Sam Tinnesz – Play with Fire (feat. Yacht Money)

MUPP, Tsunami J – Alright

NUEKI, TOLCHONOV ― COLD TEARS

Fall Out Boy ― Light Em Up

Amber Run – Found

LXVIATHXN, SPXCEMIND ― HELHEIM

Luke Willies – Everything works out in the end

Perreo VIP – To Survive

Lastfragment – Falling

UNSECRET, Sam Tinnesz, GREYLEE – I`m Coming For It

Nina Simone, Chris Avantgarde – Feeling Good (Chris Avantgarde Remix)

Oh The Larceny – Turn It Up

Isaac Nightingale – Radical Fight

Destromaker – Miracle

Mos Elian – Banshee

Chris Avantgarde – Feelin Good (Reimagined)

finesse scar – Luna

skyfall beats – Lonely

Apovabin, TTM, Lowx – Don`t Wake Up

Mischa «Book» Chillak – Ready or Not (feat. Esthero)

Eternxlkz – BRODYAGA FUNK

kiLLa Laharl – M3

Sybrid, Brittney Bouchard – No Time To Die

Данная книга представляет собой полностью художественное произведение. Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и/или организациями случайны.

Говоря откровенно, дело запахло керосином, еще когда мы только вошли в здание.

Парень на ресепшене как-то напряженно смотрел на нас, словно, зараза, нутром своим почуял что-то неладное. А я, заметив его сверлящий взгляд в нашу сторону, самонадеянно не стал бить тревогу и отменять операцию. Зря. Кажется, мне пророчили, что моя самоуверенность рано или поздно меня погубит. И хорошо, если только меня.

Еще и в нужном нам офисе, как назло, проторчали слишком долго. Техник извращался над сейфом на две с половиной минуты дольше положенного, а бумаги, с таким трудом добытые оттуда, оказались практически бесполезными. По сути, вся эта вылазка была совершена абсолютно впустую. На премию можно не рассчитывать, начальство будет недовольно.

Я и без того был в дурном настроении, загружен мрачными мыслями по самую глотку. Но то, сколько фигни произошло дальше, не вписывается даже в мои рамки понятия «паршивый день».

Когда мы уже собирались по-тихому покинуть злополучное здание, какая-то сволочь уведомила охрану о присутствии в здании наших подозрительных персон. Бьюсь об заклад, первым надул в штаны именно тот проклятый парнишка с ресепшена. Хотя чего теперь искать виноватых…

Пора выбираться отсюда.

Похоже, придется здорово пошуметь. И настроение мое после этой мысли становится чуточку лучше.

Делайла

Стакан с кофе обжигает пальцы.

Я тихо шиплю и ставлю пряный латте на бетонный выступ перед витриной книжного. Вновь окидываю взглядом уютный зал магазина, пытаясь разглядеть, какие книги сегодня выставлены на выкладке. А ведь я клятвенно обещала себе не заходить внутрь – иначе дело кончится тем же, чем и сотни раз до этого. Не то чтобы у моего шопоголизма был какой-то строгий лимит… кроме отчаянных криков совести и стремительно сокращающегося свободного пространства в доме.

В кармане пальто раздается вибрация телефона. Кидаю взгляд на смарт-часы и тут же чувствую, как холодок пробегает по спине. Когда дядя начинает сообщение с использования моего полного имени, ничего хорошего это не предвещает.

Делайла

Не знаю, на какую реакцию он рассчитывал после такой пафосной речи, но я как стояла посреди гостиной в недоуменном молчании, так и продолжила. Разве что смотреть на мужчину стала с толикой сожаления – как на душевнобольного. Похоже, психом я его мысленно называла не зря. Даже злиться на него сил больше не было. Надо как-то выбраться отсюда, добраться до помощи и сдать его специалистам…

Мое выражение лица застало мужчину врасплох. Наверное, последнее, чего он ожидал, – это получить в ответ на свои речи вот такой снисходительно-сочувствующий взгляд. Кашлянув, незнакомец поднимается с дивана, отчего я инстинктивно делаю несколько шагов назад. От моего движения он фыркает и демонстративно приподнимает руки.

– Так, ладно, давай начнем сначала. Лицо мое ты уже рассмотрела, так что и имя скрывать не буду. Я Оуэн.

Зря надеется, что я перестану мысленно называть его психом.

– Вижу, ты настроена скептически. Это похвально, я тебя недооценил.

Он ухмыляется, осматривая меня с головы до ног. Однако взгляд его не оскорбительный, не похабный и не угрожающий, а скорее… пренебрежительный. Я, в дорогом кремовом пальто и брендовой одежде, с ухоженными волосами и люксовой косметикой на лице, вдруг ощущаю себя по-идиотски глупо. Неправильно. И почему-то мелькает мысль, что ощущение это приходит ко мне далеко не в первый раз.

«Я тебя недооценил». Из-за того, что я выгляжу как девушка из богатенькой семейки, он автоматически записал меня в глупые клуши? Что ж, с учетом того, что на этом человеке с первого же взгляда висит мое клеймо «психопат», возможно, это справедливо.

– Что ты хочешь? – резко спрашиваю я, спрятав руки в карманы пальто. Пальцы сжимаются вокруг пустоты там, где раньше привычно болтался телефон.

– Я уже сказал. И даже не соврал, – улыбается он мне в ответ. – Твой именитый дядя может оказать мне очень большую услугу. Я, конечно, малость преувеличиваю, говоря про весь мир, но в целом это близко к правде.

Оуэн перестает улыбаться, становится немного серьезнее. Либо он искренне верит в тот бред, который подсказывает ему воспаленный мозг, либо же… даже думать не хочу.

– Я работаю на PJB[2]. Раз ты племянница Мерфи, то должна была слышать о нас.

Кровь отливает от моего лица. Я, конечно, не слишком хорошо разбираюсь в мировых организациях – особенно относительно неприметных, которые редко мелькают на страницах в прессе, – но о PJB слышала уже несколько раз. Частная коммерческая военная компания, декларирующая себя миротворческой организацией. Они провозглашают своей целью разрешение крупных конфликтов, помощь в горячих точках, поддержку пострадавшей стороны… В общем-то, неплохие ребята, на первый взгляд. Ребята, за которыми тянутся прикрытые белыми простынями кровавые реки. Зарабатывают PJB, защищая одних и уничтожая других. Моральные принципы меняются от ситуации к ситуации, а цель всегда оправдывает средства. Умение PJB сохранять руки чистыми в этих кровавых реках заслуживает уважения. В некоторых странах их организация признана незаконной, в других – их считают террористической группировкой, кто-то с ними охотно сотрудничает, а где-то восхваляют как спасителей нации, в таких странах на них опирается правящая элита. Все как всегда. Ничего однозначного.

– С чего я должна тебе верить? – напряженно уточняю я, все еще надеясь, что этот придурок просто выдумывает на ходу.

Оуэн молча достает из кармана кожаной куртки кошелек. В первом его отделении находится пластиковое удостоверение с характерной объемной эмблемой PJB, которую я видела лишь однажды, и то мельком. Это не умаляет моих сомнений. Однако сам факт того, что нас еще не нашли и не выследили по ориентировкам на постах полиции, говорит о том, что за этим человеком явно присматривает какая-никакая организация. На простого бандита, купившего корочку на черном рынке, он не похож.

И все же остается риск обмана, рановато делать однозначные выводы.

– Допустим. – Я стараюсь ответить все так же холодно и сосредоточенно. – И чем тебе может помочь Карл?

– А чем может помочь высокопоставленный политик и уважаемый сенатор? – приподнимает брови Оуэн. – Буквально всем. Я не могу раскрыть тебе подробностей, а у тебя, как понимаешь, нет особого выбора.

– Я сдам тебя копам, как только мы окажемся… – начинаю я гневным шепотом, однако Оуэн легко перебивает:

– … и обречешь мир на катастрофу, глобальное потепление, вымирание китят и… – Заметив мой вспыхнувший взгляд, Оуэн лишь смеется. – Ладно-ладно. Извини. – Он вздыхает и вновь смотрит мне в глаза абсолютно серьезно. – Ты ждешь объяснений, я понимаю, но могу говорить только в рамках контракта. Недавно маякнуло крупное и очень запутанное дело, которое может навести много шума, если PJB вовремя не возьмет ситуацию под контроль. Карл Мерфи – один из тех людей, которые могут нам помочь.

– Так почему в таком случае не обратиться к нему напрямую?

Оуэн на долю секунды теряется, но быстро находится с ответом. Таким же притянутым за уши, как и предыдущие.

– Скажем так, Мерфи не особо уважает нашу организацию. Человек старых взглядов, знаешь…

– Знаю. И именно поэтому не хочу даже слушать эти идиотские просьбы…

Оуэн мрачнеет так быстро, что я осекаюсь, забыв, что хотела сказать. В его глазах мелькает что-то острое, опасное, тяжелое. Непринужденность и показное спокойствие куда-то напрочь пропадают с его лица. Мужчина медленно достает пистолет из-за полы кожаной куртки, проверяет предохранитель и так же нарочито неспешно кладет оружие на журнальный столик, недвусмысленно напоминая, кто хозяин положения в этом доме.

– Просьбы? Если ты забыла, в данный момент ты заложник, – произносит он тихо и вкрадчиво. – И, если хочешь, чтобы с тобой все было в порядке, просто окажи мне услугу. Устрой мне встречу с Карлом Мерфи, чтобы я смог уговорить его выслушать меня.

Я не могу выдавить из себя ни слова. Пытаюсь сообразить, что могу сделать, как избежать выполнения требования преступника, но в голове одно сплошное перекати‑поле, ни единого безопасного варианта. Конечно, Оуэн вряд ли настолько двинутый, чтобы совершить покушение на такого человека, как мой дядя, но все это в любом случае пахнет очень паршиво.

Оуэн, не особо ожидая от меня каких-то ответов, неспешно подходит к окну. Немного отодвигает жалюзи, кидает быстрый взгляд на улицу, проверяя обстановку. Будто угадав хаотичный бег моих мыслей, он со вздохом произносит:

– Никто не тронет твоего дядю. PJB не кучка террористов, в конце концов. Мы из тех людей, которые иногда заботятся о том, чтобы… ну, например, серьезные игрушки находились в надежных руках, а опасные люди были подальше от законопослушного общества.

– Звучит благородно, – сухо отзываюсь я.

– Вроде того. Только чаще всего мы действуем из соображений чисто эгоистических. – Оуэн поворачивается спиной к окну и пристально смотрит на меня. – Меньше чем через полчаса сюда нагрянут копы. Мне бы хотелось понять: связывать тебя и тащить отсюда силком или ты все-таки посотрудничаешь со мной ради нашего общего блага?

Я прожигаю его мрачным взглядом, чем заслуживаю новый смешок.

– Вот и славно, – расценивает он мое молчание как согласие на сотрудничество. – Насколько я знаю, Мерфи сейчас в Вашингтоне. Я завезу тебя в салон связи, купишь новый телефон и свяжешься с достопочтенным дядюшкой. Нам нужен самолет до Вашингтона, а он, как я понимаю, сможет нам его обеспечить.

Я внутренне холодею. Не то чтобы я смертельно не любила поездки в Вашингтон, но… Да, именно так и обстояли дела. Сейчас, конечно, это было меньшее из двух зол, но паршивое чувство все равно заскоблило в груди. Ну, по крайней мере, этот скомканный эмоциональный коктейль выдавил из меня панику и страх, заставлявший ощущать биение сердца в горле.

Как бы я ни планировала упрямо молчать и не идти на бессмысленные разговоры, любопытство все же берет верх. Когда мы оказываемся в машине, я почти сразу разрываю гнетущую тишину:

– Тот твой… напарник? Мужчина, с которым вы были в том здании. Он тебя не ищет.

– Не напарник, – безразлично пожимает плечами Оуэн, не отвлекаясь от дороги. – Пришлось взять с собой техника, иначе я бы не справился со взломом. Просто один из сотрудников PJB. Напарников как таковых у меня нет.

– Так ты тот самый крутой агент, который «всегда работает один»? – вырывается из меня ироничный смешок. – Прямо как в фильмах.

Оуэн кисло морщится в ответ на неуместную шутку, а разговор сам собой сходит на нет. Вопросы продолжают роем атаковать меня, но я не решаюсь задать ни один из них. Не знаю, как относиться к человеку за рулем. С одной стороны, он преступник, так или иначе взявший человека в заложники, и даже благие намерения его боссов не отменяют того, что он сделал по итогу. А с другой, Оуэн – агент международной миротворческой организации, который не причинил мне прямого вреда. И все же я не могу с точностью определить свое отношение к этому человеку, как и к самой PJB.

И думаю, я не одинока в этой проблеме.

Как я и ожидала, дядя спокойно выслушал мой сбивчивый рассказ о том, как я якобы потеряла телефон, пока спешила в центр по его поручению, поэтому звоню с другого номера. Сразу же говорю, что мне очень нужно добраться до Вашингтона, по выдуманной наспех легенде – ради помощи подруге, у которой что-то случилось. И мне, конечно же, нужны на все это деньги. Никакого праведного гнева, никаких выговоров. Только молчаливое:

– Сколько?

Я вздыхаю и навскидку бросаю:

– Думаю, полторы тысячи хватит.

Потребовалось лишь несколько секунд, за которые ровно тысяча пятьсот долларов попадают на мой банковский счет, и вот дядя уже отзывается привычным:

– Перевел.

– Спасибо, – все так же неловко отзываюсь я, не зная, что сказать еще.

– Не за что, Лайла.

В его голосе царят легкость и спокойствие. Я, как и сотни раз до этого, не знаю, как мне выразить ему свою благодарность и как не показаться просто жалкой транжирой. Никогда не умела правильно выражать свои чувства, особенно к членам семьи. И особенно… теперь. Кроме Карла у меня нет никого. И я отчаянно надеюсь, что он знает, как я к нему отношусь, даже если не умею выразить это словами. И даже если между нами есть определенные сложности и недопонимания.

– Спасибо, – совсем тихо повторяю я зачем-то второй раз, будто бы вкладывая в это слово гораздо больше смысла. Это мой единственный способ поблагодарить Карла не только за постоянную финансовую помощь, но и за всю мою жизнь, построенную его щедрыми руками. И за удочерение восемь лет назад. Какие бы ни были между нами недомолвки, я все равно благодарна за то, насколько комфортно мне живется с такой помощью.

Мама точно бы гордилась своим братом. Думаю, пока она там, далеко, ей спокойно за меня именно благодаря Карлу.

Как же хочется рассказать ему обо всем произошедшем. Рассказать, что я в заложниках, что нуждаюсь в помощи и абсолютно не знаю, что мне делать, какие выводы правильные, а какие нет, где меня обманули, а где сказали правду. Многое бы отдала, чтобы Карл прямо сейчас взял и просто сказал, что мне нужно делать. Я бы доверилась его слову.

– Самолет прибудет к восьми сорока, – раздается в трубке его спокойный голос. – Там же, как обычно. Закажи водителя до аэропорта заранее.

Я поднимаю мрачный взгляд на стоящего неподалеку Оуэна, внимательно слушающего каждое мое слово.

– Да… водитель уже есть, – рассеянно отвечаю я.

Как и всегда, Карла не интересуют подробности.

– Хорошо. Увидимся, когда будешь здесь. В аэропорту тебя встретят.

Оуэн прищуривает глаза, кивая на телефон. Я едва успеваю спохватиться до того, как дядя завершит звонок. И какого черта я вообще потворствую планам этого недоделанного Джеймса Бонда?

– Нет-нет, не нужно! – нервно смеясь, роняю первое, что приходит в голову. – Подруга меня встретит, у нее своя машина.

Карл молчит несколько мучительно долгих секунд, за которые мое сердце успевает провалиться в пятки и пробить многолетний асфальт улицы.

– Уверена, что водитель не нужен? – наконец спрашивает дядя.

– Да. Все хорошо, Карл. Скоро увидимся.

– Удачного перелета.

Когда я завершаю вызов, по плечам растекается неожиданное облегчение. Потерявшись в мыслях и чувствах, я даже не обращаю внимания на то, как Оуэн подходит ближе. Мы стоим на тротуаре небольшой улочки, недалеко от салона связи, где я купила новый телефон.

– Ну что, в Вашингтон? – усмехается он, сложив руки на груди и опираясь на каменную стену здания.

Я мрачно смотрю на Оуэна и со вздохом киваю.

Не знаю, принимаю ли я единственно правильное решение в этой ситуации, или же совершаю роковую ошибку.

Оуэн

Все, что я знаю о своей заложнице, так это то, что она безбожно, возмутительно богата. Ну, фактически не она, а ее семья.

Я был готов к тому, что за нами вышлют частный маленький самолет, какой-нибудь восьмиместный джет – комфортный, с миленькой обстановкой салона, улыбающейся бортпроводницей и бесплатной едой. Может, даже с бутылочкой охлажденного шампанского. Но я был решительно не готов увидеть на отдельной взлетно-посадочной полосе сраный «Боинг».

Частный. Огромный. «Боинг».

Не удивлюсь, если внутри для досуга пассажиров работает какой-нибудь SPA-салон. А еще тайно надеюсь, что это не президентский самолет. Карл Мерфи, конечно, ни разу не баллотировался, но кто его знает, какие подарки господин сенатор успел получить за свою многолетнюю карьеру.

Нам удается быстро миновать залы регистраций благодаря отдельным проходам, что не может не радовать. Всего спустя пятнадцать минут с момента прибытия в аэропорт мы уже поднимаемся по трапу, а еще через пять – взлетаем в промежутке между обычными рейсами. Скорее всего, промежуток этот был создан искусственно.

Внутри действительно шикарно. Слишком просторно, слишком роскошно. Бежевые кожаные кресла с выдвижными подставками под ноги, столики с напитками и мелкими закусками, какие-то глянцевые журналы, черные пепельницы. Восхитительно милые стюардессы и даже второй пилот, вышедший поприветствовать пассажиров лично. Я по инерции пожимаю ему руку, как будто имею на это полное право. От мрачного, прожигающего душу взгляда моей заложницы тянет рассмеяться.

Во время полета мы не разговариваем. Я покручиваю в руке старую металлическую зажигалку, играясь с огоньком, – давняя дурацкая привычка, от которой никак не могу отучиться. В какой-то момент подумываю наконец спросить у девчонки имя, но вовремя замечаю, что ее глаза закрыты.

Уснула. Поразительно.

Благодаря всего одному запросу в Google касаемо Карла Мерфи я узнаю имя его племянницы.

Делайла О’Коннорд, двадцать лет. Всего на три года младше меня самого. Информации о ней мало. Сирота, родители умерли, когда она была совсем маленькой, с разницей в шесть лет: сначала отец от затяжной болезни, а потом и мать… решившая покинуть этот мир сама. Далее вопросом опекунства и последующим оформлением отцовства занимается Карл Мерфи – в общем-то, оставшаяся часть статьи посвящена ему. Если верить информации в Сети, он приходится братом матери Делайлы – миссис Роксане Мерфи. Пишут, что отношения между братом и сестрой были натянутыми уже много лет, но после смерти Роксаны наш герой Карл, конечно же, не бросил ее дочурку. В общем-то, обеспечил ей финансово здоровое детство, помог получить образование, воспитал из нее достойную примерную девушку с золотой ложкой во рту.

Далее в статье идет ряд фотографий Мерфи и Делайлы с различных мероприятий. На более ранних фото девушка выглядит довольно дерзко – видимо, была сложным ребенком, может даже, настоящей бунтаркой. Отчего-то от этой мысли мне хочется улыбнуться. Однако на более свежих фото заметно, насколько она «остепенилась», стала бледной версией себя. Кажется, Мерфи действительно удалось вырастить послушную наследницу своей империи. Такую, какой он хотел ее видеть.

Отрываюсь от статьи в телефоне и поднимаю взгляд на девушку передо мной. Сейчас, со слегка смазанным макияжем и далеко не идеально уложенными волосами, она куда больше похожа на человека, чем ее кукольные версии на фотографиях. Волосы того самого безупречного огненно-рыжего оттенка предают ей дерзости и яркости. Мне удается разглядеть замазанные косметикой веснушки на ее щеках. Я толком не помню, какого цвета ее глаза – по-моему, серые, стальные. От некоторых взглядов этой девчушки даже у меня холодок пробегал по спине, а я много чего повидал.

Ловлю себя на том, что разглядываю Делайлу дольше, чем это требовалось для оценки портрета личности. Что-то в ее облике, таком роскошном и в то же время ломком, хрупком, не дает мне сосредоточиться. И дело не в привлекательности этой девушки. Честно говоря, такие не в моем вкусе.

Остаток времени я трачу на то, чтобы подготовить непосредственному начальству отчет о текущем положении дел. Кратко рапортую о бесполезной вылазке, оповещаю, что потерял контакт с техником, и в конце электронного письма интересуюсь, успешно ли он вернулся в штаб. На этот счет у меня давно копится тревожный осадок.

Миленькая стюардесса оповещает нас о заходе самолета на посадку. Делайла просыпается от ее голоса, морщится и потирает лицо ладонями. Кажется, час сна не восстановил ее силы, а только забрал последние. Я ощущаю неожиданный укол совести, который застает меня врасплох. Не то чтобы я испытывал особый стыд за то, что пришлось заварить такую кашу, но от ее помятого вида мне почему-то становится паршиво.

Предстоит убедить эту девушку поддержать мою дальнейшую игру. Не знаю, что сложнее: реализовать то, что я задумал, или же втянуть в это дело Делайлу О’Коннорд.

В аэропорту мы арендуем машину – потасканный жизнью Ford Focus какого-то неопределимого выгоревшего цвета. Меня перекашивает от одного вида автоматической коробки передач. Хорошо, что я быстро вспоминаю, как справляться с этим чудовищем.

Делайла тоже не в восторге от нашего транспорта. Конечно, мы могли взять что-то солиднее, чем этот повидавший виды Ford, однако ожидание какого-нибудь Mercedes E-Class отняло бы у нас драгоценное время. Я рад, что она это понимает. Честно говоря, я ожидал от этой девчушки постоянных истерик и капризов, но все, что она делает, это лишь изредка прожигает холодным взглядом. Мне это начинает нравиться.

Вашингтон, как и всегда, полон жизни. Чопорность и пафос в сочетании со скукой и высокими требованиями. Все это находит свое отражение и в большинстве жителей, обитающих в стенах статусных государственных учреждений, раскинутых в центре, как казино в Лас-Вегасе. Мне становится душно от этих мыслей, хочется как можно скорее вернуться в аэропорт.

Заметив в боковом зеркале черный внедорожник, теряющийся между ближайшими машинами, я напрягаюсь. Проблема не в том, что он действует на нервы, не обгоняя, а в том, что за последние пятнадцать минут я вижу его уже четвертый раз. Либо же это паранойя, во что я слабо верю: опыт подсказывает, что за нами следят. Причем нагло – оставаться незамеченными на такой стремной машине сложно даже с учетом того, что ребятки держатся на расстоянии.

Делайла замечает мельчайшую перемену в моей позе за рулем и тихо спрашивает:

– Что?

Я молча перестраиваюсь в крайний правый ряд и придавливаю педаль газа. Один черт, эта консервная банка быстрее развалится, нежели поедет.

Делайла оказывается смышленой девчонкой. Замечает машину позади нашей, но сидит молча, не задавая ненужных сейчас вопросов. Она не делает этого, даже когда я сворачиваю с дороги на парковку возле большого торгового центра. И не паникует, когда я быстро паркую машину и отстегиваю ремень безопасности. Все больше удивляя меня, Делайла молча делает то же самое, оглядываясь вокруг обеспокоенно и напряженно. Она будто понимает, что нам необходимо сбросить возможный хвост, и даже догадывается, как именно. Я проникаюсь все большим уважением к этой рыжей лисичке.

Бросив машину недалеко от входа в торговый центр, мы растворяемся в группе людей, проходящих через медленно крутящиеся двери. В моменте я оказываюсь прямо позади Делайлы и улавливаю шлейф роскошного парфюма. Что-то дерзкое, немного сладкое, знакомое и далекое одновременно. Мне даже приходится напомнить себе, что нас вообще-то преследуют и терять бдительность сейчас – недопустимая роскошь.

Возможно. Это еще не точно.

Однако ситуация довольно быстро проясняется. Не проходит и пары минут, как я замечаю двоих сомнительно выглядящих мужчин. Амбалы под семь футов[3] ростом выделяются на фоне остальных посетителей торгового центра, а их каменные лица одним своим характерным видом сулят большие неприятности.

Я хватаю Делайлу за рукав пальто и ускоряю шаг, выныривая из одной группы людей и тут же вливаясь в другую, быстро идущую в крупный сетевой магазин мебели и хозяйственных товаров. Едва мы оказываемся внутри и сворачиваем в бесконечные ряды высоких стеллажей, Делайла стягивает с себя пальто, складывает его на изгибе локтя подкладкой наружу, скрывая цвет, и распускает волосы, хотя бы немного меняя облик. Я радуюсь ее сообразительности и попутно так же стягиваю с себя кожаную куртку. Бросаю ее в металлическую корзину с какими-то подушками и одеялами, заваливая сверху одним из витринных экземпляров. Взлохмачиваю волосы, откидывая их на другую сторону пробора, опускаю голову, чтобы максимально скрыть лицо. Не то чтобы во всем этом был какой-то весомый смысл, но эта игра в беглецов и преследователей меня забавляет. Возникает какое-то странное чувство единства, от которого мне хочется глупо усмехаться.

Те двое внезапно появляются в поле зрения. Просто берут и выходят из очередной секции огромного магазина, внимательно осматриваясь. Нам везет – первые несколько мгновений нас не замечают благодаря расстоянию и посетителям магазина, от которых мы отличаемся не так сильно, как эти ребята весьма сомнительной наружности.

Я хватаю Делайлу за руку, впервые касаясь ее кисти, а не рукава пальто. Ее пальцы ледяные, как лягушачьи лапки.

Думать некогда, поэтому я действую спонтанно.

Развернув Делайлу, я обхватываю ее другой рукой за талию и вместе с девушкой заваливаюсь на кресло-качели, усыпанные мелкими подушками. Накрыв девушку собой, я делаю вид, что увлечен внезапным поцелуем. Мысленно благодарю наше укрытие за возможность не делать этого на самом деле, а лишь создать видимость. Наши лица оказываются так близко, что я ощущаю губами ее резкий испуганный вздох. Уверен, со стороны выглядит достаточно убедительно и естественно. Просто какая-то случайная молодая парочка, поддавшаяся безудержной страсти и отбросившая все правила приличия.

– Какого черта… – едва слышно шипит Делайла.

Ее дыхание обдает мои губы. Я изгибаю бровь, смотря ей в глаза, и немного наклоняю голову, имитируя естественное положение при поцелуе.

– Не разочаровывай меня, – шепчу я ей, тихо усмехаясь. – Ты же умная девушка.

Если бы взгляд мог выжигать души, ей не было бы в этом равных. Опасаясь, что лисичка выкинет что-нибудь мне назло, я спешно поясняю:

– Сбрасываем хвост. Доверься мне.

– Это действительно было необходимо? – Она смеряет меня пронзительным взглядом, имея в виду наше пикантное положение. Ее руки упираются мне в грудь, на всякий случай лишая меня возможности приблизиться по-настоящему.

– Ничего другого не придумал, – легко и честно отвечаю я.

Не давая ей выпалить очередную тираду, я слегка выглядываю из импровизированного укрытия и с облегчением обнаруживаю, что вокруг никого нет. На всякий случай весьма убедительно посмеиваюсь, поддерживая впечатление глупой парочки, и помогаю Делайле выбраться из ложа. Она же мой спектакль особо не поддерживает, но и вырываться не стремится.

Мы быстро проходим еще несколько секций с сантехникой и ванными. Вслушиваюсь в окружение, незаметно контролируя происходящее вокруг нас через мелкие отражения в товарах: где-то на хромированной ручке смесителя, где-то на полированной поверхности люксовых джакузи. Взгляд привычно и естественно цепляется за любые возможности осмотреть то, что находится позади, без необходимости поворачивать голову и проявлять видимую настороженность. Делайла следует за мной, не слишком ласково держа за руку, и также не оглядывается, смотря по большей мере только себе под ноги. Если вспоминать наше недавнее прикрытие, теперь я выгляжу как чертов абьюзер.

Не то чтобы я надеялся, что мы легко отделаемся, но когда впереди мелькают два амбала, я испытываю изрядную долю раздражения. До чего же настырные.

Крепче сжав руку Делайлы, я резко сворачиваю в соседний отдел магазина и перехожу на быстрый шаг. Девушка с трудом поспевает за мной, но у нас уже нет времени заботиться о тишине и конспирации.

Я соображаю на лету. Никакого плана нет и быть не может: либо нас спасет импровизация, либо в ход пойдет пистолет. Последнего я хочу избежать любыми силами, так что буду продолжать импровизировать до последнего.

Чуть не сбив тележку с неразложенным товаром, я влетаю вместе с Делайлой в помещение для персонала. Проходим через распашные двери болтающиеся туда-сюда, как двери на кухню какой-нибудь забегаловки, и оказываемся внутри большого складского помещения, где, кажется, никого нет. Лишь неровные ряды коробок, деревянных поддонов и металлических стеллажей. Слышу, как Делайла пыхтит после бега, стараясь не дышать слишком громко. Хочу выдать одну из своих глупейших шуток про ежика, но не успеваю: из глубины помещения кто-то идет.

На принятие решения буквально несколько мгновений. И у меня нет при себе ни одной из тех внезапных гениальных идей, которые спасают героев какого-нибудь фильма из безвыходных ситуаций.

Поэтому я просто хватаю Делайлу за плечи, ныряю с ней в угол между стеллажом и стеной и прижимаюсь спиной к холодному бетону. Девушку прислоняю спиной к своей груди, чисто инстинктивно зажимаю ей рот ладонью – хотя зачем бы ей вдруг кричать. Делайла думает так же, поскольку в эту секунду я получаю болезненный удар локтем под ребра, от которого едва сам не выдаю нас. Руку приходится переместить на плечо девушки и, ко всему прочему, прятать улыбку, блуждающую на губах.

Однако становится не до смеха, когда злополучный сотрудник склада проходит в опасной близости от нашего незащищенного укрытия. Я чувствую, как все тело Делайлы сковывается каменным напряжением. Она перестает даже дышать, а я невольно повторяю за ней, будто в этом действительно есть необходимость. Время будто застыло, кажется, что проходят целые минуты, хотя на деле – не больше нескольких секунд. Делайла начинает мелко дрожать от нервного перенапряжения.

Мои руки оказываются на ее плечах в каком-то успокаивающем жесте быстрее, чем я сам успеваю обдумать это движение.

– Тише, – шепчу ей на ухо настолько тихо, что сам сомневаюсь, услышала ли она в этом выдохе слово.

Так или иначе, Делайла не глупит и сохраняет абсолютную тишину. Сотрудник склада, немолодой мужчина в старой форме, расставляет коробки на металлические стеллажи совсем недалеко от нас. Стоит ему поднять взгляд, и, я уверен, нас тотчас же обнаружат. Адреналин приятно скользит по венам, немного опьяняя. Отчасти мне даже хочется, чтобы нас заметили. Тело и мозг требуют драйва, а не участия в этих стелс-играх.

Но мужик настолько погружен в свои рутинные действия, что не обращает внимания вообще ни на что вокруг. Закончив с расстановкой коробок, он, тихо насвистывая песню Тейлор Свифт, удаляется от нас. Мы не теряем времени зря и так же бесшумно перемешаемся из одного укрытия в другое. Таким способом мы проходим почти весь склад и ныряем в широкую дверь, ведущую на улицу. К счастью или сожалению, на этот раз нам удается свалить без приключений.

Для общего спокойствия мы быстрым шагом преодолеваем еще несколько кварталов, прежде чем останавливаемся в тени деревьев небольшого сквера. Делайла упирает руки в колени, немного согнувшись, и тяжело дышит. Ей такие марафоны легко точно не даются. Я же лишь сетую на то, что в рубашке слишком жарко. Руки тянутся к карману брюк за зажигалкой – хочется прокрутить в пальцах старую металлическую безделушку с огоньком, но в последний момент я сдерживаюсь, чтобы не выглядеть глупо.

Даже отдышавшись, Делайла долго стоит на месте, оперевшись о старое дерево спиной. Ее взгляд устремлен куда-то перед собой, девушка сбита с толку, растерянна, измотана, и это чувствуется. Я приподнимаю руку, чтобы похлопать ее по плечу, но тут же решаю, что это лишнее. Проклинаю себя за идиотское неумение кого-то подбадривать, в этих делах я всегда был профаном.

– Нам надо идти, – говорю я хоть что-то, лишь бы пробудить Делайлу от ступора. – Арендуем другую машину.

Девушка рассеянно кивает и обнимает себя за плечи. Помолчав несколько секунд, она тихо спрашивает:

– Кто были те люди?

Мне нечего ответить. Я банально не знал, к какой группировке принадлежали те внушительные амбалы. Но то, что они пытались до последнего найти нас, – неоспоримо. Мне нечего рассказать Делайле, кроме того, что это… как бы выразиться… нормально? Учитывая, во что она теперь втянута. «Добро пожаловать в мой привычный мир»?

Я вздыхаю и решаю обратить неловкий разговор в пользу дела.

– Если не хочешь, чтобы к Карлу Мерфи стали наведываться такие вот персонажи, позволь мне заслужить его доверие. – Я говорю искренне, хоть и умело обхожу в своих словах главное. – Помоги мне. Подыграй, каким бы странным бредом ни казалось тебе происходящее дальше.

– О чем ты? – напряженно спрашивает Делайла, устремив на меня тяжелый взгляд.

Мне остается лишь вооружиться своей очаровательной и обескураживающей улыбкой.

– Если я скажу заранее, ты точно не дашь мне шанса.

Вот только Делайла лишь хмурится, уставившись на меня с явным требованием объяснений. Мне удается свернуть разговор лишь напоминанием: нам нужно бежать.

Рядом с Капитолием мы оказываемся лишь ближе к вечеру. Необходимо было убедиться, что за нами нет хвоста, а после – хоть немного привести себя в порядок и переодеться, для чего потребовался гостиничный номер рядом с торговым центром на востоке Вашингтона.

Белоснежное здание располагается на возвышении почти сотни футов над уровнем реки Потомак. Оно сияет в лучах ленивого вечернего солнца, как в ореоле золота. Я кривлюсь, разглядывая здание Капитолия. Не могу сказать, что чувствую восторженный трепет, находясь в таком историческом месте. Когда-то я здесь уже был… в составе относительно официальной делегации PJB, будучи еще совсем юнцом – буквально мальчиком на побегушках, держащим портфель с документами.

Делайле хватает пары звонков, чтобы нас пустили в здание с какого-то другого входа, дабы миновать толпы экскурсионных групп. Я контролирую Делайлу постоянными взглядами, считывая по мельчайшим деталям ее поведение. Не планирует ли лисичка натворить глупостей и поднять тревогу? По правде говоря, в таком случае у нее бы получилось избавиться от меня, и я лишь надеялся, что достаточно убедил ее в опрометчивости подобных действий. Она переживает за Мерфи, это очевидно. Вопрос лишь в том, выгляжу ли я в ее глазах возможным спасителем, или так и остался врагом. Чокнутым идиотом с извечным пистолетом за пазухой.

Правда в том, что я являюсь и тем и другим.

На одном из этажей нас встречает сухощавый мужичок в наглаженном костюме. Делайла широко улыбается ему как старому знакомому, и миниатюрный дедок целует ее в обе щеки. Я лишь вежливо киваю ему в ответ на вопросительный взгляд. Делайла не спешит представить нас друг другу и лишь спрашивает:

– Дядя у себя?

– Карл отъезжал в Библиотеку Конгресса на пресс-конференцию, но скоро должен вернуться. Можешь подняться в его кабинет, подождать там, я уже попросил принести чай и чизкейк.

– Ох, кстати. – Вдруг встрепенувшись, Делайла хватается за руку старика. – У меня нет с собой ключ-карты. Одолжишь? Я забыла дома… Пожа-а-алуйста…

Дедок в костюме стоимостью с мою машину скупо улыбается, стараясь создать хотя бы видимость того, что может отказать этой девчонке. Сокрушенно вздохнув и сухо откашлявшись, он роется во внутреннем кармане пиджака и протягивает Делайле тонкую изящную карточку.

– А кто это с тобой? – спрашивает он, кивнув в мою сторону.

Делайла приоткрывает рот, медлит, а потом непринужденно отмахивается:

– Роберт, мой бывший сокурсник. Все в порядке.

Ай да умница. Лжет как дышит. Мне уже в который раз хочется выразить почтение.

Старичок кивает и, тепло попрощавшись с Делайлой, уходит дальше по роскошному коридору. Путь свободен, проблем быть не должно. Однако меня посещает стойкое чувство, что вот-вот обязательно случится что-то неприятное. Либо Делайла прислушается к голосу разума и поднимет тут всех на уши, чтобы меня быстренько уложили лицом в ковер, либо появятся еще какие-нибудь непредвиденные обстоятельства.

На удивление, это предчувствие оказывается ложным. Мы спокойно доходим до нужного места, Делайла коротко здоровается с телохранителями возле дверей и пропускает меня в роскошно обставленный кабинет. Широкие окна заливают пространство естественным светом, массивный лакированный стол стоит посередине, увенчанный аккуратными стопками бумаг, как торт вишенкой. Вдоль стен тянутся строгие темные стеллажи, с потолка свисает роскошная люстра, пол устлан бордовым ковром.

От такого места хочется держаться подальше.

Услышав странные звуки, я оборачиваюсь и с удивлением наблюдаю за тем, как Делайла, присев на кожаный диван, стоящий в окружении кресел, уплетает чизкейк, едва успевая запивать его кофе. Сконфуженно вспоминаю, что забыл предложить ей нормально поесть за все наши многочасовые приключения.

Однако Делайла даже тут толком не успевает поесть. В кабинет довольно скоро возвращается его хозяин, и я смеряю Карла Мерфи внимательным взглядом с головы до ног.

Он высок, подтянут, умеренно ухожен и в то же время выглядит просто, располагающе к себе, как может располагать обыватель – твой добрый сосед по улице. Даже сейчас Мерфи одет неброско: голубая рубашка, темные брюки и простой черный ремень. Часы на руке электронные, но тоже не вычурные, а на закатанных рукавах рубашки нет запонок. Честно говоря, не так я представлял знаменитого сенатора, хоть и знал, что таким образом он старается завоевать расположение граждан и избирателей. Скрупулезно работает над образом «своего человека».

Делайла вскакивает с дивана и подбегает к своему дяде. Они вполне искренне обнимаются, на лице сенатора сияет светлая улыбка.

– Привет, Делайла, – а вот тон его слишком спокойный, выверенный, отстраненный. Я с толикой любопытства наблюдаю за сценой воссоединения, изучая Карла Мерфи. – Как ты? Как добралась? И кто это с тобой?

Его взгляд устремляется прямо на меня. Я использую одну из своих обезоруживающих улыбочек, точно так же строя из себя простого парня. И замечаю, как плечи Делайлы напрягаются, а взгляд в сомнениях мечется от меня к Карлу и обратно. В ее глазах плещется неуверенность вперемешку со слепой храбростью. Рядом с Карлом она чувствует себя в безопасности, чувствует, что у нее действительно есть выбор.

И прямо сейчас лисичка думает: рассказать все как есть, обвинив меня в похищении, или же поверить в мои сумбурные туманные объяснения и помочь мне… спасти мир? Хах. Ну, в каком-то смысле да.

Вижу, что Делайла склоняется к первому варианту. Она открывает рот, повернувшись к дяде, и уже собирается выдохнуть первые слова, поэтому мне приходится брать ситуацию в свои руки.

Я заливаю лютый бред с такой непринужденной уверенностью, словно так оно и есть.

– Добрый вечер, мистер Мерфи. Я – Оуэн, парень Делайлы. И поскольку наши отношения с Дэй я считаю серьезными, я бы очень хотел с вами познакомиться.

Делайла

Все мое существо, каждая частичка моего тела, сжимается в одно‑единственное, негласное «что?».

Ощущение такое, словно мне за шиворот вылили ведро ледяной воды. Я с расширенными от ужаса и негодования глазами медленно поворачиваюсь к Оуэну, одними губами шепча: «КАКОГО ХРЕНА». Но мой вид его лишь смешит. Оуэн обескураживающе усмехается – так по-доброму, располагающе к себе, и если бы я вдруг забыла все, что было до этого момента, то сама прониклась неосознанной симпатией к этому безумному идиоту. Прежде чем я успеваю выпалить хоть что-нибудь, он с прежней непринужденностью продолжает:

– Для меня большая честь наконец-то встретиться с вами, сэр. И не только как с сенатором, но и как с опекуном Делайлы, ее самым близким человеком.

Мой язык каменеет, с него так и не слетают слова разоблачения. Я не слишком удивлена тому, что Оуэн в курсе моей биографии, однако на душе все равно неприятно скребет. Я неосознанно перевожу взгляд на Карла.

Дядя смотрит на Оуэна, слегка приподняв брови в сдержанном удивлении. Кажется, даже приятном. Ну конечно, он безумно рад новости, что я наконец-то кого-то себе нашла. От глухой злости меня начинает потряхивать.

– Так, стоп, – выдыхаю я, встав между ними. – Хватит. Карл, этот человек…

Однако Оуэн опускает ладони на мои плечи, поворачивая спиной к себе, и приобнимает.

– Не волнуйся так, Дэй, – мягко произносит этот наглец, угадав даже мое сокращенное имя, используемое только близкими и знакомыми. Неужели о таком тоже любезно пишут в Сети? Его губы снова оказываются близко к моему уху. – Помнишь, я говорил, что возьму все в свои руки?

Перед глазами живо возникает образ неизвестных, преследовавших нас в городе. Еще живее я ощущаю отголосок беззвучной паники, которая охватывала меня в те бесконечно долгие моменты. Страх за Карла мешает говорить дальше, я начинаю теряться в сомнениях и упускаю всю ту уверенность, что двигала мною секундами ранее. Да, я не доверяю Оуэну и прямо сейчас могу обратиться к дяде за помощью, однако… что, если этот придурок говорит правду и Карлу будет грозить опасность в случае, если я не буду сотрудничать с Оуэном? Подделать ID-карту PJB почти невозможно, для обмана не было бы смысла использовать прикрытие такой влиятельной организации. Слишком велики последствия. Но все же… господи, этот человек взял меня в заложники, совершил побег от полиции! Какого черта я сомневаюсь?

Карл медленно кивает, а когда Оуэн отпускает меня, пожимает ему руку.

– Рад знакомству, юноша, – сухо произносит он.

– Оуэн Паркер. Прошу прощения, что не представился сразу, сэр. Я немного волнуюсь.

Как же уверенно и естественно он стелет.

Карл с улыбкой мотает головой, мол, все в порядке, не стоит беспокоиться. А потом бросает взгляд на наручные часы и вздыхает:

– Хотел бы я побеседовать с вами подольше, но, боюсь, нормально поговорить мы сможем только за ужином. Сейчас мне нужно спуститься в конференц-зал.

Оуэн в удивлении поднимает брови, а я лишь тихо усмехаюсь. Добро пожаловать в мою семью, ублюдок. Думал, самым сложным этапом будет убедить меня не мешать розыгрышу сцены? Хах. Попробуй выловить моего опекуна из череды бесконечных деловых встреч. Я почти мстительно улыбаюсь, когда замечаю на лице Оуэна тень растерянности. Хотя кто знает, может, это тоже умелая игра, чтобы выглядеть простым милым парнем?

Сейчас у меня нет возможности поговорить с Карлом наедине. Но даже если была бы… я с отвращением к себе признаю, что не знаю, как бы поступила. Очевидное недоверие к Оуэну начинает проигрывать тревоге за Карла. Я прекрасно знаю, сколько влиятельных врагов может быть у человека его положения.

В голову назойливо лезут воспоминания. Больше шести лет назад на Карла было совершено покушение. Я тогда жила с мамой и плохо помню подробности… помню оцепленное место нападения, покореженный корпус черной машины, разбитые окна и следы от пуль. И помню, как плакала мама, а потом надолго уезжала к дяде в больницу, несмотря на их вечные конфликты и обиды друг на друга.

Нападавших довольно быстро нашли, однако из пяти человек, ответственных за покушение, удалось посадить за решетку лишь двоих. Еще двое к тому времени оказались мертвы из-за внутренних разборок, а третий сбежал из страны и до сих пор числится в глухом розыске. Эти люди не были членами какой-то международной террористической ячейки. Это были просто местные ублюдки, которым удалось подловить ненавистного им политика на темном шоссе после празднования Дня независимости.

Мне страшно представить, на что способны такие же недоброжелатели, только с возможностями посерьезнее. Именно поэтому я не могу отмахнуться от предостережений Оуэна. Особенно после того, как видела преследующих нас людей.

Я не могу потерять Карла. От одной только мысли об этом меня начинает охватывать паника, нокдауном вышибающая из головы любые доводы рассудка.

Я просто… не могу. Не могу потерять. И его.

И если в моих силах хоть как-то обезопасить Карла, я согласна принять участие в спектакле идиотов с Оуэном Паркером в главной роли. Остается только надеяться, что я не подвожу дядю к еще большим опасностям.

Бегло попрощавшись с нами до вечера и снова пожав Оуэну руку, Карл с вежливой доброжелательной улыбкой ретируется. Мы остаемся наедине, в оглушительной тишине, и ни я, ни Оуэн не спешим нарушать молчание. Он так и вовсе проходит к рабочему столу, будто меня больше нет в кабинете.

– Какого черта? – выпаливаю я, едва набрав воздух в легкие. – Это и есть весь твой план?

– Его часть, – лаконично отвечает Оуэн, и я снова вижу на его губах плохо скрываемую улыбку.

– Ты…

Не успеваю выплеснуть гневную тираду, готовящуюся сорваться с моих губ. Оуэн поднимает на меня пронзительный взгляд и терпеливо поясняет:

– Мне было необходимо любой ценой завоевать доверие Карла Мерфи, чтобы заручиться его помощью и уберечь от проблем. Извини, но я не придумал иного способа.

Он кажется искренним, говоря все это. Но как я могу верить человеку, который на моих глазах умело разыгрывал весь этот театр одного актера?

Тем временем Оуэн принимается бегло копаться в бумагах, разложенных на столе.

– Это ты так в доверие втираешься? – фыркаю я, с трудом сдерживая гнев.

– Пытаюсь узнать что-нибудь, что мне поможет в этом.

Его невозмутимость только сильнее раздражает меня. Однако Оуэн проявляет хоть капельку запоздалого уважения ко мне и прекращает попытки обыска прямо в кабинете моего дяди.

Ужин проходит также сумбурно. Оуэн вешает Карлу на уши тонну лапши, выдумывая историю нашего знакомства и наших отношений буквально на ходу. Я по большей части молчу, но Карл не придает этому никакого значения. Наверное, он привык к моей мрачности и характеру в целом. Пока они с Оуэном беседуют как хорошие приятели, я разглядываю то одного, то другого, думая обо всем, что случилось. Снова и снова гадаю, сделала ли я правильный выбор, решив пойти на поводу у Оуэна.

Конечно, ни к какому решению я за ужином не прихожу. Разговоров толком не запомнила, мечтая лишь о том, чтобы этот бесконечно долгий день наконец-то закончился.

Не знаю, достаточно ли информации Оуэн выудил у Карла этим вечером, но когда мы находимся в машине по пути в аэропорт, выглядит он донельзя довольным. Я снова поддаюсь сомнениям и задумываюсь о том, не сижу ли рядом с врагом.

– Что теперь? – тихо спрашиваю я, продолжая смотреть только на дорогу.

Оуэн в своей манере пожимает плечами и легко отвечает:

– Ничего. Возвращаемся домой.

Я устремляю на Паркера пронзительный взгляд, полный недоверия и растерянности. Оуэн чувствует это, даже не поворачивая ко мне голову. В полумраке салона машины его лицо освещается лишь полосами света от мелькающих огней фонарей.

– Что? – ухмыляется он. – Для первого этапа все хорошо. Важно не передавить, да и к тому же у меня хватает дел помимо твоего дяди. Не переживай. Вы с ним будете в безопасности.

Не хочу даже спрашивать, что вообще изменило это идиотское представление. Хотя, может, Оуэн просто готовил почву, чтобы подключить своих коллег из PJB.

– А что насчет меня?

Оуэн кидает на меня быстрый взгляд и снова пожимает плечами.

– А что, с этим какие-то сложности? Вернешься домой, к долгожданному покою. Или тебе не хватило приключений на свою задницу, хочется еще? – провокационно фыркает он, видимо, ожидая, что я снова вспыхну и забурчу что-нибудь грозное.

Но я молчу. Не могу выдавить ни слова.

В голове одно сплошное перекати-поле.

Детройт встречает нас привычной, долгожданной прохладой. На улицах, залитых неоновым светом и холодным освещением уличных фонарей, накрапывает моросящий дождь.

Я стараюсь не показывать, насколько мне радостно возвращение в родной город, особенно после пребывания в Вашингтоне. С удивлением замечаю на лице Оуэна такое же радостное облегчение. Похоже, вернуться сюда хотелось нам обоим, но никто в этом друг другу не признается. От этой мысли мне на губы лезет проказливая ухмылка.

Оуэн забирает свою машину со стоянки аэропорта. Удивительно, но в нем осталась капля джентльменства, которая не позволила не довезти меня прямиком до дома. Адрес я скрывать не стала – думаю, что Оуэн нашел бы его без особых проблем в базе PJB. Конечно, могла бы вызвать водителя, но об этом точно узнает Карл, а по легенде я все еще нахожусь в Вашингтоне с подругой, у которой что-то случилось. И я не боюсь, что дядя решит внезапно встретиться со мной. Вырвать его из череды рутинных дел довольно сложно, а шансы на то, что он вдруг выберется из них сам ради меня, вовсе близятся к нулю. Поэтому я со спокойной душой вернулась домой.

Плюс ко всему… через полторы недели мне вновь предстоит перелет в Вашингтон. Какое-то безусловно важное мероприятие, на котором Карл просил меня присутствовать. Подобное происходит довольно часто – ничто не поднимает рейтинги уважаемого сенатора так, как его трогательная история с удочеренной девочкой, любимой воспитанницей. Я не против помогать дяде в поддержании выгодного образа, да и потом… это не такой уж «образ». Мы все же семья, и я люблю его искренне. И знаю, что он тоже. Такие мероприятия – одна из немногих возможностей увидеть друг друга. И как бы я ни презирала «высший свет» за пафос и лицемерие, все же рада, что у меня есть хотя бы такой шанс побыть вместе с дядей.

В таких туманных размышлениях я провожу всю дорогу. Нехотя продумываю одежду, которая подошла бы для грядущего мероприятия, оставляю сообщение в мессенджере своему стилисту в Вашингтоне, предупреждая ее о скорой работе. Даже не замечаю, как мы оказываемся на месте. Рассеянно поднимаю взгляд к фасаду простенького двухэтажного дома, в котором обитаю последние пару лет, и не чувствую особого облегчения. Мне все еще не верится, что череда бредовых и жутких событий подходит к концу.

– Миленько, – роняет Оуэн, разглядывая мое жилище. – И ты живешь одна в огромном доме?

– Он не огромный, – зачем-то упираюсь я и тихо вздыхаю. – Там всего две жилые комнаты.

Оуэн тихо фыркает и дополняет:

– Что-то на богатом.

И я снова отвечаю как-то инстинктивно, не обдуманно и оттого странно искренне:

– Что-то на скучном.

Задумчиво кивнув, будто соглашаясь со мной, Оуэн проверяет что-то в телефоне. Секундой позже я слышу вибрацию своего смартфона и даже не удивляюсь тому, что у Паркера уже каким-то чудом есть мой новый номер. Может, сфотографировал данные из контракта еще в салоне связи.

– Если что, не бойся обращаться ко мне, – бросает он и снимает блокировку с дверей машины. Поймав мой озадаченный взгляд, он поясняет с ухмылкой: – Ну, должен же я как-то извиниться за похищение и удержание тебя в заложниках. Обращайся за помощью, если вдруг захочешь. Готов помочь, чем смогу.

Мне трудно представить ситуацию, в которой я обратилась бы за помощью к этому человеку. Однако я сдержанно киваю. Повисает тяжелая тишина. Мне следовало бы просто попрощаться и выйти из машины, но мелькнувшая в сознании мысль так и рвется наружу.

– Знаешь… спасибо, – тихо выпаливаю я, сама от себя не ожидая этого. – Несмотря на то что вся эта затея смахивала на полнейший идиотизм, это… так непохоже на то, что происходит со мной день за днем. Это было… интересно. Да, наверное так. Короче, хоть мне и хотелось время от времени треснуть тебе в лицо, но в чем-то я даже благодарна.

Оуэн в удивлении изгибает бровь.

– Ну… в общем-то не за что, – усмехается он. Кажется, даже немного неловко. – Кстати, если снова станет скучно и захочется добавить в жизнь драйва, тоже обращайся.

– Что, в следующий раз снова возьмешь меня в заложники при проникновении в Капитолий? – не удерживаюсь я от ответной усмешки. – Для этого тоже милую парочку придется играть?

– Кто знает? – лукаво улыбается он в ответ.

[несколько дней спустя]

– Напомни мне, как давно вы встречаетесь?

Вопрос застает меня врасплох. Я едва успела разложить вещи из дорожной сумки, с которой прилетела в Вашингтон за сутки до важного мероприятия. Глупо застываю, нагнувшись к боковому карману в попытках найти зарядное устройство для телефона.

