Многие историки раннего Нового времени высоко ставят технические достижения голландцев. Первым среди историков-экономистов заговорил о «технологической вооруженности» как ключевом факторе, обеспечивавшем процветание Голландии, Чарлз Уилсон[2]. Позже Ян де Врисот мечтал, что промышленная мощь Соединенных провинций в Европе XVII столетия была аномалией, потому что обеспечивалась не сокращением издержек переносом производства за пределы городов, а ростом производительности труда за счет применения новых технологий[3]. По мнению Джонатана Израэля, первенство голландцев в промышленном производстве XVII – начала XVIII в. в немалой степени объяснялось их научно-техническим могуществом[4]. Тревор Левере предполагал, что голландцы внесли существенный вклад в английскую промышленную революцию, а Роберт Мултхауф считал, что англичане в XVIII в. вдохновлялись «эвристическим подходом» голландских инженеров, «наводнившим Англию в предыдущем столетии». «Вполне возможно, – размышляет он, – что именно голландский обычай превратил британского механика в инженера, а паровую машину – в паровой двигатель»[5]. Техническое превосходство голландцев было временным. Все историки сходятся на том, что в XIX в. Нидерланды уже не были лидером технического прогресса. И хотя голландцы не опустились до роли пассивных последователей, в этот период они показывают себя в целом скорее эпигонами, нежели пионерами. В XIX в. история развития технологий в Нидерландах – это хроника поглощения и освоения, а не эпос о творчестве и изобретениях[6].

Разумеется, Нидерландская республика – не единственная страна или область, заработавшая среди нынешних историков репутацию локомотива технического прогресса. Вольфганг фон Штромер объявляет Нюрнберг центром «промышленной революции позднего Средневековья», ссылаясь на то, что там появилось немало инноваций в горном деле, металлообработке и точной механике[7]. Венецию и Ломбардию признавали самыми технически развитыми европейскими государствами начала XVII в.[8] Легко вспомнить и другие примеры. По мнению Джоэля Мокира, «центр научно-технического притяжения» в Европе постепенно перемещался из одной страны в другую, «пребывая то в Италии, то в южной Германии, то в Нидерландах, то во Франции, то в Англии, то снова в Германии»[9]. И ни одна из этих стран, подчеркивает ученый, не смогла стать лидером навсегда. Согласно правилу, которое Мокир называет «закон Кардуэлла», в аспекте научно-технической мысли ни одна «нация» не оставалась «особенно продуктивной иначе чем краткий, по меркам истории, период»[10]. Все лидеры рано или поздно переходили во второй эшелон. Ричард Нельсон и Гэвин Райт утверждают, что даже США, в XX в. принявшие эстафету от Европы, к началу 1990-х гг. стали утрачивать лидерство в научно-техническом развитии[11].

Наша книга посвящена развитию технологий в Нидерландах до 1800 г. Эта тема важна по нескольким причинам. Первая причина – в том, что история Нидерландов в период позднего Средневековья и начала Нового времени дает хороший пример изучения того, как приобретаются и утрачиваются лидирующие позиции в научно-техническом прогрессе. Я считаю, что вопрос, отчего то или иное общество в некоторый исторический период занимает или утрачивает позицию лидера в научно-техническом развитии, – один из важнейших в истории технологий, поскольку он позволяет нам понять базовые условия, от которых и сегодня могут зависеть процветание и упадок технического творчества, подводит к самой сути этого направления исторической науки. Так как в глазах историков из XX столетия (а равно и в глазах современных наблюдателей) Нидерланды представляют собой идеальный пример страны-«лидера» в техническом развитии, изучение их технологического подъема, лидерства и упадка поможет понять, какие условия необходимы для достижения технологического превосходства. Кроме того, случай Голландии интересен еще и тем, что пика своего технического лидерства страна достигла в XVII – начале XVIII столетия. Этот период точно совпадает с ранним Новым временем – эпохой, которая доныне остается сравнительно малоизученной в аспекте истории технологий. Таким образом, изучение технического лидерства Нидерландов может углубить наше понимание этой эпохи и расширить знания о том периоде развития научно-технической мысли, который мы пока недостаточно хорошо знаем. Наконец, последняя причина, почему изучать техническое развитие Нидерландов в ту эпоху особенно важно, заключается в том, что выход страны в лидеры технологий частично совпадает с периодом небывалого процветания голландской экономики, так называемым голландским золотым веком. Приблизительно в 1580 – 1670 гг. экономика Нидерландов достигла наибольшего подъема[12]. Частичное совпадение во времени технического лидерства Нидерландов и их экономического успеха, естественно, порождает вопрос, нет ли между двумя этими явлениями какой-либо связи. Прежде чем перейти к структуре книги, я остановлюсь на трех этих главных темах.

