить его привезти их сюда. Прости, что доставляю столько хлопот, но без них я не могу сделать ни одной картины.

Твой Томас

Моя работа снова потребовала всех моих сил, и я ответил, что в ближайшие несколько недель не смогу уехать из города. Я не мог отказаться от обращения за помощью к Балджеру, и в среду вечером по дороге домой с работы я повернул к его дому. К счастью, он не ушёл на свою еженедельную прогулку в кино и пригласил меня войти, предложив выпить. Я бы остался подольше, но моя работа отнимала даже свободное время, так что я сказал:

— На самом деле это не светский визит. Боюсь, я передаю тебе работу, которая была поручена мне. Видишь ли, Картрайт хочет, чтобы я забрал несколько рисунков из шкафа в его лондонской студии, но мне не позволяет работа… Ты знаешь, как это бывает. Так что, если бы ты мог сделать это для меня, привезти их поездом…

По лицу Балджера было видно, что он не особо хочет этим заниматься, но он только сказал: — Хорошо, я постараюсь сохранить твою репутацию. Я надеюсь, что Картрайту эти эскизы не так уж срочно нужны. Я смогу доставить их в течение недели.

Я встал, чтобы уйти. У двери я заметил:

— Лучше уж ты, чем я. У тебя могут возникнуть небольшие проблемы на Элизабет-стрит, потому что какой-то новый жилец уже переехал туда.

— Ты не говорил мне этого раньше, — запротестовал Балджер. — Нет, всё в порядке, я всё равно съезжу, хотя мне не очень нравится идея ехать к тому озеру.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Тебе там что-то не нравится?

Балджер пожал плечами.

— Ничего такого, на что я мог бы указать пальцем, но я, конечно, не хотел бы жить там в одиночестве. Есть что-то в тех деревьях, растущих так тесно, и в этой чёрной воде — как будто там какие-то существа наблюдают и ждут… но ты, должно быть, думаешь, что я сумасшедший. Однако есть один момент — почему эти дома были построены так далеко от всех населённых пунктов? И возле этого озера тоже; я имею в виду, что если кто-то решил построить несколько домов, то это место было бы последним, которое он бы выбрал. Кто захочет жить там?

Пока я ехал обратно в Ходдесдон, я думал об этом. Никто, кроме тех, кто ищет нездорового вдохновения, как, например, Картрайт, не захочет жить в таком месте. И, конечно, таких людей очень мало. Я планировал упомянуть об этом в своём следующем письме; возможно, он узнает что-то о том, почему дома стали непригодными для жилья. Но так получилось, что меня опередили, как я узнал из его письма в следующее воскресенье.

16 Октября, 1960

Что ж, Джо приехал и уехал. Сначала он не мог попасть в мою студию — новые жильцы подумали, что он сочинил историю про рисунки, чтобы проникнуть в дом и украсть серебро! Впрочем, Уолкеры из соседней квартиры знали Балджера, поэтому он, наконец, получил мои эскизы.

Он задавался вопросом: прежде всего, зачем эти дома были построены? Я тоже не знаю — раньше я не удивлялся этому, но теперь задумался. Нужно когда-нибудь выяснить это. Может быть, я спрошу об этом у агента, когда ещё раз окажусь на Болд-стрит. Возможно, удастся понять, почему эти дома такие обветшалые. Есть идея, что группа убийц (или каких-нибудь разбойников) могла обосноваться здесь, чтобы грабить постояльцев, как в "Красном Отеле"[9].

Джо ушёл сегодня днём… Извини за перерыв, но на самом деле я просто отвлёкся от письма, мне показалось, что снаружи доносится какой-то шум. Конечно, я ошибся. Никого не могло быть там в это время (11 часов вечера) — прошло почти 7 часов, как Джо ушёл, но я мог бы поклясться, что несколько минут назад кто-то кричал вдали; я ощутил какую-то высокочастотную пульсацию, словно включили некий двигатель. Мне даже померещилось, как что-то белое… ну, несколько белых объектов движется на другой стороне озера; но, разумеется, на улице было слишком темно, чтобы видеть кого-то на таком расстоянии. Примерно в это же время в озере начались множественные всплески воды. Они стали утихать только сейчас, когда я вернулся к письму.

Я всё еще хочу, чтобы ты приехал ко мне на несколько дней. Рождество приближается… может быть…?

Твой Томас

Я был обеспокоен тем, что Картрайт должен воображать звуки в такой безлюдной местности, о чём и написал ему. Хотя мне, как и Балджеру, не нравилась идея ехать к этому лесному озеру, которое находится в полутени, я подумал, что мне лучше посетить Картрайта, когда смогу, чтобы он мог поговорить со мной и забыть о своей зоне отчуждения. Теперь у меня стало меньше работы в налоговой службе, но я смогу навестить его только через несколько недель. Возможно, приезд Балджера может немного избавить Картрайта от самоанализа, хотя судя по его последним фантазиям, это вряд ли поможет. В своём письме в тот четверг я рассказал Томасу о своём предложении остаться с ним.

Его ответ, который я получил 25-го числа, я считаю первым реальным намёком на несчастья, которые Картрайт невольно навлёк на себя.

24 Октября, 1960

У меня ещё не было времени добраться до Болд-стрит, но я всё сильнее хочу узнать историю этих домов.

Тем не менее, это не совсем то, о чём я хотел написать тебе. Помнишь, я говорил о кошмарах, которые никогда не мог вспомнить? Прошлой ночью я видел серию длинных снов, которые я вспомнил, когда проснулся. Они, конечно, были ужасающими, неудивительно, что я продолжал просыпаться в поту, и немудрено, что ребёнок прежних жильцов кричал ночами, если он видел такие же сны! Но то, о чём я говорю, вряд ли возможно, да?

Прошлой ночью я лёг спать около полуночи. Я оставил окно открытым, и заметил множество брызг воды на поверхности озера. Оно выглядело неспокойным. Забавно, что после 6 часов ветер почти отсутствовал. Тем не менее, я думаю, что мои сны были вызваны этим шумом.

В своём сне я очутился в прихожей. Я выходил через парадную дверь — кажется, помню, как прощался с кем-то, кого я не знаю, и видел, как дверь за мной закрылась. Я спустился по ступенькам и пересёк тротуар вокруг озера. Не могу себе представить, почему я прошёл мимо своей машины и начал подниматься по Брайчестерской дороге. Я хотел попасть в Брайчестер, но не торопился. У меня было странное чувство, что кто-то собирался отвезти меня туда… Если подумать, это — то же самое, что Джо чувствовал на прошлой неделе! Ему пришлось идти пешком до Брайчестера, потому что у меня закончился бензин, а ближайший гараж находится в нескольких милях вниз по дороге.

В нескольких метрах от просеки я заметил тропинку, ведущую в лес слева от дороги. Это прямой путь в Брайчестер — по крайней мере, мог бы им быть, если бы тропа продолжалась в своём первоначальном направлении, тогда как автодорога имела много поворотов. Вначале я не спешил, не понимая, зачем мне идти дальше, чем нужно, поэтому я свернул с дороги на тропинку. Я чувствовал себя немного неловко, бог знает, почему — как-то необычно. Деревья стояли очень близко друг к другу, и мало света пробивалось через них, так что, возможно, это также повлияло на мои ощущения. Было очень тихо, и когда я задел ногой камешки на земле, их стук поразил меня.

Полагаю, что я прошёл уже около пятидесяти метров, когда понял, что эта тропа не приведёт меня обратно в Брайчестер, если я продолжу идти по ней дальше. Фактически, тропа изгибалась обратно к озеру или, по крайней мере, шла вдоль берега. Я предположил, что между тропой и озером находится полоса деревьев шириной около двадцати метров. Я сделал ещё несколько шагов и убедился, что тропа определённо изгибалась вокруг озера. Я развернулся, чтобы пойти обратно, и увидел голубое свечение немного впереди себя. Я не знал, что с этим делать, и мне не особенно нравилась идея приближаться к свечению; но я мог сэкономить время, так что я подавил свой иррациональный страх (которого я обычно никогда не чувствовал) и пошёл вперёд.

Тропа немного расширилась, и в центре небольшого участка я увидел прямоугольный камень. Размерами около двух метров в длину, двух в ширину и трёх в высоту он был вырезан из какого-то фосфоресцирующего минерала, который излучал синий свет. На вершине камня были вырезаны какие-то слова, слишком истёртые, чтобы их разобрать, а у подножия кто-то грубо нацарапал имя "Thos. Lee"[10]. Я не был уверен: твёрдый этот камень или нет — в двух дюймах от вершины его опоясывала канавка, которая могла означать крышку. Я не знал, что это такое, но сразу же понял, что на этой тропе будут и другие камни. Решив увидеть, правда ли это, я пошёл по тропе, но к моей решимости примешивался странно непривычный страх от того, что я делаю.

Когда я прошёл примерно двадцать метров, мне показалось, что я услышал позади себя звуки — сначала словно что-то скользило по земле, затем — шаги, размеренно следующие за мной. Я с содроганием оглянулся, но тропа только что сделала поворот, и деревья перекрыли мне обзор. Кто-то там шагал не особо быстро; я поспешил дальше; как ни странно, но я не хотел видеть, кто меня преследует.

Через семьдесят или восемьдесят метров я вышел на второй очищенный участок леса. Когда я заметил светящийся камень в центре, меня охватил ужас, но я продолжал смотреть на него. Глухо заскрежетал камень, а затем крышка этой каменной конструкции начала сдвигаться, и я увидел руку, пытающуюся откинуть крышку! Хуже того, это была рука трупа — бескровная, как у скелета и с невероятно длинными, потрескавшимися ногтями… Я повернулся, чтобы убежать, но деревья росли настолько тесно, что я не мог петлять между них достаточно быстро. Я начал спотыкаться и услышал рядом с собой те ужасные неторопливые шаги. Когда из-за дерева появилась рука с жёлтыми ногтями, сжимающая ствол, я безнадёжно закричал и проснулся.

Через минуту я решил встать и заварить кофе. Обычно сны не влияют на меня, но этот был ужасно реалистичным. Однако прежде чем я решил удерживать глаза открытыми, я снова заснул.

И сразу погрузился в очередной кошмар. Я как раз выходил на берег озера из-за деревьев — но не по своей воле, меня вели. Один раз я взглянул на руки, удерживающие меня, а затем стал смотреть прямо вперёд. Но это тоже не успокаивало. Немного лунного света пробивалось сквозь деревья за моей спиной, и он отбрасывал тени на землю, на которую я смотрел. Это усилило мою решимость не оглядываться по сторонам. Позади меня было больше фигур, чем моих похитителей, но эти двое были достаточно плохими — отвратительно тонкими и высокими; у идущего справа имелась только одна рука, но я не имею в виду, что другая рука заканчивалась на запястье.

Они толкнули меня вперёд, чтобы я мог смотреть вниз, в озеро. Папоротники и вода выглядели необычно подвижными сегодня, но я не понимал, что заставляло их двигаться, пока мокрый глаз не поднялся над поверхностью и не посмотрел на меня. За ним последовали ещё два глаза и, что хуже всего, ни один из них не находился на лице. Когда вслед за глазами из воды стало вздыматься тело, я закрыл глаза и начал звать на помощь — не знаю кого; у меня возникла странная мысль, что кто-то находился здесь в доме и мог мне помочь. Затем я почувствовал разрывающую боль в груди, нейтрализованную онемением, которое распространилось по всему телу. И я стал смотреть на существо, поднимающееся из озера, без какого-либо ужаса. Но в тот момент я снова проснулся.

Почти как эхо от моего сна, из озера за окном доносился плеск воды. Мои нервы, должно быть, оказались на пределе, потому что я мог бы поклясться, что слышал слабый звук прямо под окном. Я вскочил с кровати и распахнул окно, чтобы выглянуть наружу. Ничто не двигалось в поле моего зрения, но на мгновение мне показалось, что кто-то пробежал вдоль линии домов. Кажется, что я даже услышал, как тихо закрывается дверь, но не могу быть в этом уверен. Лунный свет дрожал на поверхности озера, как будто кто-то только что погрузился в воду.

Сейчас я смотрю на озеро средь бела дня, и всё это довольно странно, но именно тогда мне показалось, что всё это имеет дополнительное значение — я почти ожидал, что чудовищная форма из моего сна сейчас поднимется из воды и сядет на корточки передо мной на улице. Полагаю, тебе интересно, опишу ли я то, что видел. Ты не представляешь, как это будет сложно; может быть, я сделаю это темой своей следующей картины. Я только мельком видел то существо, хотя и этого мне хватило, чтобы разглядеть все ужасные детали. В любом случае, будет лучше не описывать его сейчас, чтобы не потерять вдохновение.

Твой Томас

Я не доставил бы Картрайту удовлетворения, зная, что он заинтриговал меня; я не стал ссылаться на его сны о привидении из озера. Вместо этого я посоветовал ему связаться с агентом и выяснить первоначальное назначение этих домов. Может быть, предположил я, он узнает о каком-то ужасном событии, которое оставило после себя следы. Я не добавил, что тем самым надеюсь, что Картрайт найдёт что-то совершенно прозаическое, что разрушит власть этого неблагополучного места над ним и освободит его от такой болезненной атмосферы. Я не ожидал, что Томас узнает что-то необычное, и был поражён его ответом.

30 Октября, 1960

В прошлую пятницу я специально съездил на Болд-стрит и узнал довольно много о своём доме возле озера. Агент не особо обрадовался моему визиту, и, казалось, удивился, когда я сказал ему, что вернулся не за своими деньгами. Он всё ещё опасался много говорить, хотя немного рассказал о том, что дома "строились по заказу группы частных лиц". Было похоже, что из агента не вытянуть ничего полезного, а потом я упомянул, что видел сны, похожие на кошмары предыдущих жильцов. Не успев подумать, он выпалил:

— Тогда это сделает некоторых людей немного счастливее.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я, чувствуя какую-то тайну.

Что ж, он немного подстраховался и наконец-то объяснил:

— Это связано с "привидениями" из вашего озера. Среди сельских жителей ходит история, и она распространяется даже до пригородов вокруг Мерси-Хилла, который находится ближе всего к вам: что-то живёт в озере и "насылает кошмары", чтобы заманить людей к воде. Несмотря на то, что эти кошмары ужасают, говорят, что они обладают гипнотическим эффектом. С тех пор, как это место стало необитаемым, люди, а особенно дети в районе Мерси-Хилла стали видеть сны, а один или два ребёнка были госпитализированы в местную больницу. Неудивительно, что им там снятся кошмары — раньше на этом месте стояла виселица, как вы знаете, а больница раньше была тюрьмой; потом какой-то шутник назвал это Мерси-Хиллом — Холмом Милосердия, и название прижилось в народе. Говорят, что сны — это работа того, кто обитает в озере — оно голодает, и поэтому забрасывает свои сети всё дальше. Конечно, это всё суеверие; Бог знает, кто это по их мнению. Во всяком случае, если вы начали видеть сны, они бы сказали, что ему больше не нужно беспокоить сельских жителей.

— Ну, хоть один вопрос прояснился, — сказал я, пытаясь использовать своё преимущество. — Теперь другой — зачем же на самом деле были построены эти дома? Что это за таинственная "группа частных лиц"?

— Без сомнения, это прозвучит безумно, — извинился агент. — Эти дома были построены около 1790-го года, несколько раз реконструировались или достраивались по указанию той группы, состоявшей примерно из шести-семи человек. Все эти люди исчезли около 1860-го или 1870-го года, по-видимому, переехали в другой город или ещё куда-то, во всяком случае, больше о них никто здесь не слышал. Так как от той группы долго не было никаких вестей, в 1880-м или около того, дома стали сдавать в аренду. По многим причинам люди никогда не оставались там надолго. Вы знаете: расстояние от города и пейзаж тоже, даже если именно эти причины привели вас туда. Я слышал от сотрудников, работавших здесь до меня, что озеро, кажется, даже повлияло на умы некоторых людей. Я был на этом же месте, когда пришёл последний арендатор. Вы слышали о семье, которая проживала ранее в вашем доме, но есть вещи, о которых я не сказал вам. Подумайте, когда вы пришли, вы сказали, что вам нужны привидения. Вы уверены, что хотите узнать об этом?

— Конечно, хочу, я ради этого и пришёл, — заверил я агента. Откуда мне было знать, что это может лишить меня вдохновения для работы над своей новой картиной? (Что напоминает мне — я работаю над картиной из своего сна; она называется "Существо в озере").

— Правда, многого сообщить не могу, — предупредил меня агент. — Он пришёл сюда в девять часов утра, когда мы открывались, и он сказал мне, что половину ночи ждал меня снаружи, в машине. Он не объяснил мне, почему съезжает, просто бросил ключи на стойку и посоветовал мне снова продать дом. Пока я разбирался с бумагами, он много бормотал. Я не мог расслышать всего, но то, что я понял, было довольно странным. Какой-то бред о "шипах" и "вы теряете свою волю и становитесь его частью", ещё он много рассказывал о "городе среди водорослей". Кто-то "должен был храниться днём в ящиках" из-за "зелёного разложения". Тот жилец постоянно упоминал кого-то по имени Гларки или что-то в этом роде, и также он говорил что-то о Томасе Ли, но я не расслышал, что.

Имя Томас Ли показалось мне немного знакомым, и я спросил о нём. Я до сих пор не знаю, откуда это имя пришло мне в голову.

— Ли? Ну, конечно, — немедленно отреагировал агент. — Он был лидером той группы людей, которые построили дома. Этот человек вёл все переговоры…. И на самом деле это все факты, что я могу вам сообщить.

— Факты, да, — согласился я. — Но что ещё вы можете мне рассказать? Полагаю, у здешних жителей должны быть свои легенды об этом месте?

— Я мог бы сказать вам, чтобы вы пошли и сами всё выяснили, — ответил агент. Полагаю, он имел право немного устать от меня, видя, что я ничего не покупаю. Однако он продолжал:

— Тем не менее, вам повезло, что в пятницу у нас мало клиентов. Ну, говорят, что озеро возникло из-за падения метеорита. Много веков назад метеорит блуждал по космосу, и на нём располагался город. Все существа, жившие в том городе, умерли во время этого путешествия через космос, но что-то оставалось живым, и оно из своего дома глубоко под поверхностью управляло приземлением метеорита. Бог знает, из чего нужно было построить город, чтобы он выдержал падение, если бы это было правдой!

Что ж, этот кратер от метеорита заполнялся водой на протяжении веков. Говорят, что некоторые люди знали, что в озере есть что-то живое, но не имели информации о том, куда оно упало. Одним из них был Ли, но он использовал вещи, которые никто не смел трогать, чтобы найти местонахождение метеорита. Он привёл других людей к озеру, когда узнал, что там находилось. Они все пришли из Гоутсвуда — и вы знаете, что позади этого города есть холм, из которого кто-то выходит, и суеверные люди ему поклоняются. Насколько я могу судить, Ли и его друзья встретили на озере нечто большее, чем они ожидали. Они стали слугами того, что сами пробудили, и говорят, эта группа людей до сих пор находится там.

Это всё, что я смог выжать из агента. Я вернулся в дом, и могу сказать тебе, что я смотрел на него немного иначе, чем когда уходил! Бьюсь об заклад, ты не ожидал, что я узнаю что-то интересное о доме, а? Конечно, теперь окружающая обстановка стала для меня более интересной, возможно, новая информация вдохновит меня.

Твой Томас

Признаюсь, я долго не отвечал Картрайту, наверное, потому, что мой план разрушить власть озера над ним пошёл наперекосяк. Сожалею, что я был так резок, ибо письмо, дошедшее до меня 8-го числа, стало последним его письмом.

6 ноября, 1960

…Ты видел Джо в последнее время? Я не слышал о нём с тех пор, как он ушёл отсюда около трёх недель назад, и мне интересно, что с ним случилось — раньше он писал мне так же регулярно, как и ты. Однако может быть, он сильно занят.

Но на самом деле это неважно. Столько всего произошло здесь, и я ещё не всё понимаю. Некоторые из событий, возможно, вообще не имеют значения, но теперь я уверен, что это место является центром чего-то непредвиденного.

Работая до трёх часов ночи 31-го числа, я закончил свою новую картину. Я думаю, что это моя лучшая картина, никогда прежде мои работы не вызывали у меня такого чувства чужеродности. Я лёг спать около 3:30 и не просыпался до пяти вечера, когда стемнело. Что-то разбудило меня, звук снаружи окна. Громкие звуки любого рода здесь редкость, и раньше я не слышал ничего подобного. Пронзительный пульсирующий крик, частота вибраций которого всё ускорялась, пока не возникал диссонанс, после чего вибрация падала до первоначальной частоты, и цикл повторялся вновь. Я ничего не видел, но мне пришла в голову странная мысль, что этот звук исходит из озера. На его поверхности тоже пульсировала странная рябь, и свет из моего окна играл бликами на воде.

Итак, 1-го числа я сделал то, что я всё время обещал сделать (и здесь начинается самое интересное), а именно — исследовать другие дома вдоль улицы. Я вышел около трёх и решил осмотреть дом, что слева от меня. Ты осознаёшь, что входная дверь, должно быть, была приоткрыта, когда мы приезжали в первый раз? А нет, ты не настолько далеко доходил. Дверь действительно стояла приоткрытой, и как только мне удалось преодолеть те шаткие ступени, я с лёгкостью проник в прихожую. Повсюду лежала пыль, обои свисали полосками, и, насколько я понял, электрического освещения не имелось. Я вошёл в гостиную, окна которой смотрели на озеро, но ничего не увидел. Половицы были голыми, камин украшала паутина, мебель отсутствовала, в комнате царила почти полная тьма из-за грязных окон. Вообще не на что смотреть.

Следующая слева комната выглядела почти также плохо. Я не знаю, для чего она использовалась, настолько она была пустой. Но когда я повернулся, чтобы уйти, я заметил что-то торчащее между половицами, и, пройдя чуть вперёд, я увидел, что это страница из какой-то записной книжки; выглядела она так, словно её вырвали и втоптали в щель. Она была грязной и мятой, и на первый взгляд не представляла никакой ценности, но я всё равно её поднял. На странице обнаружился рукописный текст, он начинался с середины одного предложения и обрывался также на середине последнего. Я собирался выбросить листок, но одна фраза привлекла моё внимание. Когда я присмотрелся, то понял, что эта запись действительно интересная. Я вернулся с ней в свой дом, где я мог получше разглядеть текст, мне также пришлось разгладить страницу и очистить её от грязи. Я скопировал её для тебя, посмотри, может, выскажешь своё мнение.

"…закат и подъём на поверхность того, что внизу. Они не могут выйти в дневное время — на них появится Зелёная Гниль, и это будет довольно неприятно, но я не смог уйти достаточно далеко, чтобы они не поймали меня. Они могут призвать толпу мертвецов из склепов под Темп-Хиллом, и те заставят меня повернуть по дороге обратно к озеру. Жаль, что я ввязался во всё это. Нормальный человек, приехавший сюда, возможно, сможет избежать силы, завлекающей его во сне, но так как я баловался запрещёнными практиками в Университете Брайчестера, я не думаю, что будет какая-то польза от попыток сопротивления. В то время я был так горд, что понял, на что намекал Альхазред, говоривший про "лабиринт из семи тысяч кристаллических структур" и "лица, которые смотрят из пятимерной бездны". Ни один из других членов культа, понявших моё объяснение, не смог пройти через три тысячи триста тридцать третью структуру, где мёртвые рты раскрываются и глотают. Думаю, это потому, что я миновал тот барьер, где сон так сильно удерживал меня. Если кто-то читает мои записи, значит, появились новые арендаторы. Пожалуйста, поверьте мне, я утверждаю, что вы в ужасной опасности. Вы должны уехать отсюда прямо сейчас, и засыпать озеро камнями, пока он не стал достаточно сильным, чтобы покинуть это место. К тому времени, как вы прочтёте это, я буду… не мёртвым, но чем-то в этом роде. Я превращусь в одного из его слуг, и если вы присмотритесь, то сможете найти меня на моём месте среди деревьев. Я бы не советовал это; хотя средь бела дня они могут подвергнуться Зелёной Гнили, они могут выйти днём в сумрак между деревьями. Вам, несомненно, понадобятся доказательства; хорошо, в подвале…"

На этом запись обрывалась. Как ты, наверное, догадываешься, я не придумал ничего лучше, чем спуститься в этот подвал. Я предположил, что речь скорей всего идёт о подвале в том доме, где я нашёл записку. Но я чувствовал себя особенно голодным, и к тому времени, как я приготовил еду и съел её, стало довольно темно. Фонарика у меня нет, и было бы бесполезно идти в подвал после наступления темноты в надежде что-то там найти. Поэтому мне пришлось ждать до следующего дня.

Той ночью мне приснился странный сон. Это не могло быть чем-то иным, кроме сна, но всё выглядело очень реалистично. В том сне я лежал в постели в своей комнате, как будто только что проснулся. Под окном звучали голоса — странные голоса, хриплые и шипящие, словно кому-то было больно говорить, но их заставляли силой. Первый сказал: "Возможно, в подвале. В любом случае они не понадобятся, пока притяжение не станет сильнее". Второй медленно ответил первому: "Его память тускнеет, но второй новый должен это исправить". Возможно, снова первый голос или какой-то другой произнёс: "Очень скоро появится дневной свет, но завтра вечером мы должны спуститься". Затем я услышал неторопливые, тяжёлые шаги. Во сне я не мог заставить себя встать и посмотреть, кто стоял под окном; а через несколько минут это сновидение сменилось другим, таким же неспокойным.

На следующее утро, второе, я снова посетил тот дом. Дверь в подвал находилась на кухне, как и в моём доме. Прямо за окном рос кустарник, из-за чего на кухне царил полумрак. Когда я приспособился к такому слабому освещению, я разглядел каменные ступеньки, ведущие в большой подвал. Я сразу увидел то, что хотел, больше не на что было смотреть — маленький книжный шкафчик такого типа, что открывается сверху и спереди. Он был заполнен пыльными пожелтевшими книгами, а с боков у него свисали обрывки шнура, который служил ручкой для удобства переноски. Я подобрал этот шкафчик и поднялся наверх. Ещё одна вещь показалась мне странной: арка в другом конце подвала, за которой находился крутой лестничный пролет, но насколько я мог видеть, ступени вели вниз.

Когда я вернулся домой, я очистил книги от пыли и осмотрел их корешки. Я обнаружил, что это были разные тома одной и той же книги, всего их насчитывалось одиннадцать; книга называлась "Откровения Глааки". Я открыл первый том и обнаружил, что он представлял собой старый тип тетради с отрывными листами, страницы, покрытые архаичным почерком. Я начал читать, и к тому времени, когда я оторвал глаза от пятого тома, уже стемнело.

Я даже не могу рассказать тебе, что я вычитал. Когда ты приедешь на Рождество, может быть, ты сможешь прочитать некоторые из этих томов… ну, если ты начнёшь читать, то будешь так очарован книгой, что тебе придётся прочитать всё до конца. Я лучше кратко расскажу тебе историю этой книги и фантастические мифы, о которых она повествует.

Судя по примечаниям, эти "Откровения Глааки" где-то ещё печатались, или правильней сказать, переиздавались подпольно. Это, однако, единственное полное издание; человек, которому удалось скопировать книгу и "убежать", чтобы издать её, не осмелился опубликовать весь текст. Эта оригинальная рукописная версия полностью отрывочна; она написана разными членами культа, и там где один человек обрывал свои записи, другой начинал совершенно новую тему. Культ возник около 1800 года, и его членами почти наверняка являлись те, кто построил эти дома. Примерно в 1865-м году было опубликовано пиратское издание, но поскольку в книге часто упоминались другие подпольные общества, им приходилось быть осторожными с распространением книги. Большая часть экземпляров очень ограниченного издания попала в руки членов этих культов, и в настоящее время существует очень мало полных изданий всех девяти томов (по сравнению с одиннадцатью в версии без сокращений).

Культ поклоняется чему-то, что живёт в озере, как сказал мне агент. Там нет описания самого существа; оно состоит из какого-то "живого, переливчатого металла", насколько я мог понять, но реальных фотографий нет. Иногда встречаются сноски, например "сравни с рисунком: "Thos. Lee pinxit"[11], но если такой рисунок и существовал, то его скорей всего вырвали. Есть многочисленные ссылки на "разумные шипы", и авторы подробно рассказывают об этом. Это связано с посвящением новичка в культ Глааки, и авторы книги объясняют в собственной суеверной манере легенды о "метке ведьмы".

Ты слышал о ведьминой метке — месте на теле ведьмы, которое не кровоточит, когда его колют иглой? Мэтью Хопкинс[12] и ему подобные пытались найти такие метки, но не всегда успешно. Конечно, они часто ловили невинных людей, которые никогда не слышали о Глааки, а затем инквизиторам приходилось прибегать к другим средствам, чтобы доказать, что эти женщины — ведьмы. Но те, кто входил в секту, безусловно, должны были иметь настоящие ведьмины метки. Это были длинные, тонкие шипы, которые, как предполагается, покрывают тело их бога Глааки. В церемонии посвящения новичка приводили (иногда с его согласия, иногда нет) на берег озера, в то время как Глааки поднимался из глубины. Он вгонял один из своих шипов в грудь жертвы, а когда в тело вводилась жидкость, шип отделялся от тела Глааки. Если бы жертва смогла сломать шип до того, как жидкость попала в его тело, он, по крайней мере, умер бы человеком, но, конечно, его похитители не позволяли этого сделать. Как бы то ни было, от острия шипа по телу жертвы распространялась сеть каналов, а затем шип отпадал в точке вхождения в тело, оставляя область, которая никогда не будет кровоточить, если в неё воткнуть что-то острое. Благодаря испусканию импульсов, возможно, электромагнитных, из мозга Глааки, человек продолжал жить, но он практически полностью контролировался этим существом. Жертва приобретала все воспоминания Глааки; человек также становился его частью, хотя и был способен выполнять незначительные индивидуальные действия, такие как написание "Откровений", когда Глааки не излучал специфических импульсов. Примерно через шестьдесят лет такой полу-жизни на жертве могла появиться "Зелёная Гниль", если бы тело подвергалось воздействию слишком интенсивного света.

Есть некоторая путаница относительно самого появления Глааки на нашей планете. Культ считает, что он достиг Земли только когда упал метеорит, образовавший озеро. С другой стороны, в книге упоминаются "еретики", которые настаивают на том, что шипы можно обнаружить в египетских захоронениях, в особых мумиях-гибридах, и говорят, что Глааки пришёл раньше — через обратные углы Тагх-Клатура, о чём знали жрецы Себека и Карнака. Есть предположения, что зомби на Гаити создаются благодаря ужасному экстракту, полученному из ранних членов культа, которые попали под солнечный свет.

Что касается того, чему учился новичок — что ж, есть ссылки на "48 разоблачений Акло" и предположение, что "49-й придёт, когда Глааки возьмет с собой каждого". Глааки, похоже, явился из какой-то внешней сферы, он пересёк нашу вселенную, останавливаясь в таких мирах, как Юггот, Шаггаи и даже Тонд[13]. На нашей планете он иногда привлекает новых членов в культ "притягивающего сна", о котором я слышал раньше. В наши дни, однако, озеро оказалось настолько далеко от людских жилищ, что использование "притягивающего сна" требует времени, а без жизненной силы, как говорят, Глааки становится слишком слабым, чтобы завлекать в свои сети новичков и проецировать сны на любое расстояние. Сектанты не могут выйти при свете дня, так что единственное, что остаётся — это люди, которые случайно приезжают пожить в этих домах. Как я!

Это не всё, что есть в книге, во всяком случае; культ верил во многие другие вещи, но некоторые из них настолько невероятны и нетрадиционны, что они просто звучали бы смешно, если бы я их записал. Но мне они почему-то не кажутся идиотскими, и стиль письма в "Откровениях" довольно прост, возможно, потому, что они написаны абсолютно верующими людьми. Ты должен прочитать некоторые из этих томов в ближайшее Рождество. Ты даже не можешь себе представить, что именно, по версии этих сектантов, вызывает извержения вулканов! И их упоминание об атомной теории; что смогут увидеть учёные, когда изобретут микроскоп, который даст действительно детальное представление об атоме! Есть также и другие вещи: раса, по сравнению с которой Валтум[14] просто ребёнок; источник, откуда появляются вампиры; и бледные, мёртвые существа, которые ходят по чёрным городам на тёмной стороне Луны…

Но нет смысла продолжать в том же духе. Ты увидишь всё это через несколько недель, а до тех пор мои намёки мало что будут значить для тебя. Я обещал тебе какую-нибудь цитату, так что я скопирую отрывок наугад:

"Много ужасов на Тонде, сфере, которая вращается вокруг зелёного солнца Йифне и мёртвой звезды Баальбло. Мало кто похож на людей, потому что даже правящая раса яркдао имеет втягивающиеся уши на своих гуманоидных телах. У них много богов, и никто не смеет прерывать ритуал жрецов Чига, который длится три с четвертью года или один "пуслт". Огромные города из синего металла и чёрного камня построены на Тонде, а некоторые яркдао говорят о городе из кристалла, живущие в нём существа ходят не так, как что-либо живое. Мало кто из людей нашей планеты может видеть Тонд, но те, кто знают секрет кристаллизаторов снов, могут ходить по его поверхности невредимыми, если голодный страж кристаллизатора не учует их".

На самом деле это не лучшая цитата для примера; другие гораздо менее расплывчаты, но не так впечатляют, если вырвать их из контекста. Теперь ты действительно должен приехать на Рождество, хотя бы для того, чтобы прочитать книгу.

Твой Томас

Я не отвечал на его письмо до 12-го числа. Я намеревался написать ему раньше, хотя бы для того, чтобы отвлечь его от последних нездоровых мыслей, но на этой неделе у меня случился завал работы в налоговой службе. Так вот, около десяти часов я сел за стол, чтобы написать Картрайту. Я хотел сказать, что всё, о чём он размышляет, — просто суеверия, и он обнаружил всего лишь доказательства суеверных убеждений некоторых сумасшедших.

Я выводил дату в письме, когда зазвонил телефон. Я не ждал ни от кого звонков и сначала подумал, что кто-то, наверное, ошибся номером. Когда телефон прозвонил трижды, я лениво встал, чтобы поднять трубку.

— Алан? Слава Богу! — раздался истеричный голос на другом конце провода. — Бросай всё и садись в свою машину, и ради Бога, сделай это быстро!

— Кто это? Кто говорит? — спросил я, потому что не был уверен, что узнал голос звонившего.

— Томас! Томас Картрайт! — нетерпеливо закричал он. — Слушай, нет времени на объяснения. Ты должен немедленно приехать сюда на своей машине, иначе станет темно, и я никогда не выберусь отсюда. Я в телефонной будке на дороге в нескольких милях от озера, и я останусь здесь, пока ты не приедешь. Ты не пропустишь эту будку, просто езжай по дороге из Брайчестера к озеру; это не так далеко, вот и всё.

— Но зачем я должен приезжать? — упорствовал я раздражённо.

— Потому что они сломали двигатель моей машины. — Картрайт становился всё более нервным; я заметил это по дрожанию его голоса. — Я узнал намного больше с тех пор, как написал тебе письмо, и они знают, что я всё это знаю. Они даже не потрудились спрятаться.

— Я не знаю, о чём ты, чёрт возьми, говоришь, но почему ты не можешь вызвать такси вместо того, чтобы тащить меня туда?

— Я не могу вызвать такси, потому что не знаю номер! — завизжал Картрайт. — И почему я не могу посмотреть в телефонную книгу? Потому что прошлой ночью они, должно быть, побывали в этой будке до меня — они забрали справочник. Я бы пошел в Брайчестер пешком, не думаю, что их влияние простирается дальше, но даже если они не вызовут толпу мертвецов из-под Темп-Хилла, чтобы развернуть пространство назад, древесные существа в нескольких милях вверх по дороге могут принять свои реальные формы, и, чтобы справиться с ними, потребуется объединение силы воли двух человек. Теперь, ради Бога, ты приедешь сюда на своей машине, или ты хочешь, чтобы Глааки вновь поднялся из озера? Возможно, это придаст ему сил для продвижения его мыслей дальше. И тут же раздался щелчок — Картрайт повесил трубку.

Некоторое время я просто стоял у телефонного столика. Я не мог позвонить в полицию, потому что бесполезно было посылать их к Картрайту только для того, чтобы найти его в обстановке, указывающей на его сумасшествие. Конечно, его бред о них не следует воспринимать всерьёз. С другой стороны, если озеро так сильно влияло на его сознание, я конечно должен сразу же ехать в Брайчестер. Так я и поступил.

Я был на озере всего один раз и, добравшись до Брайчестера, совсем забыл дорогу. Никто из прохожих не знал, где озеро; по выражениям их лиц я был почти уверен, что кто-то из них может мне помочь, но почему-то не делает этого. В конце концов, я попросил полицейского направить меня на Болд-стрит, где агент по недвижимости мог бы подсказать мне путь к озеру.

Агент поднял глаза, когда я вошёл, но, похоже, не узнал меня.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил он.

— По поводу Лейксайд Террэйс… — начал я.

— Лейксайд Террэйс? Нет, это не наш дом, сэр.

— Нет ваш, это один из ваших домов, — настаивал я. — Вы продали его моему другу несколько недель назад — мистеру Картрайту, это дом, в котором якобы обитали привидения. Послушайте, вы должны помнить, мне нужно увидеть его как можно скорее.

Некоторое нервное нетерпение Картрайта повлияло на меня, и продолжающееся озадаченное выражение лица агента заставило меня подумать, что и он не может мне помочь.

— Значит, вы будете на озере после наступления темноты?

Его бессмысленный вопрос взбесил меня, тем более, что у меня не было однозначного ответа.

— Пока не знаю. Возможно, да. Чёрт побери, вы знаете дорогу к озеру или нет? Я больше не могу терять время. Уже 3:20, и я должен быть уже там.

Когда я выезжал с Болд-стрит, я всё ещё удивлялся внезапному решению агента направить меня. Я с облегчением отъехал от небольшого здания агентства, потому что меня странно беспокоила непривычная медлительность его речи и жёсткость его конечностей; особенно когда агент ударил себя в грудь пальцем и вздрогнул. Я до сих пор не могу себе представить, зачем ему спрашивать, буду ли я на озере после наступления темноты.

Через несколько минут я добрался до вершины Мерси-Хилла. Когда автомобиль замедлился на повороте, который проходит мимо серого здания больницы, я мог видеть дорогу и впереди, и позади себя; и я чуть не повернул назад. Дома из красного кирпича выглядели гораздо привлекательнее, чем крутые склоны холмов, между которыми пролегали дороги, окаймлённые лиственными деревьями. Я вспомнил, что говорили жители Мерси-Хилла: кто-то обитал в озере. Но я приехал, чтобы избавить Картрайта от его суеверной болезни, и не мог этого сделать, пока сам страдал суевериями.

Когда я миновал поворот, и телефонная будка оказалась в моём поле зрения, её дверь распахнулась, и Картрайт выбежал на дорогу. Он побежал рядом с машиной, когда я сбросил скорость, и крикнул через открытое окно:

— Открой дверь с этой стороны! Продолжай ехать, я могу запрыгнуть на такой скорости.

Я не хотел, чтобы он пострадал, и остановил машину.

— Может ты перестанешь себя вести как киногерой и всё объяснишь?

— Хорошо, я согласен, — заверил меня Картрайт. — Теперь давай съездим к озеру.

— К озеру? — повторил я удивлённо.

— Ты едешь по дороге, которая ведёт к нему, я подумал… ох, ладно, если ты так торопишься.

Когда я запускал двигатель, я услышал, как Картрайт, сидящий рядом, что-то бормотал. Многое ускользнуло от меня, но я понял следующие фразы: "….пытался позвонить в полицию, но не смог дозвониться… провода, должно быть, оборвались. Наверно, случайность. Это не могло быть их работой… они никогда не могли так далеко уйти под солнцем. Зелёная Гниль… это в "Откровениях"… Они могут?"

Я проигнорировал это, и, не поворачиваясь, спросил:

— Послушай, Томас, мне нужны объяснения. Я думал, ты хочешь сбежать с озера до наступления ночи? Что там произошло, что тебя так внезапно напугало?

Он ответил не сразу и пропустил мой второй вопрос.

— Я определённо должен уйти до наступления ночи, но я хочу забрать с собой "Откровения". Если я оставлю дом без присмотра сегодня вечером и вернусь завтра, они войдут и заберут книгу. Мы можем съездить туда до четырёх часов и захватить книжный шкафчик. Успеем вернуться в Брайчестер до темноты. Древесные существа вдоль дороги могут стать более активными в сумерках, но есть ритуал, который я могу повторить, чтобы подчинить их, если смогу опереться на твою сознательность. Как только мы окажемся в Брайчестере, мы должны выйти из-под их влияния.

— Но раньше ты не был таким. Возможно, ты верил во всё это, но не боялся. Отчего твои чувства переменились?

Картрайт поёрзал немного на кресле и затем сказал:

— Один из них, возможно, был сном, но другой… Что касается существа, которое я увидел во сне, это случилось около часа ночи. Я пребывал в полусонном состоянии… мне снились странные вещи: тот чёрный город посреди водорослей на дне, с какой-то фигурой под хрустальным люком, и дальше к Югготу и Тонду… и это не давало мне уснуть. В тот момент, о котором я говорю, я держал глаза полуоткрытыми; у меня было ощущение, что кто-то наблюдает за мной, но я никогда никого не видел. Затем я начал замечать что-то бледное, что, казалось, плавало на краю моего видения. Я понял, что оно находится возле окна. Я быстро повернулся и увидел лицо, смотревшее в комнату. Это было лицо трупа; и даже хуже того — лицо Джо Балджера.

Мы достигли последнего участка дороги к озеру, прежде чем Картрайт продолжил свой рассказ.

— Он не смотрел на меня; его глаза были устремлены на что-то возле противоположной стены. Всё, что находилось там — книжный шкафчик, содержащий одиннадцать томов "Откровений Глааки". Я вскочил и подбежал к окну, но Балджер уже отходил, двигаясь теми самыми ужасными, медленными шагами. Хотя я увидел достаточно. Его рубашка была разорвана, и на груди у него виднелся ярко-красный след, расходящийся радиальной сетью линий. Затем Балджер затерялся между деревьев.

Я остановил машину в начале тротуара на берегу озера. Когда я подошёл к дому, Картрайт всё еще бормотал позади меня:

— Они взяли его и привели к Глааки, очевидно это он плескался в воде в ту ночь. Но это случилось в одиннадцать часов, а Джо ушёл около четырёх. Боже мой, что они делали с ним последние семь часов?

Я отошёл, чтобы Картрайт смог открыть входную дверь; он даже нашёл где-то дополнительный висячий замок, которым усилил защиту дома. Когда мы вошли в гостиную, я заметил в углу картину, покрытую тряпкой. Я начал поднимать её, но Картрайт остановил меня.

— Пока нет, это часть другой. Я хочу показать тебе кое-что ещё, затем ты увидишь эту картину.

Он подошёл к книжному шкафчику, который стоял на полу напротив окна, и взял крайний том.

— Когда… Джо… ушёл, я наконец-то взглянул на эти книги. Я понял, что он смотрел на этот шкаф неспроста, но решил убедиться сам. Каким-то образом я задел шкафчик ногой, и он опрокинулся. К счастью, он не сломался, но одиннадцатый том упал так, что его обложка оторвалась. Когда я попытался приладить обложку обратно, я заметил, что задняя корка сильно выпирала наружу. Я присмотрелся и нашёл вот что.

Он передал мне том, который выбрал. Открыв его, я увидел, что на внутренней стороне обложки имелось нечто вроде кармана, а в нём я нашёл сложенный кусочек холста и открытку.

— Не смотри пока на них, — приказал Картрайт. — Помнишь, я рисовал Существо в Озере из своего кошмара? Вот оно. Теперь давайте сравним его с этими двумя.

К тому времени, как я развернул холст, он открыл картину. Кусочек холста тоже оказался картиной, а открытка — фотографией. Фон каждой из работ выглядел по-разному; Картрайт изобразил озеро, окружённое чёрным тротуаром посреди пустынной равнины; на картине с подписью "Thos. Lee pinxit", которую я держал в руках, были нарисованы полужидкие демоны и многоногие ужасы, в то время как фотография просто показывала озеро таким, как оно выглядело сейчас. Но фокусом во всех трёх случаях являлась одна и та же совершенно чуждая фигура, и больше всего меня беспокоила фотография.

В центре каждой картины, очевидно, находилось существо, известное как Глааки. Из овального тела торчали бесчисленные тонкие, заострённые шипы из разноцветного металла; на более округлом конце овала круглый, с толстыми губами рот образовывал центр губчатого лица, из которого росли три жёлтых глаза на тонких стеблях. На нижней части тела этого существа имелось множество белых пирамид, предположительно используемых для передвижения. Диаметр тела составлял около трёх метров, по крайней мере, в ширину.

Меня беспокоило не только совпадение фотографий, но и полная ненормальность этого существа. Тем не менее, я попытался сделать вид, что меня это не убеждает, и заметил:

— Послушай, ты сам сказал, что видел его лишь во сне. Что касается остального, в чём смысл всего этого? Несколько кошмаров и документы суеверного культа, чьи верования совпадают с твоими снами. Конечно, фотография очень реалистична, но в наши дни можно состряпать что угодно.

— Ты всё ещё думаешь, что это моё воображение? — спросил Картрайт. — Конечно, ты не сможешь объяснить, зачем кому-то понадобилось подделывать такую фотографию, а потом оставлять её здесь. Кроме того, вспомни, что я нарисовал эту картину из своего сна ещё до того, как увидел эти две. Это Глааки из озера посылал мне свой образ.

Я всё ещё искал, что ответить ему, когда Картрайт посмотрел на часы.

— Боже правый, уже больше четырёх часов! Нам лучше поспешить, если мы хотим убраться отсюда до темноты. Иди заводи машину, я принесу книжный шкаф. Не думаю, что они прикоснутся к моим картинам, кроме последней, её я тоже возьму с собой. Завтра, возможно, мы сможем вернуться из Брайчестера и забрать остальные картины.

Когда я сел в водительское кресло, я увидел, как Картрайт в одной руке несёт шкафчик, схватившись за его верёвочную ручку, а в другой держит картину. Он проскользнул на заднее сиденье, когда я повернул ключ зажигания.

Из двигателя не донеслось ни звука.

Картрайт выпрыгнул из машины и открыл капот. Затем он повернулся, чтобы посмотреть на меня, его лицо побледнело.

— Теперь ты, чёрт возьми, уверуй! — закричал он. — Полагаю, это моё воображение сломало твой двигатель!

Я вышел посмотреть на множество разорванных проводов. Картрайт не заметил, слушаю ли я, и продолжал кричать:

— Они сделали это, но как? Здесь ещё не стемнело, и они не могут перемещаться при свете дня… но они, должно быть, сделали это…

Этот феномен, казалось, беспокоил его даже больше, чем испорченный двигатель. Затем Картрайт в отчаянии сел на край капота.

— Боже мой, конечно, Джо только что присоединился к ним, а Зелёная Гниль не влияет на них в течение шестидесяти лет или около того. Он может выйти на свет… он может следовать за мной… он теперь часть Глааки, так что он не пощадит меня…

— Что нам теперь делать? — перебил я Картрайта. — Ты говорил, что идти куда-то в сумерках — безумие.

— Да, — согласился он. — Мы должны забаррикадироваться. Верхние этажи не так важны, но каждое окно и дверь на первом должны быть заблокированы. Если ты думаешь, что я сумасшедший, смейся сколько хочешь.

Оказавшись внутри, нам удалось закрыть окно в передней комнате, перевернув кровать. Окно задней комнаты мы укрепили шкафом. Когда мы передвигали его, Картрайт на минуту оставил меня, выйдя в другую дверь.

— Тут где-то валялся топор, — объяснил он, — лучше ему находиться при нас — он может быть полезен как оружие, а иначе они завладеют им.

Картрайт принёс топор и поставил его у стола в прихожей.

Он помог мне забаррикадировать заднюю дверь, которая открывалась из кухни; но когда мы подтолкнули к ней кухонный шкаф, он велел мне отдохнуть.

— Ты пока завари кофе, — предложил он. — Что касается меня — осталось несколько минут дневного света, и я хочу взглянуть на озеро, чтобы увидеть, что там внизу. Я возьму топор на всякий случай, если… Джо придёт. Как бы то ни было, они не могут двигаться очень быстро — их конечности вскоре становятся полужесткими.

Я хотел спросить, какие средства защиты есть у меня, но Картрайт уже ушёл.

Он так долго отсутствовал, что я начал волноваться, когда услышал, как он стучится в заднюю дверь. Я крикнул "У тебя короткая память — обойди спереди". Но поскольку ответа не последовало, я начал отодвигать шкаф от двери. В этот момент позади меня раздался крик:

— Что ты делаешь?!

Под рукой у меня находился чайник, я повернулся, приготовившись швырнуть его, но увидел Картрайта. Я сказал так спокойно, как только смог:

— Кто-то стучится в заднюю дверь.

— Это они, — закричал он и толкнул шкаф обратно к двери. — Быстрее, возможно это только один Джо, но если уже достаточно стемнело, придут и другие. В любом случае, нужно заблокировать входную дверь… Что там есть?

В прихожей не имелось никакой мебели, кроме маленького столика.

— Придётся взять шкаф из моей спальни.

Когда мы прибежали в прихожую, то услышали шум. Скользящий звук снаружи дома доносился до нас с нескольких сторон. Также мы слышали приглушённую дисгармоничную пульсацию, плеск воды поблизости, и шаги кого-то медленно приближавшегося к дому. Я подбежал к щели между окном и перевёрнутой кроватью. Уже стемнело, но я смог разглядеть, как тревожно колышется вода у самого берега под окном.

— Помоги мне, ради всего святого! — крикнул Картрайт.

Пока я отворачивался от окна, я увидел, как что-то движется снаружи. Возможно, я только воображал себе ту сверкающую форму, которая вздымалась из воды, с длинными стеблями, извивавшимися над телом; но пульсация определённо стала ближе, и скрипящий, скользящий объект уже двигался по тротуару.

Я поспешил к Картрайту и помог ему подтолкнуть шкаф в сторону двери.

— Там что-то живое снаружи! — ахнул я.

На лице Картрайта отразилось наполовину облегчение, наполовину отвращение.

— Это существо с картины, — сказал он, затаив дыхание. — Я видел его раньше, когда выходил на улицу. Нужно смотреть в озеро под определённым углом, иначе ничего не увидишь. Внизу на дне, среди водорослей — стоячая вода, всё мертвое, кроме… Там внизу город, всё чёрное, спиралевидные шпили и стены с улицами образуют тупые углы. Мёртвые создания, лежащие на улицах… они умерли во время путешествия через космос… они ужасные, твёрдые, блестящие, все красные и покрытые гроздьями трубчатых тварей… А прямо в центре города находится прозрачный люк. Под ним Глааки, пульсируя, смотрел вверх… я видел, как ко мне приближаются стебли с глазами…

Картрайт внезапно замолчал.

Я проследил за его взглядом. Он смотрел на парадную дверь; и я увидел, как она прогибается внутрь от давления снаружи. Шарниры отрывались от дверной коробки. И тот странный пульсирующий крик зазвучал как-то триумфально.

— Быстро, наверх! — выкрикнул Картрайт. — Мы не можем сейчас тащить тот шкаф, беги наверх, я за тобой.

Я находился недалеко от лестницы и метнулся к ней. На полпути я услышал позади себя грохот, и, обернувшись, с ужасом увидел, что Картрайт не последовал за мной. Он стоял у стола в прихожей, сжимая топор.

Через парадную дверь ворвались мёртвые слуги Глааки, их скелетообразные руки вытягивались, чтобы схватить Картрайта. А за ними возвышалась фигура, пульсирующая и дрожащая в оглушительной вибрации. Всего пара метров отделяла мертвецов от Картрайта, когда он бросился им навстречу. Их руки медленно качались в безуспешных попытках остановить его. Картрайт достиг входной двери, но в этот момент один из мертвецов преградил ему путь. Картрайт не остановился; взмахом топора он отбросил врага в сторону.

Теперь он оказался за пределами медленно реагирующих трупов, и бросился на туловище пульсирующего Глааки. Навстречу Картрайту выскочил шип. Остриё пронзило его насквозь, но Картрайт успел отрубить своим топором шип от тела Глааки. Пульсирующий крик превратился в беспорядочный, и овальная форма в агонии свалилась обратно в озеро. Мёртвые создания некоторое время совершали бесцельные движения, а затем направились к деревьям. Картрайт, тем временем, упал на тротуар и больше не двигался. Я не мог устоять на месте и бросился в первую комнату наверху, заперев за собой дверь.

На следующее утро, когда я убедился, что уже светло, я вышел из дома. На улице я поднял тело Картрайта и оставил его на переднем сиденье автомобиля. Я не оглядывался на то, что лежало у входной двери — это был ходячий труп, которого мой друг уничтожил. Мертвец подвергался воздействию дневного света. Меня не тошнило, пока я не добрался до машины. Прошло некоторое время, прежде чем я смог дойти до Брайчестера.

Полиция не поверила ничему из того, что я им рассказал. Книжный шкафчик из багажника машины пропал, и ничего не было видно среди деревьев или в озере, хотя большая глубина не позволяла исследовать его дно. Агент по недвижимости на Болд-стрит ничего не мог сказать полиции о "привидениях" из озера. Однако в машине нашлась картина, которая с тех пор считается самой сильной работой Картрайта, — но это всего лишь продукт воображения художника. Конечно, в его груди нашли металлический шип, но это могло быть хитроумное орудие убийства.

Я попросил профессоров из Брайчестерского Университета исследовать этот шип, однако, результаты получились противоречивые. В газетах этот случай замяли; и пока профессора ещё не получили разрешения на засыпку озера, они согласны со мной в том, что той ночью в долине произошло что-то очень странное. Ибо шип с проходящим сквозь него каналом был сформирован не только из совершенно неизвестного на Земле металла, но и сам этот металл недавно состоял из живых клеток.

Когда Фрэнк Наттолл, Тони Роулз и я добрались наконец до севенфордского трактира, обнаружилось, что тот закрыт.

Стояло лето 1958 года, и, переделав все возможные дела, составлявшие наши занятия в Бричестерском университете, мы решили отправиться на пешую прогулку. Я предложил пройтись до Гоутсвуда — городок славился старинными преданиями, — однако Тони воспротивился моему плану: некие недавно достигшие его слуха сведения свели на нет его приязнь к этому месту. Тогда Фрэнк рассказал нам об объявлении в годичной давности номере «Бричестерского еженедельника», в котором упоминался расположенный в центре Северн-форда трактир — «один из старейших в Англии», писала газета. Отправившись в путь утром, мы смогли бы дойти до него в разумное время и, утолив вызванную долгой прогулкой жажду, сесть на автобус до Бричестера — в случае, если обратный путь пешком покажется нам слишком утомительной затеей.

Тони, тем не менее, не разделил нашего энтузиазма.

— Тащиться в такую даль ради обычной пьянки? — сердито вопрошал он. — Помилуйте, даже если этот кабачок действительно такой старый, припомните: объявление-то вышло с год назад! За год всякое могло случиться, а вдруг трактир развалился и вместо выпивки мы найдем там одни руины?

Однако Фрэнк был полон решимости осуществить свой план, и мы большинством голосов приняли решение идти в Севернфорд.

А между тем, лучше бы мы прислушались к протестам Тони: двери и окна трактира оказались заколочены, а на вкопанном неподалеку знаке читалось: «Заведение временно закрыто для посетителей». Оставалось лишь направиться в ближайший паб, счастливо располагавшийся чуть выше по улице. Затем мы немного побродили по городу и убедились, что смотреть в Севернфорде особо и нечего: достопримечательностей — раз, два и обчелся, и к тому же все рядом с доками. Словом, не пробило и двух часов, а мы уже занялись поисками автобусной остановки. Та, тем не менее, упрямо не находилась, и нам пришлось прибегнуть к помощи владельца местного газетного киоска.

— Авто-ообус? До Бриче-еестера? Так с утра ж ушел! — пожал плечами добрый малый. — А вы, небось, университетские будете?

— Так на чем же нам добираться обратно? — обескураженно спросил Тони.

— А чего там добираться? Ножками и пойдете, — доброжелательно покивал киоскер. — А кстати, чего вам тут занадобилось, а, молодые люди? Ах, на тракти-иир пришли поглядеть… Ну, в трактир вы то-ооочно не попадете! Молодежь нынче пошла такая, знаете ли, бедовая, скоко эти поганцы мебели покрушили, да, и не сосчитать, так что теперь указание городского совета вышло, что в трактир — ни ногой, а ежели кому надо, то пусть выправляет особое разрешение, вот оно как! А что, правильно, я считаю, только вы не подумайте, господа хорошие, что я что-то против вас имею, я ж так, просто поворчать, да, а вот в Бричестер-то, в Бричестер вам попасть надо, это да, это точно, а я как раз знаю короткий путь.

И он принялся снабжать нас весьма подробными указаниями, то и дело повторяя, куда повернуть и на что ориентироваться, однако толку от его монолога было чуть — мы так и не поняли, куда идти. Наконец Фрэнк вынул блокнот и карандаш и со вздохом запротоколировал сведения о маршруте. Не знаю, кому как, но мне эта путаная карта совершенно не помогла сориентироваться, и в результате я просто промямлил:

— Ну, в конце концов, потеряемся — спросим. Нам ведь подскажут куда идти, правда?

— Да ну что-ооо вы! — замахал руками наш штурман. — Где ж тут потеряться, не потеряетесь, главное ж с дороги не сворачивать, вот!

— Ну и отлично. Огромное вам спасибо, — захлопнул блокнот Фрэнк. — И тем не менее, если мы и впрямь повернем не туда, там же будут прохожие, правда? Мы сможем спросить у них?

— Я бы на вашем месте не стал спрашивать, — сухо ответил киоскер, отвернулся и принялся перекладывать газеты на полке. — Мало ли кто навстречу попадется.

Нам не удалось вытянуть более ни слова из доброго малого. Что ж, в путь! Мы вышли на улицу и повернули направо к Бричестеру. Надо сказать, что, едва выйдя из центра города, все еще сохраняющего несколько домов старинной архитектуры, путешественник оказывается среди краснокирпичных домов довольно неказистого вида. Смотреть в новых кварталах нечего, к тому же рядом доки — что не добавляет городу привлекательности. Даже выйдя за пределы Севернфорда, усталый путник вряд ли обрадуется окружающему пейзажу — он так же непригляден. А кроме того, дорога оказалась в крайне запущенном состоянии, хотя, возможно, мы ошиблись и свернули прочь с торной тропы. Одним словом, где-то через час мы поняли, что сбились с пути.

— Где-то в миле от города будет указатель, у него повернуть налево — вот что здесь написано, — пробормотал Фрэнк. — Милю мы точно отшагали — так где, спрашивается, указатель?

— Ну так что? Вернемся, и пусть заново расскажут? — предложил Тони.

— Тащиться обратно в такую даль? Ну уж нет! Слушай, Лес, — обратился Фрэнк ко мне, — у тебя же компас при себе, да? Ты же с ним не расстаешься! Бричестер находится к юго-востоку от Севернфорда. Если идти строго в том направлении, мы в конце концов выйдем к городу.

Мы стояли на дороге, идущей с востока на запад. Свернув с нее и оказавшись на пересеченной местности, мы могли сверяться лишь с компасом — и вскоре обнаружили, что без него нам пришлось бы весьма туго. Однажды, взобравшись вверх по довольно крутому склону, мы обнаружили перед собой довольно дикий лес — и нам пришлось его обходить, чтобы не потеряться окончательно среди стволов и густых темных крон. А после леса потянулись поля — безлюдные и совершенно незаселенные. Через два с половиной часа мы вышли к поросшим травой холмам, а затем принялись преодолевать, то спускаясь, то выбираясь наверх, неглубокие распадки. Углубившись в холмы где-то на полмили, мы были полны сил, чтобы идти дальше, однако Тони вдруг жестом призвал нас замолчать и прислушаться.

— Я слышу только реку, — сердито сказал Фрэнк. — А что, надо развесить уши и услышать что-то еще? Лес, что скажешь?

Мы и впрямь только что переправились через довольно быструю речку, и треньканье воды заглушало остальные звуки, в особенности доносившиеся издалека. Однако, напрягши слух, я уловил какое-то жужжание — судя по всему, механического происхождения. Жужжание становилось то громче, то тише — словно где-то неподалеку проезжала машина. Однако из-за шума реки я не мог ничего сказать с уверенностью.

— Не знаю, — пробормотал я. — А не похоже ли это на трактор?..

— Вот и я о чем, — кивнул Тони. — Перед нами кто-то едет на машине. Будем надеяться, что водитель сможет сказать нам, куда идти. Если, конечно, он не из тех людей, которые так напугали нашего киоскера, ха-ха!..

Звук мотора стал отчетливее, когда мы перевалили через два холма и вышли на полосу ровной земли, что тянулась вдоль подножия длинного невысокого водораздела. Я первым добрался до гряды, вскарабкался к гребню и встал на нем во весь рост. Однако, едва голова моя показалась над вершиной холма и я увидел то, что открывалось за ним, шаги мои замедлились и стали гораздо менее решительными.

С другой стороны водораздела лежала равнина почти правильной четырехугольной формы, окруженная четырьмя одинаковыми холмистыми грядами. Размеры пустоши не превышали четырехсот квадратных ярдов, в дальнем ее конце я различил одноэтажное строение. Кроме одинокого домишки, на равнине не было ровным счетом ничего — она казалась неестественно голой, и это меня более всего удивило в увиденном. Ибо от пустой бесплодной земли поднимался оглушающий вал звуков. Я понял, что передо мной находится источник механического жужжания — оно то опадало, то мощно поднималось к небесам, бесконечно проигрывая три заунывных ноты. Кроме него, раздавались и другие звуки; на границе слуха пульсировало басовитое гудение, прерываемое присвистами и резкими дребезжаниями, словно где-то рядом рвались струны — то ближе, то дальше.

Тони и Фрэнк уже тоже взобрались наверх и теперь стояли рядом со мной, зачарованно глядя вниз.

— Ни за что не поверю, что гудит в домике, — рассудительно проговорил Фрэнк. — Это не трактор, понятное дело, но и домик маловат для такого оркестра! Вы только послушайте это бренчание!

— А может, из-под земли слышно? — осторожно предположил Тони. — Ну, мало ли, может здесь шахты или что-то подобное…

— Короче, господа, — строго сказал я. — Идем к домику и там спрашиваем, как выйти на дорогу в Бричестер.

Тони, однако, меня не поддержал.

— Ну не знаю, — растерянно пробормотал он. — А вдруг здесь опасно? Помните, что про склонную к проседанию почву пишут? По ней нельзя ездить! А вдруг здесь копают, а мы пойдем и провалимся?

— Они бы расставили предупреждающие об опасности знаки, — успокоительно похлопал я его по плечу. — Да и сам-то посуди — куда нам еще обратиться за помощью? Не спросим — так и останемся блуждать в этой глуши до темноты!

Мы спустились с гряды, вступили на равнину и прошли ярдов двадцать.

Ощущения были такие, словно в нас ударила приливная волна. Звук плескался повсюду, оглушающий, всепобеждающий — он накатывал сразу со всех сторон, и мы, обессиленные, лишенные воли к сопротивлению, бултыхались в нем, как в густом желе. Терпение мое истощилось мгновенно: я закрыл уши ладонями и проорал: «Вперед, бегом — марш!» И помчался через равнину, едва ли не подбрасываемый гулкими волнами звука, который мои ладони, конечно, не скрадывали и наполовину. Наконец я добрался до домика с другой стороны пустоши.

Он оказался не таким уж и хлипким, хотя издалека смотрелся сущей хижиной: добротное строение из бурого камня, с высокой аркой входа и двумя низкими, не занавешенными окнами по обеим сторонам от двери. Снаружи можно было лишь разглядеть, с одной стороны, обстановку, выдававшую в левой комнате гостиную, а в правой — спальню. Окна настолько заросли грязью, что дальнейшие изыскания не представлялись возможными — но комнаты пустовали, это точно. Заглянуть в окна на задней стороне дома нам не пришло в голову. Ни звонка, ни дверного молотка у двери мы не обнаружили, и Фрэнк попросту заколотил по дереву.

Ответа не последовало, и наш друг постучал громче. Со второго удара дверь резко распахнулась, и нашим глазам открылась гостиная. Фрэнк заглянул внутрь и осторожно спросил:

— Эй! Кто-нибудь дома есть?

Никто не ответил, и приятель развернулся к нам.

— Ну что, войдем внутрь? — задумчиво поинтересовался он. — Предлагаю подождать, вдруг хозяин объявится. Ну или в самом доме что-нибудь найдется — должны же они куда-нибудь отсюда ходить…

Тони осторожно заглянул внутрь поверх моего плеча:

— Фрэнк, оно, конечно, хорошо — хозяина подождать и все такое, только что-то подсказывает мне, что здешний домовладелец немного запустил хозяйство…

Приглядевшись, мы поняли, что он хотел сказать. Высокие деревянные стулья, стол, книжные полки, потрепанный ковер — все покрывал густой слой пыли. Мы еще немного потоптались на пороге, ожидая, что кто-нибудь проявит решительность и войдет первым. Этим кем-то оказался Фрэнк. Он протопал внутрь, остановился и молча показал на пол. Мы заглянули ему через плечо и поняли: густой слой пыли не хранил ни единого отпечатка человеческой ноги.

Мы растерянно огляделись. Фрэнк закрыл дверь — сводящее с ума гудение тут же прекратилось, а Тони, наш присяжный библиофил, подошел к стеллажам и принялся рассматривать корешки книг. Я заметил газету на столе и, движимый праздным любопытством, заглянул в нее.

— У хозяина дома любопытный вкус… «La Strega» Пико делла Мирадолы, — громко прочитал Тони, — «Указатель к обнаружению ведьм», «Красный дракон», а тут — ба! — да это же «Откровения Глааки»! Разве не эту книженцию университет все никак не может заполучить для закрытого каталога? А вот и дневник, кстати. Толстый! Но что-то мне неохота к нему прикасаться…

Развернув газету, я обнаружил, что это был «Кэмсайдский наблюдатель». Более пристальное изучение страницы заставило меня удивленно вздохнуть и подозвать друзей:

— Вы только посмотрите! Восьмое декабря тысяча девятьсот тридцатого года! Да уж, хозяин и впрямь человек странноватый — газете уже двадцать восемь лет, а он ее не выбрасывает!

— Пойду-ка я осмотрю спальню, — решительно сообщил Фрэнк.

И постучал в ведущую из гостиной дверь в соседнюю комнату. Мы подошли к нему и встали рядом, и Фрэнк толчком отворил ее. Обстановка спальни поразила своей аскетичностью: платяной шкаф, зеркало на стене да кровать — вот и вся мебель. Кровать, как и ожидалось, оказалась пуста, однако вмятина, какую оставляет спящий человек, просматривалась прекрасно — хоть и была, как и все остальное, присыпана пылью. Мы подошли поближе — на полу, как и в гостиной, не было ни одного человеческого следа; наклонившись над постелью, я заметил что-то помимо пыли в углублениях, оставленных среди разметанных простыней, — на кровати зеленовато поблескивало что-то похожее на мелкие осколки стекла.

— Да что же здесь могло произойти? — В голосе Тони слышалась некоторая нервозность.

— Наверняка ничего особо примечательного, — рассудительно ответил Фрэнк. — Может, в доме есть еще один вход. Мало ли, может, хозяину опротивел этот странный шум, и он переселился в спальню на другой половине дома. Смотрите — дверь! Наверняка за ней хозяйская спальня!

Я прошел через всю комнату и отворил ее — однако за ней обнаружилась весьма непритязательная уборная.

— Хм… подождите-ка! Мне кажется, я видел еще одну дверь — рядом с книжными полками! — вдруг припомнил Тони.

Он быстро прошел обратно в гостиную и открыл ту самую дверь. Мы подошли поближе и услышали его обескураженный возглас:

— Батюшки! Это что еще такое?!

Четвертая комната оказалась длиннее остальных, но Тони поразил не ее размер, а то, что в ней находилось. Неподалеку от нас на голом полу стояло что-то вроде телевизионного экрана, фута два в диагонали. За ним висела лампочка — синяя, странной, уродливой формы, вся опутанная толстыми проводами. Другая пара проводов протянулась к громкоговорителю в форме мегафона. А у противоположной стены выстроился целый ряд причудливых аппаратов: кристаллы, катушки проволоки, трубы — все обвешанные проводами, явно предназначавшимися для присоединения к другим устройствам. В дальнем углу потолок просел, и капли дождя падали прямо на деку с дюжиной натянутых струн, длинный рычаг и мотор, шестернями соединенный с покрытым плектрами цилиндром. Одолеваемый любопытством, я подошел и тронул струну — получившийся звук оказался настолько дисгармоничным, что мне пришлось торопливо прижать струну ладонью.

— Что-то здесь странное творится, — пробормотал Фрэнк. — Других комнат в доме нет, так где же ему спать? Пыль кругом, газета эта старая, а теперь еще и лаборатория — признаться, мне не приходилось видеть ничего подобного…

— А может, нам все-таки заглянуть в дневник? — робко предложил Тони. — Не похоже, что хозяин скоро вернется, а я не прочь узнать, что же здесь на самом деле произошло.

И мы прошли обратно в гостиную, а Тони снял с полки увесистый том. Последняя запись была датирована восьмым декабря тысяча девятьсот тридцатого года. «Если мы будем читать все вместе, это затянется надолго», — задумчиво пробормотал он.

— Давайте так: вы садитесь и слушайте, а я буду зачитывать самые важные вещи.

И он в молчании пробежал взглядом несколько страниц. Потом прочитал:

— Профессор Арнольд Хирд, Бричестерский университет… хм, никогда о таком не слышал, наверное, преподавал курсам постарше…

Снова молчание.

— Ага. Вот:

«3 января 1930 года. Сегодня переехал в новый дом (хотя, сказать по правде, разве это дом?). Звуки и впрямь странноватые — полагаю, только из-за крайней суеверности местных жителей никто еще не обратился к исследованию этого примечательного феномена. Я намереваюсь досконально изучить удивительное явление. Начну с метеорологических условий — вполне возможно, ветры, дующие над водоразделами, производят в камнях вибрации, и те издают звуки. Завтра планирую осмотреться, сделать измерения, посмотреть, не сможет ли что-нибудь остановить звук. Любопытно, что тот на определенном расстоянии слышится как оглушающий — а потом сразу стихает. Нет постепенного перехода в громкости».

«4 января. Спал плохо — снились непривычные сны. Город на высокой горе — пересекающиеся под причудливыми углами улицы, спиралевидные шпили и конусы. Обитатели странно выглядят: ростом выше человека, с чешуйчатой кожей, бескостными пальцами — но, как ни странно, не вызывают отвращения. Похоже, они ждали моего прихода, даже подходили, чтобы поприветствовать. Но я каждый раз просыпался — и так несколько раз за ночь».

«Прогресс отсутствует. Экраны на вершинах водоразделов не препятствуют распространению звука; ветер также не оказывает никакого воздействия на его громкость. Результаты измерений: северо-западный водораздел — 423 ярда…»

— В общем, здесь полно такого.

— Ты уж, пожалуйста, постарайся не упустить важные вещи, — предостерег Фрэнк.

Тони продолжил листать страницы дневника.

«6 января. Снова снилось это: город, ждущие меня существа. Главный подошел и говорил со мной телепатически: я уловил мысль — „Не бойся нас, мы звуки“. Затем все растаяло в тумане.

Никакого прогресса. Не могу сосредоточиться на исследованиях — отвлекают сны.

7 января. Возможно, это выглядит безумным — но завтра я еду в Британский музей. Ночью во сне мне было сказано: Посмотри в Некрономиконе — там формула. Помоги нам, мы хотим тебе кое-что показать. Даже страницу назвали! Надеюсь, это ложная тревога — сны положительно изматывают меня. Но что, если на странице и впрямь написано что-то важное? Я никогда не любил заниматься тем, чего нельзя поверить научным знанием…

9 января. Вернулся из Лондона. Обряд Мао — на той самой странице — прямо как описывали во сне! Не знаю, чем все это кончится, но сегодня ночью я его проведу и узнаю. Странно, в поездке сны меня не тревожили. Возможно, они приходят только здесь?

10 января. Проспал до полудня. Сны пришли сразу после того, как я провел обряд и уснул. Даже не знаю, что и думать. Неприятны обе альтернативы. Либо мой мозг и впрямь принимает сообщения извне, либо подсознание изобретает все эти сюжеты. Кто в здр. уме и тверд. памяти будет действовать подобным образом?

Если и впрямь сообщение извне, вот что узнал.

Здешние звуки эквивалентны материи в другом измерении. То измерение накладывается на наше в этой местности и в некоторых других. Город и его обитатели во сне не выглядят, как у себя в мире, а принимают образ, как если бы были материальны. Разные звуки соответствуют в том измерении разным предметам: жужжание — столпам и конусам, низкое гудение — почве, другие, меняющие тональность, звуки — это жители города и другие движущиеся объекты. Материю нашего мира они воспринимают как запахи.

Обитатели способны передавать понятия телепатически. Главный попросил не производить звуков в некотором радиусе от точки сообщения с их миром. Наши звуки проходят туда. Мои шаги — большие кристаллы на мостовой. Мое дыхание — какое-то живое существо, мне не показали. Убили на месте.

Обитатели заинтересованы в контакте с нашим измерением. Не во сне — в передаче — частое использование ритуала Мао опасно. Нужно построить переводчик на этой стороне: переводит звуки в зрительные образы на экране, как во сне — ничем не грозит. Когда они построят такой же аппарат, связь станет устойчивой — переход между измерениями. К сожалению, их переводчик сильно отличается от нашего, пока не работает. Главный сказал: „Посмотри в Откровениях Глааки, там планы“. Еще сказал, какой номер страницы и где взять экземпляр.

Я должен заполучить этот экземпляр. Если нет плана, все это совпадение, возвращаюсь к нормальной работе. Если план, машину делаю, патент на связь с другим измерением!»

— Хм… — вдруг прервал я Тони. — Я тут вспомнил — Арнольд Хирд. Это не тот ли профессор, которого попросили уволиться из университета, потому что он напал на оппонента в дискуссии? Он еще сказал, что вернется и всех ошарашит новым открытием. Но так и не вернулся…

— Не знаю, — отрезал Тони.

И продолжил чтение:

«12 января. „Откровения Глааки“ у меня в руках. Досталась с большим трудом. План на месте — книга девятая, стр. 2057–9, времени займет много, но того стоит. Подумать только — они рядом, знание у суеверных, а я расскажу, докажу!»

— Хммм… что-то ничего интересного больше не находится… Только ремарки вроде «сегодня удалось сделать немногое» или «экран установлен» или «был сегодня в Севернфорде — нужно было купить струны в музыкальном магазине. Идея не нравится, но вдруг пригодятся».

— В общем, все понятно, — подытожил Фрэнк, поднимаясь. — Мистер сошел с ума, а мы ознакомились с документальными свидетельствами его безумия. Неудивительно, что его попросили на выход из университета…

— Что-то не похоже… — пробормотал я. — Дело далеко не такое простое, Фрэнк…

— Стойте! — вдруг воскликнул Тони. — Здесь есть еще одна запись. «7 декабря».

Фрэнк смерил его хмурым взглядом, но уселся обратно.

«7 декабря. Получилось! Связь установил. Изображение бледное, но контакт есть — они меня слышат и видят. Показали мне незаконченный переводчик на своей стороне — там еще работать и работать. Несколько дней на совершенствование изображения, потом пишу статью.

8 декабря. Нужна уверенность насчет оружия, которое собрано. „Откровения“ обосновывают, зачем, но очень страшная смерть. Не понадобится — точно уничтожу. Сегодня узнаю — Алала будет на связи».

Мало кто из живущих в других районах Брайчестера забредал в Мерси-Хилл в конце Первой Мировой войны, поскольку это место было печально известно своей преступностью, и дороги через него не вели ни к чему важному. Это район из узких улиц и высоких домов из красного кирпича, их обитатели враждебно смотрят на чужаков, которые, попадая сюда, могли бы отчасти заметить, что улицы, ведущие к вершине холма и огибающие госпиталь, выглядят более безлюдными и грязными; но это и всё. Вряд ли кто заметил, как опустела Виктория-Роуд, которая раньше была оживлённой улицей, а из стоящих на ней зданий пропали арендаторы; но, конечно же, они были чужаками. Никто из живущих на Мерси-Хилл, не стал бы так беспечно ходить по Виктория-Роуд. Ибо все в этом районе знали, что Глэдис Шоррок, которая жила в доме N 7 по этой улице, была ведьмой.

Она приехала сюда в конце 1910-х годов вместе со своим сыном Робертом, и вскоре после того, как они обосновались в унылом доме из красного кирпича, все жители узнали, кем она являлась. Вначале никто не заметил более мелких подробностей жизни этой парочки, они приобрели важное значение позже; соседи не обратили внимания и на то, как ставни в окне на первом этаже дома N 7 распахнулись и в течение первой недели не закрывались. Люди даже старались не замечать, как в саду возле дома N 7 кусты менее чем за месяц выросли из состояния семечка до метровой высоты. Также никто не прислушался к настойчивой миссис Хэнкок, жившей по соседству, которая утверждала, что "у Шорроков в саду идёт дождь, в то время как земля вокруг него везде сухая!"

Но ошибку совершил сын ведьмы, Роберт Шоррок. Позже люди говорили, что его мать, должно быть, поняла, что сын должен где-то работать, чтобы избежать подозрений, которые возникли бы, если бы они вдвоём жили без внешнего заработка. Роберт был не особо умён и не сумел толком скрыть свои попытки творить колдовство. Он отправился работать на реконструкцию улицы у подножия холма и мог бы стать грамотным рабочим, если бы владелец соседнего дома не пожаловался, что его чёрная кошка исчезла. И Роберт Шоррок в итоге признался, что это он замуровал её в стену, подражая древней церемонии крещения улиц. Строители не стали разрушать стену, так как Роберт намекнул о возможных недобрых последствиях такого поступка, тем не менее его тут же выгнали с работы.

После этого вокруг жильцов дома N 7 стало ходить много историй, многие из них, вероятно, были преувеличены; но соседи Шорроков теперь состояли только из тех, кто смеялся над колдовством. Такие люди, конечно, вряд ли способны выдумывать дикие легенды. Все видели, что вокруг дома из красного кирпича творится что-то неладное и соскабливали символы под своими окнами, которые до сих пор были нужны только на несколько ночей в году. В 1924 году Роберт умер, и гробовщик, который приехал из Камсайда, чтобы лично присутствовать на похоронах, внезапно оставил свою профессию и стал алкоголиком. Ужас, которого все ждали, охватил Мерси-Хилл.

Кульминация случилась в 1925-м году. В тот год люди рассказывали о многих вещах: как над крышей дома N 7 хлопали чьи-то крылья, но это были не птицы; как виноградные ветки, взобравшиеся на ту стену, качались туда-сюда безветренными ночами; а однажды кто-то увидел, как Глэдис Шоррок покидает дом, что-то бормочет, и ворота сами по себе открываются и закрываются позади неё. К концу октября истории о ведьме стали совсем безумными, особенно отличился один мужчина, который смело последовал за ней в сторону Севернфорда, а затем ему пришлось бежать от гигантской светящейся фигуры, которая шагала за ним через лес. Жители Мерси-Хилл были уверены, что ведьма что-то готовит, и с содроганием ждали исхода.

Это произошло, когда 31 октября Глэдис Шоррок умерла. Должно быть, была именно эта дата, потому что жильцы из дома напротив увидели, как она садится лицом к окну, её губы шевелились; она смотрела на улицу и периодически бросала взгляд наверх — там была комната с окном, закрытым ставнями. На следующее утро люди увидели, что ведьма сидит в той же позе, а 2 ноября прохожий заметил её остекленевшие глаза и вызвал доктора. Она была мертва уже два дня, но доктор, прибывший из Брайчестера, не стал спрашивать, почему его не позвали раньше. Он просто диагностировал у покойницы сердечную недостаточность, ведь в конце концов у неё были все соответствующие симптомы, и организовал быстрые похороны.

4 ноября двое мужчин вошли в дом Шорроков. Будучи смелей остальных, они решили посмотреть, что находится внутри; но вскоре поспешно покинули дом. В передней комнате нечему было напугать их; большинство книг в шкафу имели незнакомые названия, и искатели не обладали достаточными знаниями, чтобы бояться тщательно отшлифованных объектов странной формы в стеклянных ящиках, расставленных по комнате. На лестнице что-то шмыгнуло в тень; но один из мужчин сказал, что это просто мышь, хотя его спутник видел признаки чего-то менее приятного. Но они не смогли вынести вида запертой двери наверху лестницы, и не могли заставить себя взломать эту дверь, потому что она вела в комнату с окном, плотно закрытым ставнями.

Вскоре ужас снова возник во всём доме. Те, кто оказывался на улице поздно вечером, стали обходить стороной Виктория-Роуд, а иные начали ходить другой дорогой даже в дневное время. Ужас сосредоточился вокруг этого закрытого окна над улицей, и почти все проходили по другой стороне дороги, стараясь не смотреть на дом N 7. Те, кто осмелился подойти поближе, говорили, что, хотя ведьма может и мертва, что-то живёт в этом доме; потому что, если стоять под окном, можно услышать глухое бормотание за ставнями.

Таким образом, дом N 7 пришёл в упадок. Ни один человек из Брайчестера не хотел селиться в нём, а чужаков район Мерси-Хилл не привлекал. Мало кто входил в этот дом даже тридцать лет спустя; и его история постепенно забывалась, за исключением того, что его всё равно следует избегать.

Так было до 1 февраля 1960 года, пока в Брайчестер не приехал Норман Оуэн.

Он был романистом, которому стало скучно жить в Саутпорте, что в графстве Ланкашир, и он жаждал перемен. Ему понравился Северн, и после того, как Оуэн прочёл объявление в "Еженедельнике Брайчестера", он сразу же купил дом N 7 на Виктория-Роуд. К сожалению, поезд из Саутпорта прибыл в Нижний Брайчестер, а не на станцию Мерси-Хилл; и прохожие, казалось, тоже не знали, как Оуэну добраться до места назначения.

— Виктория-Роуд, пожалуйста, — обратился Оуэн к одному таксисту.

— Извините, не могу сказать, что знаю, где это, — ответил водитель. — Мерси 'илл? Там нет улицы с таким названием, насколько я знаю.

Эдварду Тейлору было двадцать четыре года, когда его впервые заинтересовал металл, добываемый на Югготе.

До этого момента он вёл необычную жизнь. Тейлор родился вполне здоровым, в протестантской семье, в Центральной больнице Брайчестера в 1899 году. С раннего возраста он предпочитал сидеть в своей комнате и читать книги, а не играть с соседскими детьми, но такое поведение тоже не редкость. Большинство книг, которые он прочитал, тоже были заурядными, хотя Эдвард, как правило, уделял внимание самым необычным деталям; после прочтения Библии, например, он удивил своего отца, задав вопрос: "И как же колдунья из Аэндора вызвала дух покойного?" Кроме того, его мать, конечно, заметила, что ни один обычный восьмилетний ребёнок не читал "Дракулу" и "Жука"[15] с такой жадностью, как Эдвард.

В 1918 году Тейлор закончил школу и поступил в университет Брайчестера. Здесь и началась странная часть его жизни; преподаватели вскоре обнаружили, что научные исследования Эдварда часто сменяются менее общепринятыми практиками. Он возглавлял ведьмовской культ, члены которого собирались вокруг каменной плиты в лесу у дороги на Севернфорд[16]. В культ входили такие люди, как художник Невил Крогэн и оккультист Генри Фишер. Все участники впоследствии были разоблачены и изгнаны. Некоторые из них отвергли колдовство, но Тейлор оказался единственным, кто стал ещё больше интересоваться этой темой. Его родители умерли; благодаря наследству Тейлору не нужно было работать, так что он мог тратить всё своё время на исследования.

Но хотя Тейлор собрал много знаний, он всё ещё не был удовлетворен. Он позаимствовал у другого оккультиста "Откровения Глааки"[17] и дважды посетил Британский Музей, чтобы скопировать фрагменты из "Некрономикона". В его библиотеке имелась чудовищная безымянная книга Йоханнеса Хенрикуса Потта, которую отвергли издатели Йены[18], и это была книга, благодаря которой у него и возникло последнее увлечение. Эта отталкивающая формула бессмертия, написанная Поттом, была более чем наполовину верной, и когда Тейлор сравнивал некоторые из необходимых ингредиентов со ссылками Альхазреда, он собрал доселе несоединённую серию подсказок.

На Тонде, Югготе[19], иногда и на Земле бессмертия достигали с помощью таинственного способа. Мозг бессмертного пересаживался из одного тела в другое с интервалами в тридцать пять лет; если такая операция была невозможна, то использовался контейнер из ток'ла, в который помещали лишённый оболочки мозг на время, необходимое для поиска нового тела. Ток'л — это металл, широко используемый на Югготе, но на Земле он не встречается.

"Ящерицы-ракообразные[20] прибывают на Землю через их башни", — говорит нам Альхаздред. Не в их башнях, отметил для себя Тейлор, но через них, используя метод сворачивания пространства на себя, который был утрачен для людей со времён Джойри[21]. Это было опасно, но Тейлору требовалось найти форпост отродий Юггота и пройти там через барьер в транспортной башне. Опасность состояла не в путешествии к Югготу; барьер должен изменить внешние и внутренние органы тел, проходящих через него, или иначе ящерицы-ракообразные никогда не смогут жить в своих форпостах на Земле, где они добывают те металлы, которых нет на их планете. Но Тейлору были не по душе эти инопланетные шахтёры; однажды он увидел гравюру в "Откровениях Глааки" и испытал сильное отвращение. Это не было похоже на всё, что он видел раньше; тело югготианца на самом деле не было ящерицей, и его голова не слишком напоминала голову омара, но это были единственные сравнения, которые Тейлор мог сделать.

До этого времени он не мог бы отправиться к отродьям Юггота, даже если бы нашёл один из их форпостов. Но ссылка на странице в "Откровениях" привела его к следующему месту в "Некрономиконе":

"Пока Азатот правит теперь, как он делал это в своей двустворчатой форме, его имя подчиняет всё, от инкубов, которые населяют Тонд, до слуг Й'голонака. Мало кто может противостоять силе имени Азатота, и даже призраки самой чёрной ночи Юггота не могут сражаться с силой Н…, его другого имени".

Таким образом Тейлора вновь заинтересовала возможность путешествия на Юггот. Ящерицы-ракообразные уже не казались ему опасными, но порой, размышляя о некоторых намёках в "Откровениях", Тейлор чувствовал прилив беспокойства. Иногда упоминалась яма, которая находилась рядом с одним из городов. Мало кто из ящериц-ракообразных уделял ей внимание, но все избегали проходить мимо этой ямы в определённые периоды года. Не было никакого описания того, что находилось в той яме, но Тейлор наткнулся на слова: "В это время года ящерицы-ракообразные радуются темноте Юггота". Но намёки были настолько расплывчаты, что Тейлор обычно игнорировал их.

К сожалению, "другое имя" Азатота не указывалось в "Некрономиконе", и к тому времени, когда у Тейлора возникла нужда в этом имени, разоблачение их ведьмовского культа привело к тому, что книга "Откровения Глааки" оказалась за пределами его досягаемости. В 1924 году Тейлор начал искать людей, обладавших полным изданием "Откровения". Однажды он случайно встретил Майкла Хиндса, одного из бывших членов их культа, у которого не было копии, но он предложил Тейлору посетить фермерский дом возле дороги, ведущей в Козлиный Лес.

— Это жилище Дэниеля Нортона, — сказал ему Хиндс. — У него есть полное издание и ещё много чего интересного. Нортон не очень смышлён, хотя… помнит все углы Тагх-Клатура, но он доволен тем, как живёт и поклоняется богам, и не использует свои знания ради личной выгоды. Я не особо люблю его. Конечно, он слишком глуп, чтобы навредить тебе, но меня все эти его знания пугают и раздражают.

Таким образом, Тейлор пришёл к Дэниелю Нортону. Этот человек жил со своими двумя сыновьями в старом фермерском доме, где им удавалось выживать с небольшим стадом овец и несколькими курицами. Нортон был туг на ухо и, как сказал Хиндс, не слишком умён, так что Тейлор раздражал сам себя, говоря медленно и громко. Фермер проявлял нервозность, пока Тейлор говорил, и оставался беспокойным, отвечая ему:

— Послушайте, юный сэр, это звучит так, будто я замешан в ужасных делах. Однажды у меня был друг, который спустился по Лестнице Дьявола, и он клялся, что вскоре его окружили югготианцы, повторяя за ним все слова его молитвы. Он-то думал, что у него есть заклинания, которые помогут ему преодолеть югготианцев на Лестнице. Но однажды мы нашли его в лесу, и это было так ужасно, что те, кто нёс его тело, больше никогда не были такими, как прежде. Его грудь и горло были разорваны, а лицо было всё синее. Те, кто знал, говорили, что существа, обитающие на Лестницах, схватили моего приятеля и полетели с ним в космос, где его лёгкие разорвались.

Подождите минутку, сэр. Это опасное дело — ступать на Лестницу Дьявола. Но есть нечто за лесом, если идти по дороге на Севернфорд, что может дать вам то, что вы хотите, может быть; и оно не так сильно ненавидит людей, как те с Юггота. Вам, возможно, следует сходить туда — это под плитой или камнем, и ритуал Вуула пробудит его. Но вы думаете о том, чтобы спросить, что вам понадобится? Это проще простого, вам даже не нужен Альхазред, чтобы произнести правильные слова, и оно может доставить вам это с Юггота.

— Вы говорите, что у них есть форпост на Лестнице Дьявола? — настаивал Тейлор.

— Нет, сэр, — ответил фермер, — это всё, что я скажу, пока вы не последуете моему совету.

Тейлор ушёл недовольный, и спустя несколько ночей сходил к исполинской плите в лесу к западу от дороги на Севернфорд. Но ритуал требовал, чтобы в нём участвовало больше одного человека; Тейлор слышал, как что-то огромное шевелится под его ногами, но не более того.

На следующий день Тейлор снова поехал на ферму возле Козлиного Леса. Нортон не скрывал своего недовольства, открывая гостю дверь, но разрешил ему войти. Тень Тейлора металась по сидящему фермеру, пока тот говорил:

— Вы же не думали, что я оставлю вас в покое, если оно не проснётся, не так ли?

— Какая была бы польза, если бы я пошёл к нему с вами? Если один человек не сможет его пробудить, не смогут и двое. В любом случае, может вам нравится вмешиваться в дела тех существ с Юггота, но мне не нравится. Они скажут, что отвезут вас на Юггот и дадут вам то, чего они боятся. Я не хочу приближаться к чему-то, что может привести к ним. На самом деле, я хочу, чтобы всё оставалось так, как есть.

— Что-то, чего они боятся? — повторил Тейлор, вспоминая, что не слышал о таком.

— Это в "Откровениях Глааки", — объяснил фермер. — Вы видели мою…

— Да, в этом есть смысл, — перебил его Тейлор. — Если вы действительно собираетесь отказаться от колдовства, вам больше не понадобится эта книга. Боже, я совсем забыл об этом! Дайте мне эту книгу, и, возможно, я никогда вас больше не побеспокою!

— Можете взять её, и не стоит благодарностей, — сказал Нортон. — Вы серьёзно? Будете ли вы держаться подальше и избавите меня от необходимости иметь дела с существами Извне?

— Да, да, — заверил его Тейлор, взяв кучу пыльных книг, которые фермер сунул ему в руки, и попытался не выронить их, садясь в машину. Он поехал домой и обнаружил, что книга содержит именно то, что он искал. Она также содержала другие соответствующие отрывки, и Тейлор перечитал тот, который ранее был у него в сокращённом варианте:

"За Зоной Тринадцати Ячеистых Колоссов находится Юггот, где обитают жители многих внеземных миров. Чёрные улицы Юггота знают поступь уродливых лап и прикосновение бесформенных придатков, и невидимые формы ползают посреди его неосвещённых башен. Но мало кого существа из мира-на-краю опасаются так же, как молодых югготианцев, что побывали в яме за пределами одного из городов и уцелели. Таких выживших мало кто видел, но легенда ракообразных повествует о городе зелёных пирамид, который висит над уступом глубоко в темноте. Говорят, что ни один рассудок не выдержит зрелища, что происходит на этом уступе в определённые сезоны".

(Но ничто не может сразиться с силой другого имени Азатота.)

Дальше Тейлор не стал читать; и через два дня он поехал с альпинистским снаряжением на скальное образование за пределами Брайчестера. Образование это растянулось на две сотни футов вверх серией ступеней, ведущих к плато, таким образом создавая иллюзию гигантской лестницы; и легенда гласила, что Сатана пришёл с неба, и спустился на землю по этим ступеням. Но когда Тейлор припарковался на дороге, возле которой начинался подъём лестницы, он увидел, насколько они грубые и как легко, кажется, по ним подняться. Он вышел из машины, остановился на мгновение и начал карабкаться вверх.

Подъём в действительности оказался утомительным и тяжёлым. Иногда ноги Тейлора соскальзывали, зависая над пустотой. Один раз, на высоте в сотню футов, он оглянулся на свою машину, и всю оставшуюся часть восхождения пытался забыть пятнышко металла далеко внизу. Наконец, он зацепился рукой за край, подтянулся и выбрался на ровную поверхность. Затем Тейлор посмотрел вверх.

В центре плато стояли три каменные башни, соединённые узкими мостиками из чёрного металла на уровне крыш. Башни окружали грибы неземного вида: серые стебли были покрыты скрученными листьями. Они не могли быть полностью растительной природы, поскольку, когда Тейлор поднялся на плато, стебли наклонились в его сторону, и листья развернулись к нему.

Тейлор стал пробираться через грибную аллею, сжимаясь, когда липкие листья касались его и, наконец, поспешил в очищенное пространство вокруг центрального шпиля. Башня была около тридцати футов высотой, без окон и с необычным угловатым дверным проёмом, открывавшим его взору лестницу, ведущую в черноту. Однако, у Тейлора был с собой фонарь, и он стал освещать себе путь на лестницу. Ему не нравилось, что темнота словно перемещалась за светом фонаря; он предпочёл бы случайное окно, чтобы оно напоминало ему, что он ещё не достиг Юггота. Но мысль о ток'ле, дарующем бессмертие, заставляла Тейлора двигаться дальше.

Поднимаясь в течение некоторого времени по лестнице, он заметил иероглифы на стенах — все, очевидно, указывали на что-то, находящееся за поворотом коридора. Тейлор повернул за угол и увидел, что ступеньки заканчивались в нескольких футах выше — не на стене или твёрдом барьере; но свет фонаря не проникал дальше. Должно быть, это было то самое место, где ящерицы-ракообразные соединяют Землю с Югготом; и с другой стороны находился сам Юггот.

Тейлор бросился к барьеру, погрузился в него, закричал и упал. Казалось, что его тело было разорвано на атомы и перестроено; осталось только воспоминание о том, что он не был уверен в пережитом. Тейлор лежал несколько минут, прежде чем смог встать и осмотреться.

Он был на крыше башни, возвышающейся над городом. Направив вниз луч фонаря вниз, он увидел, что на гладкой стене нет никаких ступенек; но, вспомнив мостики, он догадался, что здания в конце каждого ряда могут иметь какие-нибудь пути для спуска. Это казалось единственным способом, которым ракообразные могли спуститься, поскольку гравюры из "Откровения" не показывали никакого метода их полёта. Тейлор был расстроен бездной под мостиком, но не мог осветить её своим фонарём.

Ему предстояло преодолеть пять узких металлических мостиков. Тейлор не замечал их странной формы, пока не вышел к первому. Мостик был слегка выпуклым в разрезе, и рифлёные секции под углом выступали наружу через одинаковые промежутки. Тейлору было очень трудно перейти от равновесия на выпуклых участках к равновесию на наклонных плоскостях. Часто он скользил в сторону, но, наконец, добрался до конца мостика, окружённого зияющей чернотой в центре крыши. Отсюда Тейлор отправился к следующему мостику. Набравшись опыта, он уже меньше поскальзывался.

Одно его беспокоило — полная тишина ночного города. Звон его шагов нарушал тишину, они звучали словно камешки, падающие в какое-то подземное море. Не было слышно даже отдалённых звуков, но казалось невозможным, чтобы такой густонаселенный мир оказался настолько тихим. Даже если предположить невероятное, что все жители города были сейчас на Земле, наверняка какой-то звук должен иногда доноситься издалека. Всё было похоже на то, что жители бежали от какого-то кошмарного вторжения в город.

Когда Тейлор добрался до центра пятого мостика, позади него раздалось хриплое карканье. Тейлор пошатнулся и ударился о металлический выступ. Цепляясь за углы, он добрался до последней крыши и оглянулся.

Звук исходил из динамика, вибрирующего поверх металлического пилона. Карканье казалось бесцельным, если только это не было предупреждением или объявлением о его собственном прибытии. Тейлор проигнорировал это как предупреждение, не желая возвращаться на Землю после того, как зашёл так далеко; и даже если югготианцы узнают о его присутствии, они будут бежать от имени Азатота. Тейлор подошёл к краю крыши и стал высматривать спуск вниз.

Спуск состоял из ничем не ограждённой лестницы, которая вилась спирально по внешней стене башни, круто опускаясь к улице. Когда вопящий динамик затих, Тейлор стал спускаться и понял, что ступени были расположены под тупым углом к стене, так что только их изъеденная поверхность мешала ему сорваться вниз. Через десять футов камешек скользнул под ногой Тейлора, и если бы он не схватился за верхнюю ступеньку, то упал бы в темноту. Его сердце колотилось, и оставшуюся часть пути он двигался медленнее.

И вот Тейлор, наконец, добрался до тротуара из восьмиугольных вогнутых чёрных камней. Он осветил улицу слегка приглушённым фонарём. Чёрные шпили тянулись по обеим сторонам в ночь, а слева от Тейлора располагался перекрёсток. Все здания были установлены в центрах отдельных квадратов с длиной стороны в десять ярдов[22], через которые прорезались дорожки из чёрного полупрозрачного минерала и на них росли точно расположенные линии тех полуживотных грибов, которые он видел на плато. Когда Тейлор вышел из башни, его фонарь осветил развилку на дороге, на пересечении которой стояло приземистое чёрное здание в форме усечённого конуса, и путешественник решил пойти по левой ветви этой развилки.

Металл, который он искал, был настолько хрупким, что не использовался для строительства в городе. Чтобы собрать образцы, он должен был посетить настоящие рудники, которые обычно располагались рядом с поселениями ракообразных. Но Тейлор не понимал планировки города. Ничего не было видно с крыш, потому что фонарь не светил далеко, и путешественник не знал, на сколько миль простирается заселённая территория. Даже "Откровения Глааки" не давали карт городов на Югготе, так что единственный план Тейлора состоял в том, чтобы наугад пройти по какой-нибудь улице. Однако, как правило, такие города были окружены рудниками с интервалом в четверть мили, так что, как только Тейлор достигнет края города, он окажется довольно близко к одному из рудников. Там в основном добывали чёрный камень, используемый для строительства, но определённый процент руды извлекался из камня и очищался на заводах вокруг рудников.

Пройдя пятьсот ярдов по левой стороне развилки, Тейлор заметил, что окрестности изменились. Хотя на одной стороне улицы всё ещё находились башни, пилоны справа теперь уступали место открытому пространству, простирающемуся вдоль улицы на протяжении двухсот ярдов и заходящими на пятьдесят ярдов внутрь улицы. Это пространство было заполнено объектами странной формы из полу-эластичного пластика тёмно-синего цвета. Несмотря на их причудливую форму, Тейлор мог видеть, что они предназначены в качестве сидений; но он не мог понять приспособлений в форме дисков, которые поднимались на металлических стержнях с каждой их стороны. Он никогда не читал о таком месте и предположил, что это может быть подобием кинотеатра у ракообразных. Тейлор увидел, что пространство усеяно тонкими шестиугольными листами из синего металла, покрытыми выпуклыми разноцветными символами. Тейлор взял с собой несколько листов. Казалось, что недавно и в спешке все посетители покинули это место. Данная картина в сочетании с предупреждающей сиреной могла бы намекнуть Тейлору об опасности; но он лишь продолжил идти по улице.