Заметив мой ступор, Карл осторожно поясняет:

– Я про этого парня, Паркера.

– А… – делаю я вид, что абсолютно не паникую, в то время как мозг отчаянно пытается вспомнить, сколько нашим сказочным отношениям давал Оуэн за тем давним ужином. – Четыре… месяца? – Мой ответ звучит настолько нелепо, что больше напоминает вопрос. Однако Карл не придает этому значения и лениво уточняет:

– Его ведь зовут Оуэн?

– Ну… да…

Вроде в этом он наврать не успел.

Однако Карл впервые за разговор хмурится.

– Странно. Гудман сказал, что видел тебя со светловолосым юношей, и ты представила его как Роберта.

Я в полном оцепенении вспоминаю мистера Гудмана, с которым случайно столкнулась в коридоре. Я представила старичку своего спутника абсолютно выдуманным именем, лишь бы поскорее отвязаться. Меня пробивает нервный смех, пока я отмахиваюсь:

– У старика Гудмана совсем беда с памятью.

– Ты нервничаешь, – замечает дядя, и от его внимательного взгляда у меня холодок пробегает по коже.

Приходится вновь врать так искренне, что я сама верю в свою ложь. Насколько же быстро Паркер оказал на меня столь дурное влияние…

– Я просто… я все еще немного переживаю за то, как ты к этому относишься. У меня никогда не было серьезных отношений, а Оуэна ты совсем не знаешь…

Моя сбивчивая тирада приводит к нужному результату. На лице Карла появляется мягкая, снисходительная улыбка. Он поднимается из-за стола и подходит ко мне, аккуратно опуская ладонь мне на плечо.

– Это твой осознанный выбор, Делайла, и я в любом случае его поддержу. Не надо бояться моей реакции. Оуэн показался мне неплохим парнем. Пока что у меня нет поводов для тревоги.

Искренность его слов дарит мне столь желанную толику облегчения. Я неловко улыбаюсь в ответ дяде и нервно шучу:

– Вот только давай пропустим ту часть, где ты пытаешься неумело поговорить со мной о необходимости использования контрацептивов. Я все знаю.

Карл мягко смеется и возвращается на свое прежнее место за рабочим столом у окна.

– Значит, я уже где-то пропустил этот этап воспитания. Рад, что ты выросла во всех смыслах разумной и проницательной девушкой, но все равно буду волноваться за тебя. Так уж я привык.

От его искренних и теплых слов мне становится стыдно за свою наглую ложь. Признательность и благодарность разливаются в груди, вызывая у меня уже искреннюю улыбку.

Однако Карл тут же обрывает волну этих чувств, произнеся всего одну фразу:

– В следующую пятницу, к полудню, у меня намечается еще одно мероприятие с прессой, а после нее – интервью на телевидении. Я вынужден попросить тебя присутствовать там со мной.

Пятница?.. Внутри меня узлами скручивается ледяной комок.

– Но… – растерянно выдыхаю я.

И замолкаю, так ничего и не сказав. На самом деле не стоит удивляться, что Карл не помнит, что это за день – 25 октября. Мой день рождения.

Не то чтобы я ждала какого-то сюрприза или специально организованного торжества. Нет, подобного не было никогда, да мне и не хочется. Но просто… не помнить совсем? На сердце неприятно скребется тоска, в животе холодеет комок. Мне почти физически больно от всего того, о чем я сейчас думаю.

– Хорошо, – тихо отзываюсь я, смотря перед собой.

Нет никакого желания напоминать, просить оставить этот день свободным и уж тем более демонстрировать свои чувства. Я выдавливаю из себя улыбку, и это действие требует от меня куда больших усилий, чем бег от амбалов в магазине мебели и товаров для дома.

Дядя благодарно кивает и возвращается к делам. Он в прекрасном расположении духа.

Может, оно того стоит.

На этот раз я решаю остаться в Вашингтоне вплоть до последнего мероприятия, поскольку сейчас у меня нет сил на постоянные перелеты и собирание сумок. Легче переждать, перетерпеть этот город и этих людей, а потом со спокойной душой вернуться домой.

В первый же день – если не час – моего пребывания в Вашингтоне со мной связались мои… ну, наверное, подруги. По крайней мере, знакомые. Девочки приглашали на совместный шопинг и SPA, но я отказалась под предлогом подготовки к пресс-конференции. Если они решат выдернуть меня куда-то еще, увильнуть будет сложнее.

Не то чтобы я плохо к ним относилась… Кэра, Лилиан и Блу – неплохие люди. Обычные наследницы богатых родителей, привыкшие получать от жизни все, что захочется. Немного стервозные, немного инфантильные, немного оторванные от реальности, со странными приоритетами и незатейливыми мечтами. Но ничего плохого про них сказать язык не поднимется. Я знала по-настоящему гнилых людей, поэтому не сужу строго. В чем-то девчонки даже умиляют, а где-то являются для меня хоть как-то опорой и поддержкой. Других друзей у меня нет. Большинству знакомых я стала нужна сразу после того, как оказалась при деньгах, однако таких людей я отсеяла в первую очередь. Так и вышло, что не осталось… никого. Кроме Кэры, Лилиан и Блу.

Возможно, моя главная проблема в том, что я не из их мира. Пускай сейчас наши статусы одинаковы, я все еще белая ворона, по чужой доброте впущенная с ними в одну клетку.

Можно было бы сказать банальщину из разряда, что я скучаю по временам, когда друзья были настоящими. Но правда в том, что я скучаю по временам, когда настоящей была я. От макушки до кончиков пальцев. Настоящая во всем, всюду, в любых ситуациях. Раньше я никогда не шла себе наперекор, не принуждала себя ни к чему даже из мнимых лучших побуждений. Во мне жил несокрушимый огонек, я ощущала жизнь и любила ее. Несмотря ни на что.

А сейчас… вот она я. Сижу перед ярко освещенным зеркалом, пока вокруг меня суетится дорогущий визажист. Она накладывает на мое лицо идеальную маску красоты и ухоженности. Чувство, будто бы с тонной косметики в мою кожу вживляют другое, чье-то чужое лицо. Тот огонек, с которым я ассоциировала себя раньше, остался разве что в цвете моих волос, но абсолютно потух во взгляде. Как давно я смотрю в зеркало и вижу это? Пять минут, час, последние несколько лет?

Как-то некстати в мыслях всплывает образ Оуэна с этой его дурацкой зажигалкой в руках. Он не курит, но таскает с собой эту вещь, просто чтобы крутить ее пальцами, снова и снова зажигая пламя. Мне внезапно думается, что в этом и есть его суть. Символично…

Он зажигает все вокруг. Оставляет все в огне после себя. Вот такой он человек.

Отчасти я ему даже завидую. Я знаю Оуэна всего ничего, с момента нашей последней встречи мы даже не переписывались, но сейчас почему-то остро ощущаю, что хотела бы быть похожей на него. В лучших его проявлениях, конечно.

Визажист, немолодая девушка со странной пластикой лица, щебечет не умолкая. Я даже не пытаюсь делать вид, что внимательно ее слушаю, и остается лишь возрадоваться, что она не задает мне прямых вопросов, да и вообще ведет диалог так, что мое участие в нем не предусмотрено сценарием. Опускаю взгляд к экрану телефона и бездумно серфлю странички социальных сетей. В ленте мелькают чужие фотографии такой же чужой жизни, но я не задерживаюсь ни на одной из них. Пытаюсь на чем-то сфокусироваться и отвлечься от мрачных, пугающих мыслей, но вместо этого делаю еще одну глупую вещь.

Я нахожу в контактах номер Оуэна и добавляю его в список друзей в одной из социальных сетей. Захожу в пустую переписку и вижу, как зажигается значок online, отчего тут же спешно выхожу из приложения на рабочий стол.

И буквально тут же вверху экрана вылезает уведомление с текстом сообщения:

Я уж думал, никогда не добавишь.

А следом и новое:

Привет, лисичка.

Мое глупое сердце предательски екает. Я готова удавить его собственными руками. Сердце, конечно.

Хотя и Оуэна Паркера тоже.

Оуэн

За следующий час я успеваю развязать с Делайлой переписку длиной в несколько скроллов. Где-то на двадцатом сообщении, которое, как и все предыдущие, безнадежно погружает меня все глубже и глубже в общение, я устаю корить себя за то, что делаю. Просто признаю, что не могу остановиться и продолжаю общаться с ней о какой-то ерунде так, будто это интереснейшие вещи в жизни. Решаю просто себя отпустить.

К вечеру мои пальцы гудят от сотен набранных сообщений, но с лица не сходит идиотская улыбка. У лисички неплохое чувство юмора, и как собеседник она куда лучше, чем заложник. Потянувшись, я только сейчас заставляю себя открыть рабочий ноутбук и посвятить время работе – точнее, ответам и отчетам руководителю моего подразделения. Нудно и утомительно.

Однако неожиданным новостям удается меня обрадовать. Перечитывая сообщение от вышестоящего по званию, я криво ухмыляюсь, предчувствуя, что совсем скоро мне снова предстоит размять косточки.

Похоже, PJB решили сделать следующий шаг. Детали задания просматриваю поверхностно, рекомендации к исполнению и утвержденный состав операции пропускаю вовсе. Хорошо, что за мной оставляют право последнего голоса: выполнять поручение в одиночку или с кем-то из любезно предложенного списка.

Есть у меня на примете один хороший напарник…

Как чудесно, что Делайла, сама того не подозревая, является ключевым звеном моего нового задания. А все из-за того, что прямо сейчас она находится на пресс-конференции, после которой ее ждет закрытый роскошный прием, на который мне как раз очень нужно попасть. Полтора часа на самолете – и я буду на месте. Думаю, пропущу все самое скучное. На частный «Боинг» я, конечно, не рассчитываю, но билетик на ближайший рейс PJB мне обеспечит.

Поднявшись с дивана, я подхожу к широкому панорамному окну. Вид, открывающийся с одного из немногочисленных небоскребов Детройта, действительно поражает. Миллионы огней тянутся где-то внизу – свет городского освещения струится по заполненным машинами дорогам, а огненные краски заката теряются за силуэтами соседних высоток. Красота. Не чета той захолустной яме, в которую я привез заложницу в прошлый раз. Даже такой мрачный и проблемный город, как Детройт, может быть по-своему очарователен.

Наблюдая за городом в час пик, я быстро отпиваю из бокала. Кубики льда постукивают о стенки, и я ловлю несколько из них ртом, немного жмурясь от резкого покалывания внутри. Бросаю взгляд на наручные часы, подхватываю со спинки дивана куртку и направляюсь к входной двери.

– Далеко собрался?

Я морщусь, останавливаясь у выхода. Энджи стоит в дверях комнаты, облокачиваясь плечом о дверной косяк, и выразительно приподнимает бровь в ожидании ответа. Моя сестренка всегда была той еще занозой, но я искренне не понимаю, почему она впивается мне в зад, стоит мне только собраться куда-нибудь.

– Работа, – коротко бросаю я, проверяя наличие документов в карманах.

– Надолго?

– Пока не знаю. Сутки минимум.

– И опять без меня?

Не вопрос, а мрачное утверждение со сквозящим в словах упреком. Я со вздохом поворачиваюсь к Энджи. Эта коротышка всегда умудряется всколыхнуть во мне нечто, что люди называют совестью. Такое сильно раздражает, но проявлять негативные эмоции по отношению к сестре я отучился еще в юношестве.

А она стоит, сверлит меня взглядом, будто в ней аккумулировалась вся злость за нас двоих. Ростом дай бог под пять футов[4], с милым ровным каре, она все равно кажется самой воинственной женщиной из всех, кого я когда-либо знал. Правда, выглядит Энджи так, словно нуждается в защите, будто я обязан оберегать ее от своей опасной работы и всех проблем, скрывать, чем занимаюсь, не давать ей попадать в неприятности и все такое. Однако эта мелочь…

– Тебе ведь представили список агентов для набора в команду.

…выше меня по званию.

– Тебя в списке нет, – криво ухмыляюсь я. – И список – рекомендация, а не приказ.

– Тебе дали выбор, но это не значит, что ты можешь тупо взять и отказаться от всех кандидатов и полезть в одиночку, – бухтит этот ежик.

Ежик, лисичка… господи. А если вспомнить, как меня прозвала Делайла, то в компанию к этому зверинцу в моей голове идеально вписывается одинокий волк. Я стараюсь скрыть неуместный смех, искрящийся в груди от этой идиотской шутки. Прерывисто вздохнув, я бросаю:

– Джи, давай без этого.

– Без чего «без этого»? – вспыхивает она пуще прежнего. – Без логики и здравого смысла? Тебе мало приключений на свою задницу?

Я поднимаю руки, капитулируя.

– Тише, тише. Не кипятись. Я пойду не один.

Энджи замолкает, едва начав новую тираду, и прежде, чем она успевает задать вопрос, я хватаю с полки ключи и закрываю за собой дверь быстрее, чем этот ежик запыхтит к выходу. Быстрым шагом направляясь к лифту, я с ухмылкой слушаю пару ласковых, которые разносятся по площадке из открытой двери.

– Скажи хоть с кем! – требует Энджи напоследок, но через порог не переступает.

Ей лень надевать тапочки, поэтому пространство пентхауса является для меня негласной безопасной границей. Мой карт-бланш, позволяющий взять и показать сестре язык вместо ответа, пока я захожу в лифт.

– Малолетка, – фыркает она беззлобно.

Пока двери лифта почти бесшумно закрываются передо мной, я криво улыбаюсь:

– Люблю тебя. Пиццу привезут в течение часа, заказал тебе с ананасами.

Энджи корчит злую рожицу в ответ, но я вижу, как загораются от радости ее глаза. Она часто строит из себя недовольную младшую сестру, которой вроде как приходится присматривать за старшим братом. Считает, что у него не все дома. Ей нравится думать, что она за главную, самое ответственное звено в нашей маленькой команде.

Опустим, что она реально выше по званию и спасает меня лишь то, что Энджи не мой прямой руководитель. Она – лучший координатор, которого я знаю. Все, что касается точечной проработки в сложнейших операциях, все, что связано с техническим обеспечением на месте, – это зона ответственности моей сестры. Не скрою, меня частенько распирает гордость за Энджи, ведь в этом всем нет какой-то моей заслуги. Она добилась всего сама.

Возможно, сложись наша судьба иначе, я бы на самом деле оберегал ее от всего, что связано с моей работой. От всего, что касается PJB, включая сам факт ее существования. Проблема лишь в том, что мы оба выросли под крылом этой организации. Она дала нам деньги, крышу над головой и гарантировала нормальную жизнь.

Увы, мы все еще в огромном долгу перед ней.

В Вашингтоне я оказываюсь вовремя. Еле вытерпев толкучку и волокиту в аэропорту, я арендую машину пошустрее и вбиваю в навигатор адрес, любезно предоставленный куратором моего отдела, после чего наконец резко стартую с места. По дороге заезжаю в какую-то закусочную, быстро оплачиваю пару сомнительного вида хот-догов и кофе и ровно к полуночи подъезжаю к огромной высотке в центре, дорога к которой перекрыта уже за двести ярдов[5] до самого здания. Первый этаж, судя по вывеске, отведен под люксовое казино, однако сегодня здесь все закрыто для обывателей в пользу особых гостей частного мероприятия. Подъездная дорожка заполнена роскошными автомобилями: Mercedes-Benz Maybach S-класс, Aston Martin Vantage AMR, Bugatti Veyron, прям настоящая люкс-выставка… Я немного не вписываюсь. Самое роскошное, что удалось арендовать в аэропорту, – это яркий Camaro 2010 года с потертостями на правом крыле. Не то чтобы совсем плохо, но среди таких люксовых автомобилей я смотрюсь как молодой пижон, безвкусно сорящий деньгами богатых родителей. Но не думаю, что таких тут мало.

Теперь нужно пробраться через пропускной пункт – охрана тут на должном уровне. Я предъявляю приглашение – уж не знаю, поддельное или украденное у кого-то, меня это особо не волнует, на почту скинули, и чудесно. Вооруженный охранник мрачно меряет меня взглядом, а я лучезарно улыбаюсь и, наигрывая состояние легкого нетерпения, покручиваю в пальцах зажигалку, то и дело щелкая механизмом: подчиненное ему, пламя играется между моих пальцев, то угасая, то загораясь.

Меня без лишних вопросов пропускают. Паркуясь недалеко от ворот, я не успеваю даже толком порадоваться, что сегодня все складывается так ладно и гладко, как вдруг вижу последнюю деталь, столь необходимую мне для дела.

Делайла.

Девушка стоит в стороне от проезжей части, держится за какое-то тонкое, аккуратно подстриженное деревце и пытается что-то вытряхнуть из туфли на высоченном каблуке. Выглядит Делайла при этом до жути забавно, и ситуацию не спасает даже роскошное черное платье с алым градиентом на единственном длинном рукаве и подоле. Прическа тоже вычурная – рыжие пряди завиты локонами, на лице макияж, до боли напоминающий тот, каким пользуются модели с обложек глянцевых журналов. Я с трудом узнаю ее в таком облике.

С нетерпеливой ухмылкой на лице выхожу из машины, по привычке ставлю ее на сигнализацию и неспешным шагом направляюсь к своей цели.

– Привет, лисичка.

От моего голоса Делайла вздрагивает и резко поднимает голову. Она все еще стоит согнувшись и при этом пытается надеть туфлю обратно на ногу. Девушка меряет меня взглядом, полным удивления и раздражения одновременно.

– Стоило догадаться, что ты будешь тут, – тихо ворчит она себе под нос, возясь с застежкой.

Я подхожу ближе и приседаю, убирая ее руки от туфли одним только приближением своих. Делайла застывает, как фарфоровое произведение искусства, пока я методично справляюсь с тугой застежкой.

Разрез ее платья тянется от подола вверх, почти до середины бедра. Я вижу это боковым зрением, даже не фокусируя взгляд. Представляю, насколько неуютно выходить куда-то в подобной вещи, особенно такому человеку, как эта лисичка. Интересно, как долго какие-нибудь взбалмошные стилисты уговаривали ее нарядиться вот в это? Боже мой, да ее страшно оставлять одну. Да, это роскошная закрытая вечеринка высшего света, а не подпольный клуб, но черт возьми, где носит Карла Мерфи? Почему Делайлу не сопровождает вообще никто?

Закончив с застежкой, я поднимаюсь и сталкиваюсь с девушкой взглядом. Она не отводит свой, а наоборот, сверлит меня с пущим напряжением и недоверием. Однако я все равно замечаю, насколько Делайла устала. Едва заметные, хотя и замаскированные тональным кремом синяки проступают под ее глазами. Во взгляде читается какое-то тоскливое выражение, прикрытое мрачной настороженностью.

Да лисенок знатно тут чахнет, в этом чертовом Вашингтоне.

– Зачем ты здесь?

В ответ хочется спросить то же самое, и я с трудом удерживаю слишком искренний вопрос за зубами. Делайла, не дождавшись моего ответа, тихо фыркает:

– Ты как будто телепортируешься из одного места в другое. Чертов призрак.

Она пытается скрыть, что рада меня видеть? Не то чтобы я был столь высокого мнения о себе, но что-то подсказывает, что среди всех присутствующих я для нее – наименьшее зло. И, наверное, единственный человек, который этим вечером сможет скрасить ее внутреннее одиночество.

Или же таким образом я пытаюсь оправдать свое собственное.

– Не призрак, всего лишь очень занятой человек, – растягиваю я губы в улыбке. – У меня здесь дело. И мне очень пригодилась бы твоя помощь.

– Почему ты считаешь, что я тебе помогу?

В ее голосе так и сквозит вызов, несмотря на то что исход разговора очевиден. Упрямая лиса.

– Ты скучаешь по мне, – спокойно отвечаю я, смотря ей в глаза.

И, о боже, да – вот он, ее мастерский убийственный взгляд, которым можно иссушать океаны. Мне хочется глупо рассмеяться, а в груди будто пляшут языки пламени. Как же мне нравится ходить по тонкому льду в разговорах с ней.

– Ха-ха, хорошо, не по мне! – приподнимаю я руки прежде, чем ситуация успевает стать необратимой, и поясняю: – Ты скучаешь по хоть какому-то драйву в своей скучной и серой жизни, не так ли? Особенно в такой унылый вечер.

Вижу, как она хочет начать отпираться просто назло мне. Для себя я уже успел уяснить, что Делайла – до ужаса честный человек, в отличие от меня. Она опускает взгляд и рассеянно поправляет тонкие прозрачные перчатки. Мои слова попали в точку, это очевидно. Мне становится даже немного совестно за то, что ставлю Делайлу в такое уязвимое положение. Не стоило быть настолько прямолинейным и наглым.

– И все равно у меня нет желания ввязываться в очередную авантюру с человеком, который в первую нашу встречу взял меня в заложники, приставив пистолет к голове.

– К плечу, – машинально поправляю я, предлагая ей свою руку, согнутую в локте. – Цепляйся.

Она смеряет меня настороженным взглядом.

– Так чего ты от меня хочешь? – требовательно спрашивает она, не двигаясь с места.

Я киваю на высотку, тонущую в теплом свете прожекторов.

– Сэр Уильям Хендерсон устраивает здесь шикарный прием, не так ли? Известный политик, миллиардер, инвестор и на сдачу в качестве хобби – продюсер. Человек из самых высших слоев общества. Проведи меня в его пентхаус.

– С чего бы мне это делать? – приподнимает бровь Делайла.

Однако она кладет руку на изгиб моего локтя. Она уже приняла решение, ей нужны лишь доводы, дабы избавиться от сомнений и успокоить совесть. Я киваю в знак благодарности и терпеливо поясняю:

– Судя по всему, этот человек замешан в одном очень грязном, отвратительно паршивом деле.

– Как и большая часть людей здесь, – фыркает Делайла. – Такой себе аргумент.

Я кидаю на нее искрящийся удовлетворением взгляд и обаятельно улыбаюсь. Со стороны кажется, что мы просто милая парочка, идущая ко входу в здание. Я наклоняюсь ближе к ушку Делайлы и так же с улыбкой бурчу:

– Может получиться так, что из-за этого человека Карл Мерфи столкнется с большими проблемами. И ты поможешь мне порыться в грязном бельишке этого старого миллиардера, чтобы спасти кучу жизней.

Я даже не вру.

Почти.

Оуэн

Я вижу, как в глазах Делайлы мелькает опасный огонек. Она не до конца доверяет мне, все еще выглядит чрезмерно настороженной и явно не остается довольна тем, что я снова выдаю информацию лишь туманными обрывками. На секунду мне становится даже стыдно за то, как я обхожусь с ней, но иначе просто не могу. Мне приходится балансировать между завоеванием ее расположения и правилами PJB.

Делайла задумчиво кивает, наконец определившись с собственным мнением насчет того, что я ей рассказал. Вряд ли она принимает за чистую монету те завуалированные объяснения, однако решает оставаться на моей стороне. Я чертов счастливчик, раз заслужил хоть каплю ее расположения.

Хотя… не то чтобы у нее был особо большой выбор среди тех, кому можно доверять.

Мы оказываемся в холле среди гостей роскошной вечеринки. Я блуждаю взглядом по красивым лицам, дорогой одежде, меня ослепляет блеск украшений. Приятная музыка играет где-то на фоне, всюду слышатся тихие светские разговоры, да и в целом это все совершенно не похоже на праздничную вечеринку. Может, дело в возрасте организатора. К нам тут же приближается официант, разносящий бокалы с игристым вином, и я с вопросительной ухмылкой поглядываю на Делайлу. Она отрицательно мотает головой, и я жестом даю понять официанту, что напитки нам не нужны.

Делайла мрачно поглядывает по сторонам, ведя меня куда-то вперед. Мы оказываемся в просторном, залитом светом зале, по периметру которого расставлены столы с закусками и напитками. У противоположной от входа стены возвышается небольшая сцена, откуда ко всем многочисленным гостям мог бы обратиться хозяин вечера. Сейчас сценка пуста, в зале играет тихая ненавязчивая музыка. Джаз – удивительно, что не в живом звуке.

Здесь откровенно скучно. Делайла то и дело натягивает на губы вежливую улыбку, здороваясь с людьми, которых я с трудом отличаю друг от друга. Пару раз девушка задерживается, чтобы поддержать вынужденную беседу, – ей необходимо показаться гостям, дабы не вызвать недовольство дяди и лишние вопросы. Иными словами, нам придется покрасоваться перед остальными, прежде чем перейти к делу. Пару раз Делайла представляет меня как своего бойфренда, и я с трудом сдерживаю неуместные шутки. Не так уж плоха та моя импровизация, раз ты ее продолжаешь, не так ли, лисичка?

Я лениво блуждаю взглядом по огромным люстрам с хрустальными подвесками, гадая, сколько мы уже тут находимся. По ощущениям – час, хотя наверняка не больше половины. Стыдно признаться, но у меня тупо начинает болеть спина. Понятия не имею, как Делайла выдерживает такие мероприятия на постоянной основе. Нахождение среди всей этой элиты у меня вызывает тошноту.

Самого Карла Мерфи нам удается отвлечь от бесконечных деловых бесед и встреч лишь один раз. Делайла искренне радуется, видя его, и Карл аккуратно приобнимает девушку. Я держусь чуть в стороне, наблюдая за ними, как вдруг сенатор жестом подзывает меня и с широкой улыбкой пожимает руку.

– Рад видеть тебя здесь, Оуэн. Не знал, что ты…

– Делайла достала для меня приглашение, – тут же отрезаю я любые вопросы и подозрения, полируя дело обезоруживающей улыбкой. Клянусь, я кожей чувствую острый взгляд девушки на себе, хотя даже не смотрю на нее. – Сам бы я ни за что не попал в такое роскошное место. Мне здесь нравится. Рад открыть для себя что-то новое.

Карл Мерфи одобрительно кивает, и я вынужден начать с ним светскую беседу о какой-то ерунде. Мне удается убедительно отсыпать несколько комплиментов хозяину вечера, Уильяму Хендерсону, однако в ответ я не получаю никакой хоть сколько-нибудь ценной информации. Что ж, попытаться стоило.

Сам хозяин мероприятия почтил гостей своим присутствием далеко не сразу, но его появление мало чем разнообразило вечер. Его долгая речь со сцены вызывала у меня только одно чувство – желание скукожиться от чувства испанского стыда. Остальные же гости или слишком идеально натягивали на лица благоговейные улыбки, или действительно проявляли уважение к этому денежному мешку. Мне трудно представить, что хоть что-то из увиденного мною здесь было искренним.

Сам мистер Хендерсон ничего примечательного из себя внешне не представляет. Подтянутый мужичок с благородной сединой и модной стрижкой, довольно высокий, но в целом какой-то неброский, обычный даже. В этом он чем-то немного напоминает Карла Мерфи. Сколько бы я ни впивался взглядом в Уильяма Хендерсона, подозрительным он не казался. Ни одна чертова деталь его поведения, ни одно произнесенное им слово – цепляться не за что.

– Жди здесь, – внезапно тихо произносит Делайла.

Она медленным шагом удаляется от меня, берет с ближайшего столика бокал шампанского и залпом опустошает его почти полностью, оставив немного напитка на дне. Но делает она это не ради того, чтобы стать смелее. Девушка прямо на моих глазах преображается, натягивая на лицо милую улыбку, и осторожно, почти нерешительно подходит к хозяину вечера. Она умело заводит вежливую беседу, смеется, когда надо, и ведет себя так расчетливо и очаровательно, что даже я, бывалый агент PJB, верю в достоверность происходящего. В какой-то момент Делайла просит мистера Хендерсона позаботиться о ее почти пустом бокале с напитком, и мужчина тут же начинает суетиться, рыская взглядом по столам в поисках бутылки шампанского той же марки.

Девушка делает вид, что спотыкается, и проливает на себя те жалкие остатки напитка, которые были в ее бокале. Она смущенно хихикает, отказываясь от новой порции спиртного, и неловко сетует на то, что выпила лишнего. Мистер Хендерсон любезно помогает ей с салфетками и с улыбкой убеждает, что все в порядке. Он не может остановиться от глупого смеха в ответ. Сам же предлагает ей подняться в его пентхаус, чтобы немного отдохнуть. Тут играет лишь то, что Делайла – воспитанница его старого друга. Мистер Хендерсон вручает ей пластиковую ключ-карту, однако строго просит, чтобы девушка сегодня больше не притрагивалась к спиртному. Пентхаус будет в ее распоряжении до того момента, пока Карл Мерфи не решит отправиться домой.

Наблюдая за этой идеальной игрой, я испытываю странную смесь гордости и уважения. Забавно. Мы с Делайлой из разных миров, однако наши навыки так схожи… Она почти идеальна. Боже, если бы она действительно была бы моей напарницей, то продуктивность работы PJB кратно возросла, а в мире стало намного спокойнее.

Девушка не возвращается ко мне сразу, а ходит по залу в поисках минеральной воды – ее тут найти куда сложнее, чем сладкие напитки и алкоголь. Делайла ничем не выдает удовлетворения от прекрасно исполненного спектакля. Она возвращается ко мне лишь минутами позже, проходит мимо, незаметно кивая. Допив свой напиток, я неспешно иду в том же направлении. Однако держусь на расстоянии, и не зря: впереди Делайлу останавливает Карл Мерфи. Между ними завязывается тихий разговор, лиса снова делает вид, что позволила себе лишнего и, видимо, рассказывает дяде о том, что мистер Хендерсон позволил ей немного отдохнуть в его пентхаусе. Мерфи выглядит немного раздраженным – явно недоволен, что его воспитанница могла подобным образом его опозорить.

А ведь Делайле приходится нехило рисковать, чтобы провернуть все это дело. Я утешаю себя мыслью, что оно того стоит. Последним препятствием могут быть возможные камеры видеонаблюдения и охрана на каждом участке пути к пентхаусу, но этим займусь уже я.

В коридоре, устланном бордовым мягким ковром, намного прохладнее. Я на ходу немного разминаю плечи, вдыхая свежий воздух полной грудью. Делайла тоже переводит дух, идя чуть медленнее. Ее взгляд устремлен в пол, на лице трудно разобрать хоть что-то кроме отрешенности и усталости.

Но она все равно безумно красива.

От этой навязчивой мысли я тихо усмехаюсь сам себе. Делайла поднимает голову на звук и смотрит на меня с мрачным удивлением. Я лишь покачиваю головой, ничего не объясняя.

Мы быстро находим на первом этаже помещение, отведенное под пост охраны. Сюда стекается вся информация с камер внешнего и внутреннего видеонаблюдения. Мы решаем не изобретать велосипед и пользуемся уже привычным сценарием: заблудившаяся парочка, ищущая какого-нибудь родственника под выдуманной фамилией.

Когда в коридоре перед дверью в служебное помещение не остается никого, мы с Делайлой с шумом открываем дверь. Пока пузатый охранник за столом с мониторами подскакивает в кресле, всхрапнув, я влетаю в помещение и при этом заливаю, как соловей:

– Наконец-то! Хоть кого-то нашли… Сэр, нам нужна ваша помощь. Вы не представляете, какую заварушку устроили эти пьяные идиоты…

Нет необходимости продумывать нелепую легенду, мне нужно лишь как можно ближе подобраться к растерянному охраннику. На протяжении всей своей встревоженной тирады я быстро шагаю вперед, и на последнем своем слове просто наношу меткий удар в лицо. Мужчина мгновенно отключается, не успев даже толком повернуться ко мне. Он по инерции ударяется головой о клавиатуру и как мешок с картофелем сползает с кожаного офисного кресла на пол.

Делайла даже не вскрикивает, но мгновением позже плотно закрывает за нами дверь, умничка. Мое сердце поет, отчего внезапно хочется его удавить.

– Можно было бы просто выманить его под каким-нибудь предлогом… – бормочет Делайла, смотря на мужчину, лежащего в отключке.

Быстро изучая мониторы со всеми камерами и их расположениями, я на ходу отвечаю:

– Он не имеет права покидать пост. Он бы достал рацию и вызвал сюда подмогу, чтобы нам объяснили, что мы неправы. Без контроля камер соваться дальше нет смысла. – Идиотская ухмылка сама лезет на губы. – Я, конечно, хорош в рукопашной, но тут и так слишком тесно, еще несколько туш не влезли бы.

Ставлю свою любимую Stinger на то, что прямо сейчас Делайла закатывает глаза. Меня так и подмывает обернуться и взглянуть на нее, но приходится методично следовать плану – у нас критически мало времени.

Решив вопрос с видеонаблюдением в здании, я связываю охранника подручными средствами. Делайла достает из кармана толстяка платок и делает из него кляп, который через секунду оказывается во рту неудачливого сотрудника. Это выиграет нам еще немного времени, когда он очнется.

Конечно, наше присутствие в частном секторе здания не было чем-то незаконным – Делайлу ведь по доброй воле пригласили сюда. А вот то, что мы хотим, чтобы наше присутствие не было зафиксировано ни на одной из камер, – законным совсем не кажется.

Я выглядываю в коридор и даю отмашку Делайле, что можно идти. Вдвоем мы проходим еще несколько коридоров и холлов этого поистине внушительного здания, пока наконец не добираемся до лифтов. Они маячат впереди – до цели рукой подать. У обоих лифтовых дверей стоят телохранители в строгой форме, однако мы идем вперед с таким видом, словно мы тут хозяева по меньшей мере двух пентхаусов. Именно это и спасает нас, позволяя избежать лишних вопросов, уточнений и, как следствие, потери времени.

«Делай вид, что все так и должно быть» – невозможно осознать, какой процент успешных махинаций в корне своем базируются на этом постулате.

В лифте мы поднимаемся в полном молчании. Фоном, прямо как в фильмах, играет тихая расслабляющая музыка, неуместная и забавная. Я украдкой кидаю взгляд на Делайлу, подмечаю ее напряженные плечи и слишком сосредоточенный взгляд. Бьюсь об заклад, сейчас ее сердечко бешено колотится из-за выброса адреналина и ощущения опасности, понимания, что мы что-то нарушаем.

Осторожно, Делайла О’Коннорд, на это опьяняющее, будоражащее ощущение очень легко подсесть.

На нужном этаже первым выхожу я. Веду Делайлу все дальше и дальше по роскошным коридорам современного интерьера. Никто не удивляется нашему тут появлению и не пытается остановить, чтобы проверить мои документы, узнать, какого черта с сенаторской дочкой отирается какой-то неизвестный. Потом, конечно, могут начать разбираться, если у нас что-то пойдет не так и придется уходить шумно. Но даже в таком крайнем случае записи с камер они уже не достанут, а уж Делайла умеет прикидываться заложником.

Однако пока ничто не предполагает дурной исход. В пентхаус мы попадаем через широкие двери с сенсорным замком, без проблем принявшие карту владельца. Делайла опасливо косится на меня и пытается войти первой, но я аккуратно придерживаю ее за плечи, мягко отодвигаю в сторону и широким шагом прохожу в чужие владения.

И тут есть на что посмотреть. Откровенно говоря, тут не стыдно и челюсть уронить.

Весь пентхаус исполнен преимущественно в темных и красных оттенках. На различных элементах мебели играет приглушенная алая подсветка, из коридора видна большая гостиная с шикарным видом на город из панорамных окон. Сама же мебель и техника современны до такой степени, что кажутся почти футуристичными. В каждой детали помещения чувствуется явный перебор, какой-то кричащий вызов. Чего стоит только черная кухня с такими же алыми элементами подсветки и декора… Боже, прости мою душу, но здесь хочется не готовить, а только трахаться до одури.

Ничего себе какое гнездышко обустроил этот старичок…

Меня разрывает смех, и я почти кожей чувствую, как Делайла смотрит на меня, словно на умалишенного. Потираю лицо ладонью, смотрю по сторонам, даже не зная, с чего начать. В попытке сконцентрироваться неосознанно поворачиваюсь к своей напарнице.

Плохая идея, Паркер, очень плохая. Здесь я никакой концентрации не найду точно.

Рыжие волосы Делайлы кажутся винными, и я верю, что от прикосновения к ним можно опьянеть. Ярко подведенные черным глаза отражают детали алой подсветки, и можно легко представить, что это в ее зрачках живет никого не щадящий огонь.

Мне вдруг кажется, что Делайла ужасно идеально смотрится здесь: невероятно красивая девушка в этом черном платье со смелым, вызывающим вырезом на бедре, в такой же роскошной и сексуальной обстановке. Это ее стихия, ее среда обитания. Роскошь, вседозволенность, власть, порок. Так кажется с первого взгляда.

Но все совсем наоборот. Во взгляде Делайлы я читаю напряжение, которое совсем не кажется обольстительным или самоуверенным. Она хочет поскорее покинуть это место. И черт возьми, я уже понимаю, что сделаю все, чтобы как можно быстрее уйти отсюда.

Не помню, когда мне в последний раз так сильно хотелось откуда-то сбежать.

Делайла

Мне мучительно не нравится это место.

Возможно, все дело в почти полном бокале шампанского, который я выпила ради дела, а может, во всем виноват адреналин, бурлящий во мне всякий раз, когда осознаю, что мы творим. Точнее – конкретно я, ведь для Оуэна происходящее не является чем-то необычным, это буквально… его работа, его рутина.

Черт возьми. У него ведь и правда такая жизнь. Почти каждый день на грани лезвия, адреналин вместо кофеина по утрам. Я толком не понимаю, что чувствую: ужас или… зависть.

Так или иначе, вся эта роскошная порочная обстановка то и дело вызывает абсолютно неуместные и сбивающие с толку мысли. Это место наводит на самые запретные фантазии и образы, сами собой возникающие в голове. Меня бросает в нервную дрожь от осознания, что почти все эти бредовые мысли так или иначе связаны с Оуэном. Где-то на задворках моего проклятого сознания крутится картина того, как он обнимается здесь с какой-нибудь девушкой, похожей на него характером: такой же безумной, хитрой, без тормозов. Раскованной, свободной от любых тягот и предрассудков, предоставленной только самой себе и молодому мужчине рядом с собой. Способной получить полноценное удовольствие здесь и сейчас.

Когда перед глазами трусливо и неуверенно мелькает мой собственный облик, я вздрагиваю. Эта секундная мысль бьет меня наотмашь, тихо вопрошая: а вдруг? Ну а если бы? Представить, что в какой-то параллельной вселенной…

Удивительно, что мне хватает смелости и честности признаться себе в этих мыслях и тихо, невесело им усмехнуться. Да, Оуэн Паркер может быть сексуальным в своей нахальности и своем безрассудстве. Наверняка я не единственная, кого это притягивает на каком-то неосознанном уровне. Возможно, меня привлекают не столь его черты, сколь ощущение полной свободы и необузданности, которые он может подарить.

Что ж, когда хаос в голове удается упорядочить, становится не так страшно за то, что я могу сойти с ума.

Но еще больше этих странных мыслей мне не нравится только сам Паркер, который без всяких объяснений принимается рыться в вещах хозяина пентхауса, не слишком заботясь о том, чтобы вернуть их в первозданном виде на свои места. Мне приходится ходить за Оуэном следом, восстанавливая порядок там, где он безуспешно пытается что-то отыскать.

Когда гостиная и кухня оказываются тотально обследованы, Оуэн быстрым шагом проходит в спальню – такое же роскошное помещение, как и другие, но уже с целым траходромом вместо кровати. На месте Паркера мне бы хотелось надеть перчатки, прежде чем прикасаться тут к чему-либо.

– Зачем мы здесь? – не выдержав, мрачно спрашиваю спустя еще несколько минут поисков.

– Я сказал тебе все, что мог. Уильям Хендерсон может быть вовлечен в одно очень мерзенькое дело, и мне нужно добыть доказательства, чтобы PJB смогла начать распутывать плохо пахнущий клубок.

– Я спрашивала о том, что мы конкретно ищем. – Меня начинает охватывать еще большее раздражение.

Оуэн вечно отмахивается от моих вопросов полуправдой и загадками, намеренно избегая деталей. С одной стороны, я понимаю, что он ограничен рамками своего контракта с PJB, но, с другой, это молчание доходит до абсурда. Особенно с учетом того, что все это сделано едва ли не ради спасения мира, не говоря уже о помощи моему родному дяде. Я по уши втянута в дело, о котором не знаю практически ничего, и иду на поводу у симпатичного молодого человека как будто просто за его обворожительную улыбку. Как это вообще у него работает?..

Повернув ко мне голову, Оуэн бросает:

– Твоя задача просто стоять на стреме, лисичка. Ты помогла мне тихо попасть сюда, на этом твое участие заканчивается.

Холодный комок гнева опускается куда-то в живот и оседает чувством простой, даже постыдной обиды.

– Чудесно, – тихо фыркаю я, разворачиваюсь и покидаю спальню.

Пусть возвращает все на свои места сам. Тихо вздохнув, я снова оглядываюсь в приглушенно освещенной гостиной. Хочется присесть и перевести дух, но, честно говоря, я просто брезгую. Нигде нет никаких очевидных признаков, но мне почему-то кажется, что здесь все в следах человеческих тел, пота и других жидкостей.

Жуткое, ничем не объяснимое ощущение. И весьма мерзкое.

Я ежусь, будто от холода, хотя ни один из кондиционеров в помещении не работает. Нервно вздохнув, я держу входную дверь под постоянным зрительным контролем, внушая себе иллюзию контроля ситуации. В сущности, если сюда прямо сейчас кто-нибудь войдет, я ничего не смогу сделать.

Приходится напомнить себе о том, что мое нахождение в этом пентхаусе вполне себе законно. С чего мне так нервничать? Если Оуэна обнаружат здесь, это будут в основном только его проблемы. Я на пару секунд прикрываю глаза, заставляя себя мыслить холодно и трезво.

Непривычно мрачный и напряженный, Оуэн вскоре выходит из спальни пентхауса. Подобные эмоции смотрятся так инородно на вечно язвительном и улыбчивом лице, что кажется, будто кто-то натянул на него маску. В руках он сжимает записную книжку весьма потрепанного вида.

– Ты считаешь, что Хендерсон не заметит такой пропажи? Ты бы еще трусы у него пачкой спер, – хмуро говорю я. – Любую пропажу повесят на меня, ты же понимаешь?

Оуэн меряет меня тяжелым взглядом. Удивительно, но он прислушивается к моим доводам и не продолжает задуманное мне на зло. Оуэн молча кладет записную книжку на стол на кухне, и следующую минуту тратит на то, чтобы сфотографировать некоторые страницы. Мне не удается противостоять любопытству и дурному предчувствию, и я аккуратно поглядываю из-за его плеча на содержимое записной книги. Тревожное ожидание рисует по меньшей мере какие-нибудь планы по захвату мира, которыми могут быть исписаны эти страницы.

Но на желтых листочках в неяркую линейку лишь размашистый почерк, перечисляющий странные слова, которым я никак не могу подобрать определения.

Кара. 19, рост 5′2″, вес 48.

Карамель. 18, рост 5′3″, вес 43.

Куколка. 16, рост 5′5″, вес 56.

Светлячок. 20, рост 5′4″, вес 59.

Лилия. 21, рост 5′8″, вес 63.

Грация. 24, рост 5′7″ вес 51.

Луна. 23, рост 5′1″, вес 49.

Дрим. – , рост 5′3″, вес 42.

Я в растерянности пробегаю взглядом по таким же ровным строчкам странного списка на следующей странице, которую фотографирует Оуэн.

Больше всего это напоминает какие-то странные клички. Я нервно усмехаюсь:

– Ты пытаешься уличить старикана в том, что он часто пользуется услугами эскортниц? Такой себе упрек для таких, как он.

– Это не список шлюх, – сухо покачивает головой Оуэн.

– Все-таки клички? Он по ночам мучает крыс в лаборатории?

На мою неловкую попытку разрядить обстановку шуткой Оуэн никак не реагирует, что само по себе странно. От его мрачного настроения меня начинает колотить нервной дрожью.

– В чем дело? – тихо спрашиваю я.

Вместо ответа парень усмехается в какой-то неясной, жестокой решимости. Он буквально всучивает записную книжку, слепо уперев ее мне куда-то в живот. Я инстинктивно подхватываю дневник Хендерсона, пока с губ срывается тихий мат.

– Отнеси в спальню, лежала в сейфе в столе, – бросает Оуэн, попутно доставая из кармана куртки телефон.

Но не успеваю я возмутиться, как по всему пентхаусу раздается противный повторяющийся сигнал. Смотрю на Оуэна уже не с возмущением, а с настоящим ужасом. Паркер же мрачно поднимает взгляд к потолку и убирает так и не разблокированный телефон обратно, тихо пробормотав:

– Сука. Все-таки сработала.

– Почему не сразу? – Удивительно, что меня хватает на четко сформулированный вопрос из общего клубка мыслей.

– Там было две минуты на ввод верного кода. Я надеялся, что отключил систему… – Оуэн тихо матерится снова и хватает меня за руку. – Стоило взять с собой техника. Уходим.

Теперь нас не спасет даже тот факт, что в пентхаус меня пустил сам хозяин. Вряд ли мне удастся хоть как-то объяснить, что я от нечего делать в ожидании Карла взяла и поковыряла защищенный сейф просто так…

Нет времени на панику, пора действовать. Быстрым шагом, почти бегом возвращаюсь в спальню, добираюсь до стола и кладу записную книгу в открытый сейф. Я осторожно закрываю металлическую дверцу, но, как и ожидалось, сигнализация не перестает верещать. На удивление, я не поддаюсь панике, а наоборот, с каждой минувшей секундой начинаю мыслить все более трезво.

Отойдя от стола, вздрагиваю. Из-за звука сигнализации я не слышала шагов Оуэна и не ожидала, что он окажется так близко – буквально в крохотном шаге от моего плеча. Парень хватает меня за руку, намереваясь потащить за собой.

– Я останусь здесь, а ты уходи, – проговариваю я, подняв взгляд к его глазам. – Прикинусь пьяненькой дурочкой, наплету что-нибудь из разряда «споткнулась, упала, задела рукой». Из сейфа ведь ничего не пропало.

Странно, но после озвученного плана – на мой взгляд, весьма логичного и простого – Оуэн стремительно мрачнеет.

– Не пойдет. Лучше потом притворишься, что ты вообще так и не добралась сюда. Уходим.

– Но ведь…

– У них не будет доступа к записям камер. А ты в их глазах была в таком состоянии, что версия о проведении последнего часа в обнимку с унитазом в ближайшем туалете будет просто отменной. Скажешь, что я, как герой, держал твои роскошные волосы.

От шальной улыбки, мелькнувшей на его губах, мне становится парадоксально легче.

– Почему ты отверг самый простой план? – все же спрашиваю я на пути к выходу из пентхауса.

– Зачем подвергать тебя ненужной опасности, если можно этого избежать? – легко отзывается Оуэн. К нему возвращается присущая ему легкость, появляется впечатление, что у этого человека всегда все под контролем, а в рукаве таится не один козырь.

А еще мне странно греет душу мысль, что Оуэну важнее уберечь меня от неприятностей, чем самому выйти сухим из воды. Может, он не такой эгоистичный ублюдок, каким показался в самом начале. Я тут же злюсь на себя за странное окрыленное состояние. Приходится вспомнить о недавнем раздражении касаемо скрытности Оуэна – я ведь даже не узнала, что именно означает тот странный список, из-за которого мы вляпались в очередные неприятности

Вдвоем мы быстрым шагом покидаем пентхаус. Хоть Оуэн заверял, что камеры видеонаблюдения под контролем и на их счет можно не переживать, я не могу перебороть напряжение и смотрю исключительно в пол. Даже когда мы достаточно удаляемся от пентхауса, вопящая сирена нескончаемо звенит в ушах.

– Если нас кто-то увидит, могут дать наводку, – тихо произношу я, едва успевая за ходом своих мыслей. – Особенно когда начнутся разбирательства. Даже если тебя потом не найдут, они опишут мою внешность, а потом сообщат Карлу.

Оуэн кидает на меня чуть снисходительный взгляд и лукаво усмехается.

– Вряд ли они определят конкретно тебя из кучи гостей. Не хочу тебя расстраивать, но даже среди сегодняшних дам ты не одна с рыжими волосами. А даже если такой маловероятный сценарий и случится, скажешь, что была у меня, злодея, в заложниках и я приказал тебе держать язык за зубами.

Его тон звучит шутливо, но… если так посудить, насчет себя в качестве «злодея» он почти не ошибается. Что я знаю о Паркере? О его миссии? Даже об этой чертовой организации, которая направила его сюда? Даже если в их интересах помочь моему дяде, пока что все это выглядит с точностью до наоборот.

А если начинать обо всем задумываться, мурашки ужаса так и бегут по спине. Вот она я, вчерашняя благовоспитанная девочка из высшего общества, сбегаю со светского приема с каким-то агентом-преступником, рискуя попасть за решетку и навлечь на остаток своей семьи огромный скандал.

Внезапно Оуэн напрягается, это происходит настолько молниеносно, что мне хочется передернуть плечами от ужаса. Нет ничего хуже, чем когда его лихая усмешка пропадает с уголка рта вот так внезапно. Прежде чем с моих губ успевают сорваться вопросы, Паркер обхватывает меня за талию и выталкивает в следующий коридор.

– Уходим, живо.

Когда мы уже бросаемся бежать, я слышу позади шаги нескольких человек. Похоже, охрана казино начала прочесывать коридоры…

Оуэн подбегает к лифтам, нажимает кнопки, но информационная панель упрямо показывает, что лифт находится на цокольном этаже, ждать его здесь можно больше минуты, а у нас нет и десяти секунд. Быстро оглядевшись, Оуэн тянет меня к лестнице. Наши шаги раздаются гулким эхом по широким пролетам, и уже на первых ступеньках я понимаю, что на таких высоких каблуках точно не выдержу. На бегу я срываю замочки на щиколотках, и даже в столь напряженный момент перед моим мысленным взором вдруг мелькает картина, как всего парой часов ранее Оуэн аккуратно застегивал мелкую застежку на ремешке.

Мне приходится задержаться на несколько мгновений, чтобы сбросить туфли. Оуэн придерживает меня под руку, а потом хватает брошенную обувь, и мы с ним продолжаем стремительный спуск.

– Зачем… – пытаюсь сквозь срывающееся дыхание выпалить я.

Оуэн бросает на меня взгляд через плечо и умудряется усмехнуться на бегу.

– Красивые же. Тебе идут. Да и следы оставлять не надо.

Мне на лицо навязчиво лезет глупая, абсолютно неуместная улыбка. Хочется стереть ее вместе с макияжем, коркой ощущающимся на лице. Хочется как-то отрезвить себя, напомнить о серьезности ситуации, воззвать к собственному разуму и ужаснуться происходящему.

Вместо всего этого я лишь остро ощущаю в венах щекочущее чувство от адреналина. В моем животе словно рассыпается сноп искр – совсем как те самые бабочки. После затяжной апатии, бесконечного самоконтроля и серости такие ощущения кажутся невероятными.

Я со стыдом признаюсь себе, что в этот момент наконец-то чувствую себя живой. Остро осознаю этот момент, все происходящее вокруг, словно… включаюсь.

Это так парадоксально непривычно… Яркое ощущение адреналина наполняет меня, струится по венам каким-то новым, неожиданным топливом. И мне оно ужасно нравится.

Когда через бесконечно тянущиеся минуты мы наконец выбегаем на улицу, Оуэн, вопреки моим ожиданиям, не бросается к машине, а сворачивает со мной на тонкую тропинку, огибающую здание. Я запоздало понимаю, что таким образом он стремится сбить охрану со следа, лишить их возможности запомнить, на какой машине мы уезжаем.

Я дергаю Оуэна в сторону, сворачивая с асфальтированной тропинки. Мы ныряем в укрытие, образованное высокими статуями с роскошной подсветкой и маленькими фонтанчиками подле них. В момент, когда кто-то проходит совсем рядом, фонтаны срабатывают, вода поднимается в воздух сначала узкими струйками, а потом неожиданно распыляется широким веером. Я едва сдерживаю вскрик и хохот, когда размашистые брызги окатывают нас обоих. Оуэн на всякий случай прикладывает палец к губам, забавно морщась и улыбаясь. Свет от фонарного столба слегка проникает сквозь декоративные растения, которые служат нам дополнительным укрытием от чужих глаз. Яркий розоватый свет падает на лицо Оуэна неровными полосами, играет в его темных глазах, придавая им удивительный угольный цвет.

Даже не понимаю, сколько времени нам приходится сидеть в таком положении, прислонившись спинами к холодному белому мрамору. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что не так уж и жду, когда все это закончится. Мое сердце все еще сильно колотится, я тяжело сглатываю, отводя взгляд в сторону.

Свое импровизированное укрытие мы покидаем, когда Оуэн успевает удостовериться, что нам ничего не угрожает. Мы бесшумно выбираемся на дорожку, а потом идем напрямик через газон к парковочным местам. Никогда бы не подумала, что мне когда-либо будет настолько все равно, что ноги почти по самые щиколотки утопают во влажной траве и почве.

Когда мы садимся в машину, Оуэн позволяет себе выдохнуть. Я же, тяжело дыша, вдруг перестаю сдерживаться и захожусь тихим смехом, который с каждой секундой все стремительнее перерастает в хохот. Оуэн не выглядит удивленным, лишь подхватывает мой смех, поймав точно такой же отходняк. Наши внутренние пружины словно избавляются от давления и наконец выпрямляются. Он откидывается в водительском кресле и запрокидывает голову, тихо протянув что-то вроде «м-да-а».