Понятие «технологическое лидерство» существует в экономической истории и в истории технологий не первый год[13]. Оно применяется не только к промышленным компаниям, но и к социогеографическим сущностям: городам, областям, странам. В этой книге мы говорим исключительно о социогеографических сущностях, поэтому наряду с обычным толкованием «технологическое лидерство» будет здесь означать, что некоторая страна, область, город или скопление городов оказывается инициатором развития новых технологий в широком спектре производств.

Конечно, в литературе о техническом лидерстве часто обсуждают, чем и как подобное лидерство можно измерить. Для нашего времени обычный метод – измерение производительности труда. Так, по определению Ангуса Маддисона, страна-лидер «находится на острие технического прогресса», а рост производительности труда служит «средством грубо и приблизительно измерить скорость этого прогресса»[14]. Однако пользоваться таким эталоном в применении к отдаленному прошлому непросто. Чем дальше движешься назад во времени, тем больше появляется трудностей, вызванных элементарным отсутствием данных. В этом смысле источники из раннего Нового времени не дают таких исчерпывающих и точных сведений, как источники XIX–XX столетий. Изучая этот период, лишь в исключительных случаях можно измерить достижения в техническом развитии, опираясь на данные о производительности труда. Кроме того, при интерпретации любых данных о производительности труда нужно помнить об одном – разница в уровне производительности труда не указывает прямо на неравенство в научно-техническом развитии. «Общая факторная производительность зависит от многих элементов, и владение технологиями – лишь один из них», – отмечают Нельсон и Райт[15]. Толкуя любые данные о производительности, следует это учитывать.

Другой способ найти технологического лидера – изучить мнения современных наблюдателей. Путевые заметки, экономические монографии, личная переписка, дипломатические отчеты и другие подобные документы того или иного периода способны многое сообщить о том, как в то время представляли технологические достижения той или иной страны за рубежом: эффективность ее экономики вообще и отдельные качества, позволившие достичь такого уровня. Впрочем, лидерский статус отражается не только на восприятии наблюдателей, но и на практических действиях. Третий способ установить технологическое лидерство – проследить направление и плотность потоков технологической информации. Можно назвать это «методом технологического внешнеторгового баланса»[16]. Он исходит из того допущения, что относительный вклад страны, области, города или скопления городов в развитие технологий в тот или иной исторический период можно до какой-то степени определить по их роли в распространении научно-технических знаний. Чем больше мы узнаем о природе и объемах импорта и экспорта знаний в той или иной стране, тем точнее можем определить ее роль в создании новых технологий. Составив баланс ввозимых и вывозимых знаний, можно точнее оценить мощь этой страны. Таким образом, перемещение технологий позволяет узнать, кто лидирует в научно-техническом прогрессе.

В отличие от сопоставления производительности труда, метод технологического внешнеторгового баланса можно без затруднений применять и к периоду раннего Нового времени, хотя его применение и не может дать таких же точных результатов, как в наше время. Как писал Дж. Р. Харрис, «лакмусовая бумажка технологической плодовитости и первенства – пути и активность промышленного шпионажа»[17]. Чем больше промышленных шпионов привлекает сообщество, рассуждает Харрис, тем более очевидно, что оно обладает знаниями, которых пока нет у других стран, – иначе зачем был бы нужен такой интенсивный шпионаж? И хотя в действительности связь между промышленным шпионажем и технологическим лидерством не так однозначна, как полагает Харрис[18], это явление тем не менее может служить убедительным показателем того, насколько важным хранилищем технических знаний оказывается страна. Вместе с тем шпионаж, «разумеется, лишь один из широкого спектра методов сбора данных»[19]. Информацию о технологиях можно собирать и иными средствами, без тайных приемов. Каналы распространения знаний включают в себя, кроме прочего, издание технической литературы, регулярные отчеты путешественников, миссии дипломатов или коммерческих агентов, приезд иностранцев на заработки и для обучения, экспорт машин, отдельных узлов и инструментов или переезд за границу рабочих и предпринимателей[20]. Направление и насыщенность этих информационных потоков могут указывать на технологического лидера не хуже, чем маршруты и активность промышленных шпионов. Эти обстоятельства могут пролить свет на то, что нам нужно: кто у кого и чему учился.