Однако открытое пространство заинтересовало его. Диски могут быть какой-то формой приёмника, и в этом случае радиопередача может дать ему представление о направлении к рудникам. Возможно, ракообразные обладали способностью передавать мысленные образы, так как некоторые легенды об их форпостах на Земле говорили о том, что они используют гипноз на большом расстоянии. Если диски работали на каком-то схожем принципе, их энергия не должна была навредить человеку, поскольку, проходя через барьер, его тело изменило способ обмена веществ на такой же, что и у ракообразных. Во всяком случае, у Тейлора осталось три батареи для фонаря, и он мог позволить себе потратить немного времени, поскольку имел возможность защитить себя с помощью пугающего имени, если на него нападёт кто-нибудь из горожан.

Тейлор погрузился в пластик одного из тёмно-синих сидений. Он откинулся на спинку, положив фонарь на землю рядом с одной из батарей, которая выпала из его кармана. Он немного посидел в кресле, и его голова оказалась между металлическими дисками. Диски оглушительно затрещали, и до того, как Тейлор смог пошевелиться, яркая оранжевая искра вспыхнула на одном диске и перескочила на другой, пройдя через его мозг.

Тейлор вскочил, и оранжевый луч исчез. Из его левого кармана, в котором лежали две запасные батареи, потянуло запахом металла. Тейлор сунул руку в карман, и она покрылась тускло-серой жидкостью; очевидно, это было всё, что осталось от батарей. Фонарь и одна батарея, которая не соприкасалась с его телом, всё ещё лежали рядом, и лампочка по-прежнему горела. Но, несмотря на то, что луч сделал с батареями, Тейлор не пострадал. Он очень хотел вернуться на сиденье, поэтому выключил фонарь для экономии заряда батареи и сел обратно на пластик. Ибо этот луч обладал свойством формировать образы в его уме; и в этот момент, сидя между дисками, Тейлор мимолётно увидел странную картину — ржавые металлические ворота, стоящие одиноко в центре пустыни, освещённые зелёной луной. Он не знал, что это было, но ворота имели вид определённого и непознаваемого назначения.

Луч начал проходить ещё до того, как голова Тейлора оказалась между дисками, и в его уме сформировался образ, который сразу же исчез и уступил место другому. Ряд несвязанных видений проходил перед Тейлором и размывал окружающую тьму. Змееподобное существо пролетело через небо медного цвета, его голова и хвост свисали вниз с живота, где вращалось одно крыло летучей мыши. Большие, покрытые паутиной твари выкатывались из зловонных пещер в центре фосфоресцирующего болота, их рты чавкали, когда они спешили туда, где кричала чья-то фигура, застрявшая в грязи. Ряд гор, их вершины, покрытые льдом, доходили почти до неба; и, пока Тейлор наблюдал за ними, целая линия пиков взорвалась, и в поле зрения появилась белая безликая голова.

Тейлор, скорее встревоженный, подумал, защищаясь от мыслеобразов: "Клоака какая-то! Зря трачу время!", и начал вставать с сиденья.

Сразу же при слове "клоака" сформировалась новая картина. Появился крупный план одного из ракообразных, и то, что он делал, было тошнотворно очевидным даже с его непривычной формой. Что было необычно, так это то, что он выполнял этот акт в саду у одной из башен, возле вездесущего гриба. Когда ракообразный закончил, он встал и отошел, а Тейлор внимательно посмотрел на картину, что осталась позади. Пока он смотрел, оцепенев от ужаса, листья близлежащего гриба согнулись и покрыли фекалии, а когда лист разогнулся, земля в этом месте была пуста. Теперь он увидел назначение этих грибных аллей.

Более важным, однако, как понял Тейлор, было то, что он только что открыл метод обращения к знаниям, хранящимся в этой библиотеке. Он должен подумать о каком-то ключевом слове — поэтому "клоака" вызвало такое досадное видение. Теперь, сдержав тошноту, Тейлор сказал мысленно: "Рудники, связанные с этим городом".

Перспектива, которая теперь явилась ему, представляла собой вид на город с высоты птичьего полёта. Город полностью был во тьме, но каким-то образом Тейлор ощущал очертания зданий. Затем точка обзора стала снижаться, пока Тейлор не оказался смотрящим прямо на библиотеку; у него возникло странное головокружение, когда он увидел самого себя, сидящего на пластиковом кресле. Кто бы ни транслировал это, изображения начали двигаться по улице, граничащей с библиотекой, пересекли прямую дорогу, вывели к её расширению и показали Тейлору яму в нескольких ярдах дальше.

Передатчик, однако, теперь работал как будто независимо от воли человека. Сейчас он вернулся обратно на шестьсот ярдов или около того по дороге, к перекрестку с более широкой улицей справа. Тейлор понял, что нужно следовать к чему-то важному. Его вели по извилистой улице, и он увидел, что через несколько ярдов здания закончились, оттуда более грубая дорожка тянулась к краю ямы, намного большей, чем первая. Передатчик сдвинулся вперёд, остановившись у края зданий. Тейлор хотел, чтобы он подошёл поближе, но передатчик оставался на одном месте. Когда видение продолжилось, громкий шум заставил Тейлора вздрогнуть; это была только часть передачи — не похожая на голос, она напоминала стеклянные поверхности, вибрирующие вместе, но формирующие определённые узоры. Возможно, это был голос, но его послание не имело смысла — что могла означать фраза ксада-хгла-сорон? Как бы то ни было, фраза повторилась семь раз, затем изображение исчезло.

Озадаченный, Тейлор слез с сиденья. Он не смог получить какой-либо дополнительной информации от дисков. Более крупная яма находилась дальше, но она могла содержать больше минералов, и здания находились не так близко к ней, поэтому опасность того, что Тейлору там помешают, была менее вероятной. Он решил пойти туда.

Когда путешественник добрался до перекрёстка, он некоторое время простоял в нерешительности, вспомнив приземистые чёрные башни, которые окружали ближайший рудник, и повернул направо. Его ботинки звенели на чёрном тротуаре и хрустели на камнях ведущей далее тропы. Луч фонаря задрожал на осыпающемся краю, и Тейлор остановился возле ямы, посмотрев вниз.

Сначала он ничего не увидел. Пылинки, поднимающиеся снизу, окрасили луч фонаря полупрозрачным зелёным цветом, но он ничего не выявил, кроме колеблющегося круга чёрного камня на противоположной стене. Круг рос и тускнел по мере снижения, но темнота окончательно очертила края отложения, выступающего из скалы, и то, что стояло на нём.

Нет ничего ужасного в группе высоких опустевших пирамид, даже когда эти пирамиды построены из бледно-зелёного материала, который блестит и, кажется, движется в полусвете. Что-то еще заставляло Тейлора зачарованно смотреть вниз — способ, которым изумрудные конусы поглощали свет его фонаря, пока лампочка заметно тускнела. Он смотрел вниз, ожидая чего-то, что, по его мнению, должно было случиться.

Лампочка вспыхнула и погасла, оставив его в полной темноте.

Ничего не видя, Тейлор отвинтил крышку фонаря и позволил мёртвой батарее выпасть и удариться о поверхность скалы далеко внизу. Вытащив последнюю батарею из кармана, он вслепую нащупал кусочки металла, щурясь во тьме, и увидел в своих руках фонарь. Он был слабо освещён сиянием, идущим снизу, и становился всё более отчётливым, пока Тейлор смотрел на фонарь. Теперь он мог видеть дальнюю сторону ямы, и, услышав скрежещущий металлический звук, который начал звучать где-то ниже, Тейлор посмотрел вниз в зелёный свет.

Что-то поднималось к нему по поверхности скалы; нечто сияюще-зелёное выскользнуло из уступа. Оно было огромное и такое же зелёное, как скалы, отчего сливалось с камнями, но оно имело форму, и именно это заставило Тейлора бежать из глубокой ямы, грохоча ногами по тротуарам, и не включать фонарь, пока он не натолкнулся на чёрный шпиль за пределами расширяющегося радиуса зелёного света. Тейлор не останавливал свой бег, пока не добрался до здания в форме усечённого конуса, которое он запомнил, и башни рядом с ней. Он опрометчиво поднялся по внешним ступеням, полз на четвереньках, качался на мостиках и так добрался до последней крыши.

Последний раз он мельком взглянул на другие башни, затем поднял люк и спустился вниз по неосвещённым ступенькам, сквозь жгучий барьер, через проход, и с грохотом вывалился в ослепительный дневной свет, наполовину скатившись по Лестнице Дьявола, и, наконец, добрался до своей машины. Где-то там существо, которое он мельком узрел, всё ещё двигалось — эта зеленовато-лучистая форма, которая вздымалась и пульсировала над шпилями, опрокидывала их, и выдвигала светящиеся конечности, чтобы поглотить бегущие карликовые формы…

Когда прохожие позвонили в полицию Брайчестера, услышав необычные звуки из дома на Саут Эбби Авеню, оказалось, что только несколько документов в этом доме не были уничтожены Тейлором. Полиция вызвала врачей из Мерси Хилл, которым оставалось только отвезти Тейлора в больницу. Он взбесился, когда врачи отказались исследовать Ступени Дьявола, но когда они попытались успокоить его обещаниями, что съездят туда, он так демонстративно протестовал, что его перевели в Дом Камсайда для душевнобольных. Там он мог только лежать, лихорадочно повторяя:

"Вы, дураки, почему бы вам не остановить их, поднявшись по ступенькам? Они будут унесены в космос — лёгкие лопнут — синие лица… И предположим, что Оно не разрушило весь город — предположим, что Оно было разумно? Если бы Оно знало о башнях в других частях космоса, Оно могло бы найти дорогу к лестнице — Оно спускается вниз по лестнице через барьер — Оно пробирается через лес и в город. За окном! Оно поднимается над домами!"

Дело Эдварда Тейлора всё ещё вызывает разногласия среди докторов и является предметом преувеличенных спекуляций в воскресных газетах. Конечно, журналисты не знают всех фактов; если бы они их знали, их тон, безусловно, был бы другим, но доктора сочли неразумным раскрывать всё, что произошло с Тейлором.

Вот почему рентгеновские снимки тела Тейлора тщательно спрятаны в архивах госпиталя. На первый взгляд снимки казались нормальными, и неспециалист мог не заметить никаких аномалий даже после тщательного их изучения. Требуется опытный доктор, способный заметить, что лёгкие Тейлора, хоть и функционируют прекрасно, ни в коем случае не похожи на лёгкие человека.

Будучи скорее близким знакомым Стэнли Брука, нежели другом, Эрнест Бонд, вероятно, имел больше шансов заметить странности, возникшие в его поведении.

Эти странности стали очевидными вскоре после того, как Брук узнал, что он умирает от рака. Вначале он направился в библиотеку, где стал изучать медицинские книги и журналы, чтобы найти средство исцеления, которое упустили из виду доктора. Затем, не найдя утешения в классической медицине, Брук начал просматривать книги об исцелении верой, и Бонд осознал, в каком отчаянии пребывал его приятель. Бонд начал беспокоиться только на заключительном этапе, когда застал Брука за чтением древних гримуаров, где тот также искал способы лечения. Увы, Бонд ничем не мог помочь умирающему и только наблюдал, как с каждым днём Брук всё глубже погружается в депрессию.

Бонд был весьма удивлён, когда навестил Брука — после того, как тот позвонил ему — и обнаружил хозяина дома, сидящего в постели и с улыбкой на лице.

Брук заложил закладкой страницу пожелтевшей книги, которую читал, и положил её рядом с собой.

— Присаживайтесь, Бонд, — усмехнулся он. — Боюсь, я пригласил вас не только ради праздной болтовни. Я предупреждал по телефону, что у меня к вам деловой разговор.

— Да, конечно, что я могу сделать для вас?

— Я хочу составить завещание, — заявил Брук.

— Но вы его уже составили, — удивился Бонд, решив, что у хозяина дома началась амнезия.

Брук и вправду составил завещание, согласно которому после его смерти пять человек получат значительное наследство. Своим трём сестрам и брату Брук завещал по несколько тысяч фунтов, в то время как его четвёртой сестре Эмили и племяннице Памеле, которая многие годы стремилась стать домохозяйкой, доставался его дом. И это вызывало удивление, ведь Брук был известным скрягой и понимал, что его наследники подобно стервятникам слетятся на его наследство, как только он умрёт. Но он не мог позволить себе быть щедрым при жизни.

— Я знаю, что уже составлял завещание, — раздражённо произнёс Брук. — Знаете ли, я ещё не сошёл с ума. Я хочу составить новое. Мои соседи выступят свидетелями. Сейчас они, вероятно, уже внизу. Моё новое завещание будет совсем не таким, как старое. Вот увидите, я кое-что нашёл…

Брук коснулся книги, лежащей рядом на постели, поколебался и оставил её на месте.

— Но прежде обещайте мне, что до наступления моей смерти вы сохраните в тайне условия этого завещания… Согласны? Отлично. Теперь давайте позовём сюда свидетелей.

Пока Брук диктовал текст нового завещания, адвокат понял, почему умирающий взял с него слово хранить его в тайне. Условия завещания чрезвычайно потрясли Бонда; и в течение некоторого времени он думал: стоит ли держать своё обещание, не должен ли он, по крайней мере, намекнуть Эмили, сестре Брука, о сделанных им поправках? Но она обязательно пошла бы разбираться с Бруком; и, помимо того, что Бонд покажет себя человеком, не умеющим хранить тайны, будет неуместно тревожить умирающего человека такими нападками. Поэтому адвокат продолжал думать обо всём этом деле наедине.

Он так ни на что и не решился, а 6 августа 1962 года Брук умер.

Его похоронили в четыре часа дня на кладбище Святого Марка в Брайчестере, и во второй половине того дня Бонд в общих чертах рассказал о новом завещании покойного его родственникам.

— Немыслимо, — сказал Теренс Брук, брат умершего. — Я просто отказываюсь этому верить.

— Боюсь, это всё равно правда, — настаивал адвокат. — Я не могу разглашать подробности завещания до тех пор, пока не явится получатель наследства, но могу сообщить вам, что в соответствии с новыми условиями никто из вас ничего не получит.

— Червяк! — воскликнула Эмили. — И это после всего того, что я и моя дочь сделали для него!

Памела Джеймс, её дочь, была явно расстроена всем этим делом.

— Я не хочу, чтобы ты использовала это ужасное слово, мама, — возразила она. — В конце концов, этот человек унаследовал деньги дяди, тут ничего не поделаешь.

— Ох, заткнись, девчонка! — огрызнулась Эмили. — Не знаю, как остальные, но я буду здесь, когда мистер Бонд огласит завещание. Может быть, тот человек, увидев, что мы ждём чего-то, отдаст нам сколько-нибудь денег. Думаю, это меньшее, что он может сделать.

— И как вы узнаете этого парня, если никто не видел его раньше? — поинтересовался Теренс Брук.

— И это самое загадочное в данном деле, — ответил Бонд. — Этот человек — Вильям Колльер, так он себя называет, — точная копия покойного мистера Брука. Если этого вам недостаточно, он принесёт письмо, подтверждающее его личность. Оно будет в незапечатанном конверте с его именем, написанное почерком Брука.

— Когда вы ожидаете его приезда? — вмешалась в разговор Джойс, другая сестра умершего.

— И это тоже странно, — сказал Бонд. — Я спрашивал об этом Брука, поскольку, как вы знаете, я не могу огласить завещание, пока Колльер не явится, а Брук просто сказал: "Он появится здесь примерно через неделю после моих похорон." Не знаю, что он имел в виду.

17 августа адвоката пригласили в дом на Кинг-Эдвардс-Уэй, в который Эмили и Памела Джеймс переехали жить, несмотря на его возражения. Бонд прибыл в пять часов и присоединился к чаепитию. Вскоре приехали Теренс, Джойс и Барбара, третья сестра покойного.

Довольно скоро истинная причина этой встречи стала очевидной.

— Мистер Бонд, — спросила Эмили. — Как вы думаете, будет ли этично, если вы сообщите этому человеку, насколько расстроило нас это новое завещание? Нам не нужно всё его наследство — было бы неправильно вмешиваться в подобные желания Стэнли — но, возможно, если бы мы все шестеро получили равные доли…

— Ох, пожалуйста, мама! — зарыдала Памела. — Тебе обязательно нужно быть стервятником?

— Должен сказать, что я согласен с девушкой, — сказал Теренс. — Мы не знали, что придём к этому, знаете ли.

— Вы все, пожалуйста, замолчите! — крикнула Эмили, ударив рукой по столу. — Мистер Бонд, вы хотели что-то сказать?

Неожиданный стук в дверь спас адвоката от втягивания в споры.

— Не вставайте, я схожу, — быстро сказал он и открыл дверь, за которой оказался Вильям Колльер.

Бонд узнал его сразу, ему даже на мгновение показалось, что это вернулся сам покойный. Каждая деталь Колльера напоминала о Бруке, за исключением одной — бледной и неестественно прозрачной кожи, и это создавало неприятную иллюзию.

— Я — Вильям Колльер, — представился гость. — Я услышал о смерти Стэнли Брука и прибыл так быстро, как смог.

— Да, входите, — пригласил его Бонд. — Долго вы сюда добирались? Возможно, желаете перекусить — мы как раз пьём чай.

— Спасибо, но сначала… — Колльер замешкался. — Что ж, я совершил долгое путешествие, и я хотел бы… ах…

— Да, конечно, — согласился адвокат. — Дверь направо, когда подниметесь по лестнице. А пока дайте мне ваше пальто.

Пока Бонд вешал одежду гостя на крючок, в дверном проёме столовой появился Теренс Брук. Они вдвоём наблюдали, как Колльер поднимается по лестнице.

— Мне нравится, как вы делаете всё для того, чтобы он чувствовал себя здесь как дома! — заметил Брук. — Итак, это новый владелец, не так ли? Боже, всё выглядит так, словно нас ожидает ужин с трупом!

— Да, сходство поразительное, — начал Бонд, но его прервала подошедшая к ним Эмили.

— Вы, двое, можете вернуться в столовую, — сказала она. — Я хочу встретить его, когда он спустится, а затем представлю его остальным.

Снова сев за стол, Бонд услышал, как кто-то спускается по лестнице, потом за дверью раздались неразборчивые голоса. Вскоре Эмили ввела Колльера и представила его собравшимся, добавив: "Мы все ожидаем получить что-нибудь согласно завещанию", при этом лицо Колльера быстро приняло странное выражение.

Воцарилось неловкое молчание. Барбара — известная любительница чёрного юмора, воспользовалась тем, что Эмили предложила собравшимся холодного мяса, и заметила:

— Нет, спасибо, я не очень люблю мясо. Я всегда считала, что если употреблять мясо животных, то сам будешь выглядеть как животное.

— Как вы пришли к такому выводу? — спросила Памела.

— Ну, понимаете… если вы едите слишком много свинины, вы станете похожим на свинью, и я полагаю, что вы будете смахивать на рыбу, если не будете есть ничего другого… На самом деле, если вы концентрируетесь на одном виде еды, то думаю, очень скоро вы будете выглядеть так же, как то, что едите.

Раздался глухой удар. Все подняли глаза.

— Всё в порядке, — сказал Колльер смущённо. — Я всего лишь уронил ложку, вот и всё. Если бы у меня была еще одна…

— Я всегда предпочитал овощи, — быстро встрял Бонд. — И кем же это делает меня?

— Что ж, мистер Бонд, — ответила Барбара, — никто не смог бы назвать вас по-настоящему живым…

— Вот ложка, мистер Колльер, — сказала Эмили. — Все остальные закончили? Больше ничего не желаете, мистер Колльер? В таком случае, мы сейчас можем перейти в гостиную.

Адвокат выходил из столовой последним и в холле он натолкнулся на Теренса, который поджидал его.

— Знаете, я думаю, что с этим парнем что-то не так, — признался Брук. — У меня такое чувство, что он может быть самозванцем.

— Но как насчёт его внешности? И письмо, если оно у него есть.

— Что касается письма, — Теренс перешёл на шёпот, — предположим, что, поднявшись наверх, он нашёл его где-то спрятанным в комнате Стэнли?

— Вряд ли. — отметил Бонд, — к тому же это доказывает, что его притязание законно, иначе он не знал бы, где искать письмо.

Теренс Брук и Бонд вошли в гостиную. Адвокат решил, что пора заканчивать со всем этим делом.

— Мистер Колльер, — задал он вопрос, — у вас есть какое-нибудь доказательство своей личности?

— Ах, да. Думаю, это то, чего вы хотите.

И адвокат принял из бледной пухлой руки конверт, в котором, как он обнаружил, находился нужный документ.

— Да, это кажется правильным, — признался он. — Что ж, тогда мне лучше прочитать его.

Колльер не выказывал никаких эмоций, когда Бонд зачитал следующие строки:

"Моему ближайшему другу, Вильяму Колльеру: недвижимость на Кинг-Эдвардс-Уэй, 19, включая мебель, и любые другие вещи, которые останутся после оплаты похорон и прочего".

— Как… это всё? — спросила Эмили недоверчиво.

— Да, боюсь, что так, — довольно холодно произнес Бонд.

— Вы были его самым близким другом? — обратилась Эмили к Колльеру. — И, конечно же, вас шокировала его подлость… Я понимаю, что обеспечить друзей — это естественное желание, но мы были его семьёй, мы сделали для него так много…

— О, пожалуйста, не пытайтесь быть деликатными, — посоветовал ей Колльер. — Я знаю, что вам нужно, и заявляю вам, что не собираюсь разбрасываться своими деньгами.

— Почему ты, червь… — начала Эмили. Колльер отшатнулся и ударился о сервант, опрокинув вазу.

— Боже мой, — беззвучно сказал Бонд.

— Что-то случилось, мистер Бонд? — спросила Памела.

— Сейчас это неважно… ничего… Думаю, что мне нет нужды оставаться тут до самой ночи… мне лучше уйти… Но могу ли я поговорить с вами, мистер Колльер? Всего минуту. Наедине.

Колльер последовал за ним в холл, и адвокат заметил:

— Боюсь, сейчас вам здесь не рады. Я еду в центр города, так что, если вы хотите, чтобы вас подвезли куда-нибудь, пока они успокоятся… Да?

Адвокат крикнул в сторону гостиной: — Мистер Колльер уезжает со мной. Он вернётся через пару часов.

Они мчались сквозь ночь. Колльер дремал на заднем сиденье, но проснулся, когда автомобиль начал сбавлять скорость.

— Мы определённо сейчас не в Брайчестере! Вы ошиблись дорогой?

— О, нет, — произнёс Бонд, останавливая автомобиль у края карьера. — Уверяю вас, это правильная дорога.

Сидя в своём кабинете в госпитале Мерси-Хилл, доктор Джеймс Линвуд снова перечитал заголовок: "Выдающийся хирург Брайчестера выступит на конвенции в защиту эвтаназии".

…Выдающийся, да? И даже на первой полосе! Но это, конечно, были "Еженедельные Новости Брайчестера", и все местные жители читали, в основном, их.

Доктор взглянул на часы и увидел, что было уже пять минут первого. По привычке он перевернул настольный календарь, сменив дату "2 апреля 1961 года" на "3 апреля". Затем он откинулся на спинку кресла и задумался: пойти ли ему домой поспать или остаться и поработать над своей речью для конвенции? Он выбрал последнее и включил магнитофон.

В тот же момент раздался стук в дверь — несомненно, кто-то ещё работал допоздна. Доктор крикнул: "Доброй ночи", но тень на матовом стекле двери не шевельнулась. Линвуд встал и открыл дверь.

Снаружи стоял человек, которого он никогда раньше не видел. Доктор почувствовал какое-то инстинктивное отвращение: он не мог сказать, было ли оно вызвано видом грязных, нелепо мешковатых брюк и длинного плаща, или же слабым запахом, напоминающим запах рептилии, который он уловил. Человек молчал, и эта тишина начинала раздражать доктора Линвуда.

— Боюсь, время посещений закончилось, — наконец сказал доктор.

— Я не посетитель, — произнёс ненормально глубокий голос.

— Тогда, если вы пациент, то вам нужна другая часть здания.

— Нет, не думаю, — возразил гость. — Я хотел видеть вас, доктор Линвуд. Вы ведь доктор Линвуд? Тот, что выступает за убийство из милосердия?

— Совершенно верно, — подтвердил доктор, — но в такое время ночи…

— Я хочу, чтобы вы убили меня, — сказал незнакомец.

Доктор внимательно посмотрел на него и решил, что тот не шутит.

— Прошу прощения… я выступаю за эвтаназию, но я не провожу её… во всяком случае, пока. И я должен сказать, что вы не похожи на того, кому требуется эвтаназия.

— Но ведь… если вы считаете, что кому-то это действительно нужно, то вы могли бы… сделать это тайно, чтобы ни кто не узнал? Я бы сделал это сам, но мысль о боли… я подумал, может быть, передозировка хлороформом…

— Мне очень жаль, — повторил доктор уже более холодно, — но в данный момент это невозможно, и, кроме того, я не собираюсь узаконивать самоубийство.

— Но мне это необходимо, — настаивал мужчина. — Моё состояние делает жизнь совершенно невыносимой.

— Может, если я осмотрю вас… — предложил доктор Линвуд.

Посетитель отпрянул от руки доктора.

— Вам не стоит видеть, это было бы слишком… но, возможно, я смогу убедить вас. Если бы я только мог рассказать вам, что со мной произошло…

— У меня действительно нет времени… — запротестовал доктор, но гость уже вошёл в кабинет и сел перед столом.

Возможно, Линвуд мог бы использовать этот случай в своей речи на конвенции, чтобы подчеркнуть свою неприязнь к узакониванию самоубийства. Доктор сел и жестом велел человеку начинать.

— Меня зовут Рой Лики, — начал тот…

1 апреля 1961 года Рой Лики отправился в Эксхем. Он уже побывал во всех антикварных книжных лавках Брайчестера, и, узнав, что в Эксхеме существует множество хороших букинистических магазинов, решил осмотреть город. Туда мало кто ездил, между Брайчестером и Эксхемом не было ни прямой железной дороги, ни автобусного маршрута. Лики не любил путешествовать на поезде, особенно когда приходилось делать пересадку, но здесь это казалось неизбежным. На станции он узнал, что в тот день, в 11:30, в Эксхем отправляется только один поезд. Ему нужно будет сделать пересадку в Гоутсвуде примерно в 12:10 и подождать, возможно, минут двадцать до отправления.

Поезд отошёл от станции Нижнего Брайчестера с опозданием на пять минут. Лики неловко ёрзал на сиденье, равнодушно глядя в окно. Он не нашёл ничего интересного ни в красных кирпичных домах, покачивавшихся внизу, ни в рекламных объявлениях, намалёванных грубыми белыми буквами на стенах, обращённых к железной дороге, ни даже в пологих Котсуолдских холмах, окруживших линию, как только она миновала унылые вырубки. Вскоре трава на холмах уступила место деревьям; их голые стволы всё теснее примыкали друг к другу, пока весь пейзаж перед окном поезда не перекрыл лес. Один раз Лики на мгновение показалось, что он видит вдали в лесу странный серый конус; затем видение пропало, но увиденное наполнило его непонятным беспокойством.

До сих пор железнодорожная линия шла почти прямо, за исключением небольших изгибов вокруг холмов. Но затем, примерно в получасе езды от Брайчестера, поезд замедлил ход, чтобы сделать более заметный поворот на пути. Вагон Лики достиг поворота. Место, где он сидел, находилось с внутренней стороны изгиба; и, когда он выглянул наружу, то впервые увидел Гоутсвуд.

С первого же взгляда ему почудилась какая-то скрытность. Тесно расположенные тускло-красные крыши, узкие улочки, окружавшие их леса — всё казалось каким-то таинственным. Затем его вагон миновал поворот, и поезд снова нырнул в мрачный лес.

Пять минут спустя Лики наблюдал, как последний вагон уезжает по железнодорожной линии, а затем оглядел платформу.

В Гоутсвуде больше никто не вышел, и он понимал почему. Платформа состояла из голых скользких досок, окна зала ожидания были грязными и исписанными непристойностями, а краска на жёстких деревянных сиденьях облупилась; в целом помещение казалось мёртвым. По привычке Лики подошел к офису начальника станции и спросил, когда прибудет следующий поезд. Появившийся человек сразу же вызвал у него неприязнь: на нём была гротескно выглядевшая просторная униформа, а лицо казалось отвратительно козлиноподобным. Как на средневековой гравюре сатира, подумал Лики.

— Поезд будет ещё не скоро, — сказал начальник станции и вернулся в свой офис.

Лики сидел на облупившейся скамейке и смотрел через деревянные перила на улицу, лежавшую в нескольких ярдах внизу. Время от времени прохожие бросали на него взгляд, но большинство просто проходили мимо, не замечая его. Лики вдруг показалось, что они чем-то заняты; он не знал, чем именно, но у всех них был выжидательный вид. Через несколько минут ему надоело наблюдать за происходящим, и он перевел взгляд вдаль, поверх крыш, туда, где что-то возвышалось в центре города, между станцией и лишённом растительности большим холмом, позади города. Лики никак не мог разглядеть этот объект, потому что солнечный свет отражался от него и слепил глаза, но он был похож на флагшток с каким-то круглым предметом на верхушке.

Всё ещё наблюдая за этим объектом, Лики смутно осознавал, как начальник станции ответил на звонок рабочего телефона, а затем подошёл к нему.

— Боюсь, сегодня поезда не будет, — сказал мужчина у него за спиной. — Дерево упало и перекрыло пути.

Разочарованный, Лики не горел желанием задерживаться в Гоутсвуде.

— Тогда в котором часу следующий поезд в Брайчестер?

— О, сегодня только один, и он прошёл около получаса назад.

Лики не помнил, чтобы по соседнему пути проезжал поезд, но в тот момент он мог думать лишь о том, что застрял здесь.

— Но что же мне тогда делать?

— Единственное, что вы можете, это остаться на ночь в отеле.

Чтобы дать себе время поразмыслить, Лики покинул станцию и отправился перекусить в кафе напротив. Но еда там — сосиски, яйцо и жареный картофель, всё полусырое — оказалась едва ли съедобной, впрочем, он не получил бы удовольствия и от лучшей еды. Лица других посетителей были слишком гротескны, и он чувствовал, что под их мешковатыми костюмами и длинными платьями могут скрываться самые отвратительные уродства. Более того, впервые его обслуживал официант в перчатках, и, судя по тому, что Лики успел увидеть, они были необходимы.

На кассе он спросил, как добраться до отеля, где можно было бы переночевать.

— У нас только один хороший отель в городе, — ответил кассир. — Он на центральной площади. Нет, вы не знаете, где это; ну, это сквер с островком зелени посередине, и… В любом случае вам нужно пройти по Блэйкдон-Стрит…

Лики последовал указаниям кассира и направился к центру города. Он видел офисы, магазины, кафе, кинотеатры, припаркованные машины — все атрибуты любого городского центра; но здесь он чувствовал что-то необычное, какое-то усилившееся ощущение выжидания, подмеченное им ещё на станции. Наконец, он добрался до большой площади, прочитал дорожный указатель и увидел на другой стороне неоновую вывеску Централ-Отеля. Но его внимание тут же привлёк металлический столб, высотой в пятьдесят футов, возвышавшийся в центре площади. На самом верху Лики увидел большую выпуклую линзу, окружённую множеством зеркал, все они крепились к столбу, а тот был установлен в земле на туго натянутых растяжках.

Лики так долго смотрел на эту конструкцию, что не сразу заметил, как кто-то наблюдает за ним. Он повернулся к наблюдателю и произнёс:

— Мне любопытно, потому что я из другого города. Вы случайно не знаете, что это такое?

Но незнакомец лишь молча уставился на него, пока Лики в смущении не отвёл взгляд, а затем поспешил прочь. Сбитый с толку, он направился к отелю.

Оказавшись внутри, Лики почувствовал облегчение. Стойка регистрации, большое фойе, широкая лестница с красным ковром — всё казалось приветливым. Он подошёл к стойке и позвонил в звонок.

— Комната на ночь? — переспросил мужчина средних лет. — Да, у нас есть одна или две, но боюсь, что они выходят окнами на площадь, так что вас может немного побеспокоить шум. Двадцать семь и шесть за кровать и завтрак, подойдёт?

— Да, всё хорошо, — ответил Лики, расписываясь в журнале регистрации, а затем последовал за управляющим наверх.

На лестнице он спросил:

— Что это за штука на площади снаружи?

— Что? Ах, эта? Просто местная реликвия. Вы, вероятно, узнаете об этом сегодня вечером. Управляющий отпер дверь с табличкой № 7 и провёл Лики в комнату с плотным ковром на полу; в ней стояли кровать, туалетный столик, прикроватная тумбочка с фотографией в рамке, и пара шкафов. Лики вошёл и обернулся, чтобы спросить, что означает произнесённое ранее замечание управляющего, но тот уже направился к лестнице. Пожав плечами, Лики подошёл к окну и стал наблюдать за толпой внизу. Странно, подумал Лики, ведь он не взял с собой багажа, а управляющий даже не попросил его заплатить вперёд.

Он услышал гудок поезда и лениво посмотрел в сторону поднимавшегося столба дыма. Затем он распахнул окно, поняв, что какой-то поезд только что отошёл от станции и направился в Брайчестер. Лики рванулся к двери, но в спешке опрокинул стол и задержался, чтобы поднять его. Под ногой треснуло стекло. Это была фотография в рамке; стекло разбилось, но фотография осталась целой. Он поднял её, повернул, и отпрянул.

Существо на фотографии стояло в каком-то проходе. Лики не мог поверить, что оно было живым — это нагромождение белой плоти, поддерживаемое множеством суставчатых костистых ног с большими круглыми ступнями, никогда не могло бы двигаться, не говоря уже о том, чтобы мыслить. У существа не было рук, только три отростка, которые впивались в землю. Но хуже всего было то, что его голова состояла из толстых извивающихся клубков чего-то белёсого и студенистого, покрытого серыми водянистыми глазами, а посередине располагался большой зазубренный клюв. И больше всего Лики беспокоили не эти детали, а сама мысль о том, что ещё недавно он видел тот проход; но не открытый, как на фотографии, а закрытый.

Лики распахнул дверь комнаты и с шумом спустился вниз. Управляющий стоял у стойки регистрации, разговаривая с молодым человеком за ней.

— В моей комнате есть фотография! Это вы её там оставили? — требовательно спросил Лики.

— Что? Нет, — ответил управляющий. — Что за фотография? Дайте взглянуть.

Лики передал ему снимок с чудовищем.

— Должен признать, это странно, но я не оставлял её там. Интересно, что это должно значить… Но раз она беспокоит вас, то я уберу её.

— Нет-нет, не надо, — остановил его Лики. — Я бы хотел подробней рассмотреть её.

Когда управляющий ушёл, Лики снова подошёл к окну. Выглянув наружу, он испытал странное чувство — толпа внизу не проходила через площадь, а скорее старалась только произвести подобное впечатление, в действительности же она выжидала и наблюдала исподтишка. Лики вдруг заметил, что все прохожие избегали дороги напротив его окна; та была необычайно широкой и шла вдоль явно заброшенных зданий. Подняв взгляд, Лики обнаружил, что эта дорога протянулась от площади к лишённому растительности холму за городом, и на ней виднелись едва заметные следы, но он не мог разобрать их очертаний.

Лики снова взглянул в сторону холма и увидел уходившую вдаль железную дорогу. Опомнившись, он сердито развернулся, намереваясь пойти на станцию. В тот же момент дверь захлопнулась, и снаружи в замке повернулся ключ.

Лики навалился всем своим весом на дверь, но тут же услышал, как снаружи кто-то подпирает её чем-то тяжёлым. Никто не ответил на его гневные крики, и он бросился к окну. Выглянув, он увидел, что стена внизу была абсолютно гладкой, лишённой всякой опоры для рук, выбраться наверх также было невозможно. Лики сразу же отбросил мысль о том, чтобы выпрыгнуть вниз на улицу, и принялся лихорадочно соображать, как ему спастись. Что за сумасшедший запер его здесь и почему? Но жители Гоутсвуда наверняка не все были сумасшедшими и, возможно, ему удастся привлечь внимание кого-нибудь на улице.

— Ты знаешь, как Гоутсвуд получил своё название? — произнёс голос у него за спиной.

Лики резко обернулся. В комнате рядом с ним никого не было.

— Ты когда-нибудь слышал о Козле Мендеса? — медленно продолжал голос, исходивший, как он понял, из-за двери. — Ты знаешь, что обычно появлялось на шабашах ведьм? Знаешь ли ты о Земле Козла на Пиренеях или о Великом Боге Пане? А о боге Протее? Или Чёрной Козлице Лесов с Легионом Младых?

Лики снова ударил в дверь и поспешил обратно к окну. Он крикнул людям снизу, и один поднял голову. Даже на таком расстоянии Лики увидел его ничего не выражающее лицо и незаметное движение руки. А когда толпа начала собираться прямо под окном, и безучастно уставилась на него, Лики бросился назад, дрожа и дико озираясь по сторонам.

— Козлица была там на протяжении веков, ты знаешь, — продолжал голос. — Чёрная козлица, появившаяся в кругу сект Испании… Козий луг, где собирались баскские колдуны… И всегда дьявол являлся в виде гибридного животного… Как ты думаешь, почему жрецы Юпитера жертвовали белого козла на Иды?.. Но ты не ведаешь о космическом значении этого… И не имеешь понятия об основах гаитянского ритуала девушки-козы, или о том, какой ужас кроется в мифе о Золотом Руне…

— Что вы такое говорите? — завопил Лики. — Выпустите меня, пожалуйста!

Но когда ответа не последовало, он затих и рухнул на кровать.

— О, ты ещё не всё понял… ещё не всё… Всё, что я пытаюсь тебе сказать, это то, что оно здесь, оно уже близко… Оно было здесь ещё до человеческой расы… Быть может, оно всегда было здесь, или пришло оттуда, но другие… те, из Глиу'ухо… заключили его в темнице под звёздными знаками, и только в лунные ночи оно может выйти за её пределы. Но оно приходит, если его зовут через вогнутые углы, хотя тогда оно лишь отчасти во плоти… то, что является на шабашах.

— Они, конечно же, не расскажут обо всём, что происходит на Чёрной мессе. Оно приходит, но не в своей истинной форме… это было бы слишком даже для поклоняющихся… но оно сохраняет некоторые части своей настоящей формы. Я полагаю, ты слышал, что они целуют его зад? Но это не только лишь для осквернения… Оно не устроено как козёл, и выпускает оттуда что-то, чтобы забирать кровь. Но сегодня вечером ты узнаешь об этом больше.

— Но вечером, когда ты увидишь нас обнажёнными, то можешь немного испугаться. Мы спустились ниже его жилища, в область, которую я не буду тебе описывать, и чтобы прожить дольше, нам пришлось… измениться. Ты, наверное, слышал об этом как… о младых Чёрной Козлицы? Гоф'нн хупадгх Шаб-Ниггурат? Но дриады, фавны и сатиры сильно отличаются от классических описаний, так что не думай, что ты готов…

Голос оборвался так же внезапно, как и начался. Лики уставился в окно: солнце почти село. Он смотрел на дверь, на улицу, на стены, но не видел пути к спасению. Толпа всё ещё ждала внизу; до него доносилось её неразборчивое бормотание. Внезапно Лики почувствовал себя очень уставшим и снова опустился на кровать.

Когда он проснулся, луна уже взошла.

Высунувшись из окна, он увидел внизу залитую белым светом улицу. Толпа больше не была пассивной; она стояла чётким полукругом у центрального столба, обращённая в сторону холма напротив. Лики приподнял оконную раму ещё выше, и она задребезжала, но ни кто не поднял глаз. Снизу до него доносилось хоровое бормотание, слова которого были неразборчивы, и он начал понимать всю серьёзность своего положения. Неужели они все безумны? Оказался ли он пойман в ловушку города сумасшедших после наступления темноты? Охваченный внезапным ужасом, он подтолкнул шкаф к двери и пододвинул к нему кровать.

Что сказал человек, который держал его взаперти — "Сегодня вечером ты узнаешь об этом больше"? Конечно, весь город не мог быть охвачен этой безумной верой. Бог, который приходит в город лунными ночами — и это ещё не всё. Если он был прав, то в этом городе существовал культ сатанистов, и они должны были приносить жертвы Сатане в ритуальные ночи. Человеческая жертва — вот для чего он им нужен?

Услышав крик снизу, Лики бросился к окну и выглянул. У столба, спиной к нему, стояла фигура в чёрной мантии и поправляла привязанные к конструкции верёвки растяжек. В тот же момент линза и зеркала сдвинулись, а сконцентрированный ими луч лунного света устремился вверх по дороге к холму. Это, должно быть, тот сумасшедший, что запер Лики в комнате, но кто он?…

Затем фигура повернулась. На мужчине был балахон, украшенный фаллическими узорами, а на шее висело ожерелье из маленьких розовых цилиндров. Его личность Лики угадывал с трудом, но всё же узнал в нём управляющего Централ-Отеля.

— Он идёт! Она идёт! — крикнул он своим медленным, глубоким голосом. — Укажите ему путь!

Затем, к ужасу Лики, толпа начала скандировать:

— Астарта… Астарот… Великая Мать… Иа! Шаб-Ниггурат! Горго, Мормо, тысячеликая луна, благосклонно взирай на наши жертвы… Овен с тысячью овец, наполни нас своим семенем, чтобы ещё больше людей пришло поклониться твоей святыне… Гоф'нн хупадгх Шаб-Ниггурат!..

Диск сконцентрированного лунного света теперь неуклонно полз вверх по склону, пока облачённый в балахон жрец манипулировал с верёвками. Внезапно он дрогнул и остановился, жрец издал нечленораздельный крик, и толпа смолкла. В этой тишине Лики услышал слабое беспокойное шевеление чего-то огромного вдалеке.

Затем холм разверзся. Так показалось Лики. Почти сразу он понял, что в нём открылся проход, занимавший весь склон холма. В слабом лунном свете, проникавшем в зиявшую дыру, показалось начало огромного туннеля. Там в темноте, что-то бледное и огромное, шевельнулось и заблестело отражённым светом.

Лики резко повернулся и побежал к двери. Он не хотел видеть, что появится из этого туннеля. Он желал бежать на улицу, даже если толпа убьёт его. Он изо всех сил пытался сдвинуть кровать, но та не поддалась. Ему лишь удалось вернуть её на место — бежать таким путём было невозможно.

В этот момент толпа на площади истерически завопила. Медленно, нехотя, Лики повернулся, чтобы посмотреть в окно.

Что-то стояло в проходе холма. Это было то самое существо с фотографии; но фотография была слишком маленькой, чтобы отразить все детали, и она не была живой или движущейся. Голова существа выглядела хуже всего, потому что огромные жёлтые глаза на ней смотрели в разные стороны, а клубки извивались и подёргивались, иногда становясь прозрачными.

Тварь двинулась, и три отростка с гротескными волнообразными движениями рванули тело вперёд. Клюв раскрылся и из него раздался голос — свистящий и пронзительный, он обращался к своим служителям, которые теперь раскачивались взад и вперёд на площади, и пели. Они пришли в буйство — тут и там кто-то лихорадочно скидывал с себя одежду, и Лики затошнило от этого зрелища.

Внезапно оцепенение спало с него, он закричал и стал колотить в дверь, тянуть на себя неподвижную кровать, и тщетно искать хоть какое-нибудь оружие. Снаружи он услышал непонятный крик жреца и отвечавший ему свистящий голос.

Жрец закричал:

— Иа! Шаб-Ниггурат! Козлица, прими нашу жертву!

Лики инстинктивно понял, что имеется в виду. Он рискнул выглянуть в окно, и уставился прямо в эти жёлтые глаза, высившиеся над крышами и жадно наблюдавшие за ним. Оно стояло, покачиваясь, на другой стороне площади и даже сейчас двигалось в сторону отеля…

Он посмотрел вниз. Поклоняющиеся приблизились к существу, и прямо под Лики образовался свободный участок земли. С ужасающим отчаянием Лики перелез через подоконник, на мгновение повис на пальцах, а затем позволил себе упасть.

Создание, должно быть, обладало способностью двигаться с большой скоростью. Лики услышал скользящий звук, а затем упал прямо на извивающуюся голову существа.

Он отчаянно боролся, но студенистые клубки окутывали его и тянули вниз. Он оказался окружён какими-то прозрачными стенками, которые пульсировали и крепко сжимали его, но не настолько сильно, чтобы ранить. Его руки скользили по студенистым стенкам, когда он пытался их царапать, а когда он отрывал от них желеобразные куски, те возвращались обратно. Лики мог двигать головой и, посмотрев вверх, понял, что оказался в неком подобии воздушного кармана, который, как он не сомневался, был создан намеренно. Значит, ему не суждено умереть — но что ещё могло с ним случиться?

Пейзаж, который он смутно различал сквозь прозрачные клубки, теперь дрожал; колосс двигался вперёд, к холму. Он достиг огромного провала и вошёл внутрь. Лики услышал глухой грохот камней, а затем его понесло вперёд, через полумрак.

Туннель, казалось, уходил вниз на многие мили, но существо, наконец, остановилось. Лики опустился на землю, сковавшие его клубки исчезли, и его схватили руки, подтолкнувшие вперёд, к огромной арке. Он лихорадочно огляделся, но успел лишь мельком увидеть гигантскую пещеру шестиугольной формы, с каплями влаги, стекавшими по стенам и поблёскивавшими на барельефах, проступавших из тени. Бледный же колосс всё ещё покачивался позади него. Затем Лики втолкнули под арку.

После этого он, спотыкаясь, спускался по бесконечной лестнице, освещённой каким-то невидимым источником света. Лестница не сворачивала со своего пути вниз, но мрак был слишком густым, чтобы он мог разглядеть дно пещеры.

— Знаешь, это выстроили римляне, — произнёс голос жутким тоном у самого его уха. — Они создали линзу, когда пришли сюда и познали свою Magna Mater… Но эта лестница ведёт гораздо глубже, возможно, к тому месту, откуда оно возникло…

Лики догадывался, к какому месту они приближались, когда свет начал усиливаться, и продолжил спускаться, хотя не видел никаких ступеней. Снизу доносились ужасающие звуки — басовое трубное гудение и глухие завывания, но мерцающий туман скрывал всё под собой.

Потом Лики оказался на твёрдой земле — по крайней мере, на ощупь это была твёрдая поверхность, но Лики казалось, что они стоят на пустом воздухе. Пространство больше не было скрыто, и то, что он видел, не обнадёживало. Расстояние всё время менялось, и он не был уверен, являлись ли объекты большими и располагались вдалеке, или же маленькими и находились вблизи. Живые тела были пугающим образом разделены, без каких либо заметных повреждений, в то время как другие были составлены из различных частей, некоторые из которых, казалось, не принадлежали им вообще. В нескольких футах от себя Лики заметил одинокую дорожку из блестящего металла, ведущую к дальней лестнице, уходившей вверх.

— Мы пришли сюда, чтобы обрести бессмертие, — прошептал жрец, — и теперь ты станешь таким же, как мы…

Тела отошли назад, всё ещё окружая Лики. Он услышал, как завыло чудовище вверху, опуская на него свои клубки.

Внезапно Лики ударил жреца кулаком в горло и прыгнул на металлическую дорожку.

Неестественные свойства этого места, на сей раз, помогли ему. Почти сразу же он очутился у подножия лестницы, в то время как позади него преследователи беспорядочно боролись среди массы внезапно появившихся странно изогнутых стен. Лики с шумом поднимался по лестнице в полутьме, прислушиваясь к звукам за спиной. Поднявшись по нескольким сотням ступеней, он споткнулся о ряд барельефов в форме звёзд.

Затем он услышал, как что-то огромное и тяжёлое с хлюпаньем поднимается по лестнице вслед за ним. Лики бежал всё быстрее, хотя и задыхался, а его руки покрылись ссадинами от падений. Он оглянулся назад и застонал от ужаса, поскольку не дальше чем в шестистах футах внизу смутно покачивалась какая-то фигура. Он попытался делать по три шага за раз, но поскользнулся и покатился по лестнице.

Лики ухватился за скользкий камень и сумел остановить своё падение примерно на полусотне ступеней ниже. Снизу не доносилось ни звука, но когда Лики повернул голову, чтобы посмотреть, раздался озадаченный свист. Существо раскачивалось взад и вперёд в двухстах футах внизу, словно сражаясь с невидимым противником. Лики увидел, что оно стоит на линии барельефов, и внезапно вспомнил слова жреца о "звёздных знаках"…

Он снова устремился наверх, остановившись всего в пятистах ярдах, когда не было никаких признаков преследования. Он пробирался наверх, как ему показалось, несколько часов, пока, наконец, не добрался до арочного прохода, который заканчивался под открытым небом. Он пробежал дальше и вышел на дневной свет.

Затем Лики посмотрел на своё тело…

— И что же вы увидели? — прервал его доктор Линвуд.

— Видите ли, я становился таким же, как они, — ответил ему Лики. — Не полностью, но это уже начало происходить, я думаю, что всё ещё могу умереть. На самом деле, бессмертие, это худшее, что может случиться со мной в таком состоянии…

— Ну что ж, — сказал доктор, — позвольте мне взглянуть.

— Вы что, с ума сошли? Единственная причина, по которой я не обезумел, заключалась в том, что моё сознание тоже должно было измениться!

— Послушайте, сказал доктор Линвуд, — я повидал на своём веку много ужасных вещей, от которых у вас бы скрутило живот. Однажды я видел велосипедиста, чью голову переехал и размозжил грузовик… Меня не так-то легко шокировать, и если вы не позволите мне осмотреть вас, я, конечно же, не поверю в вашу историю — согласитесь, что она не слишком-то правдоподобна, и я не смогу для вас ничего сделать.

Лики долго молчал.

— Хорошо, — наконец ответил он. — Но сначала… — он выключил магнитофон.

3 апреля 1961 года в 3:17 все врачи в госпитале Мерси-Хилл были встревожены истеричным воплем, донёсшимся из офисного здания. Крики были настолько ужасными, что даже пациенты в другом конце здания проснулись, и всех тех, кто слышал их, потом ещё долго мучили кошмары. В этих криках присутствовал такой ужас, что практически все медсёстры бросились искать их причину, оставив палаты без присмотра.

Когда же они ворвались в кабинет доктора Линвуда, тот лежал на полу, закрыв глаза руками. Он был один, и не было никаких признаков того, что на него напали. Под действием снотворного он перестал кричать, но не сказал ничего, что открыло бы причину его безумия. Он, казалось, был одержим чем-то, что произошло в его кабинете, но то, что он описал, он не видел ясно. Всё, что он смог рассказать, так это о сбежавшем пациенте, которого осматривал — согласно записи беседы, он являлся опасным одержимым, который претерпел "ужасные изменения", и, казалось, был как-то связан с "Великим Богом Паном", "перерождением в чреве Шаб-Ниггурат", "изменением форм" и чем-то, что было "наполовину дриадой". Существует распространённое мнение, что доктор Линвуд был выведен из равновесия своей напряжённой работой, а также стрессом, связанным с подготовкой его речи к предстоящей конвенции, и стал жертвой некой галлюцинации.

Если верить показаниям доктора Уитакера, старшего хирурга, эта галлюцинация могла иметь под собой какое-то основание. Он как раз собирался проконсультироваться с доктором Линвудом по медицинскому вопросу, когда раздались крики, и поэтому добрался до офиса раньше остальных. Войдя в коридор, он увидел, как кто-то открывает дверь — должно быть, тот самый пациент, которого осматривал доктор Линвуд. Уитакер не видел лица этого человека, но обратил внимание на его руку, когда тот открыл дверь.

— Она была чёрной, блестящей, — сказал он остальным, — по форме напоминающая птичий коготь, вырезанный из дерева. На самом деле, она совсем не походила на человеческую руку.

Эти рассказы относятся к короткому периоду времени, когда я выступал в качестве писателя в жанре чистого фэнтэзи. Все события из этих рассказов происходят в мифическом мире. Конечно, версия Новой Англии, которую я сотворил в своих первых неуклюжих попытках написать что-то в стиле Лавкрафта, выглядела довольно мифической, не говоря уж о юношеском изображении Аравии — я убедил себя, что она достаточно хороша для "Лица в пустыне". Но действие этих рассказов, за одним исключением, происходит на планете Тонд, и именно там начинается проблема.

Я придумал Тонд для одного абзаца из "Откровений Глааки" (моя программа для проверки орфографии хотела исправить это название на "Откровения в Глазго"), чтобы процитировать его в "Обитателе озера". Ни эта идея, ни абзац не были слишком вдохновляющими, но Пэту Кирни, моему первому издателю-поклоннику, они понравились настолько, что он предложил мне написать историю Тонда для его фэнзина "Goudy". Я произвёл образец пустословия из первого, что пришло мне на ум, то есть из идей, хранящихся в моей голове, но потом, к счастью, я потерял к этому интерес. Вместо этого, влюбившись в воображение Кларка Эштона Смита и особенно в "Ужасы Йондо", я решил использовать Тонд в качестве декорации для полного рассказа.

Это был первый набросок "Безумия из подземелий", и он был опубликован Грэмом Холлом, тогдашним редактором фэнзинов, а позднее — менее восприимчивым редактором "New Worlds". Населив Тонд существами, отличными от людей, и отметив для себя это в графе "Жители", я, очевидно, чувствовал себя обязанным придерживаться такой характеристики, а также наличия над планетой двух солнц. Эти элементы сохранились и во втором проекте, хотя больше ничего не изменилось. Однако, когда я использовал Тонд снова менее чем через два года — в "Стадиях бога" — главными героями стали люди.

Боюсь, что оправданием такой трансформации служит лишь моя лень. Я не мог представить себе характер своих персонажей, если только я не рассматривал их как людей. Рассказ был напечатан в "Whispers" под псевдонимом Монтгомери Комфорт, маленькая шутка с использованием двух имён, позаимствованных у тупиц из британского кинематографа. Совсем недавно рассказ "Стадии бога" появился в британском фэнтези-журнале "Beyond" уже под моим именем, где оказался самым непопулярным у читателей.

На следующий год меня попросили написать рассказ о мечах и магии. Тонд казался единственным местом, где можно было бы разместить такой сюжет, но к этому времени я уже не беспокоился о лишнем солнце или даже о его зелёном цвете, и Тонд оставался в значительной степени похожим на Землю до окончания всего цикла о нём. Вправе ли я объяснить эти несоответствия, утверждая, что они относятся к разным периодам его истории? Могу себе представить, что мой старый и, увы, ныне покойный, любящий выпивку приятель Боб Шоу сказал бы об этом. Я с самого начала объявил, что эти рассказы были чистым фэнтэзи, но я не уверен, что это успокоило бы писателя-фантаста.

"Песня в центре сада" явилась результатом подобного заказа. Рассказ был напечатан в сборнике "Savage Heroes" под редакцией "Эрика Пендрагона", который три года спустя сбросил свои доспехи для американского издания и предстал перед публикой как Мишель Пэрри. (Изменение обложки для американского издания связано с расцветом карьеры Карла Вагнера, пишущего в жанре фэнтэзи. К сожалению, после 1980-го его успех пошёл на спад).

Тем временем я придумал себе героя, по крайней мере такого, в которого я мог бы поверить. Им стал Райр, и более двадцати лет спустя мне кажется, что он завершил своё первое приключение, когда я посмотрел "Кровавые кулаки", фильм о боевых искусствах, который был отклонён британской цензурой, но одобрен местным городским советом в Рексхэме. Я считаю, что "Пропитание Хоука" обязано своим существованием не столько фильму, сколько моей потере интереса к событиям на экране. Память подсказывает мне: я сразу решил, что центральная тема этой истории была слишком фантастической, чтобы развиваться в реалистической обстановке, и поэтому местом для неё стал Тонд. Я отправил законченный рассказ Кирби Макколи, надеясь, что он будет иметь больше представления о том, где его можно опубликовать, чем я, и на удивление быстро он был куплен Эндрю Дж. Оффутом, этим типографически скромным парнем, посоветовавшим мне немного увеличить темп рассказа. Я отредактировал четыре тысячи слов, и это улучшенная версия входит в данный сборник.

Два года спустя Эндрю Оффут попросил меня вернуть Райра. Я не планировал продолжения — я никогда не планирую, — но я был счастлив узнать, куда он направился дальше. Краткая сага о Райре позволила мне выработать идеи, слишком странные, чтобы включить их в то, что я обычно пишу. По крайней мере, таково было моё представление, но Хью Лэмб высказал мнение, что события "Меняющего имена" вполне могли произойти в Ливерпуле. Я и не подозревал, что образ моего родного города, который я представил миру, был таким странным.

Райр пережил ещё два приключения, прежде чем "Zebra Books" получили достаточно материала для сборника "Мечи против тьмы". Лишённый рынка, он вошел в ту неопределённость, в которую уход бульварных журналов обрёк так много его предшественников, хотя в случае Соломона Кейна это произошло из-за самоубийства его автора. В 1975 году Гленн Лорд выбрал меня для завершения трёх рассказов Роберта Говарда о британском авантюристе. Все дополнения находятся в новом издании "Baen Books" вместе с пересмотренным введением. В противном случае всё, что мне приходит в голову для упоминания здесь, это то, что "Ястреб из Басти" стал своего рода черновиком для "Голодной Луны".

Однако призрак Говарда ещё не покончил со мной. Когда появился первый фильм о Конане, Милтон Суботски из "Amicus Films" обратился ко мне с просьбой подготовить к адаптации и Соломона Кейна. Я написал черновой сценарий, основанный на рассказах об Африке, но Суботски не увидел в нём фильма. Вскоре после этого, по слухам, финансирование фильма о Тонгоре, который Суботски начал, было прекращено, оставив его с неоплаченными счетами за некоторые восточноевропейские спецэффекты, и его энтузиазм к мечам и магическим приключениям угас. Позже я слышал, что Суботски возродил проект "Соломон Кейн" и поручил написать сценарий команде, ответственной за "Клуб монстров", но он умер до того, как это было сделано. Я надеюсь, что моя последняя связь с Говардом была более искренней, чем я могу себе представить. Это была глава рассказа, основанного на фрагменте Говарда, названном, предположительно им, "Сыном Делрина". Подробнее о нём в соответствующем разделе этой книги.

Итак, вот все мои фантазии, которые не являются сексуальными. Некоторые писатели, похоже, используют чистое фэнтэзи, как нечто, за чем можно спрятаться, по крайней мере, они пытаются. Конечно, это невозможно сделать. Надеюсь, я пытался спрятаться, какой бы недостаток ни таили в себе эти рассказы.

— Если мы когда-нибудь доберёмся до сокровища, — сказал Райр, горько усмехаясь, — то вполне заслуженно.

Глоуд открыл рот, но не выдавил из себя ничего, кроме струйки крови. Он пытался приподняться, упираясь в ствол дерева, к которому его прислонил Райр; кулаки Глоуда вдавились в землю, его руки дрожали, как ветви, толстые вены вздулись.

— Пригнись, — скомандовал Райр, когда стая стрел пронзила листья над его головой.

— Я доставлю тебя туда, даже если мне придётся насадить этих лучников на их собственные стрелы, — сказал он, прищурившись и глядя сквозь деревья на ворота города Хоук.

"А до этого может дойти", — подумал он, подползая поближе. Жар пульсировал в лесу, как кровь, медленная и вязкая. Райр вспомнил, как они решили отправиться в Хоук.

Как и большинство наёмников, что помогли выиграть войну против пиратов в Море Кричащих Островов, они пропивали своё жалованье и сетовали на его скудость; и тут разговор зашёл о сокровище Хоука. Кто-то зарыл его под городом; давно потерянная карта с указанием местоположения сокровища недавно была найдена прикреплённой к ноге перелётной птицы; жители Хоука (рассказывал один человек, пытаясь перекричать смеющихся наёмников) готовы отдать сокровища тому, кто найдёт их; но пока ещё ни один доброволец не вернулся.

За этим последовало молчание, быстро прерванное новыми насмешками. Райр и Глоуд подшучивали над остальными, но позже они согласились, что эти слухи о Хоуке больше походили на правду, чем большинство прочих легенд о сокровищах. И они знали, что если останутся здесь, то им придётся принести клятву верности местным лордам или сражаться с теми из их товарищей, что уже сделали это. Что же касается исчезнувших искателей — они, должно быть, потерпели неудачу и постыдились возвращаться с пустыми руками. Райр и Глоуд разбили свои кружки с вином на улице под гостиницей, забрызгав сапоги ругающегося матроса, и направились к пристани. На следующий день они покинули континент Дробонд и отправились на Таббе.

Райр находился уже на опушке леса, в двухстах ярдах от ворот Хоука. Деревья вокруг него выглядели тощими; лес, должно быть, когда-то вырубили для расширения города. Вглядевшись в выжженную траву, Райр увидел, что главные ворота были залатаны досками, и между ними имелись щели. Городская стена состояла из естественно растущих деревьев, промежутки между которыми строители заткнули брёвнами. Губы Райра слегка растянулись. Этого будет достаточно.

Однажды на Таббе они купили лошадей в порту Зизир. Торговец печально улыбнулся, услышав, куда они направляются, но довольно охотно объяснил им маршрут. Они уже шесть дней ехали через лес, покрывающий половину континента, и находились на расстоянии менее одного дня пути от Хоука, когда на длинной дороге разбойники упали на них с деревьев, как спелые плоды. Райр и Глоуд проскочили между ними, перерубив врагов ещё до того, как те приземлились. Разбойники, должно быть, привыкли к более медленной и кроткой добыче. Но у некоторых имелись не только ножи, но и духовые трубки; одна стрела пробила последнюю фляжку с водой, а другая, найдя щель в доспехах Глоуда, глубоко засела в его кишках. С тех пор он скакал согнувшись пополам, и его молчание звучало в ушах Райра как крик.

Глоуд всё ещё сидел у дерева, скрючившись и сжимая в побелевшем кулаке горсть земли.

— Я могу сломать ворота, — заявил Райр, делая из сухой травы и обрезанной ветви подобие факела. Затем он отвязал коня Глоуда и подвёл его к раненому товарищу.

— Попрощайся с ним, — сказал Райр. — Он поможет спасти тебе жизнь.

На опушке леса Райр зажёг факел с помощью кремня из мешочка на поясе, а затем вытолкнул коня Глоуда на открытое пространство. Тотчас же засвистели стрелы. Райр успел разглядеть, куда летят некоторые из них — слишком высоко для атаки, скорее это было предупреждение. Конечно, подумал он, стрела, пронзившая шею животного, выпущена неопытным лучником.

Сам Райр помчался вперёд, пригнувшись к широкой голове своего коня. Воздух обжигал ему глаза; факел превратился в ревущее пламя у его плеча. Бёдрами Райр сжимал бока скакуна, выжимая всё больше скорости, неумолимо приближаясь к городским воротам. Когда лучники повернулись к нему, он почувствовал, что трава под копытами мешает ему, как вода. Райр достиг цели, и тетивам луков не удалось спеть свою песню. Он вонзил факел в ворота.

Эта часть его плана являлась самой ненадёжной. Конь Райра встал на дыбы, когда огонь вспыхнул перед ним, яростно расширяясь. Во время войны с пиратами он смог приручить своего коня, чтобы тот не боялся огня, но сейчас это был другой конь. "Хаккту!" — выругался Райр с выражением дерзкого богохульства и мольбы, и закрыл глаза животного руками, а уши — своими предплечьями.

Конь тревожно затих. Над своей головой Райр услышал чей-то хрип и безошибочный звук тяжёлого камня, балансирующего на деревянной поверхности. Затем, когда волна жара вырвалась из горящих ворот, конь Райра, спотыкаясь, отпрянул на несколько метров назад.

Райр услышал, как упали первые камни. Он не сразу понял, что они грохнулись за воротами. Защитники не хотели убивать его, только не пускать. Почему? Райр ухмыльнулся и, рыча, пожал плечами.

Ворота, охваченные пламенем, прогнулись. Защитники карабкались вниз по горящим ветвям. Один из них кричал, приказывая другим принести топоры и воду из колодца, засыпать огонь землёй; теперь он по-обезьяньи карабкался по стволу.

Он увидел Райра, идущего на него сквозь огненный проём, все шесть с половиной футов его роста, отражённый огонь струился по гриве хищника, которая расширялась в виде буквы V от его бритой макушки до плеч, огонь струился по его длинному, мрачно ухмыляющемуся лицу и по его напряжённым мускулам, готовым к быстрому прыжку. Человек изогнулся; его ноги нашли ветку, с которой он снова взлетел вверх. Райр отрубил ветку у него под ногами и, поймав падающего защитника ворот, оглушил его рукоятью меча.

— Если кто-нибудь из вас двинется, — закричал Райр, — я снесу ему голову!

Люди выглядели жалко, даже заложник: грязный, с тусклым лицом, оборванный. Их шаркающее приближение было неупорядоченным и неуверенным. Позади Райра другое дерево с треском охватывал огонь. Лица людей мерцали, как угольки, когда они смотрели на него, их взгляды с тревогой устремились на огонь; они забрасывали его землёй с лопат, выливали воду из узких сосудов.

— Мой друг ранен! — крикнул Райр сквозь шипение огня. — Подготовьте для него вашего лучшего целителя. Я сейчас принесу его. Этот человек остается со мной, пока мой друг не исцелится. Если у меня возникнет хоть один повод для подозрений, мы посмотрим, сможет ли этот человек ходить, держась за распоротый живот, чтобы не споткнуться о свои кишки.

Растущая толпа копошилась, словно поднялась из-под камня, сейчас здесь собралось около пятидесяти человек.

— Мы поможем, — громко сказал кто-то в толпе; затем, как бы черпая силы из своего укрытия, громче:

— Обещаем. Не трогай нашего брата.

— Он останется со мной, пока мой друг не поправится, — ответил Райр.

Люди с беспокойством оглядывались на кого-то, стоящего на узкой сухой, земляной улице между низкими квадратными домами; их предводитель, подумал Райр, но потом увидел, что это вовсе не человек. Это был обрубок дерева, посаженный на улице, он имел форму толстой безгубой морды; вместо ушей висели вялые ветви. Чёрное дерево выглядело мокрым и было испещрено белыми вытянутыми пятнами, в которых отражался огонь от пожара. Без сомнения это была скульптура местного бога.

— Пожалуйста, не забирай нашего брата, — бормотал кто-то; другие голоса присоединились к нему, — пожалуйста.

Райр никогда не видел такой обособленности, даже на Море Кричащих Островов.

— Я буду защищать его от всего, что снаружи, — прокричал он, подъезжая поближе к пылающему проёму, — если сдержите своё слово, он будет в безопасности. Но если мне покажется, что вы не держите слово, я оставлю его в лесу.

(Их побледневшие лица показали Райру, что он нашёл нужные слова для контроля над этими людьми).

Глоуд лежал рядом с деревом. Его губы были такими бледными, что Райр не мог отличить щель между ними от струйки крови. Глоуд не двинулся с места, когда Райр, нахмурившись, приподнял его голову. Он рассчитывал, что Глоуд останется в сознании и сможет удерживать заложника на коне Райра. Он задумался, гладя шею животного. Жар густо просачивался сквозь ветви.

Пока Райр размышлял, его заложник начал двигаться. Мужчина оттолкнулся от грудной клетки коня, чтобы приподняться. Когда он увидел, где находится, то начал размахивать конечностями и бессвязно кричать. Он лежал поперёк спины коня, вопя и дико извиваясь, а затем упал на землю.

— Молчи и слушай! — Райру пришлось воткнуть острие меча мужчине в шею, прежде чем тот перестал метаться. — Мы возвращаемся в Хоук. Ты поедешь на этом коне и повезёшь моего раненого друга. Если ты будешь плохо его удерживать или попробуешь ехать быстрее, чем я иду пешком, я тебя порежу на куски и оставлю за стеной.

Райр однажды видел, как воины Гурджа подожгли одного из коней и послали его кричащего во вражеские лагеря, чтобы причинить вред и деморализацию: он видел выпученные от страха глаза животного. Райр надеялся никогда больше не увидеть такого ужаса, но ужас оказался здесь, в глазах заложника. Руки мужчины схватили Глоуда, и всё его тело затряслось, словно покрытое льдом; он с мольбой смотрел на приближающуюся далёкую стену, на брешь, где люди рубили обугленную часть стены. Инертное тело Глоуда дрожало вместе с ним.

Райр чувствовал себя натянутой вожжой, удерживающей мужчину от безрассудной паники. Его меч был наготове; острие предупреждающе сверкало рядом с заложником. Райр удерживал свой разум от размышлений об источнике ужаса этого человека. "Хаккту, — думал он, — если я собираюсь узнать причину, то узнаю, не спрашивая его". Позади себя он чувствовал жаркий, яркий лес и равнину, застывшую в безмолвии.

Целитель ждал Райра на улице. Он очистил небольшой участок земли от мусора и разложил доски. Это был старый, почти лысый человек, тощий, как будто он расплавился, проиграв долгую битву; на его висках торчали седые волосы.

— Положи его туда, — безразлично сказал он Райру.

— Разве у вас нет дома исцеления? — спросил тот.

— Снаружи лучше.

Горожане в изнеможении карабкались вниз по опалённым стволам. Райр подтолкнул своего тяжело дышащего заложника, чтобы тот спустил Глоуда с коня.

— Помогите ему, кто-нибудь. А теперь опускай, медленно. А ты придержи моего коня.

Когда заложник спешился, остальные всё ещё держали бесчувственное тело Глоуда.

— Передайте его вашему целителю, — сказал Райр, пытаясь держать себя в руках. "Хаккту, — подумал он, однажды они забудут, как испражняться, пока кто-нибудь им не подскажет".

— Что с ним случилось? — спросил целитель.

— Дротик в живот. Бандиты напали на нас на расстоянии половины дня пути отсюда.

Пыль клубилась вокруг беспокойной толпы и ползла к Глоуду.

— Не двигайся, — крикнул лекарь. Райр почувствовал, как в нём зарождается доверие. То, что он принял за безразличие в целителе, было не апатией, отягощавшей лица наблюдателей, а измученной усталостью. В глазах этого человека всё ещё слабо светилась настороженность.

Кто-то начал бормотать в ухо Райру, словно во сне: ширококостный мужчина с лицом, похожим на квадратную каменную глыбу, которая когда-то казалась высеченной, но теперь покрылась бородой, подобно мху.

— Вот мы и подумали, что ты один их них, — говорил бородатый. — Разбойники. Им нужно наше сокровище. Но ты не можешь добраться до него из города. Мы бы хотели, чтобы они его забрали. Нам оно приносит только неприятности. Мы счастливы и без него. Мы стараемся не подпускать бандитов, чтобы они искали сокровище снаружи и увезли его.

— Что это за сокровище? — спросил Райр.

— Драгоценности, — произнёс другой голос. — Пещера, полная драгоценностей.

— А как до него добраться?

— Там есть туннели, — сказал человек с каменным лицом. Найти сокровище совсем не трудно. Мы можем сказать тебе, где именно искать.

— Вы так озабочены тем, чтобы сохранить своих людей. Вы убедили меня, здесь есть то, что стоит защищать.

Райр отвернулся, отпуская их всех. Целитель раздвинул жёсткие, но гибкие створки доспехов Глоуда, приподнял рубашку и ощупал живот.

Толпа рассеивалась; люди побрели в низкие дома. Райру не нравилось, что окна были забиты старыми досками. Коленопреклонённый заложник осторожно пошевелился под его мечом. Райр подтолкнул его к дому.

— Выбей доски вон из того окна, — приказал он.

Дерево с грохотом рассыпалось, и Райр мрачно рассмеялся. Сцена внутри казалась такой типичной для Хоука: человек, лежащий на нарах в пустой комнате, пьёт из сосуда с длинным горлышком, робко моргая при этом вторжении. Кроме кровати, пыли и въевшейся грязи в комнате с низким потолком не было ничего, кроме копии похожего на дерево бога с улицы. Около двух футов высотой, он стоял в углу, словно прорастая сквозь половицы, его глаза были закрыты, как у спящего. Райр инстинктивно чувствовал, что в заколоченных комнатах других домов не происходит ничего более зловещего.

Женщина принесла целителю кувшин. Голова Глоуда, покачиваясь, повернулась к нему.

— Дай мне попить, — прошептал он, высунув язык, сухой, как хвост песчаного крота. Лекарь печально пожал плечами и встал.

Райр приподнял голову Глоуда, и тот сделал один глоток, затем сплюнул воду, смешанную с кровью, очевидно из желудка, после чего упал на спину, потеряв сознание.

На мгновение Райр испугался, что целитель подсунул раненому яд. Он понюхал горлышко кувшина: резкий винный запах. Целитель и остатки толпы наблюдали за ним. Райр приложил кувшин к своим губам, делая вид, что пьёт, и наблюдая за реакцией людей, но тут заложник выбил кувшин из его рук. Он пополз за ним на четвереньках, схватил и начал жадно глотать, его горло двигалось, как рука альпиниста на выскальзывающей верёвке. Когда Райр отобрал кувшин у заложника, он уже понял, что это обычное вино, не отравленное. Его собственное горло пересохло и тоже требовало воды, но он указал мечом на Глоуда.

— Дротик застрял глубоко, — сказал целитель. — Он у него в животе, слишком глубоко, чтобы вытащить. Всё, что он может сделать — отдохнуть прежде, чем он умрёт с голоду.

Райр почувствовал, как в нём нарастают гнев и разочарование. Он знал по опыту сражений, что, если стрела попала в цель, человека уже не спасти. Райр взял кувшин и начал пить. Густая жидкость растеклась по его телу. Тепло пронзило его до кончиков пальцев.

Целитель отвернулся; он выглядел разочарованным, словно его предали. "Пусть жаждет", — свирепо подумал Райр. Его рот был полон медового привкуса; свет искрился на медленных каплях мутной янтарной жидкости, вытекающей из кувшина. Приземистые дома и окружающие деревья, пыль и танцующий пепел, казалось, стали ближе и чётче, как если бы свет затвердел.

— Нам нужна комната, — крикнул Райр, останавливая расходящихся людей.

— У нас есть одна, — сказала девушка. Как и все остальные, она была одета в бесформенные лохмотья, почти побуревшие от времени и солнца; девушка была худая и сутулая, как будто из-за сильного ветра. Только следы молодости на её лице, напоминавшем изголодавшееся сердце, убедили Райра, что ей меньше двадцати лет. Она стояла рядом с человеком с каменным лицом, без сомнения, её отцом. Когда она посмотрела на Райра, он заметил тусклый блеск вожделения.

Их дом располагался на расстоянии двенадцати строений вверх по улице, точнее, по протоптанной дорожке. Каждый дом был окружён вдвое большим участком земли, высохшей до потрескавшейся корки, в которой торчали пучки травы и сорняков. Если не считать небольшой процессии, за которой Райр вёл своего коня, жаркие плоские, слепые улицы были пустынны.

Когда они подошли к дому, Райр отпустил заложника. Если ему нужно было защитить комнату, он мог сделать это без помех со стороны этого несчастного. Он прошёлся по дому, проклиная расшатанные доски, выбивая ставни из окон, чтобы впустить свет. Все комнаты выглядели одинаково: нары, спящий бог в углу, кувшин с вином, голые стены. Первая комната, в которую вела покосившаяся уличная дверь, выглядела совершенно пустой.

Райр выбрал четвёртую комнату, в которую можно было попасть только пройдя через все остальные. Она могла стать в своём роде ловушкой, но, по крайней мере, здесь имелась только одна дверь, которую можно было оборонять. Райр подозвал носильщиков, чтобы те уложили Глоуда, и жестом велел им выйти. Он накинул плащ Глоуда и свой собственный поверх бесчувственного друга и потребовал, чтобы ему принесли кровать. Райр привязал своего коня за окном и установил доски так, чтобы любая попытка проникнуть в дом через окно произвела бы шум.

Девушка, которую звали Йоси, а её отца — Валд, заглянула внутрь, пока Райр ел пищу из своей походной сумки. Когда она заглянула в комнату во второй раз, он протянул ей кусок сыра. Райр не видел в доме ни еды, ни тарелок. Но она покачала головой и вернулась в соседнюю комнату. "Ей не нужно думать, что она придёт ко мне ночью", — подумал Райр, беспокойно глядя на Глоуда. Позже, в сумерках, он услышал, как девушка посасывает вино из кувшина.

Темнота окутывала дома. Сухая земля дышала густым жаром. Райр сидел на кровати, прислонившись спиной к двери, и смотрел на статую бога в углу.

Из всего, что он видел в Хоуке, ему больше всего не нравилось это лицо. Оно выглядело так, словно росло из ствола: жирное и сонное. Под глазами оно имело опухоль, похожую на мочевой пузырь. Безвольно свисающие ветви выглядели непристойно, как будто бравировали своим бессилием. Этот бог символизировал сам городок Хоук. Райр не верил, что кто-то ночью может напасть на него. Он потягивал вино из кувшина, размышляя над противоречиями этого места. Перед ним безгубое лицо сонно погрузилось в объятия ночи.

Уже наступил полдень, когда Райр проснулся и обнаружил, что Глоуд умер. Выцветшие глаза его товарища смотрели на яркий солнечный свет. Его лицо было вялым, как тающий жир. На его щеках и под головой виднелись следы последнего кровавого кашля.

Не было никаких признаков дальнейшего насилия, никакого преступника, которому Райр мог бы отомстить; он мог только тупо злиться. Пот скапливался в листьях его доспехов; они казались тесными и липкими, он чувствовал себя замкнутым в себе, его эмоции были приглушены. Он напрягся, чтобы оплакать Глоуда. Но когда Райр взглянул на обмякшее лицо товарища, его печаль, казалось, притупилась.

Он схватил кувшин с вином. Наёмник Глоуд заслужил соответствующий траур. Райр хрипло рассмеялся, глядя на высохшую улицу. Иногда неосторожный прохожий смеялся над слезами наёмника и умирал за это; такие смерти были данью скорби. Райр надеялся, что кто-нибудь из Хоука осмелится посмеяться над умершим. Он продолжал пить вино из кувшина, который кто-то снова наполнил.

Райр всё ещё пытался впитать в себя горе, когда в соседней комнате послышались шаги. Появились Валд и ещё трое мужчин, настороженно вглядываясь; рядом с ними стояла Йоси. Валд втолкнул девушку в комнату. От близости Райра у неё перехватило дыхание, глаза расширились от благоговейного страха перед ним.

— Они пришли похоронить твоего друга, — объяснила она слишком громко и нервно.

В такую жару похороны должны быть быстрыми. Райр резко махнул рукой в сторону мужчин. Они подняли Глоуда, как тяжёлую доску, и поспешно вынесли его наружу; меч лежал у него на груди. Райр вышел за ними, глотая спиртное, чтобы ускорить траур. Йоси вернулась в дом.

Райр двинулся за носильщиками. Хаккту, им не терпелось покончить с похоронами! Пыль взмывала в воздух под их торопливыми ногами и оседала на людях, сидящих на корточках вдоль дороги. Все они были безучастны к происходящему, занимаясь своим делом — изготовлением стрел. Райр заметил, что это единственное занятие местных жителей. Торговец из Зизира сказал ему однажды, что Хоук славился мастерством своих резчиков.

Никто из них не взглянул на похоронную процессию. Райр почувствовал тупую ярость от их безразличия, тем более что оно, казалось, заразило его самого: он смотрел на Глоуда, на меч, вздрагивающий на груди друга, и ничего не чувствовал.

Город заражал его. Всюду он видел уныние и апатию: на выжженных улицах, в дряхлых домах, в резчиках, похожих на полые, дёргающиеся манекены, задрапированные мешковиной. Даже колодец, из которого черпали воду для тушения пожара, использовался как общая клоака. Однако когда-то, как сказал ему торговец, Хоук был станцией на торговом пути между побережьем и внутренними районами, пока его жители не стали угрюмыми и враждебными.

Должно быть, именно этот винный напиток вызывал у них апатию. Райр не видел здесь никакой другой еды или питья. Он предположил, что вино делалось из деревьев, похоже, здесь не имелось никакой другой, здоровой растительности. Неудивительно, что люди стали вялыми, если спиртное являлось их единственной пищей. После того, как Глоуда похоронят, Райр не будет больше пить. Ему понадобится вся его сообразительность, чтобы найти сокровище.

Носильщики, спотыкаясь, быстро шли вперёд. Они пронесли Глоуда почти полмили и уже находились в центре Хоука. Впереди Райр увидел группу маленьких фигурок, рассеянных среди точильщиков, они были одеты в рваные узловатые лохмотья, оставшиеся от одежды большего размера. Райру пришлось внимательно вглядеться, чтобы понять, что это дети.

Они были единственными детьми, которых он видел здесь — едва ли три дюжины. Апатия, подобно одинаковым маскам, застыла на их лицах, которые выглядели уже осунувшимися и старыми. Они сидели или лежали в пыли; один ребёнок тупо смотрел в окно. Когда их мутные глаза двигались, они всегда обращались к сосуду с вином, стоявшему рядом. Они пили механически. Рядом с матерью с тусклыми глазами Райр увидел младенца, сосущего вино из кувшина, как будто это была грудь.

Райра охватила ярость, он задрожал. Позади ребёнка в окне он увидел пень и его сонное довольное лицо, дряблые ветви качались. Возможно, вся выпивка была религиозной данью их самодовольному богу. Райру захотелось ворваться в дом и срубить эту голову безо рта…

Он сдержал себя. Какими бы жалкими они ни были, боги — это нечто такое, с чьей местью невозможно бороться. Но Райр разбил свой собственный кувшин о землю.

Кое-кто из детей наблюдал за быстро исчезающим пятном; кое-кто из взрослых бросил на него взгляд, похожий на лёгкое грустное пожатие плечами. Носильщики равнодушно тащились впереди. Райр сердито ускорил шаг.

Над крышами он увидел сияющий купол, который, подражая его походке, приближался. Здесь, в центре, постройки выглядели ещё более обветшалыми. Среди них Райр увидел голые участки земли там, где раньше стояли дома. В каждом таком участке виднелась глубокая впадина; может быть, в ней находился обрубок бога? Носильщики остановились на более широком участке земли. Райр поспешил туда.

Это была старая рыночная площадь. Остатки стойл и тросов торчали из земли, как кости на кладбище. В центре площади, окружённой сухой почвой, выделялся участок тёмной влажной земли площадью не более двадцати квадратных ярдов. Из этой земли выступал столб, короной которого являлся тот блестящий купол. Столб извивался в жарком мареве. Райр уставился на него, тяжело дыша.

Столб был вдвое выше его и вдвое шире его груди. Куполообразная макушка оказалась бледным пузырём. Он раздулся так, что корка из грязи, покрывавшая его, потрескалась. На ближайшей к Райре стороне пузыря, сделанной из того же самого покрытого пятнами вещества, виднелось дряблое, довольное лицо, увеличенное в несколько раз. Его левая щека была раздута из-за большого фиброзного нароста, что придавало ему пухлый вид. У Райра возникло чувство, словно по его телу ползают отвратительные личинки.

Рядом с лицом не было ни ветвей, ни места для них. На разной высоте самого столба выступали четыре лица, одинаковые, за исключением пятен и различий в размерах. Лицо на северной стороне, первое, что заметил Райр, выглядело так, словно на него посягнуло более крупное фиброзное, восточное лицо, которое, казалось, въедалось ему в щеку.

Райр страстно желал, чтобы вся эта гноящаяся тварь находилась не здесь, на солнце, а была бы погребена под тоннами земли. У него вдруг мелькнула мысль, что вещество этой твари не прекращает свой рост. Райр сжал рукоять меча, чтобы почувствовать холодный металл среди мягких липких объятий жара.

Валд и остальные копали могилу. Тело Глоуда лежало в пыли. Его рыхлое лицо было обращено вверх. Жители Хоука собирались похоронить его под этим столбом с опухолями. Райр ощутил ярость — где бы они не закопали Глоуда, вездесущие пни повсюду будут следить за ним. Но лучше ему лежать в этой богатой почве, чем где-то в выжженной земле. Райр стоял над телом своего друга, обнажая меч в знак уважения, пока Валд и другие работали.

Они торопливо и изнурительно копали землю у подножия столба. Райр успел удивиться размерам могильника, который казался поразительно маленьким, прежде чем копатели обнаружили плоский камень. Верхняя часть его была похожа на лишённую плоти руку. Вглядевшись, Райр увидел, что это действительно оказалась рука, сгнившая у запястья и прилипшая к камню. Один человек соскреб руку лопатой и бросил обратно в яму. Затем они положили лопаты на землю и, подняв тело Глоуда, приготовились бросить его в яму.

— Только не так! — взревел Райр. Его меч дрожал между людьми на уровне их шей. — Сделайте для него гроб!

Они тупо уставились на Райра.

— Ящик, в котором он мог бы лежать! — закричал Райр, оттесняя их от ямы. — Сделайте для него ящик, — сказал он с холодной яростью, — и принесите сюда.

Райр ждал, вглядываясь в извращённые лица на столбе. Тепло исходило от влажной земли, порхая вокруг них; край фиброзного лица, казалось, надулся и подобно личинке пополз по щеке соседа. Когда люди собирались бросить Глоуда в яму, Райру показалось, что он мельком увидел, как глаза обращённого к северу лица открылись, моргнули и закрылись, прежде чем он посмотрел на них. Должно быть, ему привиделось это из-за жары.

Райр окинул взглядом рыночную площадь. На той стороне, которую ему ещё предстояло исследовать, стоял дом, сложенный из брёвен. Некоторые из досок на окне выглядели хрупкими. Проломив их, Райр разглядел замысловатые черпаки, струнные инструменты, миниатюрные фигурки. Одна фигурка застряла между досок: мечник, готовый к лёгкой, но уверенной защите. Его крошечное, идеально вырезанное лицо, размером с самый маленький ноготь Райра, выглядело суровым, но мирным. Райр вытащил фигурку и почувствовал угрызение совести: одна нога меченосца переломилась.

Похоронная команда вернулась, неся грубый ящик, из которого торчали гнутые и ржавые гвозди. Они положили Глоуда в ящик и прибили доску вместо крышки. Затем они бросили ящик в яму.

Ярость Райра быстро иссякла. Он видел, как они должны относиться к смерти. Он жестом велел могильщикам отойти и, сделав мечом надрез на своей ладони, поднял над ящиком кулак, с которого капала кровь. Он взял горсть земли из могилы и насыпал её на рану, чтобы кровавая грязь падала на гроб. Когда люди засыпали могилу, Райр поставил фигурку воина на курган и наблюдал за ним, пока они уходили.

И всё же он не оплакивал Глоуда. Его разум, казалось, потерял воспоминания о своём товарище. Когда Райру удалось восстановить некоторые из их совместных подвигов, они показались ему плоскими и неубедительными — Глоуд спас его от удара ножом в тёмном храме; Райр попытался взобраться на плечи Глоуда, чтобы ухватиться за верёвки, которые опускали их в яму со змеями… Теперь от выпитого он чувствовал себя легко, беззаботно, непринуждённо. Он будет оплакивать Глоуда, когда освободится от Хоука, когда убедится, что их путешествие не было напрасным. Он должен найти сокровище.

Солнце опускалось к горизонту. Тень от столба лежала поперёк блестящего пятна, как тень усеянного язвами дерева. Она указывала на дальнюю сторону Хоука. Сокровище должно находиться там, где Райр ещё не искал.

Он исследовал местность, стараясь обогнать ночь. Земля здесь была серая и потрескавшаяся, словно кожа дряхлого трупа. Некоторые окна были закрыты, и Райр стучал в них. Он осматривал комнату за комнатой, упавшие доски, дыру, похожую на нору, в углу каждого этажа. В комнатах стало темнеть; сумерки поглощали их, как туман, с которым сливались тёмные норы. Сумерки были тяжелыми от тишины, тишины полуночи в мёртвом и безветренном лесу.

Головы окружающих неподвижных деревьев смотрели на Райра поверх ближайшей стены. Опустошение безмолвно ожидало его позади, куда бы он ни повернулся. В голове у него стучало: "это не здесь, не в этих домах, здесь ничего нет, возвращайся".

И это было всё, что осталось от Хоука: почти сто человек, изолированных на этом бесплодном острове посреди огромного леса. И тут Райр понял кое-что ещё. Исчезнувшее население, должно быть, похоронено на площади, все они были свалены в одну яму и сгнили под довольным столбом. Райр стряхнул с себя дрожь при мысли о земле, в которой упокоился Глоуд, и поспешил обратно в центр города. У него имелись слова, чтобы напугать сурового Валда и выяснить, где находится сокровище.

Лица на столбе в сумерках казались плюшевыми. Райр сплюнул в пыль. "Трупная свеча бога", — проклинал он столб. Райр взглянул на могилу Глоуда, и его ноги сами зашагали по мягкой земле, а рука сжалась на рукоятке меча. Курган исчез.

Фигурка мечника всё ещё лежала на земле. Когда Райр схватил её, то услышал слабый приглушённый скрип. Он исходил из могилы. Может быть, Глоуд выбрался из ящика и пробился сквозь землю, чтобы наказать Райра за его небрежность? Заглушив свой ужас гневом, Райр начал руками раскапывать могилу.

Она была неглубокой, но продвижение вглубь казалось Райру медленным, как ползущие сумерки. Когда земля просочилась сквозь его пальцы, он вспомнил о руке, брошенной в яму. Наконец, он добрался до ящика. Крышка треснула, почва расширила трещину и просыпалась внутрь. Проклиная импровизированный гроб, Райр поднял куски крышки.

Сначала, в сумерках, он не мог различить, что находилось в ящике. Смесь земли и чего-то белого и переплетающегося. Там были большие, блестящие, бледные поверхности и более бледные формы, свернувшиеся вокруг них. Такого же цвета толстые усики затягивали что-то крупное через отверстие в дне ящика, это действие сопровождалось натужным скрипом и грохотом земли. Хотя этот предмет терял форму, словно таял, у него было лицо Глоуда.

Райр закричал от ярости и обрушил свой меч на шевелящуюся массу. Щупальца ослабили хватку и ушли в землю, словно бледные черви. Когда Райр закончил рубить, в яме не осталось ничего узнаваемого. Плача, пылая от стыда, он стал засыпать могилу землёй.

Лица из опухолей маячили над его головой. Райр бросился к столбу, размахивая мечом. Лица безмятежно ждали. Внезапно охваченный паникой и тошнотой, Райр повернул к воротам.

Его конь ждал у дома Валда, жуя свой корм. Райр сдержал панику; он должен был забрать свою сумку с едой, которая лежала под нарами. На тусклой пустынной улице, что тревожно пульсировала от стука его сердца, Райр почувствовал необходимость вести себя скрытно. Откуда-то доносилось медленное приглушённое журчание. Он нетерпеливо покачал головой и направился к входной двери.

Валд распростёрся на кровати, его пальцы безвольно свисали на пол. Райр думал, что хозяин мёртв, пока его ногти слабо не заскрежетали по доскам. Мягко ступая, Райр почти пересёк комнату, прежде чем увидел Йоси. Она стояла спиной к нему, уставившись в тот угол, где находилось дерево-идол. От громких шагов Райра она обернулась.

Ветви, свисавшие с головы идола, выглядели распухшими, бледными, почти прозрачными. Они мерцали в полумраке. К одной ветке был подвешен винный кувшин; теперь Йоси оттащила его в сторону. Райр заметил, что кувшин заполнился до краёв. На кончике ветки повисла капля.

Йоси схватила кувшин раньше, чем Райр мог его разбить, и понесла напиток Валду. Райр был не столько потрясён своим открытием, сколько тем, что его собственное пересохшее горло жаждало спиртного.

— Значит, ты добываешь это пойло! — закричал он, преодолевая тошноту.

— А что ещё я могу для него сделать? — со злобой ответила Йоси. — Где нам взять другую еду?

Когда до Райра дошёл смысл её слов, его рука сжала рукоять меча.

— Что это за город? — хрипло спросил он.

Вино вылилось изо рта Валда. Йоси поставила кувшин рядом с отцом, затем просто взяла Райра за руку и повела его во внутреннюю комнату. Её пальцы нащупали влажную землю на его ладони.

— Ты видел, что он делает с твоим другом, — сказала она.

Лицо идола свисало сгустком тусклости, непроницаемые веки распухли.

— Он нас не слышит, — сказала она успокаивающе. — В любом случае, он мёртв. Он умер, когда умерла моя мать. Вот что происходит, когда ты умираешь. Это была её комната. Кажется, она умерла несколько дней назад. Я не очень хорошо помню время.

Райр сел на кровать, подальше от лица. Он встряхнулся: это было не то, что он хотел знать.

— Та тварь в могильнике, — прорычал он.

— Никто не знает, что это такое, — ответила Йоси. Ты же видишь, что во всех домах они одинаковы. Они вырастают из него.

Райр почувствовал, как вокруг него смыкается полумрак, как будто это был тяжёлый выдох всех тех лиц.

— Зачем тебе пить эту гадость? — крикнул он и тупо ответил себе: — Потому что тебе нужно всё больше и больше.

— Я не пью, — возмутилась Йоси.

Это объясняло её довольно живое поведение.

— Да. Но когда-то, должно быть, кто-то мог убить это существо, — нетерпеливо сказал Райр. — Когда оно только начал расти.

— Мы никогда не сможем убить его. Он не позволил бы нам.

Райр почувствовал, как слова девушки придали лицу силу. Оторвав щепку от дерева под окном, он поджег её кремнем и сунул в угол, всматриваясь в идола. Но лицо висело на стволе, вялое и опухшее.

Райр собрался было затушить огонь, как вдруг глаза на лице открылись. Веки тяжело поднялись с едва слышным влажным скрипом. Расширяющиеся полумесяцы тускло-белого цвета показались Райру точь-в-точь цвета болотного гриба, который он когда-то видел на трупе в болоте. Теперь глаза были открыты — распухшие шары густой белизны, в которых Райр не видел никакой жизни. Казалось, они следят за пламенем. Райр схватил ещё одну щепку, зажёг ей и вонзил в опухшее лицо.

Древесина, если таковая имелась, начала потрескивать. Потоки огня извивалась по ней и исчезали. Глаза идола были неподвижны, но веки дрожали. Затем дерево загорелось; пятно пламени выросло и вспыхнуло на лице. Глаза лопнули. Через минуту идол превратился в огненного карлика, он извивался и корчился, пока не превратился в пепел.

Райр спихнул остатки в дыру в полу, хрипло рассмеявшись. Горячий пепел пополз по краям ямы, и Райр увидел, как обугленный пень уходит вглубь, и его засыпает земля.

— Что теперь может сделать его оставшаяся часть? — спросил он.

Йоси неподвижно сидела на кровати Глоуда.

— Он ничего не делает. Он действует только в том случае, если на него нападают в могильнике. Этот все равно умирал. Если бы ему было кого кормить, он бы снова вырос.

Райр ухмыльнулся в темноту. Теперь он был хозяином положения. Он мог уничтожить существо, когда захочет, и он это сделает.

— Должно быть, это пойло заставило ваших людей забыть, где они спрятали сокровища, — сказал он. — Ты знаешь, где оно?

— Здесь его нет, — ответила Йоси. — И никогда не было.

— Есть. Ты просто забыла, если вообще знала.

— Не забыла! — воскликнула Йоси. — Я это помню! Они придумали легенду о сокровище, чтобы люди приходили извне. Чтобы убить пожирателя.

— Тогда почему ваши люди пытались удержать нас снаружи? — удивился Райр.

— Потому что ты не можешь убить его на территории города. Ты должен спуститься под землю. И когда искатели сокровища приходили сюда, они пили это вино, даже если наши люди пытались остановить их. Тот, кто начинает пить, уже не может уйти отсюда. Вот почему мы не пускаем сюда посторонних. Но все наши мужчины уже забыли истинную причину. Они думают, что здесь действительно есть сокровище.

Все, что Райр видел, подтверждало её слова. Он был слишком подавлен атмосферой Хоука, чтобы злиться.

— Если вам удалось не пустить несколько человек, — сказал он отрывисто, — почему они не убили то существо?

— Может быть, им не удалось уйти достаточно далеко. А может, они просто испугались. Требуется пройти весь путь под кладбищем. Где-то имелась карта, на которой было написано, что сокровище находится там.

— Почему вы не можете убить его отсюда?

— Кто-то пытался, давным-давно, — Йоси понизила голос; темнота в комнате сгустилась. — Он съел его жену. Тот человек поджёг идола в своём доме. Пока он спал, дерево выросло вновь специально для него. Тогда он попытался поджечь столб на могильнике, но существо вылезло из-под земли и съело его живьём.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Райр.

— Мне рассказал целитель Тром. Он, как и я, старается много не пить. Он помогает детям родиться и даёт им имена, и он пытается научить людей, как делать разные вещи. Человек, которого ты взял в заложники, был одним из тех, кого учил Тром. Он помог мне вспомнить всё, что он мне рассказывал, чтобы я могла передать тебе. Он сказал, что ты не убьешь меня.

Райр молчал. Жара, тьма и Хоук сгустились вокруг него, как грязь. Йоси подошла к Райру и села рядом с ним.

— Мне жаль, что для тебя нет сокровищ, — сказала она. — Мне никогда не нравились истории, которые не были правдой. Когда я была маленькой, Валд часто говорил мне, что я смогу выйти за стену, чтобы я перестала плакать.

Она взяла Райра за руку и прижалась к его боку.

— Ваш целитель ожидает, что я убью эту тварь для вас? — спросил Райр, не особо поверив в намерения целителя.

— Ты мог бы сделать это для нас, — сказала она, сжимая его руку. — Ради своего друга.

Внезапно Райр схватил её за плечи и отшвырнул к стене.

— Ты позвала людей, чтобы они похоронили моего друга в том месте! — крикнул он.

— Я этого не делала, — возразила Йоси. — Его голос звучит в наших головах, когда он хочет есть.

Она начала всхлипывать, как измученный ребенок — измученный, возможно, из-за попытки поговорить с Райром. Он раздражённо схватил её и грубо притянул к себе, пока она не перестала дрожать. Внезапно Йоси оседлала его, её бедра судорожно сжались.

— Возьми меня, — жалобно сказала она. — Никто другой не может.

Тело Райра кричало "да", но он колебался. Неужели это и есть истинная причина, по которой Тром прислал Йоси к нему? Райр не возражал даже против такой ничтожной взятки, и его не беспокоило ощущение, что она всё ещё ребенок. Но в каком-то смысле его оскорбляло её рвение; он мог быть кем угодно, только не евнухом.

— Пожалуйста, — сказала она. — Мне всегда было интересно. Я знала, что это делает некоторых девушек счастливыми, пока они не перестали чувствовать это. Тром сказал, что наш напиток лишает человека чувств. Поэтому я не пила много, только столько, сколько нужно. Но все юноши употребляли его, поэтому они не могли меня заполучить, они потеряли мужскую силу. Тром попытался, когда я попросила его, но он был слишком стар.

Даже подложив под свои колени одежду Йоси, Райр ощущал, насколько жёсткий пол в этом доме. Но как только она сомкнулась вокруг него, он не почувствовал ничего, кроме их единения. Йоси была нетерпелива, как пересохшее горло; его сердце, казалось, вбивало всю кровь в гениталии. Всё быстро закончилось. Оба вскрикнули.

Они пролежали вместе до рассвета.

— Ты не была девственницей, — сонно произнес Райр, а затем, почувствовав её пустоту, добавил: — Не запечатано.

— Я сама это сделала, — гордо сказала она.

Когда они приблизились к воротам, Тром официально пожелал Райру "дня его триумфа". У ворот Йоси сказала:

— Удачи. Как тебя зовут?

Райр не хотел оставлять своё имя там, где оно могло оказаться во власти Хоука.

— Тебе не нужно знать моё имя. Тебе нужен подвиг, — сказал он и, сунув руку в сумку, протянул ей вырезанного мечника. — Считай, что это был я.

Ожидая, пока Тром откроет отремонтированные ворота, Райр почувствовал, как внутри него со скоростью огня растёт раковая опухоль паники. Причина была в воздействии напитка, и это приводило его в бешенство. И всё же это был лишь привкус паники, правившей Хоуком. Выезжая, Райр отвёл взгляд от Йоси. Он не выдаст ей своего страха. С неё и так было достаточно.

Райр быстро начал потеть под солнечными лучами. Лес принял его с медленным, удушливым шипением деревьев. Листва колыхалась, как подводные щупальца, заманивая его внутрь. Закрыв глаза, Райр почувствовал, как более холодный, влажный воздух окутал его, словно липкий саван. У него перехватило дыхание. Он дышал тяжелее, чтобы отвлечь себя. К тому времени, когда конь привёл его к ручью, Райр фактически превратился в жаждущий рот.

Успокаивающий напиток казался далёким, просто понятием, отделённым от отупляющей, неизменной паники. Но сама эта паника помогала Райру, пробуждая его ярость. Он должен действовать. Ранее он боялся туннелей под пожирателем; теперь это казалось менее пугающим. Он покинул Хоук и мог делать всё, что угодно.