– Добро пожаловать в мою жизнь, – роняет он вдруг сквозь отголоски смеха. Оуэн выглядит немного сбитым с толку, будто сорвавшиеся слова стали неожиданностью и для него самого.

А я не могу перестать улыбаться.

– Так я светские вечера еще не проводила, спасибо, – усмехаюсь я, понемногу успокаиваясь. Кинув взгляд в окно машины, вижу, как красивое здание быстро скрывается позади.

Оуэн выезжает на шоссе и намеренно не набирает скорость, дабы не привлечь лишнее внимание. Я успеваю достать телефон и пишу дяде сообщение.

Оуэн

– Кто она?

Мне приходится оторвать взгляд от экрана телефона и немного растерянно уставиться на Энджи. Она, нависнув надо мной со спинки дивана, даже не пытается скрывать, что уже давно изучает информацию на моем смартфоне.

Чертовка убегает в укрытие быстрее, чем диванная подушка успевает мощным снарядом попасть ей в голову. Энджи хохочет, выныривая из-за стены арочного проема секундой позже, и нагло протягивает:

– Ого, похоже, все серьезно.

– Прекрати нести чушь, – бросаю я, садясь обратно на нагретое место. – Я проверяю информацию по текущему делу. Эта девушка – одна из фигуранток этого самого дела.

И я ведь не вру. Однако Энджи скептически изгибает бровь и сдувает прядь светлых волос с носа.

– Поэтому ты подушками швыряешься, стоило мне спросить?

Ненавижу, когда эта мелочь припирает меня к стенке. Только и остается, что неуместно усмехнуться и попытаться держать уверенную мину при плохой игре.

– Ты знаешь, я терпеть не могу, когда ты лезешь в мой телефон.

Энджи, не испытывая ни капли раскаяния, улыбается.

– Как продвигается «дело»?

Даже в ее безобидном вопросе слышен совсем другой подтекст. Впервые за долгое время во мне просыпается настоящая злость. Она подпитывается нарастающим раздражением где-то в груди и струится опасным огнем по венам. Даже не представляю, почему глупые подколы Энджи вызвали во мне такое рьяное сопротивление и нетипичную реакцию.

– Тебе заняться нечем, Ангела Паркер? – отчетливо проговаривая каждое слово, тихо спрашиваю я.

На свое полное имя Энджи привычно закатывает глаза, морщит нос и отмахивается.

– Ладно-ладно. Совсем нелюдимый стал.

Я чувствую, что обидел ее своим холодным тоном. Мы редко скрываем что-либо друг от друга, и я сам не понимаю, почему в этот раз не развиваю свое победное наступление, отказываясь продолжать шутить.

Мне отчего-то не смешно. Лишь странно тревожно и как-то… смутно на душе.

Я возвращаюсь взглядом к телефону, на котором открыт очередной сайт со статьей, в которой фигурирует племянница влиятельного сенатора Карла Мерфи. Блуждая взглядом по тексту, я невольно возвращаюсь к сделанному фото. Смотрю на локоны рыжих волос и скованный, закрытый взгляд. В голову назойливо лезут отголоски мыслей.

Ее настоящий взгляд совсем не такой. Он бывает острым, ехидным, провокационным, мрачным, упрекающим, веселым, искренним. Он бывает живым. И мне кажется, настоящая лисичка совсем не такая, какой ее представляют в высшем свете.

Все это наводит на мысли, что она живет совсем не своей жизнью. Возможно, комфорт, созданный финансовой независимостью благодаря Карлу Мерфи, и стоит того, но мне трудно в это поверить. Стоит как-нибудь спросить Делайлу напрямую, если подвернется возможность. Этот человек – загадка, которая никак не покидает мою голову.

Интересно, как Мерфи удалось перекроить Делайлу под такую удобную, поистине идеальную девушку из сливок общества? Тихую, совсем не скандальную, практически живую картинку. Никакого высокомерия, ни единой сплетни, ни единого провокационного видео папарацци…

Я скольжу взглядом по фотографиям с пресс-конференции прошлого года. Нечто подобное, как я понимаю, ждет Делайлу совсем скоро, буквально через пару дней. Чувствую, как на губах мелькает невольная улыбка.

Может, нам повезет увидеться снова? А может, и не стоит ждать удобного случая.

Стоит создавать его самостоятельно.

Делайла

Минуют дни, однако с их течением меня не покидает странное состояние. Довольно трудно подобрать ему точное определение, только туманное сравнение: все вокруг словно стало ярче, четче, реальнее. Начиная от взгляда на окружающее пространство, заканчивая ощущением вечерней прохлады, когда выхожу на улицу. Раньше я никогда не придавала этому никакого значения – не замечала. Даже работоспособность в рутинных делах немного увеличилась, а напряжение, преследующее меня с того рискованного побега, стало неожиданным источником энергии. Те запоминающиеся минуты драйва и опасности, привнесенные в мое существование внезапным появлением Оуэна, будто бы включили меня в жизнь, активировали, пробудили от затяжной, серой апатии. И несмотря на все возможные негативные последствия, мне никуда не деться от чувства крохотной благодарности хотя бы за эти перемены.

Глупо отрицать, что мои мысли часто бродят вокруг дела Оуэна. Я пытаюсь проанализировать все, что знаю о Карле, пытаюсь связать это с теми жалкими крохами информации, что у меня есть о PJB, но у меня так и не получается получить общую картину происходящего. Все, что остается, – это слепая надежда на то, что в сложившейся ситуации я все делала правильно. Однако чем больше проходит времени, тем меньше во мне этой хрупкой уверенности.

Большую часть моего времени занимает подготовка к главной пресс-конференции, которая столь сильно важна Карлу. Где-то в глубине души я надеюсь, что он все же помнит о моем дне рождения и, возможно, сделает что-то вроде сюрприза. И даже понимание всей глупости такой надежды ничуть не умаляет ее живучести.

Пребывание в Вашингтоне дается мне нелегко. Я редко остаюсь здесь дольше, чем на пару дней. Такой затянувшийся визит ничуть не в радость. За два дня до конференции я, видимо, окончательно отчаявшись, даже принимаю приглашение от Кэры, Лилиан и Блу. Эта троица занимает почти весь мой день шопингом и походом по трем торговым центрам. Не могу сказать, что меня увлекает это дело, но оно, по крайней мере, заметно скрашивает серость будней.

Кэра, не изменяя себе, то и дело отвешивает капризные и немного токсичные фразочки, Лилиан ее постоянно одергивает, а Блу сетует на то, что в этом сезоне все какое-то безвкусное. Я же отвечаю что-то невпопад каждой из них, большую часть времени проводя в телефоне. Ближе к вечеру, когда руки начинают ломиться от пакетов с покупками, я начинаю немного жалеть о том, что согласилась на этот поход. Хоть пустая болтовня девочек отвлекает от собственных мыслей, свою социальную батарейку я на сегодня уже разрядила.

Когда мы выходим на огромную парковку перед торговым центром, я облегченно выдыхаю. А еще через минуту замираю как вкопанная, в полном оцепенении смотря на болезненно знакомую KIA Stinger.

Первой же мыслью становится простое «да ну, бред». Хотя бы потому, что машина Оуэна должна быть в Детройте, как и он сам. А это… просто такая же. Ничего удивительного.

Блу едва успевает затормозить, чтобы не врезаться мне в спину, и возмущенно дергает меня за плечо. Я не разбираю ее ворчливого вопроса или выражения недовольства, потому что во все глаза смотрю в лобовое стекло белой Stinger.

Оттуда, широко улыбаясь, мне лениво машет Оуэн Паркер. Я даже не понимаю, что конкретно чувствую: шок, раздражение, тревожное подозрение, гнев… или тихую щемящую радость.

– Увидимся позже, мне надо… кое-что уладить.

Я оставляю девочек в ошарашенном непонимании и быстрым шагом направляюсь к знакомой машине. Слышу позади возмущенное восклицание Кэры и тайно радуюсь, что никто из троицы не решает последовать за мной.

Оуэн наклоняется вбок и любезно толкает дверь справа от себя, чтобы я могла сесть.

– Ты следишь за мной? – выпаливаю я сразу, как только сажусь на пассажирское кресло и закидываю пакеты с одеждой на задние сиденья.

Оуэн обезоруживающе улыбается. Такое чувство, словно он искренне верит, что этим жестом можно по меньшей мере разводить воду в океане и останавливать войны.

– Чуть-чуть, – спокойно отвечает он. Ловя мой напряженный взгляд, он смеется. – Без паники. Я просто воспользовался маленькими привилегиями своей профессии. Ты же сама добавила меня в контакты и не скрыла номер телефона в мессенджере. Если тебе неприятно, больше я так делать не буду.

– Ты следишь за мной, – повторяю я уже неприветливым утверждением, а не вопросом.

Улыбка Оуэна становится только ярче. И при этом… странно искреннее.

– Просто хотел увидеться с тобой.

Вот так просто. Взял и сказал как есть. И почему-то я не нахожу в себе ни злости, ни недоверия, ни даже скепсиса. Мне хочется глупо заулыбаться. В животе барахтается какое-то странное чувство, напоминающее щекотку, и я изо всех сил стараюсь его игнорировать.

– Зачем? – спрашиваю я как можно серьезнее.

Оуэн заводит машину и плавно выезжает с парковочного места.

– Хочу провести с тобой немного времени, – пожимает он плечами так, будто не говорит ни о чем особенном. Он слегка поворачивает голову ко мне, пока ждет проезда другой машины по главной дороге. – Позволишь украсть тебя из скучной жизни на часик-полтора? У меня на примете классная кафешка. Пишут, что там очень вкусные гонконгские вафли с мороженым. Попробуем?

Я смотрю на него, как на инопланетянина, сошедшего с корабля на лужайке моего дома. Что-то среднее между удивлением, недоверием, ужасом и упреком.

– Зачем? – неосознанно повторяю я все тот же вопрос.

Оуэн коротко усмехается.

– Хочу как-то загладить вину за то, что заставил тебя рисковать.

– Искупить вину вафлями с мороженым? – недоверчиво уточняю я, приподняв бровь. Приходится прикладывать усилия, чтобы не прыснуть от смеха.

– Ну… как-то так. Маловато будет, да? – Оуэн понимающе поглядывает на меня, проворачивая руль на выезде с парковки.

Меня слегка вжимает в сиденье, когда он выезжает на широкую городскую дорогу на несколько миль[6] в час быстрее, чем позволяют правила.

– Неужели сегодня никого не грабим и никуда не проникаем незаконно? – фыркаю я, садясь поудобнее.

Оуэн мягко смеется. А я… не выдерживаю и тоже смеюсь в ответ. Смех теплом распространяется по моей груди, и мне хочется улыбаться, нести полную ерунду, просто болтать ни о чем. Я взвизгиваю и уже откровенно хохочу, когда Оуэн вжимает педаль газа в пол на полупустой трассе. Окна приоткрыты, из-за чего прохладный осенний воздух наполняет салон шумом, запахом асфальта и обостренным ощущением скорости.

Свободы.

Эти эмоции воодушевляют меня от кончиков пальцев до самой макушки. После душного, нудного дня эти мгновения кажутся настоящим глотком морозного воздуха в сорокаградусную жару. Я не ожидала испытать что-либо подобное, особенно сегодня. И меня немного пугает то, насколько я рада этим эмоциям, насколько рада происходящему.

Отрицать этого нет смысла.

– Как ты здесь оказался? – Мне приходится немного повысить голос, чтобы пересилить шум ветра. – Я думала, ты уехал в Детройт.

Оуэн улыбается уголком губ и отвечает, так же немного крича:

– Так и было. Просто вернулся своим ходом, пока выдалось несколько выходных.

С языка так и рвется наружу провокационный вопрос, но, если честно, я боюсь ответа. Не знаю, хочу ли услышать, что Оуэн здесь ради меня. Звучит как-то… слишком сказочно. Страшно поддаться надежде, которая одновременно и притягивает, и пугает. Поэтому я молчу и отворачиваю голову от Оуэна, чтобы избежать зрительного контакта. Высовываю руку в окно и ловлю раскрытой ладонью сильный поток воздуха. Создается милая иллюзия, что мне под силу поймать ветер.

Как-то слишком часто в последнее время я верю в иллюзии…

Кафе, главным блюдом которого являются сладкие гонконгские вафли, представлялось мне чем-то весьма милым. Какое-нибудь малолюдное местечко, расположенное на углу двух небольших улочек, привлекающее внимание теплым освещением. А внутри что-нибудь вроде мягких элементов на стульях, барной стойке и даже декоративных вставках на стенах прямиком из лучших эстетик Pinterest.

Каково же мое удивление, когда Оуэн паркует Stinger рядом с… баром. Ярким, увешанным неоновыми вывесками и надписями. Музыку внутри слышно даже отсюда, из машины. В широких окнах виднеется темный интерьер с кожаными креслами и столами в стиле лофт.

Я поворачиваюсь к Оуэну, и на моем лице наверняка считывается тихий восторг.

– Знал, что тебе понравится, – усмехается он, отстегивая ремень безопасности. – Пошли, у нас бронь на столик.

– Значит, ты был уверен, что я вот так все брошу и соглашусь?

Пока мы переходим дорогу к бару, Оуэн самодовольно улыбается и лукаво поглядывает на меня.

– На девяносто пять процентов.

– Неужели я так предсказуема? – не удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза, хотя на губах сама собой сияет улыбка.

– Нет, просто я хорошо разбираюсь в людях, – протягивает Оуэн, придерживая передо мной дверь в бар. – Издержки профессии.

Последняя его фраза тонет в музыке. Бодрящий рок старой школы пронзает пространство из динамиков, развешанных под потолком и в углах помещения. Мы проходим к широкой барной стойке, где Оуэн называет свое имя, а администратор с ярким ирокезом пару раз кивает, что-то прожимая в кипере[7].

Я мельком просматриваю листы меню и заказываю пару коктейлей с некрепким алкоголем. На огромных картинках с гонконгскими вафлями я задерживаюсь надолго, в итоге выбрав ту, что с шоколадной пропиткой сверху. Оуэн одобрительно кивает, но выбирает себе другую. А вот банковские карточки к терминалу мы подносим почти одновременно. Я не успеваю даже среагировать, как Оуэн мягко толкает меня бедром в бедро, вынуждая отойти на шаг в сторону. Весь заказ оплачивает он, а мне лишь остается закатить глаза и с улыбкой пробурчать:

– Ни к чему тратиться на меня…

– Я разве выгляжу бедным? – поднимает он бровь в шутливом возмущении. – Я неплохо зарабатываю. И вообще, дай мне побыть джентльменом. Так хочу.

Я приподнимаю руки, капитулируя, и мы вместе проходим к столику возле окна. Коктейли нам приносят в первые же минуты, но нарушать молчание никто из нас не спешит. Оно и не кажется напряженным или неловким, наоборот, вполне комфортным. Будто небольшая пауза, передышка перед каким-то дружеским словесным поединком. В секунды молчания я украдкой наблюдаю за Оуэном. Смотрю, как он помешивает соломинкой лед в высоком стакане, как проверяет телефон и ставит его на беззвучный режим, чтобы не отвлекаться. Меня пронзают шальная мысль, подозрение и надежда в одном флаконе: возможно, он не хочет отвлекаться от меня. Ставит меня в приоритет перед… всем другим.

И тут же мне хочется себя одернуть. О чем ты замечталась, О’Коннорд? Симпатизируешь какому-то непонятному агенту с сомнительной репутацией и деятельностью? Вот уж точно не хватило адреналина и риска в юные годы, раз притягивает нечто подобное…

С другой стороны, мне отчаянно хочется отпустить эти сомнения. Просто рискнуть, довериться надеждам и желаниям, провести прекрасное время с человеком, который мне интересен, пусть интерес этот и взращен банальной загадочностью и недосказанностью. Ну и что с того? Оуэн вряд ли причинит мне вред, учитывая то, как он относится ко мне, не имея с этого прямой выгоды. Я все еще ничего не знаю о нем, но он просто… нравится мне? Как человек, как личность. Есть в этом парне-зажигалке что-то, что заставляет сопротивляться вечно вопящему голосу разума.

В конце концов, почему мне должно быть так стыдно за то, что я поддаюсь чему-то глупому и эфемерному? Так хочется хоть раз сделать какой-то опрометчивый шаг, пойти на поводу у эмоций и случайностей, влиться в поток, который понесет меня сам, а не в котором придется бороться с течением. Как было бы здорово просто отпустить все и довериться случаю…

Оуэн прерывает мою задумчивость своим голосом так внезапно, что я едва ли успеваю опомниться.

– Касаемо твоего вопроса о предсказуемости. Судя по твоему идеальному имиджу в СМИ, ты настоящий мастер в ношении масок.

Я тихо усмехаюсь, не найдясь с ответом. Впрочем, его оценка будто бы и вовсе не нуждается ни в подтверждении, ни в опровержении.

– Так что предсказуемой или легко читаемой тебе точно не быть. Кстати… мне вот что интересно. – Оуэн неторопливо потягивает напиток через трубочку, не отрывая от меня внимательного взгляда. – Это того стоит?

Я в замешательстве смотрю на него с явным вопросительным выражением. Оуэн неопределенно кивает на лежащий на столе телефон.

– Все это. Двойная жизнь Детройт – Вашингтон, все эти душные мероприятия, игра в идеальную, скучнейшую личность на публику, которая нет-нет да и перестает быть игрой и превращается в заунылую реальность. Представить страшно, насколько это выматывает.

Слова, очевидно, сказанные ничуть не в упрек, все равно скользнули по мне острым лезвием.

– А почему ты уверен, что это образ? – грустно усмехаюсь я.

Оуэн прекращает пить и долго смотрит мне в глаза. Секундой позже он изгибает бровь, обводя окружающий нас бар красноречивым взглядом.

– Скажем так, хорошая девочка вряд ли согласилась бы поехать с едва знакомым человеком в какое-то неизвестное место, – с безобидной иронией произносит Оуэн. Он мягко подмигивает и тихо смеется, расслабляя обстановку. – Думаю, даже ради сладких вафель.

Меня невольно пробирает смех. Мягкий, искристый, вызванный весьма примитивной шуткой, но боже… как давно я не испытывала нечто искреннее и простое?

– Аргумент, – сдаюсь я сквозь смех.

Оуэн широко улыбается, наблюдая за мной. Он молчит несколько секунд, а потом вдруг добавляет:

– А еще я вижу тебя. За всем тем, что ты привыкла показывать на публике. Видел тогда, когда мы бежали от преследования или когда были на волоске от поимки, и вижу прямо сейчас.

Вопреки всем здравым мыслям, я чувствую, как краска неумолимо приливает к моим щекам. Хочется снова тихо рассмеяться, но я лишь улыбаюсь.

– Разве видно что-то особенное? – От этого вопроса никак не удержаться.

Оуэн расслабленно пожимает плечами.

– Ну, по крайней мере, видно не бледное подобие человека, который слова плохого с губ не спустит, занимается благотворительностью, не пьет, не курит, на мальчиков смотрит только издалека, питается радугой, а какает исключительно бабочками.

Я прыскаю от смеха, тут же стараясь вернуть себе невозмутимый вид.

– Боже, тебе стоит лучше подбирать шутки, – покачиваю я головой, позорно проигрывая в сражении с улыбкой.

– Плохие – мои любимые, – с прежней невозмутимостью отвечает Оуэн.

Я вижу смех в его глазах. Вижу веселье в изгибе уголка его губ. Читаю искренность в каждом изменении его мимики. Я даже не замечаю, что между нами снова повисает молчание, которое могло бы показаться неловким. Я просто смотрю на него и…

И отчаянно хочу, чтобы этого было достаточно. Чтобы можно было вот так сближаться с человеком, просто потому что ты без ума от его харизмы, глупых шуток и этой уверенности, что у него все под контролем. Чтобы можно было забыть обо всем, болтать часами напролет, узнавать друг друга и тонуть в бесконечно искренних разговорах.

Как отчаянно я хочу, чтобы это было всем, что нас связывает. Только это.

Никаких мировых военных организаций, никаких дядюшек-сенаторов, никаких недомолвок и страхов оказаться обведенным вокруг пальца. Или еще хуже… обведенным на асфальте.

Я нервно усмехаюсь, поняв, куда забрели мои мысли. Оуэн же, допив напиток, поднимает взгляд на официанта, который приносит нам те самые долгожданные вафли. Ненадолго они занимают нас, отвлекая от продолжения беседы, чем растягивают момент, в котором мне удается поддаться иллюзии, что все просто и все в порядке.

Вафли действительно получились отменными. В меру сладкие, нежные, с насыщенным вкусом пломбира. Он растаял ровно так, чтобы не превратиться в слишком жидкую субстанцию, и при этом идеально сочетаться с тестом вафель. Сладкая цветная обсыпка сверху приятно хрустит. Мне хочется еще и еще, аппетит разыгрывается с каждым кусочком, тающим у меня во рту. Вот только есть такое блюдо изящно и аккуратно не представляется возможным, поэтому я беспомощно пытаюсь вытереть подбородок и уголки рта салфеткой буквально после каждого укуса. Оуэн покачивает головой, одним этим жестом и взглядом призывая меня забыть о навязанном статусом этикете. Удивительно, но мне действительно удается перестать заботиться о том, как это выглядит со стороны, и просто получать удовольствие от прекрасного десерта. Правда, на губы то и дело наползает настойчивая улыбка, мешая расправиться с вафлей.

Спустя некоторое время Оуэн подпирает подбородок рукой и спрашивает:

– Так ради чего весь этот образ идеальной племяшки?

Как ни странно, ответ дается мне легко.

– Карл. Он – моя семья.

Все, что у меня осталось. Но вслух ничего не произношу, опасаясь, что звучать это будет как-то слишком… депрессивно. Не хочется стать заложницей еще одной череды расспросов, к которым я точно не готова.

– Похоже, вы с ним хорошо ладите, – нейтральным тоном подмечает Оуэн. – По крайней мере, такое впечатление у меня со стороны.

Мне никак не удержаться от грустной усмешки.

– Порой я и сама отчаянно хочу верить в ту картинку, которую видно с экрана.

Оуэн снова не выглядит удивленным. Такое чувство, что примерно такого ответа он от меня и ожидал. Уголок его губ весело подрагивает. Оуэну нравится моя искренность.

– Видно, что особой родительской любви он к тебе не проявляет. Он ведь тебя просто выдрессировал. – Под конец фразы в его голосе мелькают какие-то жесткие нотки.

Я испытываю странную потребность в оправдании, причем не себя самой. Этот порыв скручивает меня в пружину, не давая даже толком подумать перед тем, как начать говорить:

– Карл… он хороший человек. И я никогда не ждала от него того, что он возьмет и заменит мне родителей. Это не его роль, не его обязанность. – Я медленно вздыхаю, покручивая в ладонях уже почти пустой стакан с напитком. – Карл взял меня на свое попечение, и это уже безразмерно много. Всем, что у меня есть сейчас, я обязана ему. И поэтому я никогда не хотела создавать ему лишних проблем. Всегда старалась быть кем-то, кто его не разочарует и не подведет. Я безмерно… благодарна ему.

Странно, что после этой оправдательной речи мне становится только тяжелее на душе.

– Но?

Я растерянно поднимаю взгляд к глазам Оуэна. Не знаю, что он такого прочел в моих, но на секунду парень теряется и сам.

– Твои слова звучат так, словно у них есть продолжение с «но».

Не найдя никакого ответа, я неопределенно пожимаю плечами. Оуэн не давит, не настаивает и лишь жестом просит бармена повторить нам напитки.

– Почему ты вообще обо всем этом расспрашиваешь? – немного настороженно уточняю я, поймав взгляд Оуэна.

Говорят, в зрительном контакте скрыть ложь тяжелее. Остается надеяться, что с Паркером это работает.

– Не знаю, если честно, – отвечает он легко и, как мне кажется, искренне. – Просто мне паршиво от понимания, каково тебе приходится.

Сколько бы я ни пыталась вглядеться в его лицо со всеми своими сомнениями и подозрениями, мне не удается даже нарочно выдумать, что Оуэн скрывает что-то плохое. У меня просто… не получается.

Я верю этому человеку. Вопреки всякому здравому смыслу. Просто интуитивно. И даже на уровне глубже и сложнее, чем просто интуиция.

– Я знаю тебя совсем ничего, но уже успел увидеть, сколько масок тебе приходится носить, подчиняться правилам светских игр, постоянно держать себя в ежовых рукавицах. За всем этим не видно тебя. Такое чувство, что у тебя редко выдается время просто жить. И я думаю, что никто из твоего окружения вообще не знает, какая ты на самом деле.

В горле ощущается неприятный ком. Покручивая трубочку в стакане со льдом, я долго не нахожусь с ответом. А потом тихо, почти шепотом произношу:

– Ты первый человек, который об этом задумался.

– Первый? – Оуэн удивленно приподнимает брови. – А как же ты?

Уголок его губ приподнимается, из-за чего я понимаю, что фраза была больше шуткой, намерением немного разрядить обстановку и приободрить меня.

Но правда в том, что вопрос задан абсолютно по делу.

Задумывалась ли я когда-то об этом? Понимала ли, что что-то в моей жизни не так? И да, и нет. Потому что моих мыслей никогда не было достаточно, чтобы что-то изменить.

Я часто старалась тешить себя рассуждениями: разве не всем нам время от времени приходится поступать так? Носить маски, вести себя с некоторыми людьми намного осторожнее, чем хотелось бы. Быть с ними только лучшей версией себя, чтобы избежать конфликтов. Что угодно, лишь бы не подвести. Все, лишь бы заслужить любовь.

Но правда в том, что ничто из этого не оправдывает того, что я живу не своей жизнью. Теряю время, принадлежу кому и чему угодно, но только не себе. И я могу бесконечно долго бегать от этой правды в попытках заслужить любовь единственного, кто остался из близких людей.

К счастью, меня отвлекает подошедший официант с новыми стаканами, полными коктейлей. Я с облегчением переключаю внимание на холод и вкус напитка, прячась от всего, что растормошил во мне Оуэн.

На мое удивление, он не продолжает этот разговор. То, как тонко он чувствует момент, когда следует отступить, вызывает уважение.

Дальнейшие наши разговоры обходят опасные темы стороной и касаются только обсуждения какой-то ерунды. Атмосфера между нами теплеет, исчезает появившееся ранее тяжелое напряжение. Я не перестаю втайне надеяться, что Оуэн расскажет что-нибудь и о себе, взамен моих откровений.

Однако этого не происходит. Ожидаемо… и все равно безумно холодно на душе. Под конец нашей встречи я все больше закрываюсь в себе и отвечаю более односложно и кратко. Оуэн если и замечает перемену в моем настроении, то не подает виду. Он тоже не склонен к долгим разговорам и просто провожает меня до места, к которому я вызвала водителя дяди. Шифроваться нам нет нужды – по легенде Оуэн вовсе мой… парень.

Пока мы ждем машину, я позволяю себе задуматься: что, если бы это было правдой? Смотрю на черты лица Оуэна, наблюдаю за тем, как он смотрит немного вверх, на крыши домов. А может, на облака, что плывут намного выше их.

Я разрушаю все глупые надежды собственными же руками, мысленно поставив точку во всем хаосе, творящемся в моей голове. Этот человек не готов рассказать мне ничего толкового о себе. Возможно, это вопрос времени, но Оуэн вывернул наизнанку мою жизнь в первом же нашем нормальном разговоре, а о себе не проронил ни слова. И с каждой минутой я все отчетливее понимаю, что мне это не нравится. Вот так мне не нравится.

Он приехал сюда из Детройта, хотя только недавно вернулся домой, пригласил меня провести с ним время, организовывая едва ли не свидание. Не стоит строить ложных ожиданий и давать такие же ложные надежды. Оуэн Паркер хочет взять все, но не готов поделиться хоть чем-то взамен.

В машину я сажусь, прощаясь одним лишь сдержанным кивком. Путь кажется мне невыносимо долгим и тошнотворным, однако в какой-то момент я чувствую вибрацию. Строго требую от себя не обращать внимания на это, но руки сами собой лезут в карман пальто и достают из него телефон. Сердце на мгновение сбивается с ритма. Я вижу ровно то, чего ожидала.

Оуэн…

Я понимаю, чем обидел тебя.

И знаю, чего ты ждала. Просто…

подожди немного. Я найду способ

сломать все эти условности.

Последние слова сообщения наталкивают меня на мысль о том, в чем заключается то разительное отличие между мной и Оуэном, которое неумолимо притягивает меня к нему.

Ради того, чтобы не разочаровывать близких, я ломаю себя. А Оуэн ради этого же… сломает все, что мешает.

Он останется верен себе и своему выбору.

Делайла

Не помню, чтобы когда-нибудь любила дни рождения. Особенно свои собственные. Как правило, где-то за несколько недель до даты настроение скатывается в бездну, эмоциональное состояние паршивеет день ото дня, появляется какое-то давящее ощущение собственной опустошенности и едва ли не никчемности. Где-то я читала, что это вроде как нормально. Правда «нормальным» это стало лишь потому, что с таким сталкивается немалое количество людей. Видимо, проблема, охватывающая большой процент общества, постепенно становится нормой, с которой вроде как и делать ничего не нужно.

От грустных туманных размышлений меня отвлекает вибрация телефона. Я невольно улыбаюсь, вспомнив, почему в этот раз гнетущее серое состояние местами все же переливается светлыми красками.

Оуэн Паркер. Ну и примерно тысяча сообщений, которыми мы уже обменялись на протяжении всего этого времени.

Я позволяю себе вновь погрузиться в переписку, полную шуток, взаимных подколов и тепла, от которого во мне неумолимо и беспощадно зарождается трепет – щекотное, дрожащее чувство, сеющее беспокойство и воодушевление одновременно. Даже несмотря на то что вокруг меня вьются визажисты и менеджер Карла, внешняя суета не имеет значения, день пролетает стремительно. Остается лишь пережить самое нудное… пресс-конференцию, которая так важна дяде.

Спустя где-то полчаса все начинается. Красивый конференц-зал заполняется людьми, менеджеры заканчивают последние приготовления, техники проверяют аппаратуру. Совсем скоро начинают мелькать вспышки фотоаппаратов, звучат тихие разговоры журналистов, из которых яркими красками вырываются вопросы, подготовленные заранее, – так же как и ответы Карла на них. Он профессионально улыбается, смотрит в зал с непоколебимой уверенностью и благосклонностью, всем видом давая понять, что он не боится даже самых острых вопросов. Большинство из них обращены лично к Карлу, но время от времени он с улыбкой поворачивается ко мне и взглядом предлагает дать комментарий. Сдержанный, учтивый, выверенный и ровно такой, каким его хочет слышать он.

И я отвечаю. Отвечаю, улыбаясь так искренне, как только могу. Я рада помочь дяде и прекрасно знаю, насколько он сам устает от подобных мероприятий, направленных на поддержание имиджа и статуса. К сожалению, все это необходимые части его пиар-кампании, как и успехи на прямом политическом поприще. Думаю, Карлу самому куда проще даются острые дебаты с оппонентами партии, чем подобные срежиссированные мероприятия. С публикой иметь дело куда сложнее.

Мне приходится постоянно напоминать себе о благородной осанке. В теле тугой пружиной застыло напряжение, и я признаю усталость не только физическую, но и эмоциональную.

Подобных пресс-конференций и мероприятий было уже множество. Однако сегодня что-то… иначе. Кажется, будто что-то не так с самим пространством вокруг меня: софиты ярче, голоса громче, в зале более душно, журналисты настырнее. Я не сразу понимаю, что дело не в окружении.

А во мне.

Что-то тяжелое, неподъемное зреет в груди, огораживая меня от пространства вокруг непроницаемой стеной. Я отвечаю журналистам на автопилоте, не выражая ни единой эмоции. А ведь мне необходимо улыбаться и выглядеть… милой. Как бы смешно ни было, но моя внешность порой влияет больше, чем слова, которые я должна произносить. Люди любят красивую картинку.

И Карл Мерфи тоже.

В груди селится ощущение, которое я признаю не сразу. Мне больно. До невозможности, до безумия. Становится до смешного странно, почему я не чувствовала этого раньше. Как можно было все это время игнорировать и подавлять эмоциональную боль такой силы, что грудную клетку сдавливает уже физической? Где я столько времени пряталась от себя самой?

Что я делаю?..

Что я делаю прямо сейчас?

Что я делаю со своей жизнью?..

Я беспомощно поднимаю взгляд на Карла, будто найду в нем ответы на эти давящие вопросы. Но дядя смотрит в зал, а не на меня. Мне приходится снова напомнить себе, что я до невозможности признательна Карлу за все, что он сделал для меня, я в огромном пожизненном долгу.

Но как давно я делала что-либо для себя сама?.. Себе же я задолжала намного больше. Как минимум последние несколько лет. Юные ветреные годы, которые у нормальных людей проходят в тусовках, за страстными романами – в поисках себя. Самые яркие мгновения, наполненные жизнью моменты.

Как же мне больно от осознания, что я потеряла все это где-то среди подобных ярких залов и вспышек фотокамер. Где-то среди всех этих заученных речей, профессиональных улыбок и виртуозных словесных игр. И еще больнее от понимания: я, черт возьми, чувствую себя абсолютно одиноко. Как бы сильно ни пыталась видеть в Карле все, чего мне недостает, я все еще чувствую себя чудовищно потерянно.

Ком в горле пугает меня, отрезвляет, возвращает разум в вынужденное состояние тишины. Не знаю, спасение это или лишь еще одно издевательство над собой.

Обратно в реальность меня возвращает тихая вибрация телефона. Я вдыхаю чуть громче, чем следовало бы, и чувствую брошенный на меня взгляд Карла. Однако он продолжает размеренно отвечать на вопрос очередного журналиста, а я, пользуясь моментом, незаметно смотрю в телефон. Никогда не позволяла себе ничего подобного во время пресс-конференций, но сейчас я особенно остро чувствую, что мне это просто необходимо. Даже больше, чем свежий воздух в этом проклятом душном помещении.

В переписке с Оуэном я вижу его селфи. Парень сидит за рулем своей белой Stinger, держа в свободной от телефона руке пистолет, направленный прямо в камеру. Текст ниже гласит:

Оуэн

Меня беспокоит, что лисичка так долго не отвечает. В этом я признаюсь себе далеко не сразу, поначалу упрямо отвергаю такое положение дел, а потом сам же с себя усмехаюсь.

Зачем мне бояться и избегать правды перед самим собой? Да, я переживаю за эту девушку. О причинах я подумаю чуть позже, но прямо сейчас я нажимаю на кнопку вызова и слышу долгие, тревожные гудки.

Никто не отвечает.

Хмыкнув, я смотрю на экран, а потом повторяю попытку. Примерно девять раз.

Пресс-конференция уже должна была подойти к концу. Обычно Делайла отвечает сразу, как только выпадает возможность, и сам факт того, что этой возможности не представилось, наводит на мрачные мысли. Может, я просто накручиваю себя. Этого тоже исключать нельзя. Однако что-то гложет меня, неясное тревожное чувство мешает мыслить хладнокровно и рационально.

Слышу, как Энджи возится с ужином на крохотной кухне. Временная поездка ко мне в Вашингтон не очень-то ее радует, но я на самом деле очень благодарен внезапному «делу», которое привело ее сюда. Подозреваю, что сестре поручили присматривать за мной на время всей этой затяжной операции с Карлом Мерфи. Наверняка мое молчание и неоправданные переезды немного напрягают начальство. Хотя подобное всегда было в моем духе.

Как ни крути, хорошо, что теперь хоть кто-то позаботился о горячем питании.

От внимания Энджи не укрывается мое взвинченное состояние. От этой бестии вообще может что-то укрыться? В какой-то момент она, все кидая на меня беглые взгляды, как бы невзначай интересуется:

– Снова та самая?

В ответ она получает лишь мой суровый взгляд, полный предостережения и несерьезной угрозы.

– Еще позыркай мне тут, – фыркает Энджи, ничуть не впечатлившись. – Я имею в виду твою «ту самую неимоверно важную миссию».

Как будто смысл от такой формулировки сильно меняется.

– Угу.

Я снова перевожу взгляд на экран телефона, повернувшись к кухне спиной. Энджи подозрительно затихает.

Несколькими минутами позже раздается ее возглас:

– Ого! Нехилая у нее биография.

Я резко разворачиваюсь и перелезаю через спинку дивана, шипя на пути:

– Твою же мать!..

Энджи ловко уворачивается от моих рук и попыток забрать у нее открытый ноутбук. Пританцовывая, она бегает глазами по двум открытым вкладкам, на каждой из которых я замечаю фотографии Делайлы О’Коннорд.

– Одобряю, одобряю, – кивает Энджи с прежним невозмутимым видом.

Я не могу злиться на нее всерьез, но в это мгновение у меня начинает пылать лицо.

– Ангела!

Энджи вдруг становится серьезной. Она опускает ноутбук на стол и сосредоточенно смотрит на меня. Но вряд ли от того, что я просто назвал ее полным именем.

– Слушай, я же вижу, как ты переживаешь. Помочь?

– Не надо в это влезать… – почти беспомощно бормочу я, отчего Энджи возмущенно парирует:

– От чего ты ее так защищаешь? Прямо слова о ней сказать не решаешься. – Энджи недобро сверкает глазами. – Ты что, думаешь, я ее съем? Или доложу начальству о том, что происходит между вами? Или начну читать тебе нотации, что с нашей работой заводить отношения глупо? Чего ты так боишься, Паркер? Когда я в последний раз была не на твоей стороне?

Ее последний провокационный вопрос вводит меня в неожиданный ступор. Я и сам не понимаю, почему так упрямо желаю сохранить Делайлу в какой-то тайне. Никогда ничего не скрывал от сестры, а она отвечала взаимностью. Даже сейчас, находясь тут по наставлению начальства PJB, Энджи напоминает мне, что в любом случае не пойдет против моей воли. Она здесь в качестве дополнительного агента на случай расширения зоны операции, но не только по этой причине. Она здесь еще и для того, чтобы просто быть рядом и помочь конкретно мне.

Я сконфуженно смотрю на Энджи, пока она сверлит меня взглядом, полным требовательного ожидания. Сестра уже знает, что я сдамся, моя совесть возьмет верх над упрямством.

– Ладно, – глубоко вздыхаю я, произнося вслух то, чего так хочет сестра: – Мне нужна твоя помощь. Помоги найти ее.

Энджи щелкает пальцами, доставая из кармана джинсов телефон.

– Так бы сразу. Тащи свой телефон и дай мне минут десять.

Делайла

Я полностью теряю счет времени. Не знаю, в каком количестве оно утекло мимо меня, пока сидела на мокром холодном поребрике. Одежду на мне можно выжимать, с лица наконец смылась вся косметика, мне от этого даже дышится легче. В груди царит долгожданная пустота, лишенная болезненного напряжения, а холод, заставляющий тело дрожать, служит прекрасным анальгетиком от дурных мыслей.

Будто сквозь пелену я слышу, как рядом тормозит какая-то машина. Мой скованный апатией взгляд лениво подмечает, что свет фар необычно яркий. У меня нет сил даже на то, чтобы поднять глаза и рассмотреть припарковавшийся автомобиль. Мне абсолютно все равно.

Распахивается водительская дверь, черные кроссовки быстро опускаются на мокрый асфальт, на котором от дождя уже образовались заметные лужи. Я усилием воли заставляю себя поднять взгляд чуть выше и застываю. С содроганием сердца понимаю, что рядом остановилась до боли знакомая белая KIA Stinger. А когда раздается возглас, называющий мое имя столь знакомым и желанным голосом, я будто бы окончательно выпадаю из реальности и тут же возвращаюсь в нее одним рывком, приходя в себя.

Оуэн подбегает ко мне и наклоняется, подхватывает под руки, требовательно пытаясь помочь мне встать. Сначала его голос полон упрека, но с каждым новым словом в нем сквозит все больше тревоги:

– Какого черта, О’Коннорд… а ну вставай! Вставай, что ты, в самом деле… Что с тобой такое? Ты в порядке?

Подняв меня на дрожащие ноги, Оуэн бегло осматривает мое лицо, обхватив его ладонями. Я не могу вымолвить ни слова, лишь чувствую, как меня всю колотит от холода.

Оуэн правда здесь?..

Колени подкашиваются, я с содроганием понимаю, что почти не чувствую ног, да и все остальное тело кажется ватным. Оуэн поддерживает меня под локоть и спину, бегает взглядом по моему лицу, а потом и по телу. Должно быть, выгляжу действительно жалко, раз его взгляд наполняется только большей тревогой и грустью.

Оуэн помогает мне дойти до машины. Когда я сажусь на переднее пассажирское сиденье, меня окружает тепло салона. Стыдно за то, что своей мокрой одеждой со следами косметики я испачкаю салон, но сейчас даже голос совести звучит шепотом.

Сев за руль, Оуэн кидает на меня обеспокоенный взгляд. Он кладет телефон на специальное ложе возле торпедо[8], проверяет что-то в отсеке хранения под локтем водителя. Возможно, наличие оружия. А потом берет и спокойно бросает в мою сторону:

– Раздевайся.

Я даже слегка выныриваю из состояния апатии, нелепо переспрашивая:

– Ч-что?

– Воспаление легких получить хочешь? – сурово спрашивает Оуэн. Он поворачивается на заднее сиденье и достает оттуда скомканный, явно брошенный второпях плед. – Хотя бы блузку сними.

После этих слов он снова тянется назад, на этот раз за рюкзаком, совсем непримечательным. Оттуда Оуэн достает потасканного вида футболку, на несколько размеров больше моего. Буквально всучив ее мне, он садится ровно и нажимает на кнопку открытия багажника, а потом включает обогрев салона.

– Переоденься пока, – произносит он и выходит из машины вместе с рюкзаком.

Пока он роется в багажнике, я с растерянным вздохом стягиваю с себя блузку и ныряю в эту огромную, но до ужаса удобную футболку. Она пахнет стиральным порошком и нотками какого-то мужского парфюма. Я цепенею от мысли, что так пахнет и Оуэн. От этого футболка, надетая на меня, кажется еще теплее.

Я пребываю в странном состоянии. Своим появлением Оуэн выдернул меня из полнейшей апатии, вторгся в мою отрешенность и… просто забрал оттуда. О подобном даже не осмеливалась даже помечтать, поэтому сейчас начинаю сомневаться: а происходит ли это на самом деле? Может, я замерзла настолько, что у меня поднялась температура и начался бред?

Оуэн вскоре возвращается, уже без рюкзака, с каким-то черным плоским брелоком в руке. Он цепляет вещицу к ключам от машины, не доставая их из замка зажигания. Почему-то мне думается, что это вещь из арсенала PJB. Оуэн бросает на меня внимательный взгляд, будто проверяя, в каком я состоянии. Зябко поежившись, я кутаюсь в плед и сворачиваюсь клубком на своем сиденье.

Внезапно Оуэн тянется ко мне, нависнув так близко, что я слышу его выдох. Мои глаза выхватывают крохотные неровности его кожи возле подбородка и немного смывающийся с волос стальной, почти белый цвет, под которым проступает пепельно-пшеничный. Я вижу, как двигается кадык, когда Оуэн напрягает челюсть, поджимая губы. Прямо сейчас этот человек выглядит для меня реальнее, чем когда-либо. Живее, чем весь мир вокруг.

Лишь мгновением позже я запоздало понимаю, зачем Оуэн тянулся ко мне: взяв язычок ремня безопасности, он протягивает его мимо меня и вставляет в замок до характерного щелчка. А я все это время даже не дышу.

Оуэн садится ровно на своем месте и переводит машину из режима «Паркинг» в режим «Драйв». Что-то подобное происходит с моим сердцем, которое успевает за эти секунды почти остановиться, а потом застучать снова в каком-то рваном ритме. Сам же Оуэн явно не придает тем секундам абсолютно никакого значения. По крайней мере, внешне.

– Куда бы ты хотела поехать? – спрашивает он, взглянув на меня. Теперь его взгляд задерживается, но в нем нет ничего, кроме покоя, от былой встревоженности проскакивает лишь отголосок. Оуэн, как и всегда, выглядит так, словно у него все под контролем.

Поскольку я полностью теряюсь в мыслях, ему приходится с улыбкой переспросить:

– Лайла?

Однако из моего рта вырывается не совсем то, что я хотела бы озвучить:

– Мне не нравится такое обращение.

Оно ассоциируется у меня только с Карлом, но произнести вслух я этого не могу.

Однако Оуэн кивает так серьезно, словно в самом деле обязательно запомнит. Словно ему важно то, что я говорю. В это мгновение мое сердце сжимается болезненно и тепло одновременно.

С трудом удается вспомнить вопрос, на который Оуэн до сих пор ждет ответа.

– Не знаю, – шепотом выдыхаю я абсолютную правду.

Хотела бы я вернуться домой, в Детройт? Наверное да, но я не представляю, что меня там ждет. В текущий момент мне мучительно сильно хочется просто остаться на месте, в этой машине.

Оуэн будто только этого и ждал. Он молча вводит на сенсорном экране навигатора ряд адресов, составляя тем самым какой-то незнакомый мне маршрут в пределах Вашингтона. Парень в прежнем молчании нажимает на педаль газа и не спеша направляет Stinger вперед по улице. У меня нет сил на вопросы, поэтому я лишь прислоняюсь лбом к боковому стеклу. По большому счету, мне уже все равно, куда мы сейчас едем. Я не против, если бы эта поездка продолжалась вечность.

Дождь и не думает утихать, мокрый асфальт отражает множество огоньков городского освещения и ярких вывесок. Наблюдая за этой хрупкой красотой, я ненадолго проваливаюсь в дрему.

Когда вновь открываю глаза, Оуэн аккуратно паркует машину где-то в южном квартале города. Я сонно поглядываю в окно, но вижу лишь большие окна и красивую кремовую вывеску небольшого кафе. Ничего не объясняя, Оуэн пропадает в нем на несколько минут и возвращается с двумя фирменными стаканами. Как только он садится в машину, до меня доносится прекрасный аромат пряного латте.

– Откуда знаешь?.. – тихо спрашиваю я, беря протянутый мне бумажный стаканчик.

Оуэн ставит свой поверх торпедо и пристегивается ремнем безопасности.

– Знаю что?

– Это мой любимый напиток, – тихо произношу я, осторожно отпивая.

– Интуиция, – усмехается Оуэн, переводя рычаг трансмиссии в режим «Драйв». – Честно говоря, я взял то, что показалось лучшим вариантом. Рад, что угадал.

Я украдкой опускаю взгляд на его стакан. Судя по запаху, себе Оуэн взял простой строгий эспрессо. Меня вдруг охватывает вялая тревога: он наверняка очень устал, раз балуется таким крепким кофе. Трудно представить, что такой напиток можно любить от чистого сердца.

Между нами царит уютное молчание, заполняемое тихой музыкой радио. Когда мы останавливаемся на светофоре очередного перекрестка, Оуэн опирается локтем на водительскую дверь, подпирая голову, и поворачивает ее ко мне.

– Знаю, это не мое дело… но, может, объяснишь, что случилось?

Странно, но, несмотря на ком в горле, я нахожу в себе силы скупо и кратко пересказать все, что произошло. Оуэн слушает молча, не перебивая, и только вид его становится все угрюмее. Однако когда мой тихий рассказ доходит до эпизода с побегом, Оуэн улыбается уголком губ. Я опускаю на него мрачный взгляд, а он смотрит мне в глаза без всякого стыда за свою усмешку.

– Горжусь тобой, – произносит он внезапно. Поймав мой пристальный взгляд, требующий пояснений, Оуэн улыбается мягче. – Рад, что ты… что ты теперь здесь. Рад, что ты сбежала, вырвалась. Это сильный поступок.

– А мне казалось, что наоборот: слабый, инфантильный, детский даже…

– Чушь.

Я не нахожу, что ответить, лишь испытываю капельку странного тепла. Между нами снова воцаряется молчание, каждый оказывается погружен в свои мысли. Мне вдруг думается, что я чувствую себя в полной безопасности. Как забавно… особенно если учесть, как прошло наше знакомство.

– Куда мы теперь? – решаю я проявить хоть какой-то интерес к ближайшему будущему.

– Праздновать твой день рождения, – спокойно отвечает мне Оуэн.

Мое сердце обрывается где-то в груди, словно вовсе останавливается на секунду, чтобы трепетно забиться с новой силой.

Конечно, в этом нет ничего удивительного: информацию о дате моего рождения можно найти в многочисленных статьях, и все же… Оуэн единственный, кто сегодня об этом вспомнил.

И единственный, кто поздравил меня с днем рождения, когда мы стояли перед входом в местный парк аттракционов. Я не могу перестать улыбаться, стоя под яркой неоновой вывеской и разглядывая ее. Оуэн кивает в сторону аттракционов, которые видно даже со входа.

– Вперед. Восполним пробелы нормального детства.

Он не уточняет чьего. Но смею предположить, что Оуэн говорит не только про меня.

Когда Паркер уверенным шагом направляется к экстремальным аттракционам, я начинаю замедлять шаг и практически полностью останавливаюсь. Не слушая мои несерьезные возмущения и пресекая попытки уйти обратно к машине, Оуэн продолжает целенаправленно идти вперед. По дороге он останавливается у фургончика с сахарной ватой, чтобы демонстративно вручить ее мне. Он коршуном наблюдает за тем, чтобы я съела угощение до конца.

Почему-то все это искренне смешит меня, несмотря на общее подавленное состояние. Оуэн, наблюдая за мной, довольно улыбается, будто в этом и был весь смысл его действий.

Заезд на русских горках срывает с меня последние остатки апатии. Это было безумно страшно и одновременно весело благодаря Оуэну, на котором весь заезд не было лица от ужаса. Это было особенно забавно с учетом того, с каким титаническим спокойствием и уверенностью Паркер подходил к этому аттракциону.

Теперь Оуэн уже несколько минут опирается о невысокое ограждение и пытается мысленно уговорить вестибулярный аппарат не позорить его еще больше. Я тихо хихикаю, стоя рядом и держа в руках два стакана с холодным лимонадом. Оуэн поднимает на меня взгляд и улыбается через силу, сопротивляясь тошноте.

И все равно искренне.

За следующие полтора часа мы успеваем прокатиться еще на семи аттракционах, обойдя почти весь парк. Сильнее всего в моей памяти и сердце откладывается поездка на колесе обозрения, где мы оба вели себя как настоящие подростки: фотографировали друг друга с забавными рожицами, смеялись и подолгу любовались видом ночного Вашингтона. Несмотря на то что я не люблю этот город, сегодня он выглядит по-своему красиво. Я даже не так сильно сетую на то, что свой день рождения провожу здесь, а не дома. Меня удивляет то легкое, воодушевленное состояние, в которое охотно погружаюсь. Еще два часа назад я была уверена, что не способна на такие искренние и прекрасные эмоции после того, что произошло.

А может, дело в человеке рядом. Всего одном, но заменяющем мне и место, и всех остальных людей, которых я хотела бы видеть в этот день.

Оуэн

Она просто смотрит в небо, на далекие редкие звезды, едва видимые сквозь завесу городского освещения. Молчит, едва заметно улыбаясь. А я, как покоренный идиот, не могу перестать смотреть на нее.

Делайла, заметив мой взгляд, улыбается и поворачивается ко мне. Я обреченно наблюдаю, как яркие отблески играют в ее светлых, стальных глазах. Так отражаются огни парка аттракционов, недалеко от которого мы стоим, допивая какой-то приторный, слишком газированный лимонад. Впрочем, сейчас этот напиток кажется мне лучшим.

Раньше я думал, что мир Делайлы – это вызывающая роскошь и светская жизнь, усеянная светом хрустальных люстр и неоновых декораций. Сегодня я особенно остро ощутил, что это полная чушь. Ее истинный внутренний мир скрыт слишком глубоко, спрятан даже от нее и неумолимо похож на мой. Он полон азарта и чертовой внутренней силы, толкающей к новым вызовам самой себе. Он полон огня, который она едва сама не потушила за эти годы.

Она сама полная огня. И мне чертовски это нравится.

Допив лимонад, Делайла облизывает губы. Кажется, неосознанно, просто по привычке, чтобы стереть с них липкое ощущение. И я не понимаю, почему мне так тяжело отвести от этого взгляд. Еще немного, и сам начну считать себя извращенцем.

– Все нормально? – спрашивает она, заметив мой ступор.

– Ага, – совершенно по-идиотски отвечаю я.

Насколько глупо выглядит то, что я все еще ношу маску самоуверенности и полного контроля ситуации? У меня нет ничего из этого.

В глазах Делайлы я вдруг замечаю отголосок веселья – такого живого, искреннего. И тут же у меня самого неожиданно екает где-то в животе от одного только вида этих озорных глаз. Чувствую себя так, словно выиграл в лотерею лишь потому, что смог развеселить ее в такой непростой день. Будто завершил сложную миссию, сорвал куш, ограбил швейцарский банк.

Наверное, где-то в этот самый момент я начинаю понимать, что обречен.

Просто катастрофически обречен.

Такая странная чудесная ночь. Мы бродим по пустынным улицам спящего Вашингтона, веселясь и покупая напитки в круглосуточных барах. Но нигде подолгу не задерживаемся, продолжая просто идти вперед, куда глаза глядят. Я не сразу признаюсь себе в том, что не помню, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно и естественно.

Когда мы возвращаемся к машине, пешие прогулки сменяются поездкой с превышением скоростного режима почти в два раза. Свободные от дневных пробок дороги выглядят непривычно, а шоссе на окраине Вашингтона и вовсе кажется бесконечным под огромным темным небом. В салоне играет музыка[9], врезающаяся мне в память вместе с каждым мгновением. На опасных поворотах Делайла хохочет, высунув руку в открытое окно Stinger, и ничуть не пугается моих маневров. Я со странным чувством в груди вдруг понимаю, насколько она мне доверяет.