Но разумеется, чтобы установить, была ли страна, область или город пионером развития технологий, лучше использовать несколько методов и много источников. Чем больше данных из разных источников можно сопоставить, тем более объемной получится картина. Точной оценке состояния технологий в стране также способствует изучение структуры и динамики ее экспорта (в той степени, в какой экспортные производства применяют передовые технологии) или сравнение потока технических знаний, исходящего из страны, с такими же потоками, исходящими в тот же самый период из других стран. Впрочем, передача технологий в раннем Новом времени пока еще не изучена так широко и глубоко, как хотелось бы. Свидетельства, имеющиеся сегодня, не дают достаточного материала для сопоставления. Тем не менее есть достаточно данных для разных периодов времени и мест, которые позволяют более широко увидеть роль такой страны, как Нидерланды.

Важный момент, который подразумевает мой подход, – миссию пионера технологического развития, разумеется, нельзя определить заранее. Она необязательно предполагает только (или преимущественно) серию «макроизобретений» или революционных инноваций в области производственных процессов. Технологическое лидерство может выражаться и в том, что страна, область, город или скопление городов активно и плодотворно генерируют небольшие усовершенствования или разрабатывают множество новых видов продукции. Важные инновации необязательно революционны, они могут осуществляться постепенно и медленно. Природа лидерства может быть разной. Именно суждение современников определяет, какой «прогресс» важнее всего в ту или иную эпоху.

Следующий важный вопрос о технологическом лидерстве: какими факторами можно объяснить появление и уход лидеров. В существующей литературе эта тема разбирается на трех уровнях. Прежде всего, есть работы об исторических случаях технологического лидерства, в которых освещаются силы и обстоятельства, которые могли вызвать появление или уход того или иного лидера. Например, Вольфганг фон Штромер, рассуждая о взлете Нюрнберга в позднем Средневековье, говорит, что этому способствовали соглашения о беспошлинной торговле, заключенные с другими городами, отсутствие гильдий и высокий уровень доверия, обеспеченный верховенством закона, которое гарантировало местное правящее сословие[21]. В своей работе о начале и конце технологического лидерства США в XX в. Ричард Нельсон и Гэвин Райт утверждают, что доминирующее положение Штатов после Второй мировой войны обеспечивалось, с одной стороны, их «господством в промышленных отраслях массового производства», которое «происходило от того, что страна исторически получила доступ к богатейшим природным ресурсам и располагала крупнейшим в мире внутренним рынком», а с другой стороны, «первенством в высокотехнологичных производствах», которое «было следствием щедрых частных и государственных вложений в науку и в естественнонаучное и техническое образование» в послевоенные годы. Америка утратила лидерство, пишут Нельсон и Райт, когда в мире выросло число стран, обладающих теми же преимуществами, и США, таким образом, лишились былого исключительного статуса[22].

Второй уровень – это исследования, рассматривающие силы, под действием которых исполняется «закон Кардуэлла», как таковые. Согласно Джоэлю Мокиру, для создания среды, способствующей как «генерации», так и «утилизации» полезного знания, необходимы такие условия, как политический плюрализм и открытость, «способствующая свободному передвижению товаров, агентов и технологий»[23]. Вместе с тем, по мнению Мокира, рождению новых технологий в экономике или в отдельных ее отраслях может препятствовать появление «антитехнологического набора институтов», не только создаваемого «олсонианскими коалициями для защиты территории», но имеющего «чисто интеллектуальные источники». Сопротивление техническому прогрессу – это не всегда только защита корыстных интересов, считает Мокир. У нее могут быть и глубинные идеологические корни. Таким образом, утрату лидерства в научно-техническом прогрессе можно рассматривать как более или менее «нормальный» результат усиливающегося противодействия дальнейшему развитию технологий[24].