Даже вид входа в туннель не испугал его. Один раз он даже прошёл мимо, не заметив вход под переплетением листвы. Но большая земляная насыпь и груда досок показывали местоположение туннеля. Он уходил под крутым углом на несколько футов вниз, а затем выравнивался в темноте. Начало пути облегчали несколько деревянных ступеней, вбитых в почву.

Райр набил свою сумку хворостом и сухой травой, затем снял с коня две ржавые лопаты. Закинув сумку за спину, Райр посмотрел сквозь деревья на Хоук. Тром оставил одну не заделанную щель в воротах. Райр пристально вгляделся в неё, затем спустился под землю.

В Хоуке он изготовил свечи. Сейчас он зажёг одну из них своим кремнем и посмотрел вперёд. Свеча слабо горела, шипя. По крайней мере, пламя было ровным. Свет проник в туннель — дрожащую дыру тьмы, втягивающую в себя стены и потолок, который был грубо, но достаточно надёжно укреплён толстыми брусьями. Они удерживали также и стены. Туннель был слишком низким для Райра, чтобы стоять в полный рост.

Он выбрался обратно из туннеля, чтобы собрать брусья и доски. Пение птиц разносилось по лесу, как свет по воде. Райр удивлялся тому, что его уже не беспокоит то, что он покинул город.

Он спустился вниз с охапкой древесины, кисло ухмыляясь. Кто бы ни открыл вход в туннель, он, должно быть, решил, что перехитрил хранителей сокровищ. Райр поклялся себе, что он тоже будет среди тех, кто оказался умнее пожирателя Хоука.

Он поставил горящую свечу на землю возле входа, затем взял в руки охапку досок. Эта ноша почти не обременяла его, но это было только первое путешествие. Он раздумывал, не снять ли ему доспехи. Но они были лёгкими, хотя мало существует мечей, что могли разрезать его гибкие листья, которые от ударов по ним становились всё тверже. Это могло бы спасти Райра от того, о чём он отказывался думать. С кучей досок на руках Райр подхватил свечу и, нагнувшись, вернулся в туннель.

Свеча теперь горела ровнее, хотя и слабо. Ему приходилось идти медленно, чтобы она не погасла. Ноша Райра, которая была почти такой же широкой, как туннель, мешала ему разглядеть то, что находится впереди; он мог видеть только окружающие его стены и потолок — они двигались в ногу с ним, дрожа, как будто на них давила земля сверху. По крайней мере, подпорки туннеля сделаны их хорошего дерева, успокоил Райр себя; ни опоры вокруг него, ни доски, которые он нёс, не сгнили.

Тусклый туннель слегка качнулся. Его однообразие убаюкивало Райра, приглушая ощущение времени и того, как далеко он зашёл. Он напрягся, чтобы оглянуться. Его тень метнулась вперёд из слепящей темноты. Ему показалось, что он видит крошечную светящуюся точку — вход в туннель. А затем она исчезла.

Райр заставлял себя идти вперёд, пытаясь измерить расстояние до Хоука по количеству шагов. Он должен был доверять суждениям тех, кто прорыл туннель. Если предположить, что они следовали первоначальной карте, то ход туннеля должен был привести к точке прямо под пожирателем, если только эта тварь с тех пор не ушла глубже.

Мышцы его спины охватили судороги. В тусклом коричневатом свете глаза Райра словно покрылись грязью. Его слух был приглушён, он задыхался. Даже ноги у него подкашивались, потому что приходилось осторожно ступать по неровному полу.

Он боялся, что существо знает о его приближении. Он чувствовал его огромную массу где-то над собой, и казалось невозможным, чтобы оно не могло почуять приближение человека. Райр так отчаянно пытался себя успокоить, что едва не дотронулся кончиком свечи до усика, прежде чем заметил его.

Это была свёрнутая бледная нить, свисающая через щель между опорами потолка. Когда пламя приблизилось, щупальце резко выпрямилось и прижалось к доскам Райра, судорожно ощупывая их. Райр отпрянул назад, едва не уронив свечу и свой груз. За пределами слабого круга света он услышал приглушенный скрип, ритмы которого совпадали с подёргиваниями усика. Райр положил свою охапку досок на пол и, опустившись на колени, опёрся на неё, желая, чтобы спазмы щупальца утихли.

Наконец, они успокоились, и треск исчез, но только когда свеча прогорела наполовину. Далее Райр шёл более осторожно, его напряжённый взгляд устремлялся вперёд, навстречу тусклой, вялой волне света. Тьма сгущалась за спиной Райра. Когда что-то более объёмное замаячило впереди, он приготовился. Это оказался белый корень, загораживающий центр туннеля.

Он протиснулся между опорами, проделав в них дыру. Пол внизу был присыпан землей, но жирный корень заткнул образовавшуюся брешь. Его поверхность сверкала белизной.

Райр вновь поставил свечу на пол. Затем он осторожно просунул доски по одной между корнем и стеной, после чего кое-как протиснулся сам, прихватив свечу. Корень мог бы почувствовать Райра, если бы тот прикоснулся к нему. В любом случае, Райр не мог вынести даже мысли об этом.

Темнота впереди всё приближалась, сгущаясь, выпячиваясь между подпорками, отказываясь уступить дорогу приближающемуся свету. Райр добрался до конца туннеля, в двухстах ярдах от корня. Впереди виднелась неровная земляная стена, несколько сглаженная временем.

Райр выронил доски из ноющих рук. Через некоторое время он достал из сумки свечу, зажег её от первой и воткнул в пол. Вернувшись к выходу из туннеля, Райр оглянулся.

Затем он решил немного отдохнуть. Свет падал на колышущуюся листву над его головой. Стоило ли ему оставлять свечу в туннеле? Разве под землёй достаточно воздуха для огня? Райр знал, что уговаривает себя больше не спускаться в туннель.

Он задумался о своём плане: карабкаться туда и обратно, углублять туннель и укреплять его… Не преувеличивает ли трудность своей работы? Возможно, Райра сбивал с толку страх, но он чувствовал, что почти достиг своей цели. Он потерял счёт своим шагам возле свисающего корня.

Райр вспомнил резную фигурку, которую он подарил Йоси. Но его слова не требовали от него быть похожим на того мечника. Он подумал о Йоси и Троме, пойманных в ловушку за городской стеной. Вспомнил о детях и о Глоуде. Если Райр преуспеет, у него будет история, в которой он сможет сохранить имя своего друга и дать ему силу. Глоуд, должно быть, перед своей смертью чувствовал, как вокруг него смыкается пустота, когда слова Райра ускользали от него, превращаясь в ничто. Райр взял свою сумку, лопаты и вошёл в туннель.

Он надеялся, что оставленная им свеча будет выглядеть обнадёживающе. Но она мерцала вдалеке, как болотный газ, подчёркивая безграничную тьму. Райр установил две свечи на противоположных сторонах туннеля. Темнота сгущалась позади него, просачиваясь в мозг, напоминая ему о обманчивой неподвижности белого усика, о том, как пухлый корень, казалось, двигался и набухал с тех пор, как Райр впервые прошёл мимо него. Райр начал копать.

Одна свеча догорела до самого пола, потом ещё одна. Райр наполнял свою сумку землёй, которую высыпал в темноте за пламенем: снова и снова. Его дыхание было грубее, чем почва; грязный пот заливал его лицо; боль сжимала мышцы, напрягая их. Он копал до полуночи, и тут раздался приглушённый скрип.

Он доносился со всех сторон и усиливался в своём гневе. Райру казалось, что темнота давит на него, как будто хлипкий туннель погружается в глубину, где давление может прорвать стены, затопив его тоннами земли, впуская коварный источник скрипа.

Должно быть, именно это до смерти напугало его предшественников. В юности Райр несколько дней страдал от отсутствия света в трюме корабля; если пожиратель таким образом защищался от вторжения, значит он уже почти побеждён. Райр продолжил копать.

Скрип затих, тишина сгустилась и стала ближе. Не было слышно ни звука, кроме шуршания земли впереди. Жёсткая земляная крыша, которая безропотно держалась, пока Райр копал мягкую землю внизу, начала трескаться.

Райр быстро подтянул к себе доски. Упёршись плечами в потолок, он укрепил проём. К нему потянулась тень, поблёскивая землей. Он поспешил назад и принёс свечи.

Затем Райр вырыл и укрепил ещё один отрезок туннеля. После этого его охватила паника. Он вдруг почувствовал уверенность, что следующий удар лопаты коснется пожирателя. Существо ждёт этого момента, чтобы схватить Райра. Или же оно могло играть с жертвой, заполняя туннель голодными щупальцами, пока полностью не преградит ему путь.

Может быть, тварь внедряет страхи в разум Райра, а может быть, темнота думает за него. Райр яростно вонзил лопату в землю, но не смог удержаться и закрыл глаза. Глоуд, Йоси и все остальные покинули его разум, оставив его наедине с тишиной

Ещё одно движение лопаты. Ещё куча земли заброшена в сумку. Затем лопата погрузилась во что-то мягкое. Райр упал вперёд, затем откинулся назад, выдёргивая лопату. Но сползание земли уже началось. Конец туннеля рушился. Райр развернулся, чтобы убежать на случай, если подпорки подломятся, или прежде, чем что-то появится, когда понял, что стена рушится в сторону от него. Он прорыл себе путь в какую-то пустоту.

Когда звук рассыпающейся земли прекратился, Райр зажёг новую свечу и поднёс её к отверстию. Внутри влажной земли он увидел полость около семи футов в диаметре. Её стены поднимались к бледному потолку, к покрытому пятнами грязи объекту, вздувшемуся десятками почти прозрачных вен. Райр оказался под пожирателем.

Ужасное очарование парализовало его. Поверхность существа вздулась, как огромный живот с прожилками. Янтарная жидкость текла по некоторым венам, другие были пустыми и дряблыми. Райр заставил себя отойти назад, к своей сумке. Вытряхнув из неё землю, он набил сумку хворостом и сухой травой.

Он заставил себя оставить свечу у входа в полость. Если Райр возьмёт её, то тварь почувствует угрозу и начнёт защищаться. Райр пролез в полость, чувствуя отвращение от влажной земли. Это всего лишь обычная хорошая земля, сказал он себе, в отличие от сухой земли наверху, которую осушило это голодное существо. Но Райр не мог забыть, что могильник находится прямо над ним. Сквозь белёсый потолок текло усыпляющее вино.

Райр сложил доски в центре, с тревогой думая, зачем здесь вообще эта полость. Но это не имело значения. Ещё один последний рывок, чтобы подготовить костёр, а затем он всё подожжёт. Наконец-то все усилия, которые привели его сюда, будут оправданы; Глоуд будет жить в легенде. Райр направлялся к свече, думая о словах, которые сохранят силу этого поступка, когда туннель неожиданно обрушился.

Раздался яростный треск и тяжёлое падение земли. Схватив свечу, Райр увидел, что стены туннеля в двадцати ярдах от него исчезли. Среди обломков корчились толстые белёсые трубки. Он пнул рухнувшую стену, и трубки сомкнулись вокруг неё, сжимая землю. Райр понял, что они раздавят его, даже если ему удастся преодолеть барьер.

Теперь, когда сражение стало открытым, тьма потеряла часть своей силы. Райр чувствовал её, твёрдую со всех сторон, но он ещё не утратил способности думать. Существо блокировало туннель, мог ли Райр отвлечь его? Он жадно ухмыльнулся. Он знал, чего боится эта тварь.

Райр соскользнул в полость, держа в руках свечу. Он собирался бросить её в кучу досок, но нет, пламя может и не вспыхнуть. Лучше рискнуть и пройти весь путь до конца. Райр почувствовал движение в туннеле. Внезапно тусклый вход превратился в чёрную дыру. Поток воздуха ударил Райру в лицо, и свеча, которую он держал в руке, погасла.

Удушающая темнота хлынула в его лёгкие. Над собой Райр услышал громкий скрип, уже не приглушённый. Он порылся в сумке и нашёл кремень. Он пытался высечь искру, а скрипение всё приближалось. Наконец, свеча вспыхнула.

Когда Райр поднял голову, то понял зачем здесь эта полость. В какой-то момент пожиратель, возможно, не довольствуясь тем, чтобы питаться через свои усики, поднялся всем телом к могильнику. Теперь он опускался, наконец-то поймав Райра в ловушку. Несколько щупалец ползли вниз от края сужающейся впадины. Холодный влажный живот коснулся лба Райра.

Он безмолвно взревел и, присев возле груды досок, воткнул в них свечу.

Пламя пробежало по куче. Через минуту оно превратилось в гору огня. Пламя устремилось к белому брюху, которое шипело и потрескивало, чернея. То, что произошло потом, каким бы ужасным оно ни было, наполнило Райра мрачным торжеством. Существо поднималось на своих корнях, которые его поспешность обнажила по всей полости, как будто это был огромный раздутый паук, карабкающийся по своей паутине. Но его отступление подействовало на огонь, как кузнечные мехи, и пламя последовало за существом, поднимаясь всё выше и ревя.

Огонь вырвался из середины живота, выхватывая корчащееся, белёсое топливо. Вены трещали и шипели. Целая часть этого существа упала на край впадины, оторванная огненной дугой, которая обуглила его корни. Комья земли падали сверху, пока Райр обдумывал, не добить ли ему мечом этого монстра.

Существо поднялось выше входа в туннель. Падающая земля закрыла проход, но всё еще оставалась небольшая щель, и стена земли выглядела рыхлой. Райр полз по шатающемуся полу. Над ним вытянулся центр живота, пытаясь спастись от агонии; огонь следовал за существом, пожирая каждую его часть.

Райр бросился к выходу из туннеля, но вдруг над его головой оказалось пламя. Ещё одна часть существа оторвалась от общей массы и рухнула вниз. Райр не успел отскочить, и всё это упало на него, чуть не похоронив заживо. В его рот набилась земля. На Райра легла сокрушительная тяжесть. Он напряг все силы и высвободился. Райру казалось, что вся его спина превратилась в сплошную рану, но боль стихла, как только он сбросил с себя лишний вес. Это оказались доски, потушенные землёй. Приподнявшись на четвереньки, Райр огляделся.

Он находился на дне впадины глубиной около пятнадцати футов, открытой небу. Её стены обвалились, а внутри лежали груды упавшей земли и куски тлеющего дерева. Пепел осыпал всё вокруг; Райр отряхнулся. Там, где большая часть земли обрушилась, Райр увидел главный столб. Он тоже обуглился, но ещё держал свою форму. Пустые глазницы дымились, лица осыпались на ветру.

Райр стал карабкаться вверх. Его тело пульсировало синяками, волосы обгорели, но упавшее дерево и доспехи защитили его от огня. Он добрался до края впадины. Жители Хоука будто зомби слонялись поблизости, останавливаясь, постоянно вздрагивая, словно пребывали в кошмарном сне. Райр нащупал опору, чтобы подтянуться. Внезапно Йоси и Тром подняли его.

Левая нога девушки была обмотана рубахой с узором из мечей, которую носил Глоуд. Ярость Райра быстро угасла: Глоуд отдал бы ей рубаху, ведь им, должно быть, нужна ткань.

— Что случилось с твоей ногой? — спросил Райр.

— Кто-то ударил её, — объяснил Тром.

— Я разбила все сосуды для вина, — перебила его Йоси, и Райр сразу понял, что она не хочет мстить. — Чтобы мы не могли хранить его. Теперь нам придётся выйти наружу.

Она видела в его светящихся глазах, что Райр жаждет мести.

— Ты не должен никого убивать, — сказала Йоси. — Нас слишком мало.

Тром поспешил за мазью. Райр доковылял до окна и, выбив ставни, принялся рубить их на щепки

— Идите сюда, — крикнул он бродившим рядом людям. — Все вы! Сюда!

Райр протянул людям подожжённые щепки. Толпа стояла и смотрела; они не видели ничего, кроме пламени.

— Где бы вы ни нашли голову этой твари, — крикнул Райр, — сожгите её. Если хоть одна часть останется в живых, клянусь Хаккту, я скормлю вас по кусочкам этой твари. Когда я уйду, у Трома будет меч, чтобы править вами. Быстро! — крикнул он, когда люди, спотыкаясь, побрели прочь.

Тром с беспокойством смотрел на Райра.

— Разве у тебя нет меча моего друга? — спросил Райр. — Тогда используй его так же мудро, как и он.

Тром суетился вокруг него, смазывая и перевязывая раны.

— Довольно, довольно. Я буду жить, если ты не залечишь меня до смерти.

— Веди детей к воротам, — обратился Райр к Йоси.

Он не чувствовал никаких угрызений совести, когда проходил мимо стены. Сила пожирателя иссякла. У входа в туннель он отвязал коня и наполнил свою опалённую сумку фруктами. Некоторые плоды с твёрдой скорлупой были размером с его голову; половинки скорлупы можно было использовать для переноски воды.

Йоси стояла с детьми у самых ворот. Взрослые остановились рядом, беспокойные и угрожающие; Тром сдерживал их мечом. Райр сложил фрукты в нескольких футах от ворот. Он откусил самый большой и сочный фрукт. Затем он протянул его Йоси.

Она нерешительно шагнула вперёд. Когда она подошла к стене, страх застыл на её лице, как маска. Райр видел, как она борется сама с собой. Её лоб сморщился. С него струился пот. Затем она прошла вперёд, закрыв глаза, и миновала границу ворот. Йоси схватила руку Райра и открыла глаза.

Страх всё ещё сжимал ее лицо, как коготь, но она сумела улыбнуться. Йоси откусила кусочек от плода. Изо рта у неё потёк сок, из глаз — слёзы. Она протянула фрукты детям.

Те топтались на месте, отводя глаза. Вдруг младшая выбежала и схватила фрукт. К ней подбежала сестра и потащила её обратно. Старшая девочка резко остановилась, когда поняла, где находится. Но Йоси запихнула кусочек фрукта в её открытый рот.

Райр показал Йоси, как пользоваться половинками раковин, и указал на ручей. Со временем они отважатся туда отправиться. Тром заставил себя выйти, тяжело дыша, и махнул мечом в знак прощания. Все дети уже оказались за городской стеной; родители робко спешили им на помощь, подозрительно поглядывая на груду фруктов, хватая их и обнюхивая, словно грызуны, боящиеся ловушки. Райр взглянул на Йоси, но она уже собирала детей, которые истерически хохотали, обнаружив своё умение говорить. Райр поехал прочь.

Сразу за лесом он остановился на возвышении. Благодаря горячему воздуху, он мог издалека детально рассмотреть город. Группа людей энергично ломала столб на могильнике, в то время как возле ворот пылал пень-стражник. Несколько стариков упрямо сидели у могильника, обхватив головы руками и отказываясь двигаться. Йоси вела детей в город, указывая, куда уехал Райр, она показывала детям маленький предмет. Это была фигурка мечника. Райр повернулся и поскакал дальше через лес, направляясь к морю.

Порт в Лайпе не понравился Райру с первых же минут. Причал был переполнен женщинами, которые жадными глазами и со знанием дела рассматривали мужчин, сходящих по трапу с корабля. Это были не шлюхи, а обычные городские женщины. Люди из Лайпа не любили наёмников даже больше, чем жители других городов. Не обращая внимания на женщин, Райр пробился через толпу и отошёл от причала. С него хватило целого года сражений. Раны на его теле долго не заживали.

По той же причине он разыскал этот малоизвестный трактир. Здесь сидело несколько выпивох, и, похоже, никто из них не собирался затевать драку. Это были старики, вероятно, завсегдатаи трактира; они сидели поодиночке или парами, на большом расстоянии друг от друга в этой деревянной комнате-коробке. Кубки с пламенем висели в кронштейнах на стенах, отбрасывая свет на столы, словно призрачная сеть. Мужчины перешёптывались, не смотря на то, что находились одни. Казалось, они были прикованы к скамьям тяжким грузом всей своей жизни.

Хозяин трактира оказался приземистым, ширококостным мужчиной, который, должно быть, был силён в бою; где-то он потерял правую руку. Его глаза были подчёркнуты страданием, растрёпанные волосы выглядели тонкими, как трава на продуваемой ветрами дюне, и седыми. По меркам Лайпа он был гостеприимен; он даже подавал Райру эль в чистой кружке, в то время как другие трактирщики едва ли потрудились скрыть свою враждебность под неохотной меркантильной терпимостью. Но его слова звучали неприветливо. Он указал, что город теряет торговлю с соседним портом Амуан, и что молодые люди Лайпа, недовольные, уезжают; хозяин спросил Райра, куда тот направляется, и не хочет ли он снять комнату.

— Предупреждаю тебя, будь осторожен, пока ты здесь, — посоветовал он, поднося Райру полную кружку. — Мечникам, похоже, не везёт в Лайпе. Этим летом нашли двоих в переулках, мёртвых и изувеченных. Мечники, заметь, не слабаки. Говорят, что ночью здесь опасно быть мечником.

Когда трактирщик посмотрел на Райра, что-то опечалило его; возможно, он увидел в посетителе самого себя.

Райр уставился на стол. Разговоры этого человека утомляли и угнетали его, как и всё вокруг. Он не стал спрашивать, кто мог убить мечников; скорее всего, это была ложь. На столе темнели пятна старого эля, словно призраки островов. Ему захотелось снова отправиться в путешествие.

Возможно, он уедет сегодня вечером и откажется от отдыха, хотя его руки и ноги болели из-за того, что ему пришлось спать на палубе корабля. Поблизости располагались конюшни, и Райр мог бы уговорить торговца снизить цену на коня; как и весь город, этот человек предпочёл бы поскорей избавиться от чужеземца. Завтра он может оказаться в Амуане. Райр больше не мог выносить эти сгорбленные старческие фигуры, бормочущие над своим элем, одинокие шаги трактирщика, создающие глухое эхо под стропилами, и свою собственную удручающую летаргию в этой ночной духоте.

Словно в ответ на его размышления, дверь трактира с грохотом распахнулась.

Это вторжение лишь разозлило Райра, но не избавило его от апатии. Решив не обращать внимания на незваного гостя, он уставился на расплывчатые облака пены, клубящиеся в его эле. Но выжидательная тишина в комнате и настороженная неподвижность хозяина заставили Райра, наконец, поднять глаза.

В дверях стоял неопрятный молодой человек. Его грязные волосы дико торчали над перекошенным лицом. Он сделал шаг и топнул ногой по полу. На мече в его руке блестела свежая кровь.

Райр уставился на остатки своего эля. Хотя этот человек своим видом только позорил воинов, он явно рвался в бой. Его драчливость утомила Райра, который не собирался отвечать. Его собственный меч был спрятан за столом от незваного гостя, а значит, и вызова на бой он не делал.

Он всё ещё смотрел, позволяя своим эмоциям плыть легко, подобно облакам в эле, когда вошедший выкрикнул: "Я — Райр!"

Губы и челюсти Райра мгновенно сжались. Неужели он оскорбил Сферы Хаккту, неужели они накинули на него сеть судьбы? Он никогда не чувствовал себя настолько неготовым к вызову на бой за своё имя. В юности, как и большинство мужчин, он бродил в поисках других людей, которым судьба и родители дали имя Райр, чтобы бросить им вызов и сразиться за это имя. Но теперь он и его имя стали единым целым, защищённым общими подвигами; Райру больше не нужно было сражаться. Но, несмотря на внутреннее возмущение, он продолжал всматриваться в кружку.

Однако молодой человек не унимался.

— Я — Райр, герой, чьим другом был Глоуд, — крикнул он. — Я — Райр, убивший паразита Хоака, который зарезал пирата Гагью в Море Кричащих Островов…

Он сказал ещё что-то, но Райр уже с рычанием вскочил; его скамья с грохотом опрокинулась. Имя молодого человека являлось не уловкой судьбы; он украл имя Райра и его деяния! Дух Райра начал ослабевать, как будто слова этого самозванца истощали его.

— Райр — это я! — взревел он.

Когда он выхватил меч из ножен, молодой человек с криком бросился на него через всю комнату. Всё в нем нервировало Райра: не столько его бессловесный вызов на бой, сколько тощая фигура и хромота, которая при каждом шаге отклоняла его тело в сторону. Был ли он сумасшедшим, а не мечником? У Райра не было времени на рассуждения, потому что окровавленный меч рассекал воздух, направляясь к его лицу.

Райр ловко отступил в сторону. Самозванец промчался мимо, не причинив вреда. Райр мог бы сбить его с ног, но бессмысленность схватки начала пугать его. Он успел заметить выпученные глаза самозванца, их фанатичный блеск. Почему жители Лайпа не могли сдержать своего безумца, заткнуть ему рот кляпом, чтобы тот не воровал имена, вместо того, чтобы сидеть, сгорбившись за своими столами, таращась и бормоча? Райру хотелось убить их всех.

Его замешательство чуть не обрекло его на гибель. Сумасшедший успел остановиться и развернулся на здоровой ноге. Острие его меча со свистом и злобой устремилось к животу Райра. Райр отступил назад. Потеряв равновесие, самозванец упал на стол, но его край ударил Райра по бёдрам.

Первым пришёл в себя молодой человек. Он оттолкнулся от стола, который снова ударил Райра, и бросился вперёд, целясь остриём меча и всем своим весом в горло Райра. Он был слишком опасен — и потому, что вёл себя непредсказуемо, и потому, что считал себя неуязвимым. Когда Райр отступил в сторону и парировал удар меча, привычный инстинкт воина направил его собственное лезвие к горлу противника, перерезав его.

Наступила тишина, нарушаемая только пыхтением Райра и бульканьем на полу. В конце концов, когда сумасшедший затих, старики вынесли тело. Они смотрели на Райра с бессильной ненавистью; их глаза сверкали проклятием, глядя на него с порога.

— Хаккту! — выругался он в сторону трактирщика. — Они обвиняют меня в бешенстве этого парня? Это город сумасшедших?

— Они не всегда были такими, — довольно двусмысленно ответил трактирщик.

Он сыпал опилки на пятна крови; со времени драки он выглядел мрачным и смирившимся.

— Этот город разлагается, — сказал он. — Женщины презирают наших молодых людей и берут себе в постель чужаков с пристани. Юноши, которым был бы безразличен взгляд женщины, теперь хвастают, когда на них обращают внимание, и отправляются в путешествие, чтобы проявить себя. Город покидают всё более молодые, и всё меньше их возвращается. И это наименьшая из угроз для них. Мой собственный сын…

Бормотание трактирщика стало тихим от горечи или печали.

Райр отмахнулся от этого самоанализа.

— Где этот самозванец нашёл мое имя? — потребовал он ответа.

— Лит, меняющий имена, дал ему его.

Презрение Райра уже граничило с яростью. Конечно, город разлагался: гниение было бы лучшим словом. Он слышал о меняющих имена, которые с помощью гипноза или наркотиков отнимают у человека имя и всю его жизнь, а затем переименовывают его. Эта практика вызывала у Райра отвращение: как можно настолько не любить себя, чтобы отказаться от своего имени, несмотря на все свои поступки? Это была крайняя слабость. Но это вряд ли объясняло то, что произошло сегодня вечером.

— Менялы продают имена собственного изобретения. У этого человека было моё имя. Он украл мое имя! — воскликнул Райр.

— Именно это и делает Лит, — печально признал трактирщик. — Он продаёт имена героев.

Райр дорожил своим именем больше всего; это было всё, чем он являлся, всем, что он сделал. Теперь кто-то продавал его, исподтишка ослабляя его. Возможно, именно поэтому он чувствовал себя уставшим. Однажды он может проснуться опустошённым, опустошённым от деяний, неспособным вспомнить, кто он такой.

— Где этот Лит? — спросил Райр заплетающимся языком. — Завтра его имя будет свободно, если кто-нибудь захочет его получить.

— Он работает на площадях.

Когда Райр направился к двери, трактирщик поднял свою единственную руку, чтобы задержать его.

— Ты не найдешь его после наступления темноты. И помни, что переулки ночью опасны для мечников.

Трактирщик казался искренне встревоженным; возможно, его рассказ был честным предупреждением.

— Кто их убил? — спросил Райр, останавливаясь. — Воры?

— Наши воры мстительны. Но они не сумасшедшие.

В глазах трактирщика проявился ужас. Райру стало интересно, какие увечья получили воины. Затем выражение лица трактирщика изменилось; на нём, казалось, промелькнула надежда.

— А те подвиги, о которых говорил тот парень, действительно были твоими?

Райр выпрямился, его пальцы легли на рукоять меча.

— Я Райр, — просто ответил он.

— У меня есть свободная комната. Для меня будет честью, если ты останешься на ночь.

Внезапно трактирщик стал казаться менее покорившимся судьбе.

— Завтра я покажу тебе Лита, — сказал он.

Чем ближе Райр приближался к Литу, тем меньше он понимал этого человека. Был полдень; вершины трёхэтажных муравейников пылали, словно расплавленный камень. Из-за ветра в узких переулках беспрестанно кружилась пыль. Земля под ногами, которой редко касались солнечные лучи, была неприятно тёплой; полуденный зной отягощал её тепло. Внутри муравейников штукатурка на стенах потрескалась, как пересохшая грязь. Это была самая бедная часть города; что ценного нашёл здесь Лит?

Но именно сюда трактирщик Тейз направил Райра. Часть пути Тейз прошёл вместе с ним. Когда трактирщик запнулся, пыхтя, Райр предложил, что дальше он пойдёт один: в бою Тейз будет медлителен, и в любом случае ему не хватало руки с мечом. Благодарность Тейза позволила проявиться его подавленному страху. Он указал в сторону переулков, по которым теперь шагал Райр.

Люди останавливались, чтобы посмотреть на гриву хищника, которая спускалась к плечам с его бритой головы, на его медную кожу, на его жилистое тело, шесть с половиной футов высотой. Жители района выглядели бледными и тощими; у многих имелись язвы на коже, некоторые были калеками. Возможно, им нужен был Лит, но что они могли дать ему взамен?

Они молча смотрели на меч Райра и тусклые пластины его доспехов. Даже дети притихли, их глаза были широко раскрыты, но почти пусты. Райр чувствовал ненависть людей к себе, тупую и бесформенную, как жара. Но, по крайней мере, их молчание позволило ему услышать то, что он искал.

Впереди и слева гул голосов: толпа. Райр повернул за несколько углов, всё более и более осторожно, прежде чем увидел площадь, первую, которая попалась ему в этом убогом лабиринте. Площадь была полна людей и резкого солнечного света, всё слилось почти в одноцветную массу: выцветшие под бледным солнцем одежды, белая пыль, прилипшая к лицам, и плоские неприметные здания.

Во всяком случае, человек, что мог быть самим Литом, выглядел ещё менее впечатляющим. Он стоял в дальнем конце площади, по бокам от него располагались два высоких, но довольно истощённых мечника. Толпа притихла, глядя на Лита. Его лицо было маленьким, мягким, потрёпанным — лицо бесчестного раболепного клерка, тревожно смиренного, но хитрого; в одежде цвета пыли. Он имел раздувшийся живот на тощем теле. Когда он шагнул вперёд, его ноги странно дрогнули, словно ослабли суставы; он двигался скорее как подводное существо, чем как человек. Райр сплюнул.

— Пойдём, — сказал Лит тонким, почти жалобным голосом, и поманил к себе мужчину из толпы.

Между Райром и площадью пересекались два переулка. Он должен был подкрасться как можно ближе к Литу, оставаясь незамеченным, и атаковать сзади. По дороге он прислушивался к голосу, чтобы убедиться, что это действительно Лит; его отвращение к обычному колдуну, меняющему имена, не стоило того, чтобы убивать всех подряд. Но он видел широко раскрытые гипнотические глаза этого человека, полные искусственной веры и скрытого презрения к своей жертве. Он был опасен. Райр петлял по переулкам, сквозь пыль и резкие, горячие тени. Ропот близлежащего моря насмехался над его жаждой.

Вскоре он добрался до дальних переулков и, крадучись, направился к своей жертве. Если бы кто-то из толпы зевак оглянулся, то заметил бы Райра, но все были поглощены церемонией. Позади меняющего имена, спрятавшись в углу, стояли двое мужчин в капюшонах и следили за Литом, но и они не оборачивались. Какие люди могут носить капюшоны при солнечном свете? Только воры. Райр нырнул в общий дверной проем муравейника позади них и прислушался.

Сквозняк донёс до него их шёпот.

— Он умный человек, этот Лит, — сказал первый. — Он сколотил состояние, а теперь делает вид, что заботится о бедных, не думая о наживе. Но он перехитрил самого себя.

— Только богатый человек может позволить себе быть таким милосердным, — согласился второй. — И только богатый человек скрывает ото всех дом, в котором живёт. Но на этот раз он приведёт нас туда.

Райр покачал головой: Лит не будет вести за собой, и жить ему осталось недолго.

Меняющий обхватил лицо своей жертвы бледными руками перед возбуждённой толпой. Глаза жертвы были пусты, как лёд. Лит поднял мужчину во весь рост, как бы растягивая его истощённое тело до героического роста.

— Ты Лагарро, герой Амуана, — сказал он. Тоненький голос Лита разнёсся над площадью и людьми, затаившими дыхание: смиренный, благоговейный, боготворящий свою жертву.

Пока Райр наблюдал за пустыми глазами мужчины на худом прыщавом лице, за обвисшим от абсолютного доверия ртом, его охватила ярость. Он прятался, как те воры, позволяя украсть чьё-то имя. Взревев от ярости, он выхватил меч и бросился вниз по переулку.

Лит испуганно обернулся. Страх, казалось, сжал его лицо; глаза грызуна заблестели над усохшим ртом. Он метнулся в сторону, подальше от Райра. И снова его движения казались не человеческими, а крабовидными.

Спешка Райра вывела воров из укрытия. Один помчался в соседний переулок, параллельно убегающему Литу. Другой замешкался на пути Райра, слишком взволнованный, чтобы решить, в какую сторону двинуться.

Райр оттолкнул его в сторону. На площади тот мужчина, которого теперь звали Лагарро, преградил путь одному из телохранителей Лита. Глаза мужчины ещё не прояснились; его рука судорожно нащупывала меч, который, как ему казалось, он имел при себе.

— Я Ла… — начал было он, но телохранитель мгновенно зарубил его. Мужчины, бывшие с Литом, выбежали с площади.

Толпа сбилась с толку, растерянная и рассерженная. Люди с растущим разочарованием смотрели на распростёртое на земле тело. Райр пробился сквозь толпу, размахивая мечом, в поисках Лита. Он побежал по лабиринту, между узкими окнами. Но слишком многое мешало ему; от него ускользнули все, осталась только пыль. Наконец, Райру пришлось вернуться на площадь, где люди мрачно наблюдали, как труп истекает кровью, и она впитывается в землю.

— Ты никогда его не найдёшь, — прокомментировал этот эпизод трактирщик. Когда Райр запротестовал, Тейз спросил мягко: "Как он выглядел?"

Хотя Райр живо помнил сцену на площади, он вдруг обнаружил, что лицо Лита сейчас ему кажется похожим на дюжину других, на две дюжины, на каждое лицо. В его памяти Лит выглядел не столько присутствием, сколько отсутствием. Глаза Райра выпучились от разочарования.

— Да, он может это делать, — сказал Тейз. — Он может прятаться в своём логове или бродить по улицам весь день: никто не узнает. Но у тебя есть одна надежда, — поспешно добавил трактирщик, почувствовав ярость Райра. — Кем бы Лит ни был, его телохранители — обычные люди. Он скрывает их большую часть времени, но они не могут удовлетворить друг друга. Я слышал… это только слухи, заметь, и сказал мне их человек, слишком напуганный, чтобы рассказывать об этом кому-нибудь ещё, что их видели в борделе. У нас он только один.

Это было приземистое здание с несколькими окнами, рядом с широкими улицами торгового района. Три дня Райр наблюдал за ним из пустого дома на дальнем берегу канала. Многие из угрюмых мужчин, посещавших бордель, были либо очень молоды, либо медлительны и стары. Когда, наконец, погасли огни, Райр вернулся в трактир и проспал до полудня. Каждый день его скамейка в пустом доме снова бледнела от пыли.

На второй день Тейз поведал ему о слухах, что Лагарро-мечник прибыл из Амуана в поисках своего имени, и был найден мёртвым и ужасно изуродованным. Эта новость таилась за спиной Райра в ночных переулках, бесформенно ползала по пустому дому, шурша пылью. Но всякий раз, когда ему становилось не по себе, он вспоминал вялое доверчивое лицо жертвы Лита. Был ли он сам слегка ослаблен, когда из него выщелачивали его имя? Ярость разочарования прогнала прочь все его страхи.

Это случилось на третью ночь. Бордель был смутно виден. Вокруг Райра сквозняки просеивали пыль в пустых комнатах. По воде полутёмного канала проплыл утробный плод. Тропинки вдоль обоих берегов были пустынны. Райр задремал, опустив голову; разочарование и бессонница жгли ему глаза.

Крики разбудили его окончательно. Он слышал их ранее в переулках: крики пьяной ярости, протеста, страха. Но сейчас всё было по-другому, и это звучало пугающе. Хотя это был мужской голос, от ужаса он превышал по высоте любой женский крик, разрывая ночную тишину.

К тому времени, как Райр выбежал из дома, шум прекратился. Вдалеке по каналу, на противоположном берегу, он увидел конечности, корчащиеся в слабом отчаянии под тёмной сутулой массой. Райр побежал к мосту рядом с местом схватки, вытаскивая меч из ножен. Широкий канал с его грузом отбросов и оборванной плоти вяло сопровождал его, причмокивая губами из воды и камня.

Райр уже почти добрался до моста, когда заметил какое-то движение в воде. Что-то похожее на вздувшийся горб быстро плыло к нему, гребя извилистыми конечностями. Он отпрянул, но тут же понял, что видел отражение того, что убежало от своей жертвы: горб, вздувшийся между четырьмя дрожащими конечностями, когда они убегали прочь. Конечно, оно не выглядело именно так, вода в канале, должно быть, исказил его образ. Во всяком случае, оно исчезло в тёмных переулках.

Райр заставил себя перейти мост. Мужчина на берегу был раздавлен и разорван; большая часть его плоти отсутствовала. От его лица осталось достаточно, чтобы Райр узнал вора, преградившего ему путь к Литу.

Пока Райр с тошнотой и страхом смотрел вдоль канала, прислушиваясь к движению в переулках, на мосту, ближайшем к борделю, появился человек. Это был один из телохранителей Лита, тот, что убил на площади заколдованного бедняка. Он добрался до борделя и вошёл внутрь.

При виде этого человека ярость Райра поднялась до небес. Он тоже зашагал к борделю. Его ярость охватила и здание: оно, должно быть, было полно трусов, ни один из которых не осмелился выйти, чтобы увидеть, что означали те крики. Райр сунул клинок в ножны из листьев и постучал в дверь.

За небольшим решётчатым окошком открылась деревянная дверца, и на него уставился глаз. Затем дверь искусно распахнула здоровенная мускулистая женщина с почти отсутствующим лбом между карликовыми глазами и колючими волосами.

— Странник, значит? — прорычала она, усмехаясь собственной проницательности. — Мы продадим вам здесь вещи, которых вы никогда не видели в своих путешествиях.

Позади неё проход, тускло освещённый несколькими разноцветными фонарями, вёл между двумя рядами тесных кабинок; сквозь их тонкие стены Райр слышал звуки ритмичного труда. Здесь пахло пылью и потом. Телохранитель Лита находился на середине коридора, поглядывая на угрюмых или жеманных женщин, которые стояли в дверях молчаливых кабинок. Он обернулся, чтобы посмотреть, кто вошёл следом, и нахмурился. Мужчина напряг глаза, чтобы рассмотреть незнакомца.

— Побереги свой товар, — свирепо сказал Райр. — Вот он — то, что мне нужно сегодня вечером.

В глазах телохранителя мелькнуло узнавание, затем сразу же страх. Увидев это, женщина бросилась на Райра, вцепившись толстыми пальцами в его руку с мечом. Рукоять сильно ударила её под подбородок. Когда женщина упала, Райр бросился по коридору к телохранителю.

— Я — Тагана, — воскликнул тот. Но имя убитого наёмника ничуть ему не помогло. Он едва успел вытащить меч, когда Райр выбил его из руки телохранителя. Райр потащил его за горло в закуток у дверей, вне досягаемости любого вмешательства из кабинок.

— Я — Тагана, — мрачно повторил мужчина, отводя шею от острия меча Райра.

— Тагана мёртв. Он умер от оспы и других болезней. Несколько недель он не мог пошевелить конечностями, потому что они распухли вдвое. После первой недели…

Райр говорил медленно, смакуя и растягивая свои слова. Всё это было правдой, об этом говорили и его глаза. Лицо мужчины дико, испуганно дёрнулось; казалось, оно почти превратилось в эмбрион. Наконец, что-то, казалось, освободило его.

— Я Хогг, — захныкал он. — Лит забрал меня из моего города Маллат. Он сказал, что сделает из меня героя.

— Значит, он был лжецом.

Райр провел острием меча по ярёмной вене телохранителя, чтобы изгнать его страх перед Литом.

— Зачем он меняет имена людей? — требовательно спросил он. — Что он от этого выигрывает?

— Этого мы не знаем. Он ничего нам не говорит.

Глаза мужчины лихорадочно блеснули, словно в надежде, что другой телохранитель каким-то чудом вмешается.

— Он менял имена богатых людей, — пробормотал он почти неслышно. — Но с тех пор, как мы приехали в Лайп, он изменит любого. Мы думаем, что его сила использует его.

Возможно, извращённость была в крови у жителей Лайпа.

— Откуда он взялся? — спросил Райр.

Мужчина вздрогнул, насколько хватило его смелости перед остриём меча.

— Из Агомобе, — пробормотал он.

— Каннибал! — воскликнул Райр, хотя это, казалось, ничего не объясняло.

— Нет. Но его предки были. — Голос мужчины попытался спрятаться в горле. — Он знает имя их Бога, которое нельзя произносить, — прошептал он.

Райр озадаченно покачал головой. Должен ли он что-то вспомнить о каннибализме? Мужчина отпрянул ещё дальше от клинка. Райр мрачно уставился на него.

— Ты помог лжецу обвести людей вокруг пальца.

— Мы должны были, — взмолился мужчина. — Он сказал, что наши имена исчезнут, если мы оставим его.

Лишённый своего украденного имени, Хогг едва ли стоил того, чтобы его убивать. Кроме того, он может быть полезен.

— Где он прячется? — спросил Райр, а затем вспомнил о более великой тайне: — И как он выглядит?

— Он никогда не выглядит таким же.

В глубине глаз телохранителя промелькнуло странное выражение: застигнутое врасплох, недоверчивое, встревоженное. Вопрос Райра, казалось, заставил его кое о чём задуматься.

— Он никогда не выглядит таким же, — повторил мужчина, словно стараясь не обращать внимания на слова…

— После чего? — нетерпеливо спросил Райр.

Телохранитель разинул рот: шире, шире, словно уступая место чему-то. Но ничего не вышло наружу, кроме сухого кашля. Его руки дёрнулись вверх. Райр предостерегающе поднял меч, но руки мужчины вцепились в его собственное горло, словно собираясь проделать вход для воздуха. Когда он упал, из его горла не вырвалось ни единого слова, да и не вырвется никогда.

Гипноз Лита убил его, но не страх, сказал себе Райр. Тем не менее, он чувствовал себя неловко, глядя на широко раскрытый от удушья рот. Он оставил тело рядом с бесчувственной храпящей женщиной и поспешил прочь, когда бормотание нарушило напряжённую тишину кабинок. Перевёрнутые здания смутно таяли в глубине канала, отражения неопределённо смещались. Райр был рад оставить позади тёмные густые брызги воды.

— В этом есть нечто большее, чем сила человеческих глаз, — сказал Тейз. — Это более чёрная магия, чем любая известная мне.

Он печально посмотрел на Райра и, наконец, сказал: — Ты должен уехать, пока Лит не поймал тебя в ловушку.

— И оставить ему своё имя, чтобы он играл с ним?

Райр оглядел трактир, который был пуст, если не считать оборванца, склонившегося над своей кружкой.

— Кто же тогда избавит вас от Лита? Может, ваши люди? — по-звериному крикнул он оборванцу.

Человек поднял глаза и поспешно улыбнулся, чтобы успокоить Райра.

— О нет, только не они, — продолжил Райр. — Литу нужен герой. Так гласит истина. Я — человек, которому можно доверять.

Райр начал объяснять Тейзу, что он собирается делать; оборванец торопливо кивал всякий раз, когда Райр смотрел на него. Когда Райр закончил говорить, он вышел, чтобы привести свои слова в исполнение.

Он дал понять бедным районам Лайпа, что ищет Лита, чтобы убить его. Он поговорил с некоторыми из жителей, которых помнил с той площади, где был убит несчастный. Даже они были угрюмы, неразговорчивы, бесполезны. По крайней мере, они вряд ли предупредят Лита.

Если Лит придёт искать Райра, каким бы неузнаваемым ни был этот человек, он вряд ли нападёт без своего телохранителя. Это выдаст его, и Райр решил, что на этот раз Литу не удастся сбежать.

Тейз не хотел, чтобы Райр ждал новостей в его трактире. Возможно, он посоветовал Райру уехать из города, потому что боялся. Райр устроил своё дежурство в более бедном заведении. Скамьи и столы здесь были грубо сколочены из щепок, их деревянные ножки нетвёрдо шатались. Райр сидел у окна, через которое проникал луч солнца, и в нём кружилась пыль.

В течение всего дня в таверну забредали мужчины. Все они удостоили Райра только острым взглядом. Они хандрили в одиночестве, или играли в "вызов и бросок", или совершали тайные сделки в самых тёмных углах. Луч света уменьшился, пыль исчезла. Ночь, словно ставни, закрыла окно.

Таверна переполнилась людьми, жарой и пылью. Одни мужчины возились со словами песни, другие пытались ударить друг друга. Пыль роилась вокруг дешёвых фонарей, свисавших со стропил. Райру, несмотря на бурную деятельность, это место казалось безжизненным и дурманящим. Он отхлебнул из своей кружки, которую не наполнял весь день; хозяин впился в него взглядом. Райр чувствовал себя на пределе, нетерпеливый, но бессильный действовать.

В комнату торопливо вошёл худой мужчина. Он выглядел ужасно голодным. Он быстро огляделся: в поисках еды? Заметив Райра, он поспешил к нему. Его свободный халат зашуршал, подол поднял пыль.

— Тебя хочет видеть трактирщик Тейз, — прошептал он, задыхаясь. — У него есть новости.

Глаза незнакомца расширились от надежды и восхищения. Райр настороженно посмотрел на него. Неужели это тот самый оборванец, который был у Тейза? Он не был уверен. Может быть, это сам Лит? На среднем пальце левой руки тот носил тяжёлое кольцо. Конечно, Лит не надел бы ничего столь узнаваемого.

— Отведи меня к нему, — приказал Райр, неуверенный в кратчайшем пути через переулки.

Когда они вышли, он заметил фигуру в капюшоне, метнувшуюся в подворотню напротив: вероятно, вор. Его проводник отшатнулся и жестом велел Райру подождать. Его осторожность, казалось, подтверждала его надёжность. Фигура в капюшоне исчезла по своим ночным делам.

Во всяком случае, осторожность этого человека казалась чрезмерной. Ведя Райра за собой, он крался вдоль стен домов, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что Райр следует за ним. Без сомнения, это был самый безопасный способ передвижения по ночным улицам, но это раздражало Райра.

Переулки казались больше похожими на лабиринт, чем когда-либо, их оживляли слабые звуки: дрожание ставен, непрекращающееся беспокойство воды в каналах — не шуршание паучьих ног, не стук горба о стены. Фонари висели на зданиях слишком высоко, чтобы их можно было повредить, но внизу был полумрак; свет из домов просачивался сквозь ставни.

Стены маячили близко и создавали дополнительную темноту, уступая место только другим стенам, из-за чего переулки становились ещё более узкими. Иногда на перекрестках Райр видел далёкий отблеск канала, а однажды ему показалось, что он заметил промелькнувшую фигуру. Переулки уходили всё глубже в темноту. Ставни висели косо, обнажая пустые комнаты. Стояла мёртвая тишина, если не считать приглушённых звуков, которые казались плоскими и сморщенными, их издавали Райр и его проводник.

Постепенно Райр заподозрил, что его обманывают. Конечно, рядом с трактиром Тейза находилось не так уж много заброшенных зданий. Словно желая, чтобы Райр двигался быстрее, чем могли поспевать его мысли, проводник ускорил шаг. Человек почти бежал, скользя как краб вдоль стены, нетерпеливо оглядываясь на Райра.

Лит тогда тоже двигался по-крабьи. И клянусь Хаккту, разве у того человека в трактире Тейза было кольцо на пальце? Райр рванулся вперед и, схватив своего проводника за руку, разогнул его палец. В слабом свете фонаря он смог разглядеть буквы, выгравированные на кольце, которое тот скрывал: ЛИТ.

Райр не ожидал ничего столь определённого и вздрогнул от удивления, что позволило Литу вырваться на свободу. Он скрылся в темноте. Но стены ловили издаваемые им звуки; они не создавали эха, среди которого можно было бы затеряться. Райр последовал за звуками, на ходу обнажая меч.

Он почти догнал Лита, когда тот нырнул во двор. Если он и думал, что тени скрыли его, то не учёл острого зрения Райра. Тот последовал за Литом и бросился на него. Конюшни окружали двор, но их двери были завалены обломками; другого выхода, кроме как за спиной Райра, не имелось. Соседние разрушенные стены позволяли свету просачиваться во двор от фонарей над каналом. В сиянии показалось лицо Лита, ещё больше исхудавшее от очевидного страха.

— Райр! — закричал он.

— Ты отдашь мне моё имя, не так ли? — спросил Райр. — Оно никогда не было твоим.

Лит злобно ухмылялся и не отвечал.

В переулке послышалось множество шагов. Во двор вошёл человек с мечом наготове.

— Я — Райр, — гордо заявил он. Второй человек тут же последовал за ним и занял своё место слева. — Я — Райр, — пригрозил он.

Это были не бедняки из Лайпа и не новобранцы: об этом свидетельствовали их осанка и манера держать мечи. Лит, должно быть, заманил их под свою власть на пристани, когда те высадились. Их было шестеро.

Они уставились на Райра и сомкнулись, заставляя его отступить во двор. Каким-то образом сила Лита мешала им ссориться из-за одинакового имени: у них имелся общий враг. Убеждённость и целеустремлённость сверкали в их глазах так же сурово, как и их клинки. Райр никогда не сможет победить их всех.

Стена конюшни остановила его отступление. Мужчины двинулись вперёд. Какой бы удар он ни парировал, остальные сразу же убьют его. Они были экспертами: все они были Райрами.

Мысль, которая казалась безумной, крутилась в его голове. И всё же это был его единственный шанс. Убеждения Райра сдерживали его: он не мог этого сделать, это было более постыдно, чем согласиться на изменение имени. Мужчины приблизились. Это моё собственное имя, — кричал он сам себе, — и он может использовать его по своему усмотрению. И это было нечто большее, чем его имя, иначе шестеро уже осушили бы его. В горле у Райра пересохло, сдавленные слова отдавали желчью.

— Райр, — сказал он, наконец, заплетающимся языком.

Никто из мужчин не дрогнул, но каждый подумал, что Райр обращается именно к нему. Его ярость заглушила все сомнения.

— Райр — калека, — прорычал он. — Райр хромает, потому что у него распухли яйца. Райр мочится на свои ноги, прежде чем сразиться.

Всё это и остальная часть его речи заставили его почувствовать себя ужасно неловко. Хуже того, это, казалось, не возымело никакого эффекта на мужчин, хотя его дискомфорт вытеснил любые следы лжи из его глаз.

— Райр боится нанести первый удар, потому что всегда промахивается, — прорычал он. — Вся его сага — ложь.

Один человек выступил вперёд, чтобы защитить имя Райра. Несмотря на беспокойство, инстинкты Райра взяли верх; они были глухи к его словам. Он отбил выпад меча и вонзил свой клинок глубоко в живот противника.

Эти секунды были потрачены впустую; гнев задержал его. Теперь преимущество оказалось у остальных. Но один из них хромал, другой дрожал, остальные запинались, сбитые с толку одинаковыми именами. Взмах клинка Райра перерезал горло троим из них. Пятый человек быстро захромал назад, но прежде чем он успел убежать, Райр сбил его с ног. Шестой попытался сопротивляться; его рука с оружием нервно дрожала. Райр почувствовал, как его меч пронзил сердце врага. Когда он выдернул клинок, то почувствовал себя так, словно ударил по бочке с кровью.

Он повернулся к Литу. Тот присел на обломки у входа в конюшню и наблюдал. Он съежился, отчаянно озираясь по сторонам. Его губы скривились и приоткрылись. Собирался ли он назвать себя Райром? Мечник ждал, мрачно улыбаясь. Затем он увидел, что Лит может убедить своих жертв, что у них новые личности, но не может сделать это для себя.

Тем не менее, губы колдуна шевелились. Язык неловко высунулся. В его глазах таились чувства, которые, как мог видеть Райр, не были фальшивыми: сжимающий сердце ужас, смешанный со страхом восторга, неконтролируемое принуждение. Рот Лита раскрылся и издал звук, похожий на удушье, на глотание пищи голодным. И всё же Райр понял, что тот произносит какое-то имя. Он вспомнил, что Лит знает имя бога людоедов.

Колдун провалился в свой халат. Скрытый одеянием, он извивался, словно в агонии. Неужели он призвал к себе смерть? Райр с подозрением наблюдал за тем, как Лит корчится, затем перелез через обломки, держа меч наготове. Что-то появилось из халата, как будто он был коконом. Райр упал назад, задыхаясь, когда некий монстр тяжело выскользнул наружу.

Он был вдвое ниже Райра: комковатая выпуклость из плоти, почти безликая, свисавшая, как живот, между четырьмя паучьими лапами. Её цвет и текстура были подобны внутренностям и она блестела. Когда монстр пробирался вниз по грохочущим обломкам, Райр увидел огромную пасть, зияющую в его нижней части и жадно пускающую слюни меж многочисленных острых зубов. Он вспомнил тёмную фигуру, которую мельком увидел, сидя на корточках возле убитого вора.

Когда монстр бросился на Райра, тот опустил меч на его горб. Ощущение было такое, будто он ударился о необычайно толстую кожу, но плоть оказалась ещё более упругой; острие меча отскочило от кожи, не оставив даже царапины. Только прыжок назад спас Райра, потому что монстр бросился на него, словно человек был безоружен. Болтающийся рот работал, пуская слюни.

Райр резанул монстра по ногам. Тот быстро увернулся, как краб, и преградил Райру путь к переулку. Он двигался взад и вперёд на своих искусно соединённых ногах быстро и беспокойно; носился над трупами, которые мешали ему, как уродливый ребёнок, ползающий по воображаемой горе. Всякий раз, когда Райр бросался на монстра, целясь в ноги, тот уворачивался или наклонялся вперёд, чтобы горб принял удар. После чего он тут же набрасывался на Райра, не давая времени на манёвры, заставляя того вернуться на площадку.

Рука Райра с мечом распухла от боли. Монстр знал, что человек устал. Когда Райр споткнулся, монстр подошёл ближе; ближний край горба отклонился вверх, рот поднялся, раздвигая губы, как толстые кишки. Райр попытался перерезать ему рот, но тот закрылся. Монстр отпрянул назад. Райр метнул в него мечи убитых противников, чтобы сломать ноги или хотя бы вывести из равновесия, но монстр легко увернулся.

В переулке, шатаясь, появился какой-то прохожий. Он казался пьяным. Он не будет активным помощником, но он может отвлечь монстра, если не убежит немедленно.

— Помогите! — крикнул Райр. — Во имя Хаккту!

Даже его крик угрожал ему, отнимая много дыхания. Когда Райр втянул в себя воздух, монстр с грохотом рванулся вперёд; одна из его ног выскочила, едва не сбив Райра с ног. Если он упадёт ещё раз, рот схватит его.

Во двор, покачиваясь, вошла фигура молодого мечника, который был очень пьян. Райр взглянул на незнакомца, и тут же конечность монстра схватила его за лодыжку, заставив потерять равновесие. Он спас себя, опираясь на меч, но монстр воспользовался шансом встать на дыбы, укусив Райра за ногу. Только отчаянный удар мечом заставил зубы промахнуться, и монстр отступил всего на несколько шагов.

Молодой человек, казалось, почти ничего не видел. Возможно, он задержался, чтобы напиться бесстрашия, возможно, он заблудился среди домов. Конечно, он должен был принять участие в засаде Лита, потому что громко объявил: "Я — Райр".

Монстр бросился на него. Мечник смутно всмотрелся в него, потом отпрянул назад, борясь с рвотой. Когда он повернулся, чтобы бежать, зверь прыгнул ему на спину и крепко обхватил его ногами. Крича, человек бегал по двору, как обезглавленная птица, а рот пожирал его.

Райр пополз в сторону переулка. Молодому человеку уже ничем нельзя было помочь; то, что от него осталось, упало на колени. Внезапно Райр заметил кольцо, на котором было написано имя Лит. Ужасно неуместное, оно тускло светилось позади первого бугристого сустава конечности. Должно быть, только так Лит мог вернуть себе своё имя и своё тело. Импульсивно Райр отрубил этот сустав. Кольцо покатилось в тень.

Как будто это был магический призыв, двор внезапно наполнился людьми. Но фигуры в капюшонах просто прокрались из переулка, быстро и целеустремлённо. Монстр упал на спину и стал корчиться от боли; отрубленная конечность повторяла его движения. Фигуры в капюшонах вонзили в его пасть заострённые шесты и вынесли пронзённый ужас за пределы двора. Когда один из мужчин коротко отсалютовал Райру, он мельком увидел лицо вора, который следовал за Литом с площади. Через минуту двор опустел, и снова воцарилась тишина.

Райр слабо прислонился к воротам во двор, позволяя сквозняку уносить запах крови. Воры использовали его как приманку. Возможно, этот ужас использовал Лита в том же качестве, чтобы добывать себе еду: Лит находил жертв, приводил в пасть монстра героев, ищущих свои имена. Райр, наконец, вспомнил, что о каннибалах говорили, будто они пожирают силу своих жертв, когда едят их плоть.

Неужели Лит всегда был таким одержимым? Или имя бога было единственным, что давало ему силу, имя, которое становилось в нём сильнее, чем его собственное? Далеко в глубине переулка Райр увидел тёмную выпуклость, высоко поднятую на шестах и судорожно извивающуюся. Он предпочитал забыть её и поскорее. Ему нужен был трактир Тейза и много эля. Но когда он поспешил к огням, ему стало не по себе. Его имя было в безопасности и несло прежнюю силу, так как все, кто его слышал, или поносил — умерли, если только имя Райр не подслушали воры.

Рассвет ещё не наступил, а Райр уже мчался верхом через лес. Он не любил спать на ходу, иначе доверился бы своему коню. Вместо этого Райр искал спокойствия внутри себя, научившись этому недавно. Но гнетущая атмосфера леса не отпускала его. Время здесь тонуло в зелёных глубинах. Над всадником проплывали огромные листья. Каждый из них имел форму перевёрнутого ребристого зонтика, укреплённого на массивном стволе, и каждый лист был шире, чем тело Райра от пальцев ног до пальцев рук. Но чем ближе листья находились к верхушке деревьев, тем меньше они становились; на самом верху они выглядели не шире головы Райра. Но он ничего этого не замечал. Под сплошным пологом самых низких листьев даже рассвет выглядел не более чем зелёным пятном сумрака.

Лесная дорога представляла собой туннель, образованный деревьями со срезанными листьями, которые не отрастали заново. Они шелестели, увядая, под копытами коня. Постоянный шорох отвлекал Райра, пока он пытался ощутить какие-нибудь намёки на близость моря, и ветерок, что расшевелит застоявшийся воздух.

Время от времени, особенно перед рассветом, Райр слышал хлопанье крыльев высоко над собой. Должно быть, это были планеры — листья, растущие на самом верху, которые, отделившись от ствола, уносились прочь, разбрасывая семена. Но могли ли эти листья издавать такой громкий усыпляющий звук?

Затем Райр был загнан в клетку затяжным дождём. Он слышал приближение грозы, сначала где-то высоко и далеко, но она приближалась и опускалась к лесу. Райр смог укрыться только у ствола дерева, пока оглушительный дождь лился на деревья, превращая листья в чаши фонтанов. Огромный лист над ним несколько раз вздрагивал под натиском воды; Райр боялся, что его затопит. Несмотря на то, что гроза прошла несколько часов назад, её звуки остались. Капли просачивались сквозь листву, поливая корни, похлопывая Райра по плечам, стекая по его лицу, покрывая и удушая его влагой.

Райр тряс головой, рыча, как пойманный зверь, чьей эмблемой была V-образная грива, которая расширялась от его бритой макушки до плеч. Он чувствовал себя беспомощно подавленным вечностью леса, удушающей роскошью, которая, словно победитель, торжествовала и насмехалась над ним. Райра утомляли звуки, источники которых он никогда не мог увидеть. Он жаждал встретить противника, с которым можно было бы сразиться.

Вдруг он накрыл глаза коня своими ладонями. Конь послушно остановился. Райр напряг слух, его брови нахмурились от нетерпения. Да, он слышал этот звук. Среди скрипа листьев, мягкого шлёпанья дождя по гнилой лесной подстилке, хора падающих брызг, когда высокие листья падали под тяжестью воды, раздавался далёкий неровный, ритмичный стук: кто-то рубил деревья.

Итак, Райр почти выбрался из леса. И всё же звук был не совсем ободряющим. По мере того, как Райр продвигался вперёд, он начал различать звон цепей, удары хлыста. Вместе с листьями исчезло и угнетение, но теперь от гнева у него перехватило дыхание. Там, где дорога пошла под уклон, Райр увидел их — молодых мужчин, руки которых казались такими же массивными, как стволы деревьев, что они рубили; мужчин постарше, с кожей, покрытой шрамами; несколько мускулистых женщин, все были обнажёнными за исключением полоски кожи, защищающей гениталии: должно быть, их было около сотни, они трудились небольшими группами на опушке леса. От их оков длинные цепи тянулись к городу, который Райр видел за деревьями. За городом спокойное море отражало солнечный свет, уходящий за горизонт.

Мужчины, одетые как рабы, но с хлыстами и мечами, расхаживали вокруг лесорубов или сидели на корточках в тени. Большинство из них выглядели скучающими и хлестали своих жертв, как будто те ленились. Один из надсмотрщиков стоял над упавшим рабом. На спине мужчины блестел свежий рубец, на лодыжках виднелись синяки от запутавшейся цепи. Он выглядел старым, измученным, ещё больше постаревшим от страданий.

Райр ненавидел рабство так, как только может ненавидеть его порабощенный человек. От ярости у него пересохло в горле. И всё же он не мог сражаться ни с городом, ни с его обычаями, какими бы прискорбными они ни были. Он проехал мимо трупа одного из огромных, почти безмозглых лесных ползунов, который, должно быть, слишком близко подобрался к надсмотрщикам с мечами. Куски его плоти были оторваны от костей; один глаз бессмысленно смотрел на Райра из центра свисающей головы. Рабы, должно быть, ели мясо сырым.

Стоящий надсмотрщик устал пинать свою жертву.

— Я напрасно трачу силы, — громко сказал он. — Ты уже не так полезен. Сегодня ночью ты будешь летать над деревьями.

Эффект от его слов был мгновенным и пугающим. Измученный человек в страхе вжался в грязную землю. Остальные рабы посмотрели вверх и вздрогнули; Райр услышал далёкое хлопанье крыльев. Внезапно, не в силах вынести своей неспособности вмешаться, он пустил коня галопом. Но надсмотрщик рабов заметил презрительный взгляд Райра.

— Да, проезжай, если только ты не ищешь честного труда. У нас есть место для тебя и подходящие цепи.

Его медленный голос был зловеще ласковым, как удар хлыста. Глядя на Райра, он облизал губы.

Улыбка Райра была неторопливой и невесёлой. Хотя он не мог бороться с рабством, он с удовольствием ответил бы на этот вызов. Райр посмотрел на надсмотрщика так, словно заглядывал под камень.

— Избавить мир от паразитов? Да, я бы назвал это честным трудом.

Язык мужчины высунулся, как у змеи. Его улыбка дрогнула, как и рука: нервничает или зовёт подкрепление?

— Что это за мечник, который позволяет своим словам сражаться вместо него? — резко спросил надсмотрщик.

— Ни один человек не сражается с паразитами. Он их давит, — ответил Райр.

Другие люди с мечами стали медленно подкрадываться к Райру.

— Возможно, его слова — это ножны, чтобы меч не заржавел, — сказал один из них.

Пусть думают, что сознание Райра удерживалось дуэлью из слов. Он убьёт своего противника, когда будет готов, вместе с любым другим, кто осмелится напасть на него. Райр неторопливо вытащил меч из ножен.

Заговорил третий человек, привлекая внимание Райра к группе людей, полукругом приближавшихся к нему:

— Наши браслеты будут ему впору.

Беспокойное движение коня предупредило Райра. Он оглянулся как раз вовремя, чтобы понять, почему надсмотрщики пытаются отвлечь его: по гнилым листьям осторожно полз человек, готовый наброситься на Райра и ударить его рукоятью меча.

Поняв, что его заметили, мужчина отпрыгнул назад — но недостаточно быстро. Быстрый удар Райра не смог раскроить его череп, вместо этого меч опустился ниже. Мужчина со стоном попятился, пытаясь прижать щеку обратно к своему лицу.

Остальные бросились на Райра. Однако, когда первый противник отпрянул от свистящего меча, они тоже отступили. Этот человек, казалось, опасался не только Райра, но и темнеющего неба.

— Отпустите его, — прорычал он, стараясь казаться невозмутимым. — Мы не можем тратить на него время, не сейчас.

Погонщики схватились за цепи. Это был явный сигнал, потому что цепи громко натянулись и потащили своих жертв в город, как вереницы бьющихся рыб. Райр увидел, что старик спотыкается, чтобы не отстать. Пошатывающихся рабов втащили в большой деревянный сарай, который огласился грохотом металлических цепей. Огромные двери с глухим стуком захлопнулись.

Это зрелище привело Райра в ярость. Он едва ли обрадовался агонии надсмотрщика, схватившегося за лицо, когда товарищи помогли ему войти в строение, похожее на казарму, рядом с сараем. Пожав плечами под тяжестью своего разочарования, Райр въехал в порт Гаксаной.

На улицах люди зажигали светильники. Языки пламени трепетали в вазах из толстого стекла, свисавших с шестов, вкопанных рядом с центральными водостоками. Весь маленький город был построен из дерева; тусклые узкие улочки напоминали Райру лес. Но, по крайней мере, холодный солёный ветер дул через этот город, который скрипел, как огромный корабль. Хлопанье крыльев над лесом, из которого прибыл Райр, стало громче.

Причал был почти пуст, как и улицы. Тень коня Райра сопровождала его, дрожа на бревенчатых стенах. Моряки заходили в таверны рядом с пристанью. На причале, рядом с одиноким кораблём, лежали брёвна, ожидая погрузки и обмена на другие товары, в том числе и на цепи. Райр кисло усмехнулся. С Гаксаноем всё было понятно.

Наконец, Райр нашёл дом начальника порта, выходящий окнами на пристань. Хозяин не хотел открывать дверь, а когда открыл, то оказался неразговорчивым. В итоге он неохотно признал, что завтра могут появиться корабли, на которых Райр сможет отработать своё путешествие.

— Держись поближе к пристани, — посоветовал начальник, уже закрывая дверь.

Райр так и сделал, отправившись в таверну, как только привязал своего коня к столбу неподалёку. Улицы напоминали палубы корабля мертвецов. Единственными живыми звуками являлись топот и пыхтение мальчишки, который бегал из таверны в таверну, очевидно, передавая послание. Когда Райр вошел в таверну, мальчишка выбежал из неё, испуганно глядя на незнакомца дикими глазами.

Несколько матросов сидели на скамьях и угрюмо пили пиво. Каждый смотрел на ровное пламя в стеклянной вазе перед собой. Часто то один, то другой из них поглядывал вверх, как настороженный зверь. Они, казалось, были возмущены необходимостью провести ночь в Гаксаное — или, как подозревал Райр, именно эту ночь. Он хотел бы узнать о городе что-нибудь ещё, кроме названия.

Может быть, моряки считали это место опасным? Один из них стал требовать ответа от хозяина таверны, почему дверь не заперта. Когда его товарищи пытались удержать моряка, он яростно отбивался; доски пола издавали такой звук, что казалось, здесь сражаются великаны. Дерущиеся вывалились из таверны, и Райр заметил, что матросы быстро оглушили пьяного и поспешно затащили его внутрь.

— Что там такое? — Спросил Райр одного из матросов, но мужчина свирепо посмотрел на него, словно обвиняя в драке. Когда Райр задал тот же вопрос хозяину таверны, тот нервно покачал головой:

— Ничего такого, о чём мне бы хотелось говорить.

Райр снова наполнил свою деревянную кружку и сел у окна. Пусть то, что было снаружи ночью, остаётся там, но он не собирался ослеплять себя выпивкой и застеклённым пламенем: если приближалась опасность, Райр хотел увидеть её прежде, чем она окажется слишком близко.

И всё же, казалось, смотреть было не на что. Рядом с кораблём на шестах мерцали вазы. Волны сонно плескались о причал; свет змеился в воде. Тонкий холодный ветер раскачивал огни. Тени шестов плясали, то приближаясь, то отступая. Корабль качало, он скрипел глухо и монотонно. Райр стряхнул с себя сонливость, потому что внезапно появилось нечто, за чем он мог наблюдать.

Поначалу он с трудом различал плывущие силуэты у дальнего конца пристани: стая белых крыс, пробирающихся сквозь чёрную воду? Затем огни закачались, и Райр увидел фигуры, их головы в капюшонах отражались в море. Их одежды были белёсые, как грибы. Они вышли по двое из широкой тёмной улицы у края пристани. Их медленное бледное проявление напомнило Райру червей, выползающих из щели. Казалось, процессии не будет конца; она наверняка заполнит всю пристань.

Несмотря на свои размеры, процессия была пугающе молчалива. Послышалось далёкое хлопанье крыльев. Но во время церемонии царило насилие: отчаянно, но безмолвно боролись фигуры, которые, казалось, парили в воздухе среди своих пленителей в плащах. Райр различил, что жертвы были связаны и с кляпами во ртах; их удерживали в воздухе туго натянутые верёвки. Это зрелище напомнило Райру насекомых в паутине.

Когда процессия поравнялась с окном, Райр увидел, что первой жертвой был тот испуганный раб, которого он видел в лесу. Старик выглядел слишком измученным, чтобы сопротивляться; он повис в воздухе, но глаза его были полны ужаса. Люди в плащах остановились, словно желая показать Райру эту жертву. Какой-то моряк нервно пробормотал: "Чего они хотят?"

Райр сразу понял в чём дело и вскочил на ноги, чертыхаясь. Он выхватил меч, когда дверь таверны с грохотом распахнулась. Вошли шестеро мужчин в капюшонах, быстрые и бесшумные, как хищники. Только их одежды шептались и мерцали в полумраке, как болотный свет. Один из них указал на Райра, и его спутники поступили также. Первый и самый высокий произнёс нараспев: "Он должен летать".

Его голос был низким, но казался таким же массивным, как шум дождя, что загнал Райра в клетку в лесу. Без сомнения его ритуальные слова приводили в ужас рабов, а возможно, и весь Гаксаной. Но для Райра эти шестеро выглядели всего лишь людьми, которым приходилось прятать лица в капюшонах, и один из них, тот, кто указал на Райра и чей капюшон теперь предательски откинулся назад, был надсмотрщиком над рабами, что бросил ему вызов.

Верховный жрец, — вероятно, высокий человек называл себя кем-то в этом роде, — отошёл в сторону. Трое мужчин шагнули вперёд; из-под их одежд выскользнули мечи. Надсмотрщик и ещё один человек держались позади, готовые связать свою жертву верёвками.

Один из воинов двинулся вперёд, в то время как его товарищи начали кружить вокруг своей жертвы. Они намеревались заманить Райра в ловушку в тесном лабиринте столов и скамеек, которые были надежно прикреплены к полу. Но мебель помогла Райру. Он отскочил назад на скамью; затем, когда его противник бросился на него, прыгнул на другую скамью позади нападающего. Прежде чем воин успел среагировать, удар меча Райра раскроил ему череп. Воин растянулся на столе, его голова разлетелась, как опрокинутая кружка с кровью.

Райр перепрыгивал со стола на стол, направляясь к двери. Вокруг него стучала деревянная мебель. Когда Райр добрался до выхода, священник поспешно отступил вдоль стены. Один удар клинка разорвал паутину верёвок, но из процессии выбежали четверо мужчин с мечами, горящими от нетерпения.

Может ли Райр держать жреца в заложниках? Возможно, но, когда он попытался схватить этого человека, клинок с шипением приблизился к шее Райра. Только отчаянный рывок в сторону спас его от удара, который врезался в бревно стены. Райр развернулся; его движение добавило силы взмаху меча. Второй воин рухнул на землю, склонив наполовину отрубленную голову.

Райра загнали обратно в таверну. Он дико озирался по сторонам. Моряки ушли в тень, и явно не хотели быть частью сражения; так же поступил и хозяин таверны. За чанами с вином Райр заметил грубую лестницу. Если он доберётся до верхнего окна, то сможет сбежать через переулок, если тот не охраняется.

Райр метнулся назад между столами. Его косящее лезвие расчистило пространство вокруг себя. К тому времени, когда захватчики поняли его план и бросились к лестнице, Райр был уже почти у чанов. Когда он приблизился к ним, хозяин схватил тяжёлый деревянный черпак. Прежде чем Райр обернулся, хозяин ударил его по голове.

Враги тут же набросились на Райра. Один выбил меч из его руки, другой приставил острие клинка к подбородку Райра, чтобы поднять его на ноги.

— Пойдём, — сказал он с жестокой нежностью. — Они голодны. Разве ты их не слышишь?

Райр слышал только испуганное бормотание хозяина таверны:

— Уведите его. Я поймал его для вас. Уведите его и дайте мне запереть двери.

Теперь Райр понял, почему мальчишка бегал из таверны в таверну, но было поздно. Он повернулся к хозяину, рыча, но тут же четыре острия мечей укололи его шею. Словно смертоносный ошейник они вытолкнули Райра на пристань.

Процессия и обнажённые мечи сомкнулись вокруг него. Его похитители распоясали свои одежды, которые они подвернули, чтобы те не мешали драться с Райром. Теперь эти плащи помогали заглушить продвижение процессии. Райр тоже молчал: не от благоговейного страха, а потому, что всё его существо напряглось в ожидании шанса сбежать.

Если он хотя бы шевельнёт головой, чтобы облегчить боль в затёкшей шее, острие меча прольет ему кровь. По крайней мере, они не смогли снять с него доспехи, которые просто сомкнутся вокруг него, если он не расслабится. Райр тащился вперёд, как марионетка, привязанная за шею. Огни в вазах качались, раскачивался и город. Дома проплывали мимо, отбрасывая тени, а жильцы внутри дрожали от страха. Хлопанье крыльев стало ближе и звучало нетерпеливо.

Вскоре Райр и захватчики вошли в лес. На окраине города люди в плащах прихватили вазы с огнём; свет пробивал себе путь сквозь гигантские листья и рассеивался где-то в глубине леса. Это была не та дорога, по которой прибыл Райр и которая, как он предполагал, являлась единственной. Куда вела эта дорога и с какой недоброй целью?

Множество деревьев возвышалось над Райром. Они блестели, как колонны затопленного храма, таинственные и угрожающие. Запахи тёплой роскоши и разложения угнетали его. Огромные тусклые листья шевелились, когда проливалась накопленная вода; тёмные капающие просветы между деревьями звучали как бесконечность влажных подземелий. Откуда-то доносилось кожистое трепыхание, вялое и беспокойное. Однажды Райр слышал такой шум глубоко в пещере, где воняло зверьём и кровью.

Далеко внизу в лиственном туннеле сгущался полумрак. Он дрожал бледным отсветом. Впереди кожистое беспокойство становилось всё громче и повелительнее. Острия мечей впились Райру в шею. Были ли его похитители уверены, что он не сможет убежать, или сделали его козлом отпущения своих собственных страхов?

Они подтолкнули его вперёд, на открытое место. Выбравшись из-под деревьев, Райр увидел, что бледное шевеление было вызвано только лунным светом и тенью. Луна поднялась над далёкими лесистыми горами и Райру открылась большая поляна, пустая, если не считать неустойчивых теней. Над деревьями он слышал множество сухих, нетерпеливых хлопков.

Райр почувствовал, как меч коснулся его ярёмной вены. Он напрягся: если ему суждено умереть здесь, он оставит несколько мучительных воспоминаний своим похитителям. Но давление меча ослабло, когда надсмотрщик за рабами злорадно прошептал: "Оставь его напоследок. Пусть смотрит".

Связанных жертв вынесли на поляну. Райр видел, как поспешно их сбросили на землю и как люди в плащах быстро покинули поляну, испуганно поглядывая на небо. Несмотря на размеры процессии, жертв было всего четверо. Один не сопротивлялся, потому что он был уже мёртв, Райр определил, что тот мёртв уже несколько дней. Предположительно, этот обряд служил похоронами в Гаксаное.

Внезапно над поляной раздалось яростное хлопанье крыльев. Райр не мог поднять голову, чтобы посмотреть, но он видел кошмарные тени, бродящие по земле.

— Сейчас, — прошипел надсмотрщик.

Когда мечи поднялись, чтобы коснуться его вен, Райр прыгнул. Он слегка ссутулился, согнув колени, словно его раздавило отчаяние. Теперь он вскочил во весь рост, на голову выше любого из противников, и бросился на надсмотрщика. Острия мечей оставили следы на его шее, но плечи отбросили два клинка в сторону, в то время как другие ударились о броню Райра, оставляя синяки на его торсе. Прежде чем ликующая ухмылка успела превратиться в панику, Райр ударил надсмотрщика кулаком в лицо. Человек попятился назад на поляну, размахивая мечом в воздухе, и упал. Но этот удар не смог выбить оружие из его рук. Райр бросился вперёд, чтобы отнять меч. Но лезвие взметнулось вверх. Если бы Райр не увернулся, он был бы кастрирован.

Люди в капюшонах отступили назад, испуганные хлопаньем крыльев. Сколько у Райра времени, чтобы обзавестись оружием? Послышался звук огромных сухих крыльев; поляну поглотили тени. Кружа вокруг лежащего человека, оставаясь вне досягаемости взмахов меча, пытаясь оглушить свою жертву, Райр поднял глаза и ахнул, потрясённый.

С бледного неба, хлопая крыльями, спустилась стая, вонявшая пещерами и кое-чем похуже. Их размах был больше, чем размах его рук. Они были покрыты белыми пятнами разложения; между их костлявыми пальцами вяло трепетала кожа, как утонувшие паруса. Всё это было ужасно, но между каждой парой крыльев не было видимого тела, только белёсая верёвка плоти, тонкая, как детская рука. И всё же, когда пара крыльев пролетела рядом с ним, Райр увидел рот, разинутый по всей длине тощего существа. Его губы напоминали трещину в грибке, и он был наполнен зубами.

Надсмотрщик попятился назад к деревьям, бормоча что-то в ужасе. Одна пара крыльев опустилась на связанную жертву, как небрежно брошенный саван; затем тело стало подниматься к Луне. Райра затошнило, потому что рот летающей твари вонзился в грудь человека по всей длине. Губы шевелились и сосали.

Разъярённый и встревоженный, Райр заставил своего противника отойти от деревьев. Но и Райр не мог бежать этим путём, потому что тень ощетинилась мечами. Человек извивался на земле, стонал, а затем совершил яростную атаку. Движение было слишком грубым. Меч вырвался из его руки и вонзился в землю рядом с Райром, и тот сразу схватился за рукоять. Теперь он мог защищаться, хотя оружие было менее сбалансированным, чем его собственное, и более тяжёлое. Но тут Райр услышал глухой удар другого меча, брошенного его противнику. Дозорные преградили им путь в лес. Они хотели, чтобы надсмотрщик прикончил Райра, и им бы не пришлось сражаться с ним.

Где-то позади себя и очень близко Райр услышал шум многочисленных крыльев. Они бы могли помочь Райру спугнуть врагов, если бы ему удалось пересечь поляну. Прежде чем надсмотрщик успел дотянуться до брошенного меча, клинок Райра полоснул его по бедру.

Райр уже повернулся, готовый броситься к дальней стороне поляны, когда тень накрыла землю вокруг него. Он не успел среагировать, и его швырнуло на землю. Однажды на борту корабля он был раздавлен упавшим парусом. Теперь он оказался так же беспомощен, но эта ноша ощущалась так, словно её вытащили из болота. Зловоние, как от чего-то мёртвого и выкопанного заполнило ноздри Райра. Хотя он и цеплялся за меч, его рука была прижата к земле. Он мог только рычать и бессильно извиваться, когда зубы прокусили его броню и впились в спину, рядом с позвоночником.

Райр почувствовал, как губы разрывают его доспехи, как бумагу, расширяя брешь. Он лежал в ожидании, заставляя себя терпеть сосание рта, впившегося в его плоть. Как только крылья подняли Райра, он начал рубить ближайшее. Но крылья оказались прочнее, чем его доспехи. Меч почти не оставлял на них следов.

Райра поднимали словно младенца на руках. Поляна закружилась под ним, лес превратился в залитый лунным светом водоворот, от которого кружилась голова. Он почувствовал, что висит на зубах, глубоко впившихся в его плоть. Райр рубил крылья, беспорядочно и неистово, пока не почувствовал, что меч становится тяжелее. Пожиратель высасывал его силы вместе с кровью.

Крики надсмотрщика доставили Райру мрачное удовлетворение. Он увидел, как человек взмывает ввысь, сопротивляясь жадным крыльям. Но видение исчезло; крылья Райра уже несли его над деревьями. Он метался, стараясь прижать крылья к листьям, запутать их. Но он не мог контролировать их полёт, он просто тратил свои силы.

Лес стремительно уходил вниз. От оглушительного ветра Райр не мог дышать. Его охватил озноб — из-за головокружительной высоты, или кожистых вееров крыльев, или угасания жизненных сил? Раскачивающаяся Луна успокоилась; она казалась неестественно близкой, возможно, потому что крылья заполняли небо своим цветом.

Мир под Райром состоял только из деревьев. Мимо проплывал сжавшийся лес — плотная мозаика, образованная бесчисленными концентрическими узорами листьев. Всё это выглядело нереальным; чувство перспективы уплывало куда-то далеко, во что-то, похожее на сон. Среди стаи крыльев проскользнуло несколько листьев, несущих семена.

Может быть, рот отравляет Райра, пока пьёт его кровь? Возможно, потому что, когда крылья взмыли выше, Райром овладело нечто вроде коварного бреда. Он чувствовал, что у него выросли крылья, которые повиновались его мечтам. Они преобразили его. Он больше не был обречён тащиться по земле. Он был существом воздуха, и только приближающаяся Луна, скользящие листья и остальная часть стаи являлись его спутниками.

Отблеск этой стаи разогнал галлюцинации Райра. Вокруг него зияли голодные небесные рты. Крылья жадно удерживали Райра. Они набирали высоту благодаря его крови и потому, что он становился легче. В других парах, состоящих из крыльев и людей, тоже торжествовали. Когда их жертвы становились лунно-бледными, раздутые крылья начинали пылать пятнисто-розовым огнём. Подобно останкам в паутине, жертвы теперь почти не сопротивлялись.

Внезапно Райр увидел свой шанс. Луна раскачивалась, как паучий кокон, сотрясаемый порывами крыльев; карликовый лес казался призрачным, как побелевшее небо. Хитрые волны головокружительного экстаза накатывали на него, ещё больше затуманивая зрение. Но он заметил широкий лист, скользящий к нему. Если он подплывет достаточно близко…

Райру удалось пронзить лист мечом. Дополнительная нагрузка никак не повлияла на его стремительный полёт, но это и не входило в его планы. Вместо этого он засунул лист между кончиками пальцев одного крыла, чтобы помешать им. Крыло дёрнулось; потеряв равновесие, пожиратель упал на деревья, а лист разорвался, так что меч чуть не выпал из руки Райра. Ему пришлось вцепиться в него обеими руками, чтобы оружие не упало вместе с разорванным листом.

Райр пришел в бешенство. Засунув меч за пояс, он схватился за костлявые крылья, чтобы либо сломать их, либо оторвать от себя рот этой твари. Почему он ждал так долго? Хотя его мускулы дрожали от появившейся силы, крылья отбросили его руки в сторону. В любом случае он добился бы только своего падения с высоты; но он предпочёл легкую смерть вместо страдания от голодных крыльев. Впереди Райр увидел их логово.

Это было пятно темноты среди деревьев, почти круглое и, возможно, в сотню метров шириной. Крылья кружились над его краем, словно ведьмы, танцующие безумный ритуал. Была ли это ещё одна поляна? Когда первая пара отягощенных крыльев опустила свою жертву — связанный труп — в круг, Райр увидел, что их логово являлось ямой.

Его собственные крылья несли его всё ближе, а Райр был беспомощен. Он заглянул в глубину, и тошнота вскружила ему голову. Он сжал рукоять меча. Вместо того чтобы упасть в эту яму без сознания, он покончит с собой. Даже эта крайняя безнадёжность была предпочтительнее того, что ждало внизу.

Каменистые стены ямы оказались сухими. Это место напоминало впадину черепа, высохшую впадину среди густого леса. Дна не было видно, потому что яма была завалена скелетами, неразличимо переплетёнными. Некоторые из костей выглядели чудовищно гигантскими. Поверх кучи лежал упавший труп, словно на насмешливом погребальном костре.

Райр в ужасе наблюдал, как огромная костлявая куча зашевелилась. Труп покатился вниз по склону. Неужели эта яма собирала скелеты, объединяя их в чудовищную пародию на жизнь? Мозг Райра закружился от бессмысленности происходящего. Потом он увидел, что именно выползает из-под костей.

Очень медленно появились старые крылья. Они были обесцвечены, как трупы, и выглядели так, словно давно должны были умереть. Вонь разложения тянулась до самого неба. Пыль, несомненно, от скелетов, прилипла к крыльям. Их движение напомнило Райру червей в мясе.

Они ползли на кончиках пальцев по костям к трупу и напоминали пары дряхлых рук, костлявых и перепончатых. Их губы отвисли, обнажая как целые, так и сточившиеся зубы. Крылья слепо карабкались вверх по колышущейся куче; они соскальзывали назад и снова карабкались. Один за другим они добрались до трупа и вцепились в него. Вскоре он был полностью покрыт хлопающими крыльями, которые неровно разделили свою жертву и поползли прочь со своими кусками.

Райр вытащил свой меч. Отягощенные крылья парили над краем ямы. Он понял, что они осушают свои жертвы, прежде чем бросить остатки в яму. Он видел, как надсмотрщик рабов рухнул вниз, сплюснутый и опустошённый.

Меч налился свинцом. Райр схватился за него и второй рукой на случай, если меч выпадет из его ослабевших пальцев. Затем, ругаясь на свою подлую судьбу, он повернул острие к своему животу. Он намеревался зарезать себя. Рты нависли над ним, обнажая зубы. Райр надеялся, что он достаточно ослаб, чтобы умереть быстро.

Затем — хотя, возможно, это только добавит иронии его смерти — он увидел свой шанс. Стоило ли пытаться? Неужели он не израсходует все свои силы и не сможет даже нормально умереть? Но Райр отказался умирать, пока у него ещё был шанс сражаться. Без предупреждения он бросился с мечом на ближайшую пару пустых крыльев и ударил в рот.

Он почувствовал, как меч пронзил плоть внутри губ. Да, плоть там была уязвима! Райр вонзил клинок глубже, и рукоять почти вырвалась из его рук, когда крылья судорожно захлопали. Райру удалось удержаться, хотя его агонизирующие пальцы заметно напряглись. Рукоять была его последней опорой в жизни.

Затем, пока он нечленораздельно молился, чтобы это случилось, раненые крылья переплелись с крыльями его твари. Кожа обволокла Райра, как кокон, и он задыхался от порывов гниения, падая вместе с крыльями вниз. Но как только Райр увидел, куда летит, он взревел, разъярённый насмешками своей судьбы. Он падал прямо в яму.

Его ярость ещё глубже вдавила меч в плоть зубастого рта. Он услышал и почувствовал, как зубы заскрежетали по лезвию; но Райр злобно удерживал крутящуюся рукоять. Неповрежденный рот твари корчился в собственной плоти Райра. На мгновение сражающиеся крылья расцепились. Райра понесло вверх над краем ямы.

Мимо проплыло несколько деревьев, достаточно близко, чтобы за них можно было ухватиться. Но они засохли и могли сломаться. Во всяком случае, Райр не смел выпустить меч из рук. Крылья временно оказались над густым лесом. Силы Райра были на исходе, рукоять опасно двигалась в его руках. У него не было времени выбрать подходящий момент. Оказавшись ближе к яме, чем ему хотелось бы, он изо всех сил потянул лезвие на себя, и крылья спутались. Рукоятка меча ударила Райра по пальцам, оставляя на них синяки. Он почувствовал, как его спина разорвалась, когда вонзившиеся в него зубы заскрежетали. Но крылья поймали друг друга в ловушку и теперь падали в лес.

Они пробивались сквозь листву. Куполообразный дождь затопил их. Райр был оглушён рывками крыльев и треском листьев. Стволы росли здесь совсем близко, словно отгораживаясь от засушливой ямы. Крылья пробили ещё один затопленный слой и застряли между стволами. Райр зарычал, задыхаясь от смеха, когда услышал, как ломаются пальцы твари. Но навес из листьев всё же поддавался. Подёргивающиеся крылья продолжали падать. Райр отпустил меч и, обхватив ствол, развернул своё тело со всей силой, на какую был способен. Он почувствовал, как ломаются костлявые пальцы. Но даже тогда рот отказывался отпускать его плоть. Только когда он вместе с крыльями рухнул на землю сквозь нижние листья, зубы разомкнулись, сотрясённые ударом падения.

Наполовину опустошённый и частично потерявший сознание, Райр тем не менее заставил себя подняться на ноги. Пара крыльев ковыляла в направлении невидимой ямы. Райр выдернул меч из раненой пасти и погнался за крыльями, нанося колющие и рубящие удары. Но крылья не умирали. Хотя Райр рубил по суставам пальцев и снова втыкал лезвие в пасть, крылья, всё еще качаясь, тянулись к своему логову. Ещё долго после того, как Райр истощил последние силы и сидел, прислонившись к дереву, с мечом, воткнутым в землю перед ним, чтобы не дать себе упасть вперёд, он слышал неровное хлопанье крыльев и видел, как бледные существа криво ползли прочь от него, в темноту.

Он прижался спиной к поникшему листу, прохладному, как бальзам. Спина Райра ссохлась и огрубела, как у мумии, но, похоже, он почти не терял крови. Он задремал, дожидаясь рассвета и восстановления сил. Поблизости могли находиться листья, чья целительная сила была больше. Райр слышал, как змееподобные обитатели леса пробираются меж деревьев в темноте. Конечно, один из них был бы достаточно глуп, чтобы приблизиться к мечу Райра. Когда он сможет, он пойдёт пешком — и если его странствия вновь приведут его в Гаксаной, то несколько зданий могут вспыхнуть и несколько цепей разорвутся.

Райр не помнил, когда его перестали преследовать и позади осталось лишь эхо. Как только он остановил своего коня, неохотно сгинуло и оно. Тьма держала его, словно кулак, огромный, настолько близкий, что сдавливал его. Видимо, она оказалась не по силам его преследователям и теперь тоже грозила самому Райру. Пещера была необъятной, как ночь, но гораздо темнее. Казалось, он не видел дневного света уже несколько дней.

Едва Райр двинулся с места, эхо, интенсивно вибрируя, вернулось из своего логова. Оно неусыпно колыхалось вдали, на нижней стороне свода. А вода непрерывно капала в настолько глубокие дыры среди камней, что не было слышно и отголосков. Воин пытался уловить звуки, которые должно быть и достигали огромных, испещрённых прожилками, ушей его коня, пока он вёл животное сквозь пещеру на свет, что надеялся увидеть снаружи.

Это было бесполезно. Всё напоминало Райру о собственной глупости. Настолько ли он любил город рабов Гакзаной, что должен был вернуться. За ранение надсмотрщика, священники и головорезы отдали бы его лесным вампирам. Победивший, хоть и обессиленный, он проделал бы обратный путь в Гакзаной. Где ещё ему найти коня? Пусть Райра и кормила его сила, он ел мясо, которая добывал в путешествии; прежде чем он доберётся туда, наступит зима.

Эхо потешалось над ним. Оно, как и его воспоминание, называло его дураком. На мгновение показалось, что впереди, в темноте, его ждут всадники, чтобы напасть из засады. Должно быть всего лишь эхо, ведь преследователи не могли обогнать его. Он бы увидел их факелы.

Не удастся ли ему взять коня и покинуть Гакзаной, прежде, чем они узнают, что он был там. Но Райр ненавидел рабство, от которого так настрадался. Он перерезал охрану рабского барака в Гакзаное и сказал невольникам, что им нужно лишь снять цепи, чтобы быть свободными. Он принёс им металлические прутья и показал, как с помощью рычага вскрывать звенья цепей. Но никто из них не стал этого делать. Куда им было идти? Их бы просто вернули обратно силой. Разум рабов закован прочнее, чем их тела. Он уехал прочь, разъярённый безразличием и своей беспомощностью. Не успев добраться до окраины города, он услышал звуки погони, охрану обнаружили.

Райр не стал возвращаться в лес и поехал вдоль побережья. Навстречу горам, погружавшимся в море. Он мог бы скрыться от преследователей в одном из ущелий или устроить там засаду. Но все ущелья были завалены снегом. Ему пришлось бы идти через пещеры, поверив в историю, который он когда-то слышал — что по главной пещеры можно пройти весь путь сквозь горы.

Теперь же Райр мог доверять лишь своему коню. По меньшей мере, его не путало эхо, то эхо, которое поражало разум, и без того изувеченный воспоминаниями. Если бы его не душила тьма, он не относился бы к собственной безопасности столь легкомысленно. Он был слишком разъярён, а его конь слишком поглощён, ходьбой по скользким скалам, чтобы понять, что они окружены, пока не вспыхнул кремень и не зажглись факелы.

Семеро мужчин ждали Райра во тьме. Свет факелов обрисовал их нависающие торсы с обнажёнными мечами. Хотя они не выглядели такими упитанными, как надсмотрщики и им подобные, но их жадные узкие лица не были более доброжелательными. Отражающиеся огни призраками забегали по их мечам.

Райр напрягся, словно тетива. Возможно, он мог направить коня прямо в их гущу, завладеть преимуществом, благодаря внезапности, даже не вынимая меча. Стоит ли это делать? Его тошнило от бессмысленного кровопролития, ведь убийством не в Гаксаное он ничего не добился.

Семеро были совершенно неподвижны. Когда мужчина, стоявший лицом к Райру, обратился к нему, показалось, будто заговорила каменная статуя.

— Что привело тебя в это место?

— Я направляюсь в земли за горами. — Райр понятия не имел, как они называются.

— Почему не морем? — Мужчина придвинул свой факел к лицу Райра. — Никто не приходит сюда без цели.

— У меня не было выбора, не было лодки, и если бы я повернул назад, другие люди меня бы убили. — Райр ощущал всю большую уверенность. Они были рыбаками. Он чувствовал это по запаху. Они могли иметь преимущество в количестве, но, думал он, не во владении мечом. Какое дело могло привести их сюда, в такую даль от моря?

Чтобы это не было, оно мешало им здраво мыслить.

— Какие люди? Мы ничего не слышали, — сказал один. — Странно, что тебя принесло сюда именно сейчас.

— Эй, держи свою руку подальше, — вскричал он, тыкая в Райра своим мечом.

В свете факела должно быть показалось, что воин дотянулся до оружия. Тощий юнец продолжал колоть, ища щель в пластинах его брони. Тупая неумолимая боль, заставила Райра подумать, что кровопролитие, всё-таки, может и не быть совсем бессмысленным.

Старик, заговоривший первым, пристально глядел на него. Отражения искр сверкали в его глазах. Он будто вглядывался сквозь лучики света вперёд, где всё находилось во тьме. Вид его был подозрительным.

— Это довольно странно, — пробормотал он.

Пухлый мужчина болезненного вида сказал: — Он мог бы пойти с нами, если отдаст свой меч, он мог бы помочь нести.

Райр отреагировал почти инстинктивно, он никому не отдал бы свой меч без боя. Когда лезвие тощего человека сильнее вонзилась в него тщетно, но невыносимо втыкаясь в броню, он с силой рванул коня вперёд.

Райр сбил старика в сторону кулаком, пока другой рукой вынимал меч. Факелы дёрнулись, мечи сверкнули, но он уже был за пределами освещённого пространства. Остаться и сражаться или просто оторваться от них во тьме. Стоит ли то, что они ищут того, чтобы сражаться или нет? Наверное, ему следует найти это самому.

Была и более близкая награда, достойная победа. Факелы — в этой тьме свет сам по себе являлся сокровищем. Райр подстегнул коня, чтобы повернуть, пока рыбаки не видят его.

Он уже собрался поворачивать, когда увидел огоньки вдали в темноте. Ещё одни искатели? Красноватые огоньки исходили не от факелов и, похоже, увеличивались. У него возникло беспокойное ощущение, будто это голодные красные пасти, зияющие во всю ширину. Они могли оказаться иллюзией, но этого хватило, чтобы отвлечь его. Пока Райр не успел этого понять, конь резко остановился и воин начал падать.

Падение было долгим. Конь замешкался у края ямы. Когда Райр наконец наткнулся на камень, удар выбил из него дыхание. Попытался зацепиться, но крутая скала была покрыта мхом. В конце концов, он шлёпнулся рядом со стеной, проделав длинный путь вниз.

Райр лежал там, разум и тело колотились, будто барабаны, когда люди со своими факелами разглядывали его сверху. Их лица были так далеки, что казалось, он мог бы сжать их все в кулаке. Вскоре они ушли.

— Мы должны вернуться и продолжить поиски.

Услышал он слова лидера.

— Уведите его коня.

Демон ярости овладел Райром, он всеми силами заставил себя подняться и ухватиться за скользкую скалу. Выдолбил мох мечом, тщетно пытаясь рычагом поднять себя по склону. Осознав, наконец, что этим не добиться ничего, можно лишь повредить лезвие, он перестал и начал ощупывать дно ямы.

Райр сразу обнаружил выход. Узкий, но его высоты хватало, чтобы воин мог проползти. Казалось, ход вёл в ту сторону, куда Райр направлялся сначала. Монотонно ругаясь про себя, будто этим можно прогнать тьму, он влез в отверстие.

Мшистые стены оказались мягкими и влажными. Было противно, будто он полз по невидимому горлу. Издаваемый им звуки — неспокойное дыхание, хлюпанье мха — плотно давили его. Тьма стояла такая, словно вокруг его головы была тугая повязка поперёк глаз. И всё же Райр размеренно продвигался. Его колени и локти уже увлажнились от ползания, когда тоннель стал сужаться.

Что произойдёт, если он сузится настолько, что будет невозможно обнажить меч? Ругаясь в голос, Райр выставил клинок перед собой и пол со следуя тему. Вдруг встревожась, что оружие могут выхватить из рук, он крепче сжал рукоятку. Хотя тьма была непроницаемой и плотной, как стены, которые касались его плеч. Войну представлялись красноватые огоньки, зевающие подобно ртам.

Когда меч наткнулся на преграду, более податливую, чем мох, Райр был готов разрубить его. Но затем осознал, что это просто вода. Насколько далеко вперёд был затоплен тоннель? Райр ударил по воде лезвием и услышал, как рябь помчалась вдаль. По крайней мере, над поверхностью должен быть воздух.

Когда он ползком вошёл в воду, она вмиг накрыла его с головой. Минуту воин карабкался по скользким стенам, пока застоявшаяся вода не заполнила нос и рот, и тогда осознал, что может стать на ноги. Стены стали ближе, чем когда-либо. Райру приходилось боком пробираться между ними, вытянув руку с мечом. Но зато мог держать голову над водой. Он хлюпал вперёд, задыхаясь и раздражаясь от пены, снова и снова целовавшей его лицо.

Неожиданно он очутился под водой, дно и потолок хода ушли вниз. Воздуха совсем не оставалось, Райр не мог вернуться обратно, тоннель был слишком скользким, он свалился вперёд, не имея возможности дышать или долго задерживать дыхание, не знаю, есть ли воздух впереди.

Туннель резко изгибался, пока воин пытался прорваться за поворот во тьме, густая терпкая жидкость заполнила его мозг и лёгкие, и начала душить его. Грудь оказалась зажата между двумя острыми камнями, а рука болталась впереди, и вот-вот он бы выронил меч. Но Райр сумел высвободиться и стал ловить в воздух над водой — более того он видел огни.