Чуть позже, вернувшись в город, мы решаем все-таки снять два номера в добротном отеле. Это первый раз, когда Делайла без особого ропота позволяет мне заплатить за нее, и то только потому, что других вариантов просто нет. Нам обоим нужно выспаться, набраться сил, а Делайле – еще и подготовиться к перелету домой, в Детройт. О своих планах я пока говорить не спешу, лишь подмечая растерянность Делайлы по поводу ближайшего будущего. Прекрасно ее понимаю.

Однако сегодня нет места никакой меланхолии. Мы заходим в один из снятых номеров с бутылкой вина и двумя бокалами, всеми правдами и неправдами заполученными в ресторане отеля. Делайла все еще тихо смеется, плюхаясь на край кровати. В ее руках покоится коробка с маленьким тортиком, купленным в супермаркете. Едва ли он вкусный, но совсем без торта в день рождения нельзя. Собственно, это был мой решающий довод в уговорах, чтобы она забрала это несчастное произведение кулинарии с одинокой полки магазина. Мы даже свечки там нашли. Правда, детские, до жути смешные, но это сейчас даже кстати.

Наконец-то пригодилась моя зажигалка. И хоть на часах уже давно за полночь, Делайла все равно загадывает желание про себя и задувает все свечи с первого раза.

Как я и предполагал, десертик так себе, но Делайла, похоже, счастлива, насколько это вообще возможно в текущих обстоятельствах. Она улыбается, облизнув ложку, а потом тихо произносит:

– Спасибо, Оуэн.

– Не вижу причин для благодарности.

Понятия не имею, почему отвечаю именно так. Не замечал за собой раньше привычки занижать заслуги. Однако сегодня мне правда хотелось сделать больше. Сам не понимаю, что еще тут можно было придумать.

Делайла улыбается уголком губ. Несколько мгновений мы проводим в молчании, а потом она снова нарушает тишину:

– Этот день рождения можно назвать лучшим. Это стоит тысячи благодарностей.

Мои брови неподконтрольно ползут вверх, а потом хмурятся. Это, конечно, звучит безумно мило и трогает душу, но насколько же серыми были ее прошлые дни рождения, раз эти сумбурные несколько часов для нее – лучшие? От этой мысли мне вдруг хочется взять и каким-то образом исправить все, что было в прошлом этой девушки. Она заслуживает всего, чего у нее не было.

Делайла

Мы сидим за бутылкой вина и тортиком до самого рассвета. Уставшая до невозможности, даже сквозь пелену легкого опьянения я парадоксально чувствую себя… в порядке. Не как раньше отчаянно убеждала себя, а… по-настоящему в порядке. Просто потому, что сегодняшний вечер был таким, каким я хотела его увидеть.

Да, нахожусь с едва знакомым человеком в одном номере отеля. Да, мы пьем вино и разговариваем обо всем и ни о чем уже почти два часа напролет. Пространства в номере мало настолько, что Оуэну приходится сидеть на другой стороне кровати. Столом нам служит комод, который мы пододвинули от стены с висящим на ней телевизором.

Но мне абсолютно не тревожно. Вопреки всем доводам разума я не чувствую, чтобы опасность исходила от этого человека. Смотря ему в глаза, я почему-то уверена, что он не причинит мне вреда. Хотя, казалось бы, откуда мне знать точно?..

Дело в том, что мне плевать, если я ошибаюсь. Уже все равно.

Ближе к утру Оуэн собирается уходить в соседний номер. Он поднимается, усмехаясь с того, как его слегка пошатывает – и непонятно: от алкоголя или же от усталости, поскольку пьяным парень не выглядит. Тихо прощается, желая мне доброй ночи, еще раз поздравляет с днем рождения и направляется к двери.

А я, последним глотком осушив бокал, поднимаюсь и совершаю самую отчаянную, самую смелую глупость в своей жизни. Просто потому что хочу.

Возможно, глубоко внутри меня, под весом чужих ожиданий и ответственности за все на свете порвались давние стальные цепи. Да, наверное, я конкретно так с них сорвалась, раз решила довериться мгновенному порыву, забыв про все мыслимые и немыслимые принципы.

В какой-то момент я понимаю, что хочу получить от жизни все, что упустила. И даже если у меня не получится, даже если я встречу отказ, то, по крайней мере, не буду жалеть о том, что даже не попыталась.

Я хватаю Оуэна за руку, останавливая его почти у двери. Он поворачивается ко мне, но удивленным не выглядит. Не давая себе шанса одуматься, я рывком приближаюсь, приподнимаюсь на носочках и касаюсь губ Оуэна несмелым, осторожным поцелуем. В это мгновение я больше готова ко вспышке его смеха и отказу, чем к чему-либо еще.

Прямо в это же мгновение Оуэн отвечает мне. Он обхватывает меня крепкими, надежными руками, но не сдавливает, а лишь придерживает ровно так, как нужно. Его губы сминают мои намного смелее и откровеннее, из-за чего восторг сворачивается комком в моем животе, а сердце падает куда-то вниз. Крохотное кроткое пламя в моей груди вспыхивает почти настоящим пожаром, тепло прокатывается по всему телу и опускается вниз живота приятной тяжестью.

Я не могу поверить в то, что Оуэн не отвергает меня.

Не могу поверить в страсть, с которой он впивается в мои губы, словно давно жаждал этого. Почему?..

Его руки крадутся по моей спине чуть выше, поглаживая, утешая. Мне начинает не хватать воздуха, но отнюдь не из-за поцелуя, а из-за адреналина, хлынувшего в кровь сокрушительной волной.

Я отступаю назад, не отпуская Оуэна. По пути гашу в номере свет, сама не знаю зачем – просто чувствую, что хочу вот так. Не помню, сколько ярдов до кровати, поэтому, когда ее край врезается во внутренний сгиб колена, мы с Оуэном практически падаем на нее. Однако он ставит руки по обе стороны от меня, не давя своим весом, хотя в этот момент мучительно хочется ощутить его тело прижатым к моему.

Ощущаю бешеный стук сердца у себя где-то в горле, мысли – спутанные и противоречивые – хаосом проносятся в голове. Я отгоняю каждую из них и впервые настолько слепо иду на поводу эмоций и ощущений, что не могу в это до сих пор поверить.

– Раздевайся, – шепчу я ему в губы быстрее, чем успеваю обдумать. Мне просто вдруг захотелось повторить тот его обескураживающий приказ, произнесенный в машине.

Оуэн иронично изгибает бровь, поняв, что я возвращаю ему словечко. И, выпрямившись, тихо усмехается. Он упирается в кровать между моих бедер, возвышается надо мной, стоя на коленях. От этого вида у меня перехватывает дыхание.

– Как прикажешь, принцесса.

Оуэн неторопливо скидывает с себя кожаную куртку. Под ней остается лишь белая футболка с какой-то красной надписью, но, клянусь, я не в силах прочитать сейчас что-либо. И это далеко не из-за вина, расслабляющего мое тело. О нет, я прекрасно отдаю себе отчет в происходящем. И именно поэтому едва дышу.

Так же медленно, специально дразня меня, Оуэн стягивает с себя футболку. Он выглядит как чертова порнозвезда: порочный, невероятно притягательный и опасный, причем прекрасно обо всем этом знающий. Мой взгляд блуждает по прекрасному силуэту его тела: крепкому, тренированному, подтянутому. Изгиб грудных мышц, широкий торс с неяркими, естественными кубиками пресса. Я как завороженная несмело прикасаюсь к ним руками, поглаживая как будто украдкой. Оуэн коротко усмехается, накрывает мои руки своими теплыми пальцами и медленно опускает их ниже по своему телу. Я задерживаю дыхание, касаясь ремня его джинсов и даже зажмуриваюсь, когда мои руки скользят еще ниже. Оуэн издает шумный вдох, прижавшись пахом к моим рукам. Я вдруг остро чувствую, какую власть имею над ним.

И, черт возьми, это сводит с ума.

Оуэн вдруг наклоняется, снова утягивая меня в глубокий и смелый поцелуй. Его язык вторгается в мой рот, поигрывая моим языком бесстыдно и вызывающе, в то время как его руки касаются моей груди под тонкой футболкой. Все мое тело будто пронзает приятным током, дрожь селится в коленях и распространяется по мышцам всего остального тела. Оуэн перемещает свои губы вниз по моему лицу, ныряя к изгибу шеи, где одаривает кожу восхитительными трепетными поцелуями. Пальцы Оуэна забираются под твердые косточки бюстгальтера и медленно ласкают мои соски, выключая в моей голове абсолютно все мыслительные процессы. Все, что там остается, это что-то вроде «божебожебожебожетвоюмать».

То, как его пальцы зажимают, стискивают и потягивают оба моих соска, просто восхитительно. Возбуждение разгорается во мне так стремительно, что хочется все больше и больше, всего и сразу, прямо сейчас, в эту же секунду. Дыхание сбивается, ускоряется, в нем наверняка слышна моя дрожь. Я слепо прижимаюсь к Оуэну внизу, обхватив его бедра своими. Он послушно прижимается ко мне, даря то самое напряжение и упор, которого так хотелось. Он едва ощутимо трется о меня, и от острого, жгучего желания меня начинает распирать.

Однако секундой позже Оуэн отрывается от моей шеи, шумно вздохнув. Он ловит мой затуманенный возбуждением взгляд и шепчет:

– Ты уверена?

Мне мучительно хочется вернуть его губы к своей шее. Прерывисто выдохнув, я тихо отвечаю:

– Да. Я хочу этого сейчас. Я ужасно… ужасно устала постоянно продумывать каждый свой шаг, бояться всего, что отличается от рутины. – Я тяжело сглатываю, прежде чем сбивчиво продолжить. Отчаянно колотящееся сердце не дает мне подобрать слова. – Позволь мне… просто сделать приятную глупость. Ты… нравишься мне. Не хочу ни о чем думать, я просто… я хочу тебя.

Взгляд Оуэна становится темным, глубоким. Внезапно он накрывает мой рот горячим, влажным поцелуем, избавив от нужды неловко объясняться. Он больше не вынуждает ни о чем просить, а просто берет и… делает.

– Не смел даже надеяться, что наши желания совпадают, – шепчет он, прервав поцелуй.

Оуэн расстегивает мои брюки и одним движением стягивает их вниз, придерживая нижнее белье. Я не могу удержаться от желания раздвинуть ноги, и Оуэн тихо усмехается, наблюдая за мной темным, многообещающим взглядом. Он намеренно медлит, проводит рукой по моей промежности сквозь тонкую ткань нижнего белья, вызывая прерывистый вздох. Ему явно нравится лицезреть мое желание, но знает ли Оуэн о том, что я прекрасно вижу и его собственное?

Он упрямо дразнит меня, лаская рукой, пробираясь пальцами под ткань моих трусов. Я прогибаюсь в спине, когда пальцы Оуэна касаются моей обнаженной плоти, горящей и влажной. Я прикусываю губу, ощутив легкий стыд от того, насколько возбудилась, а Оуэн, судя по взгляду, расценивает это как шикарный комплимент.

Наконец он избавляется от остатков одежды, представ передо мной полностью обнаженным. Я жалею, что в номере недостаточно света, чтобы получше насладиться его видом. Однако полумрак позволяет сосредоточиться на ощущениях, и они уж точно несравнимы ни с какими зрительными красотами.

Опасный коктейль из адреналина и возбуждения струится по моим венам, я целиком обращаюсь в обостренное ощущение близости, наслаждения и кайфа. Оуэн отвлекается на презерватив всего на несколько мучительных мгновений, а потом наконец проникает в меня. Его член растягивает меня, заставляя обхватить его полностью, плотно сжав внутри. Заполняет лоно настолько стремительно, жадно, но при этом не доводя дело до болезненных ощущений. Я изгибаюсь на кровати и издаю откровенный стон, на который никогда ранее не была способна. От чувства долгожданного наслаждения кажется, что могу сжаться в крохотную точку и обратиться пеплом прямо здесь и сейчас. Адреналин взрывается во мне, свое собственное сердце я слышу так, будто оно грохочет на весь этот проклятый номер. Обхватив руками плечи Оуэна, я в какой-то опьяненной жажде начинаю двигать бедрами навстречу его уверенным, и без того глубоким толчкам.

Он берет меня именно так, как мне хочется, каким-то странным образом чувствует, как я хочу. Может, ему подсказывает язык моего разгоряченного тела. А может, наши желания попросту совпадают.

Оргазм настигает меня быстрее, чем Оуэна. Я издаю протяжный стон, приоткрыв рот, и тут же его накрывают горячие, влажные губы. Оуэн ускоряется, доводя меня до новой волны оргазма, и лишь потом, двинувшись глубоко внутри, погружается в свой собственный.

Этой ночью Оуэн остается в моем номере. Получается забавно: второй мы сняли совершенно зря. Но кто же знал?

Засыпая в ощущении тепла от тела Оуэна, я ловлю себя на приятной, сладкой мысли. Я не жалею ни о чем, совершенно. В каждом из прожитых мгновений этой ночи, в руках этого человека я чувствую себя как никогда живой.

Делайла

Возвращение домой дается мне нелегко.

Не сказать, что я этого не ожидала. Однако все это время так напряженно продумывала грядущие перемены, переворачивающие жизнь с ног на голову, что оказалась совершенно не готова к тому, что ждет меня перед всем этим. Не готова к тому, что таится перед всеми изменениями, прорывами и какими-либо личными успехами.

Почему так мало говорят о моментах, когда даже после принятия правильного решения нет ничего, кроме оглушающей тишины?

Именно она встречает меня в темном, холодном и одиноком доме. Из-за этой тишины собственные мысли кажутся громоподобным набатом. На душе оседает тяжелое, всепоглощающе ощущение тоски – неопределенной, не связанной с кем-то или чем-то. Просто невыносимо скребет в груди от понимания, что теперь все будет иначе.

Что ж, по крайней мере, я дома, в родном Детройте. Завести, что ли, котенка?..

Наскоро готовлю простой ужин, который даже не доедаю. Стараюсь не задумываться о том, почему мне так внезапно одиноко, потому что ответ очевиден.

Оуэн Паркер. И рассуждать об этом я пока не хочу.

Однако разуму откровенно плевать, чего я там хочу, а чего нет. Мысли неизменно возвращают меня в аэропорт, в котором мы с Оуэном попрощались. Перед мысленным взором все еще красуется свойственная только ему легкая, непринужденная улыбка. Такая привычная, знакомая. Улыбка, заверяющая, что у этого человека все под контролем. Однако именно это ввело меня в растерянный ступор. Оуэн не выглядел так, словно был хоть немного расстроен предстоящей разлукой. Мы даже не успели толком поговорить о том, как будем поддерживать связь, и будем ли вообще. Неужели вот такой расклад и был для него лучшим?.. Поверить не могу. Он же… так искренне провел со мной это время. С удовольствием, во всех смыслах.

По правде говоря, что я вообще знаю об этом человеке? Предостерегала себя от подобного сценария еще тогда, на нашем первом свидании. Если ту поездку за вафлями вообще можно так назвать. Это ведь была просто встреча, наше первое времяпрепровождение наедине.

В конце концов, Оуэн никогда ничего мне не обещал, а я прекрасно понимала, на что шла. Было бы крайне глупо строить ожидания в нашем случае.

Однако, проворочавшись в постели почти час, я все еще не могу отделаться от бесполезных туманных размышлений и тоскливых сомнений. Они поедают меня изнутри, истощают, но даже с учетом жуткой усталости все равно не могу уснуть. Зажмурившись, я сдаюсь давлению со стороны бесконечного потока мыслей, уже не надеясь навести в них порядок.

Оуэн. Зачем он вообще появился в тот вечер, зачем провел его вместе со мной? Чего он на самом деле хотел? Есть вероятность, что ему нужна была помощь в очередном деле, однако, увидев мое состояние, Оуэн просто… пожалел меня. С таким же успехом причина может быть абсолютно любой. Господи, насколько же бессмысленно об этом рассуждать и пытаться понять…

Я запрещаю себе даже мысленное нытье и стараюсь рассуждать трезво и хладнокровно. Так, словно меня ничуть не трогают эти мысли, не имеют надо мной никакой власти, не оказывают никакого влияния.

Скорее всего, наше общение сойдет на нет. Между мной и Оуэном нет иных точек пересечения, кроме его работы, его дел, в которых я играла определенную роль. Да, было забавно, опасно, необычно, но теперь… когда я больше не контактирую с Карлом и планирую отдалиться от него, насколько это возможно, какой от меня толк для Оуэна? Я вышла из игры, и теперь дела наверняка пойдут тяжелее. Что, если из-за моего вольного порыва Карл окажется в большей опасности? Что, если Оуэн и PJB не смогут обеспечить тот контроль ситуации, о котором говорили? И пускай я сама сбежала от Карла, я точно не желаю ему зла. Тревога поедает меня, ненадолго вытесняя мысли об Оуэне.

Но они все равно к нему возвращаются спустя время. Неумолимо, беспощадно, бесконтрольно.

Да, я могу написать ему. В черный список меня, по крайней мере, не добавили. Но зачем? Даже если мы перекинемся парой сообщений, что потом?.. Ведь так или иначе, у нас с Оуэном нет ничего, что могло как-то объединить. С этим нужно просто смириться. Это очевидно, логично, просто до безобразия, и вообще…

Так и не доведя цепочку мыслей до завершения, я засыпаю с тяжелым, болезненным сердцем. Мне снится что-то тревожное, выматывающее, бесконечно повторяющееся. Когда просыпаюсь, то не могу вспомнить детали увиденного во сне. Ожидаемо провожу весь день в разбитом состоянии, а к вечеру и вовсе решаюсь на шаг, который давно пора было сделать.

Я закрываю банковский счет с огромной суммой, данной Карлом. И то чувство облегчения, которое испытываю, становится неожиданным даже для меня. У меня нет сомнений касаемо того, что я сделала, мне не хочется повернуть назад, даже если представить, что есть возможность. А это уже хоть что-то.

Понятия не имею, как буду справляться дальше. Знаю лишь то, что обязательно буду.

Карл не пишет мне сотни сообщений с угрозами и призывами вернуться. По правде говоря, он не пишет почти ничего. Возможно, ему сейчас не до этого – понятия не имею, какая теперь обстановка в СМИ вокруг него. Лишь один раз Карл спрашивает, добралась ли я до дома, и больше не беспокоит. Он ведет себя так, будто в событиях последних дней нет ровным счетом ничего особенного. Будто я ребенок, который успокоится и вернется, попросив прощения. Возможно, мне стоит радоваться, что я легко отделалась, но в глубине души сидит ощущение настолько противное, что меня начинает тошнить.

Остаток вечера трачу на просмотр объявлений о вакансиях в городе. Мне просто необходимо найти полноценную, настоящую работу. И не только ради того, чтобы было на что жить, а чтобы не погрязнуть в депрессии. Я просто не могу позволить себе этого.

И все равно ночью не могу уснуть из-за давящих голову мыслей. Они бесконечными вереницами тянутся вокруг меня, сворачиваются узлом вокруг шеи и доводят до состояния тревожности.

Я знала, что будет непросто. Понимаю, что я в самом начале того пути, который предстоит преодолеть, чтобы выковать из куска чужой жизни Делайлы О’Коннор свою собственную, настоящую. В эту ночь я тихо, беззвучно плачу, позволив себе эту слабость в надежде, что так мне станет легче.

Может, какие-то желания все-таки сбываются.

Следующим же днем большинство моих страхов, сомнений и подавленности оказываются уничтожены. Они разбиваются в пух и прах, когда, выйдя из очередного места проведения собеседования, я вижу на парковке знакомую машину.

Белая Kia Stinger стоит с заведенным двигателем всего в двадцати шагах от меня. Это крохотное мгновение перед тем, как я поднимаю взгляд на место водителя, грозит разорвать сердце, полное кричащей и искрящейся надежды.

Не знаю, к чему я была готова больше: к тому, что это просто такая же машина, или…

Что это правда он.

Оуэн выходит из машины и машет мне рукой с той самой обезоруживающей улыбкой. И мне тут же вспоминается похожая улыбка, мелькавшая на его губах в аэропорту несколько дней назад. Теперь она понятна мне чуть лучше.

Похоже, все действительно было под контролем. Оуэн уже тогда знал, что вернется в Детройт. Знал, что мы снова встретимся совсем скоро.

Поэтому, едва преодолев на ватных ногах эти двадцать шагов, я тут же выпаливаю:

– Почему ты сразу не сказал, что вернешься?..

На лице Оуэна читается растерянность, весьма редкое для него выражение. Мое сердце колотится, пока я разглядываю черты его лица, обычно дерзкие, но теперь кажущиеся смущенными.

– А тебе это было нужно? – тихо спрашивает Оуэн, смотря в глаза. – Я подумал, ты разозлишься на мое очередное появление, сталкером назовешь или чего хуже, хах… – Он немного нервно зачесывает волосы назад, погрузив в них пальцы. – Короче, я был уверен, что ты отвергнешь мою помощь.

Я кошусь на салон белой Stinger, на задних сиденьях которой покоятся пакеты из популярного супермаркета, полные продуктов. И как он только догадался, что я решу отказаться от денег Карла и попробую начать все с нуля?.. Кажется, Оуэн успел узнать меня лучше, чем я знаю саму себя.

– Помощь – отвергну, – безапелляционно киваю я. А потом приближаюсь на один, последний шаг, и шепотом добавляю: – А тебя – ни за что.

Во взгляде Оуэна я успеваю заметить удивление, облегчение и радость, прежде чем он закрывает глаза и отвечает на мой поцелуй смело, открыто и искренне. Он обхватывает меня крепкими руками, немного сжимая, и, прижавшись к нему целиком, я чувствую эхо такого же бешеного сердцебиения.

В это мгновение осознаю, что любые переживания и даже самая страшная тишина мне по плечу.

Оуэн

Я выиграл эту жизнь.

Сорвал джекпот.

Получил карт-бланш.

Просто нагнул к черту.

Да все, что угодно, я просто чертовски счастлив в момент, когда целую Делайлу снова. Даже в самых смелых представлениях о ближайшем будущем я не смел надеяться, что она не прогонит меня взашей после моего очередного появления. Почему-то я был твердо уверен, что она нуждалась в утешении только в день своего рождения, но ничего более за этим не стоит, и у меня по-прежнему нет права к ней приближаться. Особенно теперь, когда работой оправдать подобные поступки не получится.

И сейчас, стоя перед Делайлой и сжимая ее в своих объятиях, мне хочется смеяться от распирающей радости. Я не хочу ни о чем думать, не хочу давать определения тому, что происходит. Мне просто хорошо. Хорошо от того, что она позволяет мне находиться рядом. Прекрасно от того, что она, похоже, тоже хочет этого.

Эта мысль окрыляет меня, как мощная порция энергетика. Я довожу Делайлу до дома, уговариваю взять хотя бы одну сумку с продуктами, поскольку я их и так уже купил. Аргументирую, что в случае ее отказа мне придется просто все выбросить, и – о чудо! – Делайла соглашается оставить их у себя. Но сурово заявляет, что в таком случае я обязан остаться на обед и съесть как можно больше.

Я едва писку не даю на радостях, лишь чудом сдерживаю мину серьезного, взрослого мужика и просто с улыбкой киваю.

Этот день становится одним из лучших за последнее время. Атмосфера между мной и Делайлой полна уюта, непринужденности, наши взаимодействия естественны и будто даже привычны. Из наших долгих разговоров я составляю примерную картину того, как обстоят дела Делайлы сейчас.

Она полностью отказалась от финансовой поддержки со стороны Карла Мерфи – ожидаемо и удивительно одновременно. Не знаю, как бы я поступил на ее месте, не знаю, смог бы вот так взять и отказаться от привычного образа беспечной жизни, главной проблемой в которой была бы скука. Это тяжелее, чем кажется. Не так сложно разорвать контакты и сжечь мосты, куда сложнее выдержать эту новую жизнь, чтобы не сорваться и не вернуться к прежней. И я жутко горжусь Делайлой за то, что она по крайней мере решилась на все это.

Дэй устроилась на работу, чтобы покрывать текущие расходы на жилье и еду. Насколько я понял, этот дом в Детройте достался ей от матери, а значит, забрать это жилище в качестве наказания за бунт Мерфи не сможет. Хоть какой-то фундамент.

Можно сказать, Делайла смело ворвалась в жизнь, в которой нет богатых родственников и подстеленной соломы на каждом углу. И хоть ей еще только предстоит понемногу вкушать всю разницу между привычной и самостоятельной жизнью. Она справляется куда лучше, чем я мог ожидать. Видно, что ей приходится нелегко. И все же… она держится. Не думает поворачивать назад. Не думает возвращаться. Не думает сдаваться.

И это достойно моего восхищения.

Как бы я ни пытался предложить Делайле новую помощь, она стойко и решительно отказывается. И я понимаю почему. В одном из наших бесконечных разговоров нахожу тому подтверждение.

– Толку от моего решения, если я просто прыгну с одной шеи на другую? – меланхолично произносит Делайла. – Я хочу доказать прежде всего самой себе, что все еще способна позаботиться о себе самостоятельно, жить, как все. Быть в порядке. – Делайла с тихим вздохом ставит кружку с кофе на стол и в бессознательном жесте протирает с его поверхности невидимую пыль. – А еще не хочу, чтобы он думал, будто бы я разрушила все связи с ним, как только появилась возможность жить за чей-то другой счет, понимаешь?

– Вполне. Но не все ли равно, что Карл думает о тебе?

Делайла меланхолично пожимает плечами.

– Возможно. Но мне не все равно, что думаю о себе я.

С ответом я не нахожусь, вынужденный признать поражение. На самом деле мне безумно нравятся наши мягкие словесные перепалки и пикировки. Делайла всегда находит, чем парировать, и любая беседа с ней вызывает во мне жгучий интерес. Никогда не слыл человеком разговорчивым, но, черт возьми, в последнее время я испытываю прямо-таки острую необходимость в общении с Делайлой, причем абсолютно не важно, какие темы будут затронуты.

На протяжении этих дней время от времени Карл пишет Делайле. Всякий раз, когда это происходит, она стремительно мрачнеет. Напряжение сжимается в ее теле натянутой пружиной, и любые наши беседы прерываются. В этот момент мне хочется лишить Карла Мерфи возможности пользоваться телефоном вообще.

Она всегда отвечает ему коротко, обрывочно, дает понять лишь то, что она в порядке, но на общение не настроена. Мерфи не достает ее лишними звонками и сообщениями, создает иллюзию, что уважает ее решение. Очевидно, что если Карл Мерфи захочет – он найдет Делайлу. Доберется до нее, даже если бы ей пришло в голову целенаправленно скрываться. И эта мысль угнетает Делайлу, я вижу. Для меня же это все является топливом. Такое чувство, что нужна лишь одна искра, и я просто сорвусь и увезу ее подальше отсюда.

Но я лишь невзначай бросаю Делайле, что она в любой момент может обратиться ко мне, даже если надумает покинуть Детройт. Она ничего не отвечает на эти слова, только взгляд ее приятно теплеет. В нем мелькает огонек благодарности с искоркой мягкой усмешки. И в это мгновение что-то странное екает в моей груди и едва ли не коллапсирует.

Понятия не имею, что буду делать дальше: с Делайлой, с задачами PJB и самим собой. Не чувствую никакой определенности и не могу думать об этом, хотя рационально понимаю, что стоило бы. Но я слишком привык импровизировать на ходу и наслаждаться тем, что есть.

Я знаю лишь то, что хочу быть рядом с ней.

И буду.

Парой дней позже в Детройт возвращается и Энджи. Задача, поставленная PJB, для нее подошла к концу, и, судя по всему, сестру вновь отправили «приглядывать» за мной. Я встречаю Энджи в аэропорту на машине, и пока есть четверть часа свободного времени в ожидании, очевидно трачу его на переписку с Делайлой. Казалось бы, когда мы видимся едва ли не каждый день, нет нужды в переписке. Тем не менее сейчас мы оба в ней.

Я едва успеваю опустить телефон экраном вниз, когда дверь пассажирского сиденья справа открывается. Энджи, нагруженная рюкзаком, спортивной сумкой и еще каким-то забитым до отказа шоппером, рявкает:

– Мог бы и помочь даме! Открывай багажник.

Я смотрю на ее сумки, покрытые пылью и весьма потрепанные на вид после пребывания в багажном отделении самолета.

– Опять перепачкаешь мне там все… – страдальчески запрокидываю я голову, хотя не могу не улыбаться.

– Багажник, Паркер! – угрожающе рычит эта бестия.

Все наши перепалки кажутся мне милыми. Черт возьми, я успел соскучиться за эти несколько дней. Думаю, Энджи видит это на моем лице и тоже улыбается, начав смеяться.

Я нажимаю кнопку открытия багажника и выхожу из машины, чтобы помочь Энджи сложить вещи. Сестра бросается на меня с медвежьими объятиями, от которых могут хрустнуть все кости разом. Я сдавленно смеюсь, обнимая ее в ответ.

В машине мы болтаем о всяком, пока разговор не затухает сам собой. Энджи устала после перелета, и я делаю музыку тише – на случай, если она уснет. Украдкой поглядываю в телефон, и в моменты, когда мы ожидаем зеленого сигнала светофора, быстро печатаю сообщения Делайле.

Энджи все-таки не спит. Наблюдает за мной прищуренными глазами, пристально следя за тем, как я кладу телефон обратно на ложе под медиацентром. Не собираюсь скрывать то, что скрывать в принципе бесполезно, но втайне надеюсь, что сестра не начнет ерничать и подкалывать. Однако она вдруг нарушает тишину непривычно тихим голосом:

– PJB стали осторожнее, но со дня на день с нами свяжутся снова.

Впервые от вести о предстоящей работе я не испытываю бодрящего предвкушения и азарта. И это меня немало тревожит. Я хмурюсь, задумчиво смотря на дорогу, и Энджи приходится продолжить разговор после длительной паузы:

– Ты ведь понимаешь, что нас изначально привлекли к делу лишь потому, что точки интереса были в Детройте, а мы – местные агенты? – Энджи мрачнеет, садясь ровно. – Это логично. Но все же всей этой историей должны заниматься люди повыше рангом. Я думала, нас заменят, как только будет возможность передать дело более опытным специалистам.

– Что-то ты нас больно принижаешь, – усмехаюсь я в привычной манере.

Энджи мрачнеет только сильнее.

– С тебя не сняли дело, не вправляли тебе мозги за самовольные решения и нарушения устава, да еще и позволяют вот так мотаться в Вашингтон за счет организации по одной конкретной причине: именно ты умудрился добраться до самого Карла Мерфи, да так удачно, как никто бы не смог без лишней шумихи.

– И что тут плохого? – настороженно уточняю я, немного не понимая, к чему клонит сестра. – Оказался полезен там, где не помогли бы прямые действия.

Энджи впервые за весь разговор поворачивает ко мне голову. Ее тяжелый взгляд я чувствую на себе, даже не смотря на нее в ответ.

– Включи голову, Паркер, – от души советует сестренка. – PJB очень заинтересовались этим делом, корни проросли глубоко. Просто так на самотек они его не пустят. А ты ходишь по очень тонкому льду с этой… Делайлой. Ты смешиваешь интересы организации со своими собственными. Рано или поздно они пойдут порознь, и я очень не хочу, чтобы ты хотя бы на секунду задумывался о непростом выборе. Не смей идти против PJB, Оуэн. Ты выроешь могилу и себе, и мне, и еще неизвестно скольким людям.

Мне требуется пара медленных и тихих вдохов и выдохов, чтобы сформулировать более-менее достойный ответ.

– Я и не планировал.

Энджи тихо, невесело фыркает.

– Тут дело не в твоих намерениях, Оуэн, ты же понимаешь…

Понимаю. Более чем. И почему-то именно поэтому испытываю дикое желание спорить не только в этом диалоге. Стремление к сопротивлению, к протесту и борьбе зреет где-то глубоко внутри меня, и это, пожалуй, один из самых тревожных звоночков, на который мне стоило обратить внимание как преданному агенту своей организации.

– Кто-то обещал не читать нотаций по типу: «с нашей работой заводить отношения глупо», – напоминаю я, пользуясь единственным способом, чтобы парировать, а потом вздыхаю и произношу уже серьезно: – У меня все под контролем, Энджи. Это я тебе гарантирую.

Ложь еще никогда не давалась мне с такой отчаянной уверенностью в ее правдивости.

Сестра потирает пальцами виски – она всегда так делает, когда от чего-то устает, но не может избавиться от источника раздражения.

– Допустим, что так, но даже если уйти от нотаций… Ты зря так делаешь. Я имею в виду… подумай, как ты поступаешь с Делайлой, если уж ставишь ее в приоритет. Отношения не строятся на обмане, Оуэн. И мне совсем не нравится, куда все это идет.

Мои пальцы так крепко сжимают руль, что осознаю я это лишь в момент, когда не могу повернуть в нужную сторону. Я тут же прихожу в себя, беру эмоции и мысли под контроль и сворачиваю на нужном перекрестке почти по правилам.

Оуэн

Сегодня погода отыгрывается за все прошлые солнечные деньки. Ливень бьет по окнам с такой силой, что, кажется, вот-вот разобьет стекла. Стихия начинает утихать лишь к вечеру, когда я забираю Делайлу с ее новой работы в какой-то маленькой, жалкой на вид кофейне в районе с паршивой проходимостью.

Правда, ей, похоже, нравится. По крайней мере, Делайла выходит оттуда с улыбкой и машет рукой полненькой девушке-баристе, заступившей на смену после нее. Она спешит к моей машине, прикрывая голову руками от дождя. Я запоздало спохватываюсь, что стоило выйти за ней и проводить до Stinger хотя бы под своей курткой.

Однако Делайла садится в машину все с той же улыбкой на лице, словно никакая непогода не способна испортить ей настроение. Я невольно заражаюсь этой улыбкой и смотрю с ожиданием объяснений.

– Я закончила стажировку! – выпаливает она, слегка прихлопнув себя по коленям. – Теперь работаю на полную ставку как штатный сотрудник.

В ее глазах сияет почти настоящий огонек. Ее радость так прекрасна, что на эти мгновения я полностью теряюсь в иллюзии, будто мы в самом деле живем вот так и будем жить дальше. Радоваться маленьким успехам, видеться каждый день и бесконечно исследовать друг друга. Как все нормальные люди. Будто кроме этого нет больше ничего, гнетущего мрачной тучей и сжимающего воздух между нами.

Я встряхиваю головой, прерывая странное молчание.

– Поздравляю. – Мне впервые за долгое время тяжело вернуть улыбку, тяжело отвоевать ее у тяжелых размышлений.

Хочется самого себя огреть за такой банальный и холодный ответ. Конечно, Делайла замечает, что я сегодня сам не свой, но лисичка слишком умна – не начинает досаждать расспросами, а лишь кладет руку поверх моей и немного сжимает. Она болтает о том, как прошел день, и ее тихий голос выбивает из головы все те проклятые мысли, от которых я все никак не мог избавиться.

Твою мать. Я обречен.

Пока мы едем по переполненным дождливым улицам города, наш разговор сходит на нет. Тишина эта ощущается уютной, комфортной и необходимой. В салоне Stinger играет тихая музыка, но вскоре я выключаю и ее. Делайла сидит, повернув голову к окну. Свет от витрины какого-то магазина играет в ее винных волосах, и я, как завороженный, снова не могу отвести от этого зрелища взгляд, пока мы намертво стоим в пробке. Впервые я так рад задержаться в пути.

Раздается вибрация телефона. Я выпрямляюсь и делаю вид, что все это время лишь смотрел на дорогу через лобовое стекло, будто в этом был какой-то смысл. Делайла поднимает свой телефон вверх экраном и немного мрачнеет. Нетрудно догадаться, что ей пишет Карл. И судя по тому, как глаза Делайлы скользят по строчкам несколько секунд, послание там немаленькое.

– Чего хочет? – спрашиваю я, потирая подбородок. Опираюсь локтем о дверь, подпираю голову и зачесываю волосы назад в немного нервозном жесте.

– Типа извиняется. – Делайла невесело усмехается и кладет телефон экраном вниз, даже не разблокировав его. – Признает, что был неправ, хотя я думаю, что он до конца не понимает, в чем именно. – Она тяжело вздыхает. – Написал, что я могу приехать к нему, когда захочу.

Лицо Делайлы омрачается, наверняка ее охватывают противоречивые эмоции и мысли. Прекрасно понимаю. Трудно сохранять хладнокровие по отношению к родному человеку, когда он упрямо, на протяжении всех дней разлуки пытается что-то исправить в ваших загубленных отношениях. Даже когда ты твердо решил не отступать назад.

В конце концов, Карл Мерфи не был чудовищным опекуном-тираном. Мне он все больше не нравится, но он все-таки ее родной дядя, человек, давший этой девушке безумно много. Пусть и упустив самое важное. Я понимаю смятение Делайлы. В такие моменты начинаешь сомневаться, а не ты ли то самое чудовище, которое все испортило.

Откровенно говоря, нужно быть больным на голову, чтобы ненавидеть Мерфи за пробелы в знаниях о воспитании молодых племянниц. Он взял на себя родительские обязанности, хотя не обязан был этого делать, подобное достойно уважения.

Правда, ненавидеть его можно за кое-что другое. И вот это уже никак не оправдаешь.

– Я была уверена, что после своего побега от Карла буду для тебя бесполезна, – усмехается вдруг Делайла. – Думала, что ты именно поэтому не искал встречи. Не станешь возиться со мной, когда в этом нет никакого смысла.

– Какой еще бред ты себе придумывала? – меланхолично любопытствую я.

Делайла улыбается, и салон Stinger снова погружается в тишину. Мы продвигаемся по пробке крохотными передвижениями, что навеивает даже сонливость. Однако от следующих слов Делайлы любой сон срывает с меня, как порывом урагана:

– Зачем тебе вообще нужна была помощь Карла Мерфи?

Чувство вины впивается иглами в мою грудную клетку. Я вздыхаю, пользуясь моментом, что на ближайшем повороте нам нужно свернуть, и делаю вид, что полностью поглощен этим маневром. Хотя на самом деле я чувствую себя загнанным в угол с пистолетом у виска.

Энджи права. На обмане никакие отношения не строятся, даже приятельские, не говоря уже о тех, на которые я посмел рассчитывать. Уже давно следовало поговорить с Делайлой, попытаться рассказать правду… но, черт, насколько же это тяжело. Я оказался не готов к страху, поглощающему меня до самых костей. Страху, что сейчас от каждой моей фразы между нами может все катастрофически измениться. Господи, я не представлял, насколько это ужасно.

Я должен рассказать хоть что-то. Господи.

– PJB… – начинаю, кашлянув. – Я уже говорил, что они ведут расследование по одному давнему, важному делу. И у них есть все основания полагать, что оно связано с международной работорговлей – с огромной, закостенелой сетью преступных каналов.

На лице Делайлы шок сменяется отражением подавляемого ужаса. Ее знобит, и мне тут же хочется снять с себя куртку, чтобы укутать ее.

– И при чем тут Карл?

Давай, Паркер, действуй. Сейчас самое время.

Но я просто не могу.

– Карл Мерфи рискует стать козлом отпущения и еще одной жертвой в этом деле. А еще благодаря ему можно выйти на людей, которые стоят во главе всего этого.

Я почти не вру, но от того, что так и не говорю самого важного, на душе пакостно настолько, будто туда насрали кошки.

– Почему этим занимается PJB, а не полиция или FBI[10]? – нахмурившись, задает Делайла новый вопрос.

Я чувствую, как она внимательно смотрит на меня.

– Если PJB допустит в это дело вмешательство со стороны FBI, есть огромный риск спугнуть большую рыбу. Информация внутри бюро сливается даже при тотальном контроле над секретностью. Один неверный шаг, и годы работы против преступных сетей пойдут насмарку, а те, на кого мы охотимся, очень легко залягут на дно. – Я медленно вздыхаю, беря небольшую паузу. – К тому же… те, кто может как-то повлиять на эту историю, либо сами получают от нее выгоду и не хотят сломать сук, на котором сидят, либо… просто не рискуют своей головой. Их тоже можно понять.

Делайла немного улыбается.

– Получается, вы что-то вроде независимых супергероев?

– Вроде того, – усмехаюсь я невесело.

– Я немного слышала о вашей организации. Вы начинали как кучка самонадеянных идиотов, над которыми по большей части смеялись. А потом, когда вы влезли в дела сильных мира сего и отправили за решетку несколько высокопоставленных чиновников… вас заметили.

Я медленно киваю, соглашаясь. В целом ее слова лаконично и крайне сжато описывают историю PJB, если опустить все малоприятные и отнюдь не красивые подробности.

– Ради чего все это? – вновь тихо спрашивает Делайла. – Уничтожение боевиков, срыв чужих операций, кража информаций, торговля ею? Понятно, что отчасти ради заработка… но мне интересна идеология людей, работающих в подобном месте.

А не так уж и «немного» она слышала.

– Когда вступаешь в ряды таких организаций, забавно думать, что ты один из тех славных супергероев-агентов, которые спасают мир. – Я смотрю перед собой, даже не на дорогу. – Но реальность же куда скучнее. Нам поступают заказы, мы их исполняем. Получаем информацию, следим за ситуацией. Суем свой нос туда, где пахнет жареным, и делаем все, чтобы не появился дым. Со временем начинаешь относиться к этому как к простой работе, а не чему-то особенному. Работаешь как какой-нибудь простой рекламный агент в очередной душной конторке…

– Вот уж не думала, что к такой безумной работе можно привыкнуть вот до такой степени, – смеется Делайла, и от этого звука щекотно в животе. – Но мне вот что интересно: что сподвигло именно тебя прийти в PJB?

Пробка впереди нас снова встает намертво, поэтому я позволяю себе повернуть голову к Делайле. Ее стальные глаза смотрят на меня пристально, но мягко – так привычно, знакомо. Позади нее капли дождя оставляют длинные следы на стекле, и на секунду в мою дурную голову приходит странное сравнение: сейчас она похожа на огонек, от которого плавится все вокруг. Видимо, мой мозг – в том числе.

Я возвращаю взгляд на дорогу, вздохом вытесняя из тела оцепенение.

– Мой отец, – произношу я наконец.

Мне требуется небольшая пауза перед тем, как продолжить. Тяжесть сковывает тело, печальные мысли пробирают до дрожи. Мне все еще паршиво от воспоминаний.

Молчание затягивается, и Делайла осторожно предполагает:

– Он… пострадал от рук дерьмовых людей? От таких, против которых как раз и работают организации типа PJB?

Я не могу сдержаться от невеселой усмешки.

– Нет. Мой отец не был жертвой. Он сам… был тем, против кого я теперь работаю. – Я сглатываю, ощутив внезапную сухость в горле. – Он был наркоторговцем. Замешан в крупной сети, такой влиятельной, что местные федералы не могли с ней разобраться. Я узнал все это незадолго до его смерти. Мне было двенадцать. Его застрелили люди из другой местной банды за то, что он нарушил условия сотрудничества.

– О… – Делайла в полной растерянности и ей наверняка трудно подбирать слова. Прекрасно понимаю. – Это… ужасно. Я сочувствую…

– Не стоит, – отмахиваюсь я немного резко. – Он сам привел себя к такому концу. И мне не хочется оплакивать ублюдка, который торговал этой дрянью и устранял на своем пути всех, кто ему мешал.

Теперь Делайле совсем нечего сказать. Она растерянно молчит, лишь кладет ладонь мне на колено. От этого мыслить становится еще тяжелее, абсолютно противоречивые эмоции роем проходятся по мне.

– После его смерти я долго не мог прийти в себя. Злился на отца за то, что он оставил нас одних вот так глупо. Злился, что за всю жизнь он так и не рассказал нам о матери, не дал даже намека, где ее искать. А еще… у отца был один давний знакомый, можно сказать, друг. По забавному стечению обстоятельств, он к тому моменту уже много лет работал в PJB. И именно он занялся расследованием дела отца. Нашел почти всех причастных, включая исполнителей и организаторов. – Я снова нуждаюсь в небольшой паузе, передышке от потока острых, осколочных воспоминаний, которые врезаются в голову. – Два года спустя с его помощью я попал в PJB. Чуть позже туда устроилась и Энджи, моя сестра. Организация дала нам все, что было нужно. Образование, карьеру, стабильный доход. Так мы и остались.

– У тебя есть сестра? – Делайла снова поворачивает голову ко мне. – Неожиданно.

– Почему? – Я слабо улыбаюсь.

– Не знаю… ты ни слова о ней не говорил.

Как и обо всем остальном. Черт возьми, Делайла ведь действительно ничего обо мне не знает. Я слишком привык фильтровать информацию о себе. Наверняка она чувствует себя неловко из-за моих заморочек…

– Если тебе будет от этого легче, я и тебя от нее пытался скрывать, – неловко посмеиваюсь.

– А вот в это охотно верю.

Я вздыхаю, все еще улыбаясь уголком губ. Зачесываю волосы назад, будто таким образом можно привести в порядок и мысли.

– Касаемо твоего вопроса… Тебе интересно, что конкретно сподвигло меня присоединиться к PJB. На самом деле я и сам не могу сказать с уверенностью. Наверное, хотел выпустить пар. Хотел иметь возможность вершить суд над другими. Говорят, во мне были потенциал и ярость, которую следовало направить в нужное русло. А уж получилось или нет – не знаю… это трудный вопрос.

– Спасибо, что ответил на него. – Рука Делайлы едва ощутимо гладит меня по бедру ближе к колену. – И прости, что заставила об этом говорить. Я не знала, что это настолько непростая тема.

Поразительно. Не помню, чтобы кто-то хоть когда-то заботился бы о том, чтобы не задеть меня словами.

– Все в порядке, – улыбаюсь я своей фирменной улыбкой. – Я рад, что смог поделиться чем-то с тобой.

Вряд ли Делайла догадывается, насколько это было тяжело. Но как же я счастлив, что перед этой девушкой могу открыться. Это значит для меня куда больше, чем она только может себе представить. А еще больше для меня значит то, как Делайла отреагировала. Между нами не ощущается ожидаемой дистанции и смятения, наоборот… Делайла поглаживает мое бедро в жесте утешения, а я уже теряю способность мыслить. Лисичка даже не представляет, как действует на меня.

Вот только язык вяжется узлами от невысказанных слов, которые настойчиво рвались наружу на протяжении всего нашего долгого разговора. Произнести их у меня так и не хватает силы воли.

Делайла

Оуэн решает объехать пробку на окраине города по окружной трассе. Там затора почти нет, и пусть мы выигрываем всего лишь минут пятнадцать, для Оуэна легче провести время за активным вождением, чем за простаиванием в потоке еле двигающихся машин. Забавно, но как только выезжаем на окружную трассу, дождь заканчивается.

В какой-то момент раздается тихая мелодия телефона Оуэна. Он на мгновение отвлекается от дороги, чтобы принять вызов.

– Слушаю.

Его лицо немного мрачнеет от того, что он слышит. Я с трудом сдерживаю нетерпение, наблюдая за ним в попытках предположить, в чем дело. Наконец Оуэн кратко бросает «понял» и завершает вызов. Ничего мне не объясняя, он сворачивает на еще более свободное шоссе, ведущее в промышленные районы города.

– Куда мы? – настороженно спрашиваю я, всматриваясь в незнакомые здания промзоны.

– Кое-кто хочет увидеться со мной. – Оуэн говорит непринужденно, и это немного успокаивает. – Хорошо, что босс тоже спешит: встретимся по пути и разъедемся поскорее. Это ненадолго. Просто посидишь в машине.

Он останавливает Stinger на пыльной обочине, с которой, несмотря на прошедший ливень, поднимается целое облако пыли. Я смотрю в зеркало заднего вида и замечаю, как черный Chevrolet Tahoe с наглухо затонированными стеклами останавливается в двадцати шагах позади нас.

Из навороченного внедорожника неторопливо выходят четверо: двое мужчин в одинаковой черной одежде, молодая светловолосая девушка и мужчина на голову выше ее. Он одет в черное дорогое пальто, на правом запястье красуются строгие часы, с виду – платиновые. У незнакомца темные волосы с выбритыми висками, а на шее видна часть какой-то татуировки. В целом выглядит этот человек как-то… внушительно.

Оуэн опускает водительское стекло как раз в тот момент, когда мужчина подходит ближе. Его темные глаза тут же цепляются за меня в холодном, изучающем выражении. От этого взгляда мне становится ужасно некомфортно, но я не прячу свой и спокойно смотрю на незнакомца.

– Добрейший вечерочек, – выдает Оуэн в своей привычной манере. – Как жизнь, Хартман? Чем могу помочь?

Мужчина переводит на него такой же холодный взгляд и сдержанно говорит:

– Иди. С тобой хотят поговорить наедине.

Хартман разворачивается и отходит на несколько шагов назад, к багажнику Stinger. Я немного взволнованно смотрю на Оуэна, на что он ободряюще улыбается:

– Не переживай, это не долго. Посиди тут.

Он отстегивает ремень безопасности и выходит из машины. В его походке, лице и мелких движениях я не вижу ни капли напряжения. Это успокаивает и меня.

Ровно до того момента, когда Хартман открывает дверь с моей стороны.

– С тобой тоже хотят поговорить.

Сказать, что я растерялась, – это выразиться крайне благородно. Хартман стоит возле открытой двери, ожидая, когда я выполню требование. Первые несколько секунд я сижу на месте и не могу пошевелиться, а потом, действуя на каком-то внутреннем вызове, выхожу из машины. Что мне, на самом деле, забраться на задние сиденья и вопить о помощи?

Выпрямившись, я кидаю взгляд назад. Оуэн в этот момент подходит к людям около черного Tahoe и коротко кивает. Спустя пару секунд из внедорожника выходит еще один мужчина, крепко пожимает Оуэну руку и начинает тихую беседу. Он передает Паркеру тонкую папку с бумагами, а Оуэн быстро пролистывает ее, часто кивая. Интересно, неужели по делу, которым он занят, наконец есть весомые сподвижки?..

Мне не остается ничего, кроме как повернуться обратно к Хартману. Его черные волосы слегка спадают на левую сторону, а острый внимательный взгляд прикован ко мне.

– Кто эти люди? – тихо спрашиваю я, будто у этого человека есть хоть один повод меня не игнорировать.

Удивительно, но он отвечает:

– Глава вашингтонского отделения PJB и два агента класса A. Остальные – сопровождение.

Хартман отвечает так, будто я хоть что-то в этом понимаю. Возможно, делает это специально, чтобы лишний раз напомнить мне об обратном.

– А кто ты? – вырывается у меня еще более наглый вопрос.

Хартман – я так и не понимаю, фамилия это или действительно имя, – смеряет меня долгим, внимательным взглядом. В нем нет раздражения или насмешки.

Правда, отвечает мне не он.

– Наш руководитель.

Забавно, но Хартман от звука приятного женского голоса вдруг опускает взгляд в пыльную обочину.

Я оборачиваюсь назад, столкнувшись взглядом с невысокой светловолосой девушкой. Черты ее лица мгновенно напоминают мне об Оуэне, и я в оцепенении понимаю, что это та самая сестра, о которой он говорил совсем недавно.

Она смотрит на меня со смешанным выражением любопытства, настороженности и… сочувствия. Это напрягает сильнее всего.

Делайла

– Ангела Паркер. Можно просто Энджи.

В незнакомке борются напряжение и натянутая вежливость, она отчаянно старается быть доброжелательной.

– Делайла О’Коннорд, – зачем-то представляюсь я в ответ, хотя она, очевидно, знает меня.

Разговор так и застревает на самом неловком месте. Энджи смотрит на меня столь внимательно, что этот взгляд начинает напоминать сканирование. Что она пытается во мне найти? Что понять? Определить?

– Мне сказали… ты хочешь поговорить со мной, – сбивчиво напоминаю я, прерывая напряженное молчание.

Энджи задумчиво кивает, и я не знаю, как расценивать такой ответ.

Неожиданно, но меня выручает Хартман. Этот мрачный мужчина, полный изящной и опасной красоты, всего лишь немного откашливается, и Энджи будто приходит в себя. Она кидает на него строгий взгляд, а потом снова устремляет его на меня с легким прищуром.

– Оуэн рассказывал о тебе. Когда я клещами вытягивала из него информацию.

Интересно, насколько эта фраза шуточная и фигуральная?

– Решила познакомиться с тобой лично, – улыбается Энджи немного натянуто, – пока он занят разговором, от которого не посмеет отвлечься.

Я невольно кидаю взгляд назад и вижу, что Оуэн до сих пор разговаривает с начальником. Паркер будто чувствует, что я смотрю на него, и украдкой ловит мой взгляд. Его губы на мгновение изгибаются в улыбке, предназначенной только мне. Секундой позже он видит возле меня Энджи, и лицо Оуэна напрягается от недовольства.

Интересно.

Оуэн не прерывает важную беседу и даже не теряет маску вежливости и вовлеченности. Я перевожу взгляд на Энджи, собираясь молчать до тех пор, пока она не продолжит разговор, однако с моих губ срывается:

– А он здесь в качестве твоей личной охраны? – Я киваю головой в сторону Хартмана.

Удивительно, но Энджи краснеет. Не знай я, что это сестра Паркера, подумала бы, что она всерьез смутилась. Однако на ее милом округлом лице я различаю все-таки тень раздражения, а не нечто уязвимое.