Третий уровень – это теория научно-технического развития и инноваций в целом. Поскольку суть технологического лидерства – это способность инициировать развитие новых технологий в широком спектре областей деятельности, начало и конец лидерства можно в какой-то степени толковать как особое событие в научно-техническом развитии и истории инноваций. Теории, претендующие на исчерпывающее объяснение природы научно-технического развития и инноваций, применимы и в случаях, когда перемены в технологиях и технические новшества достигают небывало высокой концентрации. В литературе по научно-техническому развитию и инновациям обычно разграничиваются «теории спроса» и «теории импульса»: первые утверждают, что техническое развитие задается главным образом рыночным спросом, вторые – что оно в значительной степени определяется собственной динамикой.

Теории спроса, когда-то популярные среди экономистов, в последние 20 лет подверглись серьезной критике, они так и не вернули прежних позиций. Из всех возражений, которые вызывают теории спроса, для главной темы нашей книги особенно актуальны следующие[25]. Во-первых, наличие рыночного спроса не объясняет, благодаря чему, когда и какими способами он будет удовлетворен, когда и как появятся новые изделия или промышленные процессы и почему они примут ту или иную форму. Теории спроса не показывают, как открываются возможности для развития технологий и что происходит между «осознанием “необходимости” (…) и появлением нового продукта»[26]. Во-вторых, сам по себе рыночный спрос, который, несомненно, влияет на скорость и направление технического прогресса (служа своего рода «фокусировочным устройством»)[27], никак не может быть независим от технических инноваций. В действительности объем рынка, который получит изобретение, сам зависит от технического творчества. Таким образом, теории спроса не могут объяснить процесс технического развития в целом.

Теории собственной динамики – это блок гипотез, существующих в самых разных формах. Развитие идеи о том, что научно-технический прогресс имеет собственную динамику, влияющую на многое, идет в разных направлениях. Следуя Лео Марксу и Мерриту Роу Смиту, можно признать, что эти гипотезы образуют широкий спектр от «жестких» до «мягких» версий технологического детерминизма. Теории, располагающиеся на «жестком» полюсе, приписывающие «способность нести перемены (…) самим технологиям или каким-то их неотъемлемым атрибутам», вызывают, однако, критику своей склонностью к реификации[28]: в сущности, как отмечают Маркс и Смит, «ни одна технология, сколь бы тонкой и действенной она ни была, никогда не порождала действий, не предопределенных людьми[29]. В то же время теории с противоположного конца спектра «помещают [технологию] в гораздо более сложную и разнообразную экономическую, политическую и культурную матрицу»[30] собственной динамики, а не гипотезы «жесткого» толка, сегодня находятся на острие научного поиска.

В этой мягкой части спектра самые «жесткие» варианты теорий выстраиваются вокруг понятия траектории технического развития. Главная мысль этих теорий сводится к тому положению, что будущее развитие технологий зависит от того направления, в котором они развивались в прошлом. По мнению Карла Гуннара Перссона, техническое развитие в доиндустриальную эпоху можно объяснить «постоянно действующими силами, способствующими техническому прогрессу», внутренними (эндогенными) для каждой отрасли: это случайные модификации принятых методов, опыт проб и ошибок, обучение на практике, обучение через применение, специализация и разделение труда и пр.; эти эндогенные силы генерируют «технологические последовательности», чьи траектории «можно считать «предопределенными»[31]. В схеме, предложенной Марком Элвином и Яном де Врисом, совокупный объем знаний и умений, приобретенный при долговременном соблюдении некоторой технологической традиции, может достигать столь высокой степени связности и совершенства, что вероятность отклонений от нее, вызванных внутренними силами, в дальнейшем сводится практически к нулю. Общество тогда может оказаться в «ловушке равновесия высокого уровня», и ему придется выплачивать «штрафы прогрессу»[32].

Другие «траекторные» теории делают акцент одновременно на парадигматической функции известных способов решения технических задач, именуемых «технологическими траекториями», «технологическими режимами» или «технологическими стилями», и на возможностях отбора, применимых на разных уровнях абстракции. «Технологические траектории», по емкому определению Джованни Дози, это схемы «нормального процесса решения задач (…) на основе технологической парадигмы», а «технологические парадигмы» – это «модели», или «схемы», решения «избранных технических задач, основанные на избранных принципах, открытых научным поиском, и на избранных материальных технологиях». Когда некоторая технологическая траектория уже «задана и выбрана», пишет Дози, «она обладает собственным импульсом движения». Сам же выбор, по его мнению, диктуют не требования технологии, а рыночные механизмы и политические и организационные факторы[33].