Это были факелы и находились они в основной пещере. Спуск к пещере оказался круче, чем в тоннеле, по которому он полз. Ход вывел Райра впереди людей, что украли его коня. Бессмысленный гнев вмиг решительно обрёл направление.

К моменту, когда он бесшумно выбрался из воды, его дыхание успокоилось. Некоторое время он наблюдал за факелами. Люди строем тянулись вдоль обеих стен пещеры, рассматривая входы в тоннели. Видимо, ответвления, которые они уже осмотрели, были помечены.

Даже находясь за пределами света факелов, Райр инстинктивно спрятался за скоплением мшистых валунов, чтобы спланировать свои действия. Если бы кто-то из искателей упал позади остальных, Райр мог бы атаковать. Свободный рукой он сжимал камень, скрывавший его, сжимал как горло. Или это не камень. Показалось, будто тот стал мягче. Наверное, это просто его рука онемела.

Нет, всё же это не камень. Возможно, в засаде залёг не он один. Предмет, за которым прятался Райр, извивался под рукой. Воин словно ощутил кожистую плоть, холодную, обросшую и пробуждающуюся во тьме. Показалось, что он услышал, как огромные липкие губы разомкнулись.

Воин отскочил, поднял меч, готовый к схватке. Но стоит ли ему привлекать к себе внимание? Один искатель как раз упал позади других. Чего бы Райр не коснулся, оно казалось, привязанным к своему месту. Существ, на самом деле, там было несколько. Теперь он мог видеть их рты, которые стали больше, чем головы. Рты пылали, как тлеющие угли. Он вспомнил огоньки, виденные им ранее.

Нужно было заполучить коня. Быстро, но украдкой, воин двинулся к последнему из искателей. Камни смещались под ногами. Из-за мха пол был ненадёжным. Булькающий звук в глубине скал помог ему избежать ямы. Оглядываясь, он каждый раз замечал, что пасти не двигались, а лишь раскрывались шире. Они не освещали ничего, кроме самих себя.

Стены пещеры были даже дальше, чем казались. Пока воин продвигался, те словно уплывали прочь во тьме. Но все-таки он достиг своей жертвы как раз в тот момент, когда один человек из группы спешился, чтобы рассмотреть размытое пятно на стене.

Райр схватил его, приставил меч к горлу и затащил в тоннель, который тот разглядывал. — Говори тихо, когда сможешь, — проговорил Райр сквозь сжатые губы, — или больше не заговоришь никогда.

Это был пухлый мужчина, он трясся всем телом. У Райра не должно было возникнуть с ним хлопот, если только тот от страха не станет вести себя как глупец. Райра слегка ткнул мужчину клинком в горло. — Что вы ищете?

— Сокровище, — шёпот мужчины был едва слышен, может быть, угрожающий клинок перекрыл его горло, или же человек находился в таком отчаянии, что хотел показаться готовым к сотрудничеству. — Там, где горы уходят в море, разбился корабль, он перевозил сокровище короля Хрустальных Земель, но шторм сбил его с курса.

— Зачем искать затонувшее сокровище здесь?

— Некоторые члены экипажа выжили, они спасли часть драгоценностей и принесли их сюда, так как боялись идти в Гагзаной. Ну, понимаешь, почему? — сказал он, видимо, в отчаянии пытаясь напомнить Райру, что и он тоже уязвим. — Но сокровище оказались тяжелее, чем думали люди, им пришлось оставить груз. Все, кроме одного, либо погибли здесь, либо заблудились. Никто этого не знает, а единственный, кто вышел отсюда, сошёл с ума. Он блуждал здесь несколько месяцев.

Теперь его тон стал более умоляющим. После того, как он всё рассказал Райру, ничто не удерживало его на этом свете. — Некоторые считали, что он бредил, но мы ему поверили, улов в этом году был плох, мы едва смогли прокормить собственных женщин и детей, нам нужны эти драгоценности.

Райр задался вопросом, кто был безумней. Моряк, выживший в пещере, или эти люди, бросившие свою работу в надежде, что тот говорил правду. Он не хотел убивать пухлого мужчину, который, по крайней мере, пытался убедить своих товарищей, сохранить воину жизнь. Пожалуй, он мог бы отправить мужчину вперёд, пока Райр забрал бы коня.

Искатель всё ещё держал факел возле своего лица, на случай, если у воина возникнет подозрение, что он собирается применить оружие. Внезапно тот выскользнул из его дрожащих рук и коснулся пухлой щеки. Вскричав, мужчина швырнул факел перед своим конем, который тут же умчался во тьму.

Райр был сбит с толку. Скакун направлялся прямо к огонькам, которые были отнюдь не факелами. Прежде, чем он смог проследить взглядом за животным, пухлый мужчина оттолкнул воина в сторону. Райр потерял равновесие на скользких камнях, и его меч выпал из руки и прогрохотал в туннеле.

Ругаясь он пополз за оружием. Меч был далеко, и ему, безоружному, пришлось рыскать в течение нескольких минут, не знаю, что могло ждать в темноте. Наконец он нашёл клинок и обрёл спокойствие. Но затем в пещере начали раздаваться крики.

Конь пухлого мужчины остановился перед пастями. Понимал ли искатель, что они такое? Наверное он думал, что проехать верхом мимо будет быстрее, чем вести животное в поводу. Но когда рыбак забрался на скакуна, тот пришёл в бешенство и попытался сбросить седока. Пока пухлый мужчина в панике пытался удержаться в седле, конь рухнул прямо в пасти.

Райр в ужасе наблюдал за этим. Мужчина с криком высвободил руку из пасти. Пещера кричала словно хор демонов, отдаваясь совершенным эхом. Жар пасти стал ярче. Изжёванный обрубок запястья рыбака теперь выглядел плавленным. Всё, что осталось от мужчины пыталось вырваться. Но его конь, уже наполовину съеденный, повалился и сбросил его в распахнутые пасти.

Хотя те, казалось, были без зубов, моментально его засосали. Их неравномерный свет был таким ярким, что Райр мог различить их тела — приземистые, блестящие, лишённые конечностей формы, напомнившие ему личинки. По всей их длине медленно шла рябь, пока они заглатывали добычу.

Немного дальше, во тьме, факелы слились воедино. Искатели видели участь своего товарища. Молодые голоса были близки к истерике, одного из них тошнило.

— Мы ничего не можем поделать, — сказал лидер так громко, будто пытался перекричать собственное эхо. — Мы должны идти дальше и вести себя осторожнее, чем он, наше богатство где-то здесь.

Райр мрачно улыбнулся. Если эти люди были так близки к панике, слышной в их голосах, то они могли вести себя даже хуже, чем просто неосторожно. В любом случае, они и не представляли, что Райр всё ещё жив. Они будут настороже, опасаясь существ, которые съели их товарища, но не опасаясь его.

Когда они возобновили поиски, воин двинулся следом. Теперь они искали группами, по три человека с каждой стороны пещеры. Смерть пухлого мужчины, сделала их более осторожными. Райру они напомнили животных, шныряющих в поисках нор.

Как бы то ни было, темп уменьшился, так как теперь троим из рыбаков приходилось останавливаться, когда они обнаруживали неизведанный проход. Если он поймает ближайшую группу, сможет ли быстро их прикончить? Плохо владеющие оружием, они могли быть опасно непредсказуемыми, особенно если запаникуют.

Когда ближайшая группа исчезла в боковом туннеле, Райр ускорил шаг. Камни отскакивали от его ног, но идти крадучись не было необходимости. Искатели должно быть и так, едва не оглохли от звуков собственного эха в туннеле. Другая группа была слишком далеко, чтобы представлять опасность. Как только трое появились бы из туннеля, Райр наверняка сумел бы разделаться с ними по очереди.

Воин почти достиг туннеля, из которого уже возвращались искатели, окружённые своим ясным эхом, но замер и поднял меч. Неужели к нему подобралась другая группа? Нет, ведь он видел их далёкие факелы. Должно быть, он различил лишь отражение в воде факелов, приближающихся к туннелю. Помимо тех расплывчатых красноватых огоньков, что расширялись в глубине пещеры, ничего не шевелилось. Это были не просто поглощающие пасти.

Через мгновение Райр понял, почему ему казалось, что это были отражения. Те были расплывчатыми из-за зеленоватых испарений, которые сами издавали, и напоминали ему запах разложения. Они густым слоем подплывали к туннелю и оказались бы там одновременно с воином.

Что произойдёт, когда они доберутся до него? Насколько Райр мог видеть впотьмах, эти пасти выглядели крупнее других, а их губы были рваными. Наверное, время сделала их такими острыми, чудовищно острыми.

Он всё ещё мешкал, когда три искателя появились из-за туннеля и вступили в гущу испарений. Их факелы тут же начали шипеть. Прежде, чем люди сумели отступить, их огни потухли. Теперь единственным источником света был жар пастей, обманчиво зазывающий огонь посреди необъятной тьмы.

Райр не мог ждать дольше. Люди были совершенно сбиты толку, крича во тьме. Лучшего шанса нечего было и ждать. Он ринулся на них, с мечом наготове. Наверняка ему удалось бы зарубить ближайшего всадника и забрать его коня, прежде чем остальные поняли бы, что случилось.

Хотя человек всё ещё оставался там, где Райр видел его в последний раз, он, должно быть, использовал факел, чтобы прочувствовать свой путь. Меч Райра разрубил не его туловище, а деревянную ручку. Остриём задело руку мужчины. Тот тут же начал разрезать мечом воздух, выкрикивая:

— Помогите, здесь кто-то есть.

Райр услышал звон клинка, а затем отразил его. Удар выбил меч из руки противника. Райр вонзил клинок в живот мужчины и провёл им вверх. Мужчина со стоном рухнул в сторону от него.

А где же были остальные? Испарение наполнили ноздри Райра сладковатым гнилым зловонием. От этого его желание завершить бой стало более нетерпеливым и, возможно, несколько безрассудным. Когда он, выставив меч, повернулся, то услышал тяжёлое дыхание коня погибшего мужчины почти у самого своего уха. Обхватил шею животного. Если бы ему удалось быстро на него забраться, удалось бы и ускакать. Но обнаружил, что ухватился за воздух. Он был обманут эхом.

Нужно было торопиться. Факела других групп подбирались ближе. Нет, это были пасти. Но были ли они вдали или совсем рядом? Если вдали, то это наверняка факела, в таком случае он должен держать их в поле зрения, чтобы узнать заранее, когда они станут приближаться. Или же они приблизились пока тьма путала его. Сейчас он знал лишь то, что это было нечто большее, чем тьма. Испарение окутали не только факелы, но и его разум.

Райр едва сумел умерить своих гнев, прежде чем тот притупил его мысли. Неподалёку двое всадников спотыкались и кричали, но он уже не смог сказать, как близко они находились. Эхо давило на него. Пошевелись воин и ещё больше бы запутался. Нужно было оставаться совершенно спокойным и неподвижным. Всадники и их кони должны быть по крайней мере, в не меньшем замешательстве, чем он сам.

Его уловки помогали скрываться, пока конь не споткнулся совсем рядом.

— Что это? — вскричал всадник. Он взмахнул клинком, едва не задев плечо Райра, но тот поднял меч, и ощутил, как тот вошёл в плоть. Руки противника заскребли о клинок, затем ослабли и поникли совсем. Как только Райр вынул меч, его жертва свалилась на землю.

Воин сосредоточился, чтобы определить местонахождение третьего всадника, когда услышал, что шаги коня затихли на мшистом камне. Едва спустившись на землю, всадник закричал, раздался громкий лязг мечей, затем звук падающего тела. Одурманенный испарениями, Райр одним ударом убил своего противника.

Когда кони в панике сбежали от запаха крови, он ничего не мог поделать, даже несмотря на то, что видел, куда те направились. Они почти достигли жара пастей, когда начали подскальзываться. Пожиратели находились в скользкой лощине. Не в силах удержать равновесие, животные соскользнули к ним. Райр в отвращении отвернулся от их криков, звуков разрыва тел, и слюнявого чавканья.

Он шатаясь подошёл к стене пещеры и наощупь двинулся вдоль неё. Он чувствовал, будто его мозг превратился в желе, которое теперь плескалось в черепе. Вожак звал по именам погибших людей через пещеру.

— Халенг, Эрепи, Ваманд!

Через некоторое время, не получив ответа, трое выживших двинулись дальше.

Когда Райр обернулся, сверкающие пасти наконец стали чёткими, и более не расплывались в испарениях. Сумел ли он избавиться от их воздействия, или они ещё тяготят его? Он прислонился к стене и глубоким дыханием попытался прочистить лёгкие.

Некоторое время спустя Райр стал чувствовать себя лучше. Он наблюдал за огоньками, блуждающими в пещере. Всё-таки они имели определённое значение для него. Трое искатели и замедлились, чтобы осмотреть стены пещеры. Когда Райр смог твердо стоять на ногах, он неуклонно последовал за ними.

Представляли ли они для него угрозу? Услышав, как пожирают коней, они, видимо, посчитали, что всадников тоже погубили пасти. В любом случае, они остерегались опасности. После того, как вожак как оказался с ними, застать их врасплох стало гораздо труднее.

Был ли разум Райра всё ещё затуманен? Когда люди перешли через середину пещеры, они внезапно оказались окружены множеством дёргающихся ног. Казалось, будто гигантские пауки сжимали их со всех сторон. Задолго до того, как Райр увидел, что их окружил перевёрнутый лес из сталактитов, некоторые из которых почти касались пола. Сумей воин добраться до искателей здесь, их было бы легче перебить одного за другим. Теперь рыбаки вышли на открытое пространство и направлялись в левой стене, но им пришлось повернуть обратно.

Они бежали быстрее, чем он рассчитывал. Рыбаки проскакали мимо каменного лабиринта настолько быстро, насколько могли. По-видимому боясь попасть в ловушку, будучи разделёнными. Тени от горящих факелов бежали, как вода, вниз по сталактитом. Сумел бы он достать их до того, как они появились? Райр бежал, хватаясь за оказавшиеся опасно хрупкими каменные выступы, чтобы удержать равновесие. И хотя он издавал мало шума, но забыл о своём мече, которые лязгал о сталактиты без всякого предупреждения.

Рыбаки услышали звон и мигом застыли. Голова Райра набухла от беззвучных проклятий. Через некоторое время он осознал, что они смотрели не назад на него, а вперёд. Неужели акустика пещеры помогала ему?

Напоминая себе о том, что находится в безопасности за пределами света их факелов, Райр лязгнул мечом о камень. Да, пещера обманывала искателей. Они перегнулись через шей своих коней, пытаясь разглядеть его впереди. Свет их факелов ощупывал сталактиты вокруг.

— Я Райр! Кого вы бросили погибать, — сказал он. — Оставьте моего коня и можете уходить. Иначе погибнете, прежде чем увидите меня.

Теперь они пристально смотрели, но так и не оборачивались назад. Вернёт ли вожак коня Райру? Прежде, чем старик смог ответить, один из рыбаков в исступлении ринулся вперёд, размахивая мечом. Должно быть он подумал, что увидел Райра среди теней.

Когда его меч рассёк лишь тень, он потерял равновесие, и падая, задел сталактиты, обломав некоторые из них. Один вонзился в его голову и человек умер, продолжая дёргаться после удара о землю.

Его конь, спотыкаясь, вернулся к Райру. Заметили ли его двое выживших, прежде чем он остановил его? Это не сильно волновало воина, противников было лишь двое, но вожак уставился куда-то вдаль, в сторону пронзённого мужчины. — Там, — шепнул он.

Казалось, вожак старался говорить громче.

— Этот конь твой, — сказал он тени и невидяще указал в сторону Райра. — Ты сказал, мы можем уйти!

Что же заставляло его голос так дрожать, что он не мог этого скрыть никакими стараниями? Райр знал, что и успокоив коня увидел сам. Со сталактитами, у самого края света факелов находилась тёмная полость. Внутри неё, будто пепел и угли, мерцали очертания диадемы, ожерелий, короны.

Двое мужчин яростно бросились в эту полость, они пришли бы в бешенство, доберись Райр до сокровищ. Свет их факелов охватывал полость, неспокойно и даже смутно. Должно быть, из-за судорожного света показалось, будто она широко зевнула, когда они приблизились.

Нет, это не из-за света. Райр сразу увидел то, что в спешке не заметили всадники. Несмотря на то, что сокровища и внутренняя часть полости тускла пылали, свет факелов ещё её не достиг. Он припомнил, как пожиратели напомнили ему личинки, но в кого же они превратятся, когда станут взрослыми.

— Назад, — крикнул он, в ужасе от мысли, что на том пути рыбаков ждёт гибель, — оно живое.

Очевидно, всадники посчитали, что он пытается их обмануть, они так быстро вошли в полость, что не удержали лишнего коня, принадлежавшего Райру и тот вырвался. Они спешились и жадно опустились на колени возле сокровищ. Подумали ли они, что пол был таким мягким лишь из-за мха, могли ли они не заметить, что стены ведущие обратно в жерло, были слишком правильными. Думали ли они, что полость сияет лишь от света их факелов, что все драгоценные камни вмиг превратились в рубины, а корона, браслеты и диадема были отлиты из крови?

Когда стены начали изменяться, заглатывая их в полость, рыбаки огляделись в последний раз, но было слишком поздно, пол поднимался, отшвыривая их назад. Мужчины закричали, когда пасть сомкнулась, крики, к счастью, были короткими, но продолжал раздаваться другой звук, скрежет костей, сдавливаемых в кашицу.

Коня Райра убежал, воин последовал за ним, обнаружив верный след. Через минуту он ощутил изменения в воздухе и почти сразу в потолке пещеры проявилась ночное небо, закрытое облаками.

Ощущение тщетности нахлынуло на Райра. Безумец, выживший, чтобы рассказать о сокровищах, никогда не знал, как близок был к тому, чтобы сбежать из тьмы, а искатели никогда бы не подумали искать так близко от входа. Все они погибли напрасно.

Когда его глаза привыкли к ночи, которая, в сравнении с пещеры, словно сияла, воин разглядел заросли деревьев поблизости. У него возникла жестокая мысль. Собственный коня Райра стоял спокойно, покинув пещеру. Он привязал обоих животных, вырезал тяжёлый шест и начал затачивать его концы.

Когда дело было закончено, стоял уже день. Как только Райр затащил шест в пещеру, громадная изувеченная пасть начала раскрываться и пылать. Её тошнило на сокровища лежавшие внутри в нескольких шагах. Разумно ли использовать драгоценности, как приманку?

Райр прождал несколько часов, пока пасть не раскрылась полностью. Затем он воткнул в неё шест, закрепив рот широко раскрытым. Стенки в агонии дёргались, но их судороги были не в состоянии сдвинуть сокровища навстречу ему. Тогда он бросился в пасть и схватил столько, сколько смог унести. Шест поскрипывал, потолок над ним напрягся, стены казалось жаждали сбить его. Но что заставило его выскочить из пасти сильнее всего, так это пойманные в ловушку среди брошенных позади драгоценностей, почти обвиняюще уставившийся на него кусок лица старика.

Воин с большим трудом нёс целую охапку сокровищ, пока не добрался до коня. Минуту он смотрел на второго скакуна, а затем погрузил на него половину груза. Когда Райр отпустил его, казалось тот знал, куда идти. Обратно к вдовам и детям, надеялся воин. Что касается его, то он предпочитал бы не сталкиваться с друзьями убитых им людей и поскакал на встречу отрогам и всему, что лежит за ними.

Король Топопс покинул город на рассвете. Когда он спускался по полупрозрачной лестнице из своего дворца, зелёное солнце Йифне опускалось за вершины, возвышающиеся на горизонте, и листья, струящиеся с деревьев на окружающих горах, казалось, снова потускнели. Он пересёк площадь и подошел к полированным, жемчужным конусам, которые обозначали границы его двора. Их кончики мерцали зелёным; оглянувшись назад, Топопс увидел, что этот эффект создаёт шпиль дворца, уже сияющий как изумруд.

Король зашагал дальше, через ульи, похожие на предгорья, расположенные позади дворцовых зданий. Его противники обещали, что у городских ворот они приготовят для него коня. Они настояли на том, чтобы он пешком прошёл по улицам города, дабы стук копыт не пробудил тех, кто захочет поддержать его; и король согласился, но с условием, что уйдёт на рассвете, а не в темноте, как вор, который обокрал город. Шагая к воротам, Топопс думал:

"Если бы я не склонился перед демократией, Ломбоан и его дружки не могли бы носить одежду придворных и высказывать своё мнение. Если бы я не покорился их словам и интригам, которые они скрывали, я не дал бы им земельные наделы в городе, чтобы они управляли ими от моего имени. Если бы они в тайне не выучили новые слова, чтобы настроить против меня горожан, их сторонники никогда не превзошли бы числом тех, кто всё ещё был верен мне. Но моё тело состарилось раньше моего разума, и армия, которой я мог бы командовать, не смогла поддержать меня. Похоже, что моё время прошло, но тем не менее мои мысли формируются с изяществом, используя слова силы, как и подобает королю".

Наконец, Топопс увидел городские ворота. Они были открыты, как и обещали королю, и за крепкими стенами колыхались и исчезали волны в белой траве. Возле ровной дороги, ведущей в горы, стоял мечник, держа за поводья королевского коня. Топопс шагнул вперёд и сунул ногу в стремя, не удостоив воина ни словом, ни взглядом.

Он гладил гриву своего коня и шептал слова похвалы в его огромное, покрытое прожилками ухо, когда услышал скрежет железа. Мечник выхватил клинок из зелёных ножен и приготовился рубануть по ногам коня Топопса. Металлические листья, защищавшие голову и тело человека, были почти непробиваемы, но Топопс уже успел ударить его ногой, раздавив горло, и в то же мгновение он наполовину соскочил с седла и поймал падающий меч за рукоять. В скорбной ярости король отвёл коня от задыхающегося мечника, с которым когда-то много лет назад они вместе воевали.

Затем из-за обеих половин ворот донеслось фырканье и плевки сдерживаемых коней, и Топопс понял, что мечника принесли в жертву, чтобы ослабить короля. Он закричал: "На землю, отбросы мира! Спрячьтесь, чтобы вас не загнали в яму и не подвергли таким испытаниям!", и, взмахнув мечом по дуге, которая почти расколола края ворот, он поскакал вперёд.

Двое из людей Ломбоана выскочили из засады и отпрянули от свистящего клинка. Один из них попытался остановить натиск короля собственным мечом, но закричал, когда тот вырвался из его рук, прорезал траву и вонзился в землю. Приземистый человек с тупым мясистым лицом, крикнул что-то ободряющее: "Лишённый власти! Пустые слова, пустая голова, пустая корона! Мы убьем его!". По голосу Топопс узнал в нём наемника из земель, давно пришедших в упадок. Король обрушил свой меч, как хлыст, на голову наёмника, не рассекая шлем, но оглушая его, и направил коня к горам.

Промчавшись несколько миль, он остановился, отряхивая пот с лица и хватая ртом воздух. Король открыл корзины, висевшие у его ног, и горько усмехнулся, обнаружив там провизию; она стала бы частью оплаты наёмнику, и тот человек немедленно начал бы пировать, используя тело Топопса в качестве стола. Он снова посмотрел на город Топоум, который теперь сиял, как зелёные бутоны, растущие на покрытой рябью равнине. Далеко внизу в пыли копошились двое насекомых. Топопс погладил своего коня, который был самым быстрым в стране и который должен был доставить его в Йемин, находящийся в трёх днях пути по побережью, и далее на корабль.

В сумерках он добрался до гор. Избегая маршрута, которым пользовались торговцы из Йемина, Топопс ехал до тех пор, пока не добрался до второго прохода через горы, где никто не ходил. Проход был чуть шире переулков между ульями в его городе, и Топопс знал достаточно о суевериях наёмников, чтобы заподозрить, что его преследователи могут задержаться у входа. "Тем не менее, — думал он, — большинство форм жизни могут покориться словам короля". И он поскакал между высокими тёмными стенами.

Несколько часов спустя он услышал сухое позвякивание далеко внизу, похожее на звук оседающего пепла, и понял, что его преследователей никто не остановил. Он ехал дальше, часто держась обеими руками за холодную шершавую темноту. В конце концов, он заснул, улегшись на спину своего коня, прижимая поводья подбородком вместо рук.

Когда он проснулся в темноте, закрытой, как крышка гроба, звуки его преследователей прекратились. Он позволил своему скакуну продолжать путь, пока темнота не расступилась высоко над ним, и россыпь звёзд появилась на небе. Его глаза, теперь внимательные к любому свету, разглядели впереди пещеру. Там было сухо, Топопс завёл своего коня внутрь, и оба уснули. Но ближе к рассвету их вытолкнуло что-то мягкое, появившееся из глубины пещеры, полностью заполнив отверстие и неся перед собой грохочущие обломки рыхлой породы. Ошеломлённый, встревоженный и неуверенный в силе своих слов против этой массы, Топопс вскочил на своего коня. Он пристально посмотрел на вход, но не смог определить, что торчит из пещеры — ветка или червь.

К полудню он почти достиг дальнего края гор. Серые изрезанные стены нависали над ним, а на выступах лежали большие костяные шары, сквозь которые тихо стонал ветер. Позади короля послышался отдалённый шорох погони. Он направил своего коня прочь из гор. Когда он выбрался из прохода, медленные волны ветра и тени облаков пронеслись над лесом, который простирался под ним до самого горизонта.

Он въехал наискось в лес, что был шириной почти в один день пути. Над ним яростно тряслись верхушки деревьев, подгоняемые ветром, но между стволами уже разливалось зелёное тепло, как всё ещё не остывшее море. Вскоре он наткнулся на расчищенную торговую дорогу. Пепел от старых костров шевелился среди зелёных цепких корней. Топопс ускорил шаг своего скакуна, ныряя между огромными неподвижными стволами, спасаясь от удушливого полуденного зноя.

Задолго до наступления сумерек он был вынужден остановиться, так как шерсть его коня вся взмокла от пота, а голова раскачивалась, словно пульсирующее сердце, поэтому Топопс вывел коня на поляну и разделил с ним пищу и воду. Затем он лёг на спину в мягком зелёном дупле одного из деревьев. Его ветви сверкали, и на них щебетали птицы. Одна из них, ухватившись за горизонтальную ветку своими длинными полупрозрачными ногами, такими же розовыми, как и оперение, затрепетала крыльями и дико закружилась на месте. Топопс отдыхал, отяжелевший от мыслей, ибо под агонией мечника, растоптанного им, его память обнаружила печаль и согласие. "Пусть Ломбоан знает, что его слова не могут изгонять смирение и мужество", — подумал он.

Наконец, король встал. Шипение и скрип леса скрывали любые звуки погони. Топопс набрал скорость, думая добраться до равнины за лесом до наступления сумерек. Корзины барабанили по его пяткам, мускулы коня шевелились между бёдер, ветер развевал пучки его волос. Затем его конь упал, опутанный длинными вьющимися травами.

Топопс с трудом поднялся на ноги. Конь слабо брыкался, его круглые чёрные глаза закатились. Король перерезал лианы, но конь лежал, фыркая, кровь и пена начали пульсировать у него изо рта. Тогда Топопс понял, что пища, которую они ели вместе в последний раз, была отравлена. Сам он съел мало, ему не нравился этот вкус. Выругавшись, Топопс погладил голову коня и, закрывая глаза одной рукой, глубоко погрузил меч в бок животного.

Он разрезал ремни между корзинами и, опустошив одну из них, забросил её на спину. Он собрал фрукты и наполнил фляги водой из ближайшего ручья. Затем Топопс зашагал по тропинке между тускнеющими деревьями, пока усталость безжалостно не навалилась на него, и он укрылся на поляне.

Когда он проснулся, было уже светло. Яркая, свернувшаяся кольцами и колющая зелень поляны причиняла ему боль, как будто его щипали во время пытки. Он с трудом поднялся на ноги, обняв ствол, и лес придвинулся ближе, давя ему на глаза. Его конечности онемели и казались огромными. Непослушными руками он повесил себе на спину корзину и поплёлся к опушке леса; его мысли плавали где-то в далёком тумане.

Когда Топопс добрался до белой равнины, песок на которой шелестел, как эхо моря на горизонте, он увидел, что вышел в миле к западу от дороги в Йемин. Яд отягощал его разум, но он понимал, что его преследователи, возможно, уже догоняют его, и что он не должен оставаться на опушке леса. Вместо этого он, пошатываясь, двинулся наискось по равнине.

Зелёное солнце било ему в глаза, как беззвучный гонг; оно блестело на песчинках, пронзая их лучами света. Песок скользил под его ногами; он швырял Топопса лицом вниз в ямы, песок полз под его ногтями, когда он пытался подняться, он шуршал в его ушах, как насекомые. Когда король на ощупь поднялся на ноги посреди равнины, то увидел впереди какое-то строение. Теряющему сознанию Топопсу казалось, что оно погружается в землю вместе с остальной частью пейзажа.

Он зашаркал вперёд, сжимая ремни своей корзины. Вспомнив о преследователях, он обернулся, и равнина закружилась вместе с ним. На фоне зелени леса он увидел пучок бледных мясистых цветов. Затем, потирая пальцы о ремни, чтобы хоть как-то сосредоточиться, он разглядел, что цветы — это лица его преследователей, лениво ожидающих его смерти.

Он бросился бежать, опираясь на свой меч в ножнах и погружая ноги в песок. Он смог получше разглядеть строение: низкая круглая хижина, белая, как равнина, похожая на шар, наполовину зарытый в песок. Топопс вспомнил, что это была святыня, заброшенная ещё до постройки Йемина, и по этой причине жители побережья избегали её. Он больше не мог бежать; грудь его хрипела, как кузнечные мехи, забитые песком, а горизонт раскачивался, словно охваченный бурей. "Королю подобает защищать святыню, — подумал он, собираясь с мыслями. — Пусть наёмник бросит вызов суевериям своих отцов и найдёт смерть".

Топопс обошёл святилище и нашёл дверь, которая была обрамлена, как чистый холст в корке песка. Он толкнул дверь. Песок посыпался вниз, но дверь не шелохнулась. Выглянув за край святилища, Топопс заметил наёмника — размытое пятно тусклой зелени и плоти, тот готовился вскочить на своего коня. Топопс вонзил свой меч в землю и, упершись ногами в рукоятку, надавил плечами на дверь. С глухим скрежетом и облаком пыли дверь качнулась вовнутрь.

Топопс выдернул меч и вошёл в святилище, опираясь одной рукой на стену. Внутренность святилища казалась несуразной: напротив двери этой полусферы стоял трон из белого камня. В остальном, если не считать россыпи песка, святилище выглядело пустым.

Топопс огляделся, выбирая место, где ему будет удобней защищаться. "Свергнутый король должен сражаться перед троном", — подумал он и, схватившись за подлокотники, закрыл глаза и приготовился к бою. Когда он вновь открыл глаза, то заметил барельеф на стене слева от себя. Он был вырезан грубо, но выглядел могущественным, и Топопс сосредоточил на барельефе свой ум для обретения силы.

На нём был изображён ребенок, глядящий на мужчину, который, в свою очередь, смотрел на фигуру, очертания которой были расплывчатыми. Лицо ребёнка, обращенное к мужчине, и лицо мужчины, обращённое к фигуре, выражали одинаковое благоговение. Топопс обнаружил, что очерченные, но неясные линии этой фигуры каким-то образом воздействовали на него с той же эмоцией. В поисках силы и движимый страстью, которая вырезала эти фигуры из камня, король шагнул вперёд и провёл пальцами по линиям барельефа. Дрожь невыразимого узнавания прошла через Топопса, барельеф отдалился от его руки, когда дверь в стене открылась.

Пространство, которое скрывала гигантская стена, казалось тесным; там стояла только каменная скамья, задрапированная потрескавшейся от времени кожей. Тем не менее Топопс вошёл внутрь. Одна часть его сознания понимала, что наёмник будет выделяться на фоне света, в то время как он станет менее заметен в тусклом пространстве, но при этом у него будет мало места для манёвров. Другая, более глубокая часть его существа была яростно нетерпелива и настаивала на том, чтобы он ощутил чьё-то скрытое присутствие где-то в этом святилище. И оно появилось — Топопс заметил слабый свет. Умиротворение, которое являлось также и слабостью, снизошло на него, и он опустился на скамью, держа меч наготове. Теперь святилище казалось тонким, как раковина, готовая разлететься вдребезги и обнажить своё содержимое. Пейзаж снаружи и приближение наёмника тоже казались призрачными. Пейзаж растягивался, мутнел, дрожал, а видение расширялось дальше.

Равнина серого песка. Сухие волны пыли с шипением взлетают вверх и рассеиваются. Слои чёрных облаков громоздятся на горизонте, как осадочные породы, просачиваясь на равнину, так что небо и земля стали неразличимы. Пыль и тени скользят по равнине. Иногда корка песка трескается как яйцо, и из скользящей насыпи растекаются уродливые конечности. В одном месте из песка выглядывает глаз цвета гниющих деревьев, присыпанный и окаймленный сухими слезами пыли. Серая равнина. Деревянные фигуры вылезают из песка, искалеченные и шатающиеся, и неуклюже дубасят друг друга. Там, где раздроблена конечность или выбит один из слепых зелёных глаз, течет белая гниль.

За песком находится пляж пурпурной грязи, почти чёрной. Серое море выплёскивается на него, и там, где волны сталкиваются, грязь дрожит и всасывается, как желатин. Конусообразные скалы поднимаются из моря, тускло поблёскивая, а кончики других погружаются в грязь. С берега поднимаются хлюпающие столбы грязи и шатающиеся насекомоподобные конструкции из раковин. Когда они сталкиваются, столбы разбрызгиваются и раздваиваются, как черви; белые скелетообразные насекомые разбиваются на фрагменты, и каждый из них перестраивается. Пляж из пурпурной грязи, почти чёрной.

В глубине сознания Топопса зарождался дремлющий свет. Точка безжалостного сияния начала расти, отбрасывая тени назад на ландшафт, распространяясь через его разум. "Нет, — думал он, — не равнина серого песка, не пляж пурпурной грязи, а зелёное царство!" Его разум был вытянут над ландшафтом, сложенным чашей, как святилище, с остро очерченным краем. Он глубоко вдавил её, как корону, в песок и грязь. Затем, когда его разум создал сферу и осветил её содержимое, Топопс начал управлять ландшафтом.

"Море, зачерпни грязи! Незапятнанное море, вылейся на берег! Обременённое море, погрузись на отдых глубоко в океан! Ветры, бросьте серую пыль на горы! Белый удушливый песок, мчись навстречу морю! Почва и камни, поднимитесь же с равнины! Летящий песок, разруби деревянных калек! Растущий лес, становись деревьями и иди вперёд! Поднимайся, трава! Горы, не прячьте калек в своих пещерам! Скалы, сомкнитесь и сокрушите их!"

Затем чаша вокруг Топопса превратилась в святилище, а в дверях напротив трона появился наёмник. Топопс спокойно посмотрел на него и встал; казалось, его разум всё ещё был прикован к святилищу. Он увидел, что этот человек пришёл один, чтобы забрать его меч и королевскую одежду, это понимание пришло к Топопсу мгновенно, как во сне. Наёмник бросился в тронный зал, поднимая меч. Даже не думая о своём собственном клинке, Топопс поднял весь песок с пола святилища и швырнул его в глаза врага, прожигая их насквозь. Человек упал, дёргаясь, уже мёртвый.

Топопс посмотрел на труп сверху вниз. Святилище дало ему силу жить в своём собственном видении. Позади себя он услышал, как потайная дверь скользнула на место, и, обернувшись, увидел, что третья фигура на барельефе стала ясно видна. Это был человек, окружённый светом, с благоговением взиравший на нарисованную фигуру. Топопс протянул руку к барельефу. Затем он услышал топот копыт по песку.

Король направился к двери. Снаружи спешивался третий из людей Ломбоана.

— Возвращайся в Топоум, — сказал Топопс, выходя из святилища. — Я убил наёмника, но у меня нет иного желания, кроме как простить своих подданных. Возвращайся к Ломбоану и скажи ему, что ты передаёшь слова короля. Скажи ему, что у меня есть власть сделать Топоум самым великим городом на Тонде, и что он и ему подобные должны исчезнуть.

Мужчина обнажил меч и бросил ножны в песок. Топопс было повелел песку сбросить человека на землю, чтобы он мог подчинить его себе, но его разум воспротивился этому. Наёмник бросился на него, размахивая мечом. "Не искушай своего короля! — крикнул Топопс. — Я больше не буду убивать рабов, повинуясь словам Ломбоана! Король не наказывает рабов!" Но когда Топопс отступил в святилище, его противник убрал меч и приготовился метнуть нож. Он отказал Топопсу даже в чести умереть от меча; вместо этого он вознамерился убить короля ножом, как преступника. Топопс сконцентрировал свои мысли на святилище, и дверной проём сжался, отсекая руки человека, пытавшегося сдержать надвигающиеся стены. Затем Топопс, из жалости, свёл стены вместе.

Святилище выбросило труп наёмника. Топопс закрыл дверь, выбросив останки третьего человека на равнину, и предался печали. В то время как он горевал, он видел пейзаж под слоями чёрных облаков. Деревянные фигуры карабкались вперёд из-за скал, а из песка на пляже поднимались столбы грязи, покрытые крошащимся песком.

Топопс задумался: "Разум короля должен быть достоин этого святилища. Мой разум позволил злу проникнуть в Топоум и был повинен в смерти двух подданных, чьим единственным преступлением было рабство. И нет у него веры вне этого святилища. Поэтому я буду сражаться с его помощью и сокрушу зло, угрожающее моему видению, ибо тогда мой разум полностью воспользуется его силой и сможет использовать её на благо Топоума и даже самого Тонда. Мой ум будет очищен и целостен, как и подобает королю".

Затем Топопс пробрался сквозь тьму к трону и начал собирать свой разум воедино.

Всё это произошло столетия назад, или, по крайней мере, так гласят легенды Йемина. Город Топоум уже давно был охвачен беспорядками и грабежами. Теперь святилище стоит между каменистой равниной и пляжем, заляпанным грязью. Путешественники, которые обходят это место стороной, сообщают, что деревья там выбираются из пещер и воюют друг с другом; некоторые иногда приближаются к путникам, но растрескиваются. Моряки говорят, что скелетообразные фигуры и тёмные черви сражаются в сумерках на берегу. Когда жители Йемина укрываются от приливов, бушующих на пляже, они рассказывают именно эту историю. Никто не подходит к святилищу.

За исключением одного юноши и старика в углу, все мужчины в таверне уставились на Холота.

— Ты был привратником в Фодоуле.

— И охотником в лесах Гротока, — сказал самый молодой, выхватывая этот образ из раскрытых губ сидящего рядом.

— Ты был необъезженным жеребцом в конюшне Лелили, — высказался с благоговением третий человек.

— И там же — наёмником одной знатной женщины.

— И пиратом в Море Кричащих Островов.

Они в точности повторяли слова его рассказа, понял Холот; каждый из них делал ставку на фразу в надежде, что часть силы от его поступков перейдёт к ним через слова. Холот позволил себе одобрительно улыбнуться. Возможно, они были правы. Их почтение к словам добавит ему сил, которые он черпал из своих подвигов. Кроме того, их благоговейный трепет показал Холоту, что он преуспел в своей цели: теперь не будет ничего, что они бы не осмелились сделать, они не откажутся ответить на его вопросы даже вопреки суевериям.

— А теперь я направляюсь в город Гоам, — заявил Холот.

Люди отодвинулись от него как можно дальше, к светящимся камням в нишах стен, стараясь не показаться невежливыми. Когда лучи света скользнули по их лицам, некоторые из мужчин заметно расслабились. Холот взглянул на старика, сидевшего под тусклым тлеющим углём в нише, затем на юношу, который не произнёс ни слова и не пошевелился. Никто из них не выглядел готовым помочь без уговоров, и Холоту показалось, что он исчерпал свои самые сильные слова. Он размышлял, что бы такое ещё сказать в добавок к своей магии, когда доселе молчавший юноша спросил:

— Так ты был необъезженным жеребцом?

Его тон и незавершённость фразы прозвучали для Холота как пощёчина.

— Необъезженным, говоришь? — сказал юноша, швыряя длинную толстую кость с острыми как бритва зубами к ногам Холота и размахивая другой. — Совсем необъезженным?

Тем временем самый младший уже выбежал из таверны, и камни стали ярче, подготавливая сцену к бою.

Через открытую дверь Холот слышал величественный скрип огромного леса над головой, шум ветра в листве, как будто всё небо превратилось в открытый дышащий рот. Когда светящиеся камни побелели, они показали Холоту то, что он забыл: обвисшие дымчато-серые шкуры животных, прибитые к стропилам, обесцвеченные одеяла, в которые завернулись люди, чтобы согреться, или брошенные на скамейки в ожидании следующего посетителя, люди, сгрудившиеся у огня для успокоения, но боящиеся его за стеклом. Холот думал, что простота этих людей поможет ему внушить им благоговейный трепет. Он не ожидал, что это заставит его бороться за свои слова.

Юноша бросил свой кожаный плащ на скамью, и в комнате повеяло слабым запахом сала. Он размахивал костью в воздухе, ухмыляясь; прибитые гвоздями шкуры зашевелились. Холот потянулся к своему мечу в ножнах, но остановился. Если он не возьмёт предложенное ему оружие, то по обычаю местных жителей он прослывёт трусом. Если бы его слова не были наградой, он отказался бы сражаться, но теперь отказ испортил бы все его слова в их умах, что, в свою очередь, лишило бы его магии. Холот наклонился за костью.

Свистящий звук предупредил его. Холот откатился в сторону, и зубы впились в том месте на полу, где только что находилась его голова. Вскочив на ноги, Холот увидел, что люди смотрят на него без всякого выражения, их обычай держал их немыми и неподвижными, как резные фигуры на поляне. Юноша вырвал свое оружие из расколотых досок, и Голот метнул вытянутую руку с челюстью по дуге к голеням юноши. Но тот высоко подпрыгнул и обрушил своё оружие на правое плечо Холота.

Боль вспыхнула, как яд в нарыве, и оружие выскользнуло из его руки. Холот ухитрился схватить его, когда юноша замахнулся зубастой дубинкой, пытаясь попасть в лицо Холота. Зубы проскочили перед его глазами, Холот пригнулся и сломал один из пальцев юноши в том месте, где тот сжимал рукоять оружия.

Холот развернулся, чувствуя, как внутри него вспыхивает волна ярости, и надеясь, что бой закончен, но раскачивающийся белолицый юноша бросился на него, размахивая костью низко и смертоносно. Холот почувствовал волну насилия на грани удовлетворения и попытался разбить оружие противника, но его зубчатая кость отскочила от столкновения, вонзившись в горло юноши и заливая лицо Холота кровью и слюной.

Светящиеся камни постепенно тускнели, но ветер снова придавал им яркость. Некоторые из мужчин привязали большой плоский лист к плечу Холота, а другие унесли тело юноши.

— Он был молодым дураком, — говорили они. — Он заставил тебя драться.

Но Холот видел, как в их глазах отражается чувство потери.

— Город Гоам, — быстро сказал он, когда они всё ещё были на пике своего благоговения. — Вы должны указать мне дорогу.

Когда мужчины молча уставились на него, некоторые прикусив губы, Холот полез в свой рюкзак за двумя стаканами. Уходя, он намеревался сделать им подарок, а не торговать, как это было принято.

— Я обменяю эти стаканы на дорогу к Гоаму, — сказал он.

— Ты так быстро пришёл сюда? — спросил один старик.

Он наклонился вперёд из своего угла, сияя, когда сквозняк усилился. Холот чувствовал себя опустошённым и грязным после боя, его лицо всё ещё было липким, но он больше боялся словесного поединка со стариком. У того могли найтись слова, инкрустированные десятилетиями магии, под которыми рухнут все двадцать пять лет существования Холота.

— Неужели ты не смеешь остановиться и оглянуться назад? — спросил старик, и Холот почувствовал, как слова подкрадываются к нему сзади, готовые проскользнуть в него, как только он расслабится.

— Ты высасываешь жизнь и ничего себе не оставляешь, — продолжил старик. — Ты всё сделаешь, ничего не поймёшь и никогда не сможешь вернуться. Достаточно ли долго ты стоял неподвижно, чтобы услышать о празднествах при дворе Маратхи? Я помню одно из них: сотня комнат и сотня столов, уставленных различной снедью со всего Тонда. Ты пробуешь еду с каждого стола один раз и двигаешься дальше. В сотой комнате ты забываешь, что пробовал в первой, но там были мечники, готовые наброситься на тебя, если ты посмеешь оглянуться. С тех пор я обходился скудной и простой пищей.

— Ты взял эту историю у какого-то человека, — сказал Холот. — Сомневаюсь, что ты боролся с ним за обладание ей, хотя я чувствую, что ты обращаешься с его словами так же, как я с блохами.

— Я выше твоих слов, — ответил старик, а затем ещё больше обезоружил Голота:

— Расскажи мне, что ты знаешь о Гоаме.

— Город магов и мудрецов, — сказал Холот, искоса поглядывая на старика и подбирая безличные слова, за которые тот не мог ухватиться. — Основан сектой философов как центр мысли их самих и других людей. Город, где изучали и совершенствовали философию и магию. Где и тебя можно научить.

— Эти слова почти чисты, — произнёс старик, кивая сам себе, словно удивляясь. — Они показывают силу Гоама, их слова могут передаваться тебе без искажений. Но это древние слова. Ты говоришь, что целью Гоама являлось совершенство. Так оно и было, и, достигнув его, они двинулись дальше.

— Но куда?

— Их слова ничего не говорят, — объяснил старик, — но Гоама больше нет.

— Тогда позволь мне посмотреть, где он находился, — сказал Холот, внезапно убедившись, что старик принял его слова, вовлекаясь в магическую игру.

— Некоторые слова, которые могут исходить не от Гоама, гласят о том, что не все они отправились дальше, — ответил старик. — Некоторые не смогли этого сделать, а один не захотел. Он следовал своему собственному видению совершенства, которое было приправлено несовершенством. Он начал со слов, но вышел за их пределы сто лет назад, чтобы построить сад. Так говорят эти слова.

— Тогда покажи мне этот сад, — потребовал Холот и лукаво воззвал к жизненному опыту старика, — твой народ не захочет, чтобы я навсегда остался здесь.

— Поезжай туда, куда собирался, — сказал старик, печально пожимая плечами. — Ты доберёшься до безлюдного места. Ты узнаешь его, сад находится чуть дальше.

Запрыгивая на своего коня, Холот услышал, как самый молодой человек повторил: "Охотник в лесах Гротока". Теперь эти слова принадлежали ему и повторялись каждый раз, когда рассказывалась сага о Холоте. Свет из открытой двери таверны падал на небольшое кольцо хижин внутри баррикады; ветер изо всех сил старался раскачать их. Один из мужчин закрыл ворота за Холотом, и через мгновение, когда дверь таверны захлопнулась, слабое свечение над стеной погасло. Конь Холота уже бежал рысью, вновь обретя ощущение леса колонн в ослепляющей ночи. Сквозь громкое хрипение Холот услышал за баррикадой грубое рычание и крики. Они уже начали плакать.

Вскоре ветер стих. Холот почувствовал, как тьма, затаив дыхание, тянется к его спине. Когда его глаза привыкли к темноте, он смог увидеть некую фигуру, а его воображение дорисовало челюсти. Холот знал, что на самом деле эти существа были вегетарианцами, глупыми и настолько послушными, что лесные жители доили их, а баррикады служили главным образом для того, чтобы не дать им забраться в хижины. Тем не менее, в темноте разума Холота существа приняли другую форму и стали преследовать его. Иногда стволы громко скрипели, как будто их раздвигали; один раз Холот услышал, как они раскололись, и кто-то огромный прошагал рядом. Холот решительно доверился своему коню. Он отдохнул в таверне; если бы он забыл о своей цели, то его слова при тех людях ослабли бы, и сам бы он потерял силу.

Наконец, занялся рассвет, и гнев Холота медленно отступил. Серый потолок леса наполнился зеленью. По мере того, как поток света распространялся среди деревьев, ветви тёрлись друг о друга в вышине, щебеча на ветру. Это совсем не похоже на Гроток, подумал Холот. Никто, кроме горожан, не будет настолько безрассуден, чтобы охотиться в Гротоке. В том лесу, если кто-то обезглавит клыкастую добычу, попавшую в капкан, то будет с ужасом прислушиваться к звукам рычания, приближающимся из-за деревьев, потому что это неизбежно предвещает настоящую битву: с маленькими когтистыми падальщиками, часто стаей из шести существ. Холот как-то раз разрубил их на куски и оставил на поляне, будучи слишком ослабшим, чтобы утащить свою добычу.

Холот слышал голос юноши, отражающий его поступок. Он гадал, станет ли кто-нибудь драться с ним за эти слова, как много лет назад сам Холот, когда в таверне у ворот Фодоула человек пересказывал чью-то сагу: Холот сбил его с ног и с важным видом удалился с его словами. Он произносил их про себя по ночам, пока однажды эти слова не проникли в его нервы — Холот выбежал за ворота и побежал охотиться в лесах Гротока.

Теперь его конь уверенно мчался к восходящему солнцу. Впереди деревья, казалось, поредели, или эта иллюзия возникала от яркого солнечного света. Щупальца песка ползли между корнями, сверкая. Несколько минут, и последние деревья оказались за спиной Холота. Перед ним простирались бескрайние дюны.

Они уже начали поглощать ближайшие деревья. Холот начал беспокойно оглядываться по сторонам. Вокруг него точки света прыгали от песчинки к песчинке. Дюны лежали гладкие, как блестящие кошки, безразличные к растущей тяжести солнца. Холот уставился на них, пытаясь что-то разглядеть. Ветер трепал его уши. Внезапно он успокоил своего коня и прислушался. Ветер всё ещё дул, но пустыня была абсолютно безмолвна: ни малейшего шороха.

Он спешился и приготовился зачерпнуть пригоршню песка. Ни одна крупинка не шелохнулась; нетронутая дюна царапнула ладонь Холота. Он вгляделся внимательнее, но глаза его уже не могли различить крупинки; то место, где он стоял на коленях, было похоже на обычную пустыню, сверкающую под солнцем. Нахмурившись, он вернулся в седло. Ветер стих, и дюны погрузились в напряжённую нервирующую тишину, нарушаемую лишь стуком подков его коня, неумолимо шагающего по неподвижной пустыне.

Словно она являлась волшебным образом остановившимся часовым стеклом; Холот обнаружил, что чувство времени покинуло его. По мере того, как он ехал, блики множились; солнце висело над дюной, над дюной, над дюной. Поднялся жар и охватил Холота; пустыня текла сквозь него, словно расплавленная. Он не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем он снова начал прислушиваться.

Сначала он только почувствовал звук. Он был настолько слабым, что Холот подумал, что это, возможно, жар пел в его мозгу: тонкая струйка звука, настолько тонкая, что ощущение присутствия звука являлось не более чем интуицией. Он замедлил бег своего коня. Мимо проплывали дюны. Казалось, прошло много времени, прежде чем Холот начал понимать форму звука, и то лишь частично. Звук становился то громче, то внезапно тише. Каким мог быть его источник, или даже его тембр, или истинная громкость, Холот не мог понять.

Болезненно сосредоточившись на звуке, он почувствовал, что его мозг парализован, как сама эта пустыня. Он с трудом выпрямился, пытаясь расслышать что-нибудь сквозь топот копыт своего коня. Одни дюны сменялись другими, и звук подползал всё ближе к Холоту. Внезапно ему показалось, что он знает, что это такое, и его охватил озноб. Нечто звучало, как бессловесное пение, человеческий голос, способный звучать непрерывно, не прерываясь на дыхание.

Конь беспокойно шаркал ногами. Холот закрыл ладонями его глаза, пытаясь успокоить. Конь затих, а бессловесная песня волнами прокатилась над безмолвной пустыней. Затем, без всякого предупреждения, конь тряхнул головой. Холот отдёрнул руки, но сила удара уже швырнула его на землю. Конь помчался прочь, и всё его тело двигалось, как мускулистая веревка из воды.

Холот подполз к вершине дюны, на которую упал. Его раненое плечо запульсировало; лечебный лист под его рубашкой разорвался при падении, и Холот не мог заменить его. Конь вместе с его сумкой таяли вдали. Холот посмотрел в противоположную сторону, откуда доносился бездыханный голос. За самыми дальними дюнами виднелись верхушки деревьев. Холот сразу понял, что нашёл тот самый сад.

Он поднялся на ноги, слегка дрожа. Какое-то мгновение он смотрел вслед своему коню. Его внезапное испуганное бегство встревожило Холота. Но он знал, что животные обычно с опаской относятся к магии, и поначалу эта песня встревожила его самого. Теперь она казалась маяком. Холоту требовалась еда и мазь для ран, а искать их было негде, кроме как в саду. Он горько усмехнулся, подумав о том, как изменился мотив его поисков Гоама.

Он вспомнил, как слишком близко подошел к берегу за Гротоком в тот день, когда высадился отряд мародёров из матриархата Лелили. Женщины поймали его в сети, и он очнулся в шумном трюме корабля в Море Кричащих Островов. Новые острова поднимались в облаках пара, извергая лаву и пламя, но Лелили стоял твёрдо. Там он остался в конюшне на год, прикованный цепями среди грязи и стонов тех, кто был менее вооружён, чем Холот. Но аристократка Ялойо уберегла своего сына и любовника от попадания в конюшню, и когда Холота схватили, она начала плести заговор против королевы Толоро и её двора. Услышав, что Холот был охотником, и узнав, как он пытался вырваться из наброшенной на него сети, она позвала его в свой особняк и вовлекла в свой план.

Он так и не узнал, как она ухитрилась позвать его в постель королевы. Он вспомнил часы, в течение которых евнухи мыли его, брили, мазали благовониями, а острый, как бритва, клинок всё время впивался ему в язык. По крайней мере, они не заставляли его говорить; его рот был полон крови. Через минуту после того, как королева приказала своим стражникам удалиться, он перерезал ей горло, и приближённые Ялойо заняли дворец. Но тут же вспыхнуло контрреволюционное восстание, от которого Ялойо спас один из заговорщиков, захватив несколько человек и корабль. Оказавшись на плаву, они обнаружили, что её отношение к ним вновь становится таким, как отношение королевы к рабам; но прежде чем она смогла произнести эти слова, Холот бросил её в море, чтобы она плыла, куда сможет, но она не смогла.

Он знал достаточно её слов, чтобы остальные признали его силу. Таким образом, Холот стал предводителем шайки пиратов, курсирующих возле Лелили в ожидании следующего корабля женщин, спасающихся бегством, чтобы обменять сокровища на еду. Месяцами он наблюдал, как мужчины привязывают женщин к палубе и насилуют их, избивают, калечат, бросают истекающих кровью в трюм или в море по своей прихоти; Холот видел, как женщины пытаются не кричать. Наконец, он не выдержал и велел своим спутникам плыть к берегу Таббе, за которым находился Гоам. Он сам приплыл к берегу с добычей, которой хватило на еду и коня. Даже там ему пришлось убить двух гребцов, которые заставили бы его замолчать, чтобы он не выдал их; и к своему ещё большему отвращению, он почувствовал, как в нём поднимается боевой экстаз, прежде чем погрузиться в депрессию. Он смотрел, как обуглившийся корабль исчезает в лучах солнца на горизонте. Затем он отправился в Гоам.

Холот взобрался на последнюю дюну и осмотрелся. За полосой песка метров в сто шириной он увидел сад. Надежды Холота тотчас же подтвердились: высокие сочленённые стволы, растительность между ними, обилие цветов — всё было аккуратно рассажено и явно ухожено. Размер сада составлял примерно милю в диаметре, неутомимый голос, казалось, пытался напеть какую-то мелодию; за ним маячила другая музыка, медленная, как безветренное небо.

Боль коснулась плеча Холота, пока он размышлял с чего начать. Он захромал вниз по дюне. В его голове осторожно кружились мысли об обитателях этого сада. Без сомнения они были потомками народа Гоама, а не изначальными магами. Холот вздрогнул от этой мысли. Конечно, они могли бы найти для него место. И естественно, они могли бы помочь ему быть сдержанным, чтобы его действия не вызвали волну непредвиденного вреда. Холот вошёл в сад.

Густая жара и запахи окутали его, разноцветье ослепило его глаза, зазвучала музыка, новые мелодии вышли на первый план, окружая Холота. Он остановился в замешательстве, ожидая, пока его чувства успокоятся. Вокруг него блестели огромные полупрозрачные листья, похожие на крылья; сок внезапно потёк по их венам. Над ними лепестки складывались и свисали, как языки, розовые, зелёные, оранжевые, испещрённые пятнами сажи или снега. Над остальными возвышались стволы, каждый сегмент которых был увешан перламутровыми плодами, а на верхушке каждого дерева находился последний бутон, очищенный от кожуры. За всем этим слышалась музыка, постоянно меняясь, пока уши Холота приспосабливались к ней.

Теперь он уже не был так пьян, как раньше, и стал углубляться в сад. Почва немного прогнулась под его ногами. Ветка коснулась его плеча, вызвав боль. Холот сердито покачал головой. Если бы он продолжил жить как пират или занимался бы чем-то подобным, он, без сомнения, выиграл бы те знаки отличия, что он видел у ворот Фодоула: розовые обрубки рук и ног, сухие пустые глазницы, которые горестно или льстиво взирали на всех, кто проходил мимо. Холот был уверен, что по ту сторону боли нет ничего, кроме боли. И всё же, несмотря на уверенность в том, что именно эти мысли привели его к Гоаму, чувства Холота теперь, казалось, были связаны с ниспровержением старика в таверне. Он знал, что его сага была в прошлом, и её изменили ещё до того, как старик рассказал ему легенду о городе. Холот вытер пот со лба. Именно жара сбивала его с толку, жара и звуки. Его слова находились в безопасности. Он сам был своими словами.

И всё же, если эти слова наполнили его силой в таверне, почему он должен отказаться цели, к которой они вели? Холот огляделся, пытаясь отвлечься от мыслей о жаре, и заметил цепочку следов. Они шли между двумя рядами стволов, параллельно тропинке, по которой пробирался Холот. Его плечо ныло, но он направился по следам, вглядываясь в цветок, что был сотней крошечных цветков, собравшихся в гигантскую репродукцию самих себя.

Музыка и голос двигались вместе с Холотом. Он думал, что знает почему: оркестр должен находиться в центре сада, как церемониальный оркестр Фодоула, который было слышно даже у городских ворот. Холот двигался параллельно центру сада, а значит, и источнику музыки. Он цеплялся за ощущение своего первоначального направления, потому что с каждым шагом новый узор тропинок вставал на свои места, расходясь от него в разные стороны.

Хотя музыка, казалось, окружала его, Холот не мог различить инструменты с какой-либо уверенностью. Там была медленная музыка, похожая на безмятежные облака, восходящая тема, которая могла быть трубами, нежные струноподобные тона, сквозь которые внезапно проносились гармонии, постепенный расцвет чего-то вроде ветра среди деревьев. Всё это давило на Холота и беспокоило его, он слышал постоянный беззвучный крик. На его фоне сад казался неестественно безмолвным.

Холот присмотрелся к следам на тропинке. Это были следы босых ног, отпечатавшиеся в земле, такие чёткие, что был виден изгиб каждого пальца. Тонкая щетина травы окружала следы, но внутри них ничего не росло. Холот обернулся, нахмурился и вздрогнул, увидев дорогу, по которой пришёл. Его собственные следы были вмурованы в землю и прекрасно сохранились. Инстинктивно он понял, что его песни останутся здесь и станут частью сада. Теперь он знал, что здесь есть магия.

Холот провёл рукой по лбу, отгоняя уколы беспокойства. Здесь становится теплее, подумал он. В глубине сада, где он находился, жара казалась почти сплошной. Листья и цветы густо блестели, словно покрытые испариной. Вокруг них не было насекомых. Возможно, они умерли от жары, подумал Холот, кривя губы, и тут же понял кое-что ещё. Он не только не слышал жужжания насекомых, но и не слышал шелеста листвы с тех пор, как вошёл в сад.

Внезапно его ухо оказалось вблизи зелёного цветка. И тут же на Холота обрушился поток лесного ветра, заслонив собой всю остальную музыку с её разросшейся гроздью округлых ровных тонов. Холот наклонился ниже, к листьям, и бледный унисон струн поплыл к нему, неся свои внезапно рвущиеся гармонии. Он подбежал к стволу и услышал, как зазвучала медная мелодия, тихая и постепенно поднимающаяся до тонкой ровной ноты, которая незаметно слилась с новым вступлением. А сама земля излучала медленную, почти неслышную музыку, которую Холот впервые услышал с края дюны.

Он всё ещё стоял, наклонившись, когда между стволами показалась белая фигура и бесшумно скользнула прочь.

Холот дёрнулся, боль пронзила его плечо. Фигура находилась на расстоянии нескольких метров и уже должна была оказаться за сплошной стеной стволов. Холот едва успел разглядеть бледное лицо, смотрящее на него из-под белого капюшона; белую облегающую, блестящую одежду. Фигура была высокой и худой. У Холота возникла иллюзия, что фигура выглядела маслянистой и какой-то неустойчивой, а затем он решил, что всё дело в жаре. Это, должно быть, был волшебник, возможно, дирижёр этого сада. Холот хотел крикнуть, но с ужасом обнаружил, что не может.

Тем не менее, когда он успокоился, то почувствовал себя увереннее. Холот ожидал увидеть волшебство и с благоговением воспринял музыку сада, но непрестанная песня голоса тревожила его. Его утешало, что белая фигура была беззвучна. Тогда голос вряд ли мог принадлежать человеку; в конце концов, что бездыханным людям делать в центре сада? Вместо этого Холот подумал, что подтверждается его первое предположение: песня — это маяк, направляющий его вперёд по тропе. Боль пришпорила его плечо, и он ускорил шаг. Позади Холота на земле виднелись его собственные следы.

Неохотно тропинка повела его к центру сада. Когда Холот стал видеть свою цель, голос стал громче остальной музыки, он возвышался и ниспадал, не гармонируя с остальными звуками. Впереди, между стволами деревьев, Холот увидел фигуры в мантиях, застывшие в колдовских позах. Казалось, они перестали колдовать и уставились на Холота с другой стороны тропинки.

Увидев их, Холот остановился. Неясная цель завела его так далеко; теперь он понял, что у него нет слов, чтобы обратиться к магам. Внезапно он понял, что, не имея слов, он должен слушать. Он был открыт для знаний. Боль стучала по его плечу, как каблуки, и Холот быстро захромал к концу тропинки. Там он снова остановился, разинув рот.

Сначала ему показалось, что он подошёл к огромному зеркалу. В центре находилась широкая круглая поляна, на которой не было ничего, кроме земли. Напротив него и чуть правее поляны рос куст с тремя цветками: красным, розовым, белым. Холот недоверчиво уставился на куст слева от себя: белый, розовый, красный. Всё было зеркальным по разные стороны от него. Перед собой он мог видеть путь, по которому он только что пришёл. Только фигура напротив него на поляне, с руками, покрытыми сжатыми словами и поднятыми в жесте магического отказа, не являлась отражением.

Пока Холот искал на поляне источник голоса, который звучал в его ушах, подпрыгивая снова и снова, словно тщетно пытаясь убежать от окружающей музыки, пока он смотрел на фигуры в плащах, застывших в своей магии, и на нескольких других, в доспехах или обычных одеяниях, что стояли, уставившись на них, на поляне появилась белая фигура; и Холот увидел, что на ней вовсе не было белой облегающей одежды.

В каком-то смысле она была обнажена, потому что Холот видел её бледную, почти натянутую кожу. Фигура была полностью заключена в гладкую прозрачную, желеобразную оболочку толщиной в сантиметр, словно мумифицированную в янтаре. Когда она двигалась, осторожно неся себя, как сокровище, оболочка сжималась на суставах тела с мягким резиновым скрипом. В центре поляны фигура повернулась и посмотрела на Холота.

Лицо было молодым, почти инфантильным, мягким и розовым, как свежая плоть. Оно было совершенно бесстрастным и гладким в том месте, где у людей обычно находится рот. Лицо повернулось к Холоту, как розовая маска, вращающаяся на костяном шесте; её очертания дрожали вместе с оболочкой, на которых играли радужные отблески сада. Оболочка сморщилась и расширилась на ушах, и Холот понял, что фигура слушает музыку сада.

Он сразу понял, кто это, и понял всё. Он вспомнил мага, о котором говорил старик в таверне; он вспомнил, как сто лет назад маг приправил своё видение несовершенством. Холот подумал о нетронутых следах, о группе магов, парализованных, когда они колдовали, чтобы изгнать злодея, о более поздних неподвижных жертвах, которые были пикантно добавлены к плану: все приветствовали несовершенство.

Возмездие вспыхнуло в душе Холота, очищая его от сомнений. Он не чувствовал страха, только отвращение. Вокруг него порхала песня: не маяк, понял он, а приманка.

— Ты заманил к себе свою смерть, — обратился Холот к фигуре, и тотчас же слова хлынули через него; он был словами. Какие бы слова ни произнёс его противник, Холот видел, что они запечатаны внутри него.

Холот двинулся вперёд, на поляну, к розовому гладкому лицу, наблюдавшему из-под желе. Его меч наполовину высвободился из ножен, когда песня сада проникла в его уши, как клещи и погрузилась в мозг Холота.

Все чувства покинули его. Оставалась только воля к борьбе, скребясь в его мозгу, и по мере того, как его усилия становились всё более неистовыми, голос нарастал, мельчайшим образом изображая форму его борьбы, паря над музыкой, почти гармонизируя с ней. Фигура кивнула, глядя на Холота, и воспоминание об улыбке сморщило оболочку на её лице. Затем она подняла свои студенистые руки, и хор приглушённых голосов почти гармонично зазвучал в центре сада.

Войско добралось до степей. Вокруг до самого горизонта тянулась однообразная твердая поверхность цвета засохшего навоза, которую лишь изредка украшали травяные кочки, похожие на щетинистые желтые скальпы. Небо было еще более пустынно, чем земля; ни облачка не нарушало его яркую голубизну. Горизонт казался размытым из-за жары и клубящейся пыли. Я постоянно всматривался вдаль, следя, не появится ли вражеский дозор. Хотя зрение мое было острым, как у волка, мне приходилось напрягаться, вглядываясь в туманную дымку, — но это меня не печалило, поскольку позволяло отвлечься от созерцания войска, которым мне приходилось командовать.

Все входившие в его состав люди, кроме одного, погибли во время нашего нападения на лагерь. Возможно, некоторые из существ, шагавших впереди меня, тоже когда-то были людьми. Неестественно ровная поступь, монотонная, словно удары гигантского механического молота, окутывала их клубами пыли, достаточно было одного взгляда, чтобы увиденное запомнилось надолго.

У одного неимоверно вытянутая губа болталась ниже подбородка, у другого голова торчала из влажной дыры между плечами, у третьего на левой щеке, подрагивая и моргая на ходу, улыбалось недоразвитое второе лицо. Фигура, тащившаяся слева от меня, вполне могла сойти за обыкновенного воина, если бы не глаза, торчавшие на неком подобии улиточных рожек. Меня так и тянуло в свирепой звериной ярости наброситься на эти существа и с отвращением растерзать их. Но я не мог этого сделать, ибо они вели меня к моей цели.

Итак Ментуменен ошибся. Вспомнив об этом, я мрачно улыбнулся. Прошлой ночью, когда он бежал, унося с собой Шанару, головы его войнов поворачивались ему вслед. Когда самая жуткая из его тварей устремилась было за ним, я готов был убить их всех, но понял, что они могут помочь мне. Хоть и лишенные разума, воины Хаоса все еще были преданы Ментуменену и последовали бы за ним куда угодно. Поскольку таким образом они неизбежно приведут меня и к гирканцам, я был вдвойне прав, отправившись за ними следом.

Единственного человека, пережившего бойню в лагере, я оставил в живых. Запах его страха привел меня к песчаному холму, за которым он прятался. Судя по темной коже и выбритой макушке, он был одним из приспешников Ментуменена. Намереваясь вцепиться в его дрожащее горло, я вдруг подумал, что он может рассказать о планах своего хозяина. Я связал ему руки — это оказалось не слишком приятным занятием, поскольку его левая рука была исковеркана Хаосом и кончики пальцев раздулись, напоминая желе. Теперь он ехал верхом рядом со мной.

Меня бесило его униженное подобострастие. Он походил на побитого пса, который, лежа на брюхе, лижет ноги хозяина. Более того, он, видимо, считал, что я пощадил его просто за то, что он человек. Пользы от него не было. То ли союз с Хаосом, то ли могущество Ментуменена стерли из его памяти даже собственное имя. Я решил, что, когда мы разобьем лагерь, я выбью из него все секреты, какие бы средства для этого ни потребовались.

К полудню я уже не мог выносить ни его преданного взгляда, ни его молчания. Вокруг тянулась бескрайняя степь — однообразное море иссохшей травы, цвета старческой кожи, неприятно хрустевшей под ногами шагающих воинов. В воздухе висела пелена бурых облаков. Редкие порывы ветра поднимали клубы пыли. Вдоль флангов войска в траве скользили длинные угловатые тени, и я знал, что Псы Тиндалоса всегда начеку. Однако, видя постоянно удаляющийся горизонт и тучи мух, которые взмывали над пересохшими лужами, безжалостно жаля войско, я чувствовал себя одиноким. Бездействие доводило меня до бешенства.

Взгляд мой был прикован к шагавшему впереди меня воину. Его жирная голова достигала ширины плеч, а над ней жужжал рой мух. Внезапно в безволосой макушке открылся десяток влажных отверстий, поглотивших насекомых. Больше я этого выносить не мог; нужно было что-то делать, иначе я бы сошел с ума. Вытащив меч Делрина, я коснулся им горла связанного пленника.

— Расскажи мне про Ментуменена, — прорычал я. — Говори или сгниешь здесь, облепленный мухами.

Лицо стигийца сморщилось, казалось, он вот-вот разрыдается.

— Я не могу спать, — в страхе прошептал он. — Мой господин… Он ждет меня в моих снах. Он хочет… — вздрогнув, он замолчал.

Каких кошмаров боялся этот несчастный? Я вспомнил, как Ментуменен явился передо мной на роковом острове. Схватив за повод коня, на котором ехал пленник, я слегка ткнул стигийца мечом в горло, пустив кровь.

— Говори, иначе заснешь навеки.

— Сет ждет, — пролепетал он. Возможно, страх смерти вернул ему память. — Однажды я видел его морду. Он всегда стоит у плеча господина и слушает…

Меня утомил этот бред, и я едва сдержался, чтобы не воткнуть меч глубже. Вдруг стигиец успокоился, словно понял, что обречен, независимо от того, скажет он что-нибудь или нет.

— Я знаю, чего хочет мой господин, — прошептал он.

«Говори же, и побыстрее», — сказало вместо меня острие моего меча.

Он огляделся по сторонам, должно быть, опасаясь, что орда чудовищ может наброситься на него.

— Он явится во снах вождям гирканцев и пиктов. Он убедит их объединить силы против Немедии. Да, он в состоянии убедить их даже в этом. Он предложит им в помощь союзников, против которых эта армия — ничто. Но когда они завоюют Немедию, вожди станут его марионетками, а он сам — императором.

От его спокойствия не осталось и следа. Глаза судорожно забегали, распухшие пальцы прижались к губам. Если бы он знал, что Ментуманен — сам марионетка Хаоса, насколько сильнее был бы его страх! Однако я лишь по-звериному оскалился. Если Ментуменен марионетка, кто же тогда я, Гор Сильный?

Я окинул взглядом бескрайнее поле выжженной травы. Казалось, ничто, кроме поднимавшейся и оседавшей желтыми облаками пыли, не двигалось. Я остался один, наедине со своими мыслями, ибо стал чужим и для людей, и для богов. Ледяные Боги лишили меня трона, богиня земли, называвшая меня своей матерью, похитила мою любимую. Лишь Хаос помогал мне, бессознательно ведя меня к цели.

Как недоставало мне сейчас вкуса крови, боевых кличей, стонов раненых и поверженных — чего угодно, только не забивавшейся во все поры пыли и бесконечного шелеста сухой травы! Как я жаждал поразить тех, кто пленил Шанару, и унести ее прочь — но для кого?

Пленный стигиец вздрогнул, услышав мой глухой рык, но я рычал не на него. Ради всех богов — если кому-то из них еще можно доверять — я бы никому не отдал Шанару. Гарак похитил ее у меня и подарил льстивому эмиру; а теперь на нее претендовал Хьялмар. Стал бы он, как я, сражаться за нее клыками и когтями? Нет, он бы соблазнил ее ласковыми словами. Для другого он слишком слаб, ибо он — человек.

Возможно, степная жара иссушила мой разум, если я позволил себе подумать подобное о своем друге. Но мог ли я назвать другом кого-нибудь из людей? Не был ли мертвый пейзаж доказательством того, что богиня земли покинула меня, пока я не понадоблюсь ей вновь? В отсутствие жертв моя жажда крови могла быть обращена лишь внутрь меня самого.

Внезапно я заметил на горизонте пятнышко, которое не двигалось и не изменялось, лишь увеличивалось по мере нашего приближения. Это был небольшой куст — первый, увиденный мной за весь день. Вспыхнувшее было чувство благодарности тут же улетучилось, ибо меня привела сюда орда Хаоса, а не богиня земли. Тем не менее я знал, что редкие леса посреди степей обычно расположены по берегам озер или рек. Надеясь утолить мучившую меня жажду, я поспешил следом за войском.

Первые ряды чудовищ уже почти достигли озера, когда из-за деревьев появился небольшой отряд конных гирканцев. Они тоже направлялись к воде. Пораженные видом и размерами моего войска, они развернулись и бросились прочь. Хор ужасных воплей, с которыми орда кинулась за ними следом, казался не более диким, чем мой собственный ликующий рев. Выхватив меч Делрина, я пришпорил коня.

Ослепленный яростью, я устремился к гирканцам с левого фланга. Я считал ниже своего достоинства пользоваться искусственной рукой не только потому, что ею было трудно действовать, держа в другой руке меч, но и потому, что она была творением цивилизации, вызывавшей у меня отвращение. Однако именно рука спасла меня от стрелы, которую не сумел отразить мой щит, когда гирканцы начали в отчаянии отбиваться. А затем я набросился на них, подобно кровожадному зверю, и они увидели пламя смерти, пылающее в моих глазах.

Первого из них отвлек вид следовавших за мной чудовищ. Мой меч тотчас вонзился ему в живот, и я почувствовал, как лезвие задело позвоночник. Я выдернул меч, и мой противник распластался на земле среди собственных внутренностей.

Воин, превосходивший меня ростом, разрубил пополам мой щит и отсек бы мне руку, но рука эта была металлической. Его клинок отскочил и поранил мне плечо. Обезумев от боли и ярости, я выбил щит из его рук, а мой меч глубоко вошел ему в бок. Хлынула кровь.

В горячем красном тумане боя у меня мелькнула мысль, что, возможно, я все-таки оказываю услугу богине земли; земля жадно впитывала кровь сухая трава стала теперь мокрой и красной. Я обрушился на следующего воина и сбил его с ног ударом щита, крепко закрепленного в металлической руке. Когда противник упал, мой меч расколол его череп.

Четвертый воин пытался убежать от двух монстров, напоминавших людей, если не считать, что их руки были длиной с туловище. Они обхватили задние ноги лошади, пытаясь ее повалить. Всадник был обречен, но он заслуживал смерти, подобающей воину. Одним ударом меча я снес ему голову. Чудовища все еще цеплялись за отчаянно кричащую лошадь, одна нога которой уже была оторвана. Чувствуя тошноту, я прикончил несчастное животное.

Гирканцы были повержены. Я окинул взглядом поле битвы и затрясся от ярости. Комок подступил к моему горлу, ибо существа, которыми я якобы командовал, вели себя не как люди, но и не как звери. Их свирепость была извращенной, нечеловеческой и несовместимой с тем, что зовется разумом.

Некоторые гирканцы еще были живы. Одна из тварей просовывала щупальце в горло жертвы, намереваясь вырвать ее внутренности. Два звероподобных монстра отрывали руки и ноги умирающего воина и тут же пожирали их. Еще двое волокли вопящего голого гирканца по острой как бритва траве. Куда бы ни падал мой взгляд, армия нелюдей удовлетворяла свою звериную страсть на раненых, умирающих и даже на мертвых.

И это войско я считал подвластным себе! Не менее отвратительной казалась мне и моя собственная глупость. Неужели Ментуменен рассчитывал, что я решу оставить в живых его армию и что силы Хаоса подчинят меня себе точно так же, как они подчинили Ташако? Мог ли он предвидеть, что мне придет в голову встать во главе его войска, в то время как на самом деле я мог лишь следовать за ним? Неужели моя растущая ненависть ко всему живому — первый признак того, что меня порабощают силы Хаоса?

Ментуменен не принял в расчет мои новые способности. Со зловещим выражением на лице я двинулся прочь от кровавой бойни. Пленник-стигиец прятался среди деревьев. Он не принимал участия в резне, и пока что мне не хотелось его убивать. Убедившись, что его руки крепко связаны, я поехал к дальнему берегу озера. Напоив коня, я привязал его к дереву, затем спрятал меч и металлическую руку под корнями деревьев.

Мне казалось недостаточным спустить Псов Тиндалоса на чудовищное войско. Я участвовал в их зверствах против гирканцев, пусть даже неумышленно. Теперь же я должен был повести стаю против них, чтобы полностью очиститься от влияния Хаоса. Произнеся магические слова, я тут же покрылся густой шерстью, обретя острые клыки и когти, готовые рвать врагов. Едва сдерживая звериную ярость, я совершил ритуал с квадратами.

Псы тут же примчались ко мне. Почему они показались мне теперь более тощими, более угловатыми, а их морды почти человеческими. Так могли бы выглядеть люди, если бы произошли от каких-то невероятных, наделенных столь же темным и далеким разумом существ из дальних уголков вселенной. Однако у меня не было времени на подобные размышления. Взвыв, я повел стаю на чудовищную орду.

Твари были слишком заняты своими извращенными забавами, чтобы заметить надвигающуюся гибель. Тех, кто пытался бежать, стая настигала без каких-либо усилий. Я сбивал с ног чудовище за чудовищем, раздирал клыками глотки и выплевывал куски студенистого мяса, отвратительный вкус которого еще больше сводил меня с ума, не позволяя оставить в живых ни одного из монстров. Их крики — вопли, булькающий клекот, хриплое рычание — приводили меня в еще большее неистовство.

Когда с последним из них было покончено, я, тяжело дыша и зализывая раны, лег на брюхо. Вокруг меня на блестевшей от крови траве лежала стая, и эта картина напомнила мне мое детство среди волков. Я слишком устал, чтобы куда-либо идти.

Внезапно мне показалось, что мой мозг улавливает мысли Псов. Они были единым разумом, и их мысли были мыслями их хозяев, Древних. Я видел глаза с человеческую голову, широко раскрытые над морскими и каменными просторами. Нечто черное и бесформенное бурлило посреди безграничной тьмы. Казалось, пузыри танцевали в такт чудовищной музыке, а потом превращались в странные существа, которые выползали на черную как смоль поверхность, а затем вновь погружались в бездну. А над всем миром маячил огромный черный силуэт с кожистыми крыльями и перепончатыми когтями.

Вздрогнув, я пришел в себя. Глаза Псов равнодушно наблюдали за мной. Какие силы я пробудил, призвав на помощь стаю? Удастся ли мне противостоять бесконечно чуждому могуществу? Я не знал ни слов, ни ритуала, чтобы избавиться от Псов, но должен был остерегаться вызывать их слишком часто, ибо я не знал, каким еще силам я мог невзначай дать волю.

Итак, у меня не осталось ничего — ни войска, ни Псов. Я мог надеяться лишь на то, что меч Делрина поможет мне победить Ментуменена. Я должен был следовать тем же путем, по которому шла орда, и верить, что этот путь в конце концов приведет меня к цели. Пробормотав обратное заклинание, я направился к озеру.

Вернуться в человеческий облик оказалось нелегко. Кожа моя, будто покрылась короткой щетиной, и мне пришлось приложить усилие, чтобы подняться с четверенек.

Несколько мгновений я вглядывался в мрак среди деревьев. По стволам скользили тени, между ними колыхался туман; мне чудилось, будто я всматриваюсь в глубокий ил. Затем, взревев, я бросился вперед. Мой конь исчез!

Еще не добежав до нужного мне дерева, я знал, что меч Делрина похищен. Псы не предупредили меня. Зачем, если он должен был защитить меня от их хозяев? Металлическая рука все так же лежала под корнями. Видимо, двойной груз оказался слишком тяжелым для похитителя.

Схватив руку и пристегнув ее на место, я увидел вора. Пленник-стигиец, руки которого теперь были развязаны, скакал в сторону горизонта — туда, куда устремилась орда. Он низко пригнулся к шее лошади, словно хотел сделаться невидимым. Меч Делрина тускло блестел в его руках. Хаос помог ему освободиться.

Я уже собирался призвать на помощь Псов, как вдруг на дальнем краю леса увидел своего коня. Сначала я принял его за спутанную массу ветвей и листвы. Возможно, он оборвал поводья, испугавшись Псов. Во всяком случае, похититель не смог его поймать.

Пробравшись через сплетение корней и густые кусты, я подошел к коню, стараясь не напугать его. Хотя я ездил на нем лишь со времен сражения на море Вилайет, казалось, он чувствовал во мне животное начало и знал, что я не причиню ему вреда. Конь вскидывал голову и с фырканьем пятился, но все же позволил себя погладить, в то время как я успокаивал его тихими звуками, которые издавал скорее инстинктивно, нежели понимая, зачем я это делаю.

Продолжая что-то нашептывать, я вывел коня из леса. Затем, уже не в силах сдерживать охватившую меня ярость и издав нечленораздельный рык, скорее волчий, чем человеческий, я пришпорил коня и пустился в погоню за стигийцем, который уже почти скрылся за горизонтом. На морде коня появилась пена, на боках выступил пот, но я готов был гнать его вперед, пока не разорвется его сердце или пока я не верну свой меч.

Небо потемнело, раздались раскаты грома. Струи дождя ударили мне в лицо, одновременно освежая и приводя меня в еще большее бешенство. Однако сейчас я жаждал не воды, а крови стигийца. Я уже нагонял его. Повернув свою лысую голову, он увидел меня и начал отчаянно колотить ногами по бокам лошади.

Дождь кончился, но гроза продолжала бушевать. Вспыхивали молнии, разрезая облака огненными росчерками. Небо превратилось в нависший надо мной свинцовый утес. Казалось, он готов в любую минуту обрушиться. Вокруг не было ничего, кроме крошечной, словно подвешенной между землей и небом фигурки всадника. Я взялся за металлическое запястье. Скоро я настигну свою добычу.

Пейзаж был не столь однообразен, как могло показаться. На горизонте возник небольшой лес, к которому, похоже, и спешил беглец. Вскоре мое предположение подтвердилось. На одном из ближних деревьев восседала черная тварь. Над кожистыми перепончатыми крыльями виднелось лицо, которое отдаленно походило на человеческое. Это был Ментуменен.

Почему он не полетел навстречу своему приспешнику? Возможно, колдуну хотелось позабавиться с нами обоими. Хотя я не был уверен, что беглец достаточно близко, медлить было нельзя. Обхватив круп коня ногами, я тщательно прицелился и нажал на металлический спусковой крючок.

Сначала мне показалось, что стрела пролетит у беглеца над головой. Затем она начала опускаться, теряя скорость, ударила его в поясницу и хоть и не вонзилась в тело, но свалила седока с лошади. Меч Делрина вылетел из рук стигиица и вонзился в землю в нескольких ярдах от него.

Услышав шум кожистых крыльев, я зловеще оскалился, будучи уверенным, что схвачу меч первым. Беглец лежал неподвижно, лицом к небу. Пришпоривая коня, я видел, что летучая тварь даже не взлетела. Что ж, пусть будет рядом, когда меч Делрина вернется ко мне!

Мгновение спустя я увидел, почему он не торопится. Из-за деревьев навстречу мне выехало около десятка гирканцев.

Что ж, я готов сразиться и с ними. Я ближе к мечу, чем они, а мой конь взбешен не меньше своего всадника. Стоит мне только схватить меч, и на землю прольется намного больше их крови, нежели моей. Но, когда первая стрела вонзилась мне в бедро, до меча было еще далеко.

Хотя мне показалось, что в мою плоть воткнулась докрасна раскаленная кочерга, я все равно успел бы добраться до меча, но вторая стрела попала коню в глаз. Я рухнул на твердую, как камень, землю, а конь упал сверху, придавив мою металлическую руку. Теперь я был безоружен и не мог освободиться, так как рука была зажата до самого плеча.

Ко мне приближалась смерть — двое гирканских всадников уже подняли мечи, готовые изрубить меня на куски. Однако внезапно за их спинами раздался голос:

— Взять его живым!

Отчаянно пытаясь высвободить придавленный обрубок руки, я увидел, как крылатая тварь взлетела с дерева. Она спикировала на своего приспешника и когтями разорвала ему горло.

Когда гирканцы спешились, я начал отчаянно отбиваться ногами, рыча, словно пойманный зверь. Я отбил ногой один меч, но получил рукоятью другого удар, который мог бы проломить череп человеку не столь крепкому, как я. Впрочем, и мне показалось, будто мой череп раскалывается на куски. Последнее, что я увидел — поднимавшегося к зениту Ментуменена с мечом Делрина в когтях.

— Ты знаешь какие-нибудь истории о привидениях? — спросил я своего друга Гамильтона.

— Знаю одну сверхъестественную историю, — ответил он, — но она не очень приятная. Во-первых, она правдива, а во-вторых, случилась со мной. Ты когда-нибудь слышал о существе, под названием шоггот?

— Нет, никогда, — ответил я. — Что это?

— Ну, лучший способ ответить на этот вопрос, это рассказать тебе всю историю, — сказал Гамильтон. — Итак, если ты не брезглив, то я начну.

(В этот момент мне на ум пришла нелепая мысль о "Слушай вместе с мамой"[24]).

— Это произошло, — начал он, — однажды, когда я гулял по лесу со своей сестрой. Мы просто разговаривали и прогуливались, когда она поскользнулась и чуть не упала. Мы были на краю… оврага.

— Внизу, на его дне лежал небольшой белый валун; по крайней мере, мы подумали, что это маленький белый валун. Мы были слишком юны, чтобы знать о… таких вещах… — Он сильно вздрогнул.

— Сколько вам было лет? — перебил я.

— Нам обоим только что исполнилось восемь, — он снова вздрогнул и тихо всхлипнул, — Мне и Мэри. Бедняжка Мэри… Он отвернулся, и я увидел, как затряслись его плечи.

— Значит, с ней что-то случилось? — спросил я, проявляя всё сочувствие, на которое только был способен. У меня возникло неприятное ощущение, что всё это было как-то связано с историей и… что это было за слово?.. шогготами. Жаль, что я начал с этого; если Гамильтон будет срываться так каждые несколько минут, то я не смогу услышать всю историю целиком. Затем Гамильтон снова повернулся ко мне; его глаза покраснели, и он сказал:

— Послушай, ты не возражаешь, если я пойду домой? Увидимся завтра, и, быть может, я расскажу тебе эту историю.

— Конечно, старина, я не против, — заверил я его. — Кстати, после того как ты приехал, на дороге произошла автомобильная авария и её перекрыли. Там повсюду осколки стекла и металла… Тебе придётся возвращаться через лес.

— Только н… не через лес! — завопил Гамильтон. — Это… это… это же тот самый лес, о котором я рассказывал! Я не могу пойти через него!

— Но это единственный путь, — твёрдо заметил я. — Ты не можешь здесь оставаться. Увидимся завтра.

— Очень хорошо, — сказал он, внезапно успокоившись. — Увидимся завтра.

Он подошёл к двери и вышел. Я наблюдал, как он направился к лесу. Когда же он дошёл до него, деревья, казалось, сомкнулись над ним…

"Увидимся завтра" — сказал Гамильтон. Но на следующее утро его тело обнаружили в лесу, недалеко от небольшого оврага. Его шея была сломана.

Случившееся произвело настоящую сенсацию в местной газете. "Убийство совершено неизвестным лицом или лицами", — таков был вердикт следствия. Лицо или лица остались неизвестными. Но мне не давало покоя, что значит шоггот?

Я попробовал поискать слово в словаре. И наконец, нашёл его, спрятанное в самом конце: "Шоггот — злой дух или демон в форме дерева с пастями, разбросанными по всему стволу". Может ли он сломать человеку шею? Я думал, что это возможно; теперь я знал правду о том, что случилось с Гамильтоном и его сестрой.

Конечно, никто мне не поверит, кроме Коннора. Но он не в счёт, потому что наш врач говорит, что он один из самых безумных пациентов с шизофренией в лечебнице… Ох, ну ладно. Я продолжу рассказ. Кем бы вы ни были, я не знаю, почему вы читаете мою историю.

"В то время это очень походило на старт моей писательской карьеры; ныне это больше напоминает период, из которого меня может вызволить только Дерлет. По крайней мере, звучит жутко — сказал бы он, как обычно, — но требуется добавить кудахчущие деревья и ручьи, бормочущие проклятия. Читатель, в конечном итоге, сможет понять, как чувствуют себя сельские жители штата Массачусетс, и как я описываю стиль их речи, когда они дрожат от страха. Если бы я вызвал Лавкрафта к жизни с помощью главных солей, чтобы выслушать его мнение, он, несомненно, указал бы на эти излишества и многие другие недостатки. И следите за этими своеобразными сооружениями в лесу!"

(Примечание автора: Читающие эту и любую другую легенду о Тонде могут задаться вопросом: откуда какой-то писатель с Земли всё это узнал? Тем, кто не знаком с "Тайными Откровениями Глааки" или "Некрономиконом", могу сказать лишь, что я увидел Тонд, Шаггаи, Юггот и другие миры через Кристаллизатор Сна. Читатели вышеупомянутых работ поймут, что я не могу говорить об этом открыто. Я узнал о Тонде сколько смог (включая измерения времени, расстояния и т. д.) за некоторыми исключениями. Яркдак — (во множественном числе — яркдао) — означает одну из правящих гуманоидных рас этой планеты. Яркдапл является их эквивалентом "человека").

Под городом Дерд на планете Тонд находится лабиринт из подземелий, происхождение которых остаётся неясным. Люди из расы Яркдао, построившие новый город, не могли интуитивно объяснить существование этих подземелий и не поощряли жителей Дерда исследовать обрывочные легенды о почти бесконечных проходах, связанных между собой таким образом, что это бросало вызов картографии. Яркдао предположили, что подземелья выполняли какую-то герметическую функцию в жизни неизвестных обитателей этого разрушенного города пирамид, на фундаменте которого они собирались построить Дерд, поэтому они пренебрегали дальнейшими размышлениями на эту тему. В период расцвета Дерда некоторые яркдао предпочли погребение в склепах вместо того, чтобы страдать от забвения на вершине горы Лиота, что возвышалась над городом, но такие бунтари были редкостью. Множество людей избегали проходов в подземелья, которые зияли на некоторых улицах Дерда. Их отпугивала легенда, что в определённые ночи сохранившиеся внизу трупы выбираются из своих ниш наружу, и с лицами, обращёнными к мёртвому, бледному солнцу Баальбло, бродят по городу.

На закате своего существования Дерд пребывал под тиранической властью своего последнего правителя Опойоллака. Он издал закон, что человек, виновный в любом преступлении, должен быть брошен в подземелье. Склепы в самых бедных кварталах города заполнялись трупами жителей, налоги с которых обогатили одежды правителя — он украсил их мерцающими чёрными амулетами. В то же время более богатые яркдао могли только плакать, когда их особняки рушились под постоянно растущими хрустальными змеями, украшавшими дворец Опойоллака. Новорожденные в Дерде больше не получали имён после многодневного ритуала крещения; имена им по своей прихоти давал сам Опойоллак, который, таким образом, гарантировал себе, что никто не сможет похвастаться таким же звучным именем, как у него, и тем самым удерживал свою власть над городом. Право говорить определённые слова, фразы и использовать особые обороты речи имелось только у Опойоллака, так как язык Тонда обладает особой силой. Ходили слухи, что правитель может приказать построить храм в свою честь, и никто не осмеливался размышлять о возможной судьбе тех девственниц, которых вызывали в его дворец; хотя некоторые говорили, что в такие моменты хрустальные змеи становятся красными на фоне зелёного солнца. И некоторые девушки, действительно, старались лишний раз не прихорашиваться.

Итак, Опойоллак правил в мифическое время, и Дерд погрузился в упадок. Губы правителя украсились кровью от пыток, а город пребывал в апатии. Тем не менее, на рассвете одного дня, когда Опойоллак завтракал под полупрозрачной крышей, изготовленной из найденной в пустыне раковины, к нему явился слуга. Он раздвинул занавески из лиловой кожи, которые закрывали вход в обеденный зал, и представился, поклонившись Опойоллаку в ноги.

— О всемогущий и доброжелательный Опойоллак, — простонал слуга. — Всемогущий…

— Твои похвалы, сколь бы они ни были полны и радостны, — произнёс Опойоллак, — мешают мне есть. Прекрати это и найди оправдание своему присутствию. Но сначала покажи мне свой язык. Да, он выглядит нежным, и если твоё объяснение покажется мне неудовлетворительным, я могу перенести твой язык на свою тарелку.

— Да будет так, милостивый Опойоллак, — ответил дрожащий слуга. — Снаружи ждёт один яркдао, он говорит, что должен немедленно поведать вам о какой-то опасности для вашей великолепной личности.

— Мне показалось, что я услышал причастие, — сказал Опойоллак хриплым голосом и безрадостно засмеялся. — Будь осторожней со словами. Пусть яркдао войдёт, напомни ему, что он не может видеть меня иначе, как отражением. Что касается твоего языка… возможно, я могу извлечь выгоду из того, что он может немного дозреть.

Почти сразу же появился одетый в лохмотья яркдао, он поклонился один раз и без изящества.

— О правитель, — сказал он, — на Улицах Удовольствия лежит мёртвый яркдао…

Но Опойоллак безразлично рассмеялся.

— Я жив, — воскликнул он, — и из этого следует, что такие смерти меня не волнуют. Поскольку искатели удовольствий не беспокоят меня, мне нет дела до их методов выбивания денег. Слуга, отрежь этому незваному гостю всё, кроме последнего слога его имени, и брось его в подземелья.

Опытный слуга, живший во дворце Опойоллака, сумел одновременно поклониться и схватить негодяя, а Опойоллак вернулся к своей еде. Но случилось такое совпадение, что Бив Ланпбив, главный управляющий Опойоллака, должен был в тот день собирать налоги на Улицах Удовольствия; и в то время, как Опойоллак играл на своей коллекции музыкальных инструментов, управляющий попросил принять его.

— Играй для меня, — приказал Опойоллак, — и рассказывай новости.

Управляющий взял лютню, настроенную на четверть тона, содрогнувшись от вида пятен на её корпусе, и вспомнив, как Опойоллак приобрёл этот инструмент. Но эта лютня являлась любимой игрушкой правителя, и Бив Ланпбив своим искусством настолько заискивал перед Опойоллаком, что ему не нужно было кланяться. Поэтому, пока диссонансы лютни касались окаменевших деревьев, служивших столбами в зале, Бив рассказывал:

— О благодетельный, я проходил через Улицы Удовольствия и собирался покинуть их с северной стороны, когда встретил толпу местных жителей. От вашего имени я призвал их отойти в сторону, что, конечно, они сделали быстро; но всё же я заметил, что люди жались к ульям на той стороне улицы, подальше от входа в подземелье. Под зелёными лучами Йифне мне показалось, что в проходе что-то движется, но не мог различить что именно. Когда я подошёл поближе, то увидел следы неизвестного существа. Кажется, нечто, обладавшее множеством конечностей, появилось из подземелья и затем вернулось обратно. Я повернулся к тому, что лежало на земле, но тут я мало что мог сделать. Похоже, это была чёрная бескостная масса, затоптанная в землю, длиной больше чем яркдао во весь рост, и эта масса кишела насекомыми. "Что это за помёт? — Крикнул я от вашего имени. — Кто осквернил улицу?" Из-за одной из зарешеченных дверей послышался женский голос, сообщивший, что это месиво на улице недавно было мужем одной из них.

— Несомненно, это месть колдуна, — высказал Опойоллак своё мнение, но нахмурился. — Тем не менее, только я обладаю властью в Дерде, а не кто-то другой. Ступай, отправь шпионов и поспеши сообщить мне побольше таких историй.

Проходили дни, и Опойоллак продолжал ходить в зал музыки, где он пытался извлечь из своих инструментов мелодии, которые ранее при жизни пели забальзамированные певцы, подвешенные теперь на деревьях. Но у правителя ничего не получалось, и каждый день до него доходили новые слухи о неизвестной опасности, которая преследовала жителей города. Наконец, Бив Ланпбив снова взял лютню и рассказал Опойоллаку о своём расследовании.

— О добрый тиран, кажется очевидным, что из подземелья выбрался забытый монстр. Многие говорили о призраке, который появляется из проходов и прыгает на свою добычу из тени. Вы должны знать, что те отверстия, из которых он выбирается на охоту, оказываются всё ближе и ближе к вашему дворцу, и что есть одно, расположенное рядом с вашими воротами. Единственное, что мы можем сделать — это попросить совета у защитников нашего мира, Сфер Хаккту.

— На этот раз твоя мудрость равна моей, — сказал Опойоллак. — Тогда иди и посоветуйся с ними.

— Сжальтесь, только не я, — завопил Бив Ланпбив, побледнев, — вряд ли они проявят снисходительность к моим жалким речам. Они раздавят меня; только у вас есть язык для общения с ними.

Опойоллака беспокоило то, что его отношение к городу Дерд может не найти поддержки у неумолимых Сфер, но он нехотя признал, что его управляющий действительно не справится с этой задачей. Поэтому он приготовился, надев мантию, похожую на шкуру из зеркал для похода по пустыне, и вышел из зала. Оглядываясь назад, Опойоллак увидел, как Бив Ланпбив о чём-то размышляет среди чёрных ветвей и бледных безмолвных певцов в зале.

Медленно Опойоллак прошёл среди невысоких особняков, поглощённых сиянием его дворца, а затем между коричневыми ульями более бедного квартала. Мало кто из яркдао попадался ему на глаза, он не слышал караваны торговцев, и, казалось, повсюду зияли входы в подземелья. Наконец, недалеко от края города, Опойоллак подошёл к одному из отверстий. Тёмные шершавые стены уходили далеко вглубь, во мрак, капли влаги блестели в тени. На границе полной темноты Опойоллак увидел чей-то образ в нише; правитель разглядел туловище без конечностей, увенчанное изогнутой, уродливой головой, плоской, как у змеи; её широкий рот и глубоко посаженные глаза застыли в бессмысленной улыбке. Правитель вспомнил смутные легенды, возникшие во времена постройки Дерда, но лишь пожал плечами и поспешил в пустыню.

Он уже видел на фоне ослепительно белого песка разбитые тотемные столбы, обозначающие путь к Хаккту. Опойоллак добрался до столбов и двинулся по тропе из оплавленного и трескающегося песка, и пока он быстро шёл, пустыня слепила ему в глаза. Вскоре ему стало трудно различать своё окружение, а также убеждать себя в реальности того, что он видит. Однажды правителю померещилось, что из разрушенного янтарного купола на горизонте выскочили тонкие изодранные фигуры и жадно поманили его, а спустя некоторое время он увидел огромную зубчатую голову, изо всех сил пытающуюся поднять своё тело из песка.

Наконец, тропа пошла под наклон, и Опойоллак понял, что приближается к Хаккту. Он сделал паузу, чтобы стряхнуть с лица пыль и пот, и зеркала нестерпимо вспыхнули на его руках. Через некоторое время он разглядел в вездесущей белизне гигантское облако пыли, которое непрерывно вздымалось из какой-то впадины в пустыне. Опойоллак призвал к себе всю силу своего языка и поспешил вниз по неустойчивой дорожке, чтобы встать у края впадины.

Он словно чувствовал, как катятся огромные ржавые поверхности в беспокойном песочном облаке, сиявшем ярче, чем его дворец. Наконец, он услышал тихий непрерывный грохот, похожий на размышления металлического колосса. Опойоллак упал ниц, выкрикивая ритуальное заклинание, и обратился к Сферам.

— О нестареющие Сферы, что движутся с момента возникновения Тонда и которые до рождения моего бедного мира были рады прокатиться по невообразимым глубинам космоса, по самым большим и мудрым планетам, услышьте моё прошение! Знайте, что чудовище восстало из подземелий под Дердом и оно жаждет власти над миром, что принадлежит только вам!