– Меньше знаешь – крепче спишь, – улыбается она немного едко. – Судя по всему, с Оуэном ты только таким девизом и руководствуешься.

Я непонимающе смотрю на Энджи, ожидая продолжения. Она скрещивает руки на груди, принимая более расслабленную позу, и опирается на белый Stinger. Девушка вздыхает и произносит уже чуть мягче:

– Давай так, дорогуша. Что ты вообще знаешь о нем на текущий момент?

– К чему все это? – Я мрачно смотрю на Энджи, пытаясь прочесть на ее лице подлинные эмоции.

Она смягчается еще больше, потирает висок пальцами и тихо отвечает:

– Хочу понять, насколько он идиот.

Холодок пробегает по моей спине вопреки внутреннему сопротивлению. Я не доверяю Энджи просто потому, что знаю ее всего минуту, даже о факте ее существования узнала немногим раньше. Но ее слова пробуждают во мне подавляемые сомнения, опасения и вопросы. Однако поддаться им сейчас – сродни предательству.

Тяжело вздохнув, я бормочу:

– Знаю, что он, как и ты, попал в PJB из-за…

Резкий окрик Хартмана заставляет меня вздрогнуть всем телом.

– Ложись!

Ужас проникает мне под кожу молниеносными иглами. Я невольно оборачиваюсь назад, к пустынной дороге, на которой с визгом тормозят тонированные старые легковые машины. Едва они останавливаются, из них выпрыгивают люди.

В их руках оружие: автоматы, пистолеты.

Все происходит за считаные секунды.

Хартман кидается к Энджи и валит ее на асфальт, а она при этом умудряется утянуть за руку и меня. Я больно ударяюсь локтями и плечом, но едва ли это имеет какое-то значение сейчас. Грохот выстрелов выбивает из головы способность соображать, и я лишь закрываю голову руками, хватая ртом воздух. Слышно, как пули врезаются в корпус белой Stinger, застревая в недрах нашего единственного укрытия.

Я никогда не забуду ужас, сковавший каждую клеточку моего тела. Как не забуду и секунду, когда в голове что-то щелкает и оцепенение сменяется ледяной рассудительностью. Возможно, это какая-то точка невозврата, когда после страха не остается ничего, кроме желания выжить. Я отрываю руки от головы, чтобы оглядеться.

Оуэн вместе с остальными резко опускается на землю, оказываясь в укрытии за черным Tahoe. Телохранители выхватывают пистолеты и молниеносно открывают ответный огонь из укрытия.

Хартман тоже выхватывает из поясной кобуры пистолет. Он окидывает нас с Энджи молниеносным взглядом и осторожно выглядывает из укрытия, оценивая обстановку. Он выглядит сосредоточенным, не паникующим, и я стараюсь равняться на него. Впрочем, Энджи тоже не меняется на фоне произошедшего – она лишь матерится сквозь зубы, что-то ища в телефоне. Вызывает подкрепление?

– Харт! – слышится окрик Оуэна, привлекающий внимание Хартмана. Они переглядываются даже на таком расстоянии и понимают друг друга без лишних слов.

Хартман поворачивается к нам с Энджи и быстро, вкрадчиво произносит:

– Сейчас по моему сигналу мы меняем позицию. Нужно будет как можно быстрее добежать до нашей машины, чтобы убраться отсюда. Энджи, ты первая. Я прикрою. Все понятно?

Ангела быстро кивает, подобравшись и приготовившись к выполнению задачи. В руках у нее миниатюрный пистолет. Я упираюсь деревянными руками в асфальт и группируюсь. Все мое тело сжато напряжением, как пружина.

– Что происходит? – хрипло выдыхаю я.

Хартман смеряет меня беглым взглядом. Соглашусь, что сейчас не до объяснений, но по его реакции я надеялась найти ответ самостоятельно. Хотя бы оценить: есть ли у нас шансы на спасение. Однако Хартман поторапливает нас жестом, приближается к краю заднего бампера и почти сразу командует Энджи:

– Пошла! Бегом, бегом!

Пока Энджи стартует с места в направлении другой машины, Хартман выныривает из укрытия и открывает огонь на подавление, надеясь этим не позволить бандитам высунуться из укрытия.

На шоссе все автомобили стоят практически в одну линию так, что атаковавшие вряд ли видят, как к черному Tahoe бежит миниатюрная девушка. Однако шальная пуля, град из которых покрывает почти все пространство, может случайно убить ее. Именно поэтому Хартман пытается сосредоточить внимание этих уродов на одной точке. На себе.

Клянусь, я была готова увидеть, как его тело падает на землю, простреленное сразу несколькими пулями. Но Хартман так ловко ныряет обратно в укрытие за белой Stinger, что я не сразу понимаю, что Энджи уже успешно добралась до спасительного места. Оуэн ловит ее в объятия, из которых она быстро вырывается и ползет к начальнику, чтобы что-то ему сообщить.

Секундой позже я понимаю, зачем вообще они это делают. Черный Tahoe, судя по характерным неглубоким следам от пуль, бронированный. У нас есть шанс уехать отсюда. Не давая мне опомниться, Хартман командует:

– Вперед! Бегом! – Он снова выныривает из укрытия, начав стрелять.

Этот человек, абсолютно незнакомый мне, сейчас рискует жизнью, лишь бы дать мне шанс спастись. Какие бы подводные камни ни скрывались в делах организации PJB, я вижу, какие в ней люди. Какое-то неясное, пока не осознанное решение приходит ко мне, надежно оседая в охваченном напряжением разуме.

Я начинаю бежать в то же мгновение, как Хартман открывает огонь. Успеваю заметить, что несколько человек пытаются обогнуть наш Stinger, чтобы добраться до Хартмана. Один из нападавших падает на асфальт, затем и второй. Однако их все равно больше, чем нас.

За секунду, пока я что есть сил бегу к черному внедорожнику, меня охватывает ужас от приближения чужой смерти. У Хартмана, будь он проклят, практически нет шансов сбежать… его застрелят прямо здесь.

Однако ему везет.

В отличие от меня.

Я прекрасно понимала, что подобное может произойти. И почему-то все равно боялась больше за других, чем за себя. Будто все это может произойти с кем-то рядом, но не со мной.

Не со мной.

Всего один выстрел звучит будто бы громче других. В это крохотное мгновение я вижу, как в глазах Оуэна, прикованного ко мне, вспыхивает ужас – животный, отчаянный и сокрушительный.

Сначала подкашиваются ноги, затем и все мое тело тянет вниз какая-то неведомая сила. Я падаю плашмя, не понимая, что происходит, и не могу осознать, почему тело отказывается слушаться. Только спустя мучительно долгую секунду боль наконец взрывается в спине где-то под лопаткой. Она заставляет меня раскрыть рот, из которого раздается лишь хрип. Перед глазами все плывет, звуки вокруг скрываются за ватной пеленой, превращаясь в один сплошной белый шум. Лишь отдаленно я различаю чей-то крик, полный отчаяния.

Как же это больно.

От боли никуда не деться. Руки сводит судорогой, на губах появляется что-то липкое и теплое. Я отчаянно жажду потерять возможность чувствовать вообще, провалиться в темноту, забыться. Что угодно, лишь бы избежать этой агонии. Когда-нибудь это закончится, надо просто потерпеть…

Кажется, на какое-то время я отключаюсь. Как только я выгрызаю собственное сознание у боли обратно, выстрелов вокруг уже не слышно. Надо мной склоняется какая-то размытая фигура, чей-то срывающийся голос что-то произносит снова и снова, но смысл слов ускользает от меня, как и картинка перед глазами. Лишь на мгновение сознание проясняется настолько, что я слышу гневную речь Хартмана:

– Скорую, живо! Быстрее, твою мать! Ты телефон в руках держать не умеешь?!

Я судорожно хватаю ртом воздух, не понимая даже, прошло всего несколько секунд, или же минула вечность. Кто-то разрывает на мне кофту, а затем и рубашку, переворачивает на бок, чтобы осмотреть рану. Слышится треск ткани – кто-то срывает с пуговиц рубашку и рвет ее пополам. Кусок ткани прислоняется к моей спине ниже правой лопатки. Мир снова взрывается болью, коллапсирующей как будто во всем теле сразу.

Туманными обрывками я слышу чьи-то слова, звучащие где-то рядом.

– Оставайся с нами. – Голос не похож на Оуэна, слишком резкий. Хартман. – Нельзя спать, нельзя. Слышишь? Нельзя.

Совсем рядом слышу женский голос, рыдающий и тихо матерящийся. Ангела.

Но где Оуэн?..

Мне хочется задать этот вопрос вслух, но от попыток пошевелиться боль выбивает из меня душу. Дыхание спазмами рвется в груди, мне не хватает воздуха, хотя мы находимся под открытым небом.

Небо… все-таки хорошо, что оно есть.

Чувствую, как кто-то приподнимает мою голову и дрожащими руками опускает ее себе на колени. Картинка перед глазами смазывается в мутную темную пелену, но по судорожному дыханию и прикосновениям к своему лицу я понимаю, что это Оуэн.

Значит, здесь. Жив. Остальное… ну и пусть.

Сознание снова неумолимо ускользает. Хартман все еще пытается говорить со мной, как с солдатом, требует оставаться здесь. Но насколько же блаженной кажется тишина и покой, достигнуть которых можно так просто – лишь закрыть глаза и перестать цепляться за сознание…

Внутреннее сопротивление вспыхивает во мне вопреки соблазнительной перспективе сдаться. Упрямство огнем прокатывается по венам, я вгрызаюсь в реальность, не желая скатываться в забвение. Крик наконец вырывается изо рта, и мне становится парадоксально легче. Кровь попадает в горло, но я хотя бы могу от нее откашляться. Вся грудная клетка горит болью. Но лучше буду испытывать бесконечно эту агонию, чем позволю себе сдаться.

Я плохо понимаю, что происходит. Раздается сирена приближающейся скорой помощи, а за ней прибывают еще две какие-то машины. Судя по суете вокруг, это люди PJB.

Врачи скорой, очевидно, видят трупы тех, кто напал на нас. Однако попытки медиков среагировать согласно закону и моментально вызвать полицию пресекаются, когда Оуэн без лишних церемоний направляет на них пистолет и заставляет заняться только мной. Хартман показывает им какое-то удостоверение. Вот так, меньше чем за минуту, власть организации подавляет голос правосудия.

В машине скорой помощи мне становится хуже. Боль остается единственным, что заполняет сознание. Я не могу даже думать – мысли ускользают, проваливаются куда-то в пустоту. Цепляюсь лишь за понимание, что Оуэн рядом, цепляюсь за него. Он постоянно держит меня за руку и несколько раз о чем-то гневно спорит с врачами, но слов я снова не улавливаю. Заставляю себя удерживаться в сознании, хотя до крика жажду наконец провалиться в темноту.

Скоро это закончится. Так или иначе.

Оуэн

Как же сильно хочется, чтобы темнота, создаваемая ладонями, прижатыми к моему лицу, объяла меня целиком. В какой-то момент мне кажется, что так и происходит: я перестаю слышать что-либо, кроме своего бешеного сердцебиения. И не могу отделаться от мысли, что ее пульс может прерваться в любую секунду.

– Доигрался?! – прорывается сквозь пелену ступора срывающийся голос Энджи. – Все у тебя под контролем?!

Слова въедаются мне в кожу, как кислота.

– Даже не думай приближаться к ней больше! И к кому-либо еще из гражданских! Ты хоть понимаешь, сколько теперь проблем будет у нашего отдела?.. У всех работающих с нами?

Это больно. Больнее, чем я готов признать.

Потому что в этих словах как будто кроется вся правда. Мне не стоило так самонадеянно строить из себя обычного парня, у которого есть право на нечто простое – счастье. У которого все всегда на мази, все схвачено, моря осушены, а горы уже лежат.

Я облажался. Так, как никогда, мать твою, прежде. Так сильно, что кажется, мало даже взять пистолет и пустить собственные мозги по стенке. От этого колкого, ледяного чувства стыда мне никуда не деться. Оно иглами впивается куда-то под дых, из-за чего я не могу толком дышать.

– Зачем? – хрипло выдыхаю я, не отнимая ладоней от лица.

– Что? – переспрашивает Энджи так, будто даже не слышит, что именно я спросил.

Я вскакиваю с холодной металлической скамьи в коридоре больницы, наконец убирая руки от лица. Свет здесь тусклый, но даже он врезается мне в глаза, вызывая жжение. Я повышаю и без того севший голос, выговаривая каждое слово так, будто тем самым могу выкорчевать из себя эти эмоции:

– На хрена ты вообще подошла к ней?!

На лице Энджи, осунувшемся и усталом, загорается оскорбительное возмущение.

– Хочешь сказать, что это я виновата? – цедит она намного тише. – Посмеешь сказать, что твоя драгоценная оказалась в опасности из-за меня? Имей совесть, Оуэн. Я хотела поговорить с ней, узнать, сколько ты от нее скрыл. – Голос Энджи сходит на шепот, но чем тише этот голос, тем яростнее он звучит. – Насколько она готова к тому, что Карла Мерфи, ее единственного родного человека, собираются засадить за решетку со дня на день силами конторы, в которой ты работаешь! Не об этом ли с тобой говорил босс, а? Не это ли задание тебе дали?

Я пытаюсь ответить хоть что-нибудь, но слова встают поперек глотки. Потому что все, что сказала Энджи, правда.

– Я говорила тебе, Паркер. Я предупреждала. – Она разочарованно покачивает головой. Эти слова окончательно добивают меня. – Не думала, что жизненный урок настигнет тебя так скоро.

– Какой, к черту, урок?..

Ненавижу, когда она говорит вот так свысока, как будто намного старше и опытнее меня.

– Об ответственности и мозгах, Оуэн, вот какой урок. – Ее взгляд стреляет в меня больнее любых пуль, холодный и острый. – Ты заигрался в своей инфантильности. Добро пожаловать в реальность, братец.

Ненавижу, когда она настолько права.

Сердце трещит по швам. Кажется, что я чувствую это физически, взаправду. Меня снова омывает отвратительным ощущением стыда и желанием содрать с себя одежду и встать под ледяной душ. Не издав ни звука, я разворачиваюсь и бью ногой металлическую скамью, которая с мерзким скрежетом скользит по старому кафельному полу.

В другом конце коридора молодая медсестра идет рядом с высоким мужчиной, что-то тихо ему рассказывая. Сфокусировав взгляд, я чувствую, как на мои губы наползает жуткая, почти истеричная улыбка.

Потому что прямо по коридору я вижу Карла Мерфи. Он, вежливо кивнув медсестре, скрывается в кабинете главврача. Мерфи даже не видит меня. Деловой, спокойный, сосредоточенный. Никакой паники, никакого скандала. Даже кругов под глазами. Ничего нет.

Пожалуй, чьи-то мозги на стене будут смотреться все-таки соблазнительнее, чем мои.

Делайла

Нет ничего хуже, чем приходить в себя из этого спасительного бессознательного омута. Грань реальности и забвения незаметно стирается, мое сознание перекатывается между этими двумя сторонами, как шарик пинг-понга. Я не сразу понимаю, почему настолько трудно дышать, пока не ощущаю где-то глубоко в горле мерзкую трубку.

– Сейчас я отключаю аппарат, – раздается мягкий женский голос. – Дышим, дышим. Раз, два, три. Давай, умница.

У меня не с первого раза получается сделать вдох. Я давлюсь и кашляю, пока медсестра наконец убирает инородный предмет аппарата жизнеобеспечения из моего рта. Боль растекается по всему телу, выжимая из меня хриплый стон.

Хочется обратно. В темноту и тишину. Где нет ничего, особенно этой адской, саднящей боли.

Понемногу я прихожу в себя. Медсестра носится со мной, как курица с яйцом, и одновременно с проверкой показателей постоянно о чем-то тихо болтает – видимо, чтобы отвлечь и заставить мой мозг соображать, воспринимать информацию. От ее монотонного ласкового бубнежа моя голова начинает болеть только сильнее.

Воздух пропитан специфическим стерильным запахом больницы. Свет холодных потолочных светильников заставляет глаза слезиться, я хочу попросить выключить его, но понимаю, что меня не послушают. Да и говорить я не могу, горло свербит так, что даже дышать неприятно.

Спустя какое-то время медсестра наконец отходит от меня, услышав, как открывается дверь. В палате появляется кто-то еще, но у меня нет сил даже повернуть голову. Я просто жду, когда этот человек подойдет ближе.

Не знаю, кого я ожидала увидеть. Но это оказывается Карл.

Все-таки он прилетел.

Я не могу определиться с тем, что чувствую. Когда Карл садится на край койки и смотрит на меня с тревогой и раскаянием в глазах, на моих собственных наворачиваются слезы. Черт… пожалуй, я рада, что он здесь. Больше, чем готова признаться себе.

Он проводит со мной почти два с половиной часа. А когда кто-то стучится в палату и уведомляет дядю о каком-то важном звонке, он отзывается холодным «подождут».

Это лучше, чем «прости меня, Делайла, мне надо срочно идти». Лучше, чем любые разговоры о неправильных приоритетах. А то, что я слушаю его и беззвучно плачу, наверняка тоже лучше, чем «прощаю тебя».

Я вряд ли смогу вернуться к жизни под теплым крылом Карла. Да и не хочу этого. Даже с учетом того, насколько жуткие события произошли. Мне легче просто от того, что он здесь, приехал и тратит часы напролет, чтобы просто побыть со мной и поддержать.

Удивительно, но Карл не задает вопросов о том, что случилось. Лишь упоминает, что будет вместе со мной общаться с полицией и другими… службами. Тугой узел тревоги заседает в желудке, я уже предчувствую, какие тяжелые последствия будут у всей этой истории.

Лишь оставшись одна, я оказываюсь наедине со своими мыслями. Из-за действия препаратов они ворочаются лениво, переплетаются между собой, и мое внимание не задерживается ни на одной из них.

Я пытаюсь думать о людях, которые остервенело расстреливали наши машины. Кем они были? Кто мог желать смерти абсолютно всем на той пустынной дороге? Враги PJB? Террористы, воздающие свою собственную «справедливость» за дела миротворческой организации?

Не то чтобы теперь была какая-то разница, но хотела бы знать, по чьей вине я едва не погибла.

Когда почти соскальзываю в тревожную тяжелую дрему, дверь палаты тихо открывается. С порога раздается знакомый голос:

– Тук-тук, принцесса.

Энджи заходит в палату, не дожидаясь разрешения. Меня хватает только на то, чтобы открыть глаза. В палате не зажжен верхний свет, горит лишь маленькое бра возле кровати, и Энджи оставляет все так.

Должно быть, я выгляжу крайне паршиво, поскольку ее лицо искажается смешанными эмоциями. Энджи долго молчит, просто стоя рядом с кроватью, а потом аккуратно присаживается справа от моих ног, наконец тихо спросив:

– Как ты?

Я совершенно не знаю, что ей ответить. Банальное «ужасно, но жить буду»? Должна ли я вообще говорить с ней?.. Если абсолютно не хочу.

– Мне очень жаль, что все это произошло. – Энджи немного зажмуривается, отвернув голову к окну. – Ты оказалась в ненужном месте в ненужное время. Это отвратительное стечение обстоятельств, и виноват в этом мой братец, тащивший тебя за собой. Черт возьми, он же мог высадить тебя где-нибудь в кафе и забрать позже…

Я снова не нахожу, что ответить. Сердце противно сжимается, мысли путаются друг о друга, снова и снова возвращаясь к Оуэну. Надеюсь, он в порядке, но даже спросить об этом сейчас выше моих сил.

Энджи снова зажмуривается, будто то, что она собирается сказать, безумно тяжело для нее. Будто она переступает какую-то свою внутреннюю черту.

– Оуэн дебил, – покачивает она головой. – И мне тяжело это признавать. Он… он ведь использует тебя. Думаешь, тебе это известно? Думаешь, речь про то, что благодаря тебе он подобрался к Мерфи тогда?

Энджи замолкает, поднимается со своего места и подходит к окну. Свет городского освещения пробивается тонкими полосками сквозь жалюзи, заползая на потолок. Это все, что я могу видеть. В напряжении перестаю даже дышать, хотя грудная клетка отзывается тупой болью.

– У PJB с самого начала не было цели защитить Карла Мерфи.

Сердце сжимается до крохотной точки и падает, падает…

– Что?.. – хриплым шепотом вырывается из моего рта.

Вопросы ворохом прокатываются по сознанию, но я не в силах задать ни один полноценный. Энджи поворачивается ко мне и смотрит с болью, сожалением. При всем желании убедить себя, что она либо несет чушь, либо сама заблуждается, я не могу сделать ничего из этого. Вижу ее искренность.

– Твой дядя – и есть наша цель, Делайла. Мы копаем под него, чтобы отправить за решетку. В самом лучшем для него случае. Я знаю, что он – единственный член твоей семьи, все, что у тебя есть. – В ее глазах загорается глухой гнев. – И меня выбешивает, что Оуэн, похоже, вообще не собирался сказать тебе об этом! На что он надеялся, когда Мерфи окажется пойман?

– За что?.. – сипло выдавливаю я. Сглотнув, быстро бормочу: – Карл не сделал ничего плохого… он повернут на своей репутации…

– Неспроста он на ней «повернут», – печально улыбается Энджи, снова подойдя к моей кровати.

Она смотрит на меня с сочувствием и жалостью, и неосознанный гнев зажигает во мне хоть какие-то силы. Я нахожу их достаточными, чтобы приподняться на локтях и опереться спиной о металлическую спинку кровати. Даже не замечаю, что продолжаю отрицательно покачивать головой, уткнувшись взглядом в Энджи.

– Пожалуйста, не говори мне, что ты искренне веришь, будто бы твой дядя – прекрасный политик с чистой репутацией, которую он пытается лишь сохранить и приумножить благотворительностью и прочим дерьмом, а мой братец – эдакий суперагент, который с искренними чувствами возится с тобой, словно ты самое ценное сокровище…

– Зачем ты все это говоришь? – резко перебиваю ее я, сдерживая кашель.

Энджи молчит несколько мгновений, а потом тихо вздыхает:

– Мне тебя жаль. По-человечески. И кажется, я единственная, кого волнует твое положение. Скажи, какую легенду выдумал Оуэн насчет Мерфи? Убеждал, что кто-то из его окружения связан с мерзкими делами, да? Работорговля, незаконные денежные обороты, коррупция, а дядю твоего мы хотим просто защитить от плохих людей? – Энджи сокрушительно качает головой и вздыхает. – Он и есть проблема, Делайла. Он тот, кто свил всю эту паутину. Самый старый и жирный паук.

Мурашки тихого ужаса сковывают мне спину и плечи. Внутри такой хаос из эмоций, мыслей и сомнений, что кажется, будто еще немного – и я просто взорвусь. Хочется зажать уши ладонями, свернуться в комок, но я упрямо выпрямляю спину и смотрю Энджи в глаза.

Правда, я почти не вижу ее. Перед моим взором неожиданно мелькают воспоминания – совсем недавние, теплые, яркие, драгоценные. Поездка в парк аттракционов в мой день рождения, смех Оуэна, вкус лимонада, прохлада ночи на колесе обозрения. Поездка по ночному городу, салон машины, заполненный музыкой и смехом, вкус торта, купленного в первом попавшемся супермаркете. Спонтанная близость в номере отеля, раскрывшаяся связью намного более глубокой, чем мы оба готовы признать.

Все это… и все, что было потом, вплоть до вчерашнего дня… неужели все это было… ничем? Как можно было создавать вместе со мной эти воспоминания, но при этом… поступать вот так. Умалчивать от меня это.

– Думаю, Оуэн правда влюбился в тебя, – тяжело произносит Энджи, будто угадав ход моих мыслей. – Никогда не видела братца… таким, но он в любом случае дурак, извини. Мне на самом деле жаль. Он пытается усидеть на двух стульях, но он облажался в самом начале, когда решил рисковать тобой.

Дверь палаты вновь тихо открывается. Энджи замолкает, даже не поднимая взгляд на посетителя. Я тоже отчего-то уверена, что знаю запоздавшего гостя. Полоска света из коридора ползет по полу, а потом резко исчезает, когда Оуэн прикрывает за собой дверь.

Сердце колотится о ребра с такой болью, что я не удивилась бы, пробей оно мою грудную клетку. Снова не могу произнести ни слова, просто смотрю на Оуэна и плохо узнаю его. Не знаю, сколько точно прошло времени с момента, как меня привезли сюда, но он успел осунуться до болезненного истощения. Под его глазами лежат глубокие тени, взгляд непривычно стеклянный, опустошенный. Нет никакой привычной самоуверенности, лихой искорки во взгляде, многообещающей улыбки. Из парня-зажигалки он превратился в пустую оболочку.

Мелькает болезненная мысль о том, что Карл… не выглядел таким. Ни капли.

– Оставлю вас, – сухо произносит Энджи, направляясь к двери.

У двери палаты они с Оуэном пересекаются. Он провожает ее тяжелым, мрачным взглядом, но Энджи не обращает на него никакого внимания и молча покидает палату.

Возможно, Оуэн уже слышал часть нашего разговора, так как он около минуты просто не может сдвинуться с места. Так и стоит там, возле двери, смотря на меня – хотя такое ощущение, что сквозь.

Я знала, что увидеть его после всего этого будет тяжело, но даже не представляла насколько. Мне хочется сказать так много… а в итоге я выдыхаю лишь прерывистое:

– Карл никогда не был причастен к чему-то подобному…

Мне толком не подобрать слов. Я сломлена и раздавлена, но все равно цепляюсь за свою шаткую надежду, что все это просто ужасное заблуждение.

Оуэн медленно подходит к моей кровати, но не садится. Лишь смотрит в пол и очень тихо отзывается:

– Вот это я и пытался проверить.

Тяжелая тишина повисает между нами. Слова рвутся из меня, складываются в обвинения, крики, расспросы, но я не выпускаю ни одно из них. Оуэн поднимает взгляд к моему лицу и так же тихо продолжает:

– Я умалчивал обо всем, потому что прекрасно понимаю, каково это: узнать, что твой самый близкий человек замешан в дерьме по самые уши. Я сам проходил через это. И именно поэтому я оттягивал раскрытие всей этой мерзкой правды. Я врал, не говоря тебе о делах Карла и моем реальном задании, и делал бы это и дальше. Так долго, как только можно. Потому что все, что я держал от тебя в тайне, не могло не причинить тебе боль.

Он рассказывал о своем отце совсем недавно. Я понимаю, о чем говорит Оуэн, но это не умаляет жгучей боли, пронзающей меня из-за эмоций почти на физическом уровне.

– Прости, – искренне произносит Оуэн, наконец посмотрев мне в глаза. – Если сможешь. Хоть когда-нибудь.

– Зачем? – срывается с моих губ усмешка на грани слез.

Меня бьет крупной дрожью. Оуэн долго молчит, скользнув взглядом в сторону окна.

– Меня отстранили от дела, – сухо произносит он. – Сразу после нападения. За то, что по моей вине пострадал кто-то из гражданских, и за разглашение корпоративной тайны.

– И что? На что ты теперь рассчитываешь? – слова вылетают из меня осколками, от которых Оуэн вздрагивает, будто они стали физическими. – Думаешь, раз не будешь лично вести дело против моей семьи, я… просто буду с тобой, как ни в чем не бывало?

Под конец моей краткой, тихой речи силы разом покидают меня. Я устало опираюсь лопатками на спинку кровати, поникнув. Мне больше не хочется вести никакие разговоры, не хочется ничего выяснять. Я просто… чертовски устала.

В глазах Оуэна плещется боль, такая же, какую чувствую я сама. И это вызывает отголосок погасшей, почти неясной злобы, рожденной где-то в глубине души. Мне жаль Оуэна.

– Я ни на что не рассчитываю. – Оуэн покачивает головой и отступает от моей кровати на пару шагов. – Просто посчитал нужным сказать. Мы в любом случае узнаем, кто это был. Стоявшие за этим понесут всю ответственность и получат свое.

Месть сволочам, которые напали на нас, беспокоит меня меньше всего остального. Молчу, ощущая лишь бесконечную тяжесть и усталость, от которой на глаза наворачиваются слезы. Я даже не слышу, что еще говорит Оуэн, ведь собираю все оставшиеся силы, чтобы сказать то, чего на самом деле говорить не хочу.

Я набираю в грудь побольше воздуха. В голове эхом звучат слова Энджи, которые и заставляют меня говорить прямо сейчас:

– Связываться с тобой было моей ошибкой.

Оуэн застывает, словно статуя. Я не смотрю на его лицо, потому что не хочу испытывать еще больше этой моральной агонии. Он пытался уберечь меня от знания, что родной мне человек совершал нечто ужасное, но даже не догадывался, что тем человеком теперь стал он сам.

За то недолгое время, что нам довелось провести вместе, я не могу сказать, что хорошо узнала Оуэна Паркера. Тем не менее время с ним было лучшим. Этот человек стал для меня негласной опорой, источником свободы и уверенности, стал той самой зажигалкой, которая всегда поддерживала и высвобождала мое внутреннее пламя. Оуэн был для меня… всем.

А он наверняка даже этого не понял.

– Уходи, Оуэн, – шепчу я прерывисто сквозь слезы, которые больше не могу удержать, и говорю все быстрее и быстрее, будто так будет легче: – Пожалуйста. И больше никогда не появляйся, хорошо?.. Пожалуйста…

Оуэн издает звук, похожий на прерывистый вдох. Он будто пытается что-то сказать, но так и не отвечает. Проходят мучительно долгие мгновения, в течение которых я пытаюсь подавить рыдания в голос, которые сотрясают все мое тело.

А потом Оуэн молча, в полной тишине покидает палату. Исполняет мою просьбу как нерушимый приказ. Не думаю, что он когда-либо исполнял чью-то волю так точно и покорно.

Оставшись одна, я не могу сдерживать рыдания, разрывающие грудную клетку. Сжимаюсь в комок, нечаянно сорвав катетер капельницы, и наконец тихо вою в голос. Мне необходимо время, чтобы свыкнуться с тем, что теперь известно. Чтобы понять, чему можно верить, а что отбросить. Чтобы понять, кто прав, а кто виноват и какое место во всей этой истории занимаю я.

Есть ли у меня все время мира?

Долгие часы напролет прокручиваю в голове слова Энджи в попытках убедить себя, что я поступила единственно верным образом. Будто у меня не было выбора.

Я все сделала правильно.

В этом пытаюсь убедить себя всю ночь, за которую ни разу не засыпаю.

Делайла

Дни минуют за днями, складываются в недели и проносятся мимо меня сплошной однообразной чередой. После выписки из больницы я возвращаюсь домой, а Карл не настаивает на том, чтобы я переезжала в Вашингтон. Даже не нанимает мне никаких сиделок, поступая против моей воли. И не приезжает сюда без причины, не дождавшись согласия. Пока что я не дала ни единого.

Мы видимся лишь несколько раз, в рамках разбирательств по делу «о вооруженной попытке ограбления». Череда опросов полиции, визитов сотрудников FBI, бумажной волокиты и множества звонков закончилась лишь недавно. Я не считала людей, с которыми приходилось общаться и рассказывать одно и то же, сталкиваясь с их разочарованием, когда никаких новых подробностей из меня вытащить им не удавалось.

Из раза в раз я рассказываю одну и ту же историю: ехала на такси домой, напали какие-то неизвестные и попытались ограбить. В попытке отбиться я и получила случайно ранение. Водитель вызвал скорую, а сам уехал из-за страха разбирательств, номера его машины я не помню, связаться с ним не могу, просто поймала машину на улице. Вот и все.

Шаткая легенда, однако мне верят, и даже Карл не начинает расспрашивать подробности. Это немного меня напрягает. Да и общая его незаинтересованность в случившемся наводит на мысли: что, если ребята из PJB были правы?.. Что, если он сам лучше остальных знает все детали произошедшего?

Ну или я просто научилась врать весьма убедительно, с чувством. Может, последние годы постоянной практики не прошли даром и выручили меня хоть где-то по-настоящему. Раз я могу убедить во лжи даже саму себя и продолжать оправдывать Карла.

Поначалу я задумывалась о том, что полиция наверняка найдет трупы нападавших. Гадала, могут ли меня обвинить в даче ложных показаний, однако этого так и не происходит. На месте перестрелки чисто. Видимо, PJB позаботились об этом и убрали за собой. Я не вникала в ход расследования, но, похоже, дело так и осталось повисшим в воздухе вопросом. Полагаю, об этом также позаботились PJB. Об участии организации ни разу не упоминаю, да и зла Оуэну я все еще желать не могу. Даже несмотря на то, что он сделал.

Я дистанцируюсь от Карла, насколько только возможно, и стараюсь анализировать всю доступную мне информацию. Мне просто необходимо определиться, чему верить. Во мне все еще живет надежда, что вся эта история – лишь какое-то жуткое недоразумение, которое еще можно разрешить. Я стараюсь смотреть на все холодным рациональным взглядом, но у меня, откровенно говоря, не получается.

Насколько бы сложными ни были наши семейные отношения с Карлом, я не могу взять и признать его чудовищем, замешанным в том, в чем его обвиняют агенты PJB. Даже если безнадежно привязалась к одному из них…

Не хочется признавать, но я погрязаю в этом оцепенении. Тяну время, будто от этого мне станет легче разобраться во всем том безумии, что произошло. Я надеялась, что время поможет мне пережить эмоциональный хаос и совладать с эмоциями. Но все, что сделали стремительно пролетающие дни, – это оставили в груди выжженное, оцарапанное и изуродованное пустое пространство, по которому барахтаются отголоски переживаний, тяжелой тоски и сомнений.

Стараюсь забыться, сосредоточившись на будничных делах, но от собственного разума мне никуда не деться.

Возвращение на работу в кофейне немного скрашивает однообразные будни, полные приема медикаментов и бесполезных домашних дел. Каждый раз, выходя из кофейни после смены, я невольно ищу взглядом белую Stinger. Естественно, ее там нет. И никогда не будет.

Я слишком часто проверяю телефон в попытке увидеть уведомление о сообщении, хотя прекрасно понимаю, что не должна этого делать. Я должна заблокировать Оуэна вовсе, но даже в нашу переписку заходить не рискую. Слишком хорошо себя знаю.

Почти каждый вечер я подолгу смотрю на себя в зеркало. Провожу пальцами по шрамам от швов, пока перед глазами мелькают одни и те же воспоминания. Я возвращаюсь к тем событиям снова и снова.

Возвращаюсь к нему. Пусть и мысленно.

Как всего за один день я потеряла всех, кто был мне дорог?.. Разорвала связи своими же руками, задушила их в сердце, вменяя себе правильность всего, что делаю. Я задаюсь этим вопросом каждый раз, ложась спать. А с наступлением нового дня вновь и вновь заставляю себя функционировать.

В какой-то из дней мне звонит Карл. Впервые с момента случившегося он напрямую спрашивает, может ли заехать ко мне, завезти продукты и лекарства. Я даже не пытаюсь сказать, что уже завершила все курсы препаратов, направленных на восстановление и профилактику, и… почему-то просто соглашаюсь.

Возможно, я отчасти хочу его увидеть. Не могу сказать, что к этому хоть сколько-нибудь готова, но… не могу же бегать от всего этого всю оставшуюся жизнь?

Карл, соблюдая присущую ему пунктуальность, приезжает ко мне в обозначенный день ровно в назначенное время. Ни минутой, черт возьми, позже. Я совру, если скажу, что не сидела в жутком ожидании последние несколько часов, прокручивая в голове сценарий предстоящего разговора.

Карл приветствует меня так же, как и всегда. Спокойно, немного прохладно. Часто смотрит в телефон, видимо, занятый чем-то даже в этот момент.

Все как всегда.

Что-то саднит в груди, но я слишком напряжена, чтобы анализировать лишние эмоции. Разбираю большие пакеты со всем, что он привез, и даже на первый взгляд понимаю, что покупки делали его подчиненные. Я вдруг остро осознаю, что Карл почти меня не знает. Не знает мои предпочтения в еде, не знает моих интересов. Хотя… есть ли они у меня вообще?..

Раскладывая по местам продукты и ненужные лекарства, я ощущаю на себе задумчивый взгляд Карла. Повернувшись к нему, изгибаю бровь.

– Что-то не так? – тихо спрашиваю я.

– Как дела с тем парнем? Оуэн вроде? – спрашивает он медленно, витая в своих размышлениях.

Внутри все мгновенно холодеет.

– Мы… прекратили общение.

При этих словах во мне ворочаются словно осколки стекла. Не знаю, удается ли мне сохранить бесстрастное выражение лица. Почему-то не хочется, чтобы Карл видел слишком многое.

– Почему? – В его голосе удивление звучит какой-то лишней, натянутой ноткой.

Нужно сказать хоть что-то.

– Долгая история. Разошлись из-за большого недопонимания. У нас… разные взгляды на жизнь.

На этом наш разговор заканчивается.

Украдкой наблюдаю за дядей. Пытаюсь сопоставить все, что я о нем знаю, с картинкой монстра, которого описала мне Энджи всего несколькими словами.

И я не знаю, чему верю больше. Не могу постоянно убеждать себя в том, что обвинения в адрес Карла – чудовищное недоразумение, как не могу принять как факт слова Энджи… Почему-то чувствую себя предателем, хотя в этой грязной истории такая роль подходит мне меньше всего.

От выбора никуда не деться в любом случае. PJB не та организация, которая стала бы действовать, не имея на то четких оснований. Недоразумения недостаточно, чтобы развернуть такую кампанию. Мне следует понять, что делать дальше, в первую очередь – ради себя самой. Потому что, если все это правда… я не хочу находиться рядом с этим человеком.

Достаточно неизвестности. Мне не найти покоя, пока я не попытаюсь узнать хоть что-то. Если не выйдет… я просто убегу без объяснений, уеду куда глаза глядят, чтобы наконец начать все заново. Снова.

Признаться честно, когда беру телефон Карла, пока он отходит в туалет, я в глубине души надеюсь найти опровержения. Или хотя бы отсутствие прямых доказательств страшных преступлений.

Телефон защищен паролем, а на экране блокировки уведомления без подробностей: только иконки приложений, в которые поступали сообщения. Поэтому Карл не боится оставлять телефон и не имеет привычки брать его с собой в туалетную комнату. А может, ему просто на самом деле нечего скрывать.

Что ж. У меня не больше минуты.

Пароль я угадываю с третьего раза. Им оказывается комбинация даты рождения Карла, написанная наоборот. Может, он знает меня недостаточно, зато я его – весьма.

Руки дрожат, пока я открываю приложения всех возможных мессенджеров и социальных сетей. На первый взгляд там нет ничего конкретного – обрывки рабочих переписок, сухой официоз. Я открываю даже историю браузера, и только здесь замечаю первую странность. В истории поиска фигурирует какая-то незнакомая мне аббревиатура с цифрами, а результаты выдачи говорят о каком-то… препарате. Препарате, используемом для стерилизации людей.

Мурашки ужаса коготками впиваются мне в спину, пока мысли хаотично пытаются придумать объяснение этому. Проблемная любовница?..

Я беспорядочно изучаю информацию внутри телефона, стремясь увидеть как можно больше, пока могу. И, случайно нажав на иконку скрепки в одном из мессенджеров, вижу последние сохраненные на телефон фотографии. Вижу какой-то грузовой контейнер в тусклом освещении, на кадре запечатлен его номер. На следующем фото, судя по всему, содержимое этого контейнера.

Сердце обрывается и падает куда-то вниз, я закрываю рот свободной рукой. На снимке запечатлена какая-то мешанина из людей, прижатых друг к другу, словно стадо овец. Освещение внутри контейнера практически отсутствует, невозможно различить отдельные лица, но даже это размытое фото порождает во мне такой ужас, что хочется взвыть во весь голос.

Нет, нет, нет… ну пожалуйста… пусть это будет неправдой… может, это просто скриншот из какого-нибудь старого фильма?.. Может, документального…

Из уборной доносится звук спускаемой воды. Одновременно с этим телефон Карла в моих руках вдруг начинает вибрировать от входящего звонка, и я вздрагиваю всем телом, едва ли не подпрыгнув на стуле. Машинально ставлю телефон обратно на блокировку и кладу его так, словно даже не прикасалась к нему. Для правдоподобности я утыкаюсь взглядом в свой собственный смартфон, бездумно листая ленту каналов, на которые подписана.

Когда Карл возвращается на кухню, звук моего колотящегося сердца ощущается в висках. Стоит огромных усилий натянуть на лицо прежнее безразличное выражение, а взгляд наполнить апатией. Телефон на столе вновь проигрывает мелодию звонка, а когда Карл поднимает смартфон, звонок прекращается. Дядя хмурится.

– Подождешь меня пару минут? Нужно перезвонить.

Он даже немного неловко улыбается, будто ему правда стыдно, что приходится постоянно на что-то отвлекаться. Испытывает ли он хоть что-то на самом деле?..

Киваю, надеясь, что Карл не замечает, насколько я дрожу. Он направляется в другую комнату и прикрывает за собой дверь. Не может же он в самом деле заниматься чем-то противозаконным и вот так прятаться от меня за дверью?.. Он не боится, что я могу подслушать? Узнать?..

Хотя он ведь воспитывал меня так, чтобы у меня и мысли не возникло делать что-то подобное. Всю жизнь он проводил четкую границу, пролегающую между нами, к которой я боялась даже приблизиться. Считала, что он просто строг, холоден, немногословен – такой человек по характеру. Всегда старалась оправдать его ожидания, заслужить гордость за себя, заслужить любовь. Оправдать вложения, которые он делал на протяжении почти всей моей жизни.

И может, дело не во мне, раз я так и не добилась ничего подобного. Может, этот человек по природе своей не способен чувствовать того, на что я втайне рассчитывала. И если обвинения PJB правдивы… что ж. На самом деле это не сильно выбивается из образа Карла Мерфи, которого я знаю вне камер и официальных встреч. Какая, к черту, родительская любовь, если человек может быть связан с одним из крупнейших работорговлеческих каналов мира?.. Или чем они там, по словам Оуэна, занимаются? Всем сразу?

На негнущихся ногах я поднимаюсь из-за стола, стараясь не издавать ни звука. Приблизившись к двери, за которой скрылся Карл, я обращаюсь в слух, хотя собственное колотящееся сердце звучит в ушах набатом.

– Я разве не… беспокоить меня сегодня? – Голос Карла ровен, но полон стали. Часть слов не разбираю, он старается говорить тихо. – …передал полномочия… один день. Понятно… без меня? Я видел. Да. Да, все как… ты знаешь.

Какая-то часть меня, жалкая и глупая, все надеется, что я не услышу ничего странного и страшного, но она умирает… медленно и мучительно.

– Что по поводу PJB? Хорошо… еще вчера. Не достали? Ладно, это… позже, но если будет… перехват… надеюсь, своих… ошибок… не повторите. Угу. В прошлый раз… четкий приказ не трогать девчонку и… этих гадов до единого. А что в итоге?.. Ровно наоборот.

Я раскрываю рот, жадно хватая им воздух. Тут же зажимаю его ладонью, боясь, что даже этот звук донесется до Карла. Зажмурившись, я пытаюсь просто держаться. Чувство такое, словно я проглотила огромный булыжник, который мешает дышать и тянет вниз.

Получается, Карл прекрасно знал, кто на нас напал… потому что этих людей, судя по всему, нанял именно он. И целью была не я, а агенты PJB.

Оуэн.

Это все была правда.

Ай да Карл. Ай да праведный гражданин. Какая же убедительная была игра на публику с полицией и FBI…

– Я же сказал, – раздается из-за двери чуть громче. Видимо, Карл теряет терпение. – Я получил фото. Все подтверждаю. Отправляйте по… назначению. Да, я назначил… транспортировки. Угу. Благодарю. До связи.

Я отстраняюсь от стены рядом с дверью и так же тихо скрываюсь за поворотом коридора, прячусь в туалете, закрывая дверь на замок. Сердце пойманной птицей заходится в груди, пока я прислушиваюсь к тому, как Карл возвращается на кухню и недоуменно зовет меня. Надеюсь, что он решит, будто я отошла в туалет, и для правдоподобности включаю кран с холодной водой.

Нужно как-то выбираться отсюда, но сначала нужно успокоиться и выглядеть непринужденно, а для этого требуется хотя бы пару минут. Я хватаю свой телефон, наконец открывая заветную переписку.

Оуэн

Когда из динамика раздается отчаянное «помогите», я чувствую себя гранатой, из которой только что вырвали чеку. Мне некуда себя деть, я сжимаю кулаки с такой злостью, что хрустят все суставы.

Звонок завершается с той стороны. Теперь у нас нет связи с Делайлой. И как бы кошмарно ни было слышать все это и не иметь возможности помочь прямо сейчас, не слышать вообще ничего и пребывать в полном неведении… намного хуже.

Энджи быстро печатает что-то в ноутбуке, попутно разговаривая по телефону и гарнитуре одновременно, на двух звонках. О текущей ситуации теперь знают почти все вышестоящие люди PJB, и остается лишь надеяться, что перехват Карла Мерфи будет организован незамедлительно.

Либо мы закончим это все прямо сегодня, либо этот урод заляжет где-то на дне надолго. Мы собрали достаточно доказательств для честного противостояния в рамках закона, а еще больше – для всех подпольных игр и манипуляций. Гадине некуда бежать.

Пока я брожу по гостиной, как зверь в клетке, мой взгляд то и дело бросается к Энджи. Отчасти я надеюсь услышать новости о продвижении плана, хоть какую-то воодушевляющую информацию, но отчасти… хочется выкрикнуть ей в лицо: «вот так, по-твоему, лучше?!» Я молчу из-за понимания, что перекладывать ответственность за свои решения на кого-либо – глупо. А моя глупость уже довела всех нас до черты.

Я сам исполнил волю Делайлы. Сам решил не искать больше встреч, не пытаться следить за ней ради обеспечения безопасности. Мною двигало уважение и бесконечное чувство вины, но что теперь? Толку от того, что я поступил по совести?

К черту вашу совесть. Я должен был быть рядом с ней.

То, что я делал раньше, было неправильным. То, как поступил в итоге, – еще хуже. Так какая разница, что делать, если все это заведомо будет неправильно?

Я должен быть рядом с ней. Это все, что я знаю. Это все, в чем я уверен.

И я убью этого ублюдка голыми руками, засуну пистолет ему в глотку и прожму курок до последней пули, если он хоть пальцем тронет Делайлу.

Игры в спецагентов и порядочных политиков кончились.

Начинается реальность.

Я хватаю с журнального столика ключи от машины.

– Оуэн, ты… – тут же предостерегающе начинает Энджи. В ее глазах усталость и какое-то разочарованное смирение. Она уже понимает, что не сможет остановить меня, и даже фразу не заканчивает.

– Отстранен от дела? – Я стреляю в нее холодным, тяжелым взглядом. Пока кладу ключи в карман куртки, натыкаюсь на зажигалку и вытаскиваю ее, прокрутив в пальцах с зажженным пламенем. – Ну а ты – нет, так что сиди и координируй их действия. Вы должны поймать Карла Мерфи. А я иду туда только за ней.

Делайла

Я прихожу в себя слишком поздно. С трудом открываю глаза, отчего виски тут же простреливает глухой болью. Воспоминания о последних событиях восстанавливаются в сознании и вводят меня в ступор от ужаса. Я прислушиваюсь к себе, пытаясь оценить, насколько плачевно мое состояние, и, к счастью, не обнаруживаю ничего критичного.

Вокруг себя я различаю салон дядиной машины, он сам – за рулем, спокоен и сосредоточен на дороге. За окнами лишь пустынная трасса, городских массивов не видно. Это место непохоже даже на ближайший пригород Детройта…

Черт. Черт, черт, черт… Почему я так долго пробыла без сознания? Почему тело такое ватное? Я пытаюсь подняться или хотя бы сесть на сиденье ровно, но тело немеет и не слушается. Телефона в кармане уже нет, нигде рядом его не видно.

Оуэн… найдет ли он, где меня искать теперь? Будет ли он вообще вытаскивать меня из этой передряги, когда я сама просила его не появляться в моей жизни?..

– Не советую двигаться, – тихо и даже мягко произносит Карл, посмотрев на меня через зеркало заднего вида.

– Куда ты меня везешь? – с трудом выдыхаю я, тут же прокашлявшись. – Что ты вообще сделал?.. Ты мне что-то вколол? – Сердце заходится в бешеном ритме, а молчание и спокойствие Карла выводят из себя, и я повышаю голос хотя бы до хриплого карканья: – Отвечай!

Его пальцы сжимаются на руле.

– Ты не оставила мне выбора. Сама виновата, Лайла… Я не могу допустить очернения моей репутации всеми этими разборками, ты сама это прекрасно понимаешь.

Ужас спирает дыхание где-то в грудной клетке, словно парализуя легкие. Я смотрю на человека за рулем и с трудом осознаю, что это Карл. Карл Мерфи, который растил меня все эти годы, удочерил, хотя мог просто оставить меня в приюте и не брать на себя всю эту ответственность.

Человек, которого я считала своим родителем, несмотря ни на что.

– Убить меня хочешь? – выдыхаю я, прижавшись спиной к сиденью.

На его лице отражается возмущение столь сильное, смешанное с отвращением, что на мгновение – на одно крохотное мгновение – мне становится чуть легче.

– Нет! – внезапно рявкает он. – Думай, что говоришь, Делайла. – Он покачивает головой, возвращая себе привычное внешнее спокойствие. – Я не могу допустить, чтобы ты доставляла мне проблемы, раз уж тебя угораздило спутаться с этими агентишками. Побудешь некоторое время в укромном месте под охраной… а потом поговорим. Решим, что делать дальше. Я думаю, мы заново найдем общий язык, нужно только время. Правильно?

Этот его примирительный дипломатический тон…

– Ты болен, – выдыхаю я единственное, что хочу сказать сейчас.

Карл сокрушительно вздыхает, ничего не ответив, и лишь вдавливает педаль газа в пол. Это все, чем выражаются его эмоции.

Рассудок медленно и неумолимо сдавливает паника. Зажимает, словно в тиски, лишая возможности мыслить трезво и рассудительно. Я пытаюсь придумать, как уговорить дядю остановить машину и отпустить меня. Пытаюсь найти хоть один веский аргумент, который заставит его поверить мне. Но довольно быстро прихожу к выводу, что шансов нет.

– Этот парень, – внезапно нарушает молчание Карл. – Как его… Оуэн? Скажи, он действительно вскружил тебе голову настолько, что ты решила пойти против меня? Кто ты без меня, Лайла? Думаешь, этот паренек сможет тебя обеспечивать? Заменить тебе семью?

Мне вдруг думается, что он все еще видит во мне бунтующего подростка, который сбежал из дома из-за бурлящих чувств, – в лучших традициях «Ромео и Джульетты». Мне так и хочется покричать во всю силу легких: «Очнись, Карл! Ты конченый! За то, с чем ты связан, тебя посадить мало!» Но я не произношу ничего из этого. Просто бесполезно.

Мне нужно продержаться. Не знаю как. Не знаю сколько. Просто держаться.

Карл не ждет моего ответа, он ему и не нужен. Дядя надеялся, что своим меланхоличным монологом он вызвал во мне угрызения совести, а может, даже рассчитывал, что я начну молить о прощении.

Спустя всего пару минут, которые трачу на расчет своих жалких шансов на побег, меня отвлекает резкий гудок машины. Я с трудом разворачиваюсь, чтобы посмотреть назад. От того, что вижу, сердце совершает какой-то немыслимый кульбит с попыткой покинуть мое тело вовсе.

Белая KIA Stinger сигналит снова, настойчиво моргая дальним светом. Слышу, как Карл шипит и тихо ругается:

– Легок на помине. – Сев прямо, я с ужасом наблюдаю как Карл хватает пистолет с пассажирского сиденья рядом с собой. – Как же ты задрал меня…

Карл нажимает на педаль газа, набирая скорость, но его массивный паркетник не чета Stinger, которая легко нагоняет нас и занимает место с левого бока, выехав на пустую встречную полосу. Сигнал повторяется, призывая Карла остановить машину. Но он лишь опускает стекло слева от себя и целится в машину Оуэна, туда, где находится водитель.

Даже охвативший меня ужас не мешает мне действовать. Я стремительно подаюсь вперед, ни о чем не думая, все тело словно на автопилоте, мною руководит инстинкт самосохранения, будто жизнь Оуэна – моя собственная. Я изо всех оставшихся сил бью Карла в голову, понимая, что до пистолета не дотянусь или это отнимет слишком много времени.

Следующие несколько секунд складываются для меня в одно‑единственное мгновение, пролетевшее вспышкой.

Пистолет падает из руки Карла куда-то между сиденьем и дверью. Одновременно с этим машина Оуэна слегка толкает нашу. Голова Карла ударяется о стекло, паркетник сносит вправо. Я не успеваю даже закричать, когда машина вылетает с трассы, врезается боком в землю и переворачивается дважды, с отвратительным хрустом ломая под собой мелкие деревья и кустарники. Именно они нас и тормозят.

Мне повезло находиться на задних сиденьях. Ремень безопасности с силой впивается в тело, не давая вдохнуть до тех пор, пока машина наконец не останавливается на боку. Большинство пространства салона заполнено подушками безопасности. Боль оглушает меня, уже зажившая рана от пули саднит так, словно меня снова прострелили. На несколько секунд перед глазами стремительно темнеет.

В себя меня приводит крик знакомого голоса, раздающийся совсем рядом:

– Делайла!

Это не голос Карла.