Ряд ученых сделали в этом рассуждении следующий шаг, сформулировав завершенную эволюционную теорию научно-технического прогресса[34]. В сущности, подобные теории состоят, с одной стороны, из набора постулатов, объясняющих вариации появления технических новшеств, а с другой стороны, из моделей, описывающих механизм отбора. В обеих частях уравнения авторы склонны занижать роль «собственной динамики». Если постулируется, что вариации обновлений случайны или происходят по некоторой системе (например, в результате выбора той или иной стратегии научно-технического поиска)[35], считается, что их источник – не только в самой динамике технического развития. Даже если инновации основаны на уже существующих объектах и идеях[36], считается, что источник творчества находится не внутри самой технологии, а в более широком социально-экономическом, культурном и интеллектуальном контексте. То же предполагается и в отношении отбора: какие из новшеств выживут, определяют рыночные и нерыночные силы, действующие в среде, а не технология как таковая[37].

Самые мягкие разновидности теории «собственной динамики» придают «социальной, экономической, политической и культурной матрице» еще большее значение. Мансур Олсон утверждает, что в любом стабильном обществе с закрепленными границами появляются «организации и сговоры в целях выгоды», или «распределяющие коалиции», которые неизбежно начинают снижать способность общества усваивать технические инновации[38]. По мнению Джона Стауденмайера, развитие любой эффективной технологии неизбежно подразумевает возникновение трех «кругов причастных»: это «конструкторский круг», состоящий из индивидов и организаций, генерирующих оригинальные конструкции, «круг страдания», объединяющий всех индивидов, субъектов и организации, которые проигрывают от появления новой технологии, и «круг поддержки» – «все люди, объединения и организации, попавшие в зависимость от новой технологии и, соответственно, вынужденные мириться с ограничениями, которые она накладывает»: этот круг обычно противится дальнейшей модификации технологии, даже если меняются внешние условия[39].

В этой книге о технологическом могуществе Нидерландов я буду обращаться к работам по всем трем уровням технологического лидерства. В рассуждениях о том, как Нидерланды стали лидером технического прогресса и как утратили эту роль, исследования исторических случаев технического лидерства будут не менее полезны, чем труды о силах, лежащих в основе «Закона Кардуэлла», и теории научно-технического прогресса и инноваций. Теории спроса и «жестко детерминистские» теории научно-технического развития, однако, вряд ли будут настолько же полезны, насколько теории с «нежесткого» полюса гипотез о собственной динамике технического прогресса – по причинам, изложенным выше. Настоящий фундаментальный разбор восхода и заката голландского технологического лидерства, в свою очередь, поможет глубже понять различные аспекты такого явления, как техническое лидерство вообще.

Особенность нидерландского случая в сравнении с другими ныне изученными историческими прецедентами, заключается в том, что расцвет эпохи голландских технических достижений точно совпадает с ранним Новым временем, что создает определенный парадокс. В истории Европы технический прогресс обычно связывают либо с эпохой после 1750 г., либо со Средними веками, но не с периодом между тем и другим. Нидерландский случай вроде бы приходится на то время, когда не происходило никаких заметных перемен. Устойчивый и нарастающий прогресс технической мысли, влияние которого распространялось на все сферы хозяйственной жизни, начинался в Европе с промышленной революции. Сама суть этой революции определяется как последовательность взаимосвязанных технологических изменений, в числе которых замена человеческих усилий работой механизмов, то есть использование неодушевленной силы – включая пар – вместо людей и животных, и значительное усовершенствование процессов добычи и обработки сырья, особенно в химической и металлургической отраслях[40]. В Средневековье также наблюдался технический прогресс. Именно тогда появились такие, по общему мнению, важнейшие изобретения, как стремя, подкова, современная упряжь, самопрялка с большим колесом, ветряная мельница с горизонтальным валом и механические часы, началось широкое применение силы воды в промышленных целях – все это заметно сказывалось и на экономике, и на характере общества. Жан Гимпель даже дал своей знаменитой монографии о средневековых технологиях подзаголовок «Средневековая промышленная революция»[41]. Находящееся между этими революционными эпохами раннее Новое время легко может показаться периодом технического застоя, или, в лучшем случае, скромного прогресса. Попытка Джона Нефа объявить, что в елизаветинской Англии тоже происходила «ранняя промышленная революция», так и не нашла широкого отклика[42]. Не приходится сомневаться, что на исходе XVIII в. научно-технический прогресс в Европе значительно ускорился и углубился. Нет смысла спорить с тем, что в раннее Новое время Европа в аспекте технологий все еще оставалась во многом подобна Римской империи или Древней Греции. Самый радикальный технический рывок в европейской истории происходил в течение двух веков после 1800 г., а не за два тысячелетия до того. В этом Дэвид Лэндис, Э.A. Ригли, Г.У. Плекет, Джоэль Мокир и др. совершенно правы. Однако, даже если технический прогресс до 1800 г. был относительно скромным в сравнении с теми обширными переменами, что произошли позже, это совсем не означает, что заметного развития не было вовсе. Не стоит обманываться картинами l’histoire immobile, столь любезными историкам из школы «Анналов», которые считали – по меткому замечанию Генри Хеллера, – что ancien régime был просто «стабильной экосистемой», и «уровень технического развития» между поздним Средневековьем и серединой XVIII столетия «оставался в целом неизменным»[43].