Последовали минуты молчания, затем Опойоллак осмелился взглянуть на Хаккту. После чего он вновь пригнулся к земле, поскольку увидел гигантский ржавый рот, раскрывшийся в пыли над ним. Сначала Опойоллак услышал только шёпот пыли, но затем над ним раздался голос, похожий на скрежет громоздких шестерёнок.

— Ты хорошо сделал, что донёс эту новость до разума Хаккту. Слушай внимательно наше распоряжение. У нас, Сфер, имелся лабиринт под пирамидами, созданный, чтобы запереть аватара Азатота, скрывавшегося внизу. И всё же мы знали, что тот, кто гниёт там, должен однажды запомнить все ходы в лабиринте, пусть даже на это уйдут тысячелетия, и аватар выйдет наружу, чтобы принести на Тонд хаос. Поэтому, мы создали дополнительную защиту. Теперь отправляйся в подземелье, касаясь стен на расстоянии вытянутой руки, и свет будет охранять, и защищать тебя. Над ямой в самом глубоком склепе есть в стене рычаг. Потянув его, ты сдержишь аватара Азатота. Теперь иди и не бойся.

Когда Опойоллак снова поднял голову, он увидел только клубы пыли; и поэтому отправился обратно через тускнеющую пустыню к Дерду. Молчание пустыни проникло и в город, Опойоллак не встретил ни одного человека на улицах. Двери в ульи и особняки пребывали без охраны, и Опойоллак увидел, что его город опустел.

Пока ветер из пустыни тихонько пел в раковинах, прикрывающих его дворец, Опойоллак проклинал предателей и помышлял сбежать. Затем перед ним предстала грустная картина — дворец оказался разграблен и заселён существами из окружающей город пустыни. Рядом зиял вход в подземелье. Опойоллак подошёл к нему и, протянув трясущуюся руку, коснулся внутренней стены. Едва он сделал это, как из-под его пальцев вырвалась полоса света. Она понеслась вдоль стены во тьму. Это был тёплый свет, похожий на огонь полуночных костров в пустыне, и поэтому Опойоллак доверился божественной защите и направился в подземелье.

Казалось, что он шёл несколько часов. Стены были изрыты, как древняя плоть, по которой катился чёрный пот. Время от времени пол резко опускался, и Опойоллак скользил по дорожке света под низко нависающим потолком из чёрного камня. Часто проход превращался в развилки, и свет не позволял увидеть другие тоннели, где толпились тени, кивая в сторону правителя, а светящаяся дорожка мчалась дальше. Однажды, далеко в поперечном проходе, Опойоллак увидел большое плоское пятно, среди которого, казалось, мерцало лицо преступника, отправленного им ранее в подземелье. Иногда свет пронизывал глаза трупов, стоявших в нишах, подобно мрачным слугам; иногда свет тревожил скопления круглых бледных фигур, поспешно удалявшихся в стены; иногда он прыгал через устья других проходов, слабо освещая промозглые глубины, и Опойоллак в панике бежал за светом.

Много времени прошло с тех пор, как Опойоллак перестал считать ответвления, и вот он остановился на развилке. От ковыляния его ног в подземелье воцарилась тишина, и всё же Опойоллак мог поклясться, что слышал, как в коридорах, которые он только что покинул, послышался долгий, бесплотный вздох. Всё его тело качалось, как у напуганной рыбы. Однако звук не повторился, и через некоторое время Опойоллак поспешил дальше за полосой света, ведущей его вперёд.

Через несколько минут он снова услышал чьё-то дыхание в неосвещённом коридоре слева. Теперь оно звучало громче, и Опойоллак в ужасе вглядывался в беспросветные глубины, где с потолка капала невидимая вода. И снова он поспешил за полосой света, которая изгибалась всё дальше и дальше. Опойоллак чувствовал головокружение и клаустрофобию, ему казалось, что он попал в гигантскую подземную раковину из камня. Он бежал, голова его плыла, и внезапно перед его глазами вспыхнул свет. Опойоллак, наконец-то, достиг центра лабиринта.

Полоса света вышла из туннеля и кружилась в куполообразной комнате. Смесь пыли и влаги стекала по её стенам, а с потолка свисали дрожащие капли. Внутри петли света правитель увидел круглый колодец, его обод треснул и покрылся грязью, а с другой стороны колодца, прямо напротив выхода, где остановился Опойоллак, из стены торчал ржавый рычаг.

Поколебавшись, Опойоллак вошёл в комнату. Проход между стенами и колодцем был достаточно широким, чтобы Опойоллак мог добраться до рычага, но он не мог заставить себя заглянуть в колодец. На самом деле он шёл с полузакрытыми глазами, и, дотянувшись до рычага, правитель потянул его вниз.

В течение нескольких секунд Опойоллак не слышал никаких звуков и не видел каких-либо признаков, что от движения рычага что-то изменилось. Затем из глубины колодца до него донеслось громкое клокочущее дыхание.

Опойоллак посмотрел вниз. Глубоко в сером колодце с ржавыми стенками стояла фигура. В тусклом свете Опойоллак воспринимал её как колоссальную версию изваяния, охранявшего вход в подземелье — туловище без конечностей, на котором располагалась плоская голова, как у рептилии, растянутый рот в бессмысленной улыбке. Бусинки грязи струились по лицу статуи, а с её губ свисала паутина. Опойоллак присмотрелся, ему показалось, что на веках статуи лежат тусклые капли влаги. Затем он понял, что это не так: сами глаза статуи открылись и смотрели на него.

Правитель закричал от ужаса и, прижимая руки к стене за своей спиной, начал отступать к выходу. Тут он увидел, что на плечах фигуры в колодце формируются серые почки. Опойоллак находился уже в нескольких шагах от выхода, когда почки внезапно распухли, и из них выскочили длинные узловатые пальцы. Когда он достиг прохода, огромные, бескостные руки разной длины отделились от плеч и поднялись из колодца.

Крича, спотыкаясь, падая на стены, Опойоллак мчался через туннели. Он выбрался из центральной спирали и, притянутый непоколебимым светом, направился вперёд. Его не преследовали звуки, но в параллельных коридорах он замечал тусклые серые фигуры, которые, казалось, двигались с такой же скоростью, как Опойоллак.

В конце концов, он остановился, задыхаясь. Из развилки, на которой он стоял, несколько проходов вели в подземную черноту; но нить света оставалась с правителем, готовая направлять его. Он прислонился к стене, чтобы собраться с силами, и зеркала на его мантии глухо загремели. Затем в тёмном коридоре напротив себя он увидел движение, похожее на быстрое разворачивание бледного гриба. Опойоллак повернулся, чтобы убежать, и заметил, что в проходе, из которого он недавно вышел, погас свет, и к нему потянулась серая скребущая рука. Когда он попятился, рука двинулась к развилке, и подобно слизи стёрла полосу света. Душу Опойоллака вывернуло наизнанку, пока он смотрел, как две руки без тела ощупывают развилку; они растягивались во тьме. Правитель вскрикнул и убежал.

Наконец, он вырвался на улицы Дерда. На мгновение он обернулся, чтобы взглянуть на свой дворец; затем побежал к пустыне по извилистым улицам, которые приобрели теперь зеленоватый оттенок. Тут Опойоллак понял, что освещение и тишина слишком подозрительны; и, посмотрев наверх, он увидел причину этого. Сферы Хаккту следовали своему долгу. Действие рычага действительно остановило аватара Азатота; ибо огромный прозрачный купол накрыл весь город Дерд.

Опойоллак стучал кулаками по стене купола, выкрикивая проклятия в адрес своего народа, в адрес Сфер Хаккту и мерзости из подземелий. Но купол не отвечал на его мольбы; и пока Опойоллак бросался всем телом на прозрачную поверхность, две огромные тени рук разной длины поднялись к куполу, а потом спустились к правителю.

Такова легенда, что рассказывают по ночам Сферы Хаккту, которым была поручена защита планеты Тонд.

Что бы читатель не слышал о "Некрономиконе" и его богохульном авторе, он должен понимать, что безрассудный всеведущий араб Абдул Альхаздред, написавший эту книгу, был разорван в клочья невидимыми демонами на глазах множества свидетелей. Он точно не мог быть обычным человеком. Настолько запретное знание никогда не сможет вынести любой психически здоровый человеческий разум. Содержание книги Альхазреда беспокоит большинство читателей, но совершенно определённо, что он знал гораздо больше, чем даже осмеливался двусмысленно намекать на страницах своей книги. Его телом, должно быть, на время овладела чужая сила, и я убежден, что смогу в своём рассказе раскрыть для общественности историю о том, как с ним произошла эта чудовищная одержимость.

Я отправился в Аравию в 1955 году, когда впервые услышал об этой легенде. Конечно, я подразумевал и исследования сверхъестественного, и поиск ключей к малоизвестным космическим знаниям, но эта поездка замышлялась в первую очередь для собственного удовольствия, вместе с изучением некоторых легендарных достопримечательностей, идолов и мест. Я видел святыни рептилианского Себека и безликого Ньярлатхотепа, а однажды увидел засохшее существо, которое было вложено в мумию. Мне сказали, что это один из разумных шипов Глааки. Мне хотелось увидеть немного экзотического Востока, и с этой целью я избегал городов после наступления темноты. Я бродил по пустыням и спал в палатке под открытым небом, хотя ночные температуры делали это занятие опасным. Но именно в городе, название которого я забыл, старый погонщик верблюдов заметил, что я иностранец, и начал рассказывать мне причудливую местную легенду о том, почему жители избегают посещать странную и угрюмую пустыню на западе.

Конечно, он говорил на чужеземном диалекте, но я понял, что он поведал примерно следующее:

— Видите эту пустыню на западе? Вот где находится Ирем, или, вернее, мне рассказывали, что он находится там. Конечно, люди здесь очень суеверны, не такие как вы или я, но они говорят, что город, который там расположен, не имеет названия. Они верят, что это и вправду Ирем. Говорят, что миф о Себеке зародился здесь — из-за призраков существ-аллигаторов, которые, как предполагают, населяют тот город. Здесь Абдул Альхазред сочинил своё двустишье, как вам известно. Полагаю, вы должны знать, что я имею в виду? Да, хорошо, всё это общеизвестно, но у здешних людей имеются собственные легенды об Альхазреде. Вы пришли сюда в поисках странностей, так что, возможно, вам будет это интересно.

Альхазред не пошёл прямо в этот безымянный город, так здесь говорят. Сначала он отправился в паломничество, да такое, что изменило его личность очень необычным образом. В конце концов, в те дни это была странная земля, и местные жители не говорят толком, кому они тогда поклонялись и чем занимались, поэтому, возможно, вокруг них происходили такие вещи, которые вы сейчас пытаетесь понять. Что-то было там, в той пустыне на западе — нечто, поведавшее Альхазреду то, о чём он никогда не смел упоминать в "Некрономиконе", что-то столь же нечестивое, как его книга! Легенда не говорит, что это было, хотя… лишь нечто, очень старое и, вероятно, не из этого мира.

— Звучит весьма интригующе, — заметил я. — Возможно, я мог бы немного исследовать то место, пока ещё светло.

— О нет, — запротестовал старик, казавшийся встревоженным. — Я всего лишь поведал вам легенду и не подразумевал, что могу сопроводить вас в ту пустыню.

— Почему бы мне не пойти, — сказал я, — если там нечего бояться? Если это всего лишь легенда, то не может быть никакой опасности посреди пустыни.

— Возможно, это не такая дикая история, как все прочие, — признался погонщик верблюдов. — Люди здесь никогда не приближаются к той пустыне, иможет быть не зря. Я не суеверен, но полагаю, что лучше прислушаться к легендам и не рисковать своей жизнью. Кроме того, не только местные жители боятся того места.

— Кто же ещё? — спросил я, удивившись новому повороту истории.

— Англичанин, турист, как и вы, — ответил старик. — Ох, я не знаю всей истории, но он пришёл сюда посмотреть на достопримечательности и попросил показать их. Когда местные отказались сопроводить его на запад, он смеялся над ними, пока ему не рассказали то же самое, что я вам поведал сейчас. И, конечно же, тот англичанин захотел сам всё тут осмотреть. Никто не ждал, что он вернётся, но через час он прибежал в город. Он рассказал тем, кто пожелал его выслушать, о том, что видел в пустыне, но это было так давно, что не будет никакой пользы от того, что я скажу вам, что сообщил тот человек. Местные, конечно, указали англичанину на сходство его истории с Абдулом Альхазредом, прежде чем он ушёл, так что они предупредили его; но вы не поймёте этого, даже если выживете в той пустыне. Сейчас никакого сходства с Альхазредом не осталось.

Я пытался убедить старика.

— Что ж, если вы даже не можете сказать мне, что тот человек предположительно увидел, я определённо собираюсь пойти туда, чтобы увидеть это лично. Это должно быть что-то действительно ужасное, если оно напугало англичанина и свело с ума араба. Я хотел бы взять камеру и сфотографировать того монстра или кого угодно, и, вернувшись, показать вам фотографии, но несколько миль назад у меня закончилась плёнка. Вы точно уверены, что не хотите ничего больше рассказать мне?

Но моё предложение не произвело эффекта на старого погонщика верблюдов. Он потряс головой и ушёл от меня. Я не смог ничего больше узнать об этой легенде у людей, что ходили между античных зданий и по извилистым, тускло освещённым аллеям. Я ощущал себя как в городе на какой-то странной и враждебной планете, среди существ, язык которых был непонятен слуху человека. Даже безмолвное, первобытное пространство к западу от города казалось более дружелюбным, чем клаустрофобное, освещённое лишь наполовину скопление зданий; и поэтому я стал бродить среди зыбучих песков, высматривая что-нибудь неизвестное.

Раньше я часто гулял по пустыне, но это место выглядело как пейзаж из сновидения, вызванного гашишем. Солнце над моей головой имело зловещий медный цвет, и его форма была больше похожа на разбухшее яйцо, нежели на диск. Небо на горизонте странно потемнело, хотя облаков не было видно. Выглядело это так, словно из ткани неба вырвали полосу. Я чувствовал, что если бы на пустыню можно было посмотреть сверху, то можно было бы увидеть, что эти холмы и впадины воспроизводят форму чужого тела, погребённого прямо под поверхностью песка. Мои ноги казались ужасно отяжелевшими, и пару раз я подумывал повернуть обратно. Но я отошёл так далеко, что не хотел второй раз совершать подобную прогулку, и мне не нравилась мысль о возвращении в этот удушливый город.

Солнце уже прошло примерно две трети пути по мрачному небосводу, когда я впервые увидел что-то на горизонте. Эта тревожная тень была всё той же ширины, чем бы она ни являлась, но я впервые осознал, что полоса тени не была видна, пока я не достиг этой избегаемой местными жителями пустыни. Но увидел я совсем не тень. Ибо, очерченное в той чёрной области, выделялось то, что я сперва принял за кольцо столбов, установленных подобно кругам из монолитов — таких, которые можно увидеть в местах, где практикуются запрещённые обряды. Я долго смотрел на эти колонны, задаваясь вопросом, для какой цели их там разместили.

Только приблизившись, я понял, что это за объекты на самом деле. Простоявшие в пустыне в течение неисчислимых эонов и отшлифованные песчаными бурями до невероятной гладкости, эти колонны оказались статуями, чем-то вроде необычных идолов острова Пасхи. Они были вырезаны из какого-то странного полупрозрачного материала, который светился белым, если смотреть на него с одного угла и казался чёрным с другого. Главной частью каждой статуи был подобный столпу пьедестал, который, должно быть, отличался невероятной прочностью, если смог простоять так же долго, как ходят легенды об этом месте. Он был гладким и не имел никаких надписей на своей поверхности. Но на этом всё сходство колонн со статуями острова Пасхи и другими аналогичными фигурами заканчивалось. Я никогда не видел такого бесчисленного множества космических монстров, даже в печально известном музее Роджерса[25] в Лондоне, потому что на каждом пьедестале была установлена скульптура, изображающая что-то совершенно ужасное. У двух столпов, однако, на верхушке имелось по придатку в форме луковицы, которые, очевидно, изображали головы, но совершенно безликие; в то время как третья колонна выглядела как некое существо, которое среди всех этих чудовищ было мне совершенно непонятным. Слава богу, по крайней мере, я рассматривал эти скульптуры только как творения болезненного воображения какого-то гениального, но безумного скульптора.

Всего насчитывалось двенадцать возвышающихся столпов, каждый около двадцати футов высотой. Два из них были увенчаны, как я уже сказал, просто безликими объектами, которые, возможно, скульптор позднее собирался превратить в головы. Другие фигуры, однако, были гораздо более детальными и ужасными. Среди них была желеобразная тварь с конечностями осьминога, покрытыми множеством разверстых глоток. Далее я увидел существо, похожее на человеческую голову с глазами, ушами, носом и выпуклой короной. На самом деле она была почти человеческой, если бы не её непристойные белёсые щупальца, которые торчали из открытого рта. На следующем столпе стояло что-то вроде головы крокодила, но слепое, потому что на месте глаз у него были длинные щупальца со множеством сочленений. На соседнем столпе располагался ещё один объект, похожий на человеческую голову, но на уровне верхней части ушей весь череп превращался в углубление. Отступив назад, я увидел в нём маленькое гуманоидное существо. Даже не осмеливаюсь думать о том, каким образом оно питается. Другие чудовища были ещё более аномальными. Но последний столп нёс на себе полностью человеческую голову — голову араба с выражением отвращения и ужаса на лице. Я почему-то подумал, что включение этой фигуры в пантеон никак не облегчает ужас от вида остальных. Человеческое лицо среди адского сонма чудовищ пробудило во мне подсознательный страх, и я почувствовал, что если пойму смысл добавления человека в эту композицию, то обнаружу истину, которую наполовину уже ощущал. Возможно, предположил я, скульптор намеревался выразить, что сам человек — такая же великая аномалия, как эти гибридные ужасы? Но даже эта мысль казалась разумной и возможной по сравнению с той, что пыталась выползти из глубины вязкой ямы в моём сознании. Я предположил, что эти космические монстры не были вырезаны из неизвестного минерала, но застыли здесь благодаря какому-то колдовству. Примерно в это же время я заметил надписи на основаниях статуй. Я стоял лицом к безглазому крокодильему богохульству, и солнечный свет, сияющий за моей спиной, попал на нижнюю половину пьедестала и явил моим глазам символы, начертанные на ней. Правильнее было бы говорить о тех забытых буквах, как вырезанных в камне, потому что, когда я подошёл поближе, я увидел, что буквы на самом деле были начертаны глубже поверхности камня. Я говорил о надписи как о забытой, но теперь я должен признать, что, как ни парадоксально, я инстинктивно знал, что резные символы, которые были неполными, оказались как бы частично стертыми в ходе бесчисленных эонов. Я не пытаюсь объяснить это, но с содроганием предполагаю, что у меня появилось подтверждение некоторых идей, которые неизбежно возникли в моей голове после того, что впоследствии произошло со мной.

Увидев, что эти буквы принадлежали чуждому алфавиту, и чувствуя, что они были полустёртыми, я наклонился поближе, чтобы рассмотреть надпись на очередном пьедестале. Нет необходимости описывать моё лихорадочное исследование каждого символа; мне нужно только рассказать о том, как я обнаружил, что каждый из них полустёрт, за исключением надписи, что находилась на основании одной из безликих статуй — точнее, рядом со столпом, на котором возвышалась голова араба. Даже слова на этой безликой фигуре являлись какими-то неполными; но я считаю, что это было не потому, что они стёрлись от времени, а потому, что они не станут ясными, пока их не нужно будет прочесть.

Я сразу же прочитал эти строки, благодаря какой-то смутной расовой памяти зная как их произносить. Я мог бы описать их фонетически, если бы осмелился; но хотя я не знаю точного значения этих слов, я понимаю, что лучше, если эти плоды мудрости извечной сферы не будут общеизвестны. Возможно, первые два слова — шлаакс-менис — могут передать что-то ученому; хотя, если читатель опознает их, я не хочу, чтобы он связался со мной и поведал мне об их реальном назначении.

Когда странные ритмы стали пульсировать в моей голове, своеобразные и тревожные видения промелькнули перед моим внутренним взором. Я увидел ту самую безликую статую, стоящую в одиночестве посреди огромной равнины, над которой вращались туманности и галактики, а сферы и солнца взрывались или качались вокруг какого-то чёрного безжизненного шара. У статуи теперь было лицо, и я хотел, чтобы одна из быстро разрушающихся планет осветила образ, вырезанный на вершине столпа. Но на это невидимое лицо не падал свет, и через несколько секунд вся сцена соскользнула в тёмное забвение.

Полагаю, вполне естественно, что мне хотелось повторить эти надписи на чужом языке. Мне не нравится думать о том, что произошло бы, если бы моё чтение не было прервано таким чудовищным образом; и я не чувствую себя полностью в безопасности, поскольку я не завершил чтение надписи до конца. Теперь я знаю, что автор "Некрономикона", вероятно, был одержим кем-то из-за пределов космоса, когда он покинул эту ужасную святыню. Страшная действительность заключалась в том, что столбы были живыми, и скульптурные существа всегда были готовы завладеть теми, кто приходил и будил их, повторяя эти начертанные заклинания на основаниях каждого столба. Я полагаю, что Альхазред был последним, кто стал одержим одной из мерзостей; другие твари, которые порабощали пришедших ранее, должно быть, жили на этой планете задолго до человечества — те, что возвышались на вершине каждого столпа. Я тоже мог стать одержимым злым духом, если бы не то, что увидел в конце.

Так вот, я начал повторять эти милосердно забытые чуждые слова. Произнося их, я заметил, как что-то огромное и чёрное появилось на горизонте. Я смотрел в том направлении и увидел, что странная чёрная полоса на краю пустыни медленно вытягивает щупальце поперёк неба. Возможно, это было каким-то образом связано с тем, что существо из колонны тянулось к моему телу, но даже это не объясняло бурного сердцебиения, которое я испытывал. Именно то, что я увидел мгновение спустя; и стало причиной того, что я внезапно прекратил повторять ужасные слова. Я не знаю, остаётся ли во мне часть того, что скрывалось в звездообразной колонне, ибо временами я испытываю тошнотворные изменения перспективы и каждый день ощущаю чудовищные намёки на истины, лежащие за пределами нашего мира.

Это произошло, когда я поднял глаза на верхушку столба, узрев окончательный ужас. И как ответ на один страшный вопрос — куда уходили жизненные силы одержимых тел при подмене? — мне явилась истина, которая раздавила меня. Ибо, когда я проводил этот ужасный ритуал, скульптура на столбе стала приобретать иную форму. Когда я посмотрел наверх, я увидел мерзкую и отвратительную копию, материализующуюся в центре полупрозрачной луковицы — страшное, но узнаваемое подобие моего лица!

Эррол Андерклифф — писатель из Брайчестера, его сочинения только недавно начали распространяться среди широкой публики. По-видимому, будучи затворником. Андерклифф часто писал для Брайчестерского фэнзина "Spirited", но редакторы этого журнала, однако, нико гда не встречались с ним. Ходят слухи, что он выступал на литературном форуме в Брайчестере в 1965 году, но его фотография, сделанная по этому случаю, до сих пор не найдена. В 1967 — м, в возрасте около 30 лет, он исчез после любительской попытки провести мистическое расследование. Его рассказы, большинство из которых — современные трактовки традиционных жутких историй, были отредактированы для сборника "Сфотографированный молнией", а корейский режиссер Гарри Чанг, давний поклонник Андерклиффа, только что завершил триптих-фильм из его рассказов под названием "Алые сны".

Об исчезновении Эррола Андерклиффа в 1967 году из его квартиры в Нижнем Брайчестере нигде особо не сообщалось. Небольшая шумиха, вызванная этой загадочной историей, вскоре превратилась в убеждение, что Андерклифф "исчез" с целью саморекламы. Хотя он до сих пор не вернулся, его поклонники, похоже, всё ещё ждут, когда он появится как кролик из шляпы. В то время я намекал в печати, что могу представить доказательства чего-то более зловещего, но боюсь, что всеобщее обвинение Андерклиффа в обмане звучало достаточно убедительно, чтобы отговорить меня от публикации доказательств в случае, если Андерклифф снова появится и будет возражать против публикации письма, которое он написал мне лично. Однако теперь я был бы более чем доволен, если бы Андерклифф объявил мистификацией и своё исчезновение, и своё последнее письмо.

Андерклифф сам написал мне в 1965 году, когда моя первая книга только появилась в Центральной библиотеке Брайчестера. Весьма типично, что он приложил к письму вырезку из колонки писем "Вестника Брайчестера". Под заголовком "Могут ли истории о привидениях быть вымыслом?" один "сельский житель" написал: "Я недавно пролистал книгу рассказов о привидениях мистера Дж. Рэмси Кэмпбелла, его истории, в основном, происходят в Брайчестере. Мистер Кэмпбелл, кажется, смотрит на жителей нашего города как на ведьм, колдунов или неграмотных "деревенщин". Реклама книги во многом подчёркивает тот факт, что автор ещё младенец; поскольку это очевидно из содержания, я вряд ли счёл бы необходимым афишировать данный факт. Я бы посоветовал мистеру Кэмпбеллу, прежде чем он напишет ещё одну такую книгу, 1) посетить Брайчестер, где он явно никогда не бывал, и 2) повзрослеть". И так далее. Я мог бы ответить, что, судя по моим многочисленным визитам в Брайчестер, я не считаю его городом, где мне хотелось бы провести ночь; но я нахожу этот вид дуэли в колонке писем немного ребяческим и не чувствую склонности скрещивать шпаги или даже шариковые ручки.

Для протокола: в наши дни Брайчестер имеет впечатляюще мирской вид, но я всё ещё чувствую, что эта картина может разрушиться в любой момент. Когда мы с Кирби Макколи проезжали через этот район в 1965 году, примерно за месяц до первого письма Андерклиффа, я был встревожен тем, что не смог найти поворот на Севернфорд и Брайчестер, а группы молодых людей, неподвижно греющихся на солнце перед похожим на лачугу кинотеатром в Беркли (показывающим, как ни странно, один фильм ужасов Джерри Льюиса), оказались совершенно бесполезными. Несколько часов спустя, когда уже стемнело, объездной путь нам указал полицейский, но мы каким-то образом миновали перекрёсток и снова очутились на первоначальной дороге. Нам пришлось остановиться в гостинице, вывеска которой, как мы обнаружили на рассвете, изображала козла!

Однако я отвлёкся. Я подробно цитирую письмо из "Вестника", потому что оно, как мне кажется, демонстрирует некоторые аспекты характера Андерклиффа; я не утверждаю, что именно он написал тот критический отзыв в газете (по крайней мере, я так не думаю), но он приложил вырезку к своему первому письму, адресованному мне. Большинство из нас, начиная переписку, вряд ли бы выбрали такой способ представиться. Однако чувство юмора у Андерклиффа было кривое — можно назвать его циничным или жестоким. Я склонен полагать, что это являлось результатом элементарной неуверенности, судя по тому, как мало я знаю о его жизни. Я никогда не навещал Андерклиффа, и его письма редко звучали откровенно (хотя первое из опубликованных здесь писем выглядело более откровенным, чем ему хотелось бы). Большинство из них являлись черновиками рассказов, с подписью и датой; Андерклифф хранил копии всех писем, что он написал, — они были аккуратно подшиты и хранились в его квартире — а несколько эпизодов, которые он прислал мне за два года нашей переписки, практически дословно отразились в его рассказах. В частности, описание заброшенной станции в "Сквозном поезде" было взято из его письма ко мне от 20 ноября 1966-го.

Если это мало что говорит о самом человеке, то мне остаётся лишь утверждать, что для всех нас Эррол Андерклифф являлся мистером Аркадином из мира ужасных историй. Вряд ли во время младенческого крещения ему дали имя "Эррол Андерклифф". Его отказ предоставить биографические подробности был не столь печально известен, как отказ Дж. Д. Сэлинджера, но он был столь же маниакален. Кажется, он получил образование в Брайчестере или где-то неподалёку (см. первое письмо далее), но я не могу найти ни его школу, ни его друга, помолвку которого Андерклифф описывает. Я никогда не видел его фотографии. Возможно, он думал, что ореол таинственности, которым он себя окружал, распространялся и на его рассказы; и может быть, он стремился сохранить свою собственную изоляцию. Если так, то это сослужило ему плохую службу, когда он подошёл к последнему испытанию; у него не было друзей, к которым он мог бы обратиться.

Когда я сходил в квартиру Андерклиффа, услышав, что он исчез, я был не столько удивлён, сколько опечален случившимся. Район Нижнего Брайчестера, как я уже упоминал в другом месте, является своего рода миниатюрным Космополисом, который можно найти в большинстве крупных английских городов: трёхэтажные дома, полные заблудившихся постояльцев; занавески на окнах столь же разнообразны, как флаги на конференции, но более выцветшие, случайно разбитые стёкла, множество тайных наблюдателей. Кто-то занимался регулировкой двигателя мотоцикла на Питт-стрит, и выхлопные газы проникали в квартиру Андерклиффа через трещину в стекле, и затуманивали лист в его печатной машинке. Хозяйка собиралась выбросить всё это вместе с книгами Андерклиффа и другими его вещами, как только закончится предоплаченный им месяц аренды. Я стал спорить с женщиной, доказывая, что сам могу разобраться с вещами пропавшего жильца, ссылаясь на Августа Дерлета (который никогда не публиковал Андерклифа), "Совет по искусству" (который, думаю, никогда о нём не слышал) и других. Наконец, убедив её, прекрасно понимая, что она будет готова обыскать меня до того, как я покину дом, я осмотрел квартиру. В гардеробе и комоде имелось два костюма, несколько рубашек и т. д., ничто из этого не выглядело бы особенно стильно на помолвке. Кровать имела прекрасный вид на паукообразную трещину в потолке (я догадался, что это та самая трещина, которая "внезапно с ужасной вялостью оторвалась от штукатурки и упала на поднятое кверху лицо Питера" в рассказе "Человек, который боялся спать"). Жёлтые обои выглядели как в повести Шарлотты Перкинс Гилман; однажды Андерклифф пожаловался, что "такая абсурдная история должна была использовать вдохновение, которое я мог бы применить в одном из моих лучших рассказов". Окно выходило на дымящийся мотоцикл, теперь упрямо застрявший на первой передаче, и его окутанного дымом владельца. Полагаю, что ночью Андерклифф, сидящий у своей печатной машинки перед окном, мог махнуть девушке, одевающей ночную рубашку в квартире дома напротив, и я повторил его соседский жест, хотя без особого успеха. На подоконнике у его окна, словно птичий помёт, скопились окурки; писатель предпочитал выбрасывать их в ночь, потому что не любил смотреть на пепельницы, наполненные до краёв. Однажды он сообщил мне, что на сочинение тысячи слов у него уходит по пачке сигарет; как-то раз он попробовал жевательную резинку, но она расшатала его пломбы, и он испугался дантиста (сравните с рассказом "Дрель"). Всё это, конечно, тривиально, но мне нужно было отвлечься. Я уже проследил за поисками Андерклиффа по первым трём письмам, напечатанным в этой квартире, и та страница, которая всё ещё оставалась в машинке — письмо ко мне, вероятно, последнее, что он написал, — рассказывала о том, что он нашёл. Я неохотно вытащил страницу и вышел с позволения хозяйки. Позже я договорился о транспортировке вещей. Книги, которые казались заветным сокровищем Андерклиффа, хорроры, купленные на доходы от его собственных страшных рассказов, — печальный и одинокий порочный круг — теперь находятся в доверительном управлении Британской Ассоциации Научной Фантастики; остальное — в хранилище. Я больше, чем когда-либо, хочу, чтобы Андерклифф объявился и забрал свои вещи.

Первое письмо Андерклиффа, адресованное мне (15 октября 1965 года) содержит отрывок, который в ретроспективе кажется наполненным мрачной иронией. "Скрытая тема вашего рассказа "Насекомые с Шаггаи", — написал он, — интересна, но вы никогда не поймёте истинную суть сюжета: автор страшилок скептически относится к сверхъестественному и, в конце концов, сталкивается с неопровержимыми доказательствами его реальности. Какова будет реакция автора? Конечно, он не станет писать о "лучезарном свечении, которое сияет на бритве, лежащей на столе передо мной"! Это так же маловероятно, как и концовка романа "Жёлтые обои". Мне было бы интересно узнать, верите ли вы сами в то, что пишете? Что касается меня, то я считаю достаточно красноречивым тот факт, что я прилагаю огромные усилия для проверки материалов о сверхъестественном здесь, в нашей Центральной библиотеке. Кстати, не попадалась ли вам книга "Мы уходим из поля зрения" Роланда Франклина? Автор — местный житель, у него есть несколько весьма впечатляющих теорий о реинкарнации и тому подобном".

То, что приводит нас к Франклину, и его книге, само по себе столь же загадочно, как и судьба Андерклиффа; но я подозреваю, что эти две тайны взаимозависимы, одна объясняет другую, если, конечно, кто-то пожелает найти объяснение. Однако прежде, чем говорить о Франклине, я хотел бы отметить некоторые сочинения Андерклиффа; я чувствую себя обязанным довести информацию о них до широкой общественности. Его любимыми рассказами из своих собственных были "Трубы" (кровь убитого капает из крана вместо холодной воды), "Резной стол" (руны, вырезанные на том, что когда-то являлось деревом друидов, вызывают некую сущность, что царапает лодыжки любого, кто достаточно глуп, чтобы сесть за этот стол и писать письма), и "Дрейфующее лицо" (никогда не публиковалось: изначально этот рассказ предназначался для злополучного второго номера журнала "Чужие миры", теперь его невозможно найти). Я предпочитаю его более личные, менее популярные сочинения: "Окна в тумане" (рассказчик мельком видит девушку на другой стороне улицы; однажды ночью он пристаёт к ней и, получив отпор, убивает её); "Колокольня на холме" (где писателя, любившего одинокие прогулки, преследуют члены культа; в конце концов, он втягивается в их круг и становится воплощением их бога); и "Человек, который боялся спать", который заинтересовал французское издательство "Peur de Sommeil", и они выпустили лучший сборник Андерклиффа. Это замечательное издательство заново открыло таких писателей, как Персварден и Себастьян Найт, и вновь сделало доступным легендарное собрание рассказов Роберта Блейка "Лестница в склепе". Забавно отметить, что всё содержимое сборника Андерклиффа, включая заглавную историю, которая, безусловно, является исследованием безумия, включено в категорию "Сверхъестественные феномены" в "Указателе рассказов" Г.В. Уилсона (в более раннем издании, чем тот, где мой рассказ "Церковь на Хай-стрит" был причислен к "Церковным развлечениям", что делает его похожим на приходской фарс или на таинственную пьесу Бриттена). В последнее время Андерклифф работал над сценарием для "Delta Film Productions", но продюсер Гарри Нэдлер сообщает, что он так и не был завершён. Та же история постигла его сочинение "Через зону колоссов", метафизическую вещь, частично ссылающуюся на мой "Рудник на Югготе" в сочетании с материалом из книги "Мы уходим из поля зрения".

Что возвращает меня к необходимости обсуждать эту книгу Франклина, обязанность, которой я боюсь и избегаю. Я никогда не видел эту книгу и не имею особого желания читать её. Я воздержался от ознакомления с экземпляром из Брайчестерской Центральной библиотеки, когда пришёл на квартиру Андерклиффа; полагаю, я мог бы получить его через Национальную Центральную библиотеку, но подозреваю, что на самом деле этот экземпляр (как и все остальные, по-видимому) таинственно исчез.

Хотя, как указывает Андерлифф, "Мы уходим из поля зрения" имеет заметные сходства с Мифами Ктулху, такие ученики Лавкрафта, как Дерлет, Лин Картер, Тимоти д'Арк Смит и Дж. Вернон Ши не могут предоставить никакой информации об этой книге. Насколько я понимаю, она была опубликована в 1964 году издательством "True Light Press" в Брайчестере; ссылки в письмах Андерклиффа намекают на то, что это было дублированное издание, первоначально распространявшееся в картонных обложках, но, вероятно, переплетённое библиотеками, делающими копии. Я так и не смог выяснить, где эта книга продавалась, если она вообще была в продаже. Странный слух дошёл до меня недавно — почти весь тираж был украден у "True Light Press" — это фактически дом Роланда Франклина, и больше о книге никто не слышал; возможно, тираж был уничтожен, но кем?

Вот немного информации, которую я получил из различных источников. В Британской Национальной Библиографии приводится следующая запись:

129.4 — "Инкарнация и реинкарнация", Франклин, Рональд, "Мы уходим из поля зрения". Брайчестер, "True Light Press", 9/6. Январь, 1964. 126 стр. 22 см.

Однако Сводный Книжный Индекс, в котором перечислены все публикации на английском языке, не признаёт эту книгу; по крайней мере, ни я, ни сотрудники Ливерпульской Библиотеки Пиктона не можем найти это упоминание.

При сопоставлении заметок я с удивлением обнаружил в своей записной книжке следующий обзор, который, возможно, был скопирован из литературного приложения к газете "Times".

На афише перед Кооперативным Залом, Чарльз прочёл объявление, составленное из переплетения звёздочек и листьев: "ПЕРВЫЙ ПРАЗДНИК В БРАЙЧЕСТЕРЕ — БЕСПЛАТНЫЕ ЦВЕТЫ И КОЛОКОЛЬЧИКИ!". Но в вестибюле, за столом, где подозрительный мускулистый мужчина принимал свои десять шиллингов, две девушки ссорились из-за последнего пластикового колокольчика. Порывшись во второй картонной коробке, Чарльз нашёл бумажный цветок, лепестки которого выглядели не слишком изогнутыми, а проволока без щелчка впилась в пуговицу его пиджака.

— Чертовски типично, — сказал парень, оказавшийся рядом с Чарльзом. — Я собираюсь написать об этом в "Интернэшнл Таймс".

Этот парень, наверное, имеет в виду, что это не настоящее сборище хиппи, предположил Чарльз, путаясь в терминологии. Однажды он купил "Интернэшнл Таймс", подпольную газету, но то немногое, что он понял из её содержания, ему не понравилось. Чарльз с беспокойством наблюдал за толпой, входящей в бальный зал. Плащи, платки, мальчики с волосами, похожими на тёмную пену и запутанную проволоку. Чарльз поправил свой значок "Занимайтесь любовью, а не войной", сознавая его несоответствие своему серому, офисному костюму. Он посмотрел вверх и увидел названия групп над дверью бального зала: "Титус Гроунс", "Любимые Гиганты".

— О'кей, мальчишки и девчонки, у нас впереди сказочно приятный вечер, — пробормотал он в лёгкой пародии.

— Идёмте, — сказал парень, стоявший рядом, — заходим.

Через дверной проём Чарльз мог видеть качающиеся фигуры, что сливались с хамелеоновыми огнями; он слышал барабаны, похожие на подземные двигатели. Когда они с парнем вошли в зал, гитары завизжали, луч прожектора проник в глаза Чарльза и расширился внутри его черепа.

— Дай мне привыкнуть, — сказал он своему спутнику. Он готов был на что угодно, лишь бы выиграть время. В ноздри ему втекали струйки дыма, извилистые, как руки сидящей на корточках девушки, танцующей по-индийски для внимательной публики, стоявшей вокруг. Мужчина средних лет вышел из круга, сомкнувшегося за его спиной, и неловко побрёл в сторону. Репортёр, подумал Чарльз. Он оглядел огромный бальный зал: группы танцующих тринадцатилетних девочек, разноцветные лучи, раскрашивающие лица, проекторы, выплевывающие на стены изображения бурлящей жидкости, на сцене "Любимые Гиганты", высоко поднимающие гитары в слегка непристойном жесте.

— Готовы? — спросил парень рядом с Чарльзом.

Они пританцовывали перед двумя девушками: лет шестнадцати или моложе. Алый свет падал на Чарльза; когда он отодвинулся в сторону, его лицо осталось красным. Каждый раз, когда он шевелил ногой, её тянуло вниз от ощущения банальности; он думал о папке, оставленной на своём столе вчера вечером, чтобы просмотреть её в понедельник утром. Он чувствовал, что репортёр наблюдает за ним из тени. Музыка пульсировала в тишине. Обе девушки посмотрели на Чарльза и отошли.

— Во всяком случае, не так уж много копов, — сказал его спутник, но затем он, казалось, увидел кого-то знакомого и исчез во мраке.

На балконе над бальным залом девушка устало пускала мыльные пузыри сквозь столбы разноцветных лучей. Пузыри опускались вниз, лопаясь, когда касались пола или людей. Чарльз видел в этом отражение своей жизни.

— Вы что, цветочник? — спросил какой-то голос. Это был репортёр, вертевший в руках бумажный цветок.

— Не более, надо полагать. — Чарльз почувствовал себя обманутым: мальчики с цветками за ушами, девочки, танцующие вместе, как неловкие статисты в мюзикле, зазубренные копья звуков, огни, мучительные, как ослепительный блеск выскобленной жести, не дали ему ничего: меньше чем те фрагменты, что он сохранил из книг по философии. — Я не цветочник. Господи, нет. Я просто ищу.

Чарльз ощутил симпатию.

— Вы не репортёр?

— Никогда им не был, — ответил незнакомец, — так вот как я выгляжу? Неудивительно, что все они следили за мной.

— Тогда почему вы здесь?

— По той же причине, что и вы, — ответил тот. — Ищущий.

Чарльз предположил, что это правда. Он огляделся: в дальнем конце сцены весь бар был занят лимонадом.

— Позвольте мне предложить вам выпить, — сказал его новый собеседник.

У стойки бара Чарльз заметил, что руки мужчины дрожат; тот отрывал бумажные лепестки от проволоки. Чарльз не мог уйти, он искал, чем бы отвлечься. На сцене лидер группы "Титус Гроунс" шатался, закрывая глаза руками, и кричал: "Освальд, Кеннеди, Джеймс Дин, Мэрилин Монро…". Динамики в бальном зале визжали и фыркали. "Убей, убей!" — вопил "Титус Гроунс", поджигая картонный усилитель. Чарльз отвёл взгляд и посмотрел на стоящие в углу фигуры в плащах.

— Сыновья Дракулы, — пробормотал он, слегка пародируя Карлоффа. Репортёр засмеялся.

— Вы хороший имитатор, — сказал он.

Чарльз подумал об офисе: в те моменты, когда он чувствовал, что разговор не клеится, он подражал чужим голосам, чтобы привлечь к себе внимание. Он пристально смотрел на фигуры, мрачно курящие в углу, пока не увидел, как мелькнула пачка сигарет "Вудбайнс".

— Если бы кто-то предложил вам ЛСД или гашиш, вы бы согласились? — спросил его незнакомец, потягивая Кока-Колу и рыгая.

— Даже не знаю. Возможно.

Было нечто, что отличало Чарльза от других людей в его офисе, хотя они никогда не узнают этого: он даже не осмеливался носить свой значок в их присутствии.

— Вы чувствуете себя опустошённым. Вы ищете что-то, что наполнит вас, расширит ваш разум, так бы они сказали.

Руки мужчины снова задрожали: стакан звякнул о стойку.

— Да, верно, Герр Коктор, — но подражание не сработало. — Наверное, вы правы, — сказал Чарльз.

"Титус Гроунс" бросали цветы в толпу. Внезапно Чарльз захотел один цветок и тут же отказался: это было тривиально. Девушки бросились за цветами; по мере приближения они меняли цвет с красного на зелёный.

— Прочь! — крикнула одна.

— Я думаю… — начал Чарльз.

— Знаю, — согласился собеседник. — Давайте уйдём.

В вестибюле сидевший за столом боксёр подозрительно уставился на них.

— Кстати, меня зовут Кук, — сказал мужчина.

— Чарльз.

Они вышли на главную улицу; за синими фонарями луна была скрыта облаками. Проходившая мимо парочка посмотрела на цветок Чарльза и значок "Занимайтесь любовью, а не войной", и покачала головами.

— Я знаю, что вы купили этот значок для такого случая, — заметил Кук. — С таким же успехом вы можете его снять.

— Видите ли, я в это верю, — пытался оправдаться Чарльз.

— Конечно, — ответил Кук. — Как и все мы.

Завтра Чарльз может сказать: "Вчера вечером я встретил философа", — но однажды он заявил, что его ограбили, и описал случай, рассказанный ему другом, только для того, чтобы его дразнили соседи по офису: "Да, я тоже это видел. На прошлой неделе по телевизору, не так ли? "

Мимо прошли два мальчика, позвякивая бусами и колокольчиками. Чарльз собирался предложить Куку выпить: таким способом он наводил смутные дружеские отношения в офисе. Но Кук изо всех сил пытался заговорить.

— Интересно… — пробормотал он, глядя на луну, что боролась с облаками, как лицо просыпающегося человека. — Я не очень хорошо вас знаю, но всё же… вы, кажется, сочувствуете мне… Слушайте, я расскажу вам. Я встречаюсь с некоторыми моими друзьями, что экспериментируют с умом, скажем так. Пытаюсь реализовать свой потенциал. Это звучит драматично, но, возможно, они могут помочь вам найти себя.

Кук покачал головой и отвернулся.

Чарльз видел, что тот нервничает: Кук словно высосал из себя всю неловкость Чарльза, оставив ему силы успокоить его.

— Я попробую что-нибудь один раз, — сказал Чарльз.

Ослеплённая лампами, словно потоками фотографий, луна снова скрылась в облаках.

Мужчины направились к боковой улочке, где была припаркована машина Кука. В нереальном свете магазины тянулись вверх к викторианским фасадам, уничтожая время. Чарльз гадал, что они ему дадут: ЛСД, огни, гипноз?

В стучащем звуке и прыгающих огнях танцевального зала Чарльзу почему-то вспомнилось промывание мозгов. Ему не нравилась идея гипноза: он хотел осознавать свои действия, сохранять свою личность. Возможно, он просто понаблюдает за остальными.

В переулке, на освещённом пятачке у двери паба, дрались двое мужчин. Чарльз не мог отвести взгляд.

— Я так и думал, — заявил Кук. — Вы один из нас.

На соседней улице ждала машина Кука с тусклыми фарами, похожими на большие слепые глаза.

— Надеюсь, вы не слишком совершенны, — пробормотал Кук, отпирая дверцу. — Они не могут бросить меня, не сейчас. Нет, я просто подозрителен по своей природе, я знаю это.

Он яростно повернул ключ зажигания и вздрогнул.

— Они в Севернфорде, — сказал он.

Тьма растянулась до последнего дома, как гниль, а дорога пошла вниз. Когда они перевалили через холм, Чарльз увидел вдали реку Северн и лодку, что тихо проплыла мимо и исчезла. Холмы были освещены, как спящие гиганты; над ними нелепо подпрыгивала луна, прежде чем облака сомкнулись. Внезапно Кук остановил машину. Темнота скрывала его лицо, но Чарльз мог разглядеть его руки, дёргающиеся на руле. Кук опустил вниз боковое стекло.

— Посмотрите туда, — обратился он к Чарльзу, указывая дрожащим пальцем на дыру в облаках, открывающую вселенную и одинокую, далёкую, холодную звезду. — Бесконечность. Там должно быть что-то, что наполнит нас.

В Севернфорде они остановились у пристани. Улицы здесь освещались газовыми фонарями, мерцающими в окнах домов из тёмного влажного камня.

— Отсюда мы пойдем пешком, — сказал Кук.

Они пересекли пустую улицу с магазинами. На углу переулка Кук остановился перед витриной: носки, рубашки, юбки, пакеты со сладостями, баночки с энергетиком, а вдоль стекла располагался ряд книг, похожих на орнамент.

— Вы читаете научную фантастику? — спросил Кук.

— Мало, — ответил Чарльз. — Почти не читаю. Не фантастику, во всяком случае, и книги покупаю редко.

— Вам следует почитать Лавкрафта.

Рядом с обложкой, изображающей щупальца, мужчина отбивался от бритвы, махая руками, его глаза умоляюще смотрели в камеру. Кук чуть не схватил Чарльза за руку, но тут же отпрянул. Они вошли в переулок. Две собаки, копавшиеся в мусорных баках, зарычали и убежали прочь. В освещенном окне над разбитым стеклом, торчащим из стены переулка, кто-то играл на скрипке.

За домами в конце переулка бежала Северн. Лодка исчезла; спокойные огни плыли против течения. Газовые лампы оставляли окна домов тёмными и зияющими, перемещая тени за сломанными покосившимися дверями.

— Сюда, — сказал Кук, откашлявшись.

— Здесь?

Кук направился в заброшенный паб, тусклое окно которого было покрыто пылью, на которой кто-то вывел пальцем свои имена. Чарльз засомневался: может быть, Кук был один? Зачем он заманил его сюда? Затем Чарльз поднял голову; за вывеской "РИВЕРСАЙД", прибитой поперёк второго этажа, он увидел яркий край окна и услышал намёк на голоса, смешанные с каким-то звуком, природу которого он не мог определить. Кука поглотил тусклый дверной проём; две собаки выбежали оттуда, скуля. Чарльз последовал за своим проводником.

Пивные бутылки громоздились на стойке пирамидами, скреплённые скотчем; в самом верху горели свечи, их пламя сплющивалось и прыгало, на мгновение обнажая сломанные ручки насосов на барной стойке, похожие на древние дубинки; чёрные зеркала, из которых удивлённо выглядывало лицо Чарльза, два ящика за стойкой, закутанные в мешковину. Надпись на стеклянной перегородке "ПОЛИЦЕЙСКИЕ — ТОЖЕ ЛЮДИ" на мгновение показалась ему ответом оракула. — О, полиция знает об этом, — прокомментировал Кук, поймав взгляд Чарльза. — Они уже привыкли к этому, они не вмешиваются. Нам сюда.

За стойкой бара тёмная лестница вела вверх; когда они проходили мимо большой невидимой комнаты, в пустом окне которой мерцала Северн, голоса стихли, уступив место звукам, которые беспокоили Чарльза. Кук дважды постучал в обшитую панелями дверь. Тайное общество, подумал Чарльз, удивляясь. Дверь открылась.

Звук вырвался наружу. Первая мысль Чарльза была о каком-то пиршестве: объединённый, ужасающий визг скрипок. В длинной комнате к нему повернулись лица.

— Снимите обувь, — посоветовал Кук, оставляя свои ботинки рядом с другими, стоявшими у двери, и ступая на мех, которым был покрыт пол квартиры.

Чарльз неловко подчинился, откладывая момент, когда ему придётся поднять глаза. Когда он это сделал, люди всё ещё наблюдали за ним: но не с любопытством, а с явным желанием познакомиться. Чарльз почувствовал себя принятым; впервые он был нужен самому себе, а не образу, которому он отчаянно подражал. Молодой человек в чёрном, открывший дверь, обошёл его, покачивая локонами своих длинных волос, и взял Чарльза за руку.

— Я Смит, — сказал он. — Вы в моей квартире.

Кук поспешил вперёд.

— Это Чарльз, — пробормотал он.

— Да, да, Кук, он скажет нам своё имя, когда будет готов.

Кук отступил, едва не споткнувшись о кого-то, лежащего ничком на меху. Чарльз огляделся: мальчики с волосами, которые они откинули с лиц, девочки, уже набравшиеся опыта, в углу пожилая пара, чьи глаза блестели, как будто гальванизированные — возможно, писатели. Они не были похожи на людей в офисе; Чарльз чувствовал, что они могли дать ему то, что он искал. У стен пронзительно кричали два динамика, несколько слушателей лежали рядом, подползая ближе.

— Что это такое? — спросил Чарльз.

— Пендерецкий. "Плач по жертвам Хиросимы".

Чарльз наблюдал за слушателями: человек с воображением мог распознать в звуках скрипок крики жертв, в пиццикато — треск горящей плоти. Возле одного динамика книга "За пределами веры" явно защищала фанерную стену от дымящейся пепельницы; рядом с ней лежали "Новые миры теоретической фантастики", "Мы проходим мимо", "Садизм в кино", "Интернешнл Таймс" и стопка порнографии от "Ультимэйт Пресс", над которой молча висели наброски Аушвица, сделанные Мервином Пиком.

— Закурите? — спросил Смит, доставая из кармана золотой портсигар.

— Нет, спасибо, — сказал Чарльз; когда он узнает их получше, то попробует марихуану, если в портсигаре именно она.

— Я буду, — прервал его Кук, беря чёрную сигарету.

Скрипки замолчали.

— Время? — предложил кто-то.

— Я позабочусь об этом, — Смит повернулся к Чарльзу извиняющимся тоном: — Мы не используем слова, если они не имеют смысла.

Он проковылял в угол и открыл дверь, которую Чарльз не заметил; за ней горел свет, как на дискотеке. Чарльзу показалось, что он слышит шёпот и металлический звук. Он огляделся, избегая лиц; за окном виднелась задняя часть вывески паба. Река была скрыта от него стеной, но он всё ещё мог различить тихую лодку в лунном свете. Ему хотелось, чтобы они говорили, а не наблюдали за ним, но, возможно, они ждали, когда он заявит о себе. Ему не хотелось, чтобы Кук стоял у книжного шкафа, чувствуя, как дрожит его спина.

Появился Смит, закрывая за собой дверь. Лица повернулись от Чарльза к нему.

— Чарльз пришёл, чтобы найти себя, — объявил он. — Туда, Чарльз.

Они встали и окружили дверь, оставив путь для Чарльза. Они были нетерпеливы — слишком нетерпеливы; Чарльз колебался. Он хотел быть частью чего-то, не одиночкой, и действовать в соответствии с этим. Но Смит неодобрительно улыбнулся. Мех успокаивал нервы Чарльза, как детское одеяло. Он двинулся вперёд.

— Подождите, — сказал Смит. Он уставился на Кука, всё ещё дрожащего перед книжным шкафом.

— Кук, — позвал он, — ты хочешь участвовать? Ты будешь проводником.

— Меня тошнит, — сказала спина Кука.

— Ты же не хочешь оставить нас после стольких лет?

Кук вздрогнул и повернулся к ним лицом. Он посмотрел на Чарльза, потом отвёл взгляд.

— Хорошо, — прошептал он, — я помогу ему.

По зову Смита, он первым прошёл в другую комнату.

Чарльз чуть было не повернулся и не убежал, сам не зная почему, но ему было запрещено отвергать людей, с которыми он только что познакомился. Он прошел мимо множества глаз в ослепительный свет.

Сначала он не увидел девушку. Там было так много всего: камеры на треножниках, ослепляющие прожекторы, висящие на верёвках, похожие на щупальца из рассказов Лавкрафта, в центре на полу стойка с аккуратно разложенными ножами, бритвами и острыми инструментами. Чарльз услышал нечто похожее на скулёж собаки на пристани. Внезапно он заглянул сквозь переплетённые веревки и оттолкнул Кука в сторону. К стене была привязана девушка. Её руки были вытянуты вверх как у распятого Христа. Она была обнажённой.

Головоломка раскрылась — "Интернэшнл Таймс", эротические журналы, камеры, порнофильмы — но Чарльз не чувствовал отвращения, только гнев: он зашёл так далеко ради этого? Затем алый отблеск привлек его внимание к тому месту, где должен был располагаться левый мизинец девушки. Не веря своим глазам, он уставился в пол, на алый узор, текущий от её мучительно дрожащей руки.

— Делайте свой выбор, — сказал Кук.

Чарльз медленно повернулся, его тошнило от ненависти. Кук отступил к двери; остальные зрители за его плечом вытянули шеи, чтобы лучше видеть.

— Делайте свой выбор, — повторил Кук, указывая на стойку с ножами: его голос дрожал, а девушка оглянулась и захныкала. — Пусть то, что в вас, будет вами. Раскройте свой потенциал, свою силу.

Чарльз не мог смотреть на девушку, иначе его стошнило бы. Он чувствовал, как она умоляет его. Он подошел к стойке с инструментами; его ноги в носках цеплялись за пол, как в кошмарном сне. Он дотронулся до ножа; его лезвие исказило отражение Чарльза, лезвие было острым как бритва. Чарльз схватился за рукоятку, чувствуя резь в глазах. Посмотрел на дверь. Это не сработает: слишком далеко бежать. Он попытался вытащить нож из подставки.

— Давай, Кук, помоги ему, — сказал Смит. Девушка всхлипнула. Кук, дрожа, обернулся.

— Кук, — повторил Смит.

Кук бочком подошел к Чарльзу, его глаза были умоляющими, как у собаки, когда они указывали Чарльзу на девушку. Чарльз чувствовал себя как в ночном кошмаре. Почти у самой стойки Кук остановился и с дрожью уставился на девушку.

— Боже мой! — воскликнул он. — Ты не…

— Свою жену? — крикнул Смит. — Даже я.

Нож соскользнул с подставки и тут же оказался в животе Кука. Тем не менее, Чарльз увидел, как лезвие вспыхнуло на лице Кука, поражённом не столько ужасом, сколько осознанием. Кук упал на нож. Чарльз закрыл глаза. Он вслепую вытер руки о куртку. Наконец, он повернулся к присутствующим и почти понял то, что знал Кук. Они смотрели на него с новым выражением: поклонением.

Позади себя Чарльз услышал какое-то движение. Ему пришлось повернуться. Девушка высвободила руки из верёвок, разогнула мизинец, спрятанный в ладони, и вытерла тряпкой малиновую краску с пола. Проходя мимо Чарльза, она протянула руку, чтобы коснуться его, но в последний момент отвела глаза и опустилась на колени перед телом Кука. Смит присоединился к ней, и они взялись за руки. Остальные последовали за ними и опустились на колени, двое пенсионеров приседали медленно, словно у них истощились батарейки. Они повернули свои лица к Чарльзу в ожидании.

"Вы сделали это! — мог бы закричать он, чтобы победить их. — Вы это инсценировали, вы это придумали! Это ничего не значит".

И всё, что он сделал, это исполнил их сценарий — но его рука держала нож, его рука все ещё чувствовала погружение ножа в тело, его рука показывала лезвие, перед которым они съёжились. Внутри него что-то проснулось и набухло, разрывая его на части, втягивая в себя. Они видели, они знали. Девушка протянула к нему руки, и они хором произнесли имя.

Чарльз сразу же оказался вне своего тела, он больше не был его частью. На мгновение его наполнила невинность забвения. Потом, наконец, он всё понял. Он почувствовал, как то, что они вызвали, высасывает его, как устрицу, превращая его в себя; он ощутил боль, когда его молекулы разрывались на части, как будто ему отрезали пальцы. Он вскрикнул один раз. Потом изо рта у него хлынула кровь.

Люди двигались шёпотом по квартире, отводя глаза. Двое из них несли тело Кука до его машины.

— В этих холмах, запомните, — прошептал Смит.

Он вернулся в студию, опустив голову.

— В реку? — спросил кто-то, указывая на сухую серую фигуру, на полу.

— Это теперь ничто, — сказал Смит. — Его не узнают. Входная дверь.

Они собрали шелуху и сложили её в бумажный пакет, где она затрещала, лопаясь. Кто-то пронёс сумку через паб. Свечи были погашены. Человек выбросил содержимое мешка на улицу под газовые фонари, и собаки, рыча, бросились в бой. Затем он присоединился к остальным, когда они благоговейно подняли глаза на то, что заполняло квартиру, и стали ждать, что оно заговорит.

Когда Ингельс проснулся, он сразу понял, что опять видел сон. На краю его сознания возник образ, воспоминание, слабое, но настойчивое; Ингельс пытался ухватиться за него, но оно исчезло. Он выпрыгнул из помятой постели. Хилари, должно быть, ушла в библиотеку несколько часов назад, оставив ему остывший завтрак. За окном Ингельс увидел холодное, глянцево-голубое небо, на стекле таял иней.

Сон продолжал мучить его. Он позволил образам теребить свой мозг, надеясь, что мучения сами по себе превратятся в воспоминания. Он медленно одевался и медленно ел, чтобы память наверстала упущенное. Но его настойчивость ничего не дала, с таким же успехом можно было вспоминать о выдернутом зубе. Сквозь стену он слышал голос радиодиктора в соседней квартире, его интонации резко менялись, как будто диктор преодолевал барьеры, полностью блокирующие его слова. Они неуклюже жужжали в голове Ингельса. Он быстро, раздражённо умылся и поспешил на улицу.

И обнаружил, что не может смотреть на небо. Его шею словно охватила сильная судорога, заставляя его голову опуститься. Вокруг него женщины катили коляски, в которых дети и продукты сражались за своё место; в переулках играли собаки, автобусы дрожали на остановках, испуская клубы дыма. Но Ингельса прижимало к земле прозрачным, довольно водянистым, синим пространством, на которое он даже не мог поднять глаза, ощущая невыносимое напряжение. Как будто спокойное небо растягивалось и готовилось расколоться на части, чтобы Ингельс осознал, наконец, свой страх.

Автобус затормозил, издав долгий, мучительный, скребущий визг. Когда Ингельс пришёл в себя от охватившего его ужаса, он уже не боялся. Он побежал к автобусу, когда в него забирался последний пассажир. "Действительно, я боюсь неба, — подумал Ингельс, — мне нужно ещё поспать. Если понадобится, приму снотворное". Его глаза словно плавали в негашёной извести.

Он сидел среди кашляющих людей, едущих домой с покупками. Через проход, фыркая, как лошадь, какой-то мужчина качал головой, глядя на табачный дым. Женщина с тремя сумками бросилась на сиденье, успокаивающе похлопала по ним и закрыла окно, что оставила открытым предыдущая пассажирка. Ингельс порылся в своём портфеле. Он обнаружил, что оставил дома одну из записных книжек. Он пролистал заметки для своей колонки, держа их на портфеле. "Интересно, понимает ли парень, с которым я сражаюсь, мой стиль? Чемпион мира по эгоизму" — упрекнул Ингельс сам себя, прикрывая рукой записи. "Не волнуйся, он не украдёт авторские права" — усмехнулся он, отдёргивая руку. Ингельс убрал записи обратно в портфель. Они выглядели такими же мутными, как и он сам.

Он обвёл взглядом автобус, низко стелющийся табачный дым, ряды голов, похожих на парики, и остановился на заголовке в газете, которую читал мужчина, сидящий перед ним.

СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА НА БУКСИРЕ?

Шесть месяцев назад астроном-любитель написал нам предупреждение, что некая планета может опасно приблизиться к Земле.

КОММЕНТАРИЙ КОРОЛЕВСКОГО АСТРОНОМА: "ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПУСТАЯ БОЛТОВНЯ".

Теперь ведущие астрономы мира согласились предоставить нам факты.

СЕГОДНЯ МЫ РАССКАЖЕМ ВСЁ в эксклюзивном интервью.

Пассажир перевернул страницу и перешёл к тексту, напечатанному мелким шрифтом. Ингельс снова откинулся на спинку сиденья, вспоминая, как полгода назад "Вестник" получил копию этого письма. Они не опубликовали его, и редактор, отвечающий за корреспонденцию, с сожалением посмотрел на Ингельса, когда тот предложил им, по крайней мере, следить за этой историей.

— Полагаю, вы, люди искусства, нуждаетесь в воображении, — сказал он.

Ингельс криво усмехнулся, гадая, как его начальство отнесётся к этой статье в сегодняшнем выпуске. Он наклонился вперёд, но мужчина уже добрался до комментария редакции: "Даже если его целью было предотвращение паники, разве мы платим Королевскому Астроному за то, чтобы он говорил нам вещи, которые многие считают ложью?"

Ингельс выглянул в окно. Мимо мелькали офисы, столы с мерцающими дисплеями и сидящими возле них людьми, затем перспектива резко изменилась — автобус мчался вниз по переулкам, вызывая у Ингельса ощущение падения как во сне; затем он увидел ещё больше дисплеев. По мере того как автобус набирал скорость, приближаясь к окраине Брайчестера, офисов становилось всё меньше и меньше. "Почти добрался", — подумал Ингельс, но тут же сообразил, что проехал мимо здания "Вестника" три остановки назад, и быстро вскочил с сиденья. На секунду ему показалось, что он знает, куда направляется. "Что с того?" — лихорадочно думал он, выходя из автобуса, и круги вокруг его глаз горели ржавчиной. Но, оказавшись на улице, он тут же всё позабыл: теперь он не мог представить, что ему понадобилось в этом районе.

"ВЕСТНИК БРАЙЧЕСТЕРА. ВЕЧЕРНИЙ ГОЛОС БРАЙЧЕСТЕРА" — стальные буквы (две трети от хайку, думал Ингельс, пока не привык к этой вывеске) цеплялись за кирпичи над его головой. В фойе было тихо. Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем типографские прессы начнут громко стучать, сводя на нет звукоизоляцию? Недолго, а ведь Ингельсу нужно было написать свою колонку.

Его разум стал плоским и пустым, как лифт. Он оцепенело брёл по стометровому офису с открытой планировкой, мимо мелькающих за стеклом голов, персонифицированных в пластмассе.

Одни головы быстро отворачивались, другие смотрели, третьи улыбались. "Боже мой, я даже не знаю их имён", — подумал Ингельс о некоторых.

— Привет, Мойра, — сказал он. — Как дела, Берт?

Зазвонили телефоны, люди брали трубки и что-то отвечали, их голоса шаловливо запрыгали по полу. Репортёры расхаживали по проходам. Запахи дезодоранта, пота и чернил, потрёпанная бумага, суета пишущих машинок, поспешные беспокойные конференции.

Берт шел за Ингельсом к его столу.

— Не жди своего личного бюллетеня, — сказал Берт, бросая на стол листок из телефакса. — Последний отчёт о твоей блуждающей планете.

— Только не говори, что я тебя, наконец, убедил.

— Никаких шансов, — ответил Берт, отступая. — Просто чтобы ты не начал переворачивать всё вверх дном.

Ингельс читал лист, размышляя: "Я мог бы сказать им это полгода назад". "Американцы признали, что беспилотный зонд уже в пути, чтобы сфотографировать странника". Ингельс опёрся локтем о стол и закрыл глаза. На фоне беспокойных пятен света он почти увидел то, что ему снилось. Он вздрогнул в замешательстве; шум газет излился на него. "Хватит", подумал Ингельс, разбирая свои записи.

Он напечатал телевизионную рецензию — о хорошей пьесе из Бирмингема, о том, когда мы увидим студию в Брайчестере — и передал её Берту. Затем он рассеянно порылся в бумагах, скопившихся за день на столе. "На этой неделе мне надо навестить родителей. Это может немного снять моё напряжение". Ингельс перевернул коричневый конверт. Билет для прессы, продуманные красивые надписи: выставка ассоциативной живописи — новый примитивизм и сюрреализм. "Тьфу, — подумал он, — о чём можно говорить с сюрреалистами?" Частная выставка сегодня днём. Что означает сейчас.

— Завтра у тебя будет обзор местных художеств, — сказал он Берту, показывая билет, и вышел.

Как только Ингельс покинул здание редакции, его разум закачался, как сломанный компас. Небо снова показалось ему хрупким стеклом, готовым треснуть, и когда он попытался стряхнуть с себя наваждение, то обнаружил, что приближается к окраине Брайчестера. Некая женщина отпрянула от журналиста, когда он резко остановился.

— Извините, — крикнул он ей вслед. "Что бы ни находилось в том направлении, это не шоу, на которое меня пригласили. Но что-то там должно быть. Может быть, я ходил туда, когда был молод. Посмотрю, когда смогу. До того, как буду ходить там во сне".

Хотя Ингельс мог бы доехать до Нижнего Брайчестера, где проходила выставка, на автобусе, он отправился пешком. "Проветрить голову, может быть, если я не под кайфом от бензина". Небо было тонким и голубым, больше ничего особенного, пока. Ингельс помахал портфелем. "Никогда не слышал об этих художниках раньше. Кто знает, может, они и хороши".

Он не был в Нижнем Брайчестере уже несколько месяцев и его ошеломила заброшенность этого района. Собаки громко скреблись в выбитых витринах магазинов, вырванный с корнем фонарь лежал поперёк дороги, вспученная земля была усеяна выпотрошенными матрасами, их внутренности слабо трепетали. Ингельс миновал дома, где одно окно было заделано кирпичами, а другое всё еще открыто и занавешено шторой. Он проверил свой билет. "Хотите верьте, хотите нет, но я на правильном пути".

Вскоре он достиг полностью заброшенных улиц. Здесь не было ничего, кроме Ингельса, зияющих домов и неровных тротуаров, небосвода, его одиноких шагов; город выглядел подавленным и тихим. Дома стояли плечом к плечу, рёбра открывались в небо, фасады из красного кирпича обнажали клочки разбитых стен и лестниц. Ингельс испытывал скрытое сочувствие к этой заброшенной местности, её безразличию ко времени. Он замедлил шаг. "Прогуляюсь немного. Частная выставка будет открыта ещё несколько часов. Расслабься". Он сделал это и почувствовал, как какой-то иррациональный импульс умоляет его.

"А почему бы и нет", — подумал он. Ингельс огляделся вокруг: никого. Тогда он побежал по пустынным улицам, опустив руки, почти касаясь пальцами земли. "Унга бунга, — подумал он. — Полагаю, это один из способов подготовиться к встрече с дикарями".

Он обнаружил, что его поведение коснулось памяти; возможно, память была его источником. Фигура, бегущая через руины, где-то рядом. Своего рода доказательство мужественности. "Но руины не являлись пустынными улицами города, — думал Ингельс, пока бежал вприпрыжку. — Просто плоские блоки из чёрного камня, в которых зияли квадратные окна. Заброшенные задолго до этого, но вряд ли пострадавшие от времени. Фигура, что бежала по узкой тропинке мимо каменных строений, не глядя на окна".

Облака ползли по небу, темнота заполняла улицы вокруг Ингельса. Он бежал, стараясь не смотреть на дома, позволяя им слиться с воспоминаниями, которых они касались. Всё становилось яснее.

"Тебе пришлось бежать всю дорогу по одной из каменных дорожек. По любой из них, потому что перекрёстков не было, только прямой непрерывный путь. Ты должен был бежать быстро, прежде чем что-то в окнах заметит тебя, подобно тому, как плотоядное растение замечает муху. Последняя часть забега была хуже всего, потому что ты знал, что в любой момент что-то появится во всех окнах сразу: существа, которые, хоть и имели рты, но не имели лиц". Ингельс неожиданно споткнулся и замер, разглядывая пустые окна домов. "Что это было? — рассеянно думал он. — Как один из тех снов, что я видел, которые казались такими яркими. Конечно, так оно и должно быть. Эти улицы напомнили мне одну из тех, что я видел во сне". Но Ингельсу почему-то казалось, что это воспоминание гораздо старше его сна. "Из утробы, без сомнения", — сердито крикнул он, обращаясь к своему колотящемуся сердцу.

Дойдя до выставки, он прошёл мимо неё. Вернувшись, он взглянул на адрес в билете. "Боже мой, вот она". Две улицы с грязными террасными домами, что сдавались в наём, располагались рядом; на входной двери одного из них Ингельс увидел надпись, которую он сперва принял за граффити. Она гласила: "Лаборатория искусств Нижнего Брайчестера". Ингельс вспомнил, как и когда происходило открытие этого заведения в прошлом году, приглашения на данное мероприятие прибыли через два дня. Проект, который он описал после торопливого телефонного интервью, выглядел совсем не так. "Ну что ж", — подумал Ингельс и вошёл в дверь.

В холле у стойки регистрации ползали два клоуна с детьми на своих спинах. Одна из девочек подбежала к стойке и посмотрела на Ингельса снизу вверх.

— Ты знаешь, где тут выставка? — спросил он.

— В заднице, — хихикнула она.

— Второй этаж, — сказал один из клоунов, который, как понял Ингельс, был местным загримированным поэтом, что гонял детей в отдельную комнату, полную надувных игрушек.

Второй этаж представлял собой лабиринт из фанерных перегородок в металлических рамах. На перегородках висели картины и эскизы. Когда Ингельс вошёл, его окружило с полдюжины человек, все художники, кроме одного, который пытался разжечь ладан в огнеупорном конусе. Чувствуя себя в меньшинстве, Ингельс пожалел, что не добрался до лабиринта.

— Вы только что разминулись с парнем из "Радио Брайчестера", — сказал один из художников.

— Вы собираетесь говорить со всеми нами, как он? — спросил другой.

— Вам нравится современное искусство?

— Хотите кофе?

— Оставьте его в покое, — вмешалась Аннабель Прингл; Ингельс узнал её по фотографии на обложке каталога. — Видите ли, они новички на выставках, и вы не можете их винить. Я имею в виду, что всё это шоу — моя идея, но их энтузиазм. Теперь, если хотите, я могу объяснить вам наши принципы, или вы можете прочитать о них в каталоге.

— Выбираю последнее, спасибо, — Ингельс поспешил в лабиринт, открывая печатный каталог. 1. Ребёнок с ушной трубой. Картина под номером 2: Без названия. 3: Человек, сующий свой нос в мусорную корзину — без названия. 4: Без названия. 5, 6, 7… "Ну, их картины, конечно, лучше, чем их проза", — подумал Ингельс. Благовония расплывались перед ним. Играющий ребёнок, наполовину погрузившийся в озеро. Почерневший, с зеленоватым оттенком город поднимался из моря. Крылатый цилиндр, скользящий над джунглями. Внезапно Ингельс резко остановился и повернулся к предыдущей картине. Он был уверен, что видел её раньше.

22: Атлантида. Но это была не та Атлантида, которую он видел на картинах. Техника рисования выглядела грубой и довольно банальной, очевидно, одной из примитивных, но Ингельс обнаружил, что она затрагивает образы, похороненные где-то в его подсознании. Покосившиеся каменные плиты казались огромными, море лилось с их поверхности, как будто оно только что триумфально ворвалось в поле зрения. Подойдя ближе, Ингельс вгляделся в темноту внутри каменной плиты, пытаясь разглядеть что-то находящееся за открытой дверью. Если из-за скалы виднелись очертания бледного лица, его владелец должен был выглядеть огромным. "Если бы он был", — подумал Ингельс, отстраняясь, — но почему он чувствует, что кто-то должен находиться за дверью?

Обойдя всю выставку, он попытался спросить о картине, но Аннабель Прингл остановила его.

— Вы понимаете, что мы подразумеваем под ассоциативной живописью? — спросила она. — Позвольте мне объяснить. Мы выбираем первоначальную идею случайными средствами.

— А? — спросил Ингельс, рисуя каракули в своем блокноте.

— На основе случайности. Мы используем И-Цзин, как Джон Кейдж. Американский композитор, он изобрёл этот метод. Как только у нас появляется идея, мы, молча, ассоциируемся с ней, пока у каждого из нас не возникнут свои мысли, которыми, по их ощущению, надо поделиться с другими. Эта выставка основана на шести первоначальных идеях. Вы можете увидеть разнообразие.

— Действительно, — прокомментировал Ингельс. — Когда я сказал "а…", я сделал это за обычных читателей нашей газеты, понимаете? Слушайте, меня особенно заинтересовал номер 22. Я хотел бы знать, как возникла эта картина.

— Это моя, — заявил один молодой человек, вскакивая, как будто он был самим Хаусом.

— Суть нашего метода, — продолжала Аннабель Прингл, глядя на художника, — состоит в том, чтобы стереть из памяти все ассоциативные цепочки, оставив только нарисованный образ. Конечно, Гив не помнит, что заставило его написать эту картину.

— Нет, конечно, — тупо повторил Ингельс. — Это не имеет значения. Спасибо. Спасибо всем большое.

Он поспешил вниз, мимо взмокшего клоуна, на улицу. На самом деле это не имело значения. Воспоминание прорвалось сквозь его бессонницу. Во второй раз за день он понял, почему что-то показалось ему знакомым, но на этот раз более тревожным. Десятилетия назад ему самому снился тот город на картине.

Ингельс выключил телевизор. Когда точка света исчезла во тьме, в его голове возник образ сияния, улетающего в космос. Затем он увидел, что сияние исчезло не в темноте, а в отражении Хилари, которая наклонилась вперед из плетёного кресла-качалки рядом с ним, собираясь о чём-то заговорить.

— Дай мне пятнадцать минут, — сказал он, делая заметки для своей статьи.

В телевизионной программе показывали возмущения, вызванные блуждающей планетой на орбитах Плутона, Нептуна и Урана, и закончили указанием на то, что планета теперь отклоняется от Солнечной системы; её влияние на орбиту Земли будет незначительным. Фотографии с космического зонда обещали показать общественности в течение нескольких дней. Несмотря на свою холодную научную ясность (писал Ингельс) и, возможно, не намереваясь этого делать, программа сумела передать ощущения предчувствия, вторжения и вмешательства в движение привычного для нас неба.

— Мне они ничего не передали, — сказала Хилари, заглядывая через плечо Ингельса в его записи.

— Это печально, — ответил он. — Я собирался рассказать тебе о своих снах.

— Не надо, если я их тоже не понимаю. Разве мне нельзя критиковать тебя сейчас?

— Прости. Давайте начнём сначала. Просто позвольте мне рассказать несколько вещей, что произошли со мной. Я думал о них весь день. Некоторые из них даже тебе придётся признать странными. Выпьем кофе, и я расскажу тебе о них.

Когда Хилари принесла кофе, Ингельс подождал, пока она не подалась вперёд, готовая погрузиться в свои мысли; длинные мягкие, чёрные пряди волос коснулись её подбородка.

— В детстве я видел много снов, — начал Ингельс. — Это не обычные детские сны, если таковые существуют как отдельный вид. Я запомнил один сон, об огромных облаках материи, плавающих в космическом пространстве и очень медленно формирующихся во что-то. Я имею в виду очень медленно… Я проснулся задолго до того, как они достигли своей цели, но во сне я знал, что у этого существа будет лицо, и мне очень хотелось проснуться. Затем был ещё один сон, где меня несли через какую-то сеть из света, всё дальше и дальше через перекрёстки. И это, казалось, длилось много дней, пока я не оказался на краю этой гигантской паутины из световых дорожек. И я боролся за то, чтобы остановить своё движение, потому что знал, что за светом скрывалось что-то старое, тёмное и бесформенное, что-то высохшее и злое, но я не мог выяснить, что. Я слышал, что оно шуршит, как старый сушёный паук. Знаешь, как я понял, что это была за паутина? Она оказалась моим мозгом, я гнался вдоль своей нервной системы к мозгу. Ладно, оставим это для психологов. Но в этих снах случались странные вещи — я имею в виду, помимо всего этого. Они всегда начинались одинаково и всегда примерно в одно и то же время месяца.

— В ночь полнолуния? — спросила Хилари, прихлёбывая кофе.

— Как ни странно, да. Не волнуйся, я не вырастил полуночную тень или что-то в этом роде. Но некоторые люди чувствительны к полнолуниям, это достаточно хорошо задокументировано. И я всегда начинал с того, что видел во сне полную луну над водой, далеко посреди океана. Я мог видеть отражение, лежащее на воде, и через некоторое время я всегда приходил к выводу, что это вовсе не луна, а огромное бледное лицо, выглядывающее из-за океана, и меня охватывала паника. Затем я терял способность двигаться и знал, что полная луна вытягивает что-то из глубин океана, пробуждая его. Я чувствовал, как во мне нарастает паника, и когда она достигала предела, — я оказывался в следующем сне. Так происходило каждый раз.

— А твои родители не знали? Разве они не пытались выяснить, что случилось?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду под случившимся. Но да, в конце концов, они узнали, когда я им рассказал. Это было после того, как мне пришло в голову, что мой отец мог бы объяснить мои сны. Мне тогда было одиннадцать, и у меня иногда возникали странные ощущения, вспышки интуиции, предчувствия и так далее, а иногда я обнаруживал, что и отец чувствует то же самое.

— Я знаю всё о чувствах твоего отца, — сказала Хилари. — Больше, чем он знает о моих.

Вскоре после того, как они встретились, Ингельс отвёл её к своим родителям. Она чувствовала, что его отец был слишком чопорно вежлив с ней, и когда она перекрестно допрашивала Ингельса, он, в конце концов, признал, что его отец чувствовал, что она не подходит ему, не сочувствует ему.

— Ты хотела, чтобы я поведал тебе о своих снах, — продолжил он. — Я рассказал отцу о "морском сне" и понял, что он чего-то недоговаривает. Моя мать заставила его рассказать мне. Её отношение ко всему этому было таким же, как и у тебя, но она сказала моему отцу, чтобы он покончил с этим, он должен будет когда-нибудь всё рассказать мне. Поэтому он объяснил, что иногда он видел те же сны, что и его собственный отец, не зная почему. В детстве ему приснилось несколько таких же снов, что и мне, это продолжалось до одной ночи в середине двадцатых, кажется, он говорил о начале 1925 года. Потом ему приснился город, поднявшийся из моря. После этого он больше никогда не видел снов. Что ж, может быть, услышав это, я почувствовал облегчение, потому что в следующий раз мне тоже приснился город.

— Тебе снился город, — сказала Хилари.

— Тот самый. Я рассказал отцу об этом сне на следующее утро, подробности, о которых он мне не говорил, были одинаковыми в обоих наших снах. Я смотрел на океан, на то же место, что и всегда. Не спрашивай меня, откуда я знаю, что оно всегда одно и то же. Я знал. Некоторое время я наблюдал за отражением Луны на воде, потом увидел, что она дрожит. В следующее мгновение из океана поднялся остров с шумом, как у водопада, даже громче, громче всего, что я когда-либо слышал во время бодрствования; я действительно чувствовал боль в ушах. На острове находился город из огромных, зеленоватых блоков, покрытых водорослями, и вода стекала с них. А грязь кипела от выброшенных на берег существ, что задыхались и лопались. Прямо передо мной, надо мной и подо мной была дверь. Из неё сочилась грязь, и я знал, что огромное бледное лицо, которого я боялся, находится за этой дверью, готовясь выйти, открывая глаза в темноте. Я проснулся, и это был конец сна. Скажи, что это были всего лишь сны, если хочешь. Тебе будет легче поверить, что мы с отцом делились ими телепатически.

— Ты прекрасно знаешь, — сказала Хилари, — что я ничего такого не думаю.

— Нет? Тогда как тебе это? — резко заявил Ингельс. — На выставке, которую я сегодня посетил, имелась картина о нашем сновидении. И её нарисовал не я и не мой отец.

— И что это значит? — воскликнула Хилари. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, сон, который я так живо помню после стольких лет, стоит того, чтобы о нём подумать. И эта картина предполагает, что она гораздо более объективно реальна.

— Значит, твой отец читал об этом острове в каком-то рассказе, — сказала Хилари. — Как и ты, как и художник. Что ещё ты можешь предложить?

— Ничего, — сказал Ингельс, наконец.

— Так что за странные вещи ты собирался мне рассказать?

— Это всё, — ответил он. — Только картина. Больше ничего. Действительно.

Хилари выглядела несчастной, немного пристыженной.

— Ты мне не веришь? — спросил он. — Иди сюда.

Когда коврик из овчины присоединился к их ласкам, она сказала:

— Мне действительно не нужно быть твоим экстрасенсом, не так ли?

— Нет, — ответил он, ощупывая её ухо языком, заставляя её приготовиться. Выключив на ходу стальные лампы на изогнутых ножках, Хилари повела Ингельса через квартиру, словно катая за собой магазинную тележку; они засмеялись, когда автомобильные фары осветили Мерси-Хилл и на мгновение — их руки. Они добрались до хрустящей постели и вдруг не смогли продолжить игру. Она обнимала его, пытаясь втянуть его глубже и глубже, мягко притираясь, Ингельс же пытался грубо оттолкнуть Хилари, чтобы заставить её вернуться с удвоенной силой. Они возвышались надо всем, кроме друг друга, задыхаясь. Он почувствовал, что поднимается в воздух, и закрыл глаза.

И стал падать в водоворот плоти, в огромную, почти неосвещённую пещеру, потолок которой, казалось, находился так же высоко над ним, как и небо. Ему предстояло ещё долгое падение, и он мог различить под собой движения огромных пузырей и верёвок из плоти, глаз, что раздувались и расщеплялись, гигантских тёмно-зеленых форм, лениво карабкающихся одна на другую.

— Нет, Господи, нет! — беспомощно воскликнул Ингельс. Он тяжело опустился на Хилари.

— О Боже, — сказала она. — Что ещё случилось?

Ингельс лежал рядом с ней. Потолок над ними дрожал от отражённого света. Всё выглядело соответственно его ощущениям. Он закрыл глаза и почувствовал тёмное спокойствие, но не мог долго удерживать глаза закрытыми.

— Всё в порядке, — сказал он. — Есть ещё кое-что, чего я тебе не сказал. Я знаю, ты беспокоишься о том, как я выгляжу в последнее время. Я говорил тебе, что это недостаток сна, и так оно и есть, но это потому, что я снова начал видеть сны. Это началось около девяти месяцев назад, как раз перед тем, как я встретил тебя, и я вижу их всё чаще, один или два раза в неделю. Только на этот раз я никогда не могу вспомнить, что мне снилось, возможно, потому, что я так долго не видел снов. Я думаю, это как-то связано с небом, может быть, с планетой, о которой мы слышали. Последний раз это произошло сегодня утром, после того, как ты ушла в библиотеку. По какой-то причине у меня нет снов, когда я рядом с тобой.

— Конечно, если ты хочешь вернуться к себе, иди, — сказала Хилари, глядя в потолок.

— С одной стороны, не хочу, — ответил он. — Это просто беда. Всякий раз, когда я пытаюсь увидеть сон, оказывается, что я не хочу спать, как будто борюсь со сном. Но сегодня я достаточно устал, чтобы просто задремать и всё-таки увидел сон. Весь день у меня были галлюцинации, которые, я думаю, исходят из него. И почему-то это кажется мне более срочным. Я должен был досмотреть сон. Я знал, что это важно, но картина убедила меня в том, что это нечто большее, чем сон. Хотел бы я, чтобы ты это поняла. Для меня это нелегко.

— А если я тебе поверю? — спросила она. — Что ты тогда сделаешь? Встанешь на улице и будешь предупреждать людей? Или попытаешься продать это своей газете? Я не хочу просто верить тебе. Как ты можешь думать, что другие поверят?

— Именно это мне и не нужно слышать, — сказал Ингельс. — Я хочу поговорить об этом с отцом. Думаю, он сможет помочь. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я пойду без тебя.

— Не буду, — ответила Хилари. — Если хочешь, можешь идти смотреть свои сны и поболтать с отцом. Но для меня это означает, что ты меня не хочешь.

Ингельс направился к своей квартире, расположенной дальше на Мерси-Хилл. Газеты цеплялись за кусты, хлопая как птицы крыльями; машины с шипением неслись по близлежащим улицам, создавая волны из света. Ингельса и небо разделяли только дома, их стены казались низкими и тонкими. Даже в свете ламп он чувствовал, как над головой зияет ночь.

В доме, где он жил, стояла тишина. Радио, которое обычно тарахтело, как электронное сердце, сейчас молчало. Ингельс поднялся на третий этаж, его шаги по деревянной лестнице отзывались эхом в тишине, заставляя его проснуться. Он пошарил в прихожей в поисках вешалки. В доме Хилари она располагалась в другом месте. Под окном в гостиной он увидел её стол, заваленный комиксами; правда, когда он включил свет, это оказался его собственный стол, и на нём лежали газеты с телепрограммами. Ингельс устало посмотрел на свою смятую постель. Он ощущал, что комната вокруг него движется, как мутная вода. Он рухнул на кровать и тут же заснул.

Темнота тянула его вперёд, мягко проплывая сквозь его глаза. Его окружала безмолвная тьма. Он проплыл сквозь неё, спящий и в то же время бодрствующий. Он чувствовал, как далеко в темноте расцветает энергия, огромные беззвучные взрывы, которые охлаждаются и застывают. Ингельс вслепую ощущал, как что огромное и тяжёлое катится куда-то.

Затем у него появилась способность видеть, хотя темнота оставалась почти неизменной. Где-то в дальней дали, словно крошечные трещинки, светились несколько точек. Ингельс начал быстро плыть к ним. Когда он приблизился, точки расступились и скрылись из виду. Он мчался между ними, навстречу другим, которые теперь мельком выныривали из бескрайней ночи, неся более прохладные зерна застывшей пыли вокруг себя.

Они множились, поле зрения Ингельса наполнялось рассеянным светом и сопутствующими ему эффектами. Он поворачивался, запечатлевая в своем сознании каждую безмолвно пылающую перспективу. Его разум казался огромным. Он чувствовал, что с лёгкостью запоминает каждый узор из света, готовый увидеть следующий.

Прошло так много времени, прежде чем он пришел в себя, и поэтому он не помнил, как всё началось. Каким-то образом путь, по которому он двигался, вернул его к исходной точке. Теперь Ингельс плыл в равновесии со всей системой света и пыли, что окружала его. Его мысли сосредоточились на всём, что он видел.

Он обнаружил, что часть его разума словно телескоп сосредоточилась на деталях тех миров, мимо которых он пролетал: городов из сфер, усеянных чёрными крылатыми насекомыми; гор, которым каким-то образом придали форму огромных голов; в их глазницах извивались идолопоклонники. Ингельс видел море, из его глубин поднималась суставчатая рука, протянувшаяся на многие мили вглубь материка, и тонкую паутину из кожи, что пыталась найти себе пропитание. Один крошечный мир, казалось, кишел жизнью, которая знала об Ингельсе.

Глубоко в одном из морей этого мира спал город, и Ингельс видел те же сны, что и его жители: о младенчестве, проведённом в огромной, почти лишённой света пещере, за которой ухаживала худая шуршащая фигура, такая высокая, что её голова терялась из виду; о полёте к этой маленькой, но плодородной планете; о неуклюжих танцах под светом осколка, который они вырвали из этого мира и выбросили в космос; о спячке в подводных базальтовых гробницах. Дремлющие ждали и разделяли свои жизни с другими подобными существами, активными на поверхности; на мгновение Ингельс оказался жителем чёрного города, покинутого строителями. Он насторожился и стал продвигаться медленнее, когда бледная личинка пробежала по дорожке между зданиями.

Позже, когда активным жителям на поверхности пришлось прятаться от размножающихся личинок, те, кто находился в подводном городе, замерли в ожидании. Ингельс чувствовал, как их мысли сонно обшаривают поверхность, касаются разума личинок и проверяют его, чрезвычайно терпеливо и целеустремлённо. Он ощущал, как чрево моря омывает его келью. Его огромная плоть дрожала, предвкушая возрождение.

Без предупреждения Ингельс оказался в комнате, глядя через телескоп на небо. Казалось, он смотрит уже несколько часов; глаза его горели. Он сверялся с таблицей, настраивая телескоп. Лужица света от керосиновой лампы блуждала по комнате, захватывая книги в шкафах возле стен, рассыпаясь по картам у его ног. Затем Ингельс вышел из комнаты и поспешил через затемнённый театр; из лож выглядывали тёмные капюшоны. Выйдя из театра, Ингельс взглянул на испещрённое пятнами небо, на крышу, где, как он знал, одна шиферная плита скрывала поднятый кверху телескоп. Он поспешил прочь по освещённым газом улицам из своего сна.

Проснувшись, он сразу понял, где находится тот театр: на окраине Брайчестера, куда его весь день тянуло.

Ингельс встал на рассвете, чувствуя себя очистившимся и обновлённым. Он умылся, побрился, оделся, приготовил себе завтрак. В его облегченном состоянии преамбула сна, казалось, не имела значения: ему объяснили его стремление оказаться на окраине Брайчестера, остальное казалось ему внешним, возможно, продуманно символичным. Он знал, что Хилари считает его сны симптомами расстройства, и, возможно, она права. "Может быть, — подумал он, — всё это означает, что театр пытается проникнуть в моё сознание? Много суеты, но таковы сны. Без сомнения, особенно когда им приходится пробивать себе путь в сознание. Мне не терпится увидеть, что этот театр значит для меня".

Когда Ингельс вышел из дома, рассвет охватил его, как будто он ещё не стряхнул с себя сновидения. Тусклый приглушённый свет оседал вокруг него, неясные фигуры торопливо проходили мимо. Воздух казался удушливым от неминуемой опасности, не таким острым, каким должен быть во время холодов. "Это научит меня вставать с криком петухов, — подумал Ингельс. Похоже на бессонницу. Не представляю, о чём они там кукарекают". Очереди к коммутаторам двигались вперёд, как тиканье судьбы.

Кто-то оставил на столе Ингельса листок из телефакса. Фотографии с космического зонда ожидались с минуты на минуту. Он торопливо писал рецензии, поднимая глаза, чтобы избавиться от ощущения, что пол кишит бледными личинками, ползающими в проходах между столов. "Должно быть, мне нужно было больше сна, чем я думал. Может, вздремну попозже".

Хотя в его сне улицы выглядели по-другому — электрические лампы превратились в газовые, — он точно знал, где должен находиться театр. Ингельс поспешил вдоль границы Нижнего Брайчестера, мимо чавкающих паровых экскаваторов и ревущих скелетов горящих домов. Ингельс шагнул прямо на улицу из своего сна.

Одна её сторона была стёрта с лица земли, неровная полоса коричневой почвы протянулась трещинами через тротуар и в поля за ним. Но театр находился на другой стороне. Ингельс поспешил мимо домов из красного кирпича, мимо продуваемых ветром садов и сломанных цветов к выбоине на дороге, залепленной заплаткой, где, как он знал, газовый фонарь охранял театр. Ингельс остановился возле фонаря. Машины проносились мимо, а он смотрел на дома перед собой, внешняя одинаковость защищала их от взгляда человека. Театра не было.

Гудок приближающегося автомобиля вырвал Ингельса из оцепенения. Он побрёл дальше, чувствуя себя глупо и нелепо. Он смутно помнил, как однажды шёл с родителями по этой дороге на пикник. Тогда здесь стояла газовая лампа; он смотрел на неё и на театр, который к тому времени превратился в кинотеатр, пока родители не уговорили его идти дальше. Это объясняло сон, бессонницу, всё. "И меня никогда не убеждал Гражданин Кейн. Дайте мне тоже бутон розы". На самом деле он просто ошибся в местоположении лампы; вот она, в сотне ярдов перед ним. Внезапно Ингельс побежал. Он уже видел театр, теперь переименованный в мебельный склад.

Он почти миновал двойные двери и оказался в первом проходе, когда понял, что не знает, что сказать.

— Извините, я хотел бы заглянуть под ваши стропила. Простите, что беспокою, но, кажется, у вас здесь есть потайная комната. Ради Бога, — сказал он, краснея, и поспешил вниз по ступенькам, когда продавец вышел вперёд, чтобы открыть ему двери. "Теперь я знаю, что это был за сон. Я позаботился о том, чтобы он не повторился. Забудь об остальном".

Ингельс навалился на свой стол. "А теперь сиди здесь и веди себя прилично. Какая ничтожная причина для ссоры с Хилари. По крайней мере, я могу признаться ей в этом. Позвони ей сейчас". Он потянулся к телефону, когда подошёл Берт, размахивая рецензией Ингельса на астрономическую телепрограмму.

— Я знаю, что ты хочешь всё переписать, — заявил он.

— Сожалею об этом.

— На этот раз мы отзовём людей в белых халатах. Я думал, ты пошёл тем же путем, что и этот парень, — сказал Берт, бросая на стол газетную вырезку.

— Просто недосып, — ответил Ингельс, глядя в сторону. — Как наш Мафусаил, скажи мне кое-что. Когда склад на Филдвью был театром, как он назывался?

— Ты имеешь в виду Варьете? — спросил Берт, бросаясь к своему телефону. — Напомни мне рассказать тебе о том, как я видел там Бомона и Флетчера. Отличная пьеса в двух частях.

Ингельс перевернул вырезку, улыбаясь наполовину Берту, наполовину себе за то, что всё ещё не отпускал от себя сон. "Давай, просматривай документы в обеденный перерыв, — сказал он себе насмешливо. — Бьюсь об заклад, это Варьете никогда не попадало в заголовки газет".

"ЛСД ВЫЗЫВАЕТ ПОПЫТКУ САМОУБИЙСТВА", — говорилось в вырезке. "Американский студент утверждает, что в "ЛСД-видении" ему сказали, что планета, проходящая сейчас через нашу Солнечную систему, возвещает о восхождении Атлантиды. Он выбросился из окна второго этажа. Настаивает на том, что восстание Атлантиды означает конец человечества. Говорит, что Атланты готовы проснуться". Ингельс уставился на вырезку; звуки газеты хлынули ему в уши, как кровь. Внезапно он отодвинул стул и побежал наверх, в хранилище "Вестника".

Под потолком, на который давила крыша, мерцала и жужжала люминесцентная лампа. Ингельс прижал к груди толстые подшивки старых газет и положил их на стол, смахнув с него пыль. Первые газеты, что попались ему под руку, датировались 1900-м годом. Тогда улицы освещались газовыми лампами. Пыль просачивалась в ноздри Ингельса и сгущалась вокруг; телефон, ждущий звонка к Хилари, молчал, обзор телепрограммы щипал его мозг, желая, чтобы его переписали. Оглядываясь и моргая, Ингельс пытался стряхнуть с себя сомнения.

Но поиск не занял у него много времени, хотя его глаза устали бегать вверх и вниз, вверх и вниз к тому времени, когда он увидел нужный заголовок:

"ПОКУШЕНИЕ НА КРАЖУ В "ВАРЬЕТЕ". ТОРГОВЦЫ НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ"

"Магистрат Брайчестера обвинил Френсиса Уоринга, драпировщика, занимающегося своим ремеслом в Брайчестере; Дональда Нордена, мясника ("и так далее", — раздражённо прорычал Ингельс, нетерпеливо просматривая текст) в попытке ограбления театра "Варьете" на Филдвью. Мистер Рэдклифф, владелец и управляющий этого заведения".

"Выглядит неплохо", — устало подумал Ингельс, почти отбросив газету, чтобы просмотреть другие. Но на той же странице ниже он вдруг заметил другой заголовок и вернулся к чтению:

"ОБВИНЕНИЕ И ВСТРЕЧНОЕ ОБВИНЕНИЕ В СУДЕ. БОГОХУЛЬНЫЙ КУЛЬТ РАСКРЫТ"

И вот оно, в середине колонки:

"Допрошенный мистером Кирби для предъявления обвинения, Мистер Рэдклифф подтвердил, что был занят подготовкой своих счетов, когда услышал звуки, доносившиеся из его кабинета. Он собрал всё своё мужество и отважился войти. В кабинете он увидел нескольких мужчин".

"Продолжай", — настаивал Ингельс, видя, что и в суде царило нетерпение.

"Рассказ Мистера Рэдклиффа был грубо прерван Уорингом, который обвинил владельца в том, что тот сдавал в аренду четырём мужчинам одно из помещений в своём театре. По словам Уоринга, эта привилегия была в кратчайшие сроки отозвана, и четвёрка вошла в здание в попытке вернуть себе имущество, которое по праву принадлежало им. Он продолжал:

— Мистер Рэдклифф знает об этом. Он был одним из наших членов в течение многих лет, и всё ещё был бы им, если бы у него хватило смелости.

Мистер Рэдклифф ответил:

— Это ужасная неправда. Однако меня не удивляет глубина вашего беззакония. У меня есть здесь доказательства этого.

С этими словами он предъявил суду тетрадь, содержащую, по его словам, материалы богохульного и кощунственного характера. Он нашёл под скамьёй в своём театре ту самую вещь, что искали неудачливые грабители. Тетрадь, которую Мистер Рэдклифф описал как "журнал культа, посвященного подготовке к богохульной пародии на Второе пришествие", была вручена мистеру Пулу, судье, и тот быстро объявил, что тетрадь соответствует данному описанию.

Мистер Кирби привёл в качестве доказательства морального разложения, вызванного этим культом, тот факт, что четыре уважаемых торговца превратились в обычных грабителей. Если бы они не чувствовали стыда за свои убеждения, продолжал он, им пришлось бы обратиться к мистеру Рэдклиффу с просьбой вернуть утраченное имущество".

"Но какие убеждения?" — задался вопросом Ингельс. Он вновь зашуршал газетой, клочки пожелтевшей бумаги сыпались на пол. Лампа под потолком жужжала, как пойманное разноцветное насекомое. Ингельс чуть не пропустил страницу.

"ЗАДЕРЖАНЫ ГРАБИТЕЛИ В "ВАРЬЕТЕ". ПЯТЫЙ ЧЕЛОВЕК ОТДАЁТ СЕБЯ ПРАВОСУДИЮ"

"Что за пятый?" — Ингельс всмотрелся в статью:

"Мистер Пул осудил культ, приверженцами которого являлись обвиняемые, как неопровержимое доказательство беззакония тех религий, которые претендуют соперничать с Христианством. Он описал культ как "недостойный даже низшей породы мулатов".