Чувствую, как чьи-то руки быстро касаются меня в районе талии, ища, как отстегнуть ремень безопасности. От прикосновений я издаю сдавленный стон, боль ослепляет с новой силой.

– Тише, тише…

Щелкает замок ремня безопасности. Сильные руки подхватывают меня, не давая сползти к другой двери перевернутого на бок паркетника, и осторожно вытягивают наружу.

Я открываю глаза и, сфокусировав взгляд, встречаюсь взглядом с Оуэном. Он в ужасе притягивает меня к себе, удерживая на своих коленях, и сидит так со мной, прямо на земле, не в силах отпустить. Его объятия очень осторожны и почти не приносят боли.

Первое, что я осмысливаю из чувств, – это облегчение, граничащее со счастьем. Глупым, ничем не оправданным счастьем от мысли, что все это закончилось, хотя я догадываюсь, что все на самом деле только начинается. Я осторожно прислоняюсь к груди Оуэна, крепко зажмурившись. Как же сильно я по нему скучала…

– Господи, я подумал, что ты… – Он останавливается, так и не закончив фразу. – Я отвезу тебя в больницу.

– Не нужно, – тихо отвечаю я, прислушавшись к себе. – Все в норме. Правда.

– Уверена, что ничего серьезного? – требовательно спрашивает Оуэн и тут же отстраняется от меня, окидывая внимательным взглядом с головы до ног.

Не ожидая ответа, он касается моего живота и замирает от моего резкого вдоха. Хмуро смотрит на меня и без разрешения поднимает кофту, уставившись на бордовый след, оставленный ремнем безопасности.

– Прости, что не смог раньше… – шепчет Оуэн и очень осторожно касается моей кожи на месте повреждения.

Я только и могу, что глубоко вдохнуть от его прикосновения.

– Больно? – тут же напряженно спрашивает он.

Мне на губы лезет шальная, дурная улыбка. От присутствия Оуэна мне становится настолько легче, словно весь этот кошмар по плечу. Лишь бы Паркер был рядом.

Его пальцы натыкаются на шрамы от пуль. Взгляд Оуэна стремительно мрачнеет и леденеет, и я сразу догадываюсь, какие воспоминания и эмоции его охватывают, а также какие мысли за ними следуют. Я ведь сама наказала ему больше не появляться в моей жизни, и вот она я, чувствую себя едва ли не спасенной принцессой, стоит ему оказаться рядом.

Где-то позади нас раздается шорох и треск стекла, раздавливаемого чьими-то шагами. В одно мгновение в глазах Оуэна зажигается настолько лютая ярость, что у меня спирает дыхание.

Он отпускает меня, позволяя сползти на мягкую траву, молниеносно оборачивается и подается вперед и вверх, уходя от удара ноги Карла. Оуэн нападает на него с таким остервенением, словно голыми руками хочет задушить его прямо здесь. Своими атаками Оуэн пытается отогнать Карла подальше от меня.

Что, если он действительно убьет Мерфи?.. Что я буду чувствовать?.. Хотя сам по себе этот вопрос говорит о многом.

Однако Оуэн не начинает расправу над Карлом. Ударив его несколько раз, он лишь отправляет противника в нокаут, сплюнув на землю рядом с ним. Я слышу тяжелое дыхание, вырывающееся из груди Оуэна.

Обернувшись, он словно приходит в себя. Его взгляд становится прежним, былая ярость будто схлынула волной. Оуэн подбегает обратно ко мне и опускается рядом, приподняв меня так, чтобы я могла опереться плечом о его грудь. Он быстро достает телефон другой рукой и выбирает из списка последних вызовов чей-то номер.

– Хартман, нужна помощь. Пусть ребята заберут груз. У меня здесь Карл Мерфи собственной персоной.

Молча слушая ответ, Оуэн смотрит на меня и подмигивает, едва улыбаясь. Простая поддержка, вымученная через силу, но даже этот крохотный жест мне помогает.

– Шоссе девяносто семь, Честерфилд-Мэрисвилл, примерно двенадцатая миля, машина в кювете в десяти ярдах от обочины. Он без сознания. Да. Я понимаю. Делайла… та девушка со мной. Да… да, я понял. Спасибо тебе.

Убрав телефон в карман, Оуэн снова обнимает меня, сгребая в охапку, и ободряюще бормочет:

– Сейчас, сейчас, потерпи еще немного…

Я стискиваю зубы, чтобы не заскулить от боли во всех ушибленных местах.

– Давай просто уедем, – тихо шепчу, хотя прекрасно осознаю, насколько глупа моя отчаянная мольба.

– Я бы хотел. – В голосе Оуэна звучит отголосок внутренней борьбы. – Но если этот ублюдок сбежит, никакого покоя он нам не даст. Наши должны скоро приехать… Черт возьми, у них же было столько времени…

Оуэн почти рычит, проговаривая последние слова. Я чувствую напряжение, сковавшее его тело, легкую нервную дрожь, которую он пытается скрыть. Представляю, как все это выглядело в глазах Паркера. Перевернутая машина, разбитое стекло, окровавленные подушки безопасности…

Наконец со стороны шоссе раздается шум нескольких машин. Оуэн обращается во внимание, в напряжении смотря вперед так, словно ожидает подвоха даже от прибывшей подмоги. Он жутко на взводе.

Агенты PJB окружают Карла, который к тому моменту уже приходит в себя и сдавленно стонет, держась за лицо. Наверное, это жестоко, но я не могу найти ни капли сострадания к дяде.

– Видишь, – едва слышно шепчет мне Оуэн, наклонив голову к моему виску. – Все закончилось. Теперь мы просто уедем…

Почему-то от этих слов в моей испепеленной груди наконец селится тепло. Мне хочется поверить в них всей душой. Но я, так же как и Оуэн по прибытии коллег, не чувствую никакого облегчения.

Делайла

Мы едем куда-то в полном молчании. Возвращаться в мой дом слишком рискованно, а Оуэн обмолвился лишь о том, что согласовал с кем-то убежище на пару ночей, пока мы не придумаем что-то получше. Пользоваться отелями тоже опасно, нужно место потише, желательно безлюдное. Кто знает, какие связи есть у Карла.

Мы оба отключаем телефоны на случай слежки. В моем случае это не самая большая потеря, а вот насчет Оуэна я немного переживаю. Энджи ведь с ума сойдет от тревоги… хотя она должна понимать.

У нас обоих головы полны тяжелых размышлений, на разговоры просто нет сил. Оуэн лишь кладет ладонь на мое бедро в знак молчаливой поддержки и ласки, и это прикосновение помогает заглушить хоровод мыслей, от которых хочется свернуться клубком и сжаться в атом.

Что будет дальше? Вероятно, ничего легкого и ничего прекрасного. Ничего, похожего на лакомый хеппи-энд. Стараюсь не накручивать себя понапрасну, но обмануть собственные ощущения не могу.

Я чувствую, что нам с Оуэном нужно поговорить. И решаю начать хоть с чего-то, лишь бы нарушить тяжелую тишину:

– Как… машина?

– М? – Оуэн не отвлекается от дороги, вопросительно приподняв бровь.

– После того, как стреляли. Там же, наверное, весь бок в решето…

Да уж, не лучшая тема для разговора сейчас, но почему-то только это и пришло мне в голову.

– Восстановили, – как-то рассеянно отзывается Оуэн. – Отремонтировали за пару недель. Я думал, она только на утилизацию, а оно вон как… Правда, почти весь бок новый. Честно, за такие деньги можно было и новую взять.

Он чуть усмехается. Видеть в Оуэне что-то привычное, живое, присущее ему – моя маленькая награда за весь пережитый ужас. Я сбита с толку, раздавлена произошедшем. Абсолютно потеряна в своих представлениях даже о ближайшем будущем. Но сейчас, видя, как Оуэн улыбается своей фирменной улыбкой, я нахожу в этом утешение и облегчение.

Он на мгновение отвлекается от дороги и кидает на меня взгляд.

– Почему ты прогнала меня тогда? – вдруг спрашивает он напрямую. – Я долго думал об этом… и мне все больше кажется, что дело было не только в информации о Карле и перестрелке. – Оуэн тут же морщится и добавляет уже тише: – Черт, мне очень жаль… правда…

– Можем засчитать это как извинения, – чуть улыбаюсь я.

Оуэн задерживает на мне взгляд на пару мгновений дольше, чем позволяют соображения безопасности.

– Прости меня. – В его словах звучит хрупкая, полная раскаяния искренность. – Слов не хватит, чтобы выразить, насколько сильно я себя презираю за всю эту фигню, но… я не смог бы поступить иначе.

Отчасти я его понимаю. Злиться или обижаться желания нет, однако на душе остается саднящее, тревожное чувство. Как горькое послевкусие.

– Ты не ответила на мой вопрос, – осторожно замечает Оуэн. – Что именно толкнуло тебя к решению разорвать все?

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы выдать все как на духу. Подбирать слова и выражения просто нет сил, поэтому я искренна настолько, насколько это вообще возможно.

– Энджи в тот день рассказала мне не только о Карле. Если кратко, она намекнула, что все, что было между нами раньше, – это лишь часть твоей работы, необходимость для выполнения задачи. Что многое из этого… было только ради охоты на Мерфи.

Брови Оуэна взлетают вверх, а рот невольно приоткрывается. Он молчит несколько секунд, а после вдруг разрывается хохотом.

– И ты ей поверила? – сквозь смех спрашивает Оуэн.

Он замолкает, заметив мой серьезный стальной взгляд. Что ж, ему больше не смешно.

– Делайла, это чушь. Хотя бы потому, что я проводил с тобой куда больше времени как раз тогда, когда ты разорвала контакт с Карлом. По такой логике, зачем бы я это делал ради задания?

Несмотря на все осадочные эмоции и сомнения, я прекрасно понимаю, насколько хочу верить Оуэну.

– Не знаю, может, в этом тоже была выгода, – тихо озвучиваю я последние крохи сомнения.

И Оуэн ожидаемо разбивает их в пыль.

– Не было тут никакой выгоды. В самом начале, может, я и пользовался положением твоего фейкового парня, но это было краткосрочно. Я быстро столкнулся с тем, что наша игра идет против меня и перестает ею быть. Я понимал, что играю с огнем, и без вмешательства Энджи. Но почему-то считал, что сорву джекпот. Удержу все в своих руках и выйду сухим из всех передряг.

Его слова задевают меня за живое и оседают глубоко внутри трепетным, несмелым теплом, но на душе скребет от боли, которая слышится в последних фразах Оуэна. Взгляд его становится закрытым и каким-то безжизненным, обращенным только на дорогу. Что ж, непросто в последние недели было не мне одной.

– А Энджи… тот еще манипулятор на самом деле, – продолжает Оуэн после долгого молчания. – Сначала говорила, что не будет учить меня жизни, будет на моей стороне и все такое, чтобы я ей доверился. А в итоге убедилась, что я серьезно влип… с тобой. В чувствах к тебе. – Оуэн вздыхает. – Я понимаю Энджи, она хотела избавить от риска и проблем нас обоих, рассказать тебе правду и восстановить справедливость. Она частенько лезет не в свое дело… Но я не удивлен. Энджи почему-то всегда считала, что вправе распоряжаться моими делами.

Как странно. Мы просто говорим по душам обо всем, что произошло, и теперь все… становится легче? Понятнее? С течением этого разговора из моей груди будто вынимают скобы, от которых было тяжело дышать. И я понимаю, что готова затронуть вопросы, которые мы оба избегаем.

– Уильям Хендерсон. Тот продюсер, на вечеринке которого мы тогда были. – Я сглатываю, мне жутко думать обо всем этом. – Те имена в его записной книжке, которые ты искал… это были имена и данные… рабов?

Нахмурившись, Оуэн просто молча кивает.

– Какая же жуть, – шепчу я, поежившись. Обнимаю себя за плечи, пытаясь согреться от фантомного холодка, пробегающего по спине. Оуэн, заметив это, включает подогрев моего кресла. – Я знала про современную работорговлю, но никогда не осознавала до конца, что это… вот оно, процветает прямо сейчас, прямо сегодня, в нашем мире, в почти любом обществе и любой стране…

– Хендерсон – один из руководителей этой сети, – мрачно произносит Оуэн. – И Карл занимает в ней не последнее звено. Они не только занимаются работорговлей, это скорее одно из направлений их деятельности. Еще есть спонсирование терроризма, вооруженных столкновений в горячих точках по всему миру, наркотрафик с юга и прочее. Хотя едва ли это звучит как утешение, да? Так что технически я не врал, когда сказал тебе, что из-за Хендерсона у твоего дяди могут быть огромные проблемы.

Меня передергивает от этой всей мерзости. Оуэн понимающе кивает и рассеянно поглаживает меня по бедру, сбивая мои мысли с хода.

– Что произошло между тобой и Карлом? – спрашивает он тихо.

– Я влезла в его телефон. Нашла доказательства почти всему, о чем говорила Энджи… ну и ты сейчас. – Я вздыхаю, потирая лицо ладонью. Дрожь снова селится в моем теле. – Сначала пыталась строить из себя дурочку, но очень глупо прокололась. Он заметил мой телефон. Начался неприятный разговор… в итоге Карл напал на меня, выхватил телефон, увидел наш звонок. Не знаю, что он собирался сделать… Я попыталась сбежать, но он меня вырубил, а очнулась уже в машине. Дальше ты знаешь.

Рука Оуэна на руле сжимается, он прерывисто вздыхает и шепчет что-то неразборчивое, но явно нецензурное. Это вызывает у меня вялую улыбку.

– Стоило грохнуть его к черту, – бурчит Оуэн едва слышно.

Насколько стыдно мне должно быть за то, что я не испытываю от этих слов ужаса и желания защитить Карла?

В это же время мы подъезжаем к домику на окраине Детройта, который кажется мне странно знакомым. Приглядевшись, с удивлением признаю в нем то самое убежище Оуэна, в которое он привез меня в первый день нашего знакомства в качестве заложника.

Встретив мой взгляд, Оуэн тихо усмехается:

– Ну а что? Под наши нужды подходит, достаточно глухое местечко. Я всего дважды им пользовался, связать его со мной ни у кого не получится. Достаточно безопасно.

– Так странно вернуться сюда спустя время, – признаюсь я. – С абсолютно разным состоянием и… отношением ко всему.

Остановив машину около ворот гаража, Оуэн долго смотрит на меня. Он заглушает двигатель, убирает ключи в карман куртки и спрашивает:

– Ты точно в порядке? Ничего не болит?

Его забота трогает меня сильнее, чем я готова себе в этом признаться.

– Только ушибы да ссадины. Все хорошо.

– Если что, скажи мне, – требовательно просит Оуэн и наконец выходит из машины.

Старенький, захудалый домик встречает нас темнотой и затхлым воздухом. Оуэн быстро зажигает камин и каким-то чудом включает в большой комнате отопление. По крайней мере, ночью мы не замерзнем.

В ящиках на кухне Оуэн находит несколько пачек лапши быстрого приготовления.

– Стратегический запас? – усмехаюсь я.

– Он самый.

Не думала, что когда-либо получу такое удовольствие от простенькой острой лапши. Вероятно, именно от голода и пережитого стресса она кажется мне едва ли не пищей богов. И судя по тому, как быстро ест Оуэн, у нас схожие состояния.

В доме становится теплее, но я по-прежнему кутаюсь сразу в два пледа, найденных в комоде гостиной. Сижу, подогнув под себя ноги, и просто всматриваясь в огонь в крохотном старом камине. Иногда я украдкой обращаю взгляд к Оуэну, чтобы увидеть, как пламя отражается в его темных глазах.

– Прости, что прогнала тебя тогда, – тихо произношу я то, что так и рвется из груди. – Я… мне было тяжело без тебя. Плохо.

– Мне тоже.

Оуэн смотрит мне в глаза. Взгляд его напряжен и проницателен – видно, что его одолевает множество мыслей одновременно.

– Не пропадай больше, даже если мне взбредет в голову тебя прогнать, – выдыхаю я, не удержав эти глупые слова на языке. – Не хочу тебя терять. Ни при каких обстоятельствах.

Губы Оуэна трогает улыбка, поселившаяся в уголках. Его взгляд теплеет, наполняется чем-то нежным, уверенным и радостным. Я и сама не понимаю, что тоже улыбаюсь.

– Приказ принят в бессрочное исполнение, мэм, – усмехается он мягко.

Никогда бы не подумала, что смогу ощущать себя вот так в каком-то затхлом темном домике, напоминающем заброшку. Сейчас это место кажется мне уютнее и желаннее любого другого. Место, полное приятного полумрака, уединенности и тишины.

Оуэн не сводит с меня пристального игривого взгляда, все еще полного теплого огонька. Его отголосок я ощущаю и в себе, все ярче с каждой секундой. Почти буквально зажигаюсь под взглядом Оуэна, как фитиль, на который попала искра. Не думаю ни о чем, моя голова наконец-то пуста.

Я подаюсь вперед, иду на поводу у чувств и эмоций. Оуэн не отстраняется, когда я забираюсь к нему на колени, обхватив бедрами, и накрываю его губы медленным, глубоким поцелуем.

Оуэн

Ее губы на вкус как запретная сладость. Волосы, в которые я зарываюсь пальцами, хочется трогать снова и снова, играть с прядками, накручивая их на пальцы и отпуская. От давления ее тела хочется прижаться сильнее, ощутить ее тепло голой кожей. Избавиться от последних преград, разделяющих нас. И мне в этот момент хочется не столь секса, сколь просто… близости. Абсолютной, безрассудной, безграничной. Ловя себя на этом, я коротко усмехаюсь прямо в поцелуй.

Что же ты творишь со мной, лисичка?.. Похоже, кто-то из нас влюбился уже давно. Плохо, что этот «кто-то» – я.

Однако от моей усмешки Делайла вдруг прерывает поцелуй и отстраняется. Я не успеваю даже задаться вопросом, а не восприняла ли она это неправильно, как она уже слезает с меня и спешно поправляет взлохмаченные волосы.

– Прости… – бормочет Делайла, пока я только и могу, что удивленно наблюдать за ней. – Знаю, сейчас совсем не время… и все это дико…

Боже, да она смущена. Все бы отдал, лишь бы бесконечно наблюдать вот так за ее лицом, заливающимся румянцем. Чувствую, как странно улыбаюсь, и это вгоняет Делайлу в еще большую растерянность. Вижу, как на ее лице после смущения отражается отголосок гнева. Злится ли она на себя за проявленный порыв, или – на меня за мои идиотские усмешки?

Делайла спешно уходит в ванную – видимо, чтобы умыться и привести себя в порядок.

Глупая.

Я поднимаюсь с дивана на немного ватных от возбуждения ногах. Впервые ощущаю нечто подобное… тяга не к получению удовольствия, а просто к состоянию, которое испытываю рядом с этим человеком. Все это для меня ново, интересно, притягательно так, что невозможно оторваться.

Когда я захожу в ванную, Делайла умывает лицо. Ручка смесителя полностью повернута в сторону холодной воды, а в такую погоду она, должно быть, совсем ледяная. Я протягиваю руку и осторожно касаюсь спины Делайлы, поглаживая от поясницы вверх по позвоночнику.

От прикосновения она немного вздрагивает, выключает воду и медленно разворачивается ко мне. Я подступаю ближе, и мы оказываемся лицом к лицу. Взгляд ее стальных глаз манит своей глубиной, множеством плохо скрытых чувств и их оттенков. Среди них я нахожу то, что ищу. Огонек легкой безуминки, эта крохотная точка невозврата, которая почти пройдена по ее же воле. Все, что Делайлу сдерживает, – это совестливость непонятно перед чем и кем. Какое-то надуманное сомнение, что после всего произошедшего у нас нет права на «нас».

– Пошло все к черту, – медленно, вкрадчиво произношу я, смотря Делайле в глаза. – Мы – всегда вовремя.

Я касаюсь ладонями ее лица, лишая возможности отвернуться, и утягиваю в глубокий, страстный поцелуй. Теряя ритм дыхания, Делайла отвечает на него так смело и страстно, как она умеет. Я чувствую, как от моей близости она утрачивает контроль. Окончательно лишается последних стоп-сигналов, которыми сдерживала сама себя. Мне с трудом удается скрыть тихое, щенячье ликование.

Я подхватываю Делайлу под бедра и усаживаю на мраморную панель рядом с раковиной. Ладонью касаюсь ее изящной шеи с капельками холодной воды, а после скольжу еще ниже, по ребрам, пока не достигаю края кофты. Она берет поцелуй под свой контроль, углубляет его, разжигает с новой силой. Губы Делайлы опаляют мои, утягивают и захватывают в плен, из которого я ни за что не хочу вырываться.

Одежда летит на пол. Сначала – моя футболка. Где-то чуть позже – ее бюстгальтер. Возбуждение прокатывается по моим венам, плавя каждую клеточку тела. Мои прикосновения к Делайле становятся более властными, я сжимаю пальцами ее соски, вызывая тихий стон. Она прижимается ко мне, обхватывает мои бедра своими, демонстрируя требовательное желание. Это едва не сносит мне крышу.

Оставшаяся одежда летит на пол вслед за снятой, упаковка от презерватива – прямо в раковину, черт с ней, убираться буду потом. Тепло тела Делайлы наконец ощутимо полностью, я упиваюсь этим жаром, как последний девственник. Ее дыхание, раздающееся где-то рядом с моим ухом, ее возбужденная дрожь… клянусь, я могу кончить даже от этого.

Я заполняю ее целиком, неторопливым толчком. Делайла издает сладкий стон, искренний и откровенный, от которого у меня перехватывает дыхание. Я оставляю жадный поцелуй на ее шее, не могу никак насытиться, всегда болезненно хочется большего. От движения вглубь наслаждение пронзает меня. Снова и снова, с каждым новым плавным толчком. Стоны Делайлы смешиваются со вдохами и выдохами. Я вжимаюсь в нее всем телом, жаждая ощутить ее каждой клеточкой. Заполняю до предела, снова и снова, вызывая сладкую дрожь. В какой-то момент я понимаю, что не могу сдержать собственных хриплых стонов.

А потом я решаю кое-что изменить. Просто вдруг кажется, что эта темная крохотная ванная с влажным затхлым воздухом не достойна того, чтобы Делайла была здесь. Я подхватываю ее на руки, покидая ненадолго, и несу в спальню. Делайла издает изумленный звук, который веселит меня, и лишь больше зажигает.

Стараясь быть осторожным, я укладываю ее на спину и нависаю сверху. Дыхание Делайлы вновь трепетно сбивается, я вижу восхищение и нежность в ее глазах. И несмотря на адское возбуждение, я просто улыбаюсь как дурак улыбкой, полной нежности и такого тепла, что, увидь я себя со стороны, наверняка сгорел бы от стыда. Но сейчас мне все равно.

Я укладываю руки Делайлы на подушку чуть выше ее головы и переплетаю наши пальцы. Она охотно раздвигает подо мной ноги, раскрывается без стеснения и тени сомнения. Это безоговорочное доверие, это желание, читающееся в каждом ее движении и звуке, сводит с ума. Это самая сладкая пытка из всех, что я могу представить.

Я вхожу в нее снова, заполняю и растягиваю. Откровенный стон, срывающийся с приоткрытых губ Делайлы, служит мне сильнейшим стимулятором. От моих толчков ее изящные полные груди вздрагивают, и я с трудом сдерживаю желание сжать их руками. Но мне слишком нравится держать запястья Делайлы прижатыми к подушке, приковывая ее к постели, пока она стонет подо мной, извиваясь и прогибаясь в спине.

Как же это прекрасно.

Я окончательно теряюсь в этой девушке. Отдаюсь ей полностью, без остатка, так же, как и она мне. Позволяю себе это адское наслаждение, не сдерживая стоны, стремясь ощутить каждый дюйм ее узких горячих стеночек.

Пик удовольствия настигает меня дрожью во всем теле. Я слегка опускаюсь на Делайлу, хватая ртом воздух, пока она раздвигает ноги еще шире. Ощущение, охватывающее меня, слишком сильное и яркое, чтобы назвать его просто оргазмом.

Впрочем, Делайла вместе со мной достигает этого состояния трижды за последующий час. Я запоминаю уютную темноту вокруг нас, жар обнаженных тел, ласку прикосновений, трепет дыхания и сладость стонов. А еще запоминаю, насколько упивался Делайлой, с каждой минутой понимая все отчетливее: мне конец. Я сокрушен.

Лишь глубокой ночью мы наконец ложимся рядом под одеяло, изнемогая от приятной усталости и неги. Делайла прижимается ко мне, ласкаясь, а я глажу ее по спине все медленнее и медленнее, почти засыпая.

– Ты в порядке? – спрашиваю я шепотом еще раз. На всякий случай.

– Да, – тихо смеется Делайла, прижавшись к моей груди.

За последний час я наверняка надоел ей с этим вопросом, но я не могу перестать заботиться о ней, это нечто бесконтрольное, почти неосознанное. Мой первичный и сильнейший инстинкт.

Я обнимаю ее, пряча в одеяле. Делайла счастливо улыбается, и, наблюдая за ней полузакрытыми глазами, я впервые чувствую себя так безмятежно и… правильно.

– Спокойной ночи, – шепчу я, проводя ладонью по изящному плечу. – Я рядом.

Взгляд Делайлы заволакивает пеленой каких-то невеселых мыслей. Я примерно понимаю их ход: что-то наподобие «но что будет дальше?» и все этом духе, поэтому не даю им забрать у лисички такое прекрасное настроение, целую ее в лоб и твердо добавляю:

– И буду впредь. – Не удержавшись, я мягко усмехаюсь. – Знаешь, твое лицо часто бывает непроницаемым, но глаза все выдают.

Делайла шутливо цокает язычком, будто порицая меня за проницательность, а сама трется о мое плечо щекой. Наблюдая за ней, я немного прикусываю губу. Слова рвутся из меня, как стайка мелких птиц, бесконечно стремящихся на свободу. И я вдруг думаю… а почему бы не выпустить их?

– Хах, знаешь… – набираю в грудь побольше воздуха. – Я понял это еще в тот день, когда ты провела меня в дом Хендерсона и не испугалась. Я люблю тебя, Делайла. И теперь не отпущу, сколько ни прогоняй.

Даже не дождавшись ее ответа, я испытываю облегчение. Просто от того, что выразил словами все, что так давно тлело в груди. Я совру, если скажу, что не боюсь реакции Делайлы. Мне кажется, что поступил как полный идиот и слишком поторопил события…

Но она всхлипывает и обнимает меня настолько крепко, что я гадаю, откуда в этом человечке столько сил. Делайла прижимается ко мне всем телом, дрожа и что-то бормоча. Я не сразу распознаю в ее голосе слова, от которых бешено колотящееся сердце взрывается счастьем.

– Я тоже… я тоже тебя люблю.

Как же хочется запищать, как какой-то школьник. Из моей груди рвется тихий мягкий смех, я обнимаю Делайлу и подминаю ее под себя. Держусь на локтях и коленях, дабы не давить на нее своим весом, и просто смотрю на сокровище в своих руках с сияющими, стальными глазами.

Я выиграл эту жизнь.

Получил лучшее, что только мог.

И я никому это не отдам.

Оуэн

Тихий специфический писк уведомления вырывает меня из неглубокой дремы. Немного придя в себя, я беззвучно ругаюсь одними губами. Узнаю звук этой штуки из тысячи…

Поворачиваю голову, чтобы убедиться, что Делайла крепко спит. Я осторожно подтягиваю одеяло на ней так, чтобы укрыть обнаженную грудь, и украдкой убираю с ее лица прядки волос. Только после этого поднимаюсь с кровати, стараясь издавать как можно меньше шума. Нахожу в комоде чистое белье и надеваю хотя бы трусы.

Из рюкзака на полу вытягиваю источник звука, разбудившего меня. Миниатюрное устройство, чем-то напоминающее давно вышедшие из обихода пейджеры. Суть у него, в общем-то, примерно та же.

«Свяжись со мной», гласит сообщение на незатейливом экранчике.

Выйдя в гостиную и отдалившись от спальни, дабы не разбудить Делайлу, я отсоединяю от устройства гарнитуру и вкладываю ее в ухо. Нажимаю на несколько иконок на экране и начинаю вызов по закрытой, полностью защищенной сети.

Энджи принимает его почти сразу.

– Ты хоть жив? – раздается в наушнике ее хмурый голос.

– Ну как слышишь.

Раздается тяжелый вздох, прерываемый легкими помехами связи.

– Руководители очень недовольны тобой, Оуэн.

Я немного пожимаю плечами, бессознательно провожу пальцами по кухонной столешнице, покрытой пылью.

– Буду знать, – спокойно отзываюсь я.

Именно это сильнее всего выводит Энджи из себя. Раздается ее голос, он уже на тон выше:

– Ты мне вот скажи, чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы тебя уволили, в конце концов?

Мой взгляд сам собой устремляется в сторону спальни, в которой сейчас тихо спит Делайла.

– Может быть, – вполне честно отвечаю я.

Голос Энджи повышается еще на один тон, становясь угрожающим:

– Ты сейчас серьезно? Тебе сколько лет, Паркер? Ты из-за соблазнительной красотки готов последние мозги растерять. Предать организацию, на которую полжизни работаешь?..

Я перебиваю ее не менее строго:

– Ты прекрасно знаешь, что Делайла – не единственная причина. Просто последняя.

Но самая значимая. Этого вслух я уже не произношу.

– Что тебе, обыкновенные корпоративные условия не нравятся? – Энджи заводится все сильнее. – Свободы тебе мало, Робин Гуд?

Если убрать из ее слов издевательский подтекст, так-то оно, в общем-то, и есть. Многие люди женаты на своей работе, а вот у нас с моей намечается развод. На протяжении всех лет, что я работаю на PJB, мои разногласия с руководством и политикой организации прорастали сраными сорняками. В основном это были мелкие недовольства решениями людей свыше, и не думаю, что хоть кто-то на любой другой работе не сталкивался с подобным. А потом… все это выросло как снежный ком.

Пожалуй, больше всего меня выводит из себя отношение вышестоящих к сотрудникам как к расходному материалу. На моей памяти немало молодых ребят оказались либо ранены, либо вовсе погибали на очередных заданиях, назначенных руководством. И вроде бы мы все приходили в PJB по собственной воле и знали, на что шли, да и вообще кто-то может сказать, что сами виноваты, раз не смогли справиться. Но когда ты понимаешь, что верное решение, способное спасти почти всех этих агентов, – вот оно, было прямо у пренебрегающего руководства под носом, злость берет такая, что зубы можно стереть в порошок. Ведь всегда выбиралась наибольшая выгода, а такие понятия, как «наименьшее зло» или гуманность, редко когда интересовали верхушку. Где-то я руководство понимал и засовывал свой идеализм в одно место, но где-то… не могу понять до сих пор.

Так что да, я не самый преданный фанат этой миротворческой, черт ее возьми, организации. Но, несмотря на мои недовольства, я все еще благодарен PJB за неплохо слаженную жизнь, карьеру и достойную зарплату. Не желаю этой организации краха, зла и всего такого. Просто в глубине души уже давно понимаю, что у меня есть другие возможности в жизни.

Но почему-то этого никак не хочет понимать Энджи.

– Если ты связалась со мной, чтобы устроить очередную выволочку, давай пропустим это? – резко произношу я, перебивая ее высказывания.

Энджи молчит недолго.

– Я просто переживаю за тебя. Ты же знаешь.

Раздражение угасает, оставляя после себя какую-то горечь и усталость.

– Да, – вздыхаю я, пока подхожу к окну и пальцами раздвигаю створки жалюзи. Бегло осматриваю территорию возле дома, лишний раз убеждаясь, что все чисто. – Но и ты знаешь, что такими нотациями ты делаешь только хуже. Просто успокойся, Энджи…

– … потому что у тебя все под контролем? – Ее горькая ироничная усмешка ведром ледяной воды выливается мне за шиворот.

С недавних пор меня передергивает каждый раз, когда я сам неосознанно пытаюсь произнести нечто подобное. Я медленно поворачиваю голову и смотрю в сторону спальни.

Ни черта у меня не под контролем. В руках не ключи от всех дверей и не колода козырей, с которыми можно выпутаться из любой ситуации, а лишь моя собственная жалкая шкура.

А сейчас еще и Делайла. От этой мысли мои руки начинают немного подрагивать, будто в них и впрямь находится сокровище.

Возможно, меня проняло. Не сейчас, не за один миг, но все последние события вытрясли из меня душу, перемололи все косточки и сложили их заново. Именно так я могу описать ощущение ответственности, которое испытываю. Холодное, тяжелое, жуткое. Но сбрасывать с себя этот груз я не хочу.

– Оуэн? – раздается голос Энджи в наушнике.

– Угу. Извини. В общем, давай поговорим позже. Я правда устал.

Она тяжело вздыхает.

– Ладно. Будь осторожен. И прошу, включи уже мозг.

Вместо ответа я отключаю устройство, которое связывает меня с сестрой. Пусть и дальше думает, что я идиот, который не способен на разумные действия.

Делайла

Хлопок входной двери прорывается сквозь мой глубокий сон. Вздрагиваю, с трудом открываю глаза и пытаюсь понять, где я и что происходит.

Оуэн рывком садится в кровати, моментально проснувшись. Я же, еще плохо соображая, вяло приподнимаюсь и обнимаю его со спины. Оуэн накрывает мои ладони своей, пристально смотря на дверь в спальню. В другой его руке я замечаю пистолет. Неужели он держал его под подушкой всю ночь?..

Всю сонливость с меня смывает волна напряжения. Десяток предположений прокатывается в тяжелой голове, начиная от атаки людей Мерфи, заканчивая какими-нибудь бродягами, с которыми нам придется сражаться за этот дом.

Спустя секунду дверь бесцеремонно открывается. Хартман замирает на пороге, уставившись на нас, но особого удивления в его взгляде нет. Странно, но я не ощущаю неловкости, лишь сильнее прижимаюсь к спине Оуэна. Меня накрывает иррациональное чувство защищенности и покоя. Становится все равно, что думает Хартман.

– Почему с тобой не связаться? – сурово спрашивает Хартман, смотря на Оуэна. – Ты время видел?

Я украдкой смотрю на настенные часы. 12:11. Ничего себе…

– Извини. – Зевнув, Оуэн, кладет пистолет на тумбу. – Переговорник оставил на кухне. Не слышал.

– Меня поражает твоя беспечность.

– Да успокойся ты. – Оуэн морщится, потирая лицо ладонью. Его крашенные в серебряный волосы забавно топорщатся. – Что такого случилось, что я так срочно понадобился? Начальство рвет и мечет?

Тяжелое молчание длится несколько секунд, за которые Хартман, видимо, старается подавить раздражение. Я отстраняюсь от спины Оуэна, подтягиваю одеяло к груди, пока Хартман кратко поясняет:

– Карл Мерфи молчит. Допросы не приносят никаких результатов. Поэтому, боюсь, нам понадобится ваше присутствие. – Хартман смотрит уже только на меня. – Попробуй поговорить с ним ты, Делайла. Может, тебе удастся хоть что-то из него вытянуть.

– Как ты вообще нас нашел? – недовольно бурчит Оуэн.

Хартман пускает в его сторону холодный взгляд.

– Поучись навыкам заметания следов, если рассчитываешь на надежное укрытие. Особенно в Сети и базах данных.

Оуэн хмурится еще сильнее, парировать ему нечем. Слова Хартмана служат жестоким напоминанием о том, что Паркер не так всесилен, как привык считать. Мне хочется утешить его, но я понятия не имею, как могу это сделать.

Нам требуется не больше пятнадцати минут, чтобы собраться. В общем-то, собирать нам особо и нечего, нужно лишь привести в порядок самих себя. Оуэн несколько раз настойчиво напоминает о том, что я не обязана ехать и помогать PJB разбираться с Карлом, но мое упрямство ему не по зубам. Хоть сама полна сомнений, я понимаю, что хочу поговорить с дядей, но в безопасном месте. Там, где он не сможет причинить мне вреда.

Мне нужны ответы. Нужен этот разговор. Возможно, последний. Я хочу увидеться с ним перед тем, как полностью вычеркну этого человека из своей жизни. Человека, который многие годы был для меня примером, опорой и единственной фундаментальной фигурой в жизни.

Путь до места назначения становится серьезным испытанием для моих нервов. Я толком не запоминаю дорогу, лишь смотрю перед собой, прокручивая в голове возможные варианты разговора с Карлом. Ни один из них мне не нравится.

Не знаю, чего я ожидала от местной базы PJB. В моем представлении боролись два кардинально противоположных образа: либо глуповатое пафосное место как в кино, либо что-то вроде нарочито скромного на вид офиса в промышленном районе города. Забавно, что первое интуитивное предположение оказывается чуть ближе к истине, чем второе.

База PJB представляет собой небольшое серое здание с затемненными окнами. По форме оно напоминает маленький стадион и при этом защищено так, что даже база ВВС может позавидовать. Здание расположено в тридцати пяти милях от городской черты, в пустынной местности на отшибе у трех трасс. Достаточно далеко, чтобы не привлекать лишнее внимание, и достаточно удобно со стратегической точки зрения.

Насколько я понимаю, здесь базируются и военные подразделения организации, и логистические, и управленческие. Надо полагать, таких зданий по стране разбросано немало. Думаю, они даже официально зарегистрированы и не являются шибко уж большой тайной для знающих людей, но и подобраться к ним просто так невозможно: ни юридически, ни физически.

Внутрь меня пускают лишь после кивка Хартмана. Меня досматривают настолько тщательно, что в какой-то момент Оуэн не выдерживает и жестом приказывает оставить меня в покое. По пути встречается столько охраны, что становится немного не по себе. Это место защищено лучше, чем Белый дом…

Оуэн замечает мое состояние. Притягивает меня поближе к себе и обнимает за талию, чем удостаивается усталого вздоха позади, от Хартмана.

Нас окружают широкие серые коридоры, холодный свет узких ламп, встроенных в потолок вдоль всего пути и толпы людей в форме. Это место выглядит и ощущается крайне внушительно, серьезно. Конечно, я не ожидала какой-нибудь офисной атмосферы и белых воротничков, но из-за немного халатного отношения Оуэна к организации в целом мне думалось, что здесь все будет как-то… попроще.

Хартман и еще два сотрудника провожают нас на нужный этаж. Стук каблуков моих сапог гулко отражается от стен, как бы тихо я ни старалась идти. Впрочем, шаги остальных тут так же отлично слышны.

Мы останавливаемся возле ничем не примечательной металлической двери, которая отворяется с мерзким лязгом, заставившим меня вздрогнуть. В камере допроса царят полумрак и холод. Я зябко ежусь и с тяжестью на сердце поднимаю взгляд на Карла. Он сидит за столом, слегка склонив голову вниз. На его руках потертые наручники. На виске засохшая кровь – вероятно, от той потасовки с Оуэном.

Карл никак не реагирует на посетителей, хотя точно слышал, что в помещение кто-то зашел. Он тихо зевает, прикрыв рот ладонью. Лишь когда Оуэн приближается к столу первым, Карл резко поднимает голову. Он быстро узнает Паркера и тут же переводит взгляд на меня. Карл застывает, его глаза буквально выражают вопрос «какого черта ты здесь делаешь?». Однако Карл не задает его вслух, на его лице отражается какое-то усталое смирение. Будто ему уже все равно. Это… интересная реакция. Шок, секундный ужас и порыв возмущения, а потом полное смирение и безразличие.

Не «интересно». А жутко.

– Его пытали? – зачем-то уточняю я, повернув голову к Хартману.

– Нет. Не в наших правилах пытать людей в первый же день допросов, но если он так и будет молчать, дойдет и до этого. Мы не полиция, наши руки не связаны тем, что перед нами сенатор.

Оуэн стоит возле стола, скрестив руки на груди. Его напряженный взгляд прикован к Карлу, и это внушает чуть больше уверенности. Я медленно сажусь за стол напротив дяди и пытаюсь дождаться, пока тот посмотрит на меня. Но он так этого и не делает.

Дядя не выглядит подавленным или испуганным. Скорее он… опустошен. До того, как я вошла сюда, Карл казался хозяином положения, скучающим от безделья.

Хартман стоит возле двери в коридор и держит в руках планшет. Скорее всего, все происходящее здесь записывается с разных ракурсов на несколько устройств сразу.

– Если ты не будешь говорить, они, скорее всего, применят силу, – тихо начинаю я.

Карл лишь едва заметно улыбается, словно в моих словах есть что-то смешное. А может, его веселит моя игра в агента в целом. Не спорю, это наверняка выглядит жалко.

– Тебе лучше сотрудничать с ними, – продолжаю я тихо. – Просто расскажи все, что им нужно, и все будет хорошо.

Карл медленно поднимает голову и устремляет на меня пронзительный взгляд.

– Хорошо? – едко переспрашивает он и чуть усмехается. – Лайла, «хорошо» уже точно не будет. Что ты вообще здесь делаешь?

– Пришла увидеться с тобой в последний раз, – почти шепотом признаюсь я. – Хотела попытаться понять, как ты во все это впутался и зачем.

Уже понимаю, что не получу никаких ответов. В груди оседает тяжелое ощущение от осознания, что я приехала сюда зря. Надеялась поставить какую-то точку, которой можно было бы отгородиться от того, что произошло. Однако Карл не готов предложить мне ничего подобного. Я вижу, что у него нет оправданий, нет долгой и непростой оправдывающей его истории, способной пролить свет на его прошлое и настоящее. Есть просто он. Есть его жадность, стремление к власти, к ощущению собственной значимости и респектабельности. Даже банально к деньгам.

Есть Карл Мерфи. Заурядный, в сущности, человек, если снять с него весь этот образ успешного, уважаемого политика и сенатора. Есть огромная международная сеть преступного бизнеса, в которую он втянут всеми руками и ногами. В ней Карл находится уже много лет за спинами камер телевидения и интернет-СМИ. Тоже, в общем-то, ничего удивительного. Это было, есть и будет всегда в нашем мире.

Есть я. Девочка, которую он вырастил и воспитал, как умел. Которой дал все, что мог. Которая старалась видеть в нем родителя, пока Карл старался быть им в силу своих моральных возможностей. Есть девушка, которая в попытках выстроить из себя живое оправдание вложенных средств умудрилась потерять саму себя. Точнее, я даже не начинала искать.

Все не так сложно, если разобрать это с холодным рассудком. Однако даже после такого наведения порядка в мыслях, у меня остается вопрос. Всего один.

– Зачем я была нужна тебе? – поднимаю на Карла мрачный и сломленный взгляд. – Зачем ты меня удочерил? Это тоже расчет на какую-то выгоду? Ради благородного образа в СМИ?

В глазах Карла отражается подавляемый гнев. Я замечаю краем глаза, как Оуэн подступает ближе к его краю стола. Едва заметный угрожающий жест, на который Карл никак не реагирует.

– Ты была лучшим, на что я способен, – вдруг вкрадчиво произносит он. – Вот и все, Лайла. Никаких ужасных мотивов, которые ты рисуешь себе в голове.

Забавно, что эти слова делают мне куда больнее, чем любое его признание в ужасных и противозаконных поступках. Невыносимо тяжело допустить мысль, что Карл растил меня, просто потому что любил. Старался быть родителем. Без «но», без причин, вызывающих мороз по коже. Мне почему-то физически больно от осознания, что я была единственным светлым пятном в его жизни.

Я грустно усмехаюсь:

– Тебя злит, что я считаю тебя каким-то монстром? Если заботит, что я о тебе думаю, тебе не стоило ввязываться в такое дерьмо. – Меня не смущает, что в комнате для допроса мы не одни, искренние слова вырываются из меня, несмотря на дрожь в голосе, близкую к слезам. – И ты продолжал бы быть для меня ближайшим и лучшим примером, на который я равнялась бы. Ты продолжал бы быть человеком, чью любовь я старалась заслужить и оправдать.

В глубине души надеялась, что мои слова затронут в Карле что-то столь же глубокое и болезненное, как и его во мне. Но, видимо, этого не происходит.

– Твои суждения о жизни с разделением на «плохое» и «хорошее» инфантильны и незрелы, – произносит он, смотря мне в глаза. – С возрастом ты поймешь, что никаких монстров и невинных жертв нет, Лайла.

Я опустошена настолько, что у меня не находится слов в ответ. Оуэн видит это и сурово, вкрадчиво спрашивает, отчего тон его голоса напоминает всем нам, что мы находимся на допросе:

– Почему ты вообще позволил себя поймать? Почему не поехал в тот вечер, когда схватил Делайлу, вместе со всей своей охраной?

Карл слегка склоняет голову вбок и снова печально улыбается. Он скользит по Оуэну снисходительным взглядом и вздыхает:

– Я знал, что такие псы, как вы, просто так не отстают. Рано или поздно вы бы меня достали. Охрана выигрывала время, но не решила проблему. А действовать нужно было быстро. Просто я полагал, что успею отвезти Лайлу в безопасное место перед тем, как решу вопрос с вами. Наивно с моей стороны, признаю. Однако на план это не влияет, только доставляет мне… некоторый дискомфорт.

Оуэн хмурится еще сильнее. Они с Хартманом быстро переглядываются, но прежде, чем кто-либо успевает задать уточняющий вопрос, что именно имеет в виду Карл, он сам лениво посматривает на наручные часы. И улыбается.

Просто улыбается.

– Пора начать вырезать эту надоедливую опухоль.

В это же мгновение Хартман резко поворачивает голову, услышав в гарнитуре какое-то сообщение. Лицо его стремительно бледнеет.

А потом…

Где-то недалеко от нас, в этой небольшой базе PJB, раздается целая череда выстрелов.

Оуэн

Твою-то мать.

Быстрее, чем я успеваю всецело осознать масштаб задницы, в которую мы все упираемся, Хартман бросается к двери и выглядывает в коридор. Оттуда доносятся выкрики, раздающие хаотичные команды:

– Оцепить восточный блок!

– Доложите Куперу! Сейчас же!

Какая-то часть меня не хочет до конца понимать, насколько все плохо.

Хартман возвращается в комнату и запирается вместе с нами изнутри. Я быстро подхожу ближе к нему с немым вопросом, надеясь понять, что происходит, но получаю лишь покачивание головой в ответ. Ничего хорошего.

Я поворачиваюсь обратно к Карлу, который выглядит совершенно расслабленно. Он вновь хозяин положения, и то, насколько он спокоен, не оставляет сомнений в том, кто стоит за происходящим.

Тварь.

– Очень полезно иметь хороших, влиятельных друзей, Лайла, – обманчиво мягко произносит Карл, смотря Делайле в глаза. Он говорит так, словно они вдвоем сидят на кухне и он делится простыми жизненными мудростями за бокалом вина после ужина. – Проблемы лучше всего решаются уничтожением причины в корне. – Карл перестает улыбаться и шепчет: – Прикрой ушки.

– На пол! – успеваю крикнуть я.

Я тут же сшибаю Делайлу со стула и прижимаю к холодному бетонному полу, накрыв собой. Чувствую, как она сжимается подо мной и пытается закрыть голову руками, но мои ладони и так прижимаются к ее ушам.

Взрыв, раздавшийся со стороны коридора, оглушает меня. Ударная волна пронизывает все тело, сотрясается в каждой косточке. Я оказываюсь в вакууме, полном беззвучии, и первые несколько секунд вовсе не понимаю, сколько точно времени проходит. Возможно, даже отключаюсь.

Как только удается прийти в себя, я пытаюсь оглядеться в поисках Хартмана. В воздухе огромная туча пыли и штукатурки, в полуразрушенном коридоре мигают лампы аварийного освещения, с потолка свисают части светильников и проводов. Хартман лежит у целой стены, припорошенный бетонной крошкой с потолка, покрытого огромными трещинами.

Кто-то скидывает меня с лежащей Делайлы толчком ноги. Картинка перед глазами плывет и двоится, поэтому мне приходится сосредоточиться, чтобы различить силуэт Карла. Его голова окровавлена, правая сторона лица залита алым, но конечности, судя по всему, целы. Карл присаживается перед Делайлой на корточки, убирает волосы с ее лица за ухо мягким прикосновением, и за это мне хочется разбить его голову об пол. Но я не могу толком пошевелиться, тело отказывается слушаться.

– Вставай, – говорит он Делайле. – Пора домой.

Наручники, сорванные с одного его запястья, болтаются на другом вместе с кусочками кожи. Даже сейчас этому человеку везет… почему же удача не хочет улыбнуться всем остальным?

Карл пытается поднять Делайлу. У него почти получается поставить ее на ноги, но они тут же подкашиваются, и она мешком валится обратно на пол лицом вперед. Карл, матерясь, неловко придерживает Делайлу, встряхивая в попытках пробудить ее от этого оцепенения.

Ярость – прекрасное аварийное топливо. Она наполняет меня, открывает настоящее второе дыхание. Прежде чем Карл поднимает Делайлу снова, ему в висок врезается мой кулак. Урод падает на пол, чудом не теряя сознание полностью, а лишь шипя проклятия сквозь зубы. Но главное, что он отпустил Делайлу.

Карл выпрямляется, смотрит на нее тяжелым, пригвождающим взглядом.

– Видит бог, я меньше всего хотел, чтобы во всем этом пострадала ты, но ты сама лезешь в неприятности!

Как будто этот урод имеет какое-то отношение к богу.

– Можешь кричать этим людям с автоматами, что ты моя любимая племянница, – цедит Карл, не дождавшись ответа от Делайлы. – Тебя не тронут. Если, конечно, услышат.

Меня очень интересует вопрос, кто сейчас берет штурмом региональную базу PJB.

– Пошел… к черту… – хрипло проговаривает Делайла.

Моя умница…

Судя по всему, Карл понимает, что по своей воле она с ним никуда не пойдет, а тащить на себе девчонку, да еще и ввязываться в очередную драку со мной, ему сейчас крайне невыгодно. Сплюнув на пол, Карл Мерфи бросается к выходу, которым теперь служит дверной проем без какого-либо намека на нахождение там двери. И я не собираюсь стрелять в спину, как бы ни был велик соблазн сделать это.

Потому что я легко могу поставить себя на место Делайлы.

Едва поворачиваюсь к ней лицом, мои ладони уже судорожно касаются ее лица и шеи. Делайла дарит мне слабую ободряющую улыбку, и я не представляю, скольких сил это стоит ей сейчас. Лисичка шепчет «все хорошо», будто это мне нужно утешение из-за происходящего, и я не выдерживаю, притягиваю ее ближе к себе и просто прячу в объятиях так крепко, как только это возможно. Не надо было ехать сюда, ну не надо…

Новая череда выстрелов раздается эхом чуть дальше от первых, атака на базу продолжается. Делайла вздрагивает всем телом, заставляя меня снова приобнять ее одной рукой, несмотря на то что я только что разжал объятия. Вдвоем мы добираемся до Хартмана, который только приходит в себя. Гарнитура в его окровавленном ухе разрывается от чьих-то голосов.

Я встряхиваю Хартмана за плечи, заставляя обратить на себя внимание.

– Ангела Паркер на базе? – с содроганием задаю я вопрос, хотя понимаю, что не готов к положительному ответу.

К моему облегчению, Хартман отрицательно мотает головой:

– Ты же знаешь… она давно на удаленке.

– Ты как? Идти можешь? – Я помогаю Хартману сесть, прислоняю его спиной к стене.

Он морщится, кивает пару раз в ответ и хрипло прокашливается.

– Была заложена… бомба? – сипло спрашивает он, оглядываясь.

– Да не только. Там полный ад. Давай, вставай…

Вместе с Делайлой мы кое-как поднимаем Хартмана на ноги. Едва придя в себя, он уже прислоняет палец к гарнитуре и пытается по каналам связи, сменяющим друг друга, понять обстановку. Пока мы выбираемся в коридор, Хартман коротко озвучивает то, от чего у меня кровь стынет в жилах:

– Около пятидесяти вооруженных сотрудников PJB открыли огонь внутри базы. Сработала заранее заложенная бомба на нашем этаже. Говорят… эти агенты помогают Карлу Мерфи покинуть здание. Информация о погибших собирается. Есть странность: предатели не стреляют по всем, кто попадается. Точно известно о двух погибших из нашего руководства. Купер… мертв.

Твою мать.

Я останавливаюсь прямо посреди коридора, осмысливая услышанное. Конечно, я не питал особых симпатий к своему главному начальнику, однако многие из нас проработали под его руководством почти всю свою карьеру…

Внезапно в голове проскакивают воспоминания о той засаде на дороге, в которой пострадала Делайла. Мы уже давно выяснили, кто за этим стоял, однако только сейчас я понимаю, кто был главной целью Карла Мерфи. Региональный руководитель PJB, который в тот вечер вызвал меня на разговор. Джонатан Купер.

Какого черта вообще происходит?

Делайла касается моей руки кончиками пальцев, вырывая меня из секундного ступора. Я смотрю на нее, но все равно будто сквозь. Мои мысли безостановочно крутятся, сплетаются друг с другом в попытках понять, что творится вокруг и как вообще это стало реальностью.

Мы попадаем из коридора в огромный колодцеобразный холл, пролетающий между всеми этажами базы. Вокруг царит хаос, люди в суматохе бегают туда-сюда, пытаясь помочь раненым. Я насчитываю навскидку восемь погибших и с оцепенением узнаю в них членов руководства нашего отдела, самых разных должностей и рангов. Из обычных сотрудников PJB убиты трое.

Хартман касается гарнитуры и отдает один приказ за другим, и от его слов даже мне хочется передернуть плечами от озноба. Я крепче сжимаю пальцы Делайлы в своей руке, украдкой смотрю на нее и нахожу лишь отражение своего же состояния.