Во-первых, сами люди, жившие в ту эпоху, вовсе не разделяли этих представлений о технологической инертности. Напротив, их удивляли масштабы перемен. Именно в XVI–XVII столетиях в дискурсе Республики ученых[44] впервые появляется идея технического прогресса. Античные авторы никогда не размышляли о возможности постоянного совершенствования технических знаний. Даже в Высоком Средневековье люди не верили в постоянное развитие технологий[45], но в ранее Новое время многие образованные европейцы не сомневались, что живут в эпоху небывалых технических достижений. Как свидетельства тому обычно упоминались каталоги изобретений и открытий, неизвестных античной эпохе. Список, составленный в 1449 г. папским библиотекарем Джованни Тортелли и опубликованный в 1471 г., был первым в серии подобных каталогов, выходивших в XVI, XVII и XVIII столетиях. Самой знаменитой была, конечно же, триада изобретений, в 1620 г. включенная в Novum Organum Френсиса Бэкона: порох, компас и печатный станок. Помимо этих трех новшеств, изменивших, согласно формулировке Бэкона, «облик и состояние мира», списки изобретений и открытий включали такие пункты, как стремя, механические часы, шелководство, дистилляция, масляная живопись, телескоп, географические карты, ветряные мельницы с горизонтальным валом и открытие Америки[46]. Французский современник Бэкона Николя Брио в 1617 г. утверждал, что европейцев среди всех обитателей Земли выделяет «особая тонкость и изобретательность во всем, потому что гигантские области искусств и ремесел (…) были созданы или доведены до совершенства именно здесь»[47]. К середине XVIII столетия участники Республики ученых уже достаточно ясно видели, как идет технический прогресс, и, выделив изучение инженерного дела и техники в отдельную область знаний, названную «технологией», принялись составлять объемные, всеобщие описания инженерных практик по широкому спектру отраслей производства[48]. В эту эпоху появились великие технические энциклопедии, технические словари и периодические издания. Словом, если технические инновации раннего Нового времени и кажутся нам не такими кардинальными, как инновации в эпоху промышленной революции, их воздействие тем не менее было весьма существенным по меркам образованных людей, которые жили тогда и сами наблюдали происходившие перемены.

Помимо этой довольно широко разделяемой современниками оценки, есть ряд других причин, по которым развитие технологий в раннее Новое время заслуживает пристального внимания историков. Если технические достижения средневековой Европы и впрямь столь значительны, какими их объявляют, закономерно возникает вопрос, что стало с этими достижениями в последующие эпохи? Использовались ли они для дальнейшего развития после 1500 г.? Изменили ли такие изобретения, как порох, компас и печатный пресс, сам контекст технического прогресса? В каком смысле технический прогресс в Средние века и раннее Новое время был действительно непрерывным или прерывистым? Те же вопросы возникают, когда мы оглядываемся назад из контекста заката XVIII в. В какой степени Промышленная революция опирается на фундамент, заложенный в раннее Новое время? В каком аспекте технический прогресс в 1500 – 1750 гг. создал контекст, сделавший возможными великие промышленные достижения второй половины XVIII в.? В каком смысле мы наблюдаем преемственность или разрыв в развитии технологий между ранним Новым временем и современной промышленной эпохой? Кроме того, научно-технический прогресс начала Нового времени интересен еще и как часть картины великих перемен в общественном устройстве, культуре и расстановке сил в Европе после 1500 г. Ведь раннее Новое время было эпохой грандиозных сдвигов в культурном и религиозном ландшафте, временем всеобщего роста государствообразования и мощного рывка в освоении заморских земель. Как эти фундаментальные перемены общего контекста повлияли на развитие технологий?