В этот момент поднялась суматоха: в зал поспешно вошёл человек и попросил разрешения обратиться к судьям. Через несколько минут явился и Мистер Рэдклифф с решительным выражением лица. Однако, увидев опоздавшего, он, по-видимому, отказался от своего намерения и занял место в галерее. Человек тем временем пытался отдаться на милость суда, объявив себя пятым из грабителей. Он утверждал, что его побудило к признанию чувство несправедливости, когда он позволил своим друзьям взять всю вину на себя. Он сказал, что его зовут Джозеф Ингельс".

В ответ на его жест Ингельс увидел у подножия колонны расплывчатое пятно. Он едва его заметил. Он всё ещё смотрел на имя деда.

— Очень мило, что ты пришёл, — двусмысленно прокомментировал отец. Ингельс заметил, что его родители закончили отделку дома; цветы на обоях в холле выросли и стали ярко-оранжевыми. Но свет всё еще был тусклым, и стены окружали его глаза, как ночь вокруг слабой лампы. Рядом с вешалкой Ингельс увидел зеркало, в которое, будучи подростком, он смотрелся перед свиданиями; трещину в углу, появившуюся от удара его кулака, когда юного Ингельса охватила ярость от того, что его детские проблемы никто не понимает. Уродливая дыра штукатурки зияла сквозь обои рядом с менее предательской дыркой от гвоздя.

— Я мог бы повесить зеркало для тебя, — сказал Ингельс, не желая унизить отца, который нахмурился и проворчал: "Не нужно". Они вошли в столовую, где мать стелила лучшую скатерть и столовые приборы.

— Вымой руки, — сказала она. — Чай почти готов.

Они ели и разговаривали. Ингельс следил за беседой, словно за игрушечным лабиринтом, который нужно было наклонять в разные стороны, чтобы шарик не провалился в отверстия.

— Как поживает твоя подружка? — спросила его мать.

— Разве ты не знаешь, как её зовут?

На самом деле Ингельс не говорил матери её имя.

— Прекрасно, — ответил он, наконец. Они больше не упоминали Хилари. Мать достала его детские фотографии, которые они нашли в ящике буфета.

— Ты был чудесным мальчиком, — сказала она.

— Кстати, о воспоминаниях, — проговорил Ингельс, — помнишь старый театр Варьете?

Отец, стоя спиной к Ингельсу, размахивал рубахой возле камина, чтобы раздуть огонь.

— Старое Варьете, — сказала мать, — мы как-то хотели сводить тебя на пантомиму. Но, — она взглянула на спину мужа, — когда твой отец приехал, все билеты были распроданы. Потом было веселье. Я подготовила список театров и анекдотов.

Ингельс сидел напротив отца, из курительной трубки которого валил дым.

— Я просматривал наши старые газеты, — начал Ингельс, — и наткнулся на дело, в котором фигурирует Варьете.

— Ты что, на работу вообще не ходишь? — спросил его отец.

— Это было расследование. Кажется, в театре произошло ограбление. Это случилось до твоего рождения, но мне интересно, помнишь ли ты, что слышал об этом?

— Ну, не все мы такие умные, как ты, — сказала мать. — Мы не помним то, что слышали в колыбели.

Ингельс засмеялся, внутри у него всё сжалось; надежда на прояснение дела ускользала.

— Возможно, ты слышал об этом, когда был постарше, — объяснил он отцу. — В этом был замешан мой дед.

— Нет, — ответил отец. — Не был.

— Но так сказано в газете.

— Только его имя, — сказал отец, глядя на Ингельса пустыми глазами. — Это был другой человек. Твоему дедушке потребовались годы, чтобы пережить это. Газеты не стали бы публиковать извинения или говорить, что это не он. А ты удивляешься, почему мы не хотели, чтобы ты работал в газете. Ты не захотел стать приличным лавочником, ты позволил нашей семье потерять магазин, а теперь ты здесь, сгребаешь старую грязь и ложь. Вот, что ты выбрал для себя.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Ингельс, сдерживаясь от ответных обвинений. — Но это был интересный случай, вот и всё. Я собираюсь завтра сходить в этот театр.

— Если ты отправишься туда, то втопчешь нашу фамилию в грязь. Больше к нам не приходи.

— Подожди, — запротестовал Ингельс. — Если твой отец не был в этом замешан, ты не можешь так думать. Боже мой! — воскликнул он, охваченный воспоминаниями, — ты что-то знаешь! Ты рассказывал мне об этом, когда я был ребёнком! Я только начал видеть сны, и ты рассказал мне это, чтобы я не боялся, чтобы показать мне, что у тебя тоже случались такие сны. Ты был в комнате с телескопом, ожидая увидеть что-то. Ты рассказал мне об этом, потому что мне тоже это приснилось! Уже второй раз мне снится этот сон! Это комната в Варьете, это должна быть она!

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, — сказал отец, — мне никогда такого не снилось.

— Ты говорил мне, что снилось! — настаивал Ингельс.

— Должно быть, я сказал тебе это, чтобы успокоить. Давай, скажи, что мне не следовало тебе лгать. Должно быть, я сделал это для твоего же блага.

Взгляд отца стал немигающим и пустым. Ингельс посмотрел на него и сразу понял, что за этой пустотой скрывается нечто большее, чем ложь о его детстве.

— Тебе опять снился сон, — сказал Ингельс. — Тебе приснился тот же сон, что и мне прошлой ночью. И я думаю, ты знаешь, что это значит.

Взгляд отца почти незаметно сместился, а затем снова стал более пристальным.

— Что ты знаешь? — спросил он.

— Ты живешь в том же городе, что и мы, и навещаешь нас раз в неделю. Но ты знаешь, что я вижу сны? Иногда мы задаемся вопросом, знаешь ли ты, что мы здесь!

— Я знаю, — отрезал отец.

— Извини, — сказал Ингельс. — Но эти сны… они были у тебя. Те, которыми мы делились, помнишь?

— Мы делились всем, когда ты был маленьким мальчиком. Но всё кончено, — заявил отец. — Сны и всё такое.

— Это не имеет никакого отношения к делу! — закричал Ингельс. — У тебя всё ещё есть способности! Я знаю, тебе, должно быть, снились эти сны! Они отражались в твоих глазах в течение нескольких месяцев!

Ингельс замолчал, пытаясь вспомнить, правда ли это. Он умоляюще повернулся к матери.

— Разве ему не снился сон?

— Что я могу об этом знать? — развела она руками. — Меня это не касается.

Она убирала посуду со стола при тусклом свете камина, не глядя ни на мужа, ни на сына. Внезапно Ингельс увидел её такой, какой никогда не видел прежде: сбитой с толку сновидениями и интуицией мужа, ставшей ещё более отчуждённой из-за тревожной и непостижимой связи между ним и её сыном. Ингельс вдруг понял, почему он всегда чувствовал, что она была счастлива, когда тот уезжал из родительского дома: только так она могла вернуть себе мужа. Ингельс взял пальто из прихожей и заглянул в столовую. Они не двигались: отец смотрел на огонь, мать — на стол.

— Увидимся, — сказал Ингельс, но единственным звуком в ответ ему было потрескивание горящего полена, рассыпающегося на угольки.

Он смотрел телевизор. Движение цветных точек складывалось в формы. За окном небо притягивало его взгляд, напряжённое, тяжёлое, неминуемое, как гром. Ингельс записывал слова.

Позже он плыл сквозь чудовищную тьму; мерцающие сферы медленно вращались вокруг него, на одной из них сияла полоса из света; впереди в пустоте Ингельс видел пыль и камни. Кусок металла кружил вокруг Ингельса, как робкая игла, пытаясь уколоть, но вот она извергла пламя и удалилась. Он почувствовал такое глубокое пренебрежение, что оно выглядело как простое безразличие. Ингельс закрыл глаза, словно сморгнул пылинку.

Утром он написал газетный обзор, находясь в своей квартире. Он знал, что не сможет долго выносить переполненные коридоры в редакции. Слепо пробираясь по этажу, он нашёл Берта. Ингельс смотрел на него с минуту или около того; ибо не мог сразу вспомнить, как тот должен выглядеть.

— То, что ты переписал в телевизионном обзоре, было не лучшим твоим решением, — заявил Берт.

— Да и ладно, — махнул рукой Ингельс. Машинально схватив со стола вчерашний номер "Вестника", он поспешил к двери.

Он почти дошел до неё, когда услышал, как редактор кричит в трубку:

— Но это не может повлиять на Сатурн и Юпитер! Я имею в виду, он не может изменить свою массу, не так ли?.. Прошу прощения, сэр. Я, конечно, не имел в виду, что разбираюсь в астрономии лучше вас. Но возможно ли изменение его массы?.. Что, и траектории тоже?

Ингельс усмехнулся, глядя на толпу журналистов, собравшихся вокруг стола редактора, на их восхищённые лица. Они будут в восторге, когда он вернётся. Ингельс вышел из редакции.

Сквозь извивающиеся толпы, вверх по ступенькам, в пространство кроватей и туалетных столиков, похожих на улицу из тесных спален, стены которых были удалены волшебным образом.

— Могу я поговорить с управляющим? — обратился он к человеку, вышедшему ему навстречу. — "Вестник Брайчестера".

Управляющий был молодым человеком в бледном изящном костюме, с длинными нестриженными волосами и улыбкой, которую он вытянул вперёд, словно для осмотра.

— Я слежу за сюжетом, — объяснил Ингельс, показывая своё корреспондентское удостоверение. — Похоже, когда ваш мебельный склад был театром, одно помещение сдавалось в аренду астрономической группе. Мы думаем, что их записи всё ещё здесь, и если их можно найти, они представляют огромный исторический интерес.

— Звучит любопытно, — сказал управляющий. — Где они предположительно находились?

— В комнате где-то на самом верху здания.

— Конечно, я готов помочь.

Мимо прошли четверо мужчин, неся в фургон обломки расчленённой кровати.

— По-моему, когда-то на самом верху здания было несколько офисов. Но сейчас мы ими не пользуемся, они заколочены. Будет очень трудно открыть их сейчас. Если бы вы позвонили, я мог бы привлечь несколько человек.

— Меня не было в городе, — сказал Ингельс, поспешно импровизируя теперь, когда его планы пошли наперекосяк. — Когда я вернулся, то нашел эту историю у себя на столе. Я пытался дозвониться раньше, но не смог. Должно быть, это дань вашему бизнесу.

Старик, один из грузчиков, сидел на стуле рядом и слушал; Ингельсу не хотелось лишних свидетелей и он желал, чтобы грузчик поскорее ушёл.

— Эти записи действительно важны, — выговорил Ингельс. — Большая историческая ценность.

— В любом случае я не думаю, что они всё ещё здесь, — сказал управляющий. — Если бы они находились в одной из верхних комнат, их давно бы выбросили.

— По-моему, вы немного ошибаетесь, — заявил старик со стула.

— Вам нечем заняться? — спросил его управляющий.

— Мы закончили погрузку, — ответил старик, — водитель ещё не приходил. Его мать заболела. Не мне говорить, что вы ошибаетесь, но я помню, как они чинили крышу после войны. Люди, которые это делали, говорили, что видели комнату, полную книг, они выглядели так, будто были спрятаны. Но мы не могли войти в комнату отсюда, и никто не хотел ломать себе шею, пытаясь проникнуть в неё с крыши. Думаю, что комната всё ещё там.

— Должно быть, это она, — сказал Ингельс. — Где она находится?

— Вон там, — ответил старик, указывая на скандинавскую кровать с балдахином. — За одним из офисов, так мы предполагали.

— Не могли бы вы помочь мне её найти? — спросил Ингельс. — Может быть, ваши напарники помогут вам, пока ждут. Конечно, если этот джентльмен не возражает. Мы сделаем ставку на ваше сотрудничество, — обратился Ингельс к управляющему. — Может быть, я даже смогу оформить для вас специальный тариф на рекламу, если вы захотите когда-нибудь подать объявление.

Пятеро человек поднялись по ржавой винтовой лестнице, отгороженной стильной перегородкой, на второй этаж. Управляющий, всё еще хмурясь, оставил одного грузчика ждать водителя.

— Позови нас, как только он придёт, — сказал он. — Какова бы ни была причина, потеря времени означает потерю денег.

На втором этаже, который представлял собой лабиринт из ящиков и картонной мебели, у Ингельса возникли кратковременные воспоминания о своём сне: очертания театральных лож в стенах, ныне почти скрытые кирпичами; крюк, на котором висела люстра. Вещи из сна, казалось, проявлялись в мирской жизни, манили его.

Лестница продолжалась вверх, но уже более ржавая.

— Я пойду первым, — сказал управляющий и взял фонарик, что принёс один из грузчиков. — Нам не нужны несчастные случаи.

Его ноги вытянулись, как хвост, через люк. Они слышали, как он топает, бросая вызов полу.

— Всё в порядке, — крикнул управляющий, и Ингельс просунул свою голову сквозь пыль в голый дощатый коридор.

— Здесь, говорите? — спросил управляющий старика, указывая на доски, образующие стену.

— Именно, — ответил старик, уже вместе со своими товарищами выковыривая молотком гвозди. Сквозь открывшиеся дырки тускло проглядывала дверь. Ингельс почувствовал, как улыбка исказила его лицо. Он взял себя в руки. "Подожди, пока они не уйдут".

Как только рабочие открыли дверь кабинета, Ингельс бросился вперёд. Мрачная зеленая комната, поломанный стол, в раздробленных внутренностях которого сидела покрытая пылью пишущая машинка.

— Боюсь, всё так, как я и думал, — сказал управляющий. — Здесь нет прохода. Вы же не ждёте, что мы разрушим стену. Особенно без консультаций с владельцем здания.

— Но должен же быть вход, — заявил Ингельс. — За этой стеной. Наверное, комната, была опечатана до того, как вы заняли это здание. Конечно, мы можем поискать её.

— Вам и не придётся, — сказал старик. Он пнул ногой стену, ближайшую к предполагаемому месту расположения комнаты. Штукатурка осыпалась вдоль трещины, затем они услышали смещение кирпичей.

— Я так и думал, — прокомментировал старик. — Это сделала война, сотрясла здание. Доски в порядке, но с раствором покончено.

Он ударил по стене ещё раз и отдёрнул ногу, затем руками вытащил два кирпича, и часть стены рухнула, оставив отверстие больше метра высотой.

— Этого достаточно! — сказал управляющий. Ингельс наклонился, всматриваясь в заваленную пылью щель. Голые доски, стропила и шифер наверху, должно быть, книжные шкафы, задрапированные тканью вдоль стен, что-то в центре комнаты, полностью закрытое рамой, увешанной тяжёлым материалом, возможно бархатом. Пыль ползла по разгоряченному лицу Ингельса, покалывая его, как в лихорадке.

— Эта стена всё равно бы рухнула, хорошо, что вы были здесь, — сказал он управляющему. — Теперь, когда всё сделано, я уверен, вы не будете возражать, если я осмотрюсь. Если я буду ранен, обещаю не предъявлять претензий. Я подпишу отказ, если хотите.

— Думаю, так будет лучше, — сказал управляющий и подождал, пока Ингельс возился со своим портфелем, вчерашним "Вестником", ручкой и листком из блокнота, вытирая брови, на которых пыль и пот превратились в струйки грязи, потирая дрожащие пальцы. Мужчины перелезли через груду кирпичей и подняли бархатную раму. Под ним на высокой прочной подставке стоял зеркальный телескоп почти в тридцать сантиметров длиной. Один из грузчиков наклонился к окуляру, коснулся фокуса.

— Не надо! — закричал Ингельс. — Обстановка может оказаться чрезвычайно важной, — объяснил он, пытаясь рассмеяться.

Управляющий уставился на него.

— Так чем, говорите, вы занимаетесь в "Вестнике"? — спросил он.

— Корреспондент по астрономии, — ответил Ингельс, опасаясь, что этот человек может регулярно читать их газету. — У меня не так много работы, — пробормотал он. — Это сенсационная новость. Если можно, я хотел бы провести несколько часов, осматривая эти книги.

Ингельс услышал, как грузчики и их начальник спускаются по винтовой лестнице. "Извивайтесь", — подумал он и осторожно снял покрывала с книжных шкафов, стараясь уберечь телескоп от пыли, чему на протяжении десятилетий служило бархатное покрытие. Внезапно Ингельс поспешил обратно в коридор. В такт качанию его фонарика качались и стены. Он выбрал одну доску, перекинул её через кирпичи и ткнул в стропила над телескопом, прикрывая его рукой. Через минуту шифер скользнул в сторону, и мгновение спустя Ингельс услышал отдалённый грохот.

Он присел на корточки и посмотрел в окуляр. Без сомнения, когда-то здесь имелся стул. Всё, что Ингельс мог видеть — размытое сумеречное небо. "Скоро ночь", подумал он и положил включенный фонарик на книги. Он вспомнил свет масляной лампы, плескавшийся у его ног во сне.

Большая часть библиотеки была посвящена астрономии. Поскольку многие книги и карты являлись астрологическими, Ингельс обнаружил, что некоторые из них написаны восточным шрифтом. Но были и другие, на полках в самом дальнем от запертой двери углу: "История Атлантиды и потерянной Лемурии", "Образ Мира", "Книга Исследований", "Откровения Глааки". Последние составляли девять томов. Ингельс, испытывая любопытство, вытащил их из шкафа, и пыль поднялась перед его лицом, как облака из сна.

Голоса медленно текли по лестнице, далеко внизу продавали кровати. В тесной комнате, затуманенной пылью, скопившейся у дыры в крыше, на которую терпеливо смотрел телескоп, Ингельсу казалось, что он снова погружается в сон. Потрескавшиеся обрывки страниц прилипли к ногтям. Он читал в книгах заклинания, звучащие как голоса, бормочущие во сне, они постоянно переходили в другой неуклюжий стиль. В книги были вложены эскизы и картинки, некоторые по-детски грубые, некоторые поразительно подробные: М'нагала, щупальца чего-то похожего на раздутые сырые внутренности и глаза; Глааки, наполовину погруженное в воду губчатое лицо, выглядывающее из озера; Р'льех, город на острове, торжествующе возвышающийся над морем, огромная приоткрытая дверь. Ингельсу это было знакомо, он спокойно воспринимал информацию. Теперь он чувствовал, что у него никогда не было причин сомневаться в своем сне.

Ранняя зимняя ночь перекрыла дыру в крыше. Ингельс снова наклонился к окуляру. Теперь в телескопе он видел только темноту. Её словно размывало расстоянием; Ингельс чувствовал, как его головокружительно тянет вниз по трубе из тьмы, в безграничную пустоту, которую не может заполнить никакое количество материи. "Ещё нет, — подумал он, быстро отступая от телескопа, — скоро".

Кто-то уставился на него. Девушка. Она хмуро смотрела на дыру в крыше. Продавщица.

— Мы скоро закрываемся, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Ингельс, возвращаясь к книге, лежащей текстом вверх в рассеянном свете. Она устроилась поудобнее, открывая ему новую страницу и подчёркнутую фразу: "когда звёзды примут правильное положение". Ингельс уставился на книгу, пытаясь понять. Это должно что-то значить. Туманные книги окружили его. Он покачал головой и быстро перелистал страницы в поисках подчёркнутых мест. Эта фраза повторялась в следующем томе, нет, она была дополнена: "когда звёзды примут правильное положение вновь". Он резко взглянул вверх, в настойчивую ночь над головой. Через минуту он зарычал. Здесь был подчёркнут целый отрывок:

"Хотя вселенная может притворяться непостоянной, её душа всегда знала своих хозяев. Сон её хозяев есть лишь величайший цикл всей жизни, ибо как вызов и забвение зимы оказываются тщетными летом, так вызов и забвение человека и тех, кто принял на себя управление, будут отброшены пробуждёнными хозяевами. Когда эти времена зимней спячки закончатся, и время пробуждения приблизится, сама вселенная пошлёт Предвестника и Создателя, Гхрота. Он тот, кто призовёт звёзды и миры к праведности. Он тот, кто поднимет спящих хозяев из их нор и утонувших могил; кто поднимет сами могилы. Он тот, кто будет внимателен к тем мирам, где идолопоклонники считают себя управителями. Он тот, кто подчинит себе миры, пока все не признают свою самонадеянность и не преклонятся".

"Гхрот, — подумал Ингельс, глядя на дыру в крыше. — Тогда у них даже было имя для него, несмотря на суеверный язык. Не то чтобы это было так уж удивительно. Человек смотрел на кометы таким же образом, это тоже самое. Предзнаменование, которое становится почти богом. Но предзнаменование чего?"

Ингельс внезапно задумался. "Что именно должно произойти, когда звезды снова примут правильное положение?" Он опустился на колени в пыль и принялся рыться в книгах. Больше никаких подчёркиваний. Он бросился обратно к телескопу. Его бёдра болели, когда он присел на корточки. Что-то появилось в окуляре.

Это был внешний край блуждающей планеты, вползающий в поле зрения телескопа. По мере приближения она расплывалась, иногда становясь почти чёткой. Ингельс почувствовал, как пустота внезапно обрушилась на него. Теперь планета превратилась в расплывчатое красноватое пятно. Он потянулся к фокусу, настраивая его.

— Мы закрываемся, — сказал управляющий у него за спиной.

— Я недолго, — воскликнул Ингельс, чувствуя, как фокус становится всё четчё и чётче…

— Мы ждём вас, чтобы закрыть двери, — настаивал управляющий. — Боюсь, я очень спешу.

— Ещё немного! — закричал Ингельс, переводя взгляд с окуляра на яркий свет.

Когда мужчина ушёл, Ингельс выключил фонарик. Теперь он не видел ничего, кроме крошечной щели в крыше. Он позволил глазам привыкнуть к темноте комнаты. Наконец, он разглядел неподвижный телескоп. Он нащупал его и присел на корточки.

Как только он дотронулся до окуляра, ночь ворвалась в телескоп и схватила его. Он плыл сквозь пустоту, но был неподвижен; всё двигалось вместе с ним. В наступившей тишине он услышал телефонный звонок и голос, сказавший: "Дайте мне главного редактора "Вестника", пожалуйста". Он слышал, как бледные личинки мрачно скрипят по полу, всё время возвращаясь назад. Он вспомнил, как они двигались, мягкие, безразмерные. Перед ним, подвешенный в темноте, лицом к Ингельсу, находился Гхрот.

Он был красным, как ржавчина, безликим, за исключением выпуклых выступов, похожих на холмы. За исключением того, что, конечно, это не были холмы; если Ингельс мог видеть их на таком расстоянии; они должны были быть огромными. Ржавый шар, покрытый комками. Это было всё, но это не могло объяснить, почему Ингельс чувствовал, будто магнетическая сила наполняет его через глаза. Гхрот, казалось, висел тяжело, передавая громоподобное чувство неизбежности, силы. "Но это всего лишь его необычность, — подумал Ингельс, борясь против засасывания себя в безграничное пространство, — просто ощущение его вторжения. В конце концов, это всего лишь планета". Боль полыхала вдоль его бёдер. Просто красный бородавчатый шар.

Затем шар начал движение.

Ингельс пытался вспомнить, как управлять своим телом, чтобы оторвать лицо от окуляра; он навалился всем телом на телескоп, чтобы смести то, что мог видеть. Это было размытие, вот и всё, хотя стоял холодный безветренный день, движения воздуха должны вызывать размытие изображения; поверхность планеты не может двигаться, это всего лишь планета; поверхность планеты не трескается, она не откатывается назад, она не откатывается назад на тысячи миль, чтобы вы могли увидеть то, что внизу, бледное и блестящее. Когда Ингельс попытался закричать, воздух ворвался в его лёгкие, как будто пространство взорвало вакуум внутри него.

Он споткнулся о кирпичи, мучительно упал с лестницы, плечом отшвырнул управляющего в сторону и оказался у здания "Вестника" раньше, чем понял, что собирается туда идти. Он не мог вымолвить ни слова, только издавал гиканье, втягивая в себя воздух; он бросил портфель и вчерашнюю газету на стол и сидел, обхватив себя руками и дрожа. Весь этаж, казалось, был в смятении ещё до его прихода, но они толпились вокруг Ингельса, нетерпеливо спрашивая, что случилось.

А он смотрел на заголовок в своей вчерашней газете: ПОВЕРХНОСТНАЯ АКТИВНОСТЬ НА СТРАННИКЕ "БОЛЕЕ ОЧЕВИДНА, ЧЕМ РЕАЛЬНА", ГОВОРЯТ УЧЁНЫЕ. Фотографии планеты с космического зонда: на одной изображена область, похожая на большое, круглое, бледное, сверкающее море, на другой — только горы и скалистые равнины.

— Неужели ты не понимаешь? — крикнул Ингельс Берту среди толпы. — Он закрыл свой глаз, когда увидел, что мы приближаемся!

Хилари сразу же приехала, когда ей позвонили, и отвела Ингельса домой. Но он не спал, смеялся над доктором и транквилизаторами, хотя таблетки проглатывал довольно равнодушно.

Хилари выключила телевизор, старалась как можно реже выходить на улицу, не покупала газет, выбрасывала нераспечатанные экземпляры своих статей, разговаривала с Ингельсом, пока работала, ласково гладила его, спала с ним. Ни один из них не почувствовал, как Земля начала смещаться.

Над городом солнце напряглось в серой пустоте; из-за горизонта с грохотом приближалась гроза. По всей Уолтон-Стрит люди вырывались на открытое пространство, чтобы отдышаться, тщетно пытаясь избежать жары в своих офисах. Ослепляющее солнце словно застыло над зданиями.

Вырвавшись из Мюнхенского потока машин, Лэмб неторопливо поехал вперёд. Раскрашенные гиганты, искусно выполненные и светящиеся, как фрески, украшали стены домов, которые выглядели так, словно достаточно было поднять их крыши, чтобы они зазвенели. На многочисленных балконах пылали цветы. Деревенские коровы, мягко позвякивая колокольчиками, бродили по полю около амбаров. Августовский солнечный свет скользил по меловым озёрам. То тут, то там мелькали распятия в придорожных святилищах, похожих на деревянные ниши на стеблях.

Лэмб забыл купить дорожную карту. На худой конец, ему следовало найти её до наступления темноты. Но он был очарован Баварией. Иногда снаружи домов он видел пни и даже целые стволы с вырезанными на них гротескными лицами. Часто такие идолы сбивались в группу скрюченных и неполноценных стариков, и гримасничали, глядя на Лэмба. Он проезжал мимо них, улыбаясь.

В то время как ландшафт вокруг Мюнхена был абсолютно плоским, теперь перед Лэмбом выросли горы. Они ощетинились соснами. Глядя вдаль, Лэмб различал слой за слоем вершины, которые становились всё бледнее из-за тумана и большого расстояния. Являлись ли самые дальние формы горами или облаками? Лэмб миновал дорожный указатель. Он не смог разглядеть его, вытягивая шею. Злясь на себя, он дал задний ход.

Да, что-то было не так с указателем. Направление, в котором ехал Лэмб, было замазано чёрной краской. Предупреждение или вандализм? Боковая стрелка указывала на Мюнхен. Лэмб не хотел возвращаться назад, если этого можно было избежать. Кроме того, впереди за холмом виднелся кончик шпиля церкви — заострённая луковица, сверкавшая зелёным светом. Конечно, дорога была безопасной.

Когда Лэмб приблизился к церкви, навстречу ему вышел священник. По крайней мере, так это выглядело; человек, казалось, жестикулировал ему — хотя Лэмб не был уверен, потому что тень шпиля на закате погрузила крыльцо в полумрак. Наступление сумерек застало Лэмба врасплох; словно это произошло как минимум на час раньше, чем в Англии. Должно быть, это объяснялось британским летним временем и, конечно, дни шли на убыль. Поманил ли его священник или жестом отослал прочь?

Прежде чем Лэмб успел ответить, паства скрыла священника из виду. Наконец, он разглядел, что движение на затемнённом крыльце — это люди, которые вышли и встали перед церковью: человек, похожий на бочонок для пива, от питья которого у него покраснело лицо, сейчас обмякшее, как будто оно таяло в угрюмом зное; худой мужчина, руки которого беспрестанно карабкались друг на друга, словно лапы паука; молодая пышущая здоровьем блондинка. Из всех глаз, устремлённых на Лэмба и множившихся по мере того, как появлялось всё больше верующих, только её казались робкими. Лэмб чувствовал себя нелепо: его медлительная машина выдыхала дым на паству, а священник удалился в церковь. Лэмб поехал дальше.

Когда ему пришло в голову, что прихожане вероятно живут где-то поблизости, он мельком увидел деревню. Её огни, или, учитывая время суток, скорее отражения солнечного света на окнах, блестели сквозь деревья у подножия холма. Возможно, Лэмб мог бы остаться в деревне и научить местных жителей понимать его английский язык.

Из загонов на краю деревни на Лэмба смотрели рогатые головы. Их глаза были неподвижны, но челюсти двигались, что-то жуя. Почему глаза коров выглядели так, словно их обвели тушью? Лэмб опустил стекло, чтобы высунуться наружу, затем, слегка встревоженный, помчался в деревню. В глазницах коров кишели мухи.

Лэмб действительно видел огни. Вдоль всей узкой, чистой улицы стояли бледные светильники в форме шаров, они словно неподвижно висели в воздухе. Возможно, какая-то ошибка не позволила их погасить. Шары отражали не только солнечный свет, но и цветы, что толпились по краям лужаек и раскачивались на деревянных балконах. По улице разносились запахи.

Деревня казалась странно искусственной, похожей на сон или на павильон, построенный для туристов. Только когда Лэмб остановил машину и стал искать в разговорнике просьбу о помощи — "Helfen Sie mir, bitte", что в переводе с немецкого означало "Помогите мне, пожалуйста", и казалось чересчур мелодраматичным способом спрашивать дорогу, — он понял, что необычного в этом месте: улица выглядела пустынной. Все окна были ярко освещены, с балконов свисали только цветы. Ничто не двигалось, потому что даже лужайки были отягощены горячим неподвижным воздухом.

Внезапно наступившая тишина стала действовать Лэмбу на нервы. Свет цеплялся за деревню, словно его парализовала жара. Место казалось слишком идеальным, его чистота угнетала. Шуршание страниц разговорника было близким и нервирующим, к тому же бессмысленным: похоже, немецкие фразы Лэмбу не понадобятся. Он сунул книгу под приборную панель и поехал дальше.

Знак "Gasthaus" остановил его. Лэмб понял это слово, не обращаясь к книге. Он не мог позволить себе упустить возможность поесть и снять комнату. Впереди могли быть только горнолыжные курорты с заполненными отелями. Балконы делали гостиницу похожей на комод с приоткрытыми ящиками, здание казалось слишком привлекательным, чтобы проехать мимо.

Но внутри него никого не было. Жара создавала ощущение, что звон колокольчика на стойке поглощался туманом. Низкие потолочные балки не понравились Лэмбу; он чувствовал себя в клетке из тёмного дерева. Яркие огни делали их ещё более твёрдыми и тяжёлыми. Лэмб не мог заставить себя крикнуть: "Есть тут кто-нибудь?", даже если предположить, что здесь поймут его речь. Он поспешил обратно к машине.

Мимо проплывали дома. Ощущение нереальности усилилось; если бы Лэмб позволил себе расслабиться, то он мог бы вообразить, что плывёт по течению сквозь сон об образцовой деревне, выросшей до роста человека. И всё же он почти доехал до конца деревни. Дорога изогнулась, открывая взору дом, в окнах которого стояли большие, незажжённые свечи. По-видимому, это была свечная лавка, хотя никакой вывески не имелось. За этим домом на краю деревни располагалась маленькая церковь.

Что за церковь может принадлежать такой тихой деревне? Хотя любопытство Лэмба было не совсем приятным, он вышел из машины. На некоторых могилах, окружавших церковь, по Баварской традиции горели свечи в стеклянных сосудах. Лэмб поднялся по тропинке, неровной и изрытой, как плохая дорога, и толкнул дверь под остроконечной аркой. Там он остановился, застигнутый врасплох.

Когда-то, судя по луковичному шпилю, это была типичная Баварская церковь. То, что осталось от фресок, наводило на мысль, что здесь было чем любоваться — в одном месте безупречно чистое крыло с перьями, в другом — обрывки лица и нимб. Но на облупившихся стенах остались лишь фрагменты картин, а большая часть крыши отсутствовала. Скамьи опирались друг на друга; они казались слившимися из-за корки осыпавшейся штукатурки. Внутренняя дверь лежала на крыльце, расколотая на несколько частей.

Она выглядела более свежей, чем само здание. Что же выломало дверь наружу? Шальная, возможно, дремлющая бомба? На мгновение Лэмба охватил приступ смутной исторической вины. Систематическое осквернение не могло бы разрушить церковь более основательно и не сделало бы её менее похожей на церковь.

Послеполуденный свет просачивался сквозь закопчённые окна. Когда-то он, должно быть, освещал позолоченный алтарь. Теперь свет ощупывал чешуйки и раны отсыревшей штукатурки. Когда облака начали закрывать солнце, потрёпанный обесцвеченный участок стены, казалось, начал украдкой извиваться и ползти.

Там, где раньше стоял алтарь, теперь в каменном полу зияла неровная дыра. Если шуршание, доносившиеся до Лэмба, вызвали куски штукатурки, осыпавшейся в дыру от его шагов по полу, то по глубине звучания, дыра показалась ему довольно глубокой.

Лэмб не собирался это проверять. Пол вполне мог оказаться небезопасным, а в церкви царила сырость, потому что холод достиг Лэмба; он подавил дрожь в теле. Пахло плесенью — во всяком случае, чем-то растительным.

Лэмбу следовало бы двигаться дальше, чтобы до темноты успеть устроиться поудобнее. Или лучше вернуться на несколько миль назад, в отель с видом на озеро? Лэмб всё ещё нерешительно стоял на крыльце, когда услышал позади себя шаги.

На мгновение, когда он обернулся, сон наяву превратился в кошмар. Он узнал все лица, появившиеся на улице, но точно так же он понял, что не встречал ни одного из них. Затем все сошлись воедино. Лэмб видел, как эти люди выходили из предыдущей церкви. Вот почему деревня была пуста. Даже излишнее освещение улиц, казалось, получило объяснение: вы тоже могли бы оставить свет включённым, уходя из дома на несколько минут, чтобы показать, что скоро вернётесь. Конечно, это была чепуха, но абсурдность ситуации вызвала у Лэмба вздох облегчения. А может быть и в гостинице сейчас кто-нибудь появился? Торопясь мимо нервных огней к своей машине, Лэмб увидел худого человека с беспокойными руками, заходящего в свечную мастерскую. Возможно, изготовление свечей успокаивает эти руки.

Кем ещё мог быть тот бочкообразный мужчина, как не хозяином гостиницы? Да, он мог бы предоставить Лэмбу номер на ночь. Его спаниельские щёки поникли под светильниками; свет делал его лицо ярким, как искусно расплавленную свечу. Мужчина казался угрюмо озабоченным и почти не интересовался Лэмбом. Может быть, его отвлекла жара? Но когда Лэмб поднимал свой чемодан наверх, он поймал на себе косой взгляд хозяина. Возможно, он был слишком горд, чтобы открыто приветствовать Лэмба. Судя по тишине гостиницы, Лэмб мог быть единственным гостем.

В таком случае он должен отказаться от комнаты. Когда Лэмб, тяжело дыша, поднялся на три пролёта по крутой лестнице из тёмного дерева, то обнаружил, что ему тесно под таким низким потолком. По крайней мере, окно в наклонной стене располагалось на комфортном уровне, и Лэмб мог смотреть на улицу. Интересно, где сейчас та стройная блондинка?

В приступе негодования и разочарования Лэмб достал из чемодана журналы, которые купил в Мюнхене. Лучше почитать их, чем смотреть в окно. Но откровенные фотографии казались Лэмбу скорее извращёнными, чем эротическими. Им удалось лишь заставить его почувствовать себя одиноким под самой крышей гостиницы. Лэмб резко спустился вниз, чтобы потребовать другую комнату.

Он не мог объяснить свои чувства. Разговорник позволял ему сказать: "Нет, мне не нравится", — но не выразить словами, что именно неправильно с комнатой. "Es ist zu… холодная/горячая/тёмная/шумная?". Он не мог найти перевода для слов "одинокая", "уродливая" или "угнетающая", даже предполагая, что он мог бы заставить себя заговорить о таких вещах. Маленькие тусклые, озабоченные глазки хозяина гостиницы наблюдали за Лэмбом из-под тёмных балок с мрачным терпением спаниеля. Наконец Лэмб остановился, чувствуя себя глупо и неумело, и направился в ресторан.

Официантка держалась отчуждённо, почти не желая прислуживать ему. Если бы она была той блондинкой! Неужели Лэмб должен был купить еду, чтобы оправдать заказ пива? Очень жаль; он не собирался ужинать слишком рано — у него имелось много других планов на вечер, кроме прогулки. Он быстро опустошил свою кружку, потому что ресторан был слишком ярким, враждебным к мрачному, тёмному пиву, которого он жаждал. Едва ли хоть один уголок ресторана мог избежать освещения.

Возможно, комната Лэмба была предпочтительнее, по крайней мере на какое-то время. Он мог бы запереться в ней с журналами — хотя, как бы он себя ни сдерживал, чтение заняло бы слишком мало времени. Тень Лэмба горбилась, как гусеница, над лестницей перед ним; она выглядела одинокой среди яркого света. Верхние этажи здания казались пустыми. Но когда Лэмб добрался до лестничной площадки, дверь его комнаты распахнулась. Лэмб чуть не оступился, когда перед ним появилась та самая блондинка.

Его эмоции перемешались и почти вывели его из равновесия: восторг, смущение, недоверие, подозрение. Он притворился, что его вздох был прелюдией к кашлю. Что блондинка делала в его комнате? Её косой взгляд казался не столько робким, сколько лукаво-соблазнительным, потому что она улыбнулась.

Было ли это сделано для привлечения внимания Лэмба или нет, но он смог шагнуть вперёд. Когда девушка отошла в сторону в узком проходе, яркий свет сделал всё её тело очень живым: её большие твёрдые груди, голубые глаза, её кожу, которая выглядела одновременно скульптурной и загорелой, её застенчивую улыбку. Что говорили Лэмбу её глаза? Прежде чем он успел подумать, девушка уже направилась к лестнице. Неужели она покачивает своей круглой попкой под облегающей чёрной униформой специально для него?

Конечно, она работала горничной. Всё остальное было фантазией. Лэмб понял это, как только увидел полотенце, висевшее на спинке кровати. Но едва он вошёл в комнату, как его мысли остановились. Журналы, которые он оставил на полу, были разложены на кровати и открыты.

Как она смеет совать нос в чужие дела! То, что он читал, никого не касалось! Ей-богу, если он поймает её, то… Внезапно Лэмб понял, как аккуратно журналы разложены на кровати, открытые на самых откровенных страницах. Он сразу понял, что означали её улыбка и взгляд.

К тому времени, как Лэмб поспешил выглянуть из комнаты, лестница была пуста, отсутствовала даже тень горничной. Да он и не слышал её шагов. Должно быть, ему суждено ждать. Лэмб лежал на кровати и видел её во сне — или пытался увидеть, но резкий свет мешал ему. Где же, чёрт возьми, выключатель? Очевидно, не в комнате. Он мог бы отвинтить лампу, но соединение лампы и розетки было забинтовано изолентой. Возможно, выкручивать лампу опасно. Без сомнения блондинка знает, как выключить свет, — если, конечно, ему дадут поспать.

Лэмб лежал на кровати, воображая, что блондинка расположилась рядом. Темнота и тепло окутали их. Её шаги на улице заставили Лэмба очнуться от своих фантазий. Спотыкаясь, он подошёл к окну. Небо было затянуто тучами, а улица, наоборот, казалась ещё светлее. Да, это была та самая блондинка, шаги которой он услышал. Она разговаривала с тощим мужчиной, у которого дёргались руки.

Лэмб попытался украдкой открыть окно, надеясь услышать слова, которые он мог бы понять. Но стекло задребезжало в раме, и мужчина поднял голову. Его лицо, казалось, исказилось выражением пуританского презрения, хотя на таком расстоянии Лэмб вполне мог ошибиться. Мужчина резко повернулся к блондинке, и Лэмб услышал их разговор, непонятный, если не считать одного ободряющего слова: она называла собеседника "отец". Всё шло хорошо, и вряд ли могло быть лучше, потому что, уходя вслед за отцом, она взглянула на Лэмба и, без сомнения, улыбнулась.

Значит, у неё и Лэмба есть общий тайный план. Если она собирается домой, чтобы приготовить отцу ужин, то Лэмбу лучше поесть прямо сейчас. Однако эта стратегия была настолько банальна, что заставляла его колебаться. Неужели всё это происходит на самом деле? Выставляет ли он себя дураком? В то же время дневные приключения обещали новые сюрпризы. Лэмб чувствовал себя так, словно незнание, где он находится, даже незнание того, как называется эта деревня, давало ему свободу исследовать новые возможности.

И всё же в ресторане нереальность происходящего становилась всё более угрожающей. Под множеством огней его окружали клинически детальные лица. Лэмб узнавал каждого человека, но не понимал ни слова из их болтовни. В данных обстоятельствах казалось, было даже хорошо, что никто не сидел за его столом и не разговаривал с ним. Но это оставило его наедине с растущей паранойей: сколько из них знали о нём и девушке? Некоторые люди поглядывали на Лэмба во время разговора; большинство из них казались странно обеспокоенными, без сомнения из-за жары.

Конечно, Лэмб просто приписывает им свои собственные сомнения. Он плотно поужинал пряным мясом неизвестного животного. Конечно, это было не то, что он заказывал, но другого повода жаловаться у него не имелось. Лэмбу хотелось бы и дальше смотреть на жителей деревни, но он чувствовал, что не должен здесь задерживаться: девушка вряд ли придёт к нему иначе, как в его комнату.

Он был рад вернуться наверх, даже в комнату для гномов. Над голой лампочкой на наклонном потолке парило пылающее пятно, которое, казалось, вот-вот обрушится на Лэмба. Он пожалел, что не попросил дать ему другую комнату, эта была слишком мала, но сейчас он не должен ничего менять.

Он лежал и ждал. За окном сгущалась ночь; яркое сияние деревни делало её больше похожей на туман. Сколько времени уже прошло? Сказать наверняка было невозможно: его часы остановились — должно быть, ещё в ресторане. Неужели отец девушки запретил ей встречаться с Лэмбом? Конечно, она не могла обсуждать этот план, и не это являлось причиной враждебного взгляда мужчины и других людей во время ужина. Из-за одиночества Лэмбу приходили в голову разные бредовые мысли. Нужно просто расслабиться, не ворчать, а просто позволить вещам происходить. Лэмб скользил мимо кучки морщинистых лиц; их глаза выглядели неровными дырами. Прежде чем он смог добраться до церкви, темнота поглотила его. Лэмб проснулся и увидел, что дверь его комнаты открыта.

Неужели блондинка приходила к нему и боялась разбудить? Спотыкаясь, он подошёл к окну. Улица была театрально яркой и совершенно пустой. Во рту у Лэмба появился кислый привкус пробуждения и разочарования. Его обманули или он сам себя обманул? Чтобы окончательно проснуться и вернуть себе надежду, он поплёлся на лестничную площадку. Какое-то движение заставило Лэмба посмотреть вниз, и девушка у подножия лестницы робко улыбнулась ему, после чего сразу выскользнула из виду. Должно быть, она покидает гостиницу. Порывшись в кармане, чтобы убедиться, что ключ у него, Лэмб захлопнул дверь и поспешил вниз. Тёмное дерево загремело под его ногами. Боже милостивый, он топал так, словно совершал паническое бегство. Вряд ли девушке хотелось привлекать к себе внимание.

Неужели Лэмб шумел так, что спугнул её? Улица выглядела чистой, как обглоданная кость, не было даже теней. Все это выглядело как мечта о совершенстве, в которой автомобиль Лэмба возле гостиницы представлял собой несообразность. Являлось ли её лицо внизу лестницы остатком сна? Нет, потому что Лэмб мельком увидел её черное платье, исчезающее за поворотом улицы.

Он бросился вдогонку, ещё не понимая, куда она собирается его вести. Жара и затянувшееся оцепенение притупили мысли; Лэмба лихорадило. Похоже, блондинка удачно выбрала время, потому что улица оставалась безлюдной, хотя кое-где в окнах горел свет. Конечно, она знает, когда жители будут заняты в своих домах или в гостинице.

Улица была слишком коротка, чтобы дать Лэмбу время для сомнений. Но тишина, изолированность их шагов, казались пугающе нереальными, как будто Лэмба вовлекли в имитацию сексуальной погони. Запахи доносились до него, манили его бежать вперёд. Он ускорил шаг, раздосадованный тем, что из-за поворота улицы он потерял девушку из виду. Он услышал, как она тоже ускорила шаг. Она почти добралась до дома своего отца.

Её отца нет дома или он ждёт их обоих? Лэмб не собирался выступать перед публикой. Приключение — это одно, извращение, которым он не наслаждался, — совсем другое. Но когда он добежал до поворота, то ясно увидел блондинку. Не оглядываясь, она прошла мимо дома и чопорно направилась к церкви.

Очевидно, она собиралась повести его в поле. Это было довольно примитивно, но вряд ли привлекательно. Лэмб не успел это обдумать, ибо церковь захватила всё его внимание. Была ли она охвачена огнём?

Рискнув шагнуть вперёд, Лэмб увидел огни. У него сложилось впечатление, что их тысячи; стеклянные сосуды стояли не только на могилах, но и на дорожках между ними. В церковном дворе горело множество свечей.

Неугомонный свет заставил церковь зашевелиться на своём фундаменте. Может, кто-то прислонил к крыльцу ствол дерева? Должно быть, это была игра света, потому что на мгновение Лэмбу показалось, что на стволе дерева вырезано извивающееся лицо, такое же длинное и узкое, как дверной проём. Когда Лэмб прищурился, его глаза ещё больше ослепли, не в силах разглядеть внутреннюю часть крыльца.

Поначалу он не мог понять, куда делась блондинка. Пока он всматривался в темноту за деревней, откуда-то донеслось зловоние. Удобрение или перезрелый урожай? Господи, как долго они оставляли вещи гнить? Если девушка ушла в эту темноту, Лэмб больше не горел желанием следовать за ней.

И тут он увидел её. Она кралась вдоль внешней границы церковного кладбища. Только трепещущий овал её лица был виден над пляшущей оградой; её одежда сливалась с темнотой. И все же на её пути было достаточно света, чтобы Лэмб чувствовал себя в безопасности.

Когда он ступил на тропинку, она медленно зашевелилась под своей травяной шкурой. Лэмб потратил некоторое время на то, чтобы убедиться, что под ним твёрдая земля. За оградой послышался лязг металлических ворот и быстрый скрежет. Девушка теперь оказалась вне поля зрения Лэмба. Боже милостивый, зачем он медлит? Он пробежал мимо ослепительно сияющего кладбища к краю ограды. Там имелась калитка, а за ней узкая тропинка между живыми изгородями — но калитка была заперта на цепочку и висячий замок.

Значит, блондинка дразнила Лэмба, не так ли? Прежде чем его гнев успел набрать оборотов, он притих. Здесь было нечто большее, чем сексуальные игры, хотя Лэмб ещё не мог сказать, откуда он это узнал. Что же его беспокоит? Острые пики на ограде и воротах, которые заключили его в темницу? Яркая улица замкнулась в себе? Блондинка сбежала? Возле церкви что-то шевельнулось.

Руки Лэмба судорожно сжали прутья ограды. Затем он немного расслабился. Движение оказалось всего лишь скачком темноты: несколько свечей, ближайших к крыльцу, погасли. Но прежде, чем Лэмб успел отвести взгляд, тьма приблизилась к нему ещё на шаг.

Словно тень упала на свечи, тень, состоящая из грязи: Лэмб видел, как огни вспыхнули, сжались и погасли. Он с трудом разглядел, что фигура высотой с дверной проём, казалось, высунулась из церкви. Зловоние растений или разложения захлестнуло Лэмба, удушая его. Он вспомнил запах внутри церкви. Липкий холодок, похожий на тот, что он чувствовал тогда, пробежал по его телу и заставил его задрожать.

Когда погас третий ряд свечей, Лэмб побежал. Прежде чем он добрался до ворот кладбища, пятно тьмы уже растеклось по половине могил. Была ли это фигура, двигающаяся за пределами его зрения? Лэмб застонал, хотя воздух с трудом пробивался через его сжатое горло к дрожащим губам.

Всё казалось неизбежным, как кошмар. Всё было спланировано заранее. Лэмб почти не удивился, когда, спотыкаясь, вбежал в деревню и увидел, что все окна освещены. Теперь он смог увидеть девушку, которая возвращалась в дом своего отца.

Возможно, её принудили соблазнить Лэмба. Может ли она теперь приютить его? Пожалуйста, ради бога, пусть она поможет, потому что позади Лэмба всё кладбище погрузилось во тьму. Он может не успеть добраться до своей машины, если огни деревни не защитят его. Зловоние нахлынуло на Лэмба, холод охватил его. Тишина кладбища казалась совершенно ужасной. Он, пошатываясь, направился к блондинке.

— Помогите мне, — закричал он.

Возле двери она обернулась. Её лицо выглядело непроницаемым, хотя и не робким.

— Helfen Sie mir, — с трудом выговорил Лэмб. Это звучало абсолютно неубедительно и абсурдно.

— Bitte! — выкрикнул он. — Bitte!

Слова застучали у него во рту и могли бы показаться комичным, если бы их невыразительность не была ужасающей.

Вдруг Лэмб увидел, что за спиной девушки встал её отец. Избегая взгляда Лэмба, она потянулась назад и что-то взяла в руки. Лэмб отпрянул, но это оказалось не оружие, а только большая сковорода и деревянная ложка. Она тут же принялась стучать ими друг о друга. Всё еще не в силах смотреть на Лэмба, она пинком захлопнула дверь у него перед носом. Как будто её стук был сигналом, а несомненно так оно и было, запертые дома ожили от грохота посуды.

Шум стоял оглушительный. Это привело ум Лэмба в смятение. Он не мог планировать, только дико побежал прочь, когда понял, что улица за его спиной потускнела. Крайние светильники поглотила тьма. Должно быть, этот неистовый грохот предназначался для того, чтобы отогнать Лэмба и его преследователя подальше от домов, на середину улицы.

Лэмб бежал, отчаянно постанывая про себя. В груди у него саднило, он не мог дышать. Его ноги подогнулись от боли, и он чуть не упал. Какой короткой казалась улица раньше! Металлический грохот гнал безумно напуганного Лэмба вперёд.

Когда он увидел гостиницу и осознал, что его машина исчезла, он нечленораздельно вскрикнул. Спотыкаясь, он добрался до двери, хотя знал, что она заперта; рыдая, он забарабанил в неё. Краем глаза он заметил темноту, заливающую улицу. Грохот подтолкнул тьму к Лэмбу.

Когда он стукнул кулаком в дверь, уже не в надежде войти, а потому что вся его рука дрожала, он увидел впереди, за деревней, зарево. Оно было бледным и выглядело обглоданным. Лэмб захромал в ту сторону, потому что больше идти было некуда. Потом он понял, что это лунный свет поднимается над горами и грызёт силуэты сосен.

Конечно, ничто не могло погасить этот свет. Лэмб заставил себя бежать, с трудом втягивая воздух в лёгкие. Но на краю деревни он остановился. Ему предстояло пробежать несколько сотен ярдов в темноте, прежде чем он достигнет холма и автотрассы, где его, возможно, поджидало сияние. Лэмб прищурился, задержавшись на самом краю освещённой деревни, ещё не решаясь рисковать бегством через тьму, дорога не была пустой. Там стояла машина, должно быть, его собственная.

Возможно, у Лэмба ещё есть шанс. Он втягивал воздух в лёгкие, пока они не начали пульсировать, а затем, задыхаясь от чистой паники, рванул вперёд, в темноту. Позади него деревня потускнела, превратившись в тлеющий уголек, а затем погасла.

Лэмб видел только свет луны вдалеке. Но затем вдруг деревня вновь осветилась, а металлический грохот прекратился. Лэмб сразу понял, что нечто, выбравшееся из разрушенной церкви, находилось теперь здесь, в темноте рядом с ним, не давая ему выйти из деревни.

В любом случае, коварный холод, и распространяющаяся вонь уже намекали на это. Почему жители деревни загнали его машину на холм? На тот случай, если ему удастся добраться до гостиницы, или для того, чтобы заманить его дальше? Лэмб хотел бы, чтобы тишина не позволила этим мыслям сформироваться. Он бежал, стараясь не спотыкаться и глушил свои мысли тяжёлым дыханием, потому что позади него в темноте слышался неторопливый скрип, который мог быть и звуком конечностей, и, что ещё хуже — чем-то вроде смеха.

"Одной из центральных и особенно любимых поклонниками особенностей Мифов Ктулху является библиотека вымышленных гримуаров, которые переходят из рассказа в рассказ. […] Сначала мы представляем совершенно новые тексты священных писаний от самих одержимых писателей, включая Рэмси Кэмпбелла с его до сих пор неизвестным фрагментом "Откровений Глааки".

"Дерлет велел мне отказаться от попыток использовать Массачусетс в качестве места действия для моих рассказов и вообще недвусмысленно посоветовал, как улучшить их. Я подозреваю, что он выражался бы мягче, если бы понял, что мне всего пятнадцать лет, но, с другой стороны, если вы не можете принять такой прямой ответ редактора, вы вряд ли выживете как писатель. Я всё ещё находился в процессе обдумывания его советов, когда Дерлет попросил меня прислать ему рассказ для антологии, которую он редактировал (тогда н азывавшейся "Dark of Mind, Dark of Heart"). В неописуемом восторге я отправил ему переписанную "Толпу мертвецов".

Вы просите меня хотя бы намекнуть, почему я отказываюсь открывать детские книги? Когда-то я зарабатывал себе на жизнь, сочиняя их. В те времена, когда имитация реальности, которой торговали вразнос мои коллеги по ремеслу, становилась всё более грязной, а фантазии — более постыдными, я нёс невинность из магазина в магазин или же с гордостью думал, что занимаюсь благим делом. Теперь вид детской классики в витрине книжного магазина заставляет меня бежать, куда глаза глядят. Казалось бы, чем более безобидна книга, тем более невыразима истина, скрытая в ней. Но есть книги, одна мысль о которых пробуждает у меня неприятные воспоминания. Я хотел бы насовсем забыть про них, и просил бога в своих молитвах помочь мне сделать это.

Это случилось, когда я работал в Бирмингеме, а Уоррендаун являлся только названием на указателе по дороге в Брайчестер — дороге, которую я избегал, и не только потому, что в той стороне не имелось книжных магазинов. Не интересовал меня и маршрут, тянувшийся на несколько миль дальше указателя "Уоррендаун" через Клоттон, небольшое поселение, что, казалось, пребывало в значительной степени запустения. Там насчитывалось лишь несколько обитаемых домов, сгрудившихся по обе стороны реки. На её берегу стоял бетонный памятник, надписи на котором стали нечитаемы из-за воздействия климата и наросшего на них мха. Я никогда не любил сельскую местность, рассматривая её в лучшем случае как способ добраться из одного города в другой, и теперь застойный, почти рептильный запах и холодная дымка, окружавшие Клоттон, казалось, липли к моей машине. От такой неприятной атмосферы ландшафт Котсволда стал для меня совсем неприемлемым. Фермерские поля и зелёные луга выглядели, словно маскировка для древних каменных холмов, и я решил проехать к югу от Брайчестера по автомагистрали, а затем вернуться к прежнему маршруту, хотя это добавило бы полчаса к моему путешествию. Если бы не Грэм Кроули, я бы никогда больше не оказался на дороге в Уоррендаун.

В те дни я употреблял спиртное для того, чтобы казаться общительным, а не для того, чтобы забыться или уснуть. Пару раз в месяц я встречался с коллегами по профессии; пока мы ели индийские блюда, запивая их холодным пивом, мне казалось, что некоторые из моих коллег тоже предпочли бы издавать книги для детей. По субботам меня можно было найти в местном пабе "Руки Саттона", в Кингс-Хите. Завершения рабочей недели среди людей, которых не нужно было убеждать в превосходстве моей последней серии книг, было достаточно, чтобы настроить меня на следующие семь дней. Но именно в "Руках Саттона" Кроули стал для меня чем-то вроде друга.

Я не помню ранних стадий процесса нашего с ним знакомства. Впрочем я не помню и того, где я встретил других людей, с которыми общался. Я привык к тому, что всегда находил Кроули в маленькой чистой пивной, где стулья, столы и низкий потолок имели цвет пепла, смешанного с элем. Он отрывал от кружки своё широкое и круглое, щетинистое лицо, подёргивая носом и верхней губой в знак приветствия, и, когда я присоединялся к нему, он пригибался, как будто ожидал, что я либо похлопаю его по голове, либо ударю его, когда он начнёт выражать свой неизбежный сарказм.

— Что она делала в лесу с семью маленькими человечками, а? — обычно бормотал Кроули, или: — я знаю только один вид рога, на котором можно играть. Неудивительно, что он шёл за овцами.

Также часто Кроули цитировал какую-нибудь другую книгу, которую я возил по разным магазинам. В его голосе постоянно чувствовалась заискивающая нервозность, извинения за всё, что он говорил, и это было одной из причин, почему я никогда не чувствовал себя с ним непринуждённо. Пока мы говорили о том, как прошла неделя, о моих разъездах, о том, как Кроули стоял за прилавком местного торговца зеленью, я готовился услышать о его последних сексуальных похождениях. Я никогда не понимал, что такого находят многочисленные женщины в Кроули, но вряд ли кто-то из них продолжал встречаться с ним после первого свидания. Моё любопытство относительно сорта тех девушек, что могут найти его привлекательным, возможно, заставляло меня делать ему одолжение.

Сначала он только спросил, какой дорогой я поеду в Брайчестер, а затем — по какой, если автомагистраль будет закрыта; и к этому моменту мне надоело, что он ходит вокруг да около, как будто готов броситься в укрытие при первом намёке на неприятности.

— Ты хочешь, чтобы я тебя подвёз? — спросил я напрямую.

Он наклонил голову так, что его длинные волосы ещё сильней закрыли его уши, и посмотрел на меня.

— Ну, подвезти, знаешь, я полагаю, действительно, да.

— Куда?

— Ты не узнаешь, потому что это не очень подходящее место. Только оно недалеко, не так уж далеко от Брайчестера, я имею в виду, если ты когда-нибудь поедешь именно той дорогой.

Когда он, наконец, произнёс название Уоррендаун, как вопрос, на который не ожидал ответа, его раздражающая неуверенность заставила меня возразить:

— Я буду в том квадрате на следующей неделе.

— На следующей неделе — это значит на следующей неделе, да?

Его лицо дрогнуло так сильно, что обнажились зубы.

— Я совсем не думал, что в ближайшее время…

— Я прощу тебя, если ты откажешься от этой идеи, — заявил я.

— Отказаться… Нет, ты прав. Я поеду, потому что должен, — выговорил Кроули с несвойственным для него отчаянием.

Тем не менее, я подъехал к его дому на следующий день, не рассчитывая, что придётся брать этого приятеля с собой. Однако когда я позвонил в дверной звонок, Кроули высунул свой нос между закрытых штор и крикнул, что спустится через пять минут. И к моему непрекращающемуся удивлению он действительно вышел, догрызая что-то из своего завтрака, очевидно сделанного на скорую руку. Одет он был в единственный костюм, который я когда-либо видел на нём. Он сидел в моей машине, сжимая в руках портфель, от которого пахло овощами, в то время как я сосредоточился на поездке в час пик по запутанным автомагистралям. Мы уже были в пути без возможности вернуться обратно, когда я заметил, что он сжимает свой багаж с той же решимостью, с какой звучал его голос в пивной.

— Ты ожидаешь каких-то неприятностей? — спросил я.

— Неприятностей, — ворчливо повторил Кроули, оскалив зубы.

Его поведение, казалось, говорило о том, что я понял так много, что больше не было необходимости задавать вопросы. Я чуть не вышел из себя.

— Потрудись объяснить каких? — посоветовал я ему.

— А чего бы ты ожидал? — ответил Кроули.

— Дело в женщине.

— Вижу, ты знал. Просто хитришь. Беда в том, во что я её втянул, если ты ещё не догадался. Она так быстро соблазнила меня, что я даже не успел надеть презерватив. Трудно устоять перед женщиной с волосатым лобком.

Это было гораздо более интимным делом, чем я готов был обсуждать.

— Когда ты её в последний раз видел? — спросил я так отрывисто, как только мог.

— В прошлом году. После того случая она забеременела. Я должен был уговорить её на аборт, но я, ты знаешь. Ты меня знаешь.

Он так крепко обнимал свой портфель, что, казалось, выжимал из него нелепый запах овощей.

— Боишься её семьи? — спросил я с минимальным сочувствием.

Кроули прижал подбородок к груди, но мне удалось разобрать то, что он пробормотал.

— Боюсь всего этого кровавого места.

История явно стоила того, чтобы двигаться дальше, благодаря ей я мог с чистой совестью ехать по своему обычному маршруту, за исключением того, что впереди я видел, как все три полосы движения тянутся до горизонта, а полицейские машины мчатся по жёсткой обочине на место какой-то аварии. Я покинул автостраду на ответвлении, как только оно появилось.

Фрэмилоуд, Саул, Фретерн, Уитминстер… Старые названия объявляли сами себя на указателях, а затем изгороди по краям узкой коварной дороги скрыли от меня автомагистраль. Под небом, затянутым тёмными тучами, мрачная листва на изгородях, казалось, тлела; горбатые склоны холмов светились зловещей зеленью. Когда я открыл окно машины, чтобы изгнать запах овощей из портфеля Кроули, в салон ворвался неожиданно холодный для сентября ветер, из-за него нервозность моего пассажира стала более ощутимой. Он сидел, скрючившись, над своим багажом и, моргая, озирался на высокие острые изгороди, словно они были ловушкой, в которую я его привёл.

— Могу я спросить, каковы твои планы? — сказал я, чтобы разрушить тишину, что становилась такой же безжалостной, как древний пейзаж вокруг.

— Увидеть её. Выяснить, что у неё есть, чего она хочет от меня.

Его голос не столько затих, сколько полностью оборвался. Я был не уверен, что хочу знать, где оказались мысли Кроули.

— Что привело тебя туда? — это всё, о чём я хотел спросить.

— Беат… рис.

На этот раз я понял смысл его слов, несмотря на то, что он произносил их так, словно сам не верил в то, что это имя.

— Она — та молодая леди, о которой идёт речь. Я встретил её в "Капустной грядке", в кафе, ты знаешь это место. Она только что окончила университет, но осталась у меня.

Я боялся, что это может быть преамбулой дальнейших интимных подробностей, но Кроули продолжал с большей неохотой.

— Продолжала писать мне, после того, как уехала домой, желая, чтобы я приехал к ней, потому что она сказала, что я буду чувствовать там себя как дома.

— А ты?

Кроули поднял голову, словно принюхиваясь и застыл в этом положении. Дорожный указатель "Уоррендаун" на слегка покосившемся столбе, мелькнул за изгородью. Полуобнаженные чувства приятеля подействовали на меня так сильно, что моя нога на акселераторе дрогнула.

— Если ты предпочитаешь не делать этого…

Только рот Кроули зашевелился, едва открываясь, чтобы прошептать мне:

— Нет выбора.

Никакой ответ не мог разозлить меня сильнее. У этого парня воли не больше, чем у какого-то овоща из его портфеля, подумал я, и машина с визгом вылетела на дорогу к Уоррендауну. Когда мы оставили позади дорожный знак, который, казалось, пытался указать на землю, у меня возникло впечатление какого-то движения за изгородью по обе стороны от дороги; несколько фигур, стоявших абсолютно неподвижно, вдруг прыгнули вслед за машиной. Я сказал себе, что ошибаюсь, по крайней мере, в их скорости, и когда небрежные зазоры в живых изгородях позволили мне увидеть гнетущие зелёные поля под тяжёлыми застывшими тучами, я не заметил никого, кто бы гнался за нами. У меня не было времени обдумывать всё это, судя по тому, как Кроули медленно наклонялся к лобовому стеклу, я мог сказать, что среди буйных полей, окружённых сгорбленными тёмными холмами, действительно находился Уоррендаун. До него оставалось около мили.

На таком расстоянии я увидел один из типичных элементов сельской местности, который мне больше всего не нравился — незначительную кучку зданий на большом расстоянии друг от друга, но я никогда до этого не испытывал такого быстрого приступа отвращения. Скопление соломенных крыш напомнило мне дюны, увенчанные сухой травой, что свидетельствовало не столько о человеческом жилище, сколько о бессмысленных деяниях природы. Когда покатая дорога привела меня к этим домам, я увидел, что солома свисает с них, как волосы над бровями идиота. Там, где дорога спускалась к деревне, самые дальние хижины выглядели настолько приземистыми, что казались разрушенными или погружёнными в землю грунтовой дороги. Соломенные крыши скрывали их прищуренные окна, и я поддался иррациональной надежде, что деревня может быть покинутой. Затем дверь крайнего дома открылась внутрь, и когда я притормозил, из дверного проёма высунулась голова, чтобы наблюдать за нашим прибытием.

Голова женщины. Я успел определить это, прежде чем она отпрянула назад. Я на всякий случай взглянул на Кроули, думая, что он узнал эту женщину, но мой приятель сморщился при виде какой-то части деревни, которая привела его в замешательство. Когда машина въехала в Уоррендаун, женщина снова появилась, накинув на голову шарф, что закрывал её тело больше, чем платье. Я подумал, что она держит на руках ребёнка, но потом решил, что это какое-то домашнее животное, потому что, когда она выскочила на дорогу, маленькое тело выпрыгнуло из её рук в полумрак дома. Она завязала шарф и высунула из него своё одутловатое, но плоское лицо, чтобы взглянуть на моего пассажира опухшими глазами. Я готов был развернуться и рвануть на главную дорогу, но Кроули начал опускать боковое стекло, и я замедлил машину. Я видел, как их головы наклонялись друг к другу, как будто нижняя часть неба силой давила на них. По их движениям можно было предположить, что они знакомы, но я не смог понять, о чём они говорили.

— Ты вернулся.

Хотя её низкий голос сам по себе не звучал угрожающе, я чувствовал, что Кроули смущён тем, что кто-то, кого он не может назвать по имени, узнал его. Однако всё, что он смог сказать в ответ, было:

— Ты знаешь Беатрис.

— Мы все знаем друг друга, — ответила женщина.

Она ни разу не взглянула на меня, но я не мог отвести от неё взгляд. Несколько грубых волосков торчали на её красноватом лице; у меня возникло неприятное ощущение, что её щеки были влажными от бритья.

— Вы знаете, где она? — спросил Кроули.

— Она с детьми.

Голова моего пассажира наклонилась сильнее, и его лицо оказалось ещё дальше от женщины.

— Сколько их? — спросил Кроули.

— Все, кто не спит. Ты не слышишь их? Думаю, даже он слышит.

Я понял, что женщина подразумевает меня, и послушно напряг слух, хотя в то же время старался не замечать, что с приездом в Уоррендаун, отвратительный запах овощей в моей машине усилился. Через несколько мгновений я услышал серию повторяющихся высокотональных звуков — детские голоса распевали какую-то молитву. Я вздохнул с облегчением, и мой пассажир тоже.

— Она в школе, — сказал он.

— Это она. Там, где всегда было её место, — добавила женщина, бросив взгляд через плечо на свой дом, при этом из-под её шарфа показалась часть подозрительно большого уха.

— Время кормления, — сказала она и начала расстёгивать платье на груди, отступая в дверной проём, за которым, казалось, что-то прыгало по голому земляному полу.

— Увидимся там позже, — крикнула женщина моему спутнику и закрыла дверь.

Я дёрнул рычаг передач и поехал через деревню так быстро, как только мог. Из окон приземистых домов с плотными занавесками выглядывали лица, и я убеждал себя в том, что именно из-за полумрака эти лица показались мне такими разжиревшими и расплывчатыми. Наверное, мне передалось нервное напряжение от Кроули, поэтому мне казалось, что у местных жителей огромные глаза. В центре Уоррендауна домики, некоторые из которых я принял за магазинчики без вывесок, теснились к дороге. Их словно вытеснили насыпи позади них, что были такими же широкими, как дома, но ниже, и кто-то покрыл их соломой или травой. Дома на окраине деревни ещё глубже ушли в землю; два или три из них вообще рассыпались, в то время как другие настолько заросли листвой, что только неясные и вялые движения за полутёмными незастеклёнными окнами наводили меня на мысль, что дома обитаемы. Я почувствовал, как гнилая растительная сладость в воздухе каким-то образом тянет все дома вниз, что грозило и моей машине, и мне пришлось сдержать ногу, чтобы не наступить на педаль газа. Теперь машина почти вырвалась из деревни под названием Уоррендаун, длина которой едва достигала полумили, и высокие голоса замолкли, прежде чем я смог различить то, что они пели — гимн, как мне подсказали мои инстинкты, хотя язык мне был совершенно не знаком. Мне было интересно, проехал ли я школу, и я собирался сказать Кроули, что не успел пересмотреть маршрут, когда он вдруг пробормотал:

— Вот и всё.

— Как скажешь.

Теперь я увидел, что последние пятьдесят или около того ярдов левой стороны Уоррендауна были заняты одним длинным курганом, обложенным соломой, травой и мхом. Я остановил машину, но поставил ноги на педали.

— Что ты хочешь делать? — спросил я.

Пустые глаза Кроули повернулись ко мне. Возможно, из-за своего нервного напряжения, его глаза почти вылезли из глазниц.

— Почему ты спрашиваешь?

С меня было достаточно. Я протянул руку, чтобы выпустить его из машины, а дверь школы распахнулась, как будто я подал сигнал. В дверном проёме стояла молодая женщина, которую я едва мог рассмотреть, если не считать коричневого платья до щиколоток, с длинными рукавами; моё внимание привлекло зрелище позади неё — по крайней мере, полдюжины маленьких тел, собравшихся в беспокойную кучу на голом полу тёмного коридора. Когда некоторые из них вяло подняли головы, чтобы посмотреть на меня широко раскрытыми глазами и снова вернуться к своему занятию, Кроули выбрался из машины, перекрывая мне обзор.

— Спасибо тебе, ты знаешь за что, — пробормотал он. — Ты вернёшься сюда, не так ли?

— Значит ли это, что ты будешь готов уехать? — спросил я.

— Я узнаю это, когда ты приедешь.

— Я вернусь сюда до наступления темноты, и тебе лучше ждать здесь, на дороге, — сказал я ему и тронулся с места.

Я смотрел на Кроули в зеркало заднего вида до тех пор, пока живые изгороди не скрыли от меня Уоррендаун. Зеркало дрожало от неровностей дороги, но я видел, как он махнул свободной рукой мне вслед, вытянув туловище к машине, как будто собирался упасть на четвереньки и бежать за мной. Позади него из двери выскочила фигура, и когда Кроули обернулся, она схватила его. Я не смог толком рассмотреть её, заметил только очертания её большого лица, покрытого мехом и, без сомнения, обрамлённого волосами. Она и Кроули обнялись — во всяком случае, все её конечности обхватили его — и, когда я отвёл взгляд от этой близости, я заметил, что здание, к которому была пристроена школа, когда-то имело башню; камни от неё лежали разбросанные на задворках деревни, и они заросли травой. Меня не касалось, заботились ли местные о своей церкви, и почему те, кто учился в университете, решили стать простыми преподавателями в деревенской школе. Меня также не интересовало, какое влияние это место оказало на Кроули. Они достойны друг друга, сказал я себе, и не только потому, что выглядели так похоже. Как только Кроули со своей подругой исчезли из виду, я опустил стёкла и увеличил скорость, чтобы избавить машину от застойного безумного запаха Уоррендауна.

Вскоре грунтовая трасса привела меня к пересечению с главной дорогой, где я не увидел никаких дорожных знаков. Я плотно закрыл окна и помчался через развалины Клоттона, которые тонули в пасмурном небе и коварном холоде с тёмной реки. Я не сбавлял скорость, пока не увидел впереди Брайчестер, и больницу с кладбищем, что возвышались над его многочисленными улицами. На этих улицах я чувствовал себя спокойнее: в таком городе, как Брайчестер, со мной никогда не случалось ничего плохого, да и вряд ли могло случиться, особенно в книжном магазине. Я припарковал машину в многоэтажном здании на окраине Нижнего Брайчестера и пошёл сквозь толпу на первую встречу.

Мои новогодние книги продавались хорошо; в последнем магазине за день, возможно, слишком хорошо. Новая управляющая, ранее она была второй по должности, не только заказала больше копий, чем любой из её конкурентов, но и в преждевременном праздничном настроении уговорила меня помочь ей отпраздновать своё повышение. Одна рюмка привела к нескольким, не в последнюю очередь потому, что я, должно быть, пытался заглушить нервозность, которую у меня вызвали Кроули и Уоррендаун. Слишком поздно я понял, что мне нужно много кофе и что-нибудь поесть, и к тому времени, когда я почувствовал себя в состоянии вести машину, день уже закончился.

Наступили сумерки, словно паутина из сажи покрыла всё небо. С парковки я увидел огни, бегущие вверх по всему Брайчестеру, и исчезающие во тьме дома. Больница представляла собой мерцающий череп, рядом с которым лежали груды костей. Даже флуоресцентные блики на автостоянке казались неестественными, и я сидел в своей машине, размышляя, насколько хуже могут сейчас выглядеть места, через которые мне пришлось проехать. Я сказал Кроули, что заберу его до наступления темноты, но разве уже не стемнело? Может быть, он решил, что я за ним не приеду, и сам как-то выбрался оттуда? Этого было почти достаточно, чтобы убедить меня не возвращаться в Уоррендаун, но чувство вины за свою трусость заставило меня свернуть на утреннюю дорогу.

Мерцание города исчезло из поля зрения. Лишь несколько фар попались мне навстречу, а потом я остался наедине со своими лучами, что ощупывали дорогу в полумраке; она извивалась между холмами, что вздымались вверх, словно в темноте им больше не нужно было притворяться спящими. Изгибы дороги качались взад и вперёд, не в силах избежать моего слабого света, а один раз мне попалась пара рогатых голов, что уставились на ворота, закатив глаза; они бездумно что-то жевали, словно шли на бойню. Я вспомнил, как выпучились глаза Кроули, когда он готовился выйти из моей машины.

Но за пределами Клоттона меня охватил холод с реки. Хотя окна моей машины были плотно закрыты, когда я добрался до первого заброшенного дома, я услышал плеск воды, более громкий, чем можно было бы объяснить, словно какой-то крупный объект мешал воде течь. Я так быстро проехал по узкому мосту между безглазыми зданиями, что к тому времени, когда мне удалось подавить необъяснимую панику, я был уже в нескольких милях вверх по дороге и достиг безымянного перекрёстка с ответвлением к Уоррендауну.

Я сказал себе, что не должен использовать страх как предлог, чтобы нарушить своё слово, и когда я достиг указателя "Уоррендаун", который выглядел так, как будто вес растущей черноты вдавливал его в землю, я свернул с главной дороги. Даже с включенными фарами мне приходилось ехать с черепашьей скоростью, вызывающей у меня ощущение, что машина зарывается в густую темноту, переходящую в настоящую ночь. Кривизна дороги говорила о том, что она делает всё возможное, чтобы я никогда не добрался до Уоррендауна. Шипы живых изгородей раздирали воздух, и сквозь щель в измученной массе растительности я увидел домики, что воровато сидели на корточках, опустив головы, посреди грязных полей. Несмотря на темноту, ни в одном доме не было света.

Возможно, случился сбой в электроснабжении; я предположил, что это обычное явление в такой изолированной и незначительной деревне, но почему никто в Уоррендауне не пользовался свечами или фонариками? Возможно, они были незаметны на таком расстоянии, успокоил я себя. Изгороди сомкнулись, не дав мне взглянуть ещё раз. Дорога шла под уклон, и у меня создалось неприятное впечатление, что Уоррендаун заманил её в ловушку, а живые изгороди закончились, словно их отгрызли. Когда мои фары нашли самые дальние дома, их длинноволосые черепа, казалось, вылезли из-под земли. Кроме того, на пути к полуразрушенной церкви не было никакого движения.

Коварное овощное зловоние уже начало проникать в мою машину. Мне стоило больших усилий проехать по деревне достаточно медленно, чтобы найти причину, по которой я оказался здесь. Соломенные крыши были полны теней, которые двигались, когда я проходил мимо, как будто каждый дом поворачивал свою идиотскую голову ко мне. Хотя все окна выглядели пустыми и тёмными, я чувствовал, что за мной наблюдают, и всё больше и больше, по мере того, как машина следовала за своими дрожащими лучами по пустынной дороге, пока мне не стало трудно дышать. Мне показалось, что я услышал слабый нерегулярный стук — конечно, мой собственный прыгающий пульс, а не барабанную дробь под зёмлей. Я поравнялся с церковью и школой, и мне показалось, что стук ускорился, а потом прекратился. Теперь я выбрался из Уоррендауна, но мысль о том, что я вернусь на главную дорогу, поехав в любую сторону, убедила меня сделать последнюю попытку найти Кроули. Я развернул машину, чуть не въехав задним бампером в один из замшелых каменных блоков от упавшей башни, и дважды нажал на клаксон.

Второй гудок последовал за первым в безмолвную тьму. Ничто не двигалось, ни одна соломенная крыша на домах в сгустившемся свете фар, но я вдруг занервничал от того, какой ответ могли вызвать мои гудки. Я отъехал от развалин башни и снова поехал через Уоррендаун, моя нога дрожала на педали газа, когда я заставлял себя сбавить скорость. Я уже миновал школу, когда в моём зеркале появилась неясная фигура, что погналась за машиной.

Только моё чувство относительной безопасности внутри автомобиля позволило мне затормозить и ждать достаточно долго, чтобы рассмотреть лицо бегущего. Фигура вспыхнула красным, как будто её кожу содрали с головы до ног, и за мгновение до того, как её руки дернулись, чтобы прикрыть глаза, я увидел, что это Кроули. Его глаза всегда были так чувствительны к внезапному свету? Я отпустил педаль тормоза, переключил рычаг коробки передач в нейтральное положение и увидел, что Кроули опустил руки, но больше не двигался. Мне потребовалась некоторая решимость, чтобы опустить боковое стекло и позвать его:

— Садись же в машину, если поедешь!

Я едва расслышал его ответ, голос был невнятным и сдавленным.

— Не могу.

Я бы развернулся рядом с ним, но не было места, так как Кроули стоял посреди дороги. В ярости выскочив из машины, я громко хлопнул дверцей; этот звук, казалось, вызвал новую вспышку приглушённого барабанного боя, который я мог бы заметить, если бы не был полон решимости отмахнуться от удушливого овощного запаха.

— Почему не можешь? — спросил я, оставаясь у машины.

— Подойди и посмотри, — ответил он.

Мне не хотелось больше видеть Уоррендаун и даже самого Кроули. В свете фар его лицо казалось опухшим от щетины, которая не могла вырасти за один день, а его глаза пугающе увеличились, впитывая полумрак.

— Смотреть на что? — спросил я. — На твою юную леди?

— Мою кого? — переспросил Кроули.

Я не мог понять, был ли его тон истерическим весельем или паникой, или и тем и другим одновременно.

— Беатрис, — сказал я громче, чем мне хотелось бы в ненормальной тишине и темноте. — Это твой ребёнок?

— Там нет ни одного.

— Прости, — пробормотал я, не зная, стоит ли. — Ты говорил о Беатрис…

Мне не хотелось облекать в слова то, что, по моему мнению, она сделала, но Кроули покачал головой и неуверенно шагнул ко мне. У меня сложилось впечатление, которое так меня встревожило, что я пропустил мимо ушей его бормотание, — он не мог вспомнить, как ходить.

— Что ты сказал? — выкрикнул я, прежде чем мой голос вздрогнул от тишины. — Что абсурдно? Неважно. Скажешь, когда сядешь в машину.

Кроули остановился, размахивая руками перед собой. Его торчащие зубы блеснули, и я увидел, что он что-то жуёт; казалось, мелькнула зеленоватая полоска вокруг его рта и пухлых щёк.

— Не могу этого сделать, — пробормотал он.

Он имел в виду, что никто из нас не сможет вернуться к машине?

— Почему не можешь? — воскликнул я.

— Подойди и посмотри.

В тот момент ничто не могло заставить меня сделать это, но прежде чем я смог отказаться, он повернулся ко мне спиной и прыгнул в темноту. Два шага или, по крайней мере, два судорожных движения привели его к церкви, у которой давно сгнила входная дверь. В следующее мгновение он исчез внутри строения, и я услышал быстрые шаги по тому, что служило полом; затем, насколько я мог различить по пульсации в своих ушах, наступила тишина.

Я подбежал к дверному проёму, до которого не доходил даже слабый свет фар.

— Кроули, — поспешно выкрикнул я, намереваясь предупредить его, что не собираюсь задерживаться, но единственным ответом из темноты было слабое эхо моего крика, сопровождаемое волной вездесущего овощного зловония. Я крикнул ещё раз, а потом, разъярённый почти до невозможности думать, бросился к своей машине. Если бы я всё ещё пребывал в здравом уме, если бы влияние Уоррендауна ещё не овладело моим рассудком, я, конечно, оставил бы своего приятеля на произвол судьбы и отправился бы прочь, чтобы жить своей жизнью. Вместо этого я достал свой фонарик из-под приборной панели и, выключив фары и заперев машину, вернулся в разрушенную церковь.

Когда луч фонарика скользнул в дверной проём, я увидел, что это место выглядело хуже, чем заброшенное. Около дюжины скамей, покрытых зелёным мхом и сорняками, располагались по обе стороны прохода, каждая достаточно широкая, чтобы вместить большую семью, но алтарь был отодвинут и прислонён к задней стене церкви так, что обнажилась нижняя сторона камня. Я провёл лучом фонарика по осквернённому интерьеру и увидел грубые рисунки на пятнистых зеленоватых стенах, на которых плясали тени от скамей. Я не нашёл никаких следов Кроули, и ему некуда было спрятаться, если только он не присел за алтарём. Я прошёл вперёд, чтобы осмотреть алтарь, и чуть не упал головой в темноту, которая оказалась чем-то большим, чем темнота. Мой фонарик вовремя осветил проход, что был вырыт там, где следовало находиться алтарю.

Под небольшим уклоном под землю вёл туннель, простирающийся дальше, чем мог достичь свет моего фонарика. Тоннель был шириной с крепкого мужчину, но не такой высокий, как я. Теперь я понял то, что мой разум отказывался принять, когда я услышал, как Кроули исчез в церкви, — его шаги, казалось, отступили на большее расстояние, чем могло вместить это здание. Я позволил лучу блуждать по скамьям в последнем отчаянном поиске Кроули, и не смог избежать взгляда на изображения, нацарапанные на стенах — нечестивый танец шутовских фигур с ушами и ногами, такими непропорционально большими, что они, несомненно, были фальшивыми. Затем Кроули заговорил из туннеля, откуда-то из-за поворота, которого едва достигал мой луч света.

— Спускайся. Приди и посмотри.

Волна зловония, как дыхание огромного растения, поднялась из туннеля и окутала меня. Я пошатнулся и чуть не выронил фонарик, а потом опустился на землю и, спотыкаясь, пополз на зов. Сонливость, слышимая в голосе Кроули, тоже настигла меня, и, казалось, не было причин, по которым я не должен подчиняться, и не было ничего плохого в моём поведении или окружении. Мне даже понравился запах овощей, потому что я вдыхал его с тех пор, как вернулся в Уоррендаун. В самом деле, я стал хотеть только одного — чтобы меня привели источнику этого запаха.

Я добрался до поворота туннеля как раз вовремя, чтобы увидеть, как пятки Кроули исчезают за следующим изгибом ярдах в пятидесяти впереди. Теперь я видел, хоть и сопротивлялся тому, что слышу — на ногах у моего приятеля точно не было подков, во всяком случае, он шёл босиком, хотя на какое-то мгновение мне показалось, что его ступни более волосатые, чем следовало бы. Он бормотал мне или самому себе, и его слова отдавались эхом:

— … откровения листа… пища потребляется дважды… лапы в темноте… матка, которая ест…

Я думал, что проход сужается только из-за неверного света моего фонаря, но прежде чем я достиг второго поворота, мне пришлось опуститься на четвереньки. Наклон туннеля становился всё более крутым, далеко впереди барабанный бой, который я слышал ранее, возобновился, и я представил, что модели фигур, изображённых на стенах церкви, производят звук, барабаня своими уродливыми ногами, когда они танцуют в какой-то огромной подземной пещере. От этой мысли мне стало не по себе, и я почти остановился, но овощное испарение, вновь донёсшееся до меня снизу, уговорило меня идти дальше, к следующему повороту, за которым исчезли пятки Кроули. Теперь я полз, довольный, как червяк в земле, фонарик в моей вытянутой руке мотало в разные стороны, и я периодически погружался в темноту. Топот ног по земле наполнил мои уши, и я увидел, как мохнатые подошвы Кроули исчезли в последний раз на границе луча фонарика, не за поворотом, а в подземной темноте, слишком большой, чтобы мой свет мог определить её границы. Его бормотание прекратилось, как будто его заставило замолчать всё, что встретило его, но я, наконец, услышал ответ, который он дал мне, когда я спросил о ребёнке, и это был не абсурдный ответ. Кроули сказал мне, что ребёнок был поглощён. Но и этого безумного откровения мне не хватило, чтобы преодолеть влияние того, что ожидало меня в конце туннеля, и я быстро пополз вперёд в подземную полость.

Луч фонарика растянулся передо мной, делая всё возможное, чтобы осветить огромное пространство под потолком, слишком высоким, чтобы увидеть его даже мельком. Поначалу полумрак вместе с потрясением или оцепенением, охватившим мой мозг, позволяли мне разглядеть не слишком много: только орды голых фигур, прыгающих и вертящихся в воздухе вокруг идола, что возвышался над влажной землёй, идола, похожего на зеленоватую статую острова Пасхи, покрытого какой-то травой или грибами почти до безликости. Вершина идола терялась в темноте над головой. Потом я увидел, что один из поклоняющихся — Кроули, и начал различать лица, даже менее похожие на человеческие, чем его, их огромные глаза выпучились в полумраке, звериные зубы сверкали в уродливых ртах. Рисунки на церковных стенах не преувеличивали их формы, как я заметил, и они не были в костюмах. Земля вокруг идола кишела их детёнышами, бесформенной массой бесчисленных тел, которых ни один человек не признал бы своим потомством. Я оцепенело смотрел на древний обряд, не из тех, что допустимо проводить при солнечном свете, — и тут идол зашевелился.

Он развернул часть себя в мою сторону — мерцающий зелёный отросток, что мог быть гигантским крылом, вынырнувшим из кокона, — и, вытягиваясь ко мне, он соблазнительно что-то шептал, не имея при этом рта. Даже этот ужас не мог вывести меня из оцепенения; но когда Кроули загарцевал ко мне, словно богохульный священник, предлагая принять участие в нечестивом таинстве, что свяжет меня с погребёнными тайнами Уоррендауна, какой-то последний остаток здравомыслия восстал во мне, и я попятился, бормоча, вдоль туннеля, оставив фонарик, чтобы он ослеплял всех, кто мог бы преследовать меня.

Весь путь обратно по туннелю я боялся, что меня схватят сзади. Однако все обитатели Уоррендауна, должно быть, собрались на том зверином обряде, потому что я не встретил никаких препятствий, кроме самого прохода, когда выбрался из-под алтаря и, шатаясь, пробежал через тёмную церковь к своей машине. Опущенные головы домов дёргались скальпами в мою сторону, когда я опрометчиво мчался прочь из Уоррендауна, живые изгороди у дороги царапали воздух, словно намереваясь сомкнуть вокруг меня свои шипы, но каким-то образом, будучи в оцепенении, я добрался до главной дороги, откуда должно быть, мои инстинкты, полностью неосознаваемые, позволили мне выехать на шоссе, и далее — домой, где я рухнул на постель.

Я был настолько измождён, что проспал целые сутки. Даже кошмары не могли пробудить меня, и когда я, наконец, выбрался из постели, то почти поверил, что ужас под Уоррендауном был одним из них. Однако я избегал Кроули и паба, так что только через неделю я узнал, что он исчез — домовладелец заглянул в его комнату и не нашёл там кровати, только холмик земли рядом с выкопанной ямой, под размер тела, — и в этот момент мой ум был близок к тому, чтобы уступить натиску правды, которую не способен без страданий вынести ни один человек.

Почему меня никто не слушает? Как они не понимают, что могут существовать и другие места, такие как Уоррендаун, где всё еще правят чудовищные боги, что старше человечества? Какое-то время мне казалось, что некоторые детские книги пытаются намекнуть на эти тайны, но потом я задумался, не являются ли они ловушками, расставленными, чтобы заманить детей в подобные деревни и подземелья, и я больше не мог выносить свою работу. Теперь я наблюдаю и жду, и держусь поближе к огням, которые ослепят огромные глаза жителей Уоррендауна, и я избегаю любого места, где продают овощи, запах которых я чувствую за сотню ярдов. Предположим, что по нашим улицам ходят и другие, такие как Кроули, гибридное отродье какого-то невыразимого союза? Предположим, они подкармливают ничего не подозревающую массу человечества какой-то частью ужаса из того, что я видел в последний раз под Уоррендауном?

Разве можно подобрать слова, чтобы описать это? Отчасти зеленоватый, отчасти сизовато-тягучий, с чахлыми спутанными узлами, без плодов, покрытосеменной, многоцветковый — ничто не может передать ужаса того окончательного откровения, когда я увидел, как оно преодолело последние следы человечности в своих идолопоклонниках, которые в каком-то потерянном поколении, должно быть, деградировали от подражания обитателям подземного мира до спаривания с ними. Ибо когда живой идол медленно развернулся ко мне, Кроули оторвал от своего безмозглого бога тот вытянувшийся отросток, вонзил в него зубы, чтобы проглотить кусок, прежде чем протянуть его мне — блестящий и корчащийся от отвратительной жизни.

Они уже миновали вершину Брайчестера и почти добрались до искорежённого дома, когда Арнольд встрепенулся.

— Что написано на табличке, Силли? Что там написано?

— Там говорится: ОСТЕРЕГАЙСЯ УБИЙЦЫ: СОБАКА, — предположил Брюс, подняв кулаки, как он делал всякий раз, когда говорил.

— Нет, там написано: НАРУШИТЕЛИ БУДУТ КАСТРИРОВАНЫ, — сказал Дензил, указывая самым толстым пальцем своей правой руки на каждую группу символов на табличке.

— Заткнись, ты. И ты, и все остальные. Я скажу вам, что там написано, — Арнольд почесал голову, словно вытягивая волосы из серой бритой кожи. — ТЕПЕРЬ ОЧЕРЕДЬ СИЛЛИ, МЫ ВСЕ БЫЛИ В ДЕЛЕ, ИЛИ ОН СЛАБАК.

— Не называй меня так[26], — огрызнулся Сильвестр. — Ты читаешь неправильно.

— Тогда сходи и посмотри сам. — Арнольд приблизил к приятелю своё прыщавое лицо и сломанный одиннадцатилетний нос. — Скажешь, что там написано.

С тёмных Котсуолдских холмов налетел ветер и попытался проникнуть под кожаную куртку Сильвестра. Хотя он не дрожал, всё вокруг заброшенного дома тряслось: высокие костлявые деревья, похожие на обугленные кости, свисающие с чёрного неба; трава высотой по колено и сморщенные сорняки, растянувшиеся на потрескавшейся мшистой дорожке за упавшими воротами; сгнившие куски забора, нависшие друг над другом поверх осыпающейся стены. Даже табличка задрожала, словно от нетерпения, но Сильвестр не мог понять нарисованных на ней символов.

— Там написано, что ЭТО ПРОСТО СТАРЫЙ ДОМ, В КОТОРОМ НИЧЕГО НЕТ, — пробормотал он.

Если бы это было правдой… Он вспомнил о вещичках, которые принесли его приятели, чтобы доказать, что они побывали в том доме. Брюс выбежал, неся маску, которую нельзя было использовать по назначению, так как у неё имелось отверстие только для одного глаза и слишком большой ухмыляющийся рот. Брюс бежал так быстро, что уронил маску и она разбилась на каменной дорожке. Дензил нашёл миску, в которой, по-видимому, выращивали грибы, но когда он ощупал её, то решил, что это чей-то череп, разрезанный пополам, и поэтому метнул миску за ограду. Арнольд принёс банку с отвинчивающейся крышкой; она выглядела такой грязной, что невозможно было понять, что находилось внутри: маленькая рука или паук с недостаточным количеством ног, особенно после того, как Арнольд опрокинул банку, и мальчишки стали топтать руку, когда она, казалось, попыталась уползти. Возможно, Арнольд вспомнил об этом, когда сказал прямо в лицо Сильвестру:

— Если там никого нет, почему ты не идёшь?

— Посвети мне, и я схожу.

Арнольд с такой готовностью протянул ему фонарик, что Сильвестр спросил:

— Ты что, обмочил его?

— Сейчас узнаешь, — ответил Арнольд таким тоном, словно у него не осталось выбора. Фонарь этот где-то ранее украл Брюс.

Сильвестр направил луч света на ворота, покрытые высохшими, шуршащими сорняками. Он разглядел трухлявый фасад дома, но это было всё, до чего дотягивался свет фонаря. Во всех шести окнах царила темнота, которая, казалось, уходила дальше, чем следовало. Каждая пара окон зрительно казалась меньше предыдущей, и это было не единственной причиной, по которой Сильвестр понял, что дом накренился назад — распахнутая входная дверь также наклонилась в темноту. Когда он и его приятели прохаживались по переулку, в котором не было других домов, он заметил, что задняя часть здания казалась, по меньшей мере, на фут ниже передней и повернулась налево, как будто она пыталась тащить за собой остальную часть дома. Теперь, когда ветер затаил дыхание, Сильвестр увидел, что вся трава и сорняки наклонились к дому, намекая на то, что тот притягивает их сильнее солнечного света. Сильвестру казалось, что тропинка под ногами идёт под уклон, хотя глаза говорили об обратном. Он хлестал по сорнякам фонариком и жалел, что не может чувствовать себя исследователем в джунглях, когда темнота за окнами надвигалась на него.

Это был всего лишь дом, который рушился, и он не собирался падать на Сильвестра. Владелец, что умер в этом доме, когда тот начал разрушаться, был просто сумасшедшим стариком — он кричал и пел по ночам на языке, который никто не мог понять. Неудивительно, что люди, жившие поблизости, рассказывали об этом старике дивные истории, потому что своими криками он будил соседей в любое время суток. В ночь его смерти люди услышали голос, присоединившийся к голосу старика, а потом старик попытался перекричать его, возможно, потому что тот был намного громче и, казалось, не нуждался в дыхании, пока крик старика не оборвался, как будто кто-то разорвал его на части. Неужели рот неведомого существа на самом деле был шире, чем размах рук, которыми старик пытался его закрыть? Об этом знали только полицейские, обнаружившие покойника.

Сильвестр находился уже в нескольких шагах от дома, но его фонарик нисколько не рассеивал тьму за наклонённой дверью.

— Не выходи, пока что-нибудь не найдёшь, — крикнул Арнольд с тропинки, так что Сильвестр не стал медлить из-за того, что за ним наблюдали, хотя порог, казалось, слегка накренился внутрь, когда Сильвестр ступил на него и направил луч фонарика в дом.

Сначала свет скользил по темноте, которая лишь постепенно выявляла наличие стен и голых половиц, а когда он поднял луч, то увидел высокий потолок прихожей. Всё вокруг было чёрным, как небо между звёздами. Хотя двери в обеих стенах были открыты, темнота проёмов выглядела практически неотличимой от самих стен.

— Там внизу ничего не осталось, — сообщил Брюс, стоя в безопасности на тротуаре. — Тебе придётся подняться наверх.

Сильвестр злобно показал ему средний палец, шагнул в перекошенный дверной проём и почувствовал, как его затягивает в дом. Возможно, именно из-за того, что свет, казалось, не мог удержаться на внутренних поверхностях, а полз по ним, даже когда Сильвестр сжимал фонарик обеими руками, он почувствовал себя в опасности и быстро проскользнул через коридор мимо упавшей люстры, что выглядела как полупрозрачное существо, выброшенное на берег глубоководными водами. Сильвестр попал туда, где дом был больше всего искорёжен. Приступ паники отбросил его на лестницу, которую внезапно породила темнота слева от него. По крайней мере, углы лестницы удерживали больше света, чем прихожая. Сильвестр решил добраться до первого окна, из которого будет виден своим приятелям, и тогда им придётся признать, что он рискнул зайти дальше, чем они.

Скрип каждой ступеньки отдавался эхом вдалеке, увеличивая темноту и создавая впечатление, что дом продолжает искривляться. Ему пришлось убеждать себя, что чёрная нижняя часть крыши приближается только потому, что он карабкается к ней, а не опускается, но Сильвестру начинало казаться, что он заперт под камнем, и что бы там ни обитало, оно было невидимо. Сильвестр пожалел, что не спрятал какой-нибудь предмет в карман перед тем, как прийти в это место, чтобы потом объявить, что он нашёл его именно в этом доме, и тут он обнаружил, что лестница обрывается между вторым и третьим этажами.

По крайней мере, он мог теперь видеть, что происходит снаружи дома. За дверью слева от него в оконном проёме виднелись самые высокие уличные фонари Мерси-Хилла, ведущие вниз, в Брайчестер. Сильвестр сделал шаг в сторону комнаты и не смог остановиться. Что бы ни происходило в доме, этот коридор искривился ещё сильнее, чем первый этаж, и у Сильвестра, казалось, не было иного выбора, кроме как ввалиться в комнату, молотя воздух кулаками и конусом света, если только он не хотел, чтобы его беспомощно отнесли вглубь дома.

Комната была практически пустой. Кровать, с которой свалился матрас, кто-то оттащил от окна, оставив глубокие царапины на половицах. Матрас был разорван, и его свисающие внутренности неприятно напоминали высохшие и запылённые кишки. Из-под них, словно спрятанная под матрасом, торчала книга, обложка которой была такой же чёрной, как и тьма внутри дома. Чувство того, насколько бесполезной будет для него книга, было настолько подавляющим, что Сильвестр почти забыл, что может взять её с собой, чтобы показать остальным. Он пробежал через комнату, преследуемый, должно быть, своими собственными шагами, и, схватив книгу за уголок, выхватил её из цепкой массы внутренностей матраца. Обложка раскрылась, и Сильвестр увидел первую страницу.

Вот только книга, переплетённая как настоящая, но с рукописным текстом на страницах, не просто раскрылась. Она извивалась в руке Сильвестра, и у него возникло впечатление, что книга искривляется точно так же, как и дом, и эта мысль так сильно ошеломила его, что он почувствовал, как его разум меняет форму. Прежде чем он успел осознать происходящее, это странное видение исчезло, и книга приобрела обычный вид. Но он не мог оторвать от неё глаз, и всё остальное не имело значения. Сильвестр смог прочитать текст на первой странице.

"Чарльз Гор, е го книга, пока он жив. Скопировано под защитой Ньярлатхотепа, Сталкера в Тенях. На писал по памяти из "Некрономикона", Британский музей, 1985–1995…"

Каждое дрожащее слово, написанное от руки посреди уменьшающегося островка света, казалось, формировалось специально для Сильвестра. Он присел на корточки, чтобы перевернуть страницу, затем подумал, не присесть ли ему на край кровати, и в этот момент к нему вернулось осознание того, что его окружает. Это не испугало его, особенно когда он вдруг стал намного умней. Сильвестр подбежал к окну и увидел, как трое мальчишек швыряют куски стены в уличные фонари, потеряв интерес к наблюдению за ним. Он покажет им приз, который ценнее всех их находок, а они не поверят, пока он не докажет этого. Обхватив книгу обеими руками, Сильвестр вынес её из комнаты.

Наклонный коридор его не беспокоил. Ему нужно было только подняться по лестнице, и он это сделал. Сама лестница была ещё хуже — когда Сильвестр спускался по ней, ему казалось, что он карабкается в скрытую темноту под крышей, а хвататься за перила было всё равно что пытаться удержать мёртвого угря — но, сказав себе, что он на пути к выходу, он смог двигаться дальше. Наконец его каблуки ударили по наклонному полу в холле. Сделав три шага вверх, Сильвестр миновал покосившуюся дверь и оказался на тропинке, шероховатость которой не позволяла ему соскользнуть обратно. Он был уже почти у ворот, когда его заметили остальные.

Дензил так яростно ткнул пальцем, что Сильвестру показалось, будто кто-то стоит у него за спиной, но потом он понял, что Дензил указывает на него.

— Смотрите, — усмехнулся Дензил, а когда он закончил смеяться, добавил, — глядите, что он откопал.

Брюс повторил шутку по-другому:

— Силли добыл книгу.