– Проверьте третий сектор, там могут быть раненые. Да. Оповестил уже… да. Наш сектор пострадал больше всего. Не нашли? Продолжайте эвакуацию. Да… мы ждем помощь, но сам понимаешь… – Хартман останавливается, смотря перед собой. И долгие секунды спустя отнимает палец от гарнитуры и смотрит на меня. – Атаки пошли на все крупные базы и объекты PJB. По всей стране. Ситуации, похожие на нашу: вооруженные атаки изнутри.

Мурашки ужаса покрывают все мое тело.

– Уходите отсюда, – кивает Хартман в сторону выхода. – Я свяжусь с тобой позже. Выведи гражданского в безопасное место.

Кивнув Хартману, я еще пару мгновений смотрю на него и выдавливаю глупое:

– А ты?

Не хочу задумываться о том, что он является заместителем Купера. Тоже… руководящим чином. Перед глазами охотно всплывают совсем свежие воспоминания об окровавленных трупах, лежащих на бетонном полу.

Хартман не находится с ответом. Я понимаю, что такой человек, как он, не может просто взять и сбежать отсюда, не попытавшись спасти всех, кого только сможет. Он не бросит своих ребят в этом аду. Хартман не успокоится, пока не разберется во всем, что происходит.

Если он переживет этот день.

Мы с Хартманом Стиллом никогда не были особо близки. Пара-тройка корпоративов, множество задач под его руководством и с его поддержкой, деловые разговоры в рамках работы и лишь пара шуточек от меня – вот и все наше общение. Но я просто не могу оставить этого человека здесь, зная, что его, скорее всего, убьют. Это не моя ответственность, у Хартмана своя голова на плечах и куда больший боевой опыт.

Черт возьми. Он – один из тех вышестоящих, к которым у меня никогда не было вопросов. Да даже если были бы …

– Ты идешь с нами, – выпаливаю я быстро.

– Паркер, я…

Так и хочется на нервах огрызнуться в рифму.

– Тут нечего делать! – почти кричу я. – Нечего, понимаешь? Тебя просто убьют, как только увидят! Не вынуждай меня уговаривать тебя, как строптивую принцессу. Потом выслужишься, мертвый ты никому не поможешь.

Хартман сжимает губы в тонкую линию. В его глазах я вижу такое тяжелое стальное упрямство, что невольно восторгаюсь, как же ему подходит эта чертова фамилия[11]. Когда я уже успеваю приготовиться к его отказу, Хартман снимает с уха гарнитуру и убирает ее в карман. Присущее ему сильное и мрачное выражение в глазах блекнет и обращается опустошением. Видимо, для руководителя, пусть и низшего звена, подобный поступок ощущается настоящим предательством. Но о психологическом состоянии Хартмана мы позаботимся как-нибудь потом, когда выберемся из этого дерьма.

Быстро оглядываюсь и вместе с ним и Делайлой стремительным шагом направляюсь к нужному коридору. Я настолько сосредоточен на задаче вывести нас отсюда без проблем, что даже шум выстрелов где-то в другой части здания, крики людей и громкие команды служат для меня лишь ориентиром, где пройти можно, а где не стоит.

Однако одна тварь все-таки устроила засаду.

Когда мы проходим часть коридора с огромными дверьми в ангарные отсеки, автоматная очередь вгрызается в стену слева от нас. Делайла вскрикивает, и я молюсь всем богам, которых не знаю, чтобы она сделала это просто от испуга. Действую инстинктивно, отработанно, мое тело двигается без контроля со стороны разума. Я пригибаюсь вниз, быстро толкаю Делайлу вперед и ныряю вместе с ней в укрытие за стеной, где кончается проход в отсек. Пока я быстро осматриваю девушку, мое сердце успевает остановиться от ужаса. И запуститься снова, когда я убеждаюсь, что она не ранена.

Хартман остается в укрытии с другой стороны прохода, чуть позади нас. Он выныривает из убежища, встречается со мной взглядом. Потом быстро осматривает пространство ангара, видное с его местоположения, и в итоге командует:

– Отстреляюсь и пойду другим путем. Идите дальше!

Это звучит так, словно Хартман обязательно склеит здесь ласты. Я выхватываю пистолет и молча занимаю огневую позицию, прислонившись к стене возле входа в ангар.

– Паркер! – рявкает Хартман, взбешенный моим поведением.

Будто в первый раз со мной работает, ей‑богу. Однако то, что он говорит дальше, заставляет меня засомневаться:

– У тебя гражданский на руках! Если нас окружат, поляжем все вместе! Идите вперед, я обойду. Давай, Паркер, вперед!

На принятие решения остаются считаные мгновения. Давняя выучка научила меня соображать быстро, но давно решения не давались мне так тяжело.

Сплюнув, я тихо матерюсь сквозь зубы. Быстро возвращаюсь к Делайле, осторожно придерживаю ее под локоть и бегом направляюсь дальше по коридору. Чувствую, что ее силы на исходе, она на грани паники или нервного срыва. Но Делайла терпит, выдерживает мой темп передвижения, не задает вопросов и не тормозит.

Мы оказываемся в месте, больше всего пострадавшем от взрыва. Здесь с потолка клочьями свисают провода коммуникаций, освещения почти нет, и единственным рассеивающим тьму фактором являются красные аварийные лампочки, установленные вдоль всего коридора. На полу часто попадаются обломки стен и потолка, от частиц штукатурки и дыма в воздухе хочется постоянно прокашливаться. Однако это место сейчас наиболее безопасно. Выстрелы слышатся на достаточном отдалении, а эпицентр взрыва вряд ли заинтересует атакующих. По крайней мере, толпами они здесь ходить не будут. К тому же ближайший выход располагается как раз таки здесь.

Впереди из-за поворота коридора возникает высокий мужской силуэт. Я останавливаюсь как вкопанный, и Делайла на полном ходу врезается мне в спину.

Приехали.

Прямо перед нами стоит молодой агент, которого я помню лишь смутно. Его зовут Кейд, и знаменит он в большей степени из-за прикольного позывного KD. Молодой сотрудник, только недавно окончивший военную подготовку. Он… младший сын Джонатана Купера.

Знает ли парень, что его отец уже мертв? Принимал ли он в этом прямое участие? Поверить не могу, что этот юнец, младше меня на пару лет, реально ввязался во всю эту грязь…

Кейд держит автомат, направленный на нас. Его руки заметно дрожат, но он старается выглядеть угрожающе. Быть хозяином положения. Делайла позади меня вцепляется руками в мою куртку, а я не знаю, чем ее утешить, как внушить, что все будет нормально. Кто бы дал эту уверенность мне самому?..

– Кто вас нанял? – тихо и спокойно спрашиваю я. Мало ли удастся выяснить хоть что-то. – За этим стоит Карл Мерфи?

Кейд хмурится при упоминании этого имени. Он не пытается отрицать мое очевидное предположение, поэтому я продолжаю:

– Значит, он вышел на некоторых агентов PJB и нанял вас, чтобы устроить сегодняшнюю бойню? Что такого он пообещал вам?

Лицо Кейда искажается злостью. Я играю с опасным огнем, настоящим. Если у парня сорвет крышу, он легко превратит меня в решето. А прямо за мной стоит Делайла, прижимающаяся к моей спине.

– Ты… ты сам знаешь, сколько говна скопилось внутри нашего отдела, – цедит Кейд дрогнувшим голосом. Его лицо искажается гримасой ярости и боли. – Мой друг погиб по их вине, из-за тупорылых решений, и это ты тоже знаешь. Я говорил отцу, что так продолжаться не может, но они слали наших парней на верную смерть! Ты тоже в курсе! И все равно задаешь гребаные вопросы!

Мотивы проясняются. Значит, Мерфи нашел слабые места PJB и связал воедино группу горячих голов, которые были сильнее всего недовольны верхушкой власти организации. И ведь я мог бы быть одним из тех, кто ему интересен…

Гениально. Жутко просто и невозможно одновременно. От осознания происходящего у меня спирает дыхание.

– Вы серьезно устроили все это под крылом ублюдка Мерфи, лишь бы отомстить руководству?.. – уже тише и осторожнее спрашиваю я, держа руки приподнятыми. – Ладно ты, но остальные?..

– Попробуй отказать, когда тебя держат за яйца. – Кейд нервно усмехается и сглатывает. Голос его немного дрожит. – Когда одной рукой протягивают огромные бабки, способные обеспечить безбедную старость, а другой – приставляют тебе пушку к виску и присылают фотографии твоей же семьи. – Кейд нервно скалит зубы. – «Ублюдок Мерфи», как ты его называешь, неплохой стратег и искусный, мать его, политик. Он нанял нас, а мы позволили его людям оказаться в нужное время в нужном месте. Мы действуем заодно, пусть и с конченым уродом, но без его помощи все это не провернуть. Нам не хватило бы людей. Он дал нам оружие и поддержку, спланировал эти атаки. Против тех, кто сейчас сидит у нас в роскошных креслах, только такими методами и воевать!

Они действительно повелись на это?.. Судя по всему, Мерфи действительно контактировал только с молодыми и зелеными сотрудниками… и ведь не попался, гнида…

Делайла позади меня издает прерывистый вздох, похожий на подавляемый всхлип. Представляю, насколько содрогается все ее нутро от одного только упоминания этого ублюдка. Не представляю, как она еще держится. Она, простая девчонка, не знавшая до нашей встречи ничего экстремальнее, чем поездка на городском такси, а не с личным водителем.

– Но здесь же твой отец, Кейд. И еще куча людей, которые не заслуживают смерти.

Я не рискую говорить, что Купер-старший мертв. Если парень этого не знает, такая информация может сорвать ему крышу, а нам никак нельзя попасть под раздачу.

– Со своим отцом я разберусь сам, – цедит Кейд, прицеливаясь в меня. – Может, его наконец проймет, и он увидит, какие последствия бывают, когда организацией управляют сраные бизнесмены, а не стратеги. Когда мы внедряемся не туда, где нужны миротворцы и независимая внешняя сторона, а туда, где, сука, денег больше!

Зерно разума в его словах есть. Какими же сорняками могут прорасти знакомые мне мотивы, твою же мать…

– Мы не убиваем никого, кроме членов руководства, – добавляет Кейд будто в свое оправдание. – Ты можешь уйти спокойно, Оуэн, даже если ты обоссанный трус. Но вот девочка нам нужна.

Он указывает дулом автомата за мою спину. Этот крошечный момент срывает с меня все напускное спокойствие. Однако я все еще пытаюсь решить дело меньшими потерями и прерывисто произношу:

– Они стреляют по всем, Кейд! Очнись, вас обманули, как малых детей! Мерфи не нужны ни вы, ни те, на кого он охотится! Нас всех здесь прикончат, как ты этого не понимаешь?!

Наконец-то сомнение появляется в его глупых светлых глазах. Кейд недоверчиво смотрит на меня, но с течением мгновений на его лице отражается внутренний ужас.

– В-в любом случае, если я приведу ему девчонку, мы с отцом точно сможем отсюда уйти. – Кейд указывает дулом автомата в сторону. – Отойди, Оуэн. Не заставляй меня… оставлять здесь лишний труп.

Внезапно Делайла тихо, ровным голосом произносит:

– Карл Мерфи не отпустит вас, даже если ты передашь меня ему из рук в руки. Он не пощадит никого.

– Закрой пасть и прекрати прятаться за чужими спинами! Иди сюда!

И Делайла правда выходит, встает рядом со мной. Вызывающе смотрит в глаза Кейду. А этот идиот пытается сделать в ее сторону первый шаг.

Ну, я пытался. Правда пытался.

Выхватив пистолет быстрее, чем Кейд успевает среагировать, я стреляю всего раз. Пуля попадает парню в плечо, заставляя потерять контроль над автоматом. Рывком сокращаю расстояние между нами, сбиваю Кейда с ног и выбиваю оружие из его рук. Автомат падает на пол и откатывается далеко от нас, пока я сцепляюсь с парнем в короткой рукопашной схватке. Кейд неплохо натренирован, поэтому вырубить его в первые же секунды не получается. Ярость и отчаяние предают ему сил, но и у меня этого топлива в достатке. Просто пользуюсь я им лучше.

Внезапно раздается крик Делайлы, полный ужаса:

– Оуэн! Назад!

Повинуясь неосознанному, полному доверию к ней, я резко подаюсь назад и перекатываюсь в сторону, тут же поднимаясь на ноги.

И я делаю это за мгновение до того, как на покинутое мной место с грохотом падает огромный кусок бетона с полуразрушенного потолка. Я успеваю заметить, как под тяжелой частью балки оказывается голова Кейда, шансов у него нет.

Не выдержав, я зажмуриваюсь и отворачиваюсь, тяжело дыша и кашляя от пыли. Делайла подбегает ко мне, хватается за мое предплечье. Она беззвучно рыдает, зажимая рот свободной рукой. Я смотрю только на нее и пытаюсь убедить себя в том, что у меня просто не было выбора.

Потому что понимание обратного мешает мне двинуться с места.

Делайла тянет меня за руку в нужном направлении. Ведет меня к спасению, даже не догадываясь, что не только буквально. Я смотрю на ее волосы винного оттенка, вытесняя из головы вообще все. Любые мысли. Оставляя только вакуум.

Нам нужно отсюда выбраться. Мы живы. И нам надо бежать.

В какой-то момент я обгоняю ее. Хватаю за руку, переплетая пальцы, а чуть позже мы оказываемся на улице, где я стараюсь не смотреть на местами разрушенное здание со столбом черного дыма. Написав краткое сообщение Энджи, я сбрасываю на землю все устройства, что у меня есть, включая даже личные наушники для телефона. То же самое делает и Делайла. Мы пользуемся обходным путем и укрытиями, но больше никаких проблем не встречаем. До конца я осознаю это, лишь оказавшись за рулем своей машины.

Я останавливаюсь на обочине только спустя час езды на огромной скорости, и то только потому, что нужно заправить машину. За нами не было погони, но я жал педаль газа так, словно кто-то постоянно дышал нам в спину.

Не сразу понимаю, что меня всего трясет. Состояние Делайлы немногим лучше. Она смотрит перед собой, ничего не говорит и даже не плачет. Находится в полном потрясении, она невероятно устала. И я ее прекрасно понимаю.

Прерывисто вздохнув, я обнимаю Делайлу и притягиваю ее к себе. Не знаю даже, кому эти объятия нужны больше: ей или мне самому. Тепло Делайлы дает мне силы соображать и хоть как-то функционировать, помогает мне сопротивляться одной страшной мысли: нам конец.

– Что теперь?.. – шепотом спрашивает Делайла спустя несколько минут полной тишины.

Я долго молчу, смотря вперед пустым взглядом, пока моя ладонь вновь и вновь бережно скользит по ее спине. Сбоку от нас огни заправки рассекают темноту, и только сейчас я понимаю, что с момента нашего побега с базы прошло уже несколько часов. Сейчас почти полночь.

– Уедем отсюда, – хрипло отзываюсь я. – Не важно куда. Просто уедем.

Мне необходимо защитить ее от преследования Карла Мерфи, а еще неизвестно, будет ли меня преследовать PJB. Не исключено, что организация принесет проблем не меньше, чем чокнутый старик.

Что ж. Бежать нам придется далеко.

– Вместе?.. – зачем-то осторожно уточняет Делайла.

Как будто может быть иначе.

Я лишь сжимаю в объятиях, полностью пряча ее лицо на своей груди, и прерывисто шепчу:

– Обязательно. Я никуда тебя не отпущу.

После моих слов ее плечи хоть немного, но расслабляются. Делайла верит мне, мое присутствие вселяет в нее надежду и дарит хоть какой-то покой. Понимание этого не дает пасть духом и мне самому.

Делайла

Гул шоссе под колесами машины странно успокаивает. Мы в пути уже больше четырех часов, но я позволяю себе хоть немного выдохнуть только сейчас. Конечно, избавиться от чувства постоянной тревоги и нервного напряжения у меня не выходит, но это… уже хоть что-то.

Нас не поймали. Ни на заправках, ни в продуктовом магазине, ни на постах дорожных служб. Несмотря на то что я была уверена, что нас остановят еще на выезде из Детройта, ничего не случилось. Мы не встретили ни людей Карла, ни агентов PJB. Возможно, нам просто повезло. А может, обеим сторонам сейчас не до поиска выживших.

У нас нет даже возможности узнать новости о вооруженных нападениях на базы PJB. Может, это и к лучшему. Легко представить, какой шум поднялся из-за этого бунта и в каком невыгодном положении находится сейчас миротворческая организация, не способная справиться с собственными проблемами. Возможно, правительство примет решение о полном изъятии лицензии на работу PJB. Хотя не думаю, что даже после этого она прекратит существование.

Интересно, охота на Карла Мерфи все еще продолжается?.. Ему не составит труда выяснить, куда и с кем я уехала. И пусть мы не используем телефоны и другие устройства, я представляю, какие возможности есть у такого человека, как он. Оуэн утверждает, что как только мы достигнем Флориды, можно будет расслабиться, и у меня нет сил даже на тревогу. Я просто доверяю ему.

Через шестнадцать часов мы окажемся в Джексонвилле. Флорида обещает встретить нас необычной для декабря теплой погодой, напоминающей мягкое лето. После зябкого, пропитанного дождями Детройта это будет сильным контрастом. Я стараюсь концентрировать все свои мысли на такой ерунде, как разница в погоде между штатами, пока за окнами Stinger мелькают однотипные серые пейзажи.

Из Джексонвилла нам предстоит добраться до Кубы. Судя по всему, пересечь границу и перебраться через океан нам должен помочь кто-то из друзей Оуэна. Понятия не имею, как он собирается найти нужных людей без своего телефона. Похоже, нам остается полагаться на капельку удачи.

Долгий путь на машине раньше неизменно пугал бы меня. Я мучалась бы от однообразного положения тела, от скуки и бесконечно тянущегося времени. Но сейчас такая поездка мне жизненно необходима. Часы напролет, в которых не происходит ровным счетом ничего. Лишь бесконечные пейзажи за окном, ощущение скорости и тихая музыка радио.

Я то и дело поглядываю на Оуэна. Мне так и не удалось заставить его поесть на заправке, хотя бы перекусить каким-нибудь шоколадным батончиком. Оуэн до сих пор выглядит разбитым, подавленным и вымотанным. Неудивительно, конечно, с учетом всего пережитого, но мне мучительно хочется все это исправить.

Заметив мой очередной долгий взгляд, Оуэн ставит Stinger на круиз-контроль и поворачивает ко мне голову.

– Все будет в порядке, – улыбается он мне немного натянуто, прислонившись затылком к подголовнику кресла. – Главное – не накручивай себя. Будем решать все проблемы по мере их поступления.

От его тихого, такого родного голоса и правда становится немного легче. Я опускаю ладонь ему на бедро ближе к колену, надеясь, что это ласковое прикосновение тоже послужит ему хоть какой-то поддержкой.

Спустя еще несколько часов поездки я перестаю напряженно всматриваться в каждую встречную или приближающуюся сзади машину. И в какой-то момент даже засыпаю, позволив себе эту передышку. Много сил она мне не восстанавливает, но по пробуждении я чувствую себя чуть лучше. И даже Оуэн за это время словно немного приободрился, на следующей заправке мы наконец едим вместе. Черт, никогда в жизни не пробовала хот-догов вкуснее…

Иногда мы делаем остановки только ради того, чтобы немного размять ноги. На пустынных дорогах ранним утром нет никого, за исключением редко проезжающих фур, и мне нравится стоять вот так, в тишине. Вдоль дороги чаще других пейзажей тянется густой лес, и я подолгу стою так перед высокими деревьями, просто слушая окружающие звуки природы. Это служит мне лишним напоминанием о том, что мы живы. И жизнь, какой бы страшной и неопределенной она теперь ни казалась, продолжается.

На одной из таких остановок мы пьем из бутылки ледяной чай, купленный на заправке. Пресные на вкус сэндвичи снова кажутся мне чем-то восхитительным, ощущение сытости придает сил. Мы сидим на капоте машины, припаркованной на широкой обочине, и я поддаюсь иллюзии, что все худшее позади. Что мы просто уедем вот так, куда глаза глядят, увидим мир, а потом осядем в месте, которое западет в душу нам обоим.

Но я чувствую уже сейчас, как нечто тяжелое давит на мое сердце, как душит зной в воздухе перед неминуемой бурей.

Джексонвилл встречает нас ласковым солнцем и теплым, совсем не зимним ветерком. В этом месте особенно тяжело осознавать, что не за горами Рождество. Хоть зелень и потеряла немного в красках, здесь все равно все выглядит так, будто лето только что отступило, чтобы вот-вот вернуться снова.

На улице так тепло… Настолько, что становится не нужно мое бежевое пальто, изрядно помятое за долгую поездку и событиями, ей предшествующими. Я мысленно оградилась от них, опустила конкретизацию, лишь бы освободить разум от холодного ужаса и оцепенения.

Я вдыхаю прохладный воздух так жадно, словно ворую его. В целом это ощущение преследует меня с самого отъезда. Будто все, что происходит после нашего побега, украдено у судьбы, которая планировала всех нас там похоронить. Приходится встряхнуть головой, чтобы снова заблокировать негативные мысли.

Судя по задумчивости Оуэна, его размышления тоже неизменно скатываются к одной и той же теме. Он непривычно молчалив, но всякий раз, когда я ловлю его взгляд, Оуэн улыбается мне знакомой ухмылкой. Его рука ловит мои пальцы, слегка сжимает их, и я чувствую себя чуточку лучше.

Небольшие апартаменты, которые нам удается снять на несколько суток с помощью не слишком легального, но анонимного сайта, оказываются не такими заброшенными и грязными, как я ожидала. Небольшая гостиная, совмещенная с крохотной кухней, плавно переходит в спальню. Дальше виднеется дверь в ванную комнату, а по другую сторону – широкое окно. Это место кажется мне даже уютным. Здесь нам предстоит провести несколько дней перед тем, как отправиться на Кубу. Кажется, связи Оуэна все еще работают. У нас есть шансы добраться до цели, но я опасаюсь полностью полагаться на слепую веру в лучшее и расслабляться.

Остаток вечера мы проводим в тишине. Оуэн выглядит напряженным, словно тоже сам до конца не верит, что мы в безопасности и никто не собирается ломиться в дверь. По крайней мере, пока что.

Первая ночь проходит неспокойно. Я часто просыпаюсь со стойким ощущением тревожности, но нас окружают лишь тишина квартиры и далекие звуки ночного города. Где-то в соседнем районе слышна сирена скорой или полиции, а еще дальше – рев паршивого мопеда. Этажом ниже, похоже, кто-то негромко ссорится, под окнами изредка мяукает кошка.

Оуэн тоже плохо спит.

А под утро вовсе больше часа сидит на кухне лицом ко входной двери. Молча.

– Здесь неплохо, да? – тихо говорит Оуэн спустя пару дней.

Он стоит у плиты и помешивает лопаткой почти готовый омлет. Я рассеянно киваю, облокотившись на стол руками. Бездумно наблюдаю за тем, как ловко Оуэн справляется с омлетом, оставляя его нежным и воздушным, без всякой корочки снизу.

– Что? – ловит Оуэн мой взгляд и усмехается. – Это мое лучшее блюдо. И единственное, так что не обольщайся.

Я прыскаю от смеха и лениво кладу руки на плечи Оуэна, поглаживая его шею сзади. Так приятно на секунду забыться и просто насладиться тихим, теплым моментом…

Оуэн выключает плиту и окидывает меня ласковым взглядом. Мягко касается ладонью моего плеча, проводит вниз до поясницы. Из-за довольно открытой майки его пальцы натыкаются на несколько подсохших ссадин и царапин на моем теле.

Несколько секунд Оуэн просто смотрит мне в глаза, а после приближается и накрывает мои губы медленным и смелым поцелуем. Он прижимает меня к себе всем телом, согревая, даря ощущение покоя и безопасности. Как же рядом с ним хорошо… Никогда не думала, что описанные другими людьми слащавые эмоции и ощущения могут быть правдой рядом с правильным человеком.

От мысли, что я могу все это потерять, становится еще страшнее. Стараюсь не думать о плохом, не угнетать себя тревожными и мрачными мыслями, стараюсь напомнить себе, что мы уже избежали кошмарного развития событий. Мы сбежали оттуда. И впереди у нас еще долгий путь в поисках покоя и нас самих. Мне следует настроиться на лучшее, а не травить себе душу тем, какие ужасы еще могут произойти с нами.

– Все будет хорошо, – шепчет Оуэн, будто угадав мои мысли.

Я скольжу руками по его плечам, касаюсь шеи, спускаюсь ими по спине. Оуэн оставляет на моей шее медленный поцелуй и тихо шепчет, щекоча кожу дыханием:

– Я всегда буду тебя защищать. От всего вокруг. – Он слегка отстраняется, чтобы поймать мой взгляд. – Ты доверяешь мне?

Сердце трепещет так, что кажется, будто бы его слышно. Смотря в глаза Оуэна, полные искренности, уверенности и света, тихо отвечаю:

– Я люблю тебя. Если это не высшая степень доверия, то не знаю, как еще его можно описать. Более острого ножа в твои руки вложить просто невозможно.

Его губ касается ласковая и счастливая улыбка. Мои слова глубоко трогают его, хотя подобные он слышит от меня не в первый раз. Оуэн неотрывно смотрит в мои глаза.

– У нас обязательно все будет хорошо, слышишь? – шепчет он, словно пытаясь убедить в этом и себя. – Обещаю.

Я киваю и опускаю голову ему на плечо. Оуэн медленно проводит ладонью по моим волосам и обнимает, плотно прижав к себе. От тепла его тела и этого родного ощущения уюта вновь клонит в сон – глаза закрываются сами собой. Сказываются все последние бессонные ночи, проведенные в тревоге и ожидании какой-то подставы.

Чуть позже я иду в комнату и ложусь на кровать поверх одеяла, обещая себе, что прикрою глаза всего на несколько минут. Сквозь тяжелую дрему чувствую, как меня осторожно перетаскивают к краю кровати у стены, чтобы укрыть половинкой одеяла. Я сонно обнимаю подушку и зарываюсь в нее носом, пока чувствую невесомое касание губ на виске.

– Скоро вернусь, – доносятся до меня слова Оуэна. – Омлет на плите под крышкой. Поешь. Я в магазин.

Я могу только лениво улыбнуться, едва ли понимая услышанное. Спать хочется просто невыносимо. И мне наконец-то не снится совсем ничего.

Просыпаюсь от уведомления на телефоне, неприятной вибрацией прожужжавшего где-то около подушки. Морщусь и сонно тянусь за устройством, не с первого раза различая буквы. Я смахиваю рекламное уведомление от браузера – на новом устройстве, купить которое пришлось в местном магазине, постоянно выскакивает подобная ерунда. Сим-карты мы не используем, новые телефоны и Wi-Fi в апартаментах служат лишь способом выйти в Сеть ради новостей, маршрутов нашего дальнейшего вынужденного путешествия и такой банальщины, как погода.

Уже собираюсь снова закрыть глаза, но вдруг замечаю время: 12:23. Я проспала уже полтора часа.

Тут же сажусь в кровати и сонно оглядываюсь, но в квартире я одна. В душе каменеет плохое предчувствие, тревога растекается по груди. Стараюсь не накручивать себя, взываю ко всем остаткам благоразумия.

Даже позвонить Оуэну я не могу чисто физически. Эта неизвестность пожирает меня изнутри с колоссальной скоростью. Беспокойство охватывает все сильнее. Он не должен был пропасть так надолго…

В состоянии борьбы с тревогой я провожу около получаса. Пожалуй, это одно из худших состояний, которое только можно испытывать. Не самое страшное… но точно самое выматывающее. В какой-то момент я нахожу спасение в злости. Думаю о том, какой скандал учиню, когда Оуэн вернется, как он будет жаться по углам этой проклятой квартирки и как в трех потах будет искать нам способ для поддержания связи, будь то анонимные симки или чертова рация. Плевать.

Внутри все обрывается, когда раздается громкий стук в дверь. Чей-то голос слышен по ту сторону, но я не разбираю его за грохотом сердцебиения в собственных ушах.

Слышно тихое шуршание в замочной скважине входной двери. Я замираю на месте в надежде, что мне показалось и эти звуки издаю я сама, но они никуда не пропадают.

Кто-то взламывает дверь. Мгновенно вспоминается, насколько она хлипкая и какой простой жалкий замочек служит преградой для входа в апартаменты. Честно, в некоторых домах межкомнатные двери выглядят серьезнее.

Страх вперемешку с адреналином спирают дыхание. Я бесшумно поднимаюсь с кровати, на цыпочках дохожу до кухни и подбираю со стола большой кухонный нож. Руки трясутся, но я знаю, что в случае чего – они не подведут. Однако рациональная часть меня вопит о том, что черта с два я смогу справиться с агентами PJB или людьми Карла. Сколько их там? Двое? Трое?..

Волна дрожи сковывает тело. Раздается легкий щелчок – дверь вот-вот распахнется. Приняв решение, я быстро и бесшумно прячусь в ванной комнате, расположенной ближе всего к входной двери. Возможно, у меня будет шанс незаметно выбраться наружу. Пытаюсь запереться изнутри, чтобы выиграть себе время, но шаткий замочек предательски не закрывается. Менять укрытие уже поздно.

Прижимаюсь спиной к двери и обращаюсь в слух, разбирая тихие шаги по квартире. Все мои кошмары становятся действительностью, ощущение неизбежности погони обретает реальность. Оцепенение охватывает тело, когда шаги раздаются все ближе. Я никак не могу понять, сколько человек в квартире – ужас мешает соображать. Я пытаюсь придумать, как мне убедиться, что рядом с дверью никого нет, и выбежать на лестничную площадку.

С губ против воли срывается резкий вдох. Я тут же зажимаю рот ладонью, зажмурившись. Шаги по ту сторону двери затихают. Меня колотит с такой силой, что я крепче сжимаю рукоять ножа, лишь бы он не выпал и не создал шум. На всякий случай бесшумно отступаю от двери и прижимаюсь спиной к стене рядом с ней, заняв более выгодную позицию для атаки.

Дверь тихо открывается, мужской силуэт делает шаг вперед и тянется к выключателю, чтобы зажечь свет. В эти мгновения я не дышу.

А потом нападаю на противника почти вслепую, с криком, так отчаянно и яростно, словно готовлюсь драться насмерть.

От сильного толчка в сторону я теряю равновесие и падаю лицом на угол старой тумбы, отчего боль в разбитой губе на несколько секунд меня ослепляет. Нож со звоном падает на кафельный пол. Я почти вслепую порываюсь к двери, все еще надеясь выбежать из квартиры, однако сильные руки хватают меня сбоку и заставляют опуститься на пол.

– Тихо!

Я наконец замираю, услышав этот голос. Адреналин вымывается волной облегчения, которая прокатывается по всему телу слабостью. Рыдания вырываются изо рта, как вода из прорванной плотины, державшейся на последней веточке.

– Делайла, это я. Тише…

Хартман неловко обнимает меня и прижимает к себе в успокаивающем жесте. Он долго не отпускает меня, прислонив мою голову к своей груди, и я позорно пользуюсь секундами утешения. Хотя даже не уверена, что этому человеку можно сейчас полноценно доверять. Что он здесь делает?.. На чьей бы он ни был стороне теперь, сам факт того, что Хартман нас нашел, заставляет делать лишь печальные выводы. Но по крайней мере… он жив.

Я с трудом беру себя в руки и затихаю. Хартман поднимается на ноги и помогает мне встать. Отводит меня на кухню, почти заставляет сесть за стол и наливает стакан холодной воды, требуя выпить. Я делаю большой глоток, пока зубы выдают дробь по стеклу. От этого меня разрывает нервным смехом. Хартман внимательно смотрит на меня, изучая, и чуть наклоняется.

– Давно ты в таком состоянии?

– С того дня, как это все случилось, – шепотом отвечаю я и поднимаю взгляд в упор. – Где Оуэн?

– Это я у тебя спросить хотел. – Хартман хмурится и оборачивается на входную дверь. – Куда-то пропал и не предупредил тебя? Ничего, мать его, нового.

Хартман подходит к другой стороне кухни и быстро находит в ящике аптечку. Пока я смотрю на него с подозрением, Хартман возвращается ко мне, садится на корточки напротив и жестом просит убрать стакан ото рта.

– Делайла, – строго произносит он, заметив упрямое несогласие в моем взгляде.

Понимаю, Хартман хочет помочь. Понимаю, что мое сопротивление отчасти глупо. Но я не отмахиваюсь от дискомфорта и неприятного смущения ради того, чтобы не выглядеть дурочкой в чьих-то глазах.

– Нет, – отвечаю я с такой же твердостью и непоколебимостью.

Хартман смотрит мне в глаза тяжелым, изучающим взглядом. А потом отходит в сторону. Я достаю медикаменты и наскоро обрабатываю ссадину на губе, вслепую.

Торопливые шаги доносятся с лестничной площадки. Хартман медленно из-за ремня достает пистолет и снимает его с предохранителя, поднимая прицел в сторону приоткрытой входной двери.

Оуэн влетает в квартиру и тут же замирает, уставившись на Хартмана. Тот опускает пистолет и отступает в сторону, закрывая за Паркером дверь. Ничего не говоря, Оуэн неотрывно смотрит на ссадину на моей губе, быстро подходит ко мне и сжимает в крепких объятиях.

– Прости, что так долго. Что случилось?..

Я прижимаюсь к нему так крепко, как только могу, и зажмуриваюсь. Уже абсолютно не хочется устраивать никакой разбор полетов насчет связи…

– Ничего… глупая случайность.

– Где ты был? – Хартман облокачивается на кухонную панель.

– За мной следили, еле сбросил хвост. – В глазах Оуэна я читаю гнев и напряжение. – Пришлось побегать по району. Не знаю, кто именно это был.

Хартман кивает, ничуть не удивившись, и тяжело вздыхает:

– Поэтому я здесь.

Оуэн нехотя отпускает меня и оборачивается к своему бывшему руководителю, внимательно и напряженно смотря на него. Кажется, Хартман уже готов начать рассказ, но почему-то он замолкает, смотря на нас.

– Черт, я рад, что нашел вас обоих живыми, – выпаливает он тихо.

Оуэн молча подходит к нему и порывисто обнимает, похлопывая по спине как-то по-братски. Хартман так и стоит столбом, лишь под конец немного неловко хлопнув Оуэна по плечу. Я едва заметно улыбаюсь, наблюдая за ними.

– Как ты нас нашел? – спрашивает Оуэн, отстранившись.

Хартман печально ухмыляется.

– Так же, как нашли PJB. Они бросили на это огромные силы.

Лицо Оуэна стремительно мрачнеет, челюсти напрягаются, а на шее проявляются жилки. Я же пытаюсь понять, чего во мне больше: ужаса от того, что наш побег под угрозой, или отчаяния, что PJB теперь несет для нас угрозу еще большую, чем люди Карла.

Однако следом Хартман произносит то, от чего мне становится трудно дышать:

– Они открыли настоящую охоту на тебя, Оуэн. И преуспели в ней. Мне пришлось очень постараться, чтобы опередить их, но у нас не больше одного дня форы. – Он тяжело вздыхает и окидывает нас двоих тяжелым взглядом. – Они ищут вас как соучастников нападения. Оуэн оказался в списке подозреваемых из-за смерти Кейда Купера и за то, что всю свою карьеру выражал недовольство по отношению к руководству. Делайла – за связь с Карлом Мерфи и свой визит в момент нападения. Я не смог доказать вашу непричастность. В общем… надеюсь, вы готовы.

Оуэн

– Я тоже в розыске у PJB? – шепотом переспрашивает Делайла, будто надеется, что тут просто какое-то жуткое недоразумение.

Мне хочется целиком спрятать ее в объятиях.

– Как единственная, кто может помочь добраться до Карла Мерфи, – тяжело кивает Хартман. – Оуэна ищут по большей части из-за смерти Кейда Купера. Некоторые камеры… записали фрагменты происходящего, но речь там не разобрать. Кейда считают юным героем, погибшим в попытках остановить виновных. – Хартман замолкает, раздраженно потерев лицо ладонью. – На записях видно, как Оуэн толкает парнишку под обломки. Ваш дальнейший побег только убедил всех в вашей причастности к нападению. Это целый перечень нарушений по протоколам. А так как Оуэн владеет довольно большим объемом информации о делах PJB, конкретно о деле Мерфи… розыск ведут очень активно. Его отправят под трибунал. Некоторые члены из головной структуры PJB уверены, что Оуэн вообще руководил всем нападением.

На губы сама собой лезет мрачная усмешка. И все это только потому, что я прославился своим свободолюбивым характером и критикой в сторону вышестоящих. У них нет прямых доказательств моей причастности к ублюдку Мерфи, а единственные найденные записи они восприняли удобным для себя образом. Правда ли, что там был хреновый звук, и наш разговор было не разобрать? Сомневаюсь.

Не то чтобы я ожидал от корпорации чего-то другого, но злость все равно пробирает до костей. Возможно, она вызвана лишь отчаянием, поднимающимся к моему горлу.

Внезапно Делайла выступает чуть вперед и задает Хартману вопрос в лоб:

– Почему ты вообще здесь? Почему хочешь нам помочь?

Понимаю ее подозрения насчет Хартмана. Сейчас кажется, что петля западни затягивается вокруг нас и готовится сдавить шею, относиться ко всему удается только настороженно, рассматривая события через призму подозрения и боевой готовности.

Хартман долго молчит, глядя на Делайлу. А потом, к моему удивлению, отводит взгляд и не смотрит даже на меня.

– Не привык бросать своих людей. К тому же… Ангела с ума сходит от переживаний. – Прерывисто вздохнув, Хартман серьезно смотрит на меня. – Я не одобряю то, что сейчас происходит. Вы такие же жертвы этой истории, как и все раненые и погибшие. И если мне удастся вам помочь, мне будет немного спокойнее. Это все, что я могу сделать. И все, на что имею возможность повлиять.

Я никогда раньше не задумывался, каково приходится таким людям, как Стилл. Не тем бедным молодым бойцам, которых я привык жалеть, а некоторым руководителям, прекрасно понимавшим, что приказы, поступающие от еще более «высоких» господ, абсурдны. От руководителя к руководителю, от начальника к начальнику… далеко не все они были сволочами, и я знал это не только на примере Хартмана. Но только смотря на него сейчас я задумался, как все происходящее переживалось кем-то вроде него. Не иметь никакой возможности противиться политике организации и при этом нести огромную ответственность за своих людей, выжимать из себя все соки, лишь бы обойтись наименьшими жертвами… от одних только мыслей об этом мне становится не по себе.

Я понимаю, почему Хартман Стилл сейчас находится здесь. С нами. И не удивляюсь тому, что он решает нам рассказать еще:

– Когда мы разминулись тогда, на базе, я вернулся в восточное крыло и нашел еще несколько выживших. Возвращался туда трижды, пока была возможность, но мне не удалось спасти всех, кого я заметил.

Кто бы сомневался, что он не побежит к выходу, как мы договаривались.

– Я достаточно мирился со смертью своих людей, – тяжело произносит Хартман. – С меня хватит. Я помогу вам скрыться от преследования, а потом поеду в Вашингтон. Плана нет, просто постараюсь добиться членства в высшем руководстве PJB и сделать хоть что-то, что изменит систему организации. Если отвергнут, попытаюсь сделать то же самое без их участия, уже с куда меньшими шансами.

– Почему именно с нами ты так возишься? – хмуро уточняет Делайла вновь.

Но я знаю ответ.

Один светлоголовый ответ ростом пять смешных футов с кепкой.

Хлопнув Хартмана по плечу, я бросаю:

– Поехали отсюда.

Всего за полчаса мы убираем всякие следы пребывания в этих милых маленьких апартаментах. Оставляем все так, словно нас тут никогда не было.

Возможно, я бы хотел жить в каком-то подобном местечке. Тихая, уютная квартирка на окраине города в спокойном и вечно сонном районе. Это было бы классно… когда-нибудь. Если у нас получится сбежать. Я старательно мысленно правлю слово «если» на «когда», но суровый голос разума не настроен на позитивный лад.

Напряжение стягивает нервы. Я постоянно держу Делайлу в поле своего зрения, потому что в ином случае меня скручивает нервозность так, что я не способен соображать.

– Поедем на монорельсе в западную часть города, – оглашает наш краткий план Хартман, пока мы спускаемся в лифте на первый этаж. – Там есть большой дром с прокатом машин. Ваша слишком приме…

– Я менял номера, еще в Мичигане, – перебиваю я немного раздраженно.

Неужели Стилл думает, что я не предпринял самые базовые меры предосторожности?

Хартман терпеливо кивает:

– Все равно белая KIA Stinger находится в розыске PJB. Ничего личного, Паркер, но это не самая распространенная машина в штатах. Лучше перестраховаться.

Хартман прав, и от этого я чувствую себя еще глупее. Из-за необходимости использовать документы и банковские карты, менять машину нам в любом случае было так же опасно, как и продолжать путешествие на ней.

Вагон наземного метро, если таковым можно назвать монорельс Джексонвилла, оказывается почти полон. Я в напряжении поглядываю на каждого, кто находится рядом, но ни в ком из попутчиков не замечаю ничего подозрительного. Хартман тоже настороже, но держится немного в стороне от меня и Делайлы, дабы лучше контролировать ситуацию.

Когда мы выходим на станции Кингс Авеню, дабы пересесть на автобус, Хартман вдруг заметно напрягается, быстро приближается ко мне и, проходя мимо, незаметно бросает:

– Хвост. Десять-пятнадцать ярдов на шесть часов. Трое.

Я неосознанно крепче сжимаю пальцы Делайлы в своей руке. Она поворачивает ко мне голову, но на ее лице я не нахожу паники. Делайла сосредоточена и готова слушать.

Я люблю эту девушку.

Мы ныряем в поток людей, даже не переговорив. Делайла интуитивно следует за мной, не отставая, и прекрасно изображает скучающую девушку, спешащую по давно заученному маршруту на свою работу. А я и сам не успеваю заметить, в какой момент Хартман отделяется от нас и бесследно исчезает в этом море людей. Он появляется лишь минутой позже. Я молча отпускаю руку Делайлы, мягко подталкивая ее к Хартману. Она кидает на меня беглый взгляд, но не задает вопросов и продолжает следовать за ним, накинув на голову капюшон толстовки.

А я разворачиваюсь. Толпа обходит меня, иногда то и дело несильно задевая. Зорко выделяю из потока людей ту самую троицу, которую заметил ранее Хартман.

Один выделяется из толпы у газетного ларька слева от меня. Второй мечется по другую сторону улицы, потеряв из виду Хартмана и Делайлу. Третий двигается медленнее основного потока, стремясь не потерять меня из виду. Нас разделяют несколько шагов.

И я их сокращаю.

Бью кулаком в челюсть, не дав противнику сделать это первым. То, что я начинаю драку прямо среди толпы случайных прохожих в общественном месте, становится элементом неожиданности. О да, вряд ли эти тюбики знали, насколько я отмороженный.

Вокруг начинается хаос. Люди испуганно кричат, отбегают как можно дальше, кто-то пытается гневными окриками нас остановить, призывая к порядку. Рывком вниз я избегаю удара, а выпадом вперед отправляю противника на асфальт. Успеваю заметить, как он пытается ударить кулаком мне в висок, перехватываю руку ублюдка и скручиваю запястье так, чтобы вывернуть сустав. Но парень оказывается не промах, сбрасывает меня с себя в сторону и быстро пытается вскочить на ноги. У него наверняка есть с собой оружие. Краткий визуальный анализ не дал мне никаких точных данных, а значит, это скорее всего агент PJB. А еще навыки рукопашного боя показались мне знакомыми.

Однако от мощного удара в нос еще никто быстро в себя не приходил. Едва успевший принять вертикальное положение парень снова опрокидывается на асфальт и наконец-то остается там.

Поднявшись, я бегло оглядываюсь по сторонам в надежде, что стянул на себя внимание всех троих преследователей. Успеваю порадоваться, что вижу обоих оставшихся бойцов совсем рядом. Но по ту сторону улицы, ближе к широкой площади, я замечаю, как к Делайле и Хартману быстрым шагом приближаются еще четверо. Твою мать… не поможет нам мой план. Зря только разделились!

– Стилл!

От моего окрика Хартман мгновенно хватает Делайлу под локоть и скрывается в маленьком торговом переулке – единственным путем отхода из ловушки.

Дальнейшего я не вижу, приходится отвлечься на сразу двух противников. Увернувшись от атаки первого, я перехватываю кулак второго, беру его руку в захват, прикрываясь им на пару мгновений, а потом толкаю лицом в напарника. Меня спасает лишь скорость и заученность этих приемов, но ребята очень быстро приходят в себя и перегруппировываются. У меня совершенно нет времени их успокаивать. Тем более – посреди толпы, да и прибытие полицейских – вопрос нескольких минут.

Я бросаюсь бегом, чудом миновав нападение сзади. Рваное дыхание обжигает легкие, но тело работает на автомате. Адреналин придает нужные силы, открывается и второе дыхание, и третье, да хоть последнее. Столько, сколько понадобится, чтобы выпутаться из очередной передряги.

Я толком не запоминаю окружение, ориентируюсь интуитивно. Узкое здание с маленькими торговыми помещениями сквозное, людей здесь совсем немного – и это скорее минус, чем плюс, запутать преследователей было бы проще в густой толпе. Хотя… как показала практика, нас не спасло и это.

Откуда-то слева на меня выходят двое. Видимо, они неплохо знают местность. Вопреки их ожиданиям, я не сбавляю скорость бега, уворачиваюсь от попыток схватить меня и, оказавшись впереди преследователей, со всей силы толкаю высокую стеклянную витрину, расположенную посередине коридора. Это заставляет их ненадолго замедлиться, поскольку коридор этого торгового центра безумно узкий.

Примерно в этот же момент я понимаю, что малой кровью не обойтись. На бегу молниеносно выхватываю пистолет, поворачиваю корпус вбок, выпрямляю руку… и спускаю курок несколько раз подряд. Я даже не целюсь в противников, стараясь сохранить им жизни. Прекрасно понимаю, что они исполняют приказ, против которого пойти не могут. К сожалению, один из них все равно налетает на пулю и падает, закричав. Ну, хотя бы кричит… значит, скорее всего, сможет остаться в живых.

Однако теперь они открывают ответный огонь. Я вздрагиваю, когда пуля взрезается в стеклянную дверь магазинчика передо мной.

Мы должны выбраться отсюда живыми. Мы должны сбежать.

Просто обязаны. Все трое.

Я же, черт возьми, обещал…

Паника среди продавцов и немногочисленных посетителей охватывает все здание. Я ныряю в узкое пространство между помещениями и выбираюсь в другой такой же коридор, только куда более тихий – тут проход в складские помещения и туалеты. Отсюда мне удается выбежать на парковку, где вижу Хартмана и Делайлу. Пока восстанавливаю дыхание, ловлю ее в крепкие объятия и никак не могу отпустить. Хартман рядом опирается руками на колени, тоже тихо отдуваясь.

– Сколько их? – быстро спрашивает он, выпрямившись. – Тебя узнали?

– Да. Их… семеро. Двое выведены из строя.

– Может быть, и больше. Просто так мы от них не отвяжемся, – напряженно произносит Хартман и замирает, увидев что-то за моей спиной со стороны выхода из здания.

Не сговариваясь, мы бросаемся бежать в противоположном направлении. Трижды благодарен изнуряющим тренировкам на выносливость, когда с меня сходило сто потов подряд, пока ноги не подкашивались. Я переживаю лишь за Делайлу, дыхание которой походит на хрипы загнанной лошади. Однако она не отстает, ей помогает адреналин.

В самом начале парковки стоит машина, в которую только что сел водитель и уже заводит двигатель. У нас с Хартманом возникает один и тот же дерьмовый план: Стилл оббегает автомобиль спереди, хватается за дверь, не давая ее закрыть, а я обхожу с другой стороны и наставляю пистолет на какого-то невзрачного мужчинку. Застыв в ужасе, он поднимает руки, и Хартману приходится рявкнуть:

– Вышел! Живо!

Когда мужчина торопливо покидает машину, я сажусь за руль. Делайла ныряет на задние сиденья, захлопывая за собой дверь, а Хартман занимает место спереди. Я на всякий случай держу неудачливого владельца машины на прицеле, а он смотрит на дуло с таким ужасом, что удивительно, как еще не обмочил штаны.

Хартман оглядывается назад и почти тут же гаркает:

– Гони!

Я кидаю взгляд в боковое зеркало, где видно, как из здания выбегают пятеро оставшихся преследователей. Вот только секундой позже за ними вываливаются еще трое. Новых.

– Они там почкованием размножаются?! – выдает Делайла с отчаянием.

С губ Хартмана срывается нервный смех.

Я вдавливаю педаль газа в пол, и машина с визгом шин срывается с места. Выжимаю из старенького Nissan все, что только он может. Скромный двигатель ревет так, словно в любую секунду просто вывалится на асфальт.

Лавирование между машинами по улочками города превращает весь адреналин в сосредоточенность. Из-за того, как я ныряю в переулки и проезды, меня не за что останавливать даже патрульным – я беру преследователей не скоростью, а грамотным ориентированием на местности. Судя по всему, нам удалось оторваться от преследователей. Снова.

Не успев толком поверить в такие обнадеживающие выводы, я замечаю в зеркале заднего вида черный внедорожник, быстро нагоняющий нас. Даже не скрываются особо, ублюдки…

– Прицепились, – шиплю я сквозь зубы, резко выруливая из потока и набирая скорость.

– От наших тяжело уйти. – Хартман оборачивается назад, осматривая машину. – Делайла, все в порядке?

Я против воли тоже кидаю взгляд на нее через зеркало заднего вида.

– Да, – отзывается лисичка, все еще восстанавливая дыхание.

Не в силах сопротивляться тревоге, я даже на мгновение оборачиваюсь назад, чтобы окинуть взглядом Делайлу с головы до ног. Сердце успевает сжаться, прежде чем я лишний раз убеждаюсь, что на ней нет никаких повреждений. Делайла ободряюще улыбается мне, и это снова выглядит так, словно утешение нужно мне, а не ей.

– Поворачивай на паркинг, там можно срезать, – внезапно говорит Хартман.

Он указывает в сторону старого заброшенного здания, вид которого вызывает жалость. Я проворачиваю руль, немного уходя в занос, но быстро вывожу машину в прямое положение. Nissan со скрежетом разрывает бампером старую тонкую цепь, повешенную на въезде в качестве ограничителя. Внутри недостроенного паркинга царит запустение, почти каждая поверхность здесь изрисована граффити. Я немного сбрасываю скорость, осматриваясь в поисках выезда на другую улицу.

– Давай направо, – немного неуверенно предлагает Хартман. – Думаю, там можно…

– Осторожно!

Я замечаю сбоку еще один знакомый черный внедорожник даже до того, как вскрикивает Делайла. Рывком дергаю рычаг коробки передач и разгоняю бедный Nissan. Визг колес эхом разносится по старому зданию.

– Налево, на второй этаж! – Хартман оглядывается по сторонам и сверяется с Google-картами в телефоне.

От резкого поворота нас всех вжимает в сиденья. Успеваю заметить, как Делайла зажмуривает глаза и открывает их только когда машина выезжает на прямую.

Впереди, загораживая собой съезд вниз, останавливается тот первый внедорожник с наглухо затонированными стеклами. Я не хочу признавать, что мы в ловушке, хотя прекрасно это понимаю.

Впрочем, я не из такого дерьма выбирался, знаете ли.

Сжимаю губы в линию и снова дергаю рычаг, но на этот раз рычаг ручного тормоза, разворачивая Nissan и направляя его вправо.

– Куда? Там тупик! – рявкает Хартман, вцепившись пальцами в дверь и торпедо.

Нет времени даже на ответ, я полностью сосредоточен на том, что вижу впереди – недостроенное бетонное ограждение, которое не помешает машине вылететь с паркинга на улицу.

Со второго этажа.

– Ты офигел?!

– Оуэн!

Машина врезается в ограждение, проламывая кусочки бетона по краям, и вылетает с паркинга. Ощущение падения длится совсем недолго, и, что самое забавное, я слышу вскрик Хартмана, но не Делайлы. Удар машины о землю оказывается жестким, однако подвеска старичка выдерживает, позволив ему устремиться вперед по улице.

Честно говоря, я ожидал худшего.

Оба внедорожника PJB остаются на втором этаже паркинга, и эти здоровяки не рискуют повторить мой отчаянный маневр. Пока они вернутся на исходную, объедут паркинг по другой стороне, мы будем уже далеко.

– Съели, гады?! – выкрикиваю я в приоткрытое окно, сжав руки на руле до побеления костяшек.

– Я убью тебя, Паркер, – произносит Хартман очаровательно спокойно, будто до этого не взвизгнул в гордом одиночестве.

Не могу не рассмеяться. Смех вырывается из груди отчаянным звуком, нуждающимся в свободе. Дыхание перехватывает так, словно хохот в самом деле душит меня.

Около мили мы проезжаем по южной окраине Джексонвилла в полном молчании. Тишину разрывает лишь рев мотора, пока я стараюсь уехать как можно дальше от того места.

В конце концов свыкаюсь с мыслью, что нам удалось уйти от погони. Осознание этого дается мне нелегко, словно стоит поверить в наше спасение – и тут же произойдет что-то отвратительное. Адреналин все никак не унимается в крови, нервная дрожь сковывает руки.