Некоторые из связей во времени и контексте любопытным образом разбирались в работах по истории технологий раннего Нового времени, появившихся в последние 30 лет. Джеффри Паркер и Джон Лэндерс среди других ученых рассматривали многообразные последствия «пороховой революции», наступившие после 1500 г. в Европе и за морями[49]. Элизабет Эйзенстайн первой обратила внимание на возможные последствия изобретения печатного пресса в аспекте распространения и применения технического знания[50]. Модификацию ценностей и воззрений по отношению к инженерным практикам в Европе между Высоким Средневековьем и 1600 г. в подробностях реконструировала Памела Лонг. Она утверждает, что представления о собственности на производственные знания распространялись начиная с Высокого Средневековья, что не только породило промышленные секреты и патентную защиту, но и создало «новый альянс» между «университетскими гуманитариями», «ремесленниками из мастерских» и городскими правящими элитами, способствующий широкой публикации инженерной литературы, особенно после изобретения печатного станка, и формированию культуры «открытости». Общим у «эзотерической» и «открытой» традиций была нацеленность на «преобразование материального мира»[51]. Появление в XVI в. патентной защиты и печатных «книг о машинах», по мнению Маркуса Попплоу, сформировало контекст для прорастания «нового понятия» о «машине», под которой стали понимать любые артефакты, способные при подключении к некоторому постоянному источнику энергии «самостоятельно» выполнять определенные действия, и создало ситуацию, благоприятную для процветания «инновационной инженерии». По мнению Попплоу, религиозные споры, вопреки утверждениям Ансгара Штеклайна и других авторов, в этой смене ментальности не сыграли практически никакой роли[52]. Дэвид Гудман, Николас Гарсия Тапия, Генри Хеллер и другие авторы показывают, как центральные правительства в Испании и Франции в конце XVI – начале XVII в. все активнее участвовали в совершенствовании технологий. В обеих странах государственные учреждения в этот период приступили к более или менее согласованным действиям по стимуляции изобретательства и усовершенствований в областях, связанных с военным делом и колонизацией заморских земель, и поощряли возникновение новых видов промышленности и рост сельскохозяйственного производства. Во Франции этим действиям правительства помогало «стремление к техническому прогрессу» среди современных писателей разного толка, большая часть которых, по мнению Хеллера, «находились под сильным влиянием кальвинистских религиозных предубеждений»[53].

Что касается вопросов преемственности и прерывности развития технологий в раннем Новом времени и в эпоху современной промышленности, некоторые историки, например Э.А. Ригли, Джон Лэндерс и Йоахим Радкау, подчеркивают критическую важность смены энергетической базы. Они признают, что в раннем Новом времени имели место определенные технологические инновации, но настаивают, что рост производительности труда в этот исторический период неизменно оставался довольно слабым: его «сдерживала ограниченность запасов энергии в доступных органических источниках». До конца XVIII в. большая часть энергии, применявшаяся в производственных процессах, добывалась, прямо или косвенно, с поверхности земли: в виде древесины, торфа или продовольствия, потребляемого людьми и животными. Мир еще пребывал в эпохе «органической экономики», как ее именует Ригли. Низкая производительность, в свою очередь, ограничивала возможности разделения труда, замедляла социальное расслоение и препятствовала появлению специальных учреждений «для развития и передачи “базы знаний”, накопленной обществом». Как утверждает Джон Лэндерс, технические знания передавались преимущественно устно «по сетям неформальных связей, основанных чаще всего на родстве или свойстве, или через различные институционализированные формы “изучения на практике”, которые по своей природе способствовали консервативному партикуляризму в техническом развитии»[54]. Лишь в конце XVIII в., когда «органическую экономику» начала вытеснять «экономика минеральных энергоресурсов», в которой основную энергетическую базу обеспечивают запасы каменного угля, промышленность смогла значительно нарастить количество используемой энергии, производство на душу населения стало быстро расти, и обмен технологиями достиг небывалой прежде интенсивности. В то же время другие авторы доказывают, что нарушение преемственности между ранним Новым временем и эпохой современной промышленности в области развития технического знания не было столь резким, как это выглядит в разрезе энергетической базы. Например, Кристин Маклеод и Ларри Стюарт показывают, как и до какой степени прогресс технического знания в Британии, связанный с Промышленной революцией, мог опираться на изменения в патентной системе, на представления об изобретениях и на мнения о практической ценности науки, которые начали складываться задолго до середины XVIII в.