— Давайте посмотрим, — заявил Арнольд, как будто зрелище было недостаточно убедительным.

Сильвестр сунул фонарик ему в руку, прежде чем раскрыть книгу посередине.

— Здесь только записи, — пожаловался Брюс.

Дензил посмотрел на страницы в два раза внимательнее, пока водил пальцем по воздуху перед ними.

— Это даже не дневник, — решил он, наконец.

— Дай посмотреть, я сказал. — Арнольд сунул фонарик в карман и схватился за край книги. Когда Сильвестр отказался выпустить её из своих рук, Арнольд подтащил её к свету уцелевшего уличного фонаря.

— Я так и думал, — сказал он. — Это просто безумие какое-то. Давай порвём её.

— Нет!

Сильвестр отступил вместе с книгой, и ему показалось, что она помогает ему, цепляясь за его руки, как существо, устраивающееся в своём логове.

— Я нашёл её. И я хочу взять её себе. Она моя.

— Думаю, он попытается сделать вид, что умеет читать. Держу пари, что отец даст ему пинка, если он попытается, — ликовал Брюс.

— Я даже не смог прочитать надпись, — пожаловался Дензил.

Сильвестр закрыл книгу, прижал её к себе и посмотрел на табличку над забором.

— Ну, я могу, — сказал он, когда буквы мгновенно сложились в его голове. — Там написано: ПРОДАЁТСЯ УЧАСТОК ПОД ЗАСТРОЙКУ.

— Он угадал, — сказал Арнольд, затем посмотрел на остальных. — Или кто-то ему подсказал.

— Я никогда, — возразил Брюс, потрясая кулаками от этой мысли.

— И не я, — запротестовал Дензил.

Сильвестр пожалел, что раскрыл свою новую способность, пока не увидел, чего можно добиться, скрывая её.

— Никто из вас, — объяснил он, — но я не скажу, кто.

— Видите, я же говорил вам, что кто-то подсказал ему, — разозлился Арнольд и хотел было ударить Сильвестра кулаком в лицо, но ограничился новым приступом насмешек.

— Давайте спустимся с холма, — сказал он, наконец, и зашагал прочь, задержавшись только для того, чтобы разбить неповреждённую лампу.

Сильвестр оглянулся со склона. Искорёженный дом исчезал из виду за гребнем холма, как будто он рушился из-за отсутствия опоры, которую Сильвестр забрал с собой. У него было мало времени, чтобы обдумать это, потому что, как только они прошли по крутой улице с террасами, он стал слишком занят, пытаясь превзойти других в том, чтобы вызвать шумиху возле госпиталя, стуча палкой по ограде и выкрикивая худшие слова, что он знал. Он не мог показать приятелям, что может прочитать знак ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ ВОЗЛЕ ГОСПИТАЛЯ. Вскоре охранник с дубинкой, свистящей в воздухе, погнался за мальчишками мимо кладбища, и Сильвестр заметил несколько надписей на надгробиях. Он хотел бы читать дальше, пока не поймёт, как сокращение жизней до дефисных дат влияет на него. Вскоре, однако, он и его спутники оказались в центре Брайчестера, и там было много чего почитать.

Пешеходные улицы и толпы прохожих заливал неоновый свет — дети делились бутылками, которые они уговорили кого-то купить или продать, молодые пары притворялись, что могут позволить себе всё, что хотят, люди покупали контрабандные товары в подъездах, банды искали пабы и возможность подраться — но Сильвестр видел только вывески. ПОСЛЕДНЯЯ МОДА. КОРОЛЕВСКИЙ РАЗМЕР. МГНОВЕННЫЕ ПРИЗЫ. МАГАЗИННЫЕ ВОРИШКИ БУДУТ ПРИВЛЕЧЕНЫ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. ПИВО ЭТОГО МЕСЯЦА. ВЕСЬ УЩЕРБ ДОЛЖЕН БЫТЬ ВОЗМЕЩЁН. ВСЁ ЗА ПОЛЦЕНЫ ИЛИ МЕНЬШЕ. 24-ЧАСОВАЯ ОХРАНА. КНИГИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ… Раньше Сильвестр считал, что вывеска в каждой витрине сообщала, что это МАГАЗИН, но теперь для него стало откровением, что это РАСПРОДАЖА, и чем больше он расшифровывал надписи, тем больше, казалось, он ощущал страстное желание книги в его объятиях, чтобы её прочитали. Когда его спутники начали искать сигнализацию, чтобы потревожить её, или уже сработавшую, чтобы проникнуть внутрь здания, Сильвестр объявил:

— Я должен идти.

— Он идёт домой читать, — воскликнул Дензил, тыча в книгу своим любимым пальцем.

— Он собирается показать книгу своему отцу, — проворковал Брюс, сжимая кулаки.

— Скорее спрячь её от отца, — посоветовал Арнольд и опустил голову на случай, если придётся бодаться.

Сильвестр поспешил на автобусную станцию, полную спящих людей, которых будили охранники. Автобус, ненамного больше отцовского фургона, собирался отправиться в Нижний Брайчестер. В салоне пахло спиртным и табаком, но Сильвестр едва ли обратил на это внимание, когда обратился к книге. Возможно, она раскрылась сама по себе из-за того, что автобус накренился, чтобы кого-то обогнать.

"Даолот — это истина. Перед глазами и умами людей всё сжималось, и внутри них был Даолот. Даолот знает все имена, и он есть все имена, и все имена — Ег о имя. Все вещи во вселенной и всё, что находится за е ё пределами и является её частью, должны отдать свои истинные имена силе Даолота. Тот, кто произнесёт имя Даолота, услышит Его голос во всех вещах и таким образом узнает их имена. Как те имена призывают ся во имя Его, так и призванные должны сбросить плащ, который люди накинули на них, и открыть свой истинный облик в Даолоте…"

Хотя Сильвестр не мог бы перефразировать прочитанное, он чувствовал, что знание проникло в глубину его души. Казалось, едва он начал читать, как понял, что автобус вот-вот минует его остановку. В обычное время он увидел бы, как далеко он может уехать, прежде чем его вышвырнут из салона, но сейчас он хотел погрузиться в чудеса чтения. Он нажимал на кнопку звонка, пока разъярённый водитель не остановил автобус и не пришёл разбираться с хулиганом, после чего Сильвестр увернулся от водителя, потянул за рычаг, открывающий двери, и побежал в ближайший переулок, который вёл домой.

Фургон его отца, на котором, как Сильвестр, наконец, понял, было написано СТРОИТЕЛЬ БЕННИ БЕНТЛИ, был припаркован на тротуаре перед домом и отбрасывал свою тень на клочок сада, как будто для того, чтобы скрыть некоторые из работ, выполненных его отцом — жёлтые контуры краски, создающие иллюзию больших окон, пластиковый водосток, свисающий с крыши, потрескавшаяся галька. Старуха в очках, которая всегда жаловалась на детей, тащила свою хрипящую собаку в клетку у дома напротив.

— Не смотри на меня, Сильвестр Бентли, — тут же сказала она, — или я натравлю его на тебя.

Сильвестр молча отвернулся и направился к себе, что дало старухе повод для продолжительной ругани. Он надеялся пробраться теперь наверх, когда входная дверь была не заперта, поскольку его отец был слишком занят самолётом. Кроме того, в передней комнате Сильвестр мог слышать видео, производящее такие звуки, которые иногда издавали его родители, когда думали, что их сын спит. Сильвестр был уже на полпути к лестнице и как раз успел бросить книгу на кресло и сесть на неё, когда из комнаты вышел отец, заправляющий рубашку в джинсы. Он сердито посмотрел на Сильвестра.

— Где ты пропадал? Как долго ты тут торчишь?

— Он не ходил воровать кошельки, — крикнула или простонала мать Сильвестра.

— Ты слышал, что сказала твоя мать. Не так ли?

— Я только гулял с Арном и остальными.

— Надеюсь, ты не позволил им воспользоваться тобой, — сказала его невидимая мать. — Ты хочешь завести себе приличных друзей.

Закончив допрос, отец отправился в гараж.

— Не входи сюда, — приказал он и захлопнул дверь.

Сильвестр мог бы подслушать разговор снаружи, если бы ему не терпелось вернуться к своей книге. Он взбежал по лестнице, над которой самая высокая из трёх гипсовых уток начала неосторожно нырять носом, и вошёл в свою комнату. Сильвестр положил книгу на кровать, и начал листать инструкцию к компьютеру. Хотя он наконец-то смог прочесть её, она не сообщила ему ничего такого, что не рассказывали в школе. Сильвестр бросил инструкцию на книжный шкаф, набитый компьютерными играми, и сел с книгой из искорёженного дома.

Книга сама собой открылась на той же странице, что и в автобусе. Сильвестр снова перечитал предложения и почувствовал, как они проскальзывают в его мозг. Возможно, он не поймёт их, пока не подчинится им. Он подошёл с книгой к окну и уставился на круглую террасу. Сильвестр осознал, как быстро из-за чтения пролетело время, когда увидел, что старуха уже тащит свою собаку домой с прогулки.

— Мисс Уиттл, — прошептал он, и добавил слова, которые, казалось, требовала от него сама книга, — Дэй о лот.

Собака настояла на том, чтобы остановиться у ближайшего к дому фонаря, и старуха заметила наблюдающего за ней Сильвестра. Он чуть не отпрянул, когда соседка подняла лицо к белому свету лампы, но она не могла знать, что он сделал, потому что Сильвестр и сам не знал. Несмотря на подсказку книги, он не совсем расслышал голос, если только тот не звучал у него в голове. Скорее, он просто заметил мелькание каких-то фигур; что прятались либо за старухой и собакой, либо внутри них, либо как-то вместе. Какими бы неуловимыми они не были, этот проблеск подсказал Сильвестру слова, которые помогут ему увидеть их.

— Старые Кости, Которые Ползают, — проговорил он, словно отвечая у школьной доски. — Говорит Дэй о лот.

Собака опустила лапу, и очки старухи уставились на окно Сильвестра, словно её глаза побелели и ослепли, прежде чем они с собакой заковыляли по тропинке. Сильвестру показалось, что в тот миг, когда он перестал говорить, что-то в мире перевернулось. Он не был уверен, что хочет увидеть результат, но наблюдал, как Мисс Уиттл, похоже, с трудом вставляет ключ в замок своей двери. Когда собака втащила её в неосвещённый дом, дверь захлопнулась, так что Сильвестр не мог понять, то ли он видел, как она упала, то ли её поставили на четвереньки, и очки у неё слетели. Возможно, только из-за темноты Сильвестру показалось, что старуха уменьшилась в размере. Он заметил, что в доме соседки по-прежнему темно, и слушал до тех пор, пока не начал клевать носом, что навлекло на него опасность уронить книгу. Он сунул её под одеяло для безопасности, готовясь присоединиться к ней в постели.

Сон не шёл к Сильвестру. Всякий раз, когда ему казалось, что он засыпает, его останавливал страх заговорить во сне, хотя он и не был уверен, что когда-либо делал это. Сильвестра нервировала мысль о том, что он может изменить что-то, сам того не осознавая, или о том, что ему всего лишь приснится, что это правда. Когда он, наконец, заснул, ему приснилось, что он подходит к окну и кричит: "Старые Кости, Которые Ползают". Он увидел, как дверь в дом Мисс Уиттл распахнулась, и скорчившаяся фигура начала выбираться на свет. На этом месте Сильвестр неожиданно проснулся. Ему пришлось подойти к окну, чтобы убедиться, что дверь соседки закрыта, а в доме темно, и в этот момент Сильвестр понял, что не слышал хриплого тявканья собаки с тех пор, как она с хозяйкой скрылась внутри.

Снова оказавшись в постели, он проснулся от утреннего визга матери:

— Что ты задумал, Сильвестр?

Он подумал, что мать его раскусила, пока она не добавила:

— Не пытайся опоздать в школу!

Пока Сильвестр был в ванной, она трижды крикнула, что завтрак остывает, хотя он знал, что тарелки ещё не поставили на стол, а когда Сильвестр, спотыкаясь, спустился вниз, мать повторяла, чтобы он не ел так быстро, иначе он заболеет. Его отец ограничился тем, что велел сыну делать то, что говорит мать. Неудивительно, что Сильвестр был рад уйти из дома, хотя и не в школу. Тем не менее он направился туда, чтобы подтвердить то, что уже знал.

Узкие улочки, засаженные покосившимися деревьями, были полны подержанных автомобилей и людей, которые ехали в них, а лужи удваивали и то, и другое. Вся деятельность вокруг Сильвестра была бесконечно менее значимой, чем слова книги, оставшейся под одеялом. Он спрятался в автобусной остановке с разбитыми стеклянными стенами напротив школы. Сильвестр видел, как некоторые из его одноклассников были выведены родителями на школьный двор и издавали звуки, которые они должны были стараться не издавать в классе: Кевин тявкал как тюлень, Джимми изображал мегафон, забывший, как говорить. Их специальный учитель наводил порядок во дворе и приветствовал их тоном, каким рассказывают анекдот, над которым никто не должен смеяться.

— А как мы себя чувствуем в этот ненастный день? — спросил мистер Вестл, и Сильвестр понял, что учитель шутит, — ему показалось, что слова, которые он прочёл в своей книге, делятся с ним этой тайной. Причисляя себя к школьникам, к которым он обращался, мистер Вестл хотел казаться сочувствующим, но на самом деле между разумом детей и его разумом, что был меньше его головы, не имелось ничего общего. Прежде чем Сильвестра успели заметить, он навсегда отвернулся от школы и её Мистера Вестла. Он хотел быть там, где он мог читать столько, сколько ему хотелось, не объясняя свои способности.

Центральная библиотека являлась одним из самых больших зданий в Брайчестере, и она была так нагружена книгами, что требовалось шесть колонн, чтобы выдержать их тяжесть. Поднявшись по широким ступеням и пройдя за гигантские двери, Сильвестр почувствовал себя так, как, по его представлениям, должен чувствовать себя человек в церкви. Все старались говорить тише, но ропот всё усиливался, и под куполом, где уже начинало появляться солнце, начинались таинственные беседы. Сильвестр прошёл под эхо своих шагов к секции истории, снял с полки охапку толстых томов и осторожно положил их на стол. Наконец-то он узнает, что могут предложить книги.

Те, что он выбрал, описывали историю нашего мира и они не задержали его надолго. Сильвестр заглянул на полки с книгами по религии, а потом занялся наукой, чтение которой подействовало на него таким же образом. Чем больше он читал, тем больше понимал, что тайна, заложенная в его мозг "искорёженным домом", делает все остальные книги неправдивыми. Книги — это ложь, которую мир рассказывает сам о себе, понял Сильвестр и подошёл к окну на случай, если зрелище за ним покажется более реальным.

Со всех сторон пешеходную улицу пересекали группы людей. Их единственная функция, казалось, состояла в том, чтобы образовывать бессмысленные узоры, подобные каплям дождя, высыхающим на тротуаре. Сильвестр смотрел в окно, пока библиотекарша не похлопала его по плечу.

— Разве ты не должен быть в школе, сынок? Если ты не хочешь читать, ты отвлекаешь тех, кто читает, и нам придется попросить тебя уйти.

— Я ничего не делаю, — ответил Сильвестр её огромной тени, в которой словно кишели черви.

— Тогда иди и делай своё ничего где-нибудь в другом месте, как хороший мальчик, пока я не вызвала охрану.

Библиотекарша пыталась превратить его в ничтожество, но Сильвестр знал, к кому обратиться, чтобы продемонстрировать свою силу.

— Даолот говорит, — пробормотал он и замолчал, прежде чем подходящие для этой женщины слова успели прийти ему в голову; Сильвестр не был уверен, что хочет, чтобы все сидящие в читальном зале увидели, что произойдёт с библиотекаршей, особенно если в этом обвинят его. Он пробил себе путь сквозь тяжёлый запах её духов, которые, как он осознал, были призваны замаскировать её истинную природу, которую он почти раскрыл. Топот ботинок Сильвестра помог ему заглушить свои эмоции. Он пытался убежать от слов, которые пробормотал, но они двигались вместе с ним.

Пока Сильвестр брёл домой, слова крались за ним по пятам. Они прятались за каждым встречным прохожим и за всем, мимо чего он проходил, так что все объекты, казалось, старались сохранить свои формы из страха, что, если Сильвестр произнесёт своё заклинание полностью, всё вокруг примет истинное обличье. "Лица, скользящие по земле… клетки, хранящие ночь… руки, которые карабкаются… глаза, впивающиеся в землю… листья, что засасывают мёртвых… окна погребённых… гниющие мозги…". Сильвестр понятия не имел, откуда взялись эти слова; он боялся, что одна только мысль о них может разоблачить его. Вернувшись домой, он сможет почитать книгу, которая, возможно, успокоит его мысли. Но, возвращаясь на свою улицу, он не мог не думать о том, что провёл весь день, стараясь не вспоминать о соседке и о том, что с ней могло произойти.

Сильвестр закрыл входную дверь и побежал в свою комнату. Отец уехал портить чью-то собственность, чтобы затем починить её, а мать ушла в клуб, играть в Бинго, оставив после себя предвкушающий запах тушёного мяса, которое никогда не было таким вкусным, как это обещание. Сильвестр мог делать всё, что хотел, но он осознал, что не сможет приступить к чтению книги, пока не выяснит, что случилось со старухой и её собакой. Он стоял у окна и смотрел на её молчаливый, темнеющий дом.

Это зрелище сфокусировало его чувства, Сильвестр ощущал, что здесь что-то скрыто от его глаз, и ему больше не требовалось повторять слова в адрес старухи; в конце концов, он уже были произнесены раньше. Сильвестр заставлял себя выкрикнуть имя соседки, когда на улице начали появляться люди: матери, везущие домой младенцев, или, скорее, пары, которые выглядели так же, а затем, когда уличные фонари начали мерцать, появились дети постарше. Сильвестр внимательно наблюдал, как в доме старухи сгущалась тьма, когда заметил свою мать в конце улицы. Он отошёл от окна и сел на кровать, сжимая в руках книгу, но очень скоро мать с отцом позвали его на ужин. Сильвестр ещё не успел проглотить ни кусочка из полной тарелки, ожидавшей его, когда отец начал задавать вопросы, указывая на сына вилкой.

— Хороший день в школе?

— Справедливый.

Обычно такого ответа было достаточно, и Сильвестр попытался сказать это в своей обычной манере, но отец упорно смотрел на него. Сильвестр был бы благодарен матери за то, что она вмешалась в беседу, если бы не её вопрос.

— Ты видел сегодня мисс Уиттл?

— Кто, — выпалил Сильвестр, — я?

— А что с ней? — спросил отец.

Сильвестр набрал полный рот тушёного мяса и приготовился к ответу.

— Вот это я и хочу узнать, — сказала мать. — Она не пришла играть в Бинго, как всегда. Может быть, дети наконец-то спугнули её с улиц. Только бы это был не ты, Сильвестр.

— Это ведь не он, правда? — обратилась мать к отцу. — Он ни на что не способен.

Речь матери прозвучала так же покровительственно, как и заявление библиотекарши, и Сильвестр держал рот набитым, чтобы не опровергнуть это утверждение. Наконец, мать сказала:

— Когда мы закончим ужин, я пойду и посмотрю, как она там.

Сильвестр еле смог дожевать и проглотить кусок мяса.

— Нет, — пролепетал он. — В смысле, она уехала. Я слышал.

— Что именно?

— Я слышал, как мисс Уиттл говорила какой-то своей подруге, что уезжает на неделю. Когда я шёл в школу. И, — пробормотал он, как только ему пришла в голову такая необходимость, — собаку она тоже взяла с собой.

Мать смотрела на Сильвестра так долго, что он подумал, что поспешность выдала его.

— Странно, что в клубе мне никто этого не сказал, — выразила она, наконец, свои мысли. — В чём дело, тебе больше не нравится мое рагу? Ты всегда его ел.

Это усугубило внезапный страх Сильвестра перед тем, какой вкус может быть у еды, если он придумает для неё слова.

— Я немного болен, — простонал он.

— Может, ему лучше пойти наверх и прилечь, — посоветовал отец. — Он может доесть свой ужин завтра, если ты всё не съешь.

Сильвестр не знал, кому из них отец угрожал, но ему удалось подавить мысль о еде, пока он поднимался в свою комнату — к окну. Дом посреди террасы напротив был не освещён и, казалось, застыл в ожидании его голоса. Сильвестр приподнял расшатанную раму окна, высунул голову наружу, чтобы осмотреть пустынную улицу, вдохнул прохладный ночной воздух и произнёс:

— Даолот говорит, что сейчас вы должны выйти наружу, Старые Кости, Которые Ползают.

В белом свете уличного фонаря дверь дома напоминала вход в гробницу из мрамора. Сильвестр с ужасом ожидал того, кто явится оттуда. Когда ему показалось, что дверь начала двигаться, он подумал, что это зрительная галлюцинация. Затем свет фонаря соскользнул с двери — она зашаталась, открывая взору Сильвестра темноту и смутную фигуру, что сгорбилась у порога. Как только Сильвестр догадался, что дверь трясётся, потому что её открывают, обитательница дома бочком выбралась на безжалостный свет, и Сильвестр увидел, что ей трудно управляться с таким количеством конечностей. Она подняла к нему лицо, точнее, переднюю часть головы, и Сильвестр упёрся локтями в подоконник, словно боль могла привязать его к миру, реальность которого он привык считать само собой разумеющейся. Затем бесформенная фигура, лишённая плоти, пригнулась ещё ниже, прикрыв голову проросшим из неё материалом, и юркнула в густой кустарник. Живая изгородь между стеной и домом задрожала, и Сильвестр понял, что существо проскользнуло сквозь кусты.

Он хотел посмотреть, куда оно идёт и что делает. Существо не могло прикоснуться к Сильвестру или подойти ближе, чем ему хотелось бы, если бы Сильвестр сказал, что Даолот запрещает тому приближаться; в любом случае, казалось, что существо стремится скрыться от посторонних глаз. Сильвестр закрыл окно, и стал массировать затёкшие руки; затем, остановившись только для того, чтобы спрятать книгу под одеялом и взять куртку, он на цыпочках быстро спустился вниз. С таким же успехом он мог бы и не скрываться, поскольку, когда он вошёл в прихожую, его мать, стоявшая с резиновыми перчатками возле кухонной раковины, обернулась и спросила:

— Куда это ты собрался?

— На улицу.

— Я и сама это вижу. Я думала, что ты лежишь больной.

— Мне уже лучше, — ответил Сильвестр и почувствовал, что ему больше не нужно есть, что он расслаблен и полон энергии от слов из книги.

— Твоя мать всё ещё хочет знать, куда ты идёшь, — возмутился отец, бросив кухонное полотенце рядом с перчатками.

— Встретиться… — Сильвестр вдруг испугался, что если он прямо сейчас не уйдёт, то поддастся искушению освободить себя от родителей с помощью своих тайных слов, хотя бы потому, что банальность их вопросов давила ему на мозг.

— Повидаться с Арном и другими, — выпалил он.

— Только постарайся вернуться к десяти. К половине десятого.

Когда Сильвестр рванулся к свободе, согласившись на оба условия матери, он услышал, как она, защищаясь, сказала:

— Свежий воздух пойдёт ему на пользу.

Сильвестр перебежал через ослепительно белеющую дорогу и захлопнул дверь дома мисс Уиттл, прежде чем кто-либо успел удивиться, почему она открыта. Он так торопился, что чуть не забыл взглянуть на изгородь, под которой теперь заметил смутную изогнутую фигуру. Напрягая зрение, он смог различить, что это была путаница корней и ветвей, похожая на то существо, которое он искал. Сильвестр поднял глаза к остальным мраморным блокам, разделяющим тесные сады, и увидел, как самая дальняя живая изгородь вздрогнула, словно от отвращения к тому, что только что пролезло сквозь неё.

— Я тебя вижу! — крикнул он и побежал к углу сада.

На поперечной улице, ещё более узкой, чем та, где он жил, располагалось меньшее количество домов. Некоторые их окна были замурованы, и довольно много машин, припаркованных на тротуаре между разрушенными уличными фонарями, выглядели заброшенными. И всё же улица оказалась не такой пустынной, как хотелось бы Сильвестру. Он наблюдал, как одна за другой дёргаются и скрипят живые изгороди вдоль левой стороны дороги, когда трое мальчишек, толкаясь и крича, выбежали из дома Брута справа. Они заметили Сильвестра, но не чудовище, что прошло мимо них.

— Смотрите, это ведь не он! — крикнул Дензил.

— Это не Силли, — согласился Брюс и посмотрел на Арнольда, стараясь превзойти его остроумие, что Арнольд и сделал:

— Это продаётся участок под застройку.

— Прочти нам что-нибудь, если ты не Силли, — крикнул Брюс, поднимая кулаки и хмуро озираясь в поисках подходящего задания для Сильвестра.

— Прочти нам это, — потребовал Дензил, тыча пальцем в табличку на стене у входа в переулок в середине улицы.

— Ты слышал своё задание, давай посмотрим, как ты справишься, — сказал Арнольд и почесал свою голову, как будто хотел увеличить на ней лысину.

Сильвестру надоело притворяться и кроме того, ему нужно было отвлечь приятелей от движений существа, которое уже чуть не выпрыгнуло в переулок.

— Там сказано: ТОЛЬКО ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ПОЛЬЗОВАНИЯ, НЕ ЦЕПЛЯТЬСЯ И НЕ ОПРОКИДЫВАТЬ.

— Нет, — усмехнулся Дензил, затем провёл пальцем вдоль первой строки на табличке, стоящей на противоположной стороне улицы и нахмурился. — Нет, не так ли?

— Если и верно, то кто-то подсказал ему, — возмутился Брюс, готовя кулаки для жертвы.

— На этот раз ты просто скажи нам, кто тебе прочитал это, — предупредил Арнольд Сильвестра и повёл его вперёд.

Сильвестр заметил какое-то движение в ближайшем саду, окаймлявшем аллею, — фигура быстро перелезла через низкую ограду и притаилась в тени, выжидая удобного случая.

— Никто, — ответил он. — Я смог прочитать сам.

К тому времени, как остальные закончили издеваться над Сильвестром, они уже окружили его, так что он чувствовал запах их пота и дыхания. Арнольд схватил Сильвестра за левое предплечье и начал ощупывать его мышцы.

— Он думает, что мы дураки.

— Такие же дураки, как и он, — сказал Дензил и ткнул Сильвестра в грудь.

— Нужно быть тупицей, чтобы так думать о нас, — заявил Брюс и стал выбирать, в какую часть тела Сильвестра ударить, когда в переулке раздался грохот, и оттуда вывалился мусорный бак, рассыпав своё скудное содержимое.

— Эй, — забеспокоился Брюс, разворачиваясь так быстро, что чуть не ударил Арнольда.

— Кот, — предположил Дензил, хотя его палец казался менее уверенным в этом.

— Собака, — сказал Арнольд, не глядя на Сильвестра, и ещё сильнее сжал его руку.

Сильвестр не сводил глаз с прохода, ведущего в темноту между задними дворами.

— Ни то, ни другое.

— Кто говорит? — спросил Арнольд и, не получив ответа, ущипнул Сильвестра за мышцу. — Что же это было, а, Силли?

— Ох. Что-то, чего ты испугаешься, — прошептал Сильвестр.

— Я? Да ладно. — Арнольд отпустил Сильвестра для того, чтобы почесать свою голову. Его глаза приняли суровое выражение. — Ты дрожишь так же, как в том доме на холме. Ты умрёшь раньше, чем увидишь, как я испугаюсь.

— Тогда иди и посмотри, что там, — сказал Сильвестр вызывающе.

— Чтобы ты за это время сбежал? — Арнольд снова схватил Сильвестра за руку и обратился к своим друзьям: — Вы двое держите его, а я схожу посмотрю. И пусть он боится моего возвращения!

— Тебе лучше начать бояться, — ухмыльнулся Брюс, схватив Сильвестра за руку и впившись в неё ногтями. Дензил довольствовался тем, что стал тыкать Сильвестра в рёбра. Сильвестру удалось не обращать внимания на дискомфорт, который, в конце концов, скоро пройдёт. Он смотрел, как Арнольд вошёл в переулок и уставился в темноту в дальнем конце.

— Ничего не вижу, — заявил Арнольд.

Существо попытается спрятаться от Арна, если его не позовут, понял Сильвестр.

— Даолот говорит: иди к нему, Старые Кости, Которые Ползают.

Дензил яростно ткнул в Сильвестра пальцем.

— Что он сказал?

— Похоже, он что-то говорил, — прокомментировал Брюс и уставился на Сильвестра. Прежде чем Брюс смог что-то сделать, Арнольд исчез в переулке, угрожая кому-то:

— Ну, держись!

Сильвестр не смог сдержать улыбки. Дензил уставился на него, потом на вход в переулок.

— Что он сделал? — пробормотал он, а затем крикнул: — Арн, подожди! Он…

Ответ Арнольда или, по крайней мере, звук, который он издал, прервал Дензила. Арнольда словно тошнило и одновременно он пытался кричать. Хотя Сильвестр и испытал глубокое удовлетворение, он не мог допустить, чтобы это привлекло внимание друзей Арна.

— Даолот говорит, что теперь ты не Арн, — прошептал он. — Даолот говорит, что ты Скальп Вместо Лица.

Сильвестр почувствовал, как мир ещё немного закрутился, и его разум тоже. Арнольд вдалеке резко замолчал, как будто к его рту приложили кляп! Дензил стоял у входа в переулок, крикнув Арнольду, что он идёт на помощь. Там он заколебался, яростно оглянулся на друзей, и, осмелившись сделать ещё один шаг, стал указывать на них пальцем.

Пришло время, подумал Сильвестр, продолжить начатое.

— Даолот говорит, перестань быть Дензилом, Черви Вместо Костей.

Сильвестр не видел результата — он был занят уклонением от удара, который нанёс ему Брюс, но Брюс увидел. Его лицо сжалось как кулак, затем его рот раскрылся, чтобы закричать. Брюс побежал по улице, размахивая растопыренными пальцами, чтобы отгородиться от всего вокруг. Сильвестр позволил ему добежать до перекрёстка, прежде чем сказать Брюсу вслед:

— Даолот говорит: прощай, Брюс, Живущий Наизнанку.

Сильвестру пришлось тут же отвернуться, а затем он услышал, как новое существо пробирается сквозь тени вдоль стен, чтобы присоединиться к своим товарищам. Звуков, которые они издавали в переулке, спотыкаясь, скользя и шлёпая по земле, на данный момент было достаточно, и даже слишком много.

— Даолот говорит: отправляйтесь в дом на холме, где хранилась книга, — приказал Сильвестр. — Даолот говорит, что не позволит кому-либо вас заметить. А когда вы доберётесь до дома, спрячьтесь под полом.

Сильвестр был в состоянии вынести неуклюжее замешательство их отступления. Довольно скоро издалека они стали больше походить на насекомых, чем на что-либо отдалённо знакомое, а затем исчезли. Сильвестр сделал достаточно для одной ночи. Завтра он отправится в искорёженный дом, позовёт их и немного повеселится. Когда он повернул домой, ему пришло в голову, что он, возможно, не проживёт там долго. Возможно, скоро он узнает и назовет себя по имени.

Это был пейзаж, что присматривал за водителем. Проведя вторую половину дня, избегая автострады и наслаждаясь неспешным сельским маршрутом, Грант добрался до подножия холмов и обнаружил, что "Кавальер" отказывается взбираться на них. Он проехал всего несколько сотен ярдов вверх по первому крутому склону, когда двигатель его машины застонал. Гранту следовало найти время на ремонт в течение этой недели. Он ощутил себя ребёнком, которого поймал учитель, разница была лишь в том, что опыт преподавательской работы показал ему — хуже быть учителем, пойманным ребёнком. Грант перевёл рычаг на первую передачу и вдавил педаль газа в пол. Машина проехала меньше ярда, прежде чем беспомощно попятилась обратно в своё облако дыма.

Окружающая обстановка становилась насмешливой и неуместной: холмы, покрытые полями, как одеялами, горы, окаймлённые соснами, круглая Луна, что пыталась распространить свою белизну на всё голубое небо. Гранту удалось преодолеть большую часть поворота, когда машина скользнула назад и покатилась вниз по склону мимо "Рендж Ровера", в котором ехала целая семья; дети повернулись, чтобы показать ему язык. От июльской жары кожа Гранта словно покрылась маслом. Он вывел "Кавальер" на пустырь, где двигатель взревел сам по себе, пока он смотрел на карту.

Половина страницы, указывающей его местонахождение, была испещрена следами гор. Их очертания не омрачали только берег. Грант съехал с коричневой почвы и через несколько миль достиг прибрежной дороги, где на указателе значилось: налево — Уиндфолл, направо — Байтинг. Северное направление на Байтинг выглядело так, будто оно могло быстрее привести Гранта к автостраде, поэтому он повернул туда.

Он не подумал, что ветер будет мешать его движению. Вдоль неровного побережья все деревья отклонились от беспокойного моря, словно отчаянно пытаясь ухватиться за сушу. Вскоре бесплодные поля, обращенные к морю, сменились скалами и каменистыми пляжами, и не было даже живой изгороди, чтобы защититься от северо-западного ветра. При каждом его порыве Грант ощущал, как возрастает нагрузка на двигатель. Рядом с дорогой он видел, какой ущерб может нанести ветер: разбросанные доски какой-то конструкции, которая, судя по развалинам в миле от неё, являлась прилавком рыботорговца. Затем справа от Гранта колючая живая изгородь изогнулась в сторону суши, открывая дугу коттеджей, таких же белых, как Луна в ночном небе. Возможно, кто-нибудь в деревне починит машину, или Грант найдёт комнату на ночь, а предпочтительно и то, и другое.

Концы полумильной дуги коттеджей соединялись через залив подводной стеной или тропинкой, которая отделяла бушующее море от менее беспокойной бухты. Возле самого дальнего коттеджа стояла красная телефонная будка; из-за искажения перспективы она казалась погружённой в воду. Грант увидел блестящий объект, присевший или валяющийся возле будки, но это возможно было ещё одним искажением восприятия; порыв ветра пытался столкнуть машину с дороги, Грант перевёл всё внимание на руль, а когда вновь посмотрел на будку, то не увидел возле неё никаких признаков жизни.

Когда Грант добрался до первого коттеджа, "Кавальер" уже задыхался и дрожал. Злобный ветер, пахнущий рыбой, жалил кожу Гранта, когда он захлопывал ржавую дверцу своей машины и со слезами на глазах смотрел на здания. Он думал, что все окна занавешены сетями, пока не понял, что эта белизна была морской солью, из-за неё даже парадные двери коттеджей выглядели бледными. В самом первом окне вывеска, сделанная от руки, предлагала комнату в аренду. Ветер гнал Гранта через дорогу, усыпанную разнообразными водорослями, к дверному молотку в форме рыбы, которая когда-то была чёрной.

Молоток заскрипел от соли, когда Грант коснулся его. Ему пришлось засунуть большой палец в зияющую пасть, чтобы высоко поднять рыбью голову и ударить ею о металлическую пластину. Он услышал, как глухой удар молотка отозвался эхом в коридоре, и до Гранта донёсся пронзительный женский голос: "Кому мы понадобились в этот час?"

А затем он услышал неравномерную серию медленных шагов, закончившуюся за дверью, которую широко распахнул мужчина, заполнивший почти весь проём. Грант не мог сказать, насколько увеличивал этого человека вязаный свитер и свободные брюки, но большая часть его лица свисала со скул, как истлевшая резина. Красноту его маленьких глаз можно было объяснить солью, хотя, возможно, его редкие волосы и густые брови стали белыми от беспокойства. Он сложил руки на груди, поёжился и посмотрел мимо своего гостя, вероятно, на ветер. Раздвинув толстые губы пепельным языком, мужчина пробормотал:

— Откуда вы?

— Из Ливерпуля, — ответил Грант.

— Не знаю такого, — угрюмо заявил мужчина и, казалось, был готов использовать это как предлог, чтобы закрыть дверь.

Из кухни в конце тесного мрачного холла вышла женщина. Она выглядела так, словно замужество превратило её в подобие этого мужчины — ниже ростом, но шире в плечах, с волосами, по крайней мере, такими же белыми, не говоря уже об одежде, неприятно похожей на его собственную.

— Пусть входит, — сказала она.

— Что вы ищете? — спросил её муж.

— Кого-нибудь, кто может починить мою машину, и комнату на всякий случай, — ответил Грант.

— Двадцать миль вверх по побережью.

— Не думаю, что моя машина сможет столько проехать. Разве ремонтники не могут прибыть сюда?

— Конечно, могут, если они понадобятся, Том. Впусти его, — сказала женщина.

— Значит, вы остаётесь, — прокомментировал мужчина.

— Возможно, что придётся. Можно, я сначала позвоню? — спросил Грант.

— Если у вас есть деньги, вы можете попробовать.

— Сколько это займёт времени?

Единственным ответом Тома был пристальный взгляд. Грант попытался спросить по-другому:

— Сколько вы хотите?

— Мне ничего не нужно. Ей тоже. Телефон на дороге.

Грант уже отвернулся, не без облегчения, когда женщина спросила:

— Разве ему не нужен номер мастерской? Пусть скажет, что он от Томми и Фионы.

— Конечно. Вы знаете, кому звонить? — обратился Том к Гранту.

— Не думаю…

— Тогда запоминайте: пять, три, три, пять, — сказал Том и закрыл дверь.

Грант разразился недоверчивым смехом, но из чувства вежливости прикрыл свой рот рукой. Возможно, другой коттедж был бы более гостеприимным, думал он с угасающей убеждённостью, продвигаясь вдоль набережной. Грант почти ничего не видел в окнах, а мебель, которую он мог различить далеко не в каждой комнате, казалась покрытой не только тьмой. Немногочисленные лавки могли принадлежать торговцам рыбой; в одной витрине на мраморной плите красовался запылённый пластиковый омар с пятнами, напоминавшими отпечатки больших мокрых рук. Последний магазин, должно быть, являлся универсамом, учитывая мусор, разбросанный по голому полу — помятые, но не открытые консервные банки, рваная газета, единственный разборчивый заголовок которой гласил: "Запасы рыбы уменьшаются". Не мёртвая ли кошка лежала в самом тёмном углу? За двумя дальними коттеджами находилось убежище телефонной будки.

Возможно, "убежище" было слишком сильным словом. Слизь на полу могла указывать на то, что прилив иногда дотягивался до этой будки. Рыбный запах, который сопровождал Гранта в его прогулке вдоль берега, также присутствовал и здесь, вероятно, приносимый холодным ветром, что разгонял жару. Вандализм, похоже, вторгся даже в это маленькое сообщество; телефонный справочник был разбросан по металлической полке в виде обрывков, настолько промокших, что они казались изжёванными. Гранту пришлось потрясти трубку, чтобы услышать тональный сигнал, после чего он стал набирать номер, который повторял в уме всю дорогу до будки. Он пытался различить, слышит ли он помехи или шум волн, когда грубый мужской голос с шотландским диалектом произнёс:

— Пляж.

— Значит, это не гараж? — спросил Грант.

— Кто сказал, что нет? Гараж Бича.

— Значит я по адресу, — сказал Грант, чувствуя себя почти так же, как когда Том переводил мнемонику своей жены.

— А вы ремонтируете машины?

— Если бы я этого не делал, то попал бы на помойку.

— Хорошо, — выпалил Грант и добавил в качестве компенсации, — я имею в виду, что у меня есть одна машина для вас.

— Мне повезло.

— Это "Кавальер", который не может взобраться на холм.

— Не могу сказать ни слова, пока сам не увижу. Всё, что я хочу знать, — это где вы.

— Говорят, что в двадцати милях к югу от вас, — объяснил Грант.

— Мне не нужно спрашивать, кто именно, — ответил голос. После паузы, во время которой Грант чувствовал, что его ищут холод и рыбный запах, мастер сказал:

— Я не могу приехать к вам до темноты.

— Вы считаете, что мне следует снять комнату?

— Я никому не говорю, что делать. Вас пригласили, не так ли?

Бережливость этого человека в обращении с речью действовала на Гранта так же, как и его невосприимчивые ученики.

— А разве они должны были? — возразил он.

— Они сделают для вас всё, что в их силах, Том и Фиона. Им нужны наличные.

— Как вы узнали, кто дал мне ваш номер?

— Всегда найдутся те, кто не будет изгнан из своих домов. Во всяком случае, парочка.

— Не изгнаны? — удивился Грант.

Когда состязание в краткости не принесло ответа, Грант уже собирался добавить ещё слова, когда мужчина сказал:

— Вы больше не увидите много рыбы вокруг Байтинга.

Грант услышал в этом основу урока географии.

— Значит, им пришлось приспосабливаться к жизни за счет туристов?

— И путешественников, и всего, что они поймают. — Ремонтник прервал себя кашлем, который можно было принять за невесёлый смех. — Во всяком случае, это их дело. Я прибуду рано утром.

Телефон начал гудеть, как муха, привлечённая рыбным запахом, пока Грант не надавил пальцем на рычаг. Он вытащил из кармана джинсов скомканную бумажку с номером коттеджа и набрал номер, но услышал только гудок, который повторялся так же настойчиво, как волны, и наверняка дольше, чем его сокурсники могли бы спорить о том, кто должен ответить на звонок, даже если бы они поддержали спор выпивкой и, вполне возможно, наркотиками в придачу. Без сомнения, Том и Фиона ожидали, что он вернётся, и, как обычно, занялись подготовкой. Грант повесил трубку на рычаг и с силой распахнул артритную дверь.

Он мог бы вернуться к своей машине вдоль стены из морских волн, высотой почти в два фута, если бы они не разливались по берегу. Казалось, больше нечего было описывать его ученикам; в случайных переулках между домами были навалены такие большие груды щебня, что Грант даже не мог увидеть, что происходит за ними. Бухта внутри стены заполнилась мелкими волнами, мешая Гранту рассмотреть то, что находится под водой: вероятно, верхушки колонн, укрепляющих стену, хотя они были установлены неравномерно — некоторые являлись естественным скальным образованием, за которым шла стена, хотя череда размытых форм навеяла Гранту мысли о серии отражений Луны. Он так и не смог ничего толком разглядеть в воде, и направился к своей машине.

Он вытащил свой чемодан из багажника, и, скрипя ботинками, направился к коттеджу. Он колебался, прежде чем постучать, когда дверь распахнулась. Грант приготовился ко встрече с мужчиной, и, должно быть, поэтому вид перекошенного лица женщины привёл его в замешательство.

— Ну, входите, — сказала она тоном, который можно было бы назвать грубым юмором.

Возможно, ей не терпелось отгородиться от ветра, который пронизывал весь коттедж, если только она не хотела избавиться от рыбного запаха. После того как Грант захлопнул дверь, сквозняк всё ещё чувствовался в холле.

— Давайте разместим вас наверху, — сказала женщина.

Она едва успела поставить ногу в потёртом шлепанце на нижнюю ступеньку узкой лестницы без ковра, разделявшей холл пополам, как обернулась и посмотрела на Гранта.

— Первый раз в отъезде?

— Ничего подобного, — ответил Грант.

— Просто ваш чемодан выглядит таким новым.

— Мои родители купили мне несколько штук, когда я поступил в колледж.

— У нас никогда не было детей. Как ваше имя? — добавила она с яростью, которую, как надеялся Грант, она направила на себя. — Вы знаете наши.

— Билл Грант.

— Хороший и сильный, — сказала женщина, одарив Гранта медленным оценивающим взглядом, прежде чем бесформенно заковылять вверх, чтобы открыть первую дверь ягодицами. Когда он вошёл вслед за женщиной в комнату, за маленьким окошком разверзлось бурное море. По пути наверх Грант заметил несколько фотографий в рамках, а над раковиной висело ещё одно чёрно-белое изображение мужчины, ничем не примечательное, если не считать рыбы, которую он измерял руками. Как и на других фотографиях, это был её муж Том. Его присутствие помогало меблировке — едва заметной односпальной кровати, голому туалетному столику, платяному шкафу размером не больше телефонной будки — сделать комнату ещё более тесной.

— Что-нибудь напоминает ваш дом? — спросила Фиона.

Комната действительно напоминала Гранту его собственную спальню, но, когда он был вдвое моложе.

— Кое-что, — признался он.

— Вы хотите чувствовать себя как дома, куда бы вы ни поехали. Я знаю, мне бы тоже этого хотелось.

Пристально посмотрев на Гранта, словно желая убедиться, что он понял хоть что-то из сказанного ею, женщина схватила его за плечи своими холодными распухшими руками, чтобы протиснуться в дверь.

— Мы позовём вас, когда придёт время сунуть наши рыла в корыто, — сказала она.

Грант прислушался к её отдаляющимся шагам на скрипучей лестнице, а затем вытряхнул из чемодана все необходимые сейчас вещи, чувствуя себя нелепо, как будто он готовился к быстрому побегу. Затем он перебрался через крошечную скрипучую лестницу в ванную комнату, — закуток, выложенный белым кафелем, где над ванной висели на верёвке три капающих свитера и стояла зябкая сырость. Умывшись, Грант вернулся в комнату и сел рядом со своей пижамой на кровать, чтобы набросать заметки для урока географии по теме "Байтинг", после чего протиснулся между раковиной и изножьем кровати к окну.

Похоже, ему требовалось потренироваться в искусстве наблюдения. Белёсые округлые подводные пятна были ближе и друг к другу, и к середине морской стены, чем он помнил, если только ни одно из них не являлось настоящим отражением Луны, которая сейчас скрывалась за крышей. Возможно, Грант скоро сможет определить, что там такое под водой, поскольку волны успокаивались. Он оставил свою громоздкую связку ключей на подоконнике, прежде чем улечься и прислушаться к настойчивому шёпоту, который время от времени прерывался шлепком, наводившим Гранта на мысль, что море не так уж необитаемо, как утверждал ремонтник. Он устал вытягивать шею, чтобы увидеть то, что оставляло рябь внутри морской стены, и к тому времени, когда Фиона крикнула "готово" у подножия лестницы, — приглашение, напоминающее начало игры, — Грант уже укладывался спать.

Должно быть, он уже заснул, так как ему почудилось, что кто-то высунулся из укрытия и наблюдает, как Грант сел на кровати. Возможно, это был портрет сурового Тома на фотографии или Луна, которая выползла из-за залива, добавляя, по крайней мере, ещё одно пятно к скоплению пятен вдоль стены моря.

— Я спускаюсь, — крикнул Грант достаточно громко, чтобы окончательно проснуться.

Он не ожидал, что придётся есть за столом на кухне. Здесь едва хватало места для трёх жёстких стульев с прямыми спинками и грязной чёрной плиты, заставленной булькающими кастрюлями. Под маленьким окном, которое неохотно освещало комнату, располагалась массивная каменная раковина. Грант думал, что рыбный запах, составляющий ему компанию наверху, приносило ветром, но теперь он понял, что запах также мог просачиваться и из кухни. Он изо всех сил старался выглядеть довольным, когда Том хмуро посмотрел на него через стол.

— Ей следовало попросить вас заплатить заранее.

— Ох, Том, он всего лишь мальчишка, — воскликнула Фиона. Грант был слишком большим, чтобы оценить такое мнение о себе.

— Могу я дать вам чек и визитку? — спросил он.

— А также ваше имя и адрес, — добавил Том.

— Давайте вы сначала сядете, — крикнула Фиона, помешивая что-то на сковороде, отчего рыбный запах стал ещё сильнее. Грант полез в карман своих джинсов за бумажником.

— Сколько я вам должен?

Том сердито уставился в свою суповую миску, словно стесняясь вопроса.

— Тридцать, если вы будете здесь завтракать.

— Конечно, будет, Том, — сказала Фиона, — если он не устанет от нас к тому времени.

Грант выписал чек своим лучшим учительским почерком и пододвинул его к хозяину вместе с гарантийным талоном и водительскими правами.

— Грант — это фамилия что ли? — проворчал Том, тыкая в карточки толстым дряблым, указательным пальцем с обкусанным ногтем. — Она сказала, что вы студент, верно?

— Я ещё учу детей в школе, — вынужден был объясниться Грант. — Вот такая у меня жизнь.

— Так чем же вы собираетесь забить их тупые маленькие головы? — спросил Том.

— Я бы не прочь рассказать им историю вашей деревни.

— С тех пор прошло несколько лет…

Том закончил изучать чек, сложил его пополам и сунул в карман своих брюк, а затем уставился на гостя или сквозь него.

— В такую ночь рыбы было бы так много, что нам пришлось бы до рассвета вытаскивать сети или ловить их на крючок.

— В такие ночи, как эта, мне хочется плавать, — сказала Фиона и добавила к рассказу Тома, — тогда он любил кататься на лодке.

Она разлила суп в три совершенно разные миски и вместе с Томом наблюдала, как Грант погружает свою грязную ложку в вязкую молочную жидкость. Он понял, чем пахло на кухне, а на вкус суп был не очень приятным.

— Значит, рыба ещё есть, — сказал Грант и, когда хозяева уставились на него такими же маленькими рыбьими глазами, он добавил, — Хорошо. Хорошо.

— Мы отказались от рыбалки. Мы пришли к соглашению, — объяснил Том.

Грант почувствовал, что это всё, что хозяин мог сказать по данному поводу, вероятно, его обидела потеря своей независимости. Никто не проронил ни слова, пока миски не опустели; затем Фиона подала три тарелки с дряблым беловатым мясом и кучками каши, очевидно, из картофеля и какого-то зелёного овоща. Ещё какой-то вид мяса мягко подрагивал в неразличимом комочке. Грант скорее подумал, чем понадеялся, что это требуха, но после супа ему показалось, что и это блюдо изготовлено из какой-то рыбы. Грант с трудом проглотил два кусочка, хозяева внимательно наблюдали за ним, и он почувствовал, что от него ждут, по крайней мере, тех же слов: "Это тоже хорошо". Вместо этого он спросил:

— Что это?

— Здесь есть всё, что можно съесть, — сказал Том с внезапно вспыхнувшей яростью.

— Ну, Том, это не его вина, — успокоила его Фиона. — Это из-за таких же людей, как он.

Том хмуро посмотрел на свой ужин, потом на гостя.

— Хочу знать, что вы расскажете шпротам, которых вы учите в школе.

— Если хотите, могу поведать… — начал Грант.

— Самое время для начала сказать им, чтобы они перестали пользоваться автомобилями, — перебил его Том. — И, если бедные лишенцы не могут жить без них, скажите им, чтобы они не ездили на машинах туда, куда не нужно.

— Святые угодники, Том, они же ещё совсем дети, — вставила Фиона.

— Они ведь вырастут, если мир не рухнет первым. Они должны обходиться без своих холодильников, морозильных камер, микроволновок и всего остального, что может их расстроить, — с новым приступом ярости сказал он Гранту, — я не хочу, чтобы они страдали.

Грант почувствовал себя виноватым и в том, что слишком долго живёт в городе, и в том, как он хранит мясо. Поскольку холодильника нигде не было видно, он надеялся, что мясо свежее. Чтобы покончить с этим и вообще с ужином, Грант набрал полный рот еды, но ему пришлось быстро проглотить её, чтобы сказать:

— По крайней мере, вы хотя бы не одиноки.

— Это в ваших городах люди уходят и бросают друг друга, — пробормотал Том.

— Нет, я имею в виду, что вы не единственные в своей деревне. Я узнал об этом от вашего друга мистера Бича.

Том принял вид человека, отрицающего любую дружбу, но требовательно спросил:

— Называете его лжецом, да?

— Я не говорил такого, просто ошибся, — сказал Грант, кивая на стену, которая соединяла этот коттедж с соседним. Хозяева уставились на Гранта с таким видом, будто не слышали возобновившихся звуков за стеной, барахтанья и шарканья, которые напоминали о ком-то старом или недееспособном.

— Крысы? — вынужден был предположить Грант.

— В своё время мы видели нескольких, — ответил Том, продолжая разглядывать его.

Если это и была попытка остроумия со стороны Тома, то Грант счёл это плохой игрой. Даже его младшие ученики могли выражаться получше. Какой-то акустический эффект усилил звук шуршания крысы, когда она пробежала вдоль дальней стороны стены, прежде чем скрыться в другом коттедже. Вместо того чтобы и дальше раздражать хозяев, Грант сосредоточился на том, чтобы съесть достаточно, чтобы можно было отодвинуть тарелку и изобразить сытость. Конечно, эта еда не совсем напоминала рыбу; Гранту казалось, что он пытается проплыть сквозь неё или она сквозь него. Когда он выпил стакан воды из кувшина, который был единственным дополнением к еде, ему показалось, что даже вода имеет рыбный вкус.

Фиона убрала тарелки в раковину, и на этом ужин закончился.

— Могу ли я вам помочь? — спросил Грант из вежливости.

— Это её работа, — сказал Том.

Поскольку Фиона снисходительно улыбнулась, Грант не счёл себя вправе не согласиться.

— Тогда я лучше схожу до телефона.

Гранту показалось, что он увидел бледную фигуру, отпрянувшую от окна в неясный полумрак — должно быть, это было отражение Фионы, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него.

— Том сказал, что вы уже ходили звонить.

— Я должен предупредить своих друзей, что не увижу их сегодня вечером, — поспешил объяснить Грант.

— Они ведь и так поймут это, когда вы не приедете, не так ли? Мы не хотим, чтобы вас унесли волны.

Вытерев руки тряпкой, которая могла быть частью чьей-то выброшенной одежды, Фиона выдвинула ящик рядом с раковиной.

— Останьтесь в нашем доме, и мы сыграем в несколько игр.

Хотя потрёпанная картонная коробка, которую женщина открыла на столе, имела этикетку настольной игры "Лудо", внутри оказалась не совсем она. На знакомой доске грохотало несколько осколков вещества, которое, как сказал себе Грант, не являлось костью.

— Мы сами здесь развлекаемся, — объяснила Фиона. — Мы используем всё, что нам присылают.

— Он не твой парень, — возмутился Том.

— Но может им быть.

Скрип стула Гранта по каменному полу в какой-то мере выражал его дискомфорт.

— Я всё же схожу позвоню, — сказал он.

— Вы ведь не поедете на машине, правда? — спросил Том.

— Вовсе нет.

Грант не стал бы возмущаться, что бы ни подразумевал этот вопрос.

— Я собираюсь насладиться прогулкой.

— Он скоро вернётся, чтобы ты с ним поиграла, — обратился Том к жене. Она повернулась, чтобы глянуть в темноту, в то время как Том пристально смотрел на их гостя, вставшего из-за стола.

— Мне ведь не понадобится ключ?

— Мы будем ждать вас, — пробормотала Фиона.

Грант почувствовал напряжение, гнетущее, как шторм, и не поблагодарил голые доски пола за то, что они усилили звук его отступления по коридору. Он ухватился за липкую задвижку и распахнул входную дверь. Ночь была почти неподвижной. Приглушённые волны разглаживались на чёрной воде за морской стеной, внутри которой тихо журчала белизна залива под неполной маской Луны, которой не хватало нескольких дней до полнолуния. Запах, который Грант уже не считал нужным называть рыбным, витал во влажном воздухе и под его одеждой, пока он спешил к телефонной будке.

Жара, оставшаяся с того дня, с лихвой поспевала за ним. Редкие порывы холодного ветра лишь усиливали запах. Грант подумал, что аллергия на то, что он съел, начинает проявляться в повторяющемся ощущении, исходящем из желудка, что его плоть становится резиновой. Коттеджи стали ещё более отчётливыми, как куски Луны, упавшие на землю, и казались менее пустынными, чем он предполагал: в лунном свете Грант увидел, что некоторые окна были оттёрты или даже вылизаны до безупречной чистоты. Однажды Гранту показалось, что лица поднимаются, как сполохи, чтобы наблюдать за ним из глубины трёх следующих друг за другом коттеджей, если только одно и то же лицо не преследовало его. Ему не удалось сдержаться от того, чтобы вновь не заглянуть в универсальный магазин, и конечно, он увидел только лунный свет и мёртвую кошку. Он изо всех сил старался посмеяться над собой, пока добирался до телефонной будки.

Внутри его поджидал неприятный запах. Он придержал дверь ногой, хотя она пропускала не только порывы ветра, но и больше света, отчего его рука казалась такой же бледной, как и трубка в кабинке — чёрной. Неуклюжие распухшие пальцы Гранта нашли клочок бумаги и прижали его к внутренней стороне будки, в которой когда-то имелось зеркало над телефоном. Умудрившись набрать номер, он вернул бумажку в карман на своем неоправданно дряблом бедре и обеими руками прижал трубку к уху. Четвёртый гудок был прерван грохотом, звуками веселья, и запоздалым голосом.

— Кто это?

Гранту показалось, что его заставляют встать в классе, и ответить на вопрос, на который он не может ответить, и он вынужден был спросить:

— Это Ян, не так ли?

— Билл! — крикнул Ян своим друзьям и добавил:

— Куда ты пропал?

— Я сломался на побережье. Завтра мне починят машину.

— Когда мы тебя увидим?

— Я же сказал, завтра, — ответил Грант, хотя эта мысль казалась ему далёкой во многих отношениях.

— Выпей за нас, а мы выпьем за тебя. Ведь мы одна команда.

Энтузиазм, который эти слова вызвали на вечеринке, не дошёл до Гранта, не в последнюю очередь потому, что ему напомнили о воде, сопровождавшей ужин, и соответственно он вспомнил вкус еды.

— Не пей слишком много, чтобы завтра суметь сесть за руль, — посоветовал Ян и дал дорогу хору пьяных подбадриваний, за которым последовало голодное жужжание телефонной трубки.

Грант повесил её на рычаг и вылез из будки. Даже если бы Байтинг мог похвастать наличием бара, Грант всё равно направился бы прямиком в свою комнату; сейчас лежачее положение было единственным, что его привлекало. Как только телефонная будка закрылась с глухим стуком, который подчеркнул пустынность набережной, Грант двинулся вдоль верхней части затопленной стены.

Она была достаточно широка, чтобы он мог чувствовать себя в безопасности, даже если его шатало — к счастью для его карьеры, какой бы далёкой она ни казалась, от учителей не требовалось умение плавать. Ему бы хотелось идти нормальным шагом, а не шаркать ногами в сторону своей машины, почерневшей в лунном свете, но беспричинная тревога, охватившая его, заставляла Гранта чувствовать себя менее устойчивым, как будто он продвигался через какую-то незнакомую среду. Светящееся отражение дуги коттеджей висело под ними, словно нижняя челюсть. Дрожащее отражение наводило Гранта на мысль, что дуга жаждет превратиться в понимающую ухмылку. Форма залива, должно быть, вызывала рябь, напоминающую большие медленные пузыри над скоплением круглых белёсых фигур вдоль середины морской стены. Грант до сих пор не мог понять, сколько отражений Луны он видит в воде и что находится в глубине. По мере его продвижения к середине стены, пузыри в воде увеличивались. Грант был уже в нескольких ярдах от них, загипнотизированный собственными шагами и шёпотом моря, когда услышал позади себя продолжительное тихое бормотание. Он обернулся и увидел, что у дальнего конца стены появился какой-то человек.

Это, должно быть, пловец, сказал себе Грант. Блеск, исходящий от незнакомца, наводил на мысль, что он был одет в гидрокостюм, побледневший от лунного света; конечно же, он не мог быть голым. Может быть, сгорбившись, он пародировал походку Гранта? Когда человек начал волочить свои ноги, которые показались Гранту излишне большими, он подумал, что незнакомцу так же неудобно идти по этой стене, как и ему. Голова человека была низко наклонена, и всё же у Гранта создалось нехорошее впечатление, что незнакомец показывает ему свое лицо. Он проковылял на метр, прежде чем Грант смог понять, что скорее опередит этого странного типа, чем увидит его в деталях. Грант повернулся, но смог сделать только один шаг в направлении своей машины. Пока его внимание было захвачено незнакомцем, другая фигура, такая же приземистая, бледная и мокрая, направилась к нему с противоположного конца стены.

Гранта парализовало от вида пары одинаково странных людей, которые с усилием, но неумолимо приближались к нему, лица на их опущенных головах бесспорно были обращены в его сторону, пока какое-то движение не привлекло Гранта, и он в отчаянии взглянул на самый дальний коттедж. Входная дверь открылась, и поверх машины он увидел Тома.

— Вы можете прийти и помочь мне? — крикнул Грант, ковыляя к Тому вдоль стены.

Коттеджи приплюснули и приглушили его голос, и через залив до него донёсся ответ:

— В этом нет необходимости.

— Есть, — взмолился Грант. — Кто-то мешает мне пройти.

— Грубый ублюдок.

Гранту пришлось потрудиться, чтобы понять, что речь идет о нём. К этому добавилось зрелище надвигающейся фигуры, бледной, как подбрюшье мёртвой рыбы. Чем ближе она подходила, тем меньше казалось, что у неё есть лицо.

— Кто это такие? — закричал Грант.

— Они — всё, что приносит нам Луна в эти дни, — сказал Том, явно возлагая ответственность на Гранта или ему подобных, и вышел из коттеджа. Он был обнажён, как и фигуры на стене. От этого зрелища Грант застыл на месте, пока Том брёл к его машине. Грант увидел, как Том отпер её и забрался внутрь, прежде чем это заставило Гранта двинуться вперёд.

— Прекратите, — крикнул он. — Что вы делаете? Вылезайте из моей машины!

Вероятность того, что "Кавальер" заведётся с первого раза для голого водителя, была не больше, чем для Гранта, пообещал он себе. Затем автомобиль выплюнул массу дыма и с визгом развернулся.

— Вернитесь, — крикнул Грант. — Вы не можешь этого сделать. Вы загрязняете природу!

Без сомнения его протесты не были услышаны из-за рёва двигателя. Звук не торопился затихать, как только береговая линия скрыла машину из виду. Приземистые белёсые фигуры остановились, как только Грант начал кричать. Он шагнул к фигуре, скорчившейся между ним и коттеджем, и, поскольку она не отступила, Грант попробовал двинуться к другой фигуре, но и она не пошевелилась. Грант повторил этот манёвр, чувствуя себя марионеткой в своей нарастающей панике, когда это ощущение усилилось из-за дикого хохота. Фиона появилась в дверях коттеджа и смеялась над ним.

— Просто прыгайте в воду, — крикнула она через залив.

Гранту было всё равно, как по-детски прозвучит его ответ, если она способна спасти его.

— Я не умею плавать.

— Что, такой большой и сильный парень не умеет?

Её искренность возросла, когда она объявила:

— Теперь вы можете. Во всяком случае, вы можете плавать. Попробуйте. Нам придётся вас покормить.

За отрогом береговой линии шум машины перешёл в резкую ноту, которую прервал сильный всплеск.

— Это конец, — крикнула Фиона. — Но вы можете стать одним из моих больших детей.

Разум Гранта отказывался понимать, что это означает, когда Том появился с другой стороны залива, шатаясь, как наполовину погружённый в воду кусок Луны. Грант бросился вдоль стены, подальше от Фионы и Тома. Он был уже почти на середине стены, когда увидел в воде слишком многое: не только то, что эту часть можно было открыть как ворота, но и бледные округлые, обращённые кверху лица, которые теснились рядом. Они, должно быть, затаили дыхание, чтобы наконец-то проясниться, их маленькие плоские немигающие глаза и, под безносыми ноздрями идеально круглые рты зияли от голода и чего-то похожего на удивление. Когда Грант заколебался, боясь пролететь над ними, у него появилось последнее озарение, которое он мог бы передать своим ученикам в школе: эти существа, должно быть, ждут открытия ворот — прилива и рыбы, которую он принесёт.

— Не обращай на них внимания, — крикнула Фиона. — Они не возражают, что мы едим их мертвецов. Они даже приносят их сейчас.

Прилив рыбного вкуса, хуже тошноты, заставил Гранта пошатнуться. Ожидающая фигура наклонилась вперёд, демонстрируя бесстрастное лицо с круглым ртом, слишком высоко расположенном на пухлом черепе. Руки, такие же белёсые и жирные, вынырнули из залива и схватили Гранта за ноги.

— Вот так, покажите ему, что он один из нас, — настаивала Фиона, сбрасывая с себя одежду.

Должно быть, она подбивала мучителей Гранта познакомить его с водой. Через мгновение пальцы схватили Гранта за лодыжки и вывели из равновесия. Его отчаянной инстинктивной реакцией было броситься прочь от них, в открытое море. Утопление казалось ему самой привлекательной перспективой.

Вкус распространился по всему телу, вытеснив холод воды с ощущением, которое он боялся назвать. Когда он понял, что это был опыт плавания, он издал вопль, который просто очистил его рот от воды. Слишком много бледных фигур, чтобы он мог сосчитать их, переваливались через стену, окружая его. Он замахал руками и ногами, а затем попытался удержать их неподвижно, отчаянно пытаясь найти способ заставить себя утонуть. Но не мог.

— Не волнуйтесь, — крикнула Фиона, направляясь к нему через залив, — вы скоро привыкнете к нашему новому члену семьи.

И Грант, чувствуя, что теряет рассудок, задался вопросом: обращается ли женщина к его похитителям или к своему мужу?

(Первый черновик рассказа" Чёрным по белому")

Не рекомендуется искать толпу мертвецов,

Которая пирует под церковью.

От их изысканной еды

Ваше лицо быстро позеленеет,

И желудок ваш в комок сожмётся.

В сгущающихся сумерках по лесной тропе медленной рысцой, тихо напевая в такт перестуку копыт своего коня, ехал всадник. Он был высок, мускулист, широк в плечах, с мощной грудной клеткой и с живыми бойкими глазами, которые, казалось, насмехались надо всем и бросали вызов всему на свете.

— Эй! — Путешественник натянул поводья, придерживая жеребца, так как внезапно заметил у обочины сидящего на большом камне человека и с любопытством принялся рассматривать его. Незнакомец неторопливо поднялся, оказавшись высоким (выше самого всадника), худощавым человеком в простом темном одеянии, с мрачным выражением смуглого, но бледного лица.

— Англичанин? И, судя по покрою одежды, пуританин? — спросил всадник. — Я рад встретить в чужих краях соотечественника. Даже столь меланхоличного с виду парня, как ты. Я Джон Тихий, еду в Геную.

— Соломон Кейн, — произнес незнакомец низким спокойным голосом. — Я путешествую по дорогам Земли, не имея определенного направления.

Джон Тихий нахмурился, удивившись подобному времяпровождению. Всаднику почудилась скрытая насмешка в ответе Кейна, но взгляд холодных глаз пуританина оставался спокойным и невозмутимым.

— Именем дьявола, путник, неужели ты не знаешь, куда направляешься в данную минуту?

— Меня ведет Мой Дух, — ответил Кейн. — В своих странствиях я добрался до этой дикой пустынной страны, без сомнения, с какой-то целью, мне пока не известной.

Тихий, вздохнув, покачал головой.

— Садись позади меня, человек, и мы поищем какую-нибудь таверну, где по крайней мере можно переночевать.

— Не хочу перегружать твоего коня, дорогой господин. Если позволишь, я просто пойду рядом, и мы будем беседовать, уже много месяцев я не слышал хорошей английской речи.

Они медленно двинулись по тропе, а Джон Тихий все посматривал на Кейна, отмечая и широкий шаг, и, несмотря на высокий рост, кошачью мягкость походки пуританина. Заметил он и длинную рапиру, висящую на бедре его спутника. Инстинктивно рука Тихого нащупала изогнутый кинжал на собственном поясе.

— Значит, ты путешествуешь по разным странам, не заботясь о том, где можешь оказаться в следующее мгновение?

— Сэр, какая разница, где находишься, если исполняешь предначертанное Богом?

— Клянусь Иовом, — воскликнул Джон Тихий, — ты своенравней меня: хотя я и брожу по миру, подобно тебе, но всегда имею пред собой четкую цель. Сейчас, например, командование направило меня в Геную, где я сяду на корабль, отплывающий громить турецких корсаров. Идем со мной, друг, и научишься плавать по морям.

— Я достаточно поплавал в свое время и нахожу это занятие малопривлекательным для себя. И понял одно: многие из тех, кто называет себя честными купцами, — на самом деле настоящие кровавые пираты.

Джон Тихий незаметно усмехнулся и перевел разговор на другую тему.

— Так значит, твой дух заставил тебя пересечь эти земли. Скажи, что-нибудь здесь тебе понравилось?

— Нет, дорогой господин, я мало увидел хорошего: всюду умирающие от голода крестьяне, жестокие хозяева и беззаконие. Однако мне удалось сделать доброе дело. Всего несколько часов назад я наткнулся на несчастного, который болтался на виселице, и успел перерезать веревку прежде, чем тот испустил дух.

Джон Тихий чуть не свалился с коня:

— Что?! Ты вынул человека из петли, затянутой на его горле бароном фон Сталером? Именем дьявола! Теперь обе наши шеи могут близко познакомиться с веревкой!

— Не поминай дьявола так часто, — спокойно произнес Кейн. — Я не знаю этого барона фон Сталера, но, мне кажется, он повесил человека несправедливо. Его жертвой был всего лишь мальчик.

— И разумеется, необходимо рисковать нашими жизнями, спасая одну ничего не стоящую жизнь, которая все равно обречена, — сердито проговорил Джон Тихий.

— А что еще можно было сделать? — спросил Кейн с нетерпеливым жестом. — Прошу, не досаждай мне пустыми домыслами, а лучше скажи, чей это замок виднеется впереди из-за деревьев?

— Замок принадлежит тому, с кем непременно придется познакомиться, если не поспешим отсюда, — мрачно заметил Тихий. — Мы во владениях барона фон Сталера — самого могущественного землевладельца в Черном лесу. Вот тропа, что вверх по горе ведет к самым воротам его замка, а вот дорога, ведущая прочь за пределы досягаемости барона.

— Думается, что это именно тот замок, о котором я слышал недавно от крестьян, — спокойно произнес Кейн. — Они называли его плохим именем — Замок дьявола. Пойдем посмотрим, в чем там дело.

— Ты собираешься идти в замок? — воскликнул пораженный Тихий.

— Да, сэр. Едва ли барон откажет в приюте двум усталым путникам. Хочу посмотреть на господина, вешающего детей.

— А если он тебе не понравится? — саркастически спросил Тихий.

Кейн вздохнул:

— Во время моих странствий по миру на меня возложена миссия: освобождать различных злых людей от земного существования. Предчувствую, что так придется поступить и с бароном.

— Именем двух дьяволов! — изумленно воскликнул Тихий. — Ты говоришь, словно судья перед скамьей подсудимых, один из которых связанный барон фон Сталер. Будто не знаешь, как обстоит дело на самом деле: ты с одной рапирой — и барон, окруженный кровожадными, вооруженными до зубов приспешниками.

— На моей стороне правда, — мрачно произнес Кейн. — А правда могущественнее тысячи воинов. К чему весь этот разговор? Кто я такой, чтобы выносить приговор, не видя и не зная человека? Возможно, барон — справедливейший из смертных.

Тихий удивленно покачал головой:

— Ты или вдохновенный глупец, или храбрейший из смертных на земле! — рассмеялся Тихий. — Ну что ж, веди! Похоже, эта дикая авантюра закончится нашей смертью, но мне по душе твое безрассудство, и никто не посмеет сказать, что Джон Тихий показывает спину, когда кто-то другой идет навстречу опасности.

— Твоя речь неразумна и безбожна, — сказал Кейн, — но ты начинаешь мне нравиться.

Кейн и Тихий двинулись вверх по тропе к замку. Копыта коня постукивали по обломкам гранита, покрывавшим тропу, и, когда жеребец начал спотыкаться каждую минуту, всадник спешился и пошел пешком.

Тропа все время петляла. Из-за огромных папоротников в лесу было сумрачно и веяло чем-то первобытным. Порой казалось, что замок уже рядом, но он по-прежнему возвышался над деревьями, словно бесконечно тянулся ввысь в безумном стремлении возвыситься над всем миром. Бесчисленные пихты стегали мужчин ветвями по плечам и головам. Деревья негромко поскрипывали и постанывали, будто толпа плакальщиц. Тишина вокруг стояла необычайная, и шаги путников звучали слишком громко и грубо среди лесного безмолвия.

Наконец, когда даже Кейн стал запинаться и сбиваться с легкого упругого шага, замок показался из-за деревьев. Подъем путников на гору закончился, как и день. Но скала была все еще хорошо освещена. Гранитные башни и бойницы на ее вершине мрачно вырисовывались на фоне темнеющего неба.

Но Кейн в эту минуту смотрел не на замок, а на странного коня, тихо стоящего среди пихт неподалеку от тропы. Что-то необычное было в этом коне, а что именно, Кейн не смог определить для себя. Жеребец Тихого вдруг заупрямился, и всаднику пришлось провести его в поводу и привязать к дереву.

— Мне кажется, замок и впрямь соответствует своему названию — Замок дьявола, — прошептал Кейн, не отводя взгляда от неподвижного коня. Он был мертв и уже давно разложился, но цепи, которыми его приковали к дереву, держали труп в стоячем положении. Разложение не скрыло то, что глаза коня жестоко вырезали, прежде чем бросили умирать здесь.

Тихий с силой схватил Кейна за руку и гневно прошептал:

— Клянусь костями святых! Что за чудовище так истязало несчастное животное?!

Внезапно Кейн обнаружил, что они здесь не одни: несколько человек, безмолвных, как привидения, окружили путников. Возникшие ниоткуда воины мгновенно приставили мечи к шеям англичан, а их самих разоружили.

Воины были такие же высокие, как и англичане. Тот, что забрал оружие у Кейна и Тихого, не имел доспехов, а его одежда была простой и довольно грязной. Густые седые волосы воина спадали на морщинистое лицо, застывшее, как гранит на дороге. Глаза таили скорее печальную суровость, а не угрозу.

— Что за дело у вас в землях барона фон Сталера? — спросил он низким надтреснутым голосом.

— А что такого? — ответил Тихий, опередив гневные слова, готовые слететь с губ Кейна. — Мы англичане, забрели в Черный лес и, увидев вдали замок барона, решили, что хозяин не откажется приютить двух усталых путешественников.

Старый воин пристально вгляделся в лицо молодого человека.

— Возможно, так оно и есть, — сказал он наконец. — Ты должен рассказать это моему хозяину.

Воины (Кейн насчитал их двенадцать) бесшумно вложили мечи в ножны и, не возвращая оружия англичанам, повели их, как пленников, в замок.

— Возьми коня англичанина, — приказал старик молодому широкоплечему воину. — Не бойся, — сказал старик Тихому, заметив его беспокойство, — твоему скакуну не причинят вреда.

Когда они вошли во внутренний двор, Кейн увидел, что замок очень древний и местами полуразрушен. Казалось, он готов превратиться в руины, слившись со скалой, на которой стоит.

Кейна охватила мелкая дрожь не только от холода гранитных стен, но и от веющего отовсюду духа разрушения, распада и смерти.

Когда все вошли в замок, Кейн заметил, что огромные ворота закрылись совершенно беззвучно.

— Пожалуйста, разуйтесь, — сказал старик. «Восточный обычай», — подумал Кейн, но старик объяснил:

— Мой хозяин требует тишины. Не повышайте голоса, иначе поплатитесь жизнью.

В замке было темно, лишь несколько факелов боролись с мраком огромной высокой галереи, сырой и мрачной, как пещера. Тихий шел за Кейном, озираясь по сторонам, словно пойманный зверь.

Наконец они оказались в главном зале. Здесь было светлее и теплее, в огромном очаге пылал огонь. На стенах повсюду висело оружие и охотничьи трофеи. Свет от очага плясал на блестящей поверхности мечей, сабель и на зубах в оскаленных пастях убитых зверей.

У очага стоял человек в черном. Повернувшись к вошедшим, он тяжело шагнул им навстречу, словно обремененный ношей Атлант. Барон оказался мужчиной крупным, выше Кейна, с очень бледным лицом, лоб его сливался с массивным голым черепом — хозяин замка был абсолютно лыс.

— С тобой два незнакомца, Курт, — почти прошептал он.

— Два англичанина, господин барон, — сказал старик.

— Англичане, — барон протяжно проговорил это слово, как будто оно означало что-то необыкновенное. — И как твое имя, англичанин, двигающийся как большая кошка? — он повернулся к пуританину.

Что-то в бароне вызвало неприязнь. Хотя он вел себя с достоинством и со спокойной величавостью, но казалось, безупречные манеры лишь прикрывают извращенную жестокость и злобность натуры хозяина.

— Мое имя Соломон Кейн, — проговорил пуританин, стараясь сдерживать звук голоса.

— В твоем имени слышится гордость, что должна быть и в самом человеке. — А как зовут тебя, наездник?

— Джон Тихий, — негромко ответил Джон.

— В самом деле? Что ж, если ваши имена соответствуют вашей сути, вы будете здесь желанными гостями. Но какая цель… тсс! — Барон неожиданно замер, вытянув руку в знак молчания.

Кейн не слышал ничего, кроме потрескивания огня в очаге. Люди барона застыли не дыша.

— Она зовет, Курт, — сказал барон.

Старик поспешил в другой конец зала к широкой лестнице, ведущей наверх. Барон чуть выпрямился — он напоминал накренившееся дерево, чьи корни вырвало ветром из земли. Люди барона расслабились, но по-прежнему зорко следили за англичанами.

— Ты говорил о цели, приведшей тебя сюда, — сказал барон Кейну, словно пуританин прервал свой рассказ.

— У меня только одна цель, повсюду, куда Провидение посылает меня, — тихо, но твердо и невозмутимо сказал Кейн, — искать зло и избавлять от него мир.

— Я много лет не слышал здесь человека, говорящего столь откровенно, — произнес он. — Ты говоришь, как человек чести, англичанин. И твои поиски в моих землях были успешны?

Тихий незаметно дотронулся до Кейна, предостерегая от неосторожности. Барон, не глядя на него, произнес:

— Следи за собой, мой тихий друг. Я уверен, что твой товарищ не умеет лгать.

Барон не ошибся в Кейне, который ответил:

— Я нашел в лесу задыхающегося на виселице мальчика. Он слишком молод для такого наказания, и я его освободил.

Странный взгляд барона не изменился, и его безразличие рассердило Кейна:

— Если то, что мальчишка выжил, так ничтожно мало волнует вас, то зачем вы так жестоко с ним поступили?

— Это мои владения. Здесь не обсуждаются мои решения! — Зловещий шепот барона походил на шипение змеи. — И не думай, что так легко можно пренебречь моими законами.

Барон повернулся к темному проему, из которого появился Курт. Кейн не слышал, как тот вернулся.

— Сегодня я обедаю со своими гостями, — объявил барон Курту.

Затем, резко отпрыгнув в сторону, что навело Кейна на мысль о безумии барона, фон Сталер спросил:

— Так ты пришел в поисках зла, да? Никакой другой цели у тебя нет? Только эта? — его голос звучал угрожающе и вместе с тем очень печально.

— Только эта, — тихо ответил Кейн.

— Я тебе верю. Вы переночуете в замке фон Сталер, — сказал он не допускающим отказа тоном.

Курт повел англичан наверх. Из зала поднимались две лестницы. Одна, совершенно темная, другая, по которой они шли, была слабо освещена. Спутники оказались в коридоре с несколькими дверьми, расположенными друг напротив друга. Над дверьми комнат горели укрепленные в массивных кольцах, факелы. Курт показал им комнаты и исчез.

Комната Кейна была такой огромной, что казалась пустой, несмотря на большое количество мебели. От полога громадной кровати шел запах сырости. Гобелены, висящие на стенах, потемнели от пыли и пятен. Два вооруженных воина принесли дрова и развели огонь в очаге. Тепло огня не могло избавить комнату от пропитавшего ее и весь замок духа распада. Тихий пришел в комнату Кейна.

— Клянусь святыми, Кейн, — пробормотал он, — здесь нечисто. Тебе не кажется, что он держит взаперти какую-то девушку?

— Возможно. Или она больна и не выходит из своей комнаты.

Тихий покачал головой и выругался:

— Чтоб его разорвало, я уже боюсь высказать вслух свои мысли! Мне кажется, он слышит даже сквозь эту толстую деревянную дверь!

Они задумчиво смотрели в огонь, и Кейн размышлял над тем, что предпринять, когда Курт сообщил, что барон ждет их.

В зале на длинном массивном столе и тяжелых резных стульях дрожали отблески огня. Кейн сосчитал приготовленные стулья: их хватало только для самого барона, для Кейна с Тихим и для двенадцати воинов. Значит, больше к обеду никого не ждут.

Хозяин жестом пригласил гостей усаживаться по обе стороны от себя. Глаза его нервно блестели. По приказу барона и по знаку Курта в зал вошли несколько воинов, держа перед собой блюдо с целиком зажаренным вепрем. Кейну вновь стало не по себе от бесшумности и отрешенности воинов; казалось, их присутствие не более ощутимо, чем присутствие бесплотных привидений.

Барон попробовал мясо и выразил одобрение.

— Неплохо приготовлено, Курт.

Гостям барон пояснил:

— У нас здесь нет слуг. Они слишком шумны и любопытны.

Курт наполнил тарелку лучшими кусками мяса и понес наверх.

— Друзья мои, вы сгораете от любопытства разрешить эту тайну обитателей замка, — сказал барон, улыбаясь. — Быть посему. Курт отнес тарелку баронессе, которая не выходит из своей комнаты.

— Она нездорова? — спросил Кейн.

— Ни в коем случае. Баронесса чувствует себя превосходно. Но никто не может видеть ее.

Лысая голова повернулась к Кейну, затем к Тихому.

— Те, кто осмеливается приблизиться к замку, поступают так, стремясь увидеть ее красоту, — пробормотал барон. — Однако я верю, что вы пришли сюда не за этим. Ведь тот, кто посмеет взглянуть на нее, умрет. Вы видели юношу на виселице, который получил урок.

Кейн молча размышлял над услышанным. Тихий спросил:

— Но почему вы скрываете такое совершенство, барон, от всех глаз, кроме своих собственных?

— Мои собственные глаза, мой друг, — горько улыбнулся барон, прикоснувшись к глазам, — вообще ничего не видят.

Весь обед Кейн с трудом выносил на себе взгляд пустых странных глаз, казалось, лишенных жизни так же, как и весь замок. Барон развлекал гостей беседой, а после обеда поведал о своих охотничьих подвигах, хотя и с горькой усмешкой. Но Кейн все время ощущал, что барон чутко прислушивается к чему-то происходящему в замке.

Наконец барон велел Курту проводить гостей в их комнаты. А сам встал у очага, протянув руки к огню, словно ожидая, что яркое пламя каким-то волшебным образом вернет ему зрение.

Курт остановился в коридоре у дверей комнат гостей.

— Не судите строго моего хозяина, — прошептал он едва слышно.

Казалось, он хочет что-то объяснить. Кейн пригласил его в комнату и осторожно закрыл дверь. Они бросили несколько поленьев в очаг, пытаясь разогнать сырость и холод.

— Расскажи нам, что за бес овладел бароном? — тихо попросил Кейн.

— Он не всегда был таким, как сейчас. Когда-то барон считался великим охотником. Однажды, когда он гнал вепря, любимый конь сбросил его на землю. Падение лишило барона зрения. И это переродило его. Вы видели, что он сделал с лошадью.

Кейн вспомнил ослепленного коня, и лицо его запылало от гнева.

— Но барон никогда не обращался плохо с нами, — поспешно добавил Курт. — До несчастья, происшедшего с ним, это был самый благородный из господ Черного леса. Когда другие землевладельцы преследовали крестьян за их веру, мой хозяин предложил людям убежище в своих землях, вне зависимости от убеждений, и защищал их. Мы, кто терпим к нему, и есть те крестьяне или их сыновья. Остальные или восхищаются бароном, или боятся его. Они ничего не знают о его слепоте.

— А кто та женщина, которую он прячет? — спросил Тихий. — Она тоже здесь по своему выбору, как и вы?

На мгновение блеск честных глаз Курта потух.

— Ей не причиняют никакого вреда, — кратко произнес он и исчез.

— Именем дьявола, Кейн, — зашептал Тихий, — в замке есть пленница, которую надо освободить, и я не усну, пока не сделаю этого. Ты рискнешь мне помочь?

— Да, — ответил Кейн. — Но мы должны быть незаметнее, чем тени.

— Я ходил следом за дикарями через джунгли, ничем не обнаружив себя, — произнес Джон с тихим смешком.

Они приоткрыли дверь и проскользнули вниз по лестнице. Заглянув в зал, они увидели барона, сидящего в одиночестве перед очагом. Кажется, он спал.

Тихий снял со стены факел и исследовал темную лестницу, пока Кейн осматривал коридор, где находились их комнаты. Босые ноги пуританина уже привыкли к холоду каменных плит пола. Отовсюду веяло сыростью. Двери остальных комнат оказались насквозь прогнившими. Внутри комнат висели черные от грязи картины в рамах, мебель сгнила и покрылась грибками. Здесь царил дух смерти, и Кейн рад был, не обнаружив ничего, вернуться в свою комнату.

Тихий стоял у огня почти вплотную. Его бледное лицо было искажено, глаза тревожно блестели.

— Клянусь богом, я слышал ее, — прошептал он. — Она там, в комнате в конце темного коридора, к которому ведет вторая лестница. Она что-то напевала. Никогда не слышал ничего прекраснее и печальнее.

Пуританин видел, что Тихий очень взволнован. Но теперь, когда Кейн вернулся, англичанин овладел собой.

— Молю бога, чтобы ее дверь была не заперта. Я не осмелился проверить это, боясь разбудить слепого. Думаешь, нам удастся освободить ее и увести отсюда?

— Думаю, нет, — раздался из-за двери голос барона.

Его шепот проник в комнату, как холодный туман. Кейн зарычал и прыгнул к двери, но тут же отпрянул назад, потому что перед ним возникло десять человек с обнаженными мечами. Барон стоял окруженный своими людьми. Он криво улыбался, глаза его были пусты.

— Ты преподнес мне урок, Соломон Кейн, — тихо сказал он. — Я думал, ты человек чести, а не обыкновенный вор, воспользовавшийся гостеприимством хозяина.

Кейн дернулся вперед, готовый помериться силами с бароном, если тот захочет, но мечи воинов заставили его отступить.

— Пожалуйста, подойди к окну, — улыбнулся барон. — Я приготовил для тебя спектакль. Окно выходило во внутренний двор замка. Кейн увидел виселицу и болтающуюся петлю на ней. Барон подошел к другому окну и, усмехаясь, взмахнул платком, как фокусник. Два воина притащили юношу — спасенного Кейном мальчика.

— Разве я не говорил, что нельзя пренебрегать моими законами? — произнес барон. — Мальчишку привезли обратно ко мне еще до вашего прибытия в замок.

Кейна охватила ярость. Барон приказал начинать. Воины немедленно повиновались. Мальчик кричал и вырывался, но петля быстро затянулась вокруг его шеи. Палач дернул за веревку. Юноша повис в воздухе, хрипя и дергаясь в судорогах из стороны в сторону.

— Смотри, как он развлекает хозяина. Поет и танцует для меня, — барон приставил ладонь к уху, чтобы лучше слышать предсмертный хрип несчастного. — Но ваше преступление страшнее, — прошипел он, указывая прямо на англичан. — Вы потеряете глаза, прежде чем вас повесят. Но сначала мы должны убедиться, что ни один благородный рыцарь уже не освободит этого преступника, — сказал барон и велел несколько раз дернуть жертву за ноги, прежде чем тот умер.

Барон направился в коридор, и Кейн понял, что у них нет времени на раздумья.

— Быстро, — шепнул он Тихому, схватил из огня полено за необожженный конец и обрушил полено на стоящих в дверях людей.

Воины бросились на англичанина с мечами, но узкий дверной проем не позволял всем сразу ввалиться в комнату, и это помогло Кейну. Оба воина, стоявшие у дверей, схватились за обожженные лица и волосы, бросив свои мечи.

Кейн схватил один меч, Тихий — второй, но удар третьего воина задел Кейна и ранил в левое плечо. Пуританин вонзил меч в грудь нападавшего, и тот сполз по стене на пол, пытаясь закрыть руками зияющую рану.

Кейн прокладывал мечом путь к лестнице, но два меча противника одновременно ударили в пуританина, и Кейн спасся лишь тем, что успел ловко упасть на пол и, развернувшись, пронзил мечом правую руку нападавшего, а пока тот заносил левую руку с мечом, ударил врага в пах. Воин выпустил оружие и рухнул на пол, Кейн левой рукой подхватил его меч. Рука болела, но действовала.

Тихий уже достиг коридора. Один из его врагов схватился за проколотое насквозь горло, а Джон, рубясь двумя мечами, раскроил череп другому.

— Кейн! — закричал Тихий, предупреждая пуританина об ударе сзади. Кейн увернулся и опустил меч на шею противника, словно топор на древесный ствол.

Отбросив второй меч, так как раненая рука не могла его удержать, Кейн продолжал биться. Пол стал скользким от крови. Пуританина поражало безмолвие дерущихся воинов. Кроме вскрикнувшего от боли юноши, никто из них не произнес ни слова. Стены отражали лишь звон мечей. Внезапно Кейну показалось, что барон может неслышно подкрасться к ним сзади. Он обернулся и увидел, что Курт бежит вниз по лестнице, вероятно, чтобы защитить своего хозяина.

Последний из десяти воинов захлебнулся кровью, проколотый мечом Тихого.

— Теперь к нашей цели, — угрюмо проговорил Тихий.

Они бросились вниз по лестнице. Оказывается, Курт спешил не к хозяину, а на охрану второй лестницу, ведущей в комнату баронессы. Пуританин налетел на него, надеясь, что тот отступит: ему не хотелось убивать старика, единственным грехом которого была чрезмерная преданность хозяину.

Снизу раздался голос барона:

— Даже такие неукротимые воины, как вы, не смогут ворваться в ее комнату. Единственный ключ у меня.

Барон стоял у очага. Свет пламени дрожал на ключе, который он держал в руке. Губы его изгибались в усмешке, но глаза не выражали ничего.

Он стоял непоколебимый, как статуя героя. Барон снял со стены саблю и взмахнул ею в воздухе.

— Если ты не отдашь ключ сам, — сказал Кейн, — я заберу его силой.

Барон снова угрожающе поднял саблю. Кейн начал спускаться по ступеням. Внезапно двое из оставшихся воинов бросились на пуританина. Одного поразил Тихий, другого обезглавил Кейн, и последний защитник барона скатился по лестнице Барон фон Сталер продолжал размахивать саблей. Пуританин считал бесчестным бросать вызов слепому. Может быть, удастся разоружить его. Он подкрался ближе к барону, но тут же отскочил, потому что хозяин замка точным ударом ранил Кейна в правую руку.

Разумеется, у барона был превосходный слух, но не настолько же, чтобы так метко наносить удары. Сабля слепого столкнулась с мечом Кейна столь неистово, что пуританин слегка подался назад, и новый удар барона задел шею Соломона. Он постарался перейти в наступление, но ему удавалось лишь парировать удару барона. Ложные выпады оказались бесполезны, слепец не реагировал на подобные хитрости и действовал с необычайной точностью, словно увечье развило в нем шестое чувство, делавшее его атаки безошибочными.

Рука Кейна нестерпимо болела. Он снова вынужден был отступить; сабля барона задела его грудь, чуть не пронзив сердце. Сквозь пот, заливавший глаза, Кейн видел искаженное от напряжения лицо слепого, однако удары барона не ослабевали.

Отступая, Кейн преследовал определенную цель. У лестницы стоял Тихий, приготовив меч. Курт сверху не мог его заметить и предупредить хозяина. И пуританин отступал, постепенно приближаясь к товарищу. Сабля слепого промелькнула в дюйме от глаз Кейна, и слабеющему пуританину стало не до размышлений о допустимости подобной хитрости. Тихий стоял не дыша, боясь выдать свое присутствие врагу. И уже изготовился, чтобы обрушить клинок на голову барона, но слепец опередил его — сабля барона столкнулась с мечом англичанина, и фон Сталер с недюжинной силой отбросил противника назад. Тихий скатился по ступеням, потеряв сознание.

Лицо слепого сморщилось, словно он проглотил яд. Его сабля вновь неистово взметнулась над Кейном. Пуританин оступился и упал, выронив меч из рук. Барон занес над ним клинок для последнего удара.

Внезапно Кейн вспомнил, где слабое место у барона. Ловко увернувшись, он вздохнул поглубже и дико заревел, во всю мощь своих легких, издавая звук, подобный реву раненого зверя.

Барон со стоном схватился за уши, покачнулся, зацепился ногой за стул и сильно ударился лицом о стол. Кейн кинулся к врагу, подхватив выпавшую из рук барона саблю, но Курт, стоявший на ступенях, закричал:

— Нет, ради Бога, нет!

Кейн заколебался, фон Сталер пытался встать на ноги, как-то странно озираясь вокруг. Сильный удар головой о столешницу сказался необычным образом — к барону вернулось зрение. Он видел, плохо, но видел.

Фон Сталер неуклюже заковылял по лестнице, похожий на пьяного или ребенка, не обращая внимания ни на Кейна, ни на лежащее на полу оружие. Пуританин посторонился, дав ему пройти, и склонился над потерявшим сознание Тихим.

Курт, затаив дыхание, смотрел на прозревшего барона. — Нет, господин, — бормотал он, умоляя о чем-то. — Теперь вам надо отдохнуть. Вы должны снова привыкнуть к зрению.

— Отойди, дурак! — барон отшвырнул слугу и двинулся дальше. Кейн понял, что старик упрашивал хозяина не входить к баронессе. Барон застучал каблуками по ступеням лестницы, и послышался звук отпирающего замок ключа.

Воцарилась тишина. Внезапно загремел надтреснутый воющий голос барона:

— Предатели! Вы украли ее!

Раздался женский крик, сразу оборвавшийся. Старик, рыдая без слез, вскочил на ноги. Оружия у него не было, барон забрал его меч. Курт взбежал по лестнице и через мгновение появился на ступенях, зажимая рукой рану у горла.

Барон навис над ним, холодно всматриваясь в лицо слуги.

— Я думал, что по крайней мере ты не предашь меня, — прошептал фон Сталер, — но ты забрал ее для себя, а на место баронессы подсунул ту дрянь.

Курт беспомощно тряс головой, не произнося ни звука даже тогда, когда меч прошел сквозь его ребра. Курт схватил барона за плечи, они закачались, балансируя на ступеньке, и, держась друг за друга, скатились в зал. Два тела лежали, обнявшись, неподвижно.

Кейн схватил факел и побежал наверх. Дверь в конце темного коридора была открыта. Тусклый свет дрожал внутри. Кейн вошел и замер пораженный.

Стены в комнате были увешаны вышитыми гобеленами, искусно сплетенные кружева украшали мебель, но всюду белела пыль. На большой кровати с причудливо расшитым пологом лежала женщина. Широкое пятно крови покрывало ее грудь, как распустившийся цветок.

Очень бледная, с ненормально огромным бюстом и чудовищными бедрами, она походила на шмеля. Наверное, передвигаться ей приходилось с большим трудом. Заплывшее жиром лицо было старым и морщинистым. Ключ на цепочке почти утонул меж массивных грудей. Лишь руки ее оказались маленькими и изящными.

Запах и дух смерти сильней всего ощущались в этой комнате. Кейн с отвращением выбежал из комнаты в зал.

Барон умер от перелома позвоночника, но Курт еще дышал, хотя глаза его уже начали тускнеть.

— Что еще я мог сделать? — запинаясь бормотал он. — Это моя сестра, незадолго до несчастья с бароном она овдовела. Когда барон расшибся, я привел ее в замок ухаживать за ним. Он влюбился без памяти в ее голос и нежные руки. Для него она стала прекраснейшей из женщин. Когда он стал вставать, то настоял, чтоб сестра осталась. Конечно, это была честь для нас, но, запертая к своей комнате, она превратилась в то, что вы видели. Ее разум помутился, а тело заплыло жиром. Но как мог я сказать барону об этом? Что еще мог я сделать? — казалось, он молил о прощении.

Кейн грустно покачал головой, а старик тяжело вздохнул и умер.

Тихий зарычал, приходя в сознание, и схватил меч. Кейн рассказал ему все, что произошло, но тот сам захотел все посмотреть. Печаль и растерянность читались на лице англичанина, когда он покинул комнату женщины.

Потом они отыскали в конюшне скакуна Тихого и взяли коня для Кейна, остальных лошадей выпустили на свободу.

Так Кейн и Тихий покинули замок, где пахло смертью и кровью. Между пихтами показалось встающее солнце. За спиной всадников мрачной громадой темнел замок. Казалось, что теперь, когда там не осталось никого живого, дух разрушения немедленно примется за работу и вскоре сравняет гранитные башни и стены со скалой, на которой стоял Замок дьявола. Путники были несказанно рады вновь очутиться на лесной дороге. Какое-то время они проскачут вместе, пока Тихий не свернет к морю, а Кейн — на какую-нибудь новую дорогу, в своих нескончаемых поисках зла, которое нужно уничтожить.

— Соломон Кейн!

Ветви огромных деревьев переплетались между собой, образуя сумрачные готические арки над гигантскими стволами в сотнях футов от земли. Вокруг простирался лишь лес да покрытая мхом земля — дикая, забытая людьми, посещаемая, может быть, только призраками.

Чей голос нарушил окружающее безмолвие? Не темные ли это силы выкрикнули имя чужеземца-бродяги?

Кейн хладнокровно огляделся по сторонам. Железные мускулы рук слегка напряглись: одной он покрепче сжал украшенный резьбой остроконечный посох, другая мгновенно опустилась на один из кремниевых пистолетов у пояса.

Из лесного полумрака выступила странная фигура. Кейн с удивлением рассматривал белого человека, одетого лишь в шелковую набедренную повязку и сандалии. Зато на шее мужчины висела огромная золотая цепь, на руках — золотые браслеты, а в ушах блестели серьги в форме колец. Судя по золотым украшениям необычной работы, это был варвар, однако похожие кольца в ушах Кейн видел сотни раз у европейских моряков.

Незнакомец был весь в синяках и исцарапан так, словно несся сквозь заросли, не разбирая дороги. Но вряд ли только ветви терновника и куманики могли подобным образом изранить все тело мужчины. В правой руке человек держал короткий изогнутый меч, лезвие которого зловеще краснело.

— Соломон Кейн, клянусь ревом церберов! — удивленно воскликнул еще раз незнакомец, приближаясь к не менее изумленному англичанину. — Протащите меня под килем корабля дьявола, если это не он! А я считал себя единственным белым на тысячу миль вокруг!

— Я тоже, — ответил Кейн. — Но я тебя не знаю.

Незнакомец хрипло захохотал:

— Ничего удивительного. Я сам себя не узнал бы, если б встретил случайно. Эй, Соломон, мой хладнокровный приятель, я видел твою мрачную физиономию много лет назад, но узнал бы тебя и в аду. Неужели ты позабыл те старые добрые времена, когда мы гоняли испанцев у Азорских островов? Вспомни, как мы брали их суда на абордаж! Клянусь костями святых, кровавым было наше ремесло. И ты не мог забыть Джереми Ястреба!

Холодные глаза Кейна тускло блеснули, словно тень пробежала по поверхности замерзшего озера. Он узнал старого друга.

— Я вспомнил. Но мы не плавали вместе. Я ходил на корабле Ричарда Гренвилла, а ты был в команде Джона Бельфонта.

— Да, черт возьми! — воскликнул Ястреб. — Я бы отдал корону, которую потерял, чтобы вернуть те славные денечки! Теперь сэр Ричард на дне морском, Бельфонт в аду, а многие из наших храбрых братьев закованы в кандалы или кормят рыб. Скажи, мой меланхолик-головорез, добрая королева Бесс все еще правит в старой Англии?

— Много лун прошло с тех пор, как я покинул родные берега. Но когда уходил в плавание, она прочно сидела на троне, — ответил Кейн мрачно, и Ястреб посмотрел на него с любопытством.

— Ты никогда не любил Тюдоров, Соломон. Я прав?

— Ее сестра преследовала мой народ, как преследуют загнанного зверя. А сама она обманула и предала людей моей веры… но сейчас все это не имеет значения. Скажи лучше, что ты здесь делаешь?

Ястреб время от времени оборачивался, всматриваясь в лесную чащу, откуда появился, и настороженно прислушивался, словно в ожидании погони.

— Это долгая история, — ответил он. — Расскажу в двух словах. Ты знаешь, что между Бельфонтом и другими английскими капитанами произошла ссора…

— Я слышал, что он очень изменился и стал просто обыкновенным пиратом, — резко произнес Кейн.