– Можешь смело записывать это в свои достижения, – мрачно усмехается Хартман. – Уйти от отряда PJB – это сильно.

Да уж. Самый неожиданный пункт в перечне моих безумных поступков.

Мы выезжаем за пределы города, где машин становится совсем мало. Вскоре поднимаемся на местный хайвей, под которым ремонтируют старую трассу. В поздний час работы уже окончены, поэтому дорога пустует даже тут, наверху.

Я украдкой посматриваю на Делайлу и улыбаюсь ей через зеркало заднего вида. Лисичка отвечает мне такой же улыбкой. Я вижу, как стресс понемногу отпускает ее, и Делайла даже позволяет себе прикрыть глаза, чтобы передохнуть.

Впереди виднеется дорога, ведущая с нижней трассы сюда, на хайвей.

И именно оттуда вылетает черный тонированный внедорожник с выключенными фарами. Он врезается в нас сбоку, под почти прямым углом.

Удар в наш Nissan отдается грохотом, машину рывком уводит в сторону. Меня бросает к двери. И я успеваю нажать на тормоз, но чувствую, что машиной уже толком не управляю. От скорости ее относит вправо, к ограждениям, и останавливается она на днище, накренившись бампером вниз. От полного падения с обрыва Nissan останавливает только капелька удачи.

Перед глазами плывет. Боль молотом бьет от плеча в голову, лишая рассудка. Я раскрываю рот в сдавленном хрипе, и меня пугают звуки, вырывающиеся из моей глотки. С трудом удается унять первичный шок, лишь когда машина накреняется вперед еще сильнее. Я резко раскрываю глаза. Впереди – пропасть глубиной около сорока футов, старая разбитая дорога со снятым асфальтом и заброшенными, проржавевшими стройматериалами.

– Делайла? Ранена? – хрипло спрашиваю я, пытаясь отстегнуть ремень безопасности.

– Не знаю… – шепотом отзывается она, но меня утешает то, что она хотя бы в сознании.

Я застываю и с трудом поворачиваюсь к Хартману – его голова безвольно опущена вбок после удара подушки безопасности. Он не двигается. Лицо и волосы залиты кровью. Я запоздало понимаю, что удар по большей части пришелся именно на его место.

– Хартман… – в ужасе шепчет Делайла.

Меня захлестывает такое же чувство всепоглощающего отрицания и отчаяния. Удивительно, но мне удается убедить самого себя в том, что все еще можно исправить. Все еще может быть в порядке.

Когда-нибудь я перестану давать такие дерьмовые обещания хотя бы самому себе.

– Лисенок, все будет хорошо, слышишь? Все будет хорошо! Спокойно. Не шевелись.

Оцепенение и так не позволяет ей даже дышать нормально. У меня у самого сердце пойманной птицей бьется где-то в животе, по спине и вискам бежит ледяной пот. Я с трудом поворачиваю голову вбок, морщась от глухой боли в шее и затылке. Черный внедорожник виднеется в двадцати пяти ярдах от нас, и оттуда до сих пор никто не вышел. Возможно, у агентов PJB проблем не меньше нашего – внедорожник после столкновения ударило в фонарный столб, почти намотав машину на него. С виду досталось им прилично.

– Попробуй открыть дверь рядом с тобой, – бормочу я успокаивающе. – Только осторожно, хорошо?

Делайла не успевает толком ничего сделать, как машина с мерзким скрежетом свешивается еще на несколько дюймов вниз. Изо рта Делайлы раздаются сдавленные рыдания, больше похожие на вой.

– Все хорошо! – выдыхаю я с уверенностью и убеждением. – Милая, просто пробуй открыть дверь. Все нормально!

Трясущейся рукой она касается ручки двери и пытается открыть ее. Безрезультатно. Дергает чуть сильнее, но я уже и так понимаю, что после удара дверь вогнута в салон и открыть ее невозможно. А я так и не могу избавиться от своего ремня безопасности, который заклинило.

– Попробуй перебраться на заднее сиденье за мной, открой оттуда…

Прежде чем меня захлестывает отчаяние, Хартман вдруг издает тихий болезненный стон. Он слегка приподнимает голову и открывает глаза, болезненно морщась.

– Господи, старик… – выдыхаю я прерывисто. – Живой…

Хартман довольно быстро приходит в себя и за пару секунд оценивает обстановку. Профессионал, что сказать.

Он поворачивается ко мне и протягивает трясущуюся от боли руку к заклиневшему ремню безопасности. Он дергает язычок, вжимая красную кнопку механизма несколько раз.

– Намертво, – хрипло говорю я, прижавшись затылком к подголовнику сиденья. Приходится тут же зажмуриться. – Перебирайся назад и помоги Делайле. Вылезайте вместе. Приготовьтесь, могут открыть огонь.

Хартман медлит лишь секунду, а потом кивает. Его ремень безопасности легко отстегивается, ему остается лишь перелезть к Делайле. Однако двигается он тяжело, скованно. Крови так много, что я даже не понимаю, куда именно он ранен и насколько все серьезно. Меня утешает лишь то, что он в принципе дееспособен.

Когда Хартману удается перелезть на задние сиденья, машину снова слегка покачивает вперед, но дальше она, к счастью, не сползает. Общими усилиями Хартман и Делайла наконец со скрипом открывают дверь левого пассажирского сиденья.

Выстрелы раздаются в тот момент, когда моей лисичке удается первой выбраться из машины. Она вскрикивает и прижимается к асфальту, ее спасает только то, что стреляют с другой стороны машины. Мое сердце в этот момент совершает мертвую петлю.

Хартман выхватывает пистолет, стреляет в окно машины, выбивая затем оставшиеся куски, а после выпускает череду ответных выстрелов. Я с трудом разбираю, что происходит, агент PJB падает на асфальт. Не понимаю, есть ли в их покореженном внедорожнике кто-то еще. Наверняка должны быть…

Хартман выбирается из машины, тяжело опираясь на все подряд. Я толчком открываю дверь со своей стороны, все еще пытаясь избавиться от гребаного ремня безопасности. Эта штука спасла мне жизнь, но сейчас грозится ее лишить.

– Пробуй вылезти из ремня через верх, – хрипло командует Хартман. – Давай, я помогу…

Он даже шага ко мне сделать не успевает. Машина с мерзким скрежетом медленно сползает вниз еще сильнее. Это занимает всего несколько секунд, но ощущается, словно в замедленной съемке. Я действую так быстро, что не замечаю даже боль от ушибов и ссадин. Выворачиваюсь, как уж на сковородке, умудряюсь освободиться от плена ремня и изо всех сил порываюсь на заднее сиденье. Оттуда рывком подаюсь к двери, к маячащей впереди кромке асфальта, которая почему-то уже находится на уровне моей груди.

Я выпрыгиваю из падающей машины и цепляюсь за край хайвея. Толщина дороги сравнима с моим собственным ростом, я цепляюсь за выступающие места разбитого бетона и умудряюсь даже нащупать коленом вылезающую металлическую арматуру.

Я слышу крик Делайлы, полный ужаса. Внизу раздается грохот упавшего Nissan, а я только и делаю, что хватаю ртом воздух, пытаясь держаться изо всех сил. Пальцы скользят по краю асфальта. Мое запястье обхватывают окровавленные руки Хартмана.

Удача довольно часто была на моей стороне все эти годы. Может, ее лимит исчерпан, и пришла пора платить по счетам. В момент, когда моя рука выскальзывает из скользких, окровавленных рук Хартмана, я глупо думаю лишь о том, сколько раз успел пообещать Делайле, что все будет хорошо. Самое забавное, что мне все еще хочется выкрикнуть ей это, убедить их обоих и самого себя. Убедить саму судьбу.

Хартман что-то кричит. Я вижу его лицо, перекошенное настолько яркими эмоциями, что в нем с трудом узнается флегматичный, вечно суровый Стилл. Рядом с ним мелькают огненно-винные волосы, и последнее, что я вижу – это руки Делайлы, пытающиеся схватить мои.

А потом я срываюсь вниз. И странно, но в моем сердце нет страха. Только давящее, всепоглощающее чувство вины.

Делайла

Никогда не встречала Рождество на кладбище.

Оуэн стоит в тени высоких деревьев неподалеку, на всякий случай контролируя ситуацию вокруг. Я знаю: стоит мне обернуться, и я увижу его. А если дам понять, что все же хочу видеть его рядом, он сделает это без промедлений.

Но я сама попросила Оуэна дать мне немного пространства и тишины. Сейчас Хартман занимается подготовкой к нашему завтрашнему финальному марш-броску на пути к свободе. Мне кажется, что я ощущаю гнетущее напряжение даже в воздухе кладбища, хотя оно безгранично спокойно.

Завтра все решится.

Либо мы избавимся от преследования со стороны PJB и Карла Мерфи, либо… не хочу думать о другом варианте. И так же старательно отгоняю мрачные мысли о том, что шансов у нас практически нет, как и других вариантов.

Я безумно благодарна, что посреди всего этого Оуэн выкроил время, чтобы позволить мне приехать к маме. Сижу здесь уже больше получаса. На Хьюстон опускаются густые, влажные сумерки. Температура стремительно падает, но не до такой степени, чтобы трястись от холода. Здесь все еще гораздо теплее, чем в Детройте.

Мама всегда была загорелой. Ее кожа отдавала бронзой даже после многих лет жизни в северном штате. Я отваживалась лишь дважды листать фотографии из старого папиного альбома, где мама была красивой, молодой, почти юной, пышущей жизнью. Изображения там были настолько прекрасны, что смотреть на них мне было невыносимо больно. Это ощущалось мучительной эмоциональной пыткой.

Я никогда не была здесь одна. Никогда не говорила с мамой наедине. Думала, что даже если опустить недавние безумные события, у меня за все эти годы накопилось столько всего, что можно выдать на одном дыхании… но в итоге я просто молчу. Где-то далеко гремят взрывы фейерверков, а я прислоняюсь лбом к холодному могильному камню и беззвучно плачу.

– Счастливого Рождества, мам, – выдавливаю я еле-еле минутами позже.

Я зажмуриваюсь, пока рыдания раздирают мне горло. Хочется рассказать о том кошмаре, который происходит со мной в последнее время. Рассказать об ужасных людях, организациях, о Карле, в конце концов… но я просто не могу. У меня нет сил.

Я хочу побыть с ней, выплакаться, но мне вдруг становится невыносимо стыдно рассказывать о чем-то из этой череды отвратительных событий. Словно мама сможет услышать и отругать за то, во что я ввязалась. Маленький ребенок внутри меня, болезненно переживающий потерю родителей, боится их осуждения и отвержения даже сейчас, когда я точно не услышу слов порицания.

Мне страшно. Холодно. Невыносимо больно. Больно за прошлое, в котором не хватало двух столь важных людей, больно за настоящее, отданное бесконечному бегству, больно за будущее, которое у нас пытаются отнять. Но я все еще жива.

И я никого больше не потеряю. Просто не могу.

Обещаю…

Оуэн

Мне стоило бы лучше следить за обстановкой, но я не могу отвести взгляд от Делайлы. В груди все трещит от страдания, которое читается в ее скованном теле, склоненном к могильному камню.

Я понимаю Делайлу больше, чем могу выразить даже ей самой. Зажмуриваю глаза, отвернув голову в сторону, сжимаю пальцы в кулак с такой силой, что он дрожит.

В этой жизни слишком много несправедливости. Боли, насилия, жестокости. И еще больше в ней глупости. Порой мне самому приходится напоминать себе, что помимо этого есть что-то еще.

Что-то еще.

Темное небо высится над городом, окутанным праздничной атмосферой. Но здесь, в этом месте, Рождество кажется чем-то невыносимо далеким.

Стыдно признаться, но я никогда не загадывал желаний на Рождество. Этот праздник любит Энджи, обычно она и устраивает в нашем доме хоть какое-то его подобие. А в этот раз нам, откровенно говоря, не до празднования.

И все же… Закрыв глаза и вдыхая холодный ночной воздух, я впервые загадываю осознанное, отчаянное желание.

Где-то совсем неподалеку, в соседнем квартале, запускают яркий мощный фейерверк. Я вижу его красочное отражение в стеклянном здании, возвышающемся по другую сторону дороги от кладбища.

Несмотря ни на что, я улыбаюсь, наблюдая за красивыми россыпями красок – отражение чьего-то веселья. Я позволяю себе украсть капельку чужого праздника.

И обещаю себе, что следующее Рождество мы с Делайлой проведем так же, как эти люди в соседнем квартале. Запуская фейерверки, смеясь и попивая горячий глинтвейн.

И ни о чем больше не заботясь.

В первый час после Рождества на одной из тихих улочек Хьюстона нам преграждает дорогу черный минивэн. Людей вокруг нет – жители города заняты праздничными семейными ужинами.

Мы с Делайлой обмениваемся быстрыми взглядами. Хоть мы уже сотню раз обсудили и повторили план, в ее глазах я нахожу отражение собственного напряжения.

Быстрым и незаметным движением я проверяю маячок, вшитый в ремень моих брюк. Делайла глубоко вдыхает и выдыхает, готовясь к тому, что нам предстоит дальше.

Из минивэна выпрыгивают люди в неброской темной одежде. Они не похожи на агентов PJB, лица их замотаны чем попало – шарфами, банданами, какими-то непонятными тряпками.

Люди, нанятые Карлом Мерфи.

Нас окружают всего за несколько секунд. Набрасываются сразу на обоих, оттаскивая друг от друга. Скручивают на земле, упирая лицами в холодный асфальт.

Я не выдерживаю и рявкаю этим ублюдкам, чтобы не причиняли вред Делайле, но за это получаю только прикладом по затылку. Когда нас тащат в машину, я стараюсь сдержать улыбку, которая больше напоминает оскал.

Игра затянулась.

Пришла пора идти ва-банк.

Хартман

Большую часть своей жизни я держу в руках оружие. Но только сегодня автомат кажется мне особенно тяжелым.

Тела мы сбрасываем в реку неподалеку от въезда во Фрипорт. Сложнее всего было заставить этих ублюдков остановить машину. Хорошо, что за время подготовки к нашему делу мне удалось найти полосу с шипами, которую можно бросить поперек дороги. Минивэн с двумя пробитыми колесами не проехал и полмили.

Куда легче было расправиться с безликими наемниками Мерфи, высыпавшими из машины с оружием наперевес. Их не спасло количество, ведь навыки каждого из них были посредственными, а действия яростными, хаотичными, неслаженными. На моей стороне были опыт и спокойствие. А еще удачные укрытия в виде бетонных блоков, разбросанных по краям моста, находящегося на реконструкции.

Чуть больше минуты – и на мосту снова стало тихо. Оуэн и Делайла не ждали меня внутри смиренно, Паркеру удалось за это время освободить руки Делайлы от нейлоновых стяжек. Лишь для того, чтобы заменить их на фальшивые, заранее подрезанные.

Мы меняем поврежденные колеса минивэна на новые. Больше всего времени занимает именно этот процесс: пока я перетаскиваю колеса из багажника машины, на которой прибыл сюда, и пока мы с Оуэном занимаемся установкой, успевает миновать почти час. Это действует на нервы. Хорошо еще, что наемники не сменили машину с тех пор, как мы заметили их преследование пару дней назад, и колеса банально подходят.

Говоря откровенно, то, что мы задумали, – отчаянная и немного глупая авантюра. План Делайлы до смешного прост, полон уязвимостей и сам по себе звучит так, словно мы – отряд самоубийц. Провалиться мы можем буквально на каждом этапе всего, что нам предстоит сегодня сделать. Но у других вариантов шансов на счастливый исход не было вообще.

Машина, любезно позаимствованная у наемников, помогает нам проникнуть в закрытый сектор городского порта. Мы заматываем лица на манер ребят Мерфи, а проверяющие на въезде смотрят лишь на номера машины.

На обширной территории порта хватает укромных мест. В одном из таких, среди старых списанных контейнеров, мы бросаем машину и разделяемся. Оуэн и Делайла должны остаться вдвоем, пока я проникну в нужное нам здание раньше их. По крайней мере, нам остается только надеяться, что это здание действительно нужное и наши расчеты не ложные. Было бы печально узнать, что наш суточный контроль за всеми передвижениями на территории порта оказался напрасным.

Перед тем как отправиться дальше, я оборачиваюсь и окидываю их двоих внимательным взглядом. На Делайле почти нет лица, но держится она стойко. Оуэн в мрачной сосредоточенности проверяет крепление маячка на своем ремне, проверяет обойму пистолета. Они не разговаривают, не дают друг другу обещаний на случай, если все пойдет не так. На их лицах нет никакого драматического трагизма. Но оба выглядят так, словно в лучшее тоже не верят.

Возвращаю взгляд на Делайлу. Она не спала последние сутки, и я на ее месте тоже вряд ли смог. Мне удалось узнать ее как человека совсем немного, но даже так я вижу, что девушка всю жизнь играет вынужденные роли. Сегодня предстоит сыграть свою последнюю. Самый отчаянный блеф, на который только могли пойти эти двое.

У меня за них болит сердце. Возможно, я становлюсь слишком стар морально, но в свои двадцать восемь я ощущаю ответственность за них, как за собственных детей, не то что за рекрутов. Делайлу, конечно, с огромной натяжкой можно одарить таким званием, и все же… мне хочется.

Однако я обязан сделать то, что от меня требуется.

Все или ничего. Вот такой у нас сегодня расклад.

Огромный портовый склад обычно полон звуков: шум работающей техники, грохот разгрузки контейнеров с кораблей, голоса рабочих и зычные крики бригадиров. Сегодня, в раннее утро после Рождества, здесь оглушающе тихо. От высокого потолка, усеянного металлическими балками и покрытого неприглядной жестяной крышей, гулким эхом отражаются любые звуки.

В том числе размеренные шаги Карла Мерфи. Из своего укрытия на одном из больших корабельных контейнеров я вижу, как он подходит к своим людям, суетящимся возле похожего крупного контейнера. Его заранее спустили с верхних ярусов склада еще утром, чтобы сейчас заказчик мог без проблем забрать содержимое.

Я ныряю в темноту своего укрытия. Достаю из кармана тактического полубронированного костюма устройство, мало чем отличающееся от телефона, проверяю точность работы геолокации и отправляю координаты места по закрепленному рабочему каналу. Глубоко втягиваю носом воздух, проверяя, не пахнет ли в здании горючей смесью.

Карл отдает какие-то бумаги своему помощнику, а я в это время проверяю связь с заранее установленной камерой. Соединение прекрасное, устройство передает весьма четкую картинку, и звук, думаю, запишется отлично.

Карл Мерфи спокойно общается со своим помощником, обсуждая рутинные дела. Для Мерфи рутина – это управление сетью настолько огромной и отвратительной, что для перечисления всех ее составляющих не хватит и полного списка грехов этого загнивающего мира. Мировые коррупционные системы, незаконный торговый оборот, наркотрафик из стран третьего мира, торговля людьми… легче перечислить, чем Карл Мерфи не занимается.

С психологической точки зрения мне интересно составить ментальный портрет этого человека. Где был тот переломный момент, когда еще юный Мерфи заплыл в такие опасные воды? Почему-то мне легко представляется молодой кандидат на второстепенные роли, только-только вступающий в политические слои общества: неопытный, наивный, горящий амбициями сделать этот мир лучше. Наверное, примерно тогда Мерфи понял, какими путями достигается желаемое, к которому он стремился. И среди всех путей этот человек выбрал самый легкий, но предельно опасный.

Забавно, что именно это по итогу и приведет его к бесславному концу.

Пока я позволяю себе погрузиться в недолгие пространные размышления, Карл Мерфи не умолкает. Давай, говори больше, дьявол. Каждое твое слово поможет PJB приставить тебя к стенке на законном уровне. Все остальное… будет уже за его рамками.

– Я бы посоветовал разобраться с живым товаром сегодня, мистер Мерфи, – доносится голос помощника даже до меня. – Заказчики в Маскате[12] недовольны. Этот форс-мажор с доставкой в Хьюстон… задержка получилась больше пяти дней.

– Кстати об этом: с нашими многоуважаемыми и крайне ненадежными подрядчиками разобрались? – перебивает его Карл. – Переносить доставку сюда стоило мне немалых денег и нервов. Им повезло, что я находился в Хьюстоне и смог принять груз. Идиоты.

– Да, сэр, – вежливо кивает помощник Мерфи, склонив голову. – Сбежавших нет. Мы уже подобрали несколько новых вариантов для сотрудничества.

– Спасибо, Гарри. Просмотрю все утром. Давай закончим с этим поскорее.

Шум снизу заставляет меня выглянуть из укрытия. Ребята немного спешат, и это вводит меня в еще большее напряжение.

Наемник с перевязанным банданой и маской лицом тащит Делайлу вперед, пока она безуспешно пытается вырваться. Ее лицо искажено гневным, несломимым выражением, она смотрит на Мерфи исподлобья. Остальные наемники озадаченно переглядываются, настороженно следя за происходящим.

– Ох, надо же, – протягивает Карл, удивленно подняв брови. Он коротко кивает наемнику. – Благодарю. Можете отпустить ее и быть свободны. Мы поговорим наедине.

Сама вежливость.

Вместо того чтобы выполнить приказ, «наемник» снимает с головы бандану и маску, демонстрируя пепельные волосы и сосредоточенное выражение лица. Оуэн смотрит на Карла Мерфи так, словно в красках представляет, как размозжит его голову о бетонный пол прямо здесь. А вот сам Карл лишь на секунду застывает на месте. Ничем больше он не показывает своего замешательства или шока.

А потом Оуэн неожиданно берет Делайлу в захват. Пистолет упирается ей в висок, девушка хватает ртом воздух. Она хорошо играет. Я вижу, что хватка Оуэна очень осторожна, но для Карла и его людей это выглядит все более чем естественно. На его глазах Оуэн прямо сейчас взял Делайлу в заложники. Снова.

Как прозаично.

Наемники Мерфи поднимают оружие. Карл одним резким окриком призывает их оставаться на месте и ждать, а его секретарь смотрит на происходящее с таким ужасом, словно вот-вот упадет в обморок. Сам же Карл не теряет самообладания и уже улыбается Делайле снисходительно, будто рассказывает очередную житейскую мудрость.

– Видишь, Лайла. Не зря я всегда говорил тебе, что из любви обычно не выходит ничего хорошего. Кто-то один вечно обманывает другого.

Что ж, по крайней мере, он верит в этот блеф. Оуэн Паркер умеет выглядеть внушительно. Не говоря уже о Делайле: в ношении масок и создании правильного впечатления ей попросту нет равных.

Мне даже начинает казаться, что у нас все может получиться. Глупая, отчаянная надежда, мелькает в моей груди опасной искоркой.

Делайла ничего не отвечает Карлу. Просто смотрит на него как тогда, на базе PJB, будто силится за эти несколько мгновений понять его как человека, смириться с его реальной личностью, принять образ, в который сама верила. Но у нее не получится и на этот раз. Это просто невозможно.

Я покидаю свое прежнее место, подбираясь поближе. Мне удается остаться незамеченным. В это же время Мерфи смотрит на Оуэна как на нелепого дурака.

– К чему весь этот фарс? Приводишь ко мне мою племянницу в качестве заложника, чтобы… чтобы что? Чего ты желаешь настолько сильно, чтобы приставлять пистолет к голове этой девушки? Я уже был готов поверить в вашу великую любовь Ромео и Джульетты.

– Открывай контейнер, – цедит Оуэн, еще сильнее прижимая дуло пистолета к виску Делайлы. – Живо!

Это то, что нам нужно. На всякий случай я снова бросаю взгляд на камеру, проверяя, что заряд не кончился.

Карл заметно напрягается. Теперь он смотрит на Паркера уже серьезно, без прежнего снисхождения. Мерфи остается на месте, поэтому Оуэну приходится повышать ставки. Он на секунду поднимает пистолет вверх и нажимает курок, разрушив складскую тишину громким выстрелом. Делайла вскрикивает, стремясь упасть на колени и закрыть уши руками, и Оуэн позволяет ей это сделать, но тут же быстро приставляет пистолет обратно к ее голове – уже к затылку.

– Живо. Открывай. Гребаный. Контейнер.

Эти слова Оуэн цедит сквозь зубы, его взгляд горит жестоким сосредоточенным выражением.

– Ты же понимаешь, что не уйдешь отсюда живым, мальчишка? – тихо и вкрадчиво спрашивает Карл. – Никто не уйдет.

– Меня ты тоже собираешься прикончить? – резко вклинивается в разговор Делайла, подняв голову. Ее голос дрожит от ярости. – Или поручишь это своим цепным ублюдкам, чтобы не марать руки? Ты в гробу отмыться не сможешь, слышишь?!

Мерфи морщится, будто от жужжания надоедливого насекомого. Оуэн для правдоподобности вжимает пистолет ей в затылок, чтобы заставить ее замолчать, и Делайла перестает провоцировать Карла.

– Вы сами практически с этим справились. Даже если бы не наша сегодняшняя встреча, послушные агенты PJB убили бы вас завтра или в любой другой день. Неужели вы этого не понимали? – Карл смотрит на Оуэна и презрительно усмехается. – Не думай, что я поверю в этот жалкий блеф. Вы проехали вдвоем всю страну, жили бок о бок, пережили несколько погонь. Не можешь ты, крашеный, ни с того ни с сего причинить ей вред.

Твою мать.

Оуэн прищуривает глаза, не отпуская Делайлу, но доказать серьезность своих действий, не причинив ей реального вреда, он не сможет.

К черту. Мы можем обойтись и без всего этого. Теперь я остро жалею, что мы не успели настроить связь хотя бы по незаметным маленьким наушникам. Хотя… как будто Паркер исполнил бы мой приказ.

– Понятия не имею, чего ты пытаешься добиться, но выглядит это просто смешно. – Мерфи, ощутив, что ситуация возвращается под его контроль, заметно расслабляется. – Скажи, Оуэн, спокойно спится по ночам с осознанием, что этой девушке ежедневно грозит смертельная опасность только потому, что она знает тебя?

Понимаю, насколько эти слова бьют точно в цель, задевая нечто глубокое внутри Паркера. Я легко могу поставить себя на его место.

– Не тебе рассуждать о ее безопасности, – огрызается Оуэн. – Ублюдок, связанный почти со всем дерьмом, которое только можно представить…

Мерфи вдруг взрывается тихим, печальным смехом.

– Вы вроде не малые дети, но суждения у вас… совсем слепые. Я не занимаюсь ничем, чем не занималось бы большинство сильных мира сего.

– Можешь оправдывать себя трогательной историей о сложном жизненном пути, – усмехается Оуэн тихо. – Как тяжело тебе, бедному, пришлось на пути к большой власти. Только никто тут слушать этого не хочет. Ты конченый человек, Мерфи, и никакие причины этого не могут оправдать.

Карл смотрит на Оуэна долгие секунды, будто заново оценивает оппонента. Взгляд искусного политика, который легко может пересмотреть свое отношение к противнику.

– Я подверг Делайлу опасности лишь дважды, – произносит Карл медленно. – И оба раза по твоей вине, сынок. Сначала, когда пришлось открыть по вам огонь, как по тараканам. А потом… когда пытался увезти ее в безопасное место. А сколько раз ты заставил ее пройтись по лезвию ножа?

Делайла дергается вперед, будто пытаясь вырваться из захвата Оуэна, и тот слегка встряхивает ее, призывая оставаться на месте. Даже я не понимаю, притворство это или нет.

– Даже если бы мне предоставили выбор еще раз, я выбрала бы жизнь с Оуэном, – выпаливает вдруг Делайла. В ее глазах горит пламенное, отчаянное выражение. – Я выбрала бы его даже с таким исходом, потому что больше я ни дня не прожила бы в том состоянии, в котором была последние несколько лет. Вспомни! – Она внезапно повышает голос. – Вспомни хоть один мой любимый фильм! Сериал? Какие у меня увлечения? Какое у меня хобби? Какой у меня гребаный любимый цвет? – В глазах Делайлы большими каплями собираются слезы. – Не знаешь. Потому что у меня всего этого не было. Я об этом просто не задумывалась. Меня самой практически не существовало, меня не было как личности. Знаешь почему? Потому что я была в каком-то чертовом омуте, пытаясь вылепить из своей жизни нечто, чем ты мог если бы не гордиться, то хотя бы быть доволен. И все это лишь бы заслужить твою любовь.

Мерфи долго смотрит на Делайлу, не двигаясь и не нарушая нависшую вокруг тишину. Нечто мстительное во мне желает, чтобы в этот момент ублюдок почувствовал моральные страдания, но я сомневаюсь, что он способен на нечто подобное.

– Разве у тебя ее не было? – Карл заметно мрачнеет, в языке его тела проявляется раздражение. – Я не обязан был ничего доказывать и демонстрировать тебе, Лайла. Ничем тебе не обязан.

Я бесшумно достаю устройство связи, но никаких сообщений в нем нет. Нужно тянуть время дальше.

Карл едва заметно улыбается и медленным шагом подходит ближе, и от этого Оуэн напрягается сильнее. Я немного удивлен тому, что он все еще умудряется сдерживаться. Делайла хорошо влияет на этого бойца.

– Лайла, я же обещал, что мы найдем общий язык. Был готов переждать твой подростковый бунт, увезти тебя подальше от этого хаоса, но что в итоге? Ты сбежала с каким-то необузданным щенком, как будто взяла все и сразу от упущенных бунтарских лет. Ради чего? Неужели кому-то не досталось достаточно воспитания?

Карл смотрит ей в глаза. Их разделяют всего несколько шагов, и когда Мерфи совершает еще один, Оуэн резко переводит пистолет на него. Карл фыркает от смеха, выпрямившись. Но больше к ним не приближается.

– Помнится, ты устроила такую истерику из-за тех фотографий контейнеров… – почти мягко протягивает он. – Тебя так беспокоит вопрос сексуального рабства, принудительной проституции, торговли людьми? Я устрою тебе горячий тур в такую историю, и, может, тогда ты поймешь: в мире все еще много грязи, на которую современные люди закрывают глаза, но без которой их спокойный, уютный мир не существовал бы так просто. Мировая экономика нуждается в том, что принято называть беззаконием. Миру необходимы бедные страны, страдания миллионов людей, отличающихся от нас только происхождением. Это суровая правда современного мира. И я дам тебе возможность получить представление об этом вживую. Может, ты наконец поймешь, что под моим крылом не так уж и плохо, и мы точно найдем общий язык снова.

От его тихих размеренных слов даже мне сковывает холодком спину. Ублюдок Мерфи действительно болен. А может, просто пожертвовал остатками своей человечности ради достижения целей в политике и высшем свете. Я прихожу к этому выводу с холодным рассудком, пока на лице Делайлы расцветает гнев вперемешку с ужасом. Даже думать не хочу, каково слышать все это из уст единственного человека, который был ей семьей.

Оуэн прожигает Мерфи ненавидящим взглядом, направляет пистолет в затылок Делайлы и произносит громче:

– Ты прав. Я не хочу причинять ей вред. Но мне придется, если ты не сделаешь того, что я требую. Я в очень отчаянном положении, ушлепок, и я рад, что ты это видишь. – Оуэн смотрит Мерфи прямо в глаза с легкой характерной безуминкой, которая бывает только во взгляде тех, кому больше нечего терять. – Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, оставь Делайлу в покое. Дай ей уйти отсюда и прекрати преследование, либо я пристрелю ее прямо здесь. Даже это лучше того, на что ты собираешься ее обречь.

Паркер тоже неплохо играет свою роль. Брешет так, что я и сам верю.

Делайлу начинает трясти. И мне кажется, что это происходит с ней на самом деле. Слезы градом катятся по ее лицу, но девушка не издает ни звука. Она лишь несколько раз быстро кивает.

Мерфи хмурится. Искренность в словах Оуэна снова вводит его в напряжение. Смерти племянницы он явно не хочет, но при этом готов обречь ее на вещи гораздо хуже лишь ради чертового жизненного урока. Моралист гребаный. Неужели он думает, что не потерял бы Делайлу, исполни он свои угрозы ради воспитания?

– Открывай! – рявкает Оуэн так резко и гневно, что пугает даже Делайлу. Она впервые за это время тихо вскрикивает и зажмуривает глаза.

Карл матерится себе под нос и жестом приказывает своему помощнику выполнить требование. Вместе с двумя наемниками Мерфи открывает запорные механизмы на контейнере и отодвигает тяжелую металлическую створку.

Смрад смерти, человеческих экскрементов и немытых тел доносится даже до меня. Я многое повидал за время своей службы в PJB и не в первый раз вижу подобное, но так и не нахожу в себе сил долго смотреть на содержимое контейнера.

Живых там все еще много. Люди жмутся в углу, как загнанный ужасом скот. Сплошная масса людей, грязных, измотанных, запуганных до смерти. Больше всего меня поражает полное отсутствие звуков. Никто из них не кричит. Кажется, что они опасаются даже дышать громко.

Их должны перевезти в Оман через несколько дней. Там их ждут хозяева. «Мужья». «Родители». А кого-то ждет операционный стол и бесславная смерть ради того, у кого есть деньги и нужда в органах для пересадки. Кого-то ждет замужество и жизнь в гареме. Некоторых ждут люди, которым нужна дешевая рабочая сила, которая будет пахать просто за возможность жить.

Трудно поверить, что все, что я вижу, – реальность. Наша чертова реальность. Происходящая прямо здесь и сейчас. Хотя с чего бы человечеству вдруг становиться цивилизованнее, чему я вообще ужасаюсь? Все это было, есть и будет еще очень долгое время.

Паркер застывает на месте, опустошенно смотря на контейнер. Делайла издает сдавленный вой, наконец разрыдавшись в голос. Она сгибается пополам, склоняя голову к полу.

– Знаешь, я ведь поначалу действительно пытался использовать ее, – вдруг меланхолично произносит Оуэн. – Думал, что она – мой ключик к твоим грязным делишкам. Думал, засажу тебя и получу повышение. Я долгие недели оправдывал себя перед самим собой тем, что мне нужна информация, когда просто проводил с Делайлой как можно больше времени. И я, черт возьми, горжусь, что теперь у меня есть все ее время.

Мерфи слушает Оуэна, но выражение его лица пропитано отвращением. Теперь ему самому не найти ответ вовремя, нечего сказать, он не понимает, к чему ведет Паркер.

– Все окончательно изменилось в тот день, когда ты умудрился испортить ей день рождения, – продолжает Паркер как ни в чем не бывало. – Тогда во мне что-то сломалось. Наверное, понял, как влип. И не знал, что с этим делать. Не хотел заставлять жить той жизнью, которая ждала бы ее рядом со мной. Но я не смог отказаться. – Оуэн говорит следующую фразу намного тише, и частично я читаю ее по губам: – И поэтому никакое «завтра» для нас не наступит.

Я быстро проверяю устройство связи и наконец облегченно выдыхаю.

Прибыли.

Я стараюсь не думать о том, что нас ожидает последний рывок. Самый сложный. В том числе и для меня.

В здание врываются солдаты PJB. Начинается суматоха, Мерфи пытается скрыться в кольце своих наемников, отдает приказы. Кажется, что он в ловушке, но это не совсем так, ведь территория порта усеяна его людьми. В ловушке тут могут оказаться как раз таки PJB. Непонятно даже, кто первый открывает огонь.

Господи, мы все здесь поляжем.

Я выключаю запись на камере, прячу ее в бронированную сумку. Проверяю свое оружие, стараясь не смотреть на то, что происходит внизу. Я никак не могу повлиять на столкновение PJB и людей Карла. Лишь краем глаза замечаю, как люди бросаются прочь из контейнера. Грязные и перепуганные, они не слышат приказов со стороны агентов, и скорее всего даже не понимают язык, на котором их выкрикивают. Они не бегут слаженной вереницей к спасительному выходу, а бросаются кто куда, охваченные паникой.

А Оуэн приступает к той части плана, за которую я переживал больше всего. В руках Паркера мелькает зажигалка. Он крутит ее в пальцах так размеренно и ловко, словно вокруг не царит настоящий ад. Мне даже кажется, что я не слышу ничего, наблюдая за крохотным огоньком, мелькающим среди пальцев Оуэна.

В следующую секунду он швыряет зажигалку в сторону. Прямо на пол, облитый горючей смесью моими руками всего часом ранее. Огонь вспыхивает мгновенно. Жаркой, яркой вспышкой, он поднимается и распространяется неприступной движущейся стеной. Силуэты Оуэна и Делайлы теряются в волне жара, которая окутывает все пространство вокруг. Я спрыгиваю с контейнера, покидая свое укрытие, и надеваю на лицо черную маску. В моих руках покоится автомат, на поясе – пистолет, в карманах боевого костюма патроны на целую осаду.

Да помогут нам все небесные существа, которые только есть в этом жутком, забытом ими всеми мире.

Паркер наконец двигается с места. Чудом не нарвавшись на пули, он опускается к Делайле и в отчаянии прижимает свои ладони к ее лицу. Он что-то быстро говорит ей, а девушка заторможенно кивает, просто смотря на стену огня.

Карл Мерфи еще жив. Это слышно по громким командам, которые он раздает, укрывшись за дверью контейнера, в котором совсем недавно находился его «живой груз». Не удержавшись, я открываю огонь из автомата, вынуждая Мерфи спрятаться прямо внутрь. Так тебе, тварь. Представляю, какой там царит смрад. И каково находиться среди трупов и экскрементов.

Наемники Мерфи пытаются перегруппироваться, к ним постепенно стягивается подмога. На руку агентам PJB играет пожар, который внес суматоху в ряды противника. От грохота выстрелов не слышно даже шума огня. Пламя поднимается по контейнерам, сложенным друг на друга, прямо до металлических балок на потолке склада. Все как нужно.

Я кидаю быстрый взгляд на своих ребят. Оуэн сгребает Делайлу в охапку и прижимает к себе изо всех сил. На его глазах застывают слезы, ведь он понимает, что скорее всего проводит с ней последние секунды. Это первый раз, когда я вижу слезы Паркера.

Он ни черта не верит в наш идиотский план. Я, если честно, тоже.

– Все будет хорошо. – Впервые слышу эту фразу из уст Делайлы, а не Оуэна. – Я обещаю…

Ее голос дрожит. Эти слова отчаянны, очевидно необходимы ей самой. Но в них нуждаемся сейчас мы все. Оуэн смотрит ей в глаза с выражением настолько болезненным и хрупким, что ком в горле оседает и у меня.

Резкая боль в плече отрезвляет, включает все мои ощущения и рефлексы на полную. Я перехватываю автомат, ныряю в ближайшее укрытие и открываю огонь по контейнеру, в котором засел Мерфи. Ублюдок пытался меня застрелить.

Боль острием впивается в мое тело. Как спасительная пилюля, она напрочь лишает меня любых сокрушенных мыслей. Я больше не думаю о шансах, вероятностях и глупости затеи. Не думаю ни о чем. Лишь стреляю, стреляю, стреляю, пока не приходится перезарядиться. Я держу Карла в ловушке, пока его не окружают агенты PJB.

Да, я мог бы убить его. Но, как и Мерфи, я полагаю, что в этом мире есть вещи похуже, чем просто быстрая смерть.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я наконец покидаю укрытие. Быстро, насколько это возможно, добираюсь до лежащих на грязном бетонном полу Оуэна и Делайлы. Я почти ничего не слышу, не обращаю внимания на волны жара и стремительно подбирающееся пламя. Вокруг все еще снуют агенты PJB, Карл со своими наемниками пытается отстреляться из их последнего укрытия в этой жизни.

Делайла не двигается, ее глаза закрыты. Я смотрю в глаза Оуэну и не вижу в них страха или отчаяния. Он ждет.

Но я просто снимаю с пояса пистолет.

Господи. Я должен. Я… должен.

Мои руки, сжимающие оружие, впервые дрожат. Кажется, что пистолет весит намного больше, чем должен.

Господи.

Одно быстрое движение, и первый патрон достается Оуэну. Он не успевает среагировать, не успевает даже испытать ужас, лишь вздрагивает всем телом и застывает.

Внутри меня все сжимается в один тугой комок. И этот комок падает, падает вниз, будто сдирая всего меня с костей.

Медленный поворот чуть в сторону, и второй патрон достается Делайле. И господи, как же я рад, что в этот момент она находится без сознания.

Прежде чем броситься бежать, я вижу, что их пальцы в этот момент были плотно сплетены.

[вырезка из новостного выпуска с канала CNN]

– Сегодня, примерно в четыре часа утра, в районе Фрипорта на одном из портовых складов произошел пожар. Площадь возгорания составила восемьдесят три тысячи пятьсот квадратных ярдов. Пожар почти полностью уничтожил здание с хранящимися внутри контейнерами. По предварительным подсчетам, убытки составили более двадцати трех миллионов долларов. Пожар был локализирован к восьми часам утра, прямо сейчас на месте продолжают работать пожарные и спасатели.

По непроверенным данным, на территории порта проводилась специальная операция. 12 человек погибли, 8 ранены. Среди них агенты международной организации PJB, на которую в прошлом месяце были совершены массовые атаки. Подробный отчет FBI подготовит к полудню и выступит с ним перед президентом.

Также сообщается, что непосредственное отношение к произошедшему имеет известный сенатор Карл Мерфи. О его роли во всей этой ситуации FBI еще предстоит разобраться, против сенатора выдвинуты обвинения по тридцати двум статьям. Стороной обвинения выступает PJB.

Среди погибших обнаружено несколько жителей аравийского полуострова, еще около сорока трех человек сейчас находятся в миграционном центре. О причинах их нахождения на складе пока не сообщают. Также среди погибших обнаружены тела двух молодых людей, при них были найдены удостоверения личности. Если вы обладаете связью с их родными, пожалуйста, сообщите правоохранительным органам. Их имена:

Оуэн Паркер. Делайла О’Коннорд.

Ангела

Я не верю.

Даже слушая монотонный голос ведущей новостей, я не верю.

Даже читая официальный доклад, направленный мне на ознакомление из генерального штаба PJB, я не верю.

Мои руки, держащие листы доклада, трясутся. Я сминаю документ в мелкий комок, швыряю прочь. Меня пугает то, какой вопль вырывается из горла.

Внутри меня что-то ломается. Я чувствую это, потому что не могу нормально дышать. Будто прутья прорастают прямо в груди, металлические, острые, тяжелые. Рыдания рвут мне горло, я не слышу собственных криков. Не понимаю, как оказываюсь на полу возле дивана, просто сворачиваюсь там в комок, будто если я стану маленькой, этот кошмар меня не заметит и обойдет стороной.

Все наше детство Оуэн как мог оберегал меня от кошмаров. И тех, что приходят ночью, и тех, что постоянно происходят в реальности. Я помню, как он часами сидел со мной в кровати при свете ночника, ожидая пока я усну. Слышу его детский голос, читающий мне детективы или комиксы Marvel. Я помню, как создавала пальцами тени в свете фонарика и разыгрывала сценки из книги, которую читал вслух Оуэн.

Помню, как он дрался с младшими рекрутами, когда сам еще не приступил к обучению. Он дрался с ними просто потому, что кто-то из них начал распространять про меня глупые слухи. Я помню, как обрабатывала ему ссадины и ругалась, ругалась безостановочно, а Оуэн улыбался своей идиотской улыбкой, улыбался, улыбался, улыбался…

Я сжимаюсь в тугой комок боли и бессилия.

Мы ведь настоящая семья. Мы одно целое. Мы всегда жили бок о бок. Наша жизнь никогда не была простой и безопасной, но мы всегда были друг у друга – два звена одного механизма, семья, которой больше не нужно было ничего. По крайней мере, я так думала.

Идиот. Какой же он идиот!..

Зачем нужно было идти против PJB?.. Зачем нужно было все это безумие с этой рыжей?.. Ради чего он так?.. Получается, оставил меня одну из-за своей чертовой влюбленности…

Что я без него?..

– Ненавижу!

Я даже не отдаю себе отчета в том, что выкрикиваю это вслух. Не понимаю, что повторяю это слово снова и снова, как заклинание, с трудом поднявшись на ноги. Я швыряю все, что вижу, все, что попадается под руку. Будто устроенный мной хаос хоть немного поможет.

Больно. Мне безумно, до остервенения больно.

И страшно. До такой степени, что льдом сковывает затылок.

Следом приходит чувство еще более разрушительное. Опустошение. Я останавливаюсь посреди бардака, который сама же устроила, и не испытываю практически ничего. Кажется, будто вокруг лежит вся моя жизнь. Разбитая, сломанная, пустая.

В полном опустошении я понимаю, что абсолютно не знаю, как теперь жить дальше. Застреваю в одном‑единственном моменте боли, отчаяния и пустоты.

Он приходит на пятый день. Под утро, когда за окном идет мелкий дождь вперемешку со снегом. Улицы города полны грязного снега, комьями лежащего на обочинах.

Дверь в квартиру я не запирала. Поэтому он проходит в нее, не дождавшись ответа. Я слышу знакомые шаги, но не поднимаю головы, сидя на краю дивана со сгорбленной спиной. Вокруг все еще царит полный бардак, с кухни доносятся неприятные запахи забытой еды, да и от меня самой пасет не лучше. Но мне плевать.

Хартман не произносит ни слова. В глубине души я бы хотела, чтобы он дал мне строгий приказ привести себя в порядок и возвращаться к работе, от которой меня отстранили на неопределенный срок. Сейчас я погрузилась бы в работу с головой и перевыполнила бы любые планы. Наверное. Если бы не сидела в полной прострации за рабочим ноутбуком. Одно из двух.

Зачем он вообще приперся сюда?..

Руки Хартмана опускаются на мои плечи. Раньше это ввергло бы меня в напускной гнев, за которым крылись бы проклятые бабочки, взмывающие где-то глубоко внутри меня вверх. Сейчас я не чувствую ничего. Даже когда Харт садится на диван позади и укрывает меня в своих огромных, крепких объятиях. Его тело сотрясает дрожь, которая так не вяжется с образом, к которому я привыкла. Но я все равно не чувствую… ничего. Просто машинально отмечаю факты, лишь бы заставить мозг функционировать вне пропасти отчаяния и пустоты.

Однако то, что Хартман произносит своим тихим бархатным голосом, все-таки взрывает во мне бомбу из противоречивых, удушающих чувств:

– Оуэн ждет за дверью. Он попросил меня обезоружить тебя и спросить: выкинешь ты его из окна или забьешь кулаками. Чтобы быть готовым.

Быстрее, чем я успеваю очнуться от хаоса эмоций, Хартман ловким движением рук вытягивает у меня из-за пояса любимый миниатюрный пистолет. Когда я быстро оборачиваюсь, Харт уже отстраняется от меня и встает с дивана, унося мое личное оружие вместе с собой на кухню. В сравнении с его плавными и легкими движениями я ощущаю себя китом, выкинутым на берег. Тело едва ли слушается.

В арочном проеме между коридором и гостиной стоит Оуэн. Я застываю, смотря на него, и лишь чувствую, как от головы вниз по спине пробегают мурашки. Я боюсь верить в то, что вижу.

Этот идиот улыбается, улыбается, улыбается…

Меньше всего я была готова к граду слез, которые вдруг катятся по моему лицу. Я цепенею от судорожных всхлипов, которыми сотрясает мою грудную клетку. И застываю, когда Оуэн стремительно приближается и заключает меня в крепкие и отчаянные объятия.

Я не понимаю, чего мне хочется больше: сжать его в объятиях в ответ или начать бить. В итоге я стискиваю Оуэна в своих руках так, что добиваюсь хруста его жалких косточек.

Мы долго говорим. Точнее, говорит Оуэн, а я едва нахожу в себе силы на ответы. Все еще слишком опустошена. Просто смотрю на него, разглядываю, почти не моргая, лишь бы в сто первый раз убедиться, что это правда он. Оуэн жив.

Мы разговариваем больше двух часов подряд, пока в итоге у меня совсем не садится голос.

Оуэн хочет, чтобы я уехала с ними. Чтобы бросила все, в том числе организацию, которой отдала большую часть своей жизни, и отправилась вместе с ними в неизвестность. Свобода, новые впечатления и места… Я рисую в воображении эти прекрасные картины, но никак не нахожу в них места для себя.

Тихо и невесело усмехаюсь, смотря на Оуэна. Насколько же плохо меня знает родной брат, если пытается уговорить на подобное?.. Я никогда не буду счастлива без четкого плана и стратегии. Не знаю, сколько времени мне потребуется, чтобы просто простить себе предательство PJB.

Черт возьми, я знаю все грехи этой организации. Знаю о внутренних проблемах больше, чем практически любой другой сотрудник, но я не могу вот так взять и уйти из места, которое дало мне все. Которое вырастило меня. Я строила эту карьеру кирпичик за кирпичиком, любя свое дело. И не могу даже не попытаться разобраться в том дерьме, что сейчас творится с PJB. Пусть у меня не так много влияния, как у вышестоящих начальников, я не могу позволить себе не попытаться.

И я знаю, что Хартмана одолевают подобные мысли. Что ж, в отличие от меня, шансов повлиять на что-то у него намного больше. Я могу помочь хотя бы ему.

Грудную клетку сдавливает от одной простой мысли: наши с Оуэном пути здесь расходятся.

Смотря ему в глаза, я замечаю в них отражение своего же болезненного ощущения. Интересно, о чем он думает прямо сейчас? Понимает, что я не из тех, кто готов вот так бросить все и стереть в ничто результат нескольких лет упорного труда? Или он вспоминает о моих словах, брошенных с легкомысленной уверенностью, за которую я так часто ругала его сама?

«Когда я в последний раз была не на твоей стороне?»

Чувство вины пожирает меня изнутри. Оуэн читает это в моем взгляде и качает головой, давая понять, что я не должна испытывать ничего подобного. Он крепко обнимает меня на прощание, обещает, что будет звонить и писать так часто, как только получится, и обязательно станет приезжать повидаться. Потом он жмет руку Хартману, смотрит на меня в последний раз и направляется к двери нашей… теперь моей квартиры.

Как агент PJB я должна прямо сейчас добраться до телефона и вызвать сюда отряд оцепления.

Но как Энджи Паркер я отпускаю его. Прямиком к жизни, о которой он давно мечтал. И ради которой сделал все, что мог, и даже больше этого.

Ради которой решил оставить меня.

И как бы больно мне ни было, я не могу найти в своем сердце ни капли ненависти. Оуэн жив. А это уже… так много.

Я поворачиваюсь к Хартману, который стоит в почти полной темноте кухни. И не собирается уходить.

Делайла

Никогда так остро не понимала, почему популярны все эти фразы про борьбу до последнего. До самого конца. Даже когда кажется, что нет ни шансов, ни сил.

Столкнуть лбами обе преследующие нас стороны и убраться с их глаз долой, убедив всех вокруг, что погоня за нами закончена, – звучит как невыполнимая задача. И, честно говоря, я до сих пор не могу до конца поверить, что наша отчаянная махинация сработала.

Я жутко переживала. И переживала даже после того, как мы нашли среди погибших парочку, примерно одного с нами роста и телосложения, и бросили рядом с их телами свои документы… все могло пойти под откос на каждом чертовом этапе этого плана. Даже в самом конце, если бы Хартману не удалось вытащить нас из этого пекла.

Мы бы точно не справились без него. Хартман не только вышел на проверенных агентов PJB, организовав облаву на Карла, но и… провернул все остальное.

Все эти дни я чувствовала себя так, будто нас в любой момент найдут и убьют. Нервное напряжение отпускает меня лишь сейчас, спустя почти три недели после случившегося.

– Не замерзла?

Голос Оуэна рассеивает туманные мысли из моей головы. Он садится на водительское кресло, держа в руках два стакана с ароматным кофе. Я сонно приоткрываю глаза и отрываю голову от подголовника сиденья, усаживаясь поудобнее.

– Все порядке, – улыбаюсь я и никак не могу подавить зевок. Осторожно беру из его рук один из стаканов с карамельным латте.

Несмотря на мой ответ, Оуэн снимает лыжные перчатки и все равно касается приборной панели Stinger, чтобы включить обогрев салона на полную катушку. Январь в Канаде выдался непривычно холодным, но в этом… свое особенное очарование.

Я устало потягиваюсь, и от движения снова вспыхивает тупая боль. Резко выдохнув, невольно касаюсь заживающей гематомы на груди, оставшейся после выстрела из травматического пистолета. Того самого, из которого в меня стрелял Хартман. Такой же след есть чуть ниже груди Оуэна.

– Скоро пройдет, – тихо заверяет Оуэн и приближается ко мне. Он молчит несколько секунд, смотря мне в глаза, а после улыбается. – Знаешь, за время работы в PJB я много чего успел сделать, но свою смерть инсценировал впервые. Будет что вспомнить.

– До сих пор не верится, что нас больше никто не будет преследовать, – шепчу я, безнадежно теряясь во взгляде его темных глаз.

Оуэн улыбается.

– Привыкай.

Я никак не могу удержаться. Медленно подаюсь вперед и ласково касаюсь его губ, даря тихий и невесомый поцелуй. Однако Оуэн не привык довольствоваться малым. Он превращает поцелуй в более глубокий и смелый, когда оказывается еще ближе, скользнув ладонью по моей шее. Услышав мой тихий вздох удовольствия, Оуэн улыбается сквозь поцелуй и мягко отстраняется. Он смотрит мне в глаза и тихо произносит:

– Пора ехать.

Повернув голову к лобовому стеклу, я улыбаюсь и смотрю вперед. Там, сливаясь с широкой трассой и заснеженными пейзажами, солнце медленно садится за горизонт. Впереди у нас мир, в котором мы будем искать свое место. Мир, который мы откроем заново.

А стакан с кофе все еще обжигает пальцы.