Ястреб усмехнулся:

— Что ж, так говорят. Во всяком случае, плавая среди островов, вдали от материка, мы жили как короли, клянусь глазами сатаны. Грабежу подвергались все проходящие суда: и простые корабли, и роскошные галеры. Потом появился испанский военный корабль, и нам пришлось туго. Выстрел пушки отослал Джона к его праотцу, дьяволу, а я, как ближайший помощник Бельфонта, стал капитаном. Был там один негодяй-француз по имени Ла Коста, который попытался выступить против меня. Я приказал повесить его на грот-рее и повернул корабль на юг. В конце концов нам удалось ускользнуть от испанцев, и мы пошли за грузом слоновой кости к Невольничьему Берегу. Но, видно, удача покинула нас вместе с Бельфонтом. Наш корабль наскочил на рифы в густом тумане, а когда он рассеялся, показалась сотня каноэ, наполненных нагими ревущими дьяволами. Несколько часов мы бились с туземцами и победили, но дорогой ценой: половина наших погибла, порох закончился, судно, пробитое рифами, готово было затонуть. Мы могли сделать только две вещи: выйти в открытое море на лодках или добираться до берега. Осталась только одна не поврежденная бомбардами испанцев лодка. Несколько человек из команды сели в нее, и в последний раз мы видели их идущими на веслах на запад. Остальные дошли до берега на плотах.

Клянусь чертями! Это было безумие, но что еще оставалось делать? Джунгли буквально кишели кровожадными туземцами. Наш отряд двинулся на север в надежде встретить невольничью резервацию, принадлежащую европейцам, но дикари перерезали нам путь, и пришлось повернуть на восток. Мы вынуждены были отвоевывать каждый шаг вперед, и ряды наши таяли, как туман на солнце. Люди гибли под ударами копий туземцев, под клыками диких зверей, от укусов ядовитых змей. В конце концов джунгли поглотили всех моих спутников. Я остался один. Мне удалось сбежать от дикарей, и несколько месяцев, почти безоружный, я брел по этой враждебной земле. Однажды, подойдя к берегу огромного озера, я увидел стены и башни города, стоящего на острове.

Ястреб расхохотался.

— Клянусь костями святых! Все остальное звучит как сказка сэра Джона Мэндевилла! На острове я познакомился со странным народом, которым правила какая-то нечестивая каста. До моего появления им не довелось видеть ни одного белого. В юности я бродил с шайкой воров, маскировавшихся под акробатов и жонглеров, и теперь мое мастерство и ловкость рук произвели сильное впечатление на островитян. Они смотрели на меня как на бога. Все, кроме старого Агары, жреца, которому помимо всего прочего еще и цвет моей кожи не нравился.

Я стал для них чем-то вроде живого идола. Агара решил этим воспользоваться и тайно предложил мне пост верховного жреца. Я притворился, что согласен, и узнал многие из его секретов. Поначалу я сильно побаивался старика, ведь ему ничего не стоило наложить заклятие и лишить меня ловкости и способностей. Но остальные меня боготворили.

Озеро называлось Найана, а острова — острова Ра. Главный остров носил название Басти. Правящая каста называла себя кабасти, а рабов — масутос.

Жизнь масутос ужасна. Они полностью зависят от желаний и прихотей своих жестоких хозяев. Я видел женщин, которых засекли до смерти, и мужчин, распятых за малейшие провинности. Культ кабасти темный и кровавый, привнесенный на остров из каких-то диких земель. Каждую неделю на огромном алтаре в храме Луны под кинжалом Агары умирали несчастные. В жертву приносили одного из масутос — сильного юношу или девственницу. Но отвратительней всего то, что, прежде чем кинжал жреца приносил освобождение от мук, человек подвергался истязаниям, о которых трудно говорить. Святая инквизиция бледнеет перед пытками, изобретенными жрецами Басти. Их изуверство так искусно, что стонущая, бормочущая в бреду, ослепленная, освежеванная жертва все еще живет, пока последний удар кинжала не выхватит ее из терзающих когтей этих дьявольских страданий.

Ястреб увидел, как в холодных глазах англичанина медленно загорается гнев. Кейн махнул рукой, чтобы пират продолжал свой рассказ.

— Ни один англичанин не смог бы смотреть без содрогания на еженедельные агонии несчастных. Вскоре, выучив язык, я стал своим среди масутос. И Агара задумал прикончить меня, но рабы восстали, свергнув сидящего на троне изувера. Они попросили меня остаться и править ими. Я согласился. Под моим правлением Басти стал процветать, и масутос, и кабасти зажили счастливо. Но старый Агара, скрывавшийся в тайном убежище, плел за моей спиной интриги. Жрецу удалось организовать заговор и даже обратить против меня многих из масутос, которых я всегда защищал. Несчастные глупцы! Вчера Агара вышел из подполья, и в решительной битве улицы древнего Басти обагрились кровью. Старый жрец взял верх благодаря своему колдовству. Большинство моих сторонников погибли. Пришлось воспользоваться каноэ и с верными мне людьми отступить на один из мелких островов, где нас опять атаковали, и вновь мы проиграли. Все, кто поддерживал меня, были убиты или взяты в плен — и, помоги Бог тем, кто остался жив! — один я сбежал. Теперь они преследуют меня, как волки. Они гонятся за мной по пятам и не успокоятся, пока не убьют.

— Тогда не будем тратить время на разговоры, — сказал Кейн, но Ястреб холодно усмехнулся:

— В тот момент, когда я увидел тебя, человека моей расы, сквозь ветви деревьев, меня осенило, что снова смогу носить золотую с драгоценными камнями корону Басти. Пусть они приходят — мы их встретим! Послушай, мой храбрый пуританин, мне удалось захватить трон, без оружия, действуя лишь хитростью. А будь у меня в руках огнестрельное оружие, я бы и сейчас оставался правителем Басти. Они никогда не слышали о существовании пороха. У тебя есть два пистолета — этого достаточно, чтобы десять раз стать королем острова. Если б у тебя был еще и мушкет!

Кейн пожал плечами.

Нет нужды говорить Ястребу о дьявольском сражении, в котором его мушкет развалился на куски; теперь Кейн даже сомневался, не была ли та битва плодом больного воображения.

— Оружие у меня есть, — сказал он. — Но запас патронов и пороха небольшой.

— Три выстрела возведут нас на трон Басти, — заявил Ястреб. — Ну что, мой бравый квакер, ты поддержишь старого товарища?

— Я поддержу тебя во всем, что в моих силах, — мрачно ответил Кейн. — Но ради гордости и тщеславия мне ни один трон на свете не нужен. Если мы принесем мир страдающим людям и накажем злодеев за их жестокость, этого уже достаточно.

Два англичанина составляли странный контраст. Джереми Ястреб был высоким и сухощавым, со стальными мускулами, как и Кейн. Но Кейн — смуглый до черноты, а Ястреб, наоборот, белокожий. Сейчас он, правда, загорел до светло-бронзового цвета, и его выгоревшие светлые локоны падали на высокий узкий лоб. Худой подбородок, покрытый желтой щетиной, агрессивно выдавался вперед, тонкие губы кривила жесткая усмешка. Серые глаза беспокойно блестели, полные хищного огня. Его лицо с тонким орлиным носом отражало необузданность и властность натуры. Полуголый Ястреб все время слегка наклонялся вперед, словно готовился кинуться на добычу, сжимая рукоять окровавленного меча.

Кейн, такой же высокий и сильный, стоял напротив, лицом к лицу. Его ботинки были изодраны, одежда порвана, фетровая шляпа, потерявшая перья, изрядно потерта. На поясе у Кейна висели пистолеты, рапира, кинжал и патронная сумка с боеприпасами. Дикое, беспокойное лицо Ястреба совершенно не походило на сумрачное лицо пуританина. Но тигриная ловкость пирата и волчья повадка Кейна делали мужчин чем-то схожими. Оба, прирожденные рыцари удачи, казалось, были прокляты неутолимым стремлением к путешествиям и риску, которое сжигало их изнутри, не давая покоя.

— Дай мне один пистолет, — попросил Ястреб, — и половину патронов и пороха. Скоро островитяне будут здесь и, клянусь Иудой, мы не будем ждать, а встретим их сами! Положись на меня — один выстрел, и все в страхе падут на колени. Идем! По дороге расскажешь, как ты попал сюда.

— Я путешествовал много лун, — сказал Кейн неохотно. — Почему я здесь, не знаю. Джунгли позвали меня в открытом море, за много лиг отсюда, и я пришел без сомнения, Провидение, что всю жизнь направляло мои шаги, сейчас привело меня в эти места с какой-то целью, которую пока не в силах разглядеть мои слабые глаза.

— У тебя странный посох, — сказал Ястреб. Кейн посмотрел на деревянный посох, который держал в правой руке. Древко было тяжелое, словно железное, длинное, как меч, и заостренное на одном конце. На другом конце виднелась искусно вырезанная кошачья голова, и по всей длине посоха извивались какие-то странные линии и узоры.

— Я уверен, что это предмет магии и колдовства, — мрачно сказал Кейн. — Но в прошлые времена он защищал от созданий тьмы, и это хорошее оружие. Я получил его от некоего Н'Лонги, служителя местного культа с Невольничьего Берега, который вершил свои нечестивые обряды пред толпой чернокожих почитателей. Но под его свирепой и морщинистой личиной скрывается сердце честного человека, в этом я не сомневаюсь.

— Послушай! — Ястреб внезапно остановился. Издалека донесся едва слышный топот множества обутых в сандалии ног — острый слух Кейна безошибочно уловил его.

— Здесь как раз рядом поляна, — ухмыльнулся Ястреб. — Подождем их там…

Кейн и бывший король Басти встали, не скрываясь, с одной стороны поляны. Через секунду с другой стороны появилась толпа людей, около сотни человек, которые неслись, словно стая волков по следу. Они в изумлении остановились увидев Ястреба — он только что спасался бегством, а теперь с издевкой ухмыляющегося — и рядом с ним еще одного белого человека.

Кейн с интересом рассматривал преследователей. Половина из них оказалась неграми, коренастыми, плотными, с безволосой грудью и короткими ногами, как у людей, большую часть времени проводящих в каноэ. Все были вооружены тяжелыми копьями и совершенно голые. Вторую часть толпы составляли хорошо сложенные, с правильными чертами лица и прямыми черными волосами воины, в жилах которых, очевидно, текла лишь малая часть негритянской крови. Медно-коричневый цвет их кожи граничил с красноватым оттенком темно-бронзового.

Облачены они были только в сандалии и шелковые набедренные повязки. Головы защищали бронзовые шлемы, а в руках воины держали маленькие круглые деревянные щиты, укрепленные грубой шкурой, прибитой медными гвоздями, и мечи, такие же, как и у Ястреба. У многих были отполированные деревянные булавы, легкие топорики. Некоторые несли тяжелые мощные луки и колчаны с длинными стрелами.

Внезапно Кейну пришло в голову, что где-то он уже видел подобных людей или картинки с их изображением, но когда и где, точно вспомнить не мог. Преследователи Ястреба неуверенно смотрели на белых людей.

— Ну что? — насмешливо произнес Ястреб. — Вы нашли своего короля. Вы забыли свои обязанности перед правителем? На колени, собаки!

Хорошо сложенный молодой воин страстно заговорил, и Кейн с удивлением обнаружил, что понимает его язык. Он был похож на один из бесчисленных диалектов банту, многие из которых Кейн изучил во время своих странствий. Однако некоторые слова оставались непонятными для пуританина и носили какой-то особый оттенок древности.

— Убийца! — воскликнул молодой воин, побагровев от гнева. — Ты смеешь дразнить нас? Я не знаю, кто этот человек рядом с тобой, и с ним мы не в ссоре, но твою голову мы принесем Агаре. Хватайте его…

Он занес руку назад, собираясь метнуть копье, но в то же мгновение Ястреб прицелился и выстрелил. Выстрел прозвучал оглушительно, и в дыму Кейн увидел, как молодой воин рухнул на землю. Эффект, произведенный пистолетным огнем на толпу воинов оказался таким же, как и везде у дикарей, во всех нецивилизованных землях. Оружие выпало из задрожавших рук, и туземцы стояли онемевшие, с открытыми ртами, словно испуганные дети. Некоторые закричали и бросились на колени или распростерлись ниц. Полные ужаса глаза оставались прикованными к бездыханному телу соплеменника. Тяжелая пуля раскроила воину череп и выбила мозги. Пока толпа стояла, охваченная благоговейным ужасом, Ястреб перешел к действиям.

— Все на колени, собаки! — закричал он свирепо, шагнув вперед и ударом руки опуская одного из воинов на колени. — Или я выпушу на всех вас громы смерти, или вы принимаете назад своего законного короля!

Дикари, словно под гипнозом, встали на колени, что-то бормотали, словно в бреду. Ястреб пяткой придавил одного негра и, дико оскалившись, победоносно взглянул на Кейна.

— Встаньте, — Ястреб презрительно пнул негра. — Но теперь никто не сможет забыть, что я король! Вы вернетесь в Басти и будете сражаться за меня или все умрете!

— Мы будем сражаться за тебя, господин, — послышался хор голосов. Ястреб вновь ухмыльнулся.

— Вернуть трон проще, чем я думал, — ухмыльнулся он. — Вставайте! Оставьте эту падаль, где лежит. Я ваш король, а вот — Соломон Кейн, мой друг. Это ужасный волшебник, и если со мной что случится — он разорвет вас всех на куски.

«Да они как стадо овец», — думал Соломон, наблюдая, как воины обеих рас смиренно выполняют следующие приказы Ястреба. Воины построились шеренгами, по три человека в ряд, и пошли вслед за Кейном и Ястребом.

— Не бойся, они не ударят сзади, — сказал пират Кейну. — Они запуганы, видишь, даже глаза остекленели. Но все равно будь начеку.

Подозвав воина посмелее, Ястреб велел ему идти между собой и Кейном.

— Расскажи об Агаре, — сказал Ястреб. — Что, он празднует свою быструю победу?

— Нет, господин, — воин, несмотря на высокий рост и силу, не мог скрыть страха перед двумя белыми людьми. Возможно, даже цвет их кожи казался дикарю таким же волшебным, как и пистолетный огонь. — Он складывал тела убитых на поля, чтобы помочь следующему севу, — прошептал он. — Теперь Агара подготавливает храм Луны. Сегодня Луна откроет целиком свое лицо, — он робко поднял глаза к небу.

— Он хочет принести ей жертву, желая отблагодарить за победу, так? Что ж, луна получит свою жертву, — пробормотал Ястреб, изогнув губы в жестокой усмешке. — Но не ту, которую задумал Агара.

Ястреб махнул рукой воину, отсылая в строй к остальным, и засмеялся, видя, как тот поспешно, спотыкаясь, побежал куда приказано.

— Клянусь кровью дьявола, — сказал он Кейну по-английски, — мы покажем этим собакам, что значит подданный английского короля!

Кейн нахмурился и оглянулся. Не переоценивает ли Ястреб свои силы? Коренастые негры выглядели испуганными, но высокие, особенно трое, идущие позади остальных, смотрели мрачно и злобно. Возможно, так казалось из-за багрового света заходящего солнца, напоминающего залитый кровью глаз Циклопа, проглядывающий сквозь огромные деревья.

Ястреб принял озабоченность Кейна за неодобрение.

— Клянусь богом! — воскликнул пират. — Что это за англичанин без жажды победы? Время, видно, поубавило храбрости у тебя, мой старый молитвослов, но я помню твою саблю в крови и кишках врагов! — Ястреб любил выражаться напыщенно и витиевато.

— Неужели ты думаешь, что я промедлю вступить в битву со злом? — возразил Кейн. — Но, возможно, ты недооцениваешь силу веры этих людей, если рассчитываешь, что в угоду тебе они повернут оружие против своего бога.

— Наши пистолеты сильнее туземных божков, — заявил Ястреб, но Кейн мрачно покачал головой. — Я, как и ты, много воевал. У меня есть собственная стратегия. Язычники прячутся по своим домам, боясь восхода луны, а их жрец скрывается в храме. У этих людей не возникнет мысли о том, что они предают своего бога, мои подданные всего лишь вернут законного короля на его трон.

Кейн не хотел спорить и замолчал. Оставить соотечественника одного в подобной ситуации он не мог. И как обычно, пуританин решил предаться воле Провидения, а точнее, его милосердию. Не сомневался он лишь в одном — в Басти существует зло, которое надо сокрушить.

Солнце закатилось, окрасив джунгли в сумрачно-красные цвета. Деревья и траву словно присыпало пеплом угасшего костра. Рычание львов из глубины джунглей, напоминал рев ветра во время шторма. Вдали, над вершинами деревьев, Кейн заметил две остроконечные горы, освещенные поднимающейся луной. Они были похожи на два каменных ножа, направленных в небо.

Кроме того что земля под ногами стала мягче, ничто не указывало на близость воды. Но лес внезапно поредел и перед глазами путников открылось широкое, величавое, необычно тихое озеро. В сумраке Кейн разглядел несколько темных силуэтов посреди озера, огромных и неподвижных. Должно быть, это острова, но пуританину они показались какими-то спящими первобытными гигантами-чудовищами. Блики лунного света дрожали на воде.

Берег зарос высокой острой травой. Воин, которого допрашивал Ястреб, шагал впереди, указывая путь. Один раз он оступился, и Кейн услышал как зловеще чавкнула земля под его ногой. Соломон подумал, что если провожатый собирается их обмануть, то здесь это легко ему удастся. Кейн враждебно посмотрел на лунный диск над горами.

В траве у воды были спрятаны два каноэ. Кейн сел в одно, а Ястреб — в другое, оба постарались устроиться на самом носу, следя за гребцами.

Коренастые начали грести. Весла погружались в тяжелую воду с приглушенным звуком. Луна, ярко сияя, дробилась на поверхности озера. Кейну приходилось видеть, как люди сходят с ума и даже теряют человеческий облик при лунном, призрачном свете. Насколько же огромной должна быть власть ночного светила для людей, признавших луну за проявление бога?

На носу каноэ Кейн заметил вырезанный на дереве рисунок. Сначала он решил, что это бутон цветка. Но это было изображение луны, окруженной лучами, загнутыми внутрь, словно клыки. Что это: выпуклое или вогнутое изображение, шар или пустая дыра? Кейну не понравился рисунок. Ястреб в соседнем каноэ мрачно оглядывал своих воинов.

На фоне ночного неба вырисовывалась темная громада — то ли гигантских размеров корона, то ли огромная голова с несколькими рогами. Оказалось, что это остров, увенчанный каменными пирамидами. Притихшие гребцы вели каноэ к острову. Взгляды высоких бронзовых воинов были прикованы к луне. Кейну казалось, что его обманом заманили сюда для участия в древнем, несущем зло ритуале. Один раз посох вуду уже спас его от черной магии, и теперь Кейн крепко сжимал вырезанную кошачью голову. Тогда Н'Лонга вселился в товарища Кейна, и пуританин получил опытного союзника, выручившего его из беды.

Лодка причалила к пустынному берегу, где покачивались в лунном свете другие каноэ бастийцев. Оказалось, что пирамиды окружены массивными стенами — стенами древнего города Басти.

Под луной белело засеянное бесконечное поле, посреди которого виднелась тропинка. Воины строем, все так же безропотно, двинулись через поле, но Кейн почувствовал растущее в людях напряжение. Над городом и пирамидами сияла луна, словно маска древнего бога, изображенная на храме Басти.

Глаза Ястреба лукаво заблестели.

— Послушай, Кейн, — прошептал он, — что если обратить этих языческих свиней к твоему Богу? Это стало бы золотым пером на твоей пуританской шляпе?

Но Кейн отрицательно покачал головой, этим его не соблазнишь. Все, что он должен, — сокрушить зло, вершимое Агарой. Ястреб казался совершенно захваченным честолюбивыми мечтами и слишком убежденным в своей власти, чтобы планировать свои действия. А что если в городе их поджидает засада? Кейн хотел обсудить это с пиратом, но тот внезапно зарычал на воинов, замедливших шаг у стен Басти:

— Вперед, собаки! Мы открыто войдем в город как король с верноподданными, а не будем пробираться тайком, подобно шелудивому псу — Агаре.

Но воины остановились в нескольких ярдах от стены. Кейн разглядел в полусумраке ворота, такие огромные, что два стражника, охраняющие их, казались карликами. По краям створок виднелись изображения луны с загнутыми лучами.

Возможно, Ястребу воины и в самом деле показались карликами, потому что он заревел:

— Открыть ворота королю!

Но в ответ он не услышал ни звука, стражи даже не пошевелились. Только когда Ястреб подошел к ним вплотную, они предупреждающе подняли свои мечи. Похоже, действия стражников были частью ритуала, и в их задачу входило держать город в неприкосновенности, пока длится полнолуние. Ястреб, не обращая внимания на обнаженные клинки, подбежал и, изрытая проклятия, хотел постучать в ворота пистолетом, но воины, зеркально повторяя движения друг друга, словно в церемониальном танце, встали по обе стороны от Ястреба и одновременно занесли над ним мечи, готовые рассечь англичанина на куски.

Кейн предупреждающе закричал, но Ястреб, похоже, был не столь безрассуден, как могло показаться: он резко отклонился и разрядил пистолет в лицо одного из стражников. Воина с отстреленным правым ухом отбросило к воротам. Второй охранник бросился на англичанина. Секунду воин смотрел на пистолет испуганно, но, прочитав растерянность в глазах Ястреба, дико вскрикнул и налетел на пирата, целясь клинком ему в живот. Белый едва ускользнул от удара.

Внезапно Ястреб споткнулся на пригорке и упал, а стражник метнулся к нему и сделал выпад мечом, острие клинка вонзилось в землю в дюйме от англичанина. Пират вскочил и ударил охранника в лицо пистолетом, скорчился от боли и, не удержавшись на ногах, рухнул.

Но тут Ястреб увидел надвигающегося на него с мечом и булавой второго стражника, раненного, но сумевшего подняться. Вся правая щека воина почернела от крови. Ястреб словно позабыл о своем мече, и отступал, судорожно пытаясь перезарядить пистолет.

Охранник быстро приблизился к Ястребу, занеся над его головой оружие, но в эту секунду выстрел Кейна разорвал ему грудь.

Стражник покачнулся и, несмотря на то, что кровь из раны заливала его до пояса, упрямо двинулся к Ястребу. Но тот уже успел перезарядить оружие и готов был встретить несокрушимого бастийца.

Кейну показалось, что в глазах воина уже не осталось ни искры жизни, только чистый холодный свет луны, ведущий его. Времени перезарядить пистолет у пуританина не было, и он ударил стражника кинжалом в бок. Тот медленно, словно зомби, стал разворачиваться, и клинок Кейна вспорол ему живот. Бастиец замертво рухнул на землю, но пуританин, склонившись, вонзил кинжал в сердце воина, ведь даже сейчас в глазах стражника блестела луна.

Кейн, дрожа, вытер кинжал о траву. Ястреб ободряюще похлопал его по плечу:

— Ну что, старина, еще не потерял вкуса к кровавой сече? — Англичанину все было нипочем. — Клянусь крыльями сатаны, я буду на троне до захода луны! — И Ястреб стал стрелять по воротам.

Все стояли в ожидании. Почему город такой затихший? Почему никто не вышел на грохот выстрелов? Были люди заняты ритуалом или просто готовили засаду?

Вдруг ворота заскрипели, и створки медленно подались назад, словно раздвинулась гора, открыв вид на пирамиды, пестрые от лунных бликов и теней. За воротами молча стояли люди, высокие и коренастые, мужчины и женщины. Впереди них виднелся силуэт высокого, истощенного человека в ниспадающей складками одежде.

Он подошел ближе. Худой как скелет старик выступал величаво и гордо, но что-то в нем было поникшее и затравленное, несмотря на надменный вид. Одежду украшали вышивки лунных лучей, опутавших человека, как паутина. Что излучали его глаза: злобный блеск или просто отражение света луны? Но блеск потух, лишь он узнал того, кто встал перед ним.

Ястреб прошипел пуританину на ухо, что это и есть Агара, хотя Кейн уже сам догадался об этом. Экс-король направил пистолет в лицо старца. Жрец широко развел руки в приветственном жесте, словно приглашая желанных гостей. Длинные ногти Агары просвечивали. Он низко поклонился Ястребу, а затем, с легкой улыбкой приятного удивления, Кейну.

— Басти приветствует тех, кого выбрала Луна, — произнес он холодным, мертвенным голосом.

В ту же секунду безмолвные люди простерлись ниц, касаясь лбами земли.

— Клянусь кишками сатаны, Кейн, — прошептал Ястреб, — старый людоед понял, что проиграл.

Кейн забеспокоился. Возможно, Агара признал, что его время истекло и предпочел сдаться сам. Но жизненный опыт подсказывал Соломону, что жрецы так просто не уходят.

Ястреб казался поглощенным приветствием жителей Басти, которые уже поднялись с земли и стояли, склонив головы.

Он махнул рукой воинам за спиной и торжественно вошел в город. За воротами все еще стонал один из стражников.

— Позаботьтесь о нем, — приказал он жрецу с выражением великодушия на лице. Кейн почувствовал, что Ястребу хотелось, чтобы эти слова прозвучало по-королевски.

Пират приказал воинам построиться ровнее.

— Так должна шествовать свита короля, — сказал он Кейну, а потом воинам:

— Вы будете сопровождать меня к трону!

— Нет! — воскликнул Агара. Это прозвучало как мольба. — Все должно быть совершено по закону нашего Бога. Завтра, — закричал он, обращаясь к бастийцам, — Басти будет приветствовать белых людей по подобающей им чести.

Если бы Агара требовал, а Ястреб согласился на его требования, то это могло бы усилить власть жреца. Но жрец молил исполнить обряд согласно древним ритуалам, а это могло укрепить законность прав Ястреба.

— Хорошо, — согласился пират. — Раз я король, то не нарушу традиций.

Агара повел англичан по широким улицам. Пирамиды на фоне черного неба возвышались, как горы. Город казался вымершим. Без сомнения, битва между Ястребом и Агарой сильно сократила население Басти. В центре города на одной из самых высоких пирамид сотни ступенек вели к круглому храму Луны.

Держа в руках факелы, Кейн и Ястреб поднимались по узкой, круто ведущей вверх лестнице одной из пирамид, оставляя на каждой ступени воинов. Наконец они оказались в комнате под самой верхушкой пирамиды. Там по углам висели гамаки, в центре стояло несколько столиков с искусно изготовленной глиняной посудой. На занавесях были изображены битвы и подвиги героев, над которыми светила вышитая луна. Кейн шагнул на каменный балкон, решив убедиться, что они достаточно высоко и ничто не грозит им снизу. Он увидел, как Агара, словно тень, поднимается по ступеням к своему храму.

— Кости сатаны! Кейн, — воскликнул Ястреб, — король не должен взбираться так высоко к своей постели!

Они решили спать по очереди. Ястреб поклялся, что не сомкнет глаз, раз он теперь король. Во сне пуританин увидел Н'Лонгу, жреца вуду. Черное сморщенное лицо плавало в тумане, и Кейн не мог его четко разглядеть, но знакомый монотонный голос произнес на искаженном английском, которым так гордился старый колдун:

— Не бойся отдавать свой посох Ястребу.

Прежде чем Кейн спросил, что означают слова Н'Лонга, раздался душераздирающий вопль. Так мог кричать лишь человек в предсмертной агонии. Кейн выпрыгнул из гамака, держа пистолет наготове, и выбежал вместе с Ястребом на балкон. Но улицы были тихи, только эхо повторило вопль.

Кейну показалось, что крик оборвался как-то неестественно, словно кто-то заткнул несчастному рот. Ястреб покрасневшими глазами вглядывался в пустынные улицы.

— Если это опять изуверства Агары, то я сдеру с него кожу собственными руками, — сказал он, осыпая жреца проклятиями.

Усталость предыдущего дня приглушила ярость англичанина. Кейн встал на часы, а его товарищ уснул. Проснувшись через несколько часов, пират загремел:

— Клянусь святыми, пусть меня протащат под килем, если я не узнаю, кто кричал. Возможно, это был стражник, за которым я велел ухаживать людоеду.

Ястреб, словно вихрь, слетел по ступеням пирамиды, где провел ночь, и стал взбираться к храму Агары. Кейн следовал за ним. На полпути англичанин с багровым от гнева лицом заревел:

— Агара!

Жрец появился на площадке храма. В дневном освещении он выглядел пепельно-серым, казалось, кости черепа просвечивают сквозь его бледную, не тронутую солнцем кожу.

— Где стражник, которого я доверил тебе? — спросил Ястреб.

— Он умер ночью от раны, — тихо произнес Агара безжизненным голосом. — Он захлебнулся собственной кровью.

Обезоруженный, Ястреб однако крикнул:

— Покажи мне его труп!

— Он уже предан земле, — проговорил Агара холодным, как луна, голосом.

— Кто кричал ночью, проклятый язычник?

— Стражник, когда умирал. Он очень страдал от ужасной раны.

Жрец исчез в храме. Пылая гневом, Ястреб проорал:

— Клянусь костями всех святых, я этого так не оставлю! — и застучал каблуками по ступеням, спеша наверх. Двигаясь следом, Кейн почувствовал надвигающуюся опасность и проверил пистолет. Но жрец оказался один и смотрел на них с ехидной улыбкой. Нигде не было видно ни следов крови, ни тела стражника. Круглый храм немного возвышался над стенами города. Под открытым небом на вершине храма стояло несколько алтарей, от которых спускались желобки. Всюду были вырезаны изображения луны, словно камень покрылся пузырями.

— Тогда мы обыщем город — заявил Ястреб Агаре. Кейн сопровождал белого короля и его воинов в поисках, но знал: они бесполезно тратят дневное время. В конце концов жертва полной луне уже принесена, теперь ничего не исправишь. Многие комнаты в пирамидах, которые они обыскали, стояли пустые, и даже там, где жили люди, почти ничего не было, кроме самой примитивной мебели. Как и религия, этот город умирал.

— Кто кричал ночью? — непрестанно спрашивал англичанин, но люди молчали.

Кейн понял, что тогда у ворот они безмолвствовали не от благоговейного страха перед Ястребом, а от ужаса перед Агарой. Все эти похожие на улей жилища были испещрены изображениями луны. Местами проглядывали другие полусоскобленные рисунки. Значит, религия Агары вытеснила собой другие верования.

Ястреб обшарил весь город. Наконец они обнаружили в поле следы примятого жнивья и капли крови, ведущие в глубину поля и постепенно исчезающие. Ничего не найдя по кровавому следу, усталые, они вернулись в город. Англичанин был чернее тучи:

— Высохший людоед не подчиняется мне, Ястребу Басти, — шептал он, и Кейн понял, что пирата волновали вовсе не страдания стражника.

Хотя ворота стояли открытые, улицы пустовали. Только пирамиды возвышались среди стен Басти. В тихих сумерках они еще больше походили на огромные могилы. Кейн и Ястреб вернулись в город в воинственном настроении.

— Если это одна из проделок старого язычника, — прошептал Ястреб, — то я разбросаю его кишки по ступеням храма.

Он сделал резкий жест рукой, приказывая воинам свиты остановиться. Стараясь двигаться неслышно, Кейн и Ястреб приблизились к пирамиде, над которой возвышался храм Луны.

У подножия пирамиды стояли двенадцать длинных столов, за которыми собралось все население Басти. Люди сидели неподвижно, словно у алтарей.

Один из столов оставался незанятым. На ступенях храма в одиночестве расположился Агара. По бокам от него пустовали два искусно украшенных резьбой деревянных кресла. На столе перед ним сверкала корона.

Жрец встал. Он не мог заметить англичан, хотя смотрел в их сторону.

— Наконец-то нам возвращена честь, — прокричал Агара.

Пират вышел из укрытия с мрачным, сердитым видом и приблизился к Агаре. Ястреб бросил на жреца горящий ненавистью взгляд и сел рядом с ним. Кейн занял второе кресло, а воины расселись за свободным столом.

Казалось, все были поглощены ритуальным таинством и с нетерпением смотрели на жреца, пока тот не провозгласил:

— Начнем наше празднество!

Голос Агары прозвучал высоко и радостно, но глаза оставались пустыми. Кейн доверял ему так же мало, как вампиру, играющему роль гостеприимного хозяина.

Ястреб расплылся в улыбке, когда девушки поставили перед ним блюда с искусно приготовленной пищей и кувшин с рисовым вином. Он осушил кувшин и потребовал еще один. Похоже, он даже не заметил что рис и приправленное специями мясо затейливо уложены в виде лун с загнутыми лучами.

Агара пил мало, даже когда провозгласил: «Выпьем за белых людей, спасителей Басти!» Кейн делал вид, что пьянеет, но на самом деле выливал вино обратно в кувшин. Лунный свет заливал город. Пират потребовал еще вина, не обратив внимания на предостережение товарища. Его естественная осторожность и недоверчивость путешественника были заглушены вином и тщеславием. Он посмотрел на вернувшуюся с полным кувшином девушку маслянистым, похотливым взглядом.

— Пусть сатана лишит меня мужской силы, если она не будет сегодня моей, — бормотал он.

Кейн чувствовал себя отяжелевшим от еды. Не входило ли это в план Агары?

— Больше не хочу, — отодвинул он блюдо, которое держала перед ним девушка. — Мне кажется, — произнес он тоном приказания, обращаясь к жрецу, — что настало время коронации.

— Ты прав, — усмехнулся жрец. С пронзительным криком он подпрыгнул и указал рукой на луну.

Луна медленно, словно балансируя над макушкой храма, выплыла наконец из-за него целиком и засияла в полную силу. Это была вторая ночь полнолуния. Внезапно нож девушки-служанки перерезал пояс Кейна. Она схватила оружие пуританина и отбросила его далеко в темноту. То же самое проделал Агара с пиратом, и несколько воинов с луками наизготовку окружили людей Ястреба. Жрец схватил корону и, уверенно возложив ее себе на голову, закричал:

— Мой народ! Белые люди посланы Луной, чтобы спасти нас! Она направила свой свет на них как знак! Их кровь, пролившись на жертвенный алтарь, сделает Басти снова великим!

Из толпы поднялся робкий, но одобрительный шепот. Отчаянно ища какое-нибудь оружие, Кейн бросил взгляд на лежащий перед ним посох вуду. Он протянул к нему руку, но англичанин опередил его. Секунду они боролись.

— Пусти, олух, — прорычал Ястреб. — Дай мне вызвать его на бой!

В голове Кейна пронеслись слова, сказанные во сне Н'Лонгой. Он неохотно отступил, и Ястреб вскочил на ноги.

— Пусть королем будет тот, кто более искусен в магии! — выкрикнул он.

Возможно, если б пират не был так пьян, то не бросил бы столь безрассудный вызов. Но толпа осмелилась поддержать его. Агара не стал отказываться. Усмехнувшись ехидно, он махнул рукой, чтобы англичанин начинал демонстрацию своего искусства.

Ястреб повернул посох в руках, при этом чуть не уронив его. Тень от лунного света повторяла его неуклюжие движения. Не нырнуть ли сейчас Кейну в темноту, пока на него не обращают внимания, и не поискать ли оружие? Но за спиной стояла женщина с ножом, следящая за ним.

Затем Ястреб повел себя по-другому. Казалось, он обрел неожиданную ловкость. Посох в его руках размножился. Он держал уже три посоха, два из которых бросил, и они поплыли по воздуху. Кейн потерял их из виду, но не видел и не слышал, чтобы они упали на землю. Посох стал извиваться, как змея, хотя пуританин знал, что посох тверд как железо. Он извивался у ног Ястреба, а потом прыгнул обратно к нему в руки. Англичанин казался озадаченным собственным мастерством: наверное, колдун вуду Н'Лонга помогал ему через этот посох.

Толпа была в восхищении. Ястреб пропустил посох через свое тело, словно волшебный меч, рассекающий, но не убивающий. Лицо Агары сморщилось. Он вскочил, вытянул вверх руку, как будто хотел схватить Луну с неба, и визгливо что-то выкрикнул. Власть этого слова была ужасна. Оно наполнило город чем-то темным и огромным, скрывающимся за пирамидами и проникающим в глубину сознания тех, кто его услышал. Толпа задрожала, словно началось землетрясение. Ястреб остолбенел в замешательстве.

Рука Агары опустилась на лицо и закрыла его на мгновение. Затем он убрал ладонь, и все содрогнулись от ужаса. Лицо старика стало неестественно белым, глаза и черты расплывались. Это был лик Луны. Агара натянул капюшон.

Толпа застонала. Жрец повернулся к ним со светящимся сквозь ткань капюшона лицом. Он как будто что-то сдергивал с лица и бросал в толпу. Лица людей сразу изменились, на шеях вместо голов появилось множество лун — уродливых шаров.

Луна в капюшоне повернулась к англичанам. Ястреб замахнулся посохом, громко стуча зубами. Посох ходил ходуном в его руках, как волшебная палочка в руках бессильного мага. Внезапно пират, всем телом подавшись вперед метнул посох в жреца. Удар попал в цель.

Луна исчезла из капюшона, и возникло искаженное болью лицо Агары. Он упал, пригвожденный посохом к земле, но был еще жив.

Женщина, следившая за Кейном, застыла в шоке, как и вся толпа, вновь обретшая свои лица.

Кейн выбил нож из ее рук и нырнул в темноту. Нашарив на земле пистолеты, он схватил их и один отдал пирату.

Пуританин удивился, что Ястреб не спешит убить скорчившегося жреца. Злорадно посматривая на жертву, он резким, чуть пьяным движением водрузил корону себе на голову и произнес:

— Теперь, мой неудачливый претендент на престол, мы посмотрим, сколько времени понадобится, чтобы снять с тебя шкуру.

Но Кейн выстрелил в старика, размозжив ему голову. Ястреб, рыча, схватился за пистолет. Тонкие губы гневно дрожали, глаза хищно сверкали.

Один из воинов Агары нерешительно приблизился, но англичанин в бешенстве выстрелил ему в лицо.

— Так погибнет каждый, кто не поклянется в верности Ястребу Басти! — закричал он, размахивая посохом, как скипетром.

Он свирепо посмотрел на Кейна. Неужели после всего пройденного вместе начнется дуэль?

Но внезапно глаза пирата погасли. Руки его беспомощно разжались, пистолет упал на землю. Ястреб с напыщенным и самодовольным видом заходил кругами на одном месте, похожий на глупую курицу. Вдруг он широко улыбнулся Кейну.

Когда-то пуританин уже наблюдал подобную перемену в лице. Он не верил своим глазам. Он видел перед собой не глаза Ястреба, а чьи-то другие. Кейн смотрел озадаченно, пока не услышал голос:

— Что же ты, не узнаешь Н'Лонгу, брат? Кейн беспомощно покачал головой. Он слишком был рад, чтобы осудить колдовство мага, и только спросил:

— Что ты сделал с Ястребом?

— Он ушел в страну теней. Может быть, узнав, как стать королем, он вернется, — засмеялся Н'Лонга, но глаза его остались старыми и усталыми. — Это тело будет сидеть на королевском троне, и оно должно иметь короля внутри. Ястреб не король. Н'Лонга лучше.

Кейн внутренне не мог не согласиться с этим. Люди испуганно жались друг к другу. Народу Басти король был необходим. А назвать правителя новым именем — значило еще больше смутить толпу. Н'Лонга поднял руку:

— Приветствуйте короля, — закричал он. — Ястреба Басти!

На рассвете Кейн подошел к берегу. Бастийцы уже работали на полях. Ястреб, или тот, кто жил в его теле, помогал и руководил ими. Он широко улыбнулся Кейну, когда тот проходил мимо.

Пуританин велел неграм в каноэ перевезти его на другой берег. Последний взгляд пуританина на остров был печален. Ему казалось, что город будет вечно жить в тревоге. И хотя вокруг уже рассвело, над пирамидами висела бледная луна, словно призрак лица, выглядывающего из капюшона.

Соломон Кейн вскочил с груды сваленных в углу шкур, служивших ему постелью, пытаясь в кромешной тьме найти оружие. Его разбудила не бешенная дробь тропического ливня, стучавшего по крыше хижины, и не яростные раскаты грома — вопли ужаса и боли, пронзительный лязг стали доносился сквозь шум и грохот тропического шторма. По-видимому, в деревне, где англичанин укрылся от разбушевавшейся стихии, происходило что-то страшное — набег или облава. Соломон Кейн лихорадочно пытался понять, кто именно мог напасть на мирную деревню ночью и в такой ужасный шторм. Его рука наткнулась в темноте на пистолеты, лежавшие тут же, на шкурах, но он не стал их брать, В такой ливень это просто бесполезные игрушки — порох мгновенно намокнет, стоит лишь выйти за порог хижины.

Забыв про шляпу и плащ, Кейн бросился к двери и резко распахнул ее. Яркая вспышка молнии, которая, казалось, прорезала все небо, на миг ослепила его, но затем он увидел безумное, хаотичное мелькание человеческих фигур в просветах между хижинами и сверкающие отблески огня на лезвиях мечей и топоров. Теперь он отчетливо слышал пронзительные крики ужаса чернокожих жителей деревни и гортанные воинственные кличи на каком-то незнакомом ему языке. Кейн пробежал несколько шагов вперед, высоко подняв меч над головой, и вдруг почувствовал, как рядом с ним метнулась чья-то тень. Он резко остановился и взмахнул мечом, но в это мгновение новая ослепительная вспышка молнии лишила его возможности увидеть врага. Соломон невольно зажмурился, обрушив удар наугад в пустоту. Открыв глаза, он успел лишь увидеть занесенный над его головой огромный меч. Снова вспыхнул огонь, который был во сто крат ярче молнии. Сознание затуманилось, и мрак чернее ночи в джунглях поглотил его…

Соломон Кейн очнулся, когда первые лучи солнца едва тронули бледным светом потемневшие от дождя джунгли. С трудом приподнявшись, он сел в липкой грязи неподалеку от своей хижины. Со лба его сочилась кровь, а голова раскалывалась и гудела, но Кейну все же удалось приподняться и оглядеться по сторонам. Дождь, по-видимому, давно прекратился, и небо было совершенно ясным, без единого облачка. Над деревней висела тишина — зловещая, гнетущая тишина, — и англичанин вдруг осознал, что теперь эта деревня — обиталище Смерти. Повсюду — на улицах, в дверях и внутри хижин — лежали тела мужчин, женщин и детей, некоторые из них были изрублены на куски, что говорило о какой-то запредельной, бессмысленной жестокости нападавших. По-видимому, они убили почти всех жителей, а если и захватили кого-то в плен, то лишь немногих. Они не взяли никакого оружия, принадлежавшего их жертвам, и ничего из утвари или орудий труда. Соломон Кейн понял, что набег совершили представители какой-то более цивилизованной расы, которых совершенно не интересовали ни примитивные копья, ни топоры и ничего из того, что было произведено руками грубых крестьян. И все же, как обнаружил через некоторое время англичанин, кое-что они взяли — слоновую кость, в большом количестве имевшуюся в деревне, а также его меч, пистолеты, кинжал и сумки с патронами и порохом. Прихватили неведомые захватчики и палку Соломона с заостренным концом, причудливой резьбой и набалдашником в виде кошачьей головы, которую подарил англичанину его друг Н'Лонга, колдун с Западного побережья. Пропали также шляпа и плащ.

Кейн стоял посреди мертвой деревни, мучительно размышляя о причинах, вызвавших эту кровавую резню, но ответа не находил. Он пришел в деревню предыдущей ночью, весь промокший, и попросил пристанища у жителей, которые радушно приняли его, щедро поделившись своими скромными запасами пищи. Из разговоров с ними Соломон понял, что сами они не очень много знали о земле, на которой жили, так как поселились здесь относительно недавно, изгнанные со своих мест более могущественными и воинственными племенами. Они были простым и миролюбивым народом, и в сердце Кейна зажглись ярость и ненависть против неизвестных варваров, так жестоко расправившихся с безобидными и беззащитными людьми. Внезапно он вспомнил, как яркая вспышка молнии осветила на мгновение лицо того, кто напал на него, — лицо белого человека! Но ведь Кейн знал, что в этих местах не могло быть белых людей, даже кочевники-арабы появлялись лишь в сотнях миль отсюда. Соломон не успел разглядеть одежду чернобородого, хотя теперь смутно припомнил, что выглядел он как-то не по-местному причудливо, да и длинный прямой меч в его руке говорил о том, что эти люди пришли откуда-то издалека. Кейн взглянул на грубую неровную стену, окружавшую деревню, на бамбуковые ворота, обломки которых теперь валялись в грязи, и вдруг заметил широкую утоптанную тропу, уходящую в джунгли. Оглянувшись в поисках какого-нибудь оружия, он увидел лежавший неподалеку грубый крестьянский топор и взял его. Соорудив из широких листьев некое подобие шляпы, чтобы защитить голову от палящих солнечных лучей, Соломон Кейн вышел через сломанные ворота и направился в джунгли по следу неведомых убийц.

Под гигантскими деревьями, укрывавшими землю от ливня, след стал заметнее, и Кейн, присев на корточки, стал вглядываться в разбухшую рыхлую почву. Он ясно различил отпечатки с множества сандалий, но попадались и следы босых ног, говорившие о том, что часть жителей все же захвачена в плен. По-видимому, если нападавшие и понесли потери, то тела своих убитых они взяли с собой. Скорее всего, они уже очень далеко: Кейн старался идти как можно быстрее, не останавливаясь, но так и не увидел никого впереди за целый дневной переход.

Только когда заметно стемнело, Соломон сделал наконец небольшой привал и торопливо поел того, что успел захватить с собой из уничтоженной деревни. Затем он вскочил на ноги и вновь устремился вперед сжигаемый яростью и желанием разрешить загадку страшного чернобородого человека, высвеченного в его памяти вспышкой молнии. Хуже всего было то, что убийцы забрали оружие Кейна, а в этой дикой стране наличие оружия — вопрос жизни и смерти…

Вдруг показался просвет между деревьями, и вскоре Кейн вышел на холмистую, поросшую густой травой равнину с видневшейся вдали цепью низких скалистых гор, к которым и вели следы. Англичанин решительно направился в сторону гор, но внезапно замер, услышав грозное рычание львов, раздававшееся отовсюду в надвигавшейся вечерней тьме. Почуяв добычу, гигантские кошки начали приближаться, и Кейн понял, что попытка прорваться через это огромное пространство с одним топором в руках равносильна самоубийству. Отпрыгнув назад, в джунгли, он тут же нашел огромное дерево и, быстро взобравшись на него, уселся поудобнее на широком разветвлении. Отодвинув листья, он увидел огонек, мерцающий между холмами, а дальше, на горной гряде, различил множество других, петляющих и извивающихся, словно светящаяся змея. Кейн понял, что это и есть колонна захватчиков со своими пленниками; они несли факелы, чтобы освещать дорогу и отпугивать львов. По-видимому, их убежище было где-то совсем близко, раз они решились идти ночью по кишащей кровожадными хищниками местности.

Вскоре огоньки начали один за другим исчезать, скрываясь за скалами, и вот наконец не осталось ни одного. Черные скалы слились с черным небом, и Кейн, вздохнув, прислонился к могучему стволу. Закрыв глаза, он вслушивался в шелест листвы, нашептывающей ему таинственные предания древней Африки, и в рычание львов, бродивших в темноте вокруг дерева, на котором он сидел. Вскоре он заснул — как ему показалось, на миг, — но когда открыл глаза, то бледный рассвет уже занимался над равниной, окрашивая ее розовыми и золотыми красками.

Соломон спустился с дерева, доел остаток еды, взятой с собой, и напился воды из чистого прозрачного ручья, размышляя о том, где он сможет дальше добывать себе пищу. Если это не удастся, положение его станет очень рискованным. Но Кейн не впервые оказался в таких обстоятельствах — ему не раз приходилось и умирать с голоду, и замерзать в лютые морозы, и валиться с ног от полного изнеможения. Его выносливое тело было крепким и гибким, как сталь.

Поэтому он смело зашагал через саванну, зорко поглядывая по сторонам, чтобы вовремя заметить львов, но при этом не замедлял шага. Солнце тем временем достигло зенита и медленно стало клониться в сторону запада. Приблизившись к скалистой гряде, Кейн увидел, что это была скорее не горная цепь, как ему казалось издали, а каменистое неровное плато, резко возвышавшееся над огромной равниной. У его подножия росли деревья, но сами склоны и поверхность выглядели голыми и бесплодными. Склоны оказались довольно крутыми, зато не слишком высокими — не более семидесяти или восьмидесяти футов, и Кейн решил, что взобраться по ним не составит особого труда.

Подойдя еще ближе, Кейн увидел, что каменистые скалы лишь местами скудно покрыты землей. Рядом с ними громоздились огромные валуны, перепрыгивая по которым можно было бы добраться почти до верха. Но он увидел и кое-что еще — широкую извилистую дорогу, поднимающуюся по отвесному склону. Именно к ней и вели следы, по которым он шел.

Кейн приблизился к дороге, отметив про себя превосходную работу неведомых каменотесов, — это явно не было простой звериной тропой или природным образованием: ступени оказались широкими, довольно ровно вырезанными, присутствовало даже некое подобие парапета.

И все же, осторожный, как волк, он не стал пользоваться дорогой. Приметив неподалеку не очень крутой склон, направился туда и начал восхождение, которое оказалось не таким легким делом, как он думал вначале: цепляясь за выступы, Соломон обнаружил, что некоторые из них шатаются и он рискует быть погребенным под грудой камней. Тем не менее опыт и упорство помогли ему справиться с этой задачей, и вскоре он уже стоял на вершине огромного каменистого плато, широко раскинувшегося перед его взором.

Внезапно англичанин ошеломленно потряс головой, не веря своим глазам, — то, что он увидел, заставило его подумать, что это мираж или галлюцинация. Но нет, действительно целый город с каменными домами, укреплениями и башнями, лежавший внизу. Кейн увидел крошечные фигурки людей, сновавших по улицам, небольшое озеро, по берегам которого раскинулись цветущие сады, и сочные зеленые луга с пасущимся на них откормленным скотом.

Несколько мгновений Кейн стоял в оцепенении, изумленно разглядывая неизвестный город, спрятавшийся посреди огромного каменистого плато, затем внезапно услышал лязг металла о камень и вздрогнул. Из-за валуна показался человек. Незнакомец был крепкого телосложения, почти такой же высокий, как Кейн, но намного шире в плечах и плотнее. На его могучих руках перекатывались мускулы, а огромные ноги напоминали железные столбы. Лицо его казалось удивительно похожим на то, которое Соломон видел в деревне при вспышке молнии, — лицо белого человека с черной бородой, хищным крючковатым носом и свирепым взглядом темных колючих глаз. От самой шеи, напоминавшей бычью, и до колен он был закован в железные доспехи, голову украшал железный шлем. В левой руке чернобородый держал массивный деревянный щит, обитый железом, в правой — короткую, но увесистую булаву, а на поясе у него висел длинный кинжал.

Все это Кейн успел разглядеть за одно мгновение, так как незнакомец тотчас зарычал и бросился на него. Англичанин понял, что в данной ситуации ни о каких переговорах не может быть и речи, — только схватка не на жизнь, а на смерть. Словно тигр, Кейн прыгнул навстречу чернобородому, метнув в него топор со всей силой, на которую только был способен. Тот отразил удар, выставив вперед щит, который при этом разбился на куски.

Они сцепились в рукопашной схватке, рыча, как дикие звери, и закружились в безумной пляске среди камней. Оба противника были под стать другу другу, и борьба оказалась нелегкой. Они кружили у самого края отвесного склона, оба раненные, но раны скорее придавали им ярость и новые силы, чем усталость и желание сдаться. Чернобородый взмахнул булавой, и на голову Кейна обрушился страшный удар, перед глазами все поплыло, но последними усилиями воли он сумел вцепиться противнику в горло.

Он словно обезумел. Яростно молотя противника, он вдруг нащупал кинжал у него за поясом. Выхватив его и уже почти не видя своего врага, Кейн взмахнул им и со страшной силой опустил на извивавшееся в его руках тело — удар пришелся прямо в горло. Но, как ни странно, чернобородый зашевелился еще яростнее и, обхватив могучими руками шею Кейна, попытался его задушить. Уже не стараясь освободиться от мертвой хватки, — глаза заливали пот и кровь, — Соломон вдруг почувствовал рядом с собой бычью шею врага и впился в нее зубами. Рваные куски мяса, поток крови и — дикий крик агонии поверженного противника. Навалившись всем телом на тело убитого им врага, не в силах сделать больше ни одного движения, Кейн закрыл глаза.

Они лежали в луже крови, когда возле них появились люди — такие же чернобородые, свирепого вида. Привлеченные звуками сражения, они поспешили наверх и увидели два бесчувственных тела, лежавших одно на другом.

Растащив их в стороны, чернобородые поняли, что один из противников мертв, а другой, вероятно, умирает. Немного посовещавшись, они приказали рабам положить тела на носилки и отнести в город. Город, живущий таинственной жизнью посреди огромной равнины, окруженный загадочным каменистым плато…

Сознание медленно возвращалось к Соломону Кейну. Очнувшись, он обнаружил, что лежит на меховой постели, сооруженной из шкур животных, в какой-то большой комнате. Обведя глазами незнакомую комнату, Кейн увидел, что стены, пол и потолок в ней каменные, а единственное окно плотно закрыто. У двери стоял крепко сложенный чернобородый стражник, очень напоминавший того, с кем Соломон дрался на вершине плато.

Пошевелившись, Кейн почувствовал, что шея, запястья и лодыжки туго скованы цепями; цепи замыкались в массивном кольце, прикрепленном к стене. Как ни странно, его раны были аккуратно перебинтованы. Не успел Соломон как следует поразмыслить обо всем, как в комнату вошел раб, неся поднос с едой и вином. Кейн лишь скользнул взглядом по чернокожему рабу, но не сделал никакой попытки заговорить с ним. В вино было явно подмешано какое-то зелье, и англичанин вскоре заснул крепким сном.

Когда он проснулся спустя несколько часов, то обнаружил, что все его раны перебинтованы заново, а у дверей стоит уже другой часовой — точно такой же мускулистый, чернобородый и закованный в доспехи с головы до ног.

На этот раз Кейн почувствовал себя сильным и отдохнувшим после сна. Он с нетерпением ждал прихода раба, чтобы порасспросить его об этом странном городе и его обитателях, но вдруг услышал скрип сандалий в коридоре и замер, не сводя глаз с массивной, обитой железом двери.

В комнату вошла группа людей в длинных черных плащах, с гладко выбритыми лицами и головами. От них тотчас отделился и встал поодаль высокий человек в шелковом одеянии с золотым поясом, с иссиня-черными волосами и бородой, с хищным крючковатым, как у ястреба, носом. В его взгляде Кейн заметил высокомерие и пренебрежение к окружающим. Его голову украшал золотой обруч с причудливой резьбой, а в руке он держал золотой жезл. Группа бритоголовых вела себя по отношению к нему с раболепствующим почтением, и Кейн подумал, что это или король, или верховный жрец города.

Рядом с ним стоял еще один человек, пониже ростом и потолще, бритый и довольно богато одетый. В руке он держал плеть с шестью ремнями, на конце каждого из которых были прикреплены треугольные кусочки металла, что представляло собой довольно устрешающее орудие наказания. Глаза у толстяка были острыми и проницательными, по отношению к человеку с золотым жезлом он держался с заискивающим почтением, по отношению к остальным — с презрительным высокомерием.

Кейну показалось, что в чертах этих людей присутствует что-то неуловимо знакомое, — они были похожи на арабов, но все же ему никогда не приходилось встречать таких арабов. Они говорили между собой, и в их языке Кейну тоже слышались знакомые звуки, но что это за язык, он так и не смог определить.

Наконец высокий человек с золотым скипетром повернулся и величественно вышел из комнаты, за ним последовали все остальные. Англичанин остался один, но через некоторое время толстяк с плетью вернулся, сопровождаемый шестью солдатами и слугами, среди которых был молодой раб, приносивший Кейну еду, а также высокий, мрачного вида служитель, на поясе у которого висел большой ключ. Выставив вперед пики, солдаты окружили пленника, а служитель снял с пояса ключ, открыл замок и отсоединил цепи Кейна от кольца в стене. Взяв в руки цепи, солдаты повели англичанина к дверям. Окруженный стражниками, Кейн вышел в коридор, представлявший собой ряд широких галерей, соединенных лестницами. Они поднялись наверх и вошли в другую комнату, похожую на ту, где до недавнего времени находился Кейн. К стене радом с окном было прикреплено массивное кольцо, к которому и приковали цепи узника. Вино и еда уже стояли на столике рядом с кроватью.

Стражники ушли, и Кейн увидел, что они не заперли дверь на ключ и не приставили к ней часового — по-видимому, считали, что пленник достаточно надежно прикован. И они были правы — Соломон убедился в этом, подергав за цепи.

Англичанин посмотрел в окно, которое оказалось больше, чем в предыдущей комнате, и не так плотно закрыто. Кейн стал разглядывать город: узкие улицы и широкие аллеи с колоннами и каменными львами, дома — обычный городской вид.

Город окружала высокая стена с башнями, расположенными через равные промежутки, вдоль которой неторопливо двигались вооруженные часовые. Кейн покачал головой, удивляясь, до чего же воинственные и свирепые лица были у всех них. Что касалось здания, в котором он сейчас находился, то англичанин не мог составить о нем какого-либо определенного представления. Из своего окна он мог видеть лишь гигантскую лестницу, ведущую от здания к каменной мостовой.

Кейн отвернулся от окна и обвел взглядом комнату. Его внимание привлекла разноцветная резьба по камню, выполненная с большим мастерством, покрывавшая почти все стены.

Главными сюжетами сцен были война или охота — могучие люди с черными бородами, вооруженные до зубов, убивают львов или сражаются с врагами, в основном чернокожими.

Вырезанные картинки были раскрашены в различные цвета, при этом фигуры людей изображались довольно примитивно по сравнению с фигурами животных — львы выглядели как живые. Некоторые из сцен изображали чернобородых убийц в колесницах, запряженных огнедышащими скакунами, и Кейн опять почувствовал что все это ему уже знакомо, — как будто он видел что-то подобное раньше. И кони, и колесницы изображались с меньшим реализмом, чем львы, и даже с некоторыми искажениями. Вглядываясь в них, Кейн решил, что это было сделано нарочно — вот только неизвестно, с какой целью.

Время пролетело незаметно, пока он так размышлял. Дверь отворилась, и в комнату вошел молчаливый раб, неся еду и вино.

Когда он поставил поднос на столик, Кейн заговорил с ним на диалекте одного из местных племен, к которому, по всей видимости, должен был принадлежать этот человек, судя по характерным шрамам на лице. Раб слегка улыбнулся и ответил Соломону на языке, который был немного знаком англичанину, достаточно знаком, чтобы можно было его понять.

— Что это за город?

— Нинн, бвана.

— А что это за народ?

Раб грустно покачал головой.

— Это очень древний народ, бвана. Они живут на этой земле уже очень много лет.

— А высокий человек, который приходил в мою комнату с группой других людей, — это их король?

— Да, бвана. Король Ашшур-рас-араб.

— А человек с плетью?

— Это жрец Ямен, бвана перс.

— Почему ты меня так называешь? — удивленно спросил Кейн.

— Так называют вас хозяева, бвана, — начал было он, но вдруг отпрянул и страшно побледнел, увидев, как в дверях появилась высокая фигура. В комнату вошел бритоголовый человек огромного роста, и раб тотчас рухнул на колени, воя от ужаса. Мощные пальцы гиганта сомкнулись на его шее, и Кейн увидел вылезшие из орбит глаза раба и язык, вывалившийся из широко раскрытого рта. Его тело судорожно корчилось, пытаясь вырваться из рук палача, но все было напрасно — вскоре он обмяк, повиснув на руках своего убийцы.

Бритоголовый отпустил его, мертвый раб упал на пол Убийца хлопнул в ладоши, и через несколько мгновений в комнату вошли еще два раба. Увидев мертвое тело, они побледнели и, не поднимая глаз, молча подхватили его за ноги, потащив из комнаты.

Бритоголовый повернулся, и взгляд его жестких непроницаемых глаз встретился со взглядом Кейна.

Ненависть вспыхнула в душе англичанина; не отводя глаз, он в упор смотрел на убийцу. Тот лишь усмехнулся и молча вышел из комнаты, оставив Соломона наедине с его мыслями.

В следующий раз еду Кейну принес уже другой раб — молодой, с красивым и умным лицом, но теперь Соломон не делал никаких попыток заговорить с ним. Очевидно, хозяева не желали, чтобы их пленник смог что-либо узнать о них.

Сколько дней Кейн провел в этой комнате, он уже не мог сказать, поскольку потерял счет времени. Каждый следующий день был таким же, как и предыдущий, и ничего не менялось. Иногда в комнату приходил жрец Ямен и, самодовольно улыбаясь, молча разглядывал Кейна, что приводило англичанина в ярость; иногда на пороге возникала огромная фигура бритоголового убийцы, который через некоторое время исчезал так же бесшумно, как и появлялся.

Каждый раз, когда он приходил, глаза Кейна неизменно были прикованы к большому позолоченному ключу, висевшему на поясе у гиганта. Если бы он только смог дотянуться до него! Но бритоголовый тюремщик оказался слишком осторожным, чтобы близко подходить к Кейну, если только того не окружали солдаты с копьями наготове.

Однажды ночью в комнату пришел жрец Ямен в сопровождении бритоголового гиганта, которого звали Шем, и большой группы помощников и солдат. Шем открыл ключом замок, отсоединив цепи Кейна от кольца на стене; солдаты и жрецы окружили англичанина и повели из комнаты по галереям, освещенным факелами, которые были укреплены в нишах вдоль стен.

Стены галерей тоже украшала резьба, и свет факелов позволял Кейну достаточно хорошо ее рассмотреть, правда, краска кое-где потускнела, а резьба деформировалась от времени. В основном здесь были изображены люди в колесницах, большинство фигур — в человеческий рост. Соломон понял, что более поздние, несовершенные изображения колесниц и коней скопированы именно с этой, гораздо более древней резьбы. Наверняка сейчас в городе не встретишь ни колесниц, ни коней! Лица людей явно различались по расовым признакам; в основном здесь преобладал тип людей с крючковатыми носами и черными курчавыми волосами, принадлежавших к господствующей расе. Их противниками в сценах сражений иногда оказывались чернокожие воины, иногда люди, похожие на них самих, и изредка высокие, мускулистые воины с характерными арабскими чертами.

Кейна удивило, что в некоторых из наиболее древних сцен лица людей и их оружие совершенно отличались от ниннитских. Эти чужестранцы всегда присутствовали в батальных сценах и никогда — на портретах; чаще всего они выглядели победителями в сражениях, и ни разу англичанин не заметил, чтобы их изображали как рабов. У Кейна возникло странное ощущение, что ему знакомы эти лица, что они дружелюбно улыбаются ему, как страннику в чужой земле.

Если не обращать внимания на их варварское оружие, то они вполне могли бы сойти за англичан с их европейскими чертами лица и русыми волосами.

Кейн понял, что когда-то, давным-давно, предки теперешних ниннитов воевали с предками англичан или народов, близких им по крови. Но когда и на какой земле? Ясно одно — сражения происходили не там, где сейчас дом ниннитов, потому что в этих сценах изображались плодородные равнины, зеленые холмы и широкие реки. И еще — большие, как Нинн, города, но совершенно не похожие на него.

И тут Кейн внезапно вспомнил, где он раньше видел подобную резьбу, на которой короли с черными курчавыми бородами, стоя в колесницах, убивали львов. Он видел их среди фрагментов каменной кладки, находившейся на месте одного давно забытого города в Месопотамии, и люди говорили ему, что эти руины — все, что осталось от Кровавой Ниневии, проклятой богами.

Солдаты привели англичанина к огромному храму, и процессия двинулась вдоль колонн, украшенных, как и стены, резьбой. Соломон увидел впереди каменного идола, черты лица которого были лишены свойственной человеку мягкости и гармоничности, что превращало его в жуткого монстра.

В тени колонны на высоком троне лицом к идолу восседал король Ашшур-рас-араб. Отблески факелов плясали на его жестком неподвижном лице; в первый момент Кейн принял и его за идола. Рядом с королевским троном стоял трон поменьше, перед которым на золотой треноге была поставлена жаровня, где тлели угли, и вверх поднимался удушливый дым.

На Соломона накинули широкий плащ из шуршащего зеленого шелка, скрывший его позолоченные цепи и одежду, превратившуюся в грязные лохмотья. Кейна подтолкнули к трону рядом с жаровней, и он покорно сел на него, не произнося ни звука.

Затем его цепи прикрепили к трону, защелкнув на замок и укрыв их фалдами шелкового плаща.

Младшие жрецы и солдаты исчезли, в помещении остались только Кейн, жрец Ямен и король Ашшур-рас-араб. Но вскоре Соломон заметил сверкнувшее за одной из колонн лезвие меча и чью-то тень, мелькнувшую за другой колонной. У него появилось ощущение, что здесь готовится какое-то представление, скорее всего — шарлатанство.

Наконец Ашшур-рас-араб поднял золотой скипетр и ударил им в гонг, висевший рядом с троном. Сочная и мелодичная нота, напоминавшая отдаленный колокольный звон, эхом отдалась в высоких темных сводах храма. Среди сумрачных колонн показалась группа людей, которые, как понял Кейн, являлись представителями знати этого фантастического города. Все они были высокими, чернобородыми, с надменным выражением лица, одетыми в шелковые одежды с драгоценными украшениями. В центре группы шел закованный в золотые цепи юноша, весь вид которого выражал обреченность и в то же время — явное неповиновение.

Процессия опустилась на колени перед королем, склонив головы до самого пола. Король что-то сказал, и они тотчас поднялись и повернулись в сторону англичанина и идола, возвышавшегося перед ним. Затем жрец Ямен, казавшийся пузатым демоном, в злобных глазах которого мелькали отблески факелов, стал выкрикивать какие-то заклинания, высыпав в жаровню горсть порошка. В то же мгновение зеленоватый дым густым облаком взвился над жаровней. Кейн едва не задохнулся от едкого густого дыма, его сознание затуманилось, он словно опьянел. Судорожным движением вцепившись в свои оковы, он пытался разорвать их, бормоча при этом какие-то бессвязные клятвы и проклятия.

Жрец Ямен подошел к Кейну и, наклонившись, стал вслушиваться в его бормотание. Затем порошок догорел, дым рассеялся, и Кейн стал понемногу приходить в себя, вновь ощутив, что он сидит на троне рядом с жаровней.

Ямен повернулся к королю и низко поклонился. Затем он выпрямился и, широко раскинув руки, высокопарно заговорил. Король мрачно повторил его слова, и Соломон увидел, как побледнело лицо юноши, закованного в цепи. Стражники схватили его за руки, и группа медленно направилась к выходу из храма; шаги их гулко отдавались в тишине.

Словно призраки, из теней колонн возникли солдаты. Окружив Кейна, они повели его между колоннами, затем по сквозным галереям — обратно в комнату, где Шем снова приковал его цепями к стене. Кейн сел на кровать, уперев подбородок в кулак, и принялся размышлять о том, что сейчас произошло, но неожиданно его раздумья прервал странный шум за окном.

Англичанин выглянул из окна и увидел, как внизу, на рыночной площади, освещенной множеством факелов, собралась толпа. В центре площади на небольшом помосте возвышалась фигура человека, но из-за столпотворения Кейн не разобрал, кто это был. Стоявшего на возвышении человека окружало плотное кольцо солдат; их доспехи зловеще поблескивали, отражая мерцающий свет факелов.

Внезапно пронзительный вопль боли и ужаса прозвучал над площадью, перекрывая шум и крики толпы; на мгновение он стих, но тут же раздался вновь с еще большей, чем прежде, силой. Толпа зашумела, послышались возгласы негодования и протеста, но Кейн услышал и возгласы презрения и насмешки, даже громкий, дьявольский хохот. И вновь страшный вопль ужаса, невыносимой, нечеловеческой боли, перекрывая все остальные крики, донесся до слуха Соломона.

В коридоре раздались поспешные шаги босых ног, и в комнату вбежал молодой раб, которого звали Сула. Бросившись к окну, он просунул в него голову, напряженно вглядываясь в происходящее. Отблески факелов заплясали на его возбужденном лице.

— Люди борются с копьеносцами, — пояснил он, забыв о строжайшем приказе не вступать с узником ни в какие разговоры. — Многие люди очень любили принца Бел-лардата. О, бвана, в нем не было никакого зла! Зачем вы просили короля заживо содрать с него кожу?

— Я? — воскликнул пораженный Кейн. — Я ничего не говорил! Я даже никогда не видел его! Сула повернул голову и взглянул на Кейна.

— Теперь я знаю то, о чем тайно думал, бвана, — сказал он на банту, языке, достаточно хорошо знакомом Кейну. — Вы не Бог и не Уста Бога, но человек, похожий на того, кого я видел раньше, чем люди Нинна захватили меня в плен. Однажды, давным-давно, когда я был еще маленьким, я видел людей, которые пришли из ваших земель со своими слугами и убили наших воинов оружием, говорящим огнем и громом.

— Но меня среди них не было, — покачал головой Кейн. — Скажи мне, что все-таки происходит там, на рыночной площади?

— Они заживо сдирают кожу с принца Бел-лардата, — ответил Сула. — В городе многие поговаривали о том, что король и жрец Ямен ненавидят принца, который происходит из рода Абдулаев. Но у него было много сторонников в народе, особенно среди арбиев, и даже король не осмеливался приговорить его к смерти. Но когда вас тайно привели в храм, так, чтобы никто в городе на знал об этом, Ямен сказал, что вы — Уста Бога. И он сказал, что Баал открыл ему: принц Бел-лардат вызвал гнев богов. Поэтому они привели его к оракулу…

Кейну стало не по себе. Это было совершенно невероятно — его бессвязное бормотание стало причиной того, что человека приговорили к ужасной, мучительной смерти. Хитрый Ямен перевел его слова так, как ему это было выгодно, и теперь несчастный принц, которого Кейн никогда не видел раньше, корчится в судорогах под ножами палачей на рыночной площади.

— Сула, — сказал он, — как эти люди сами себя называют?

— Ассирийцы, бвана, — ответил раб, не отрывая горящих глаз от дикой кровавой сцены внизу.

В последующие дни Сула время от времени находил возможность поговорить с Кейном. Он даже немного рассказал англичанину о происхождении жителей Нинна. Правда, он знал лишь то, что они пришли с Востока много-много лет назад и построили свой мрачный город посреди каменного плато. Об этом говорили смутные легенды его племени. Его народ жил на холмистых равнинах далеко к югу отсюда и воевал с ниннитами с незапамятных времен. Люди его племени называли себя сулами, и они были сильными и воинственными. Время от времени они совершали набеги на Нинн. Изредка нинниты нападали на них, и в одном из таких набегов Сула был захвачен в плен.

«Жизнь раба у ниннитов тяжела», — сказал Сула, и Кейн в этом не сомневался — достаточно было увидеть следы от плети, дыбы и выжженное клеймо на теле юноши. Время нисколько не смягчило жестокий дух ассирийцев, не укротило их ярость, и они так и остались проклятьем Древнего Востока.

Кейн хотел узнать, как этот древний народ появился в Африке, но Сула больше ничего не мог сказать. Они пришли с Востока очень, очень давно — вот все, что ему было известно. Но теперь англичанин понял, почему их черты лица и язык показались ему знакомыми, — они были семитского происхождения. Внешность этих людей несколько изменилась со времен их переселения в Месопотамию, но многие из их слов имели несомненное сходство с еврейскими словами и выражениями.

Кейн узнал от Сулы, что не все жители города были одной крови. Они не смешивались с рабами, а если такое и происходило, то ребенка от подобного союза немедленно умерщвляли. Господствующей ветвью, поведал Сула, были ассирийцы, но здесь жили и представители других народов — как простые люди, так и знатные, называвшие себя арбиями. Они похожи на ассирийцев, но кое в чем отличаются от них.

Среди жителей города были еще калдии — в основном маги и предсказатели. Ассирийцы относились к ним с некоторым пренебрежением. Шем, как сказал Сула, принадлежит к ветви эламитов, и Кейн припомнил, что это название он встречал в Библии. Их немного, но они сильны и жестоки, и жрецы используют их для наказания провинившихся. Сула и сам пострадал от рук Шема, как, впрочем, и все остальные рабы в храме.

Это был тот самый Шем; золоченый ключ на его поясе так много значил для Кейна, мечтающего о свободе. Но бритоголовый стражник никогда не подходил близко к пленнику, если только его не сопровождали солдаты с копьями наперевес.

Не было ни одного дня, когда бы Кейн не слышал ударов плетью и диких воплей рабов, которых или нещадно хлестали, или ставили раскаленное клеймо, или заживо сдирали с них кожу. Нинн оказался сущим адом, в котором правили демонический Ашшур-рас-араб и его угодливый и хитрый помощник, жрец Ямен. Сам король считался верховным жрецом, как и его королевские предки в древней Ниневии. Внезапно Кейн понял, почему они называют его персом, — они увидели в нем сходство с теми древними арийцами, которые когда-то пришли издалека, чтобы стереть Ассирийскую империю с лица земли. Спасаясь бегством именно от этих русоволосых завоевателей, нинниты и пришли в Африку.

Дни проходили один за другим, а в жизни Кейна ничего не менялось — он по-прежнему оставался пленником ниннитов. Больше ни разу ему не пришлось быть оракулом в храме.

Но вот однажды привычная череда дней нарушилась. Кейн услышал, как громко затрубили рожки на городской стене, запели литавры и зазвенела сталь на улицах. До его слуха донеслись топот ног и возбужденные крики людей. Выглянув в окно, Соломон увидел несущуюся по плато огромную толпу полуобнаженных чернокожих. Наконечники их копий сверкали на солнце, разноцветные страусиные перья на их головах развевались по ветру, а их громкие боевые кличи отчетливо доносились до слуха Кейна, несмотря на большое расстояние.

В комнату с горящими глазами вбежал Сула.

— Это мой народ! — взволнованно крикнул он. — Они идут против людей Нинна! Мои люди — воины! Богата — полководец, Катайо — король. Военные вожди нашего племени завоевывают себе славу силой своих рук, и если найдется какой-нибудь человек, который может убить военного вождя голыми руками, то он занимает его место и сам становится военным вождем. Так Богата стал полководцем, и пройдет еще немало дней, прежде чем кто-то сможет одолеть его голыми руками, потому что он сильнее всех на свете.

Кейну представилась прекрасная возможность наблюдать из своего окна за событиями в городе и даже за его пределами, потому что его комната находилась на самом верхнем этаже храма Баала. Вскоре туда торопливо вошел Ямен в сопровождении бритоголового Шема и других эламитов. Не приближаясь к Кейну, они направились к одному из окон и выглянули наружу.

Огромные ворота широко распахнулись, и ассирийцы маршем вышли из города навстречу врагу. Кейн смог приблизительно подсчитать, что их было не меньше полутора тысяч человек; еще триста солдат осталось в городе, не считая личной гвардии короля и стражников.

Соломон увидел, что войско ниннитов разделилось на четыре части: центральная, состоявшая примерно из шестисот человек, выдвинулась вперед; с флангов ее прикрывали две группы по триста человек каждая, а оставшиеся три сотни расположились позади центральной группы, между флангами, так что весь строй представлял собой следующую картину.

Ассирийцы были вооружены копьями, мечами, булавами и короткими тяжелыми луками. За их спинами висели колчаны с ощетинившимися стрелами — острыми и длинными.

Нинниты вышли на равнину в совершенном порядке и остановились, ожидая приближения нападавших. Кейн подсчитал, что чернокожих воинов было по меньшей мере тысячи три, и даже с довольно большого расстояния он смог разглядеть, что они великолепно сложены, полны сил и отваги. Но должного порядка и умения вести военные действия у них не наблюдалось — сулы представляли собой несущуюся вперед огромную беспорядочную толпу. Из строя ниннитов им навстречу полетел град стрел; их щиты из бычьей кожи оказались пробиты, словно бумажные.

Ассирийцы повесили свои щиты на шеи, чтобы освободить руки, и продолжали безостановочно поливать стрелами чернокожих воинов, которые с какой-то безрассудной отвагой еще быстрее стремились навстречу этому смертоносному ливню. Кейн видел, как один за другим падали ряды атакующих, и вскоре равнина покрылась множеством черных тел. Тем не менее они упорно продолжали наступать, расточая свои жизни, ускользающие, как песок сквозь пальцы. Кейна поразила совершенная дисциплина семитских солдат, которые действовали с таким хладнокровием, как будто это были всего лишь учения.

Когда фланги ассирийцев пошли в наступление, поддерживая центральную часть войска, толпа нападавших дрогнула и остановилась. Внезапно от нее отделилась группа человек в четыреста; прорвавшись под ливнем стрел, они бросились на правое крыло ассирийского войска, смяв его передовые ряды. Но прежде чем они успели пустить в ход копья, резервная группа тыла поспешила на помощь флангу. Атака захлебнулась, и чернокожие воины начали отступать, не выдержав мощного натиска ассирийцев.

В воздухе засверкали мечи, и Кейн увидел, как сулы падают на землю, словно колосья под серпом жнеца. Почти все тела на окровавленной земле принадлежали чернокожим воинам, на одного мертвого ассирийца их приходилось десять.

Теперь нинниты перешли в наступление, и вот уже сулы в панике помчались по равнине назад, преследуемые сплошным потоком стрел. Ассирийцы гнали их, словно стадо животных, стреляя им в спины, рубя им головы мечами, добивая раненых кинжалами. Пленных они не брали. Сулы были плохими рабами, в чем Соломон смог убедиться в самое ближайшее время.

Собравшиеся в комнате Кейна наблюдатели приникли к окнам, не в силах оторвать глаз от кровавого зрелища. Грудь Сулы вздымалась, ноздри раздулись, глаза горели лихорадочным огнем. В этой душе дикого воина клокотала неукротимая ярость, дремавшая все годы рабства и проснувшаяся теперь при звуках боевых кличей своих соплеменников.

С пронзительным криком почуявшей кровь пантеры он прыгнул на спины своих хозяев. Прежде чем кто-нибудь из них смог шевельнуть рукой, Сула выхватил из-за пояса у Шема кинжал и вонзил его по самую рукоять между лопатками Ямена. Жрец визгливо, как женщина, завопил и, обливаясь кровью, рухнул на колени, а эламиты бросились на взбунтовавшегося раба. Шем пытался схватить Сулу за руку и вырвать кинжал, но тот намертво вцепился в другого эламита. Кружа по комнате, они кололи друг друга кинжалами. И Шему никак не удавалось их остановить.

Глаза борющихся заливала кровь, на губах выступила пена, оба были уже ранены, но не разжимали смертельных объятий, и каждый норовил перерезать другому горло. Шем еще раз попытался схватить Сулу за руку, но бешено вертящийся окровавленный клубок с силой оттолкнул его в сторону. Потеряв равновесие, Шем рухнул на пол возле кровати Кейна.

Прежде чем он успел шевельнуться, англичанин бросился на него, как дикая кошка. Наконец-то настал момент, которого он так долго ждал! Шем отчаянно пытался вырваться, но Кейн с такой силой надавил ему коленом на грудь, что раздался омерзительный хруст ребер. Железные пальцы Кейна сомкнулись на горле бритоголового эламита; еще мгновение, и Соломон увидел безумные выпученные глаза Шема и его вывалившийся изо рта язык. Эламит обмяк и повис в руках Кейна.

Отшвырнув его, Соломон быстро выхватил ключ из-за пояса Шема и через несколько мгновений уже был свободен от цепей. С наслаждением растирая онемевшие руки, он обвел взглядом комнату. Ямен еще корчился на полу, хрипя и булькая, а Сула и другой эламит были мертвы — они так и не разжали своих смертельных объятий, буквально разорвав друг друга на куски.

Кейн быстро выбежал из комнаты. Он еще не знал, как выскользнуть из храма, который стал ему так же ненавистен, как сам ад. Соломон побежал вниз по сквозным галереям, не встретив никого на пути, — очевидно, все служители храма собрались на городских стенах, наблюдая за сражением. Но, спустившись, он столкнулся лицом к лицу с одним из стражников, который от неожиданности тупо уставился на него. Мощный удар железного кулака — и стражник рухнул на пол как подкошенный. Схватив его копье, Кейн бросился к выходу из храма. Он надеялся, что, пока на улицах никого нет, можно беспрепятственно добежать до городской стены рядом с озером и перелезть через нее.

Но когда он стремглав выбежал на улицу, несколько человек, проходивших в это время мимо храма, с криками бросились в разные стороны, напуганные странным видом человека в лохмотьях и с копьем. Не обращая на них внимания, Кейн помчался по улице в направлении озера, снова наткнувшись на людей, которые также в панике разбежались. Он свернул в боковую улицу, надеясь таким образом срезать путь, но тут услышал грозное, леденящее душу рычание.

Кейн увидел впереди себя четырех рабов, несших богато украшенные носилки, в каких обычно ездит знать. На них сидела молодая девушка в тонком платье с дорогими украшениями, что говорило о ее высоком положении в обществе. А из-за угла, рыча и облизываясь, приближалось косматое рыжее чудище. Лев, неизвестно как оказавшийся в городе!

Рабы бросили носилки и с дикими криками разбежались. Девушка тоже закричала, но ее крик оборвался. Окаменев от ужаса, она застыла на месте, словно парализованная, безумными глазами глядя на приближающееся чудовище.

При первых звуках жуткого звериного рева Соломон Кейн испытал мстительное удовлетворение. Нинн стал так ненавистен ему, что мысль о хищнике, который бродит по городу, пожирая всех на своем пути, доставила ему несказанную радость. Но, взглянув на хрупкую фигурку девушки, он вдруг ощутил острый приступ жалости.

Будто сам обернувшись львом, Кейн прыгнул и метнул в хищника копье со всей силой, на которую только был способен. Раздался оглушительный рев, и зверь заметался, пытаясь освободиться от застрявшего в боку копья. Наконец ему это удалось, и он, истекая кровью, вновь бросился на девушку, но вонзить в нее когти и клыки не смог — лишь столкнул ее с носилок, так что она отлетела в сторону.

Обессилев, зверь рухнул на землю, а Кейн, забыв обо всем, устремился к девушке, поднял ее и, убедился, что она не ранена, а лишь страшно напугана.

Соломон помог девушке встать на ноги и вдруг заметил, что их уже окружила плотная толпа любопытных наблюдателей. Кейн рванулся к толпе, и она тотчас начала расступаться перед ним, но тут дорогу ему преградил жрец, который громко закричал, указывая на англичанина. Человек шесть солдат с копьями наперевес бросились к нему, и в его душе закипела ярость. Он был готов голыми руками прокладывать себе путь из города, он был готов даже умереть, но не раньше, чем отправит на тот свет хотя бы нескольких ненавистных ниннитов. И в этот момент Соломон услышал топот шагов, приближающихся из-за угла, а затем увидел отряд воинов, которые возвращались с битвы.

Девушка радостно вскрикнула и, бросившись им навстречу, обвила руками шею молодого офицера, шагавшего впереди отряда. Они торопливо заговорили, и, обернувшись, девушка указала рукой в сторону Соломона. Офицер отдал короткую команду, стражники отступили, а сам он, дружелюбно улыбаясь, направился к Кейну. Англичанин понял, что офицер хочет выразить ему благодарность за спасение своей сестры или невесты. Жрец злобно заверещал что-то, но офицер сказал ему несколько слов, и тот умолк. Офицер сделал Кейну знак присоединиться к ним, но, увидев, что англичанин колеблется, вытащил из ножен меч и протянул его Соломону рукояткой вперед. Это могло быть простым знаком вежливости, и, возможно, следовало отказаться, но Кейн решил не упускать свой шанс. Сжав в ладони тяжелую рукоять меча, он почувствовал себя намного увереннее.

Офицер и его люди, сопровождающие Кейна, быстро шли по улицам города, оглядываясь и петляя. Пытались ли они запутать англичанина или всего лишь хотели избавиться от возможного преследования жреца, Соломон пока не понял, и лишь меч, который он ощущал в своей руке, придавал ему уверенности.

Наконец они остановились перед длинным домом из обожженного кирпича, в котором, по всей видимости, и жил офицер. Дом был двухэтажным, с небольшим внутренним двориком и садом.

Как только они вошли туда, офицер и девушка торопливо заговорили приглушенными голосами, изредка поглядывая на Кейна. Англичанин напрягся, догадавшись, что говорят о нем, но не смог понять ни единого слова и на всякий случай еще крепче сжал рукоять меча.

На улице уже темнело, и девушка принялась вынимать из кувшинов с маслом фитили, чтобы зажечь лампы; в неровном мерцающем свете рубины на ее платье сверкали, словно крупные капли крови. Она предложила Кейну кувшин вина, но англичанин как можно более вежливо отказался, используя жесты вместо слов. Соломон не решился выпить вина, предпочитая сохранить сознание в полной ясности, — ведь он до сих пор не знал, что ждет его дальше. Кейн заметил, что девушка бросает на него пылкие взгляды, и по всему было видно, что она привыкла получать все, чего хочет. Но он бесстрастно смотрел на складки ее тонкого полупрозрачного одеяния, украшенного драгоценными камнями, будто не замечая ее призывных знаков. Затем его холодный взгляд пуританина встретился с ее взглядом, она вспыхнула и, сердито надув губки, повернулась и ушла в другую комнату, всем своим видом выражая крайнее недовольство.

В дом вошли солдаты, которых офицер отправлял с каким-то поручением, и доложили о его выполнении своему командиру, уже успевшему, как заметил Кейн, вложить в ножны новый меч. По выражению лица офицера англичанин понял, что тот услышал какие-то благоприятные новости, но при этом он выглядел крайне взволнованно.

Девушка подошла к солдатам. Не похоже, чтобы она пыталась соблазнить кого-нибудь из них, но они тотчас принялись пожирать ее глазами. Она не обращала на это никакого внимания и, указав на Кейна, быстро спросила что-то у солдат. Оказалось, девушка просила их обратиться к чужестранцу на различных языках, и среди них действительно нашелся один, говоривший на банту — языке, который был хорошо знаком Соломону.

Теперь у них появился переводчик, и девушка сообщила Кейну, что ее зовут Сидури, а офицера, который приходился ей братом, — Лабаши. В свою очередь Соломон рассказал ей о своих приключениях в этом городе.

— Мы привели тебя сюда, чтобы помочь тебе, — выслушав его, сказала она.

— Тогда помогите мне выбраться из города!

— Это невозможно. Город окружен людьми короля Ашшура-рас-араба, — покачала головой Сидури и, взяв Кейна за руку, повела его на крышу.

Англичанин увидел мириады огней на городских стенах; множество светящихся колец двигались от центра к окраинам, — видимо, люди с факелами прочесывали город в поисках беглеца. Кейн ощутил ярость зверя, которого преследуют охотники, не оставляя ему ни малейшей надежды на спасение. Он судорожно сжал рукоять меча, полный горячей решимости вступить в смертельную схватку с врагом, а не дожидаться, когда за ним придут и вновь закуют в ненавистные цепи.

Сидури потянула его за рукав, и они вернулись вниз.

— У нас есть план, — объявила она Кейну. Он попытался узнать подробности, но Сидури больше ничего не сказала — может быть, она еще злилась на англичанина, проявившего равнодушие к ее прелестям. Соломон уже собирался обратиться к Лабаши, но вдруг в дом один за другим стали заходить люди. По-видимому, здесь намечалось какое-то тайное собрание, потому что все входили в полном молчании, обмениваясь между собой лишь знаками и жестами. Некоторые из пришедших были в одеждах жрецов, но более скромных и строгих, чем те, которые он видел раньше. Другие, одетые в шелковые плащи, явно принадлежали к городской знати. Телосложением и чертами лица они отличались от большинства жителей Нинна, и кожа их была намного светлее. Среди собравшихся оказалось и несколько военных.

Несколько человек, столпившись у стены, начали тихо о чем-то совещаться, изредка бросая взгляды на Кейна. Подойдя к ним, Сидури попыталась принять участие в дискуссии, но на нее никто не обращал внимания, за исключением одного молодого человека высокого роста и очень светлокожего, который явно был ее обожателем.

Прислонившись к стене, Кейн молча ждал, чем все это кончится, полагаясь лишь на волю Провидения. Он уже начал терять терпение, когда наконец увидел что совещавшиеся пришли к единому решению.

— Ну, что вы решили? — спросил Соломон. Неожиданно за всех ответила Сидури:

— Ты не можешь покинуть город, пока королем здесь является Ашшур-рас-араб. Ты должен помочь нам свергнуть его. Сыграй роль оракула для нас, как ты это делал для него.

Кейн вспомнил едкий тошнотворный дым, вызвавший у него полубредовое состояние, и решительно замотал головой;

— Нет! Я не буду!

— Ты ничем не рискуешь. Калдии, — Сидури указала на жрецов, — приготовили снадобье, которое защитит тебя от действия дурмана. Играя роль оракула, ты будешь осознавать все, что делаешь.

— Нет! — продолжал упорствовать англичанин, ни за что не желавший участвовать в обрядах чуждой ему религии.

Собравшиеся переглянулись, и по комнате пронесся неодобрительный гул разочарования, но тут вперед вышел Лабаши и жестом успокоил всех, затем повернулся к Кейну и объяснил ему положение дел.

Среди офицеров и части аристократов давно зреет недовольство жестокостью Ашшур-рас-араба, объяснил Лабаши. Они надеялись, что принц Бел-лардат поведет их против короля, но принца приговорили к смерти — именно так Ямен истолковал слова англичанина, которые он, одурманенный, произносил в храме.

Большинство воинов Ашшура, которые пали в сегодняшней битве, были ассирийцами, поэтому калдии и арбии расценили это как знак судьбы, благоприятствующей им. А теперь судьба еще раз оказалась милостивой к заговорщикам, предоставив в их распоряжение англичанина. Как оракул он мог бы убедить Ашшур-рас-араба, что тот должен уступить трон Лабаши, который был очень популярен среди аристократов.

Кейн задумался. Хотя он и знал, что его одурманили каким-то зельем, все же у него не проходило чувство вины — он стал невольным виновником мучительной гибели Бел-лардата. Кроме того, даже если ему удастся скрыться из города, покинув заговорщиков, то жестокий Ашшур-рас-араб останется на троне, и никто не отомстит ему за его злодеяния. Может быть, само Провидение указывает сейчас путь, по которому он должен пойти, чтобы свершить справедливое возмездие?

— А что будет с людьми из той деревни, за которыми я пришел сюда? — спросил наконец Соломон.

— Если кто-нибудь из них остался в живых, то он получит свободу, — заверил его Лабаши.

Собравшиеся одобрительно закивали. Кейн не уловил ни малейшей фальши в голосе Лабаши и подумал что молодой офицер, наверное, мог бы стать хорошим королем, честным и справедливым.

— Ладно, — с трудом произнес Соломон. — Я согласен.

Кейн почувствовал легкое головокружение. Несколько минут назад он проглотил снадобье, приготовленное калдиями, и его сладковатый привкус все еще держался во рту. Кейн не сразу решился принять снадобье, но неподдельная искренность Лабаши убедила его, что опасаться не стоит.

Соломон шел, окруженный группой заговорщиков, которые сами были окружены плотным кольцом воинов. Впереди всех шел Лабаши. Другие группы его сторонников двигались по параллельным улицам, проверяя, нет ли засады.

Лабаши разослал гонцов ко всем аристократам, объявив им, что в храме будет вещать оракул. Последним он известил короля Ашшур-рас-араба, и когда тот получил известие, знать уже собралась в храме.

Внезапно в конце узкой улицы появились двое солдат с факелами в руках — то были слуги короля, разыскивающие Кейна.

Увидев приближающихся к ним вооруженных людей, они в испуге отступили, а затем бросились бежать. В рядах заговорщиков раздались насмешливые возгласы, потом дружный смех, и Кейн вдруг подумал, что все они удивительно молоды — так же как их будущий король.

Кейну объяснили, как он должен себя вести в храме: ему надлежало использовать только жесты и не произносить ни слова, так как слова опять могли неверно истолковать. Он мысленно повторял эти жесты, одновременно взывая к Богу:

«Господь, покровитель странников, сделай так, чтобы я правильно понял твою волю! Если я начну заблуждаться или встану на тропу зла, дай мне знак, чтобы я вовремя остановился!»

Пока никакого знака свыше не последовало, а процессия тем временем уже подошла к храму — такому подавляюще гигантскому, что люди рядом с ним казались букашками, а огромные факелы — крошечными спичками.

Храм казался Кейну громадным каменным демоном, и англичанин с трудом заставил себя войти в его сумрачное нутро. В дрожащем свете факелов резные фигуры на стенах и колоннах, казалось, начали оживать, Соломон вдруг увидел, что со всех сторон на него смотрят львы с человеческими лицами и люди с хищными звериными мордами.

Наконец процессия приблизилась к центральному помещению храма, где на троне рядом с идолом величественно восседал король Ашшур-рас-араб. Позади него за колоннами поблескивали в свете факелов железные наконечники копий, которые люди короля держали наготове.

Рядом с троном стояла королевская знать. Все они испуганно обернулись, заслышав приближающиеся шаги заговорщиков. Лабаши жестом приказал своим людям встать полукругом напротив короля и его слуг, а двоих оставил рядом с Кейном.

Предводитель заговорщиков вышел вперед, слегка поклонившись королю, который смотрел на него, как удав на свою добычу. Глядя ему в глаза, Лабаши заговорил, и голос его звучал твердо, почти повелительно. Кейн разобрал лишь одно слово — Бел-лардат. Король молчал, и лицо его оставалось каменным, хотя Кейну показалось, что слова Лабаши прозвучали как смертный приговор для Ашшур-рас-араба.

Наконец король что-то произнес, и Лабаши, повернувшись, указал на англичанина, затем взглянул на людей короля, ожидая ответа от них. Робко и неохотно те выразили свое согласие.

Лабаши вызвал «оракула».

Кейн напрягся. Стоит лишь королю приказать своим солдатам — и они схватят его; тогда в храме неминуемо разгорится битва. Соломон чувствовал себя не лучшим образом — ведь ему пришлось оставить свой меч в доме Лабаши.

Но Ашшур-рас-араб лишь медленно кивнул и, зловеще улыбаясь, велел двум солдатам подвести Кейна к маленькому трону оракула.

Из тени колонны возникла фигура жреца, который нес в руках зеленый шелковый плащ. Новый жрец был еще толще, чем Ямен, и его масляное лицо лоснилось от жира. Соломона усадили на трон, жрец накинул на него плащ. Но, прежде чем его руки и ноги приковали к трону, Лабаши вдруг громко крикнул что-то.

Солдаты от неожиданности вздрогнули, а один из них выронил из рук кандалы, которые с громким стуком упали на пол. Лицо короля потемнело. Быстро поговорив о чем-то с некоторыми из стоявших рядом аристократов, король неохотно кивнул, разрешая сковать только ноги Кейна, а руки оставить свободными. Солдаты повиновались и отошли от англичанина, радом с которым остался лишь толстый жрец. Король продолжал зловеще улыбаться, и Кейн вновь стал мысленно взывать к Богу.

Ашшур-рас-араб поднял золотой скипетр и ударил им в гонг, затем с нескрываемым презрением взглянул на придворных, которые робко переминались с ноги на ногу. Усмехнувшись, он кивнул жрецу, чтобы тот начинал.

Жрец подошел к Кейну и всыпал в жаровню горсть порошка, пронзительным голосом выкрикивая заклинания. Как и в прошлый раз, повалил густой зеленоватый дым, который оказался еще более удушливым, и Соломона чуть не вырвало. Тем не менее его сознание оставалось ясным, — снадобье жреца не оказывало на его мозг никакого воздействия.

Жрец продолжал выкрикивать заклинания, перешедшие в заунывное ритуальное пение, но вдруг он всыпал в жаровню еще одну горсть порошка, а затем и третью. Едкий дым чуть не ослепил Кейна, но все же он заметил, как жрец и король тайно обменялись злорадными улыбками. Кажется, они узнали или просто догадались, что англичанину дали противоядие, и теперь решили утроить порцию своего дурманящего зелья.

Похоже, им это удалось. Кейн почувствовал, как его голова отяжелела, колонны и фигуры людей стали расплываться перед глазами, превращаясь в неясные темные силуэты, которые, качаясь, двигались вокруг него, как двигался и весь огромный храм.

Бессвязные слова начали срываться с его губ, но какая-то часть сознания еще не угасла, и Кейн плотно сжал зубы, помня о том, что он не должен ничего говорить. Впереди себя, среди медленно плывущих в танце колонн, он смутно увидел фигуру на высоком троне. Он должен указать на нее, Кейн это знал, но рука не слушалась; она стала такой же тяжелой, как и весь этот храм. Соломон еще сильнее сжал зубы, почувствовав во рту привкус крови, и с невероятным усилием все же поднял руку, указывая на короля.

Едкий дым застилал ему глаза, проникая, казалось, даже под кожу. Что же он должен делать теперь? Его сознание затуманилось, но все же он вспомнил: надо сжать кулаки и поднять их вверх, а затем раскрыть ладони и указать на того, кто сидит на троне.

Превозмогая себя, Кейн поднял руки, но силы почти оставили его, и больше он ничего не смог сделать.

По залу пронесся гул, в котором слышались страх и разочарование. Похоже, Соломон Кейн не оправдал надежды тех, кто привел его в храм. Ему стало невыносимо горько от мысли, что он вновь может стать невольным виновником чьих-то страданий, и его руки судорожно дернулись, ладони раскрылись — Кейн увидел, как они указывают на темную фигуру сидящего на троне.

И тут раздались крики ликования и победы. Лабаши отшвырнул в сторону жаровню, и к Соломону стало возвращаться нормальное зрение. Он увидел, как жрец, пятясь, спрятался за колонну, а Ашшур-расараб продолжал неподвижно сидеть на троне. Но когда Лабаши обратился к нему командным тоном, Ашшур-рас-араб поднялся на ноги. Он указал в сторону Кейна, и в глазах его зажглась дикая ненависть. Растолкав своих приближенных, он выхватил у одного из них меч и бросился к Кейну.

Лабаши был слишком далеко, чтобы попытаться остановить его, но тут один из солдат короля, находившийся ближе всех к трону оракула, вонзил копье прямо в грудь Ашшур-рас-араба. Брызнула кровь, и король рухнул к ногам каменного идола, будто сам принес ему себя в жертву.

Сознание Кейна почти прояснилось, и он вспомнил, что сделано еще не все. Подняв руки, он указал на Лабаши, затем сделал жест, означающий восхождение на трон. Под радостные возгласы два аристократа надели на голову Лабаши золотой венец, а в руку вложили золотой скипетр.

Но прежде чем Лабаши взошел на трон, он приблизился к Кейну и освободил его. Пошатываясь, Соломон поднялся на ноги и поприветствовал нового короля, затем обратился к солдату, говорящему на банту, с просьбой подыскать ему место для отдыха.

Но тут дорогу ему преградила Сидури. Только что она перешептывалась о чем-то со своим поклонником, которого звали Пузур.

— Ты не должен покидать нас! — горячо заговорила она. — Нам еще может понадобиться твое могущество. Ты наш оракул!

Кейн понял, что девица преследовала какие-то свои цели, но ни секунды не колебался.

— Нет! — сказал он. — Я сделал все, о чем меня просили.

Лабаши тем временем сел на трон и отдал какой-то приказ. Переводчик сообщил Кейну:

— Король велит отпустить тебя.

Глаза Сидури вспыхнули яростью. Выхватив кинжал, она бросилась к Кейну. Лабаши что-то крикнул, и двое солдат попытались схватить ее за руки и отобрать кинжал, но она вырвалась от них, вновь устремившись к Кейну.

Вдруг из-за колонны с искаженным от ужаса лицом на нее прыгнул Пузур. Он взмахнул мечом, и Сидури, обливаясь кровью, рухнула на каменный пол. Пузур отбросил в сторону окровавленный меч и уставился на бездыханное тело девушки безумными глазами. В храме воцарилась гнетущая тишина, нарушенная лишь шагами Лабаши, который подбежал к сестре и упал перед ней на колени.

Когда он поднялся, гнев и ярость в его глазах сменились глубокой печалью. Он резко оттолкнул Пузура, но удержал солдат, которые, выхватив мечи, собирались броситься на него. Солдаты подняли тело Сидури и понесли его; Лабаши последовал за ними низко опустив голову.

В эту ночь Соломон Кейн спал в доме Лабаши на широкой мягкой кровати — впервые за много дней, — но ему почему-то не спалось. Он думал о недавних кровавых событиях, о Сидури и ее женихе. Возможно, она собиралась сделать Пузура королем, но тот в последний момент не выдержал ее коварства…

На следующий день Кейн покидал город с легким сердцем. Проделав знакомый путь по плато, он спустился к равнине. Пройдя ее почти до середины, англичанин оглянулся, но города не было видно, — как будто он всего лишь приснился. Кейн словно очнулся от тяжелого сна, навеянного смутными древними легендами об Ассирии. Он повернулся и вновь зашагал вперед, подставив лицо солнцу, навстречу живому миру.