Как и работы о технологическом лидерстве, литература по истории технологий в ранее Новое время, упомянутая в этой главе, содержит немало идей и гипотез, полезных для настоящего исследования о возникновении и закате технологического лидерства Нидерландов в 1350 – 1800 гг. Случай Нидерландов, в свою очередь, поможет прояснить различные вопросы истории технологий в раннее Новое время, очерченные выше.

Этой книгой о техническом развитии Нидерландов в 1350 – 1800 гг. я полагал также внести вклад в непрекращающуюся дискуссию о том, как эволюционировала в Новое время голландская экономика в целом. Историки придерживаются самых разных взглядов на природу и причины успеха Нидерландов в XVII в. и последующего торможения. Интерпретации расходятся в вопросе о том, шла ли эволюция голландской экономики в этот период согласно общим схемам развития доиндустриальных экономик в вопросах структуры и взаимодействия, а также периодизации.

На одном конце спектра мы видим интерпретации, делающие акцент на тождестве траектории голландской экономики и других европейских экономик до Промышленной революции. По мнению Э.А. Ригли, голландская экономика золотого века представляла собой обычную «органическую экономику» на высшей ступени развития. Необычным в ней, как считает Ригли, было лишь одно: «В рамках органической экономики Нидерланды достигли необычайного успеха». Голландцам удавалось долгое время поддерживать объем производства на небывало высоком уровне за счет интенсивного использования запаса энергоресурсов – в форме богатых залежей торфа, – а не энергетического потока. Однако и Нидерландам не удалось обойти «ограничения, свойственные всем органическим экономикам», а именно – относительно низкие показатели энергозатрат и роста производительности труда, обусловленные «крайне низкой эффективностью фотосинтеза как способа преобразования солнечной энергии в формы, доступные для потребления живыми организмами». Богатые запасы торфа отсрочили конец, считает Ригли, но вместе с тем это означало, что голландская промышленность, долгое время процветавшая на дешевой энергии, оказалась слабо конкурентоспособной, когда запасы истощились, и цены на топливо пошли вверх. В отличие от Англии XVIII в., Республика Соединенных провинций не совершила переход к «экономике минеральных энергоресурсов», которая открывает путь из тупика традиционных ограничений на энергопотребление и рост производительности[55].

Другое тождество находится в фокусе исследования Германа ван дер Вее. Он считает голландскую экономику золотого века высшей степенью развития «торгового капитализма», зародившегося в Италии, Фландрии, Брабанте и некоторых других областях Европы вскоре после 1000 г. По его мнению, динамика голландской экономики в ее лучшие дни соответствовала скорее динамике средневекового и раннего нового торгового капитализма, чем промышленного капитализма, примером которого служит Британия. Производство в Нидерландах золотого века, как и в тех развитых областях Европы, где торговый капитализм сложился еще в Средние века, росло прежде всего благодаря усовершенствованиям в организации торговли и долгосрочным капиталовложениям в инфраструктуру, обеспечившим сокращение транспортных и операционных издержек, позволившим оживить коммерческую деятельность и способствовавшим специализации и развитию сельского хозяйства и промышленности. Вместе с тем, пишет ван дер Вее, голландцы не так успешно, как их итальянские и фламандские предшественники в XIV–XV столетиях, справлялись с проблемой снижения прибылей, роста цен и утраты рынков, которая стала особенно острой в конце XVII в. Северные Нидерланды не смогли совершить того, что совершили итальянские и южнонидерландские города в ситуации ужесточившейся конкуренции, а именно – полностью перестроить производство по новым принципам[56].

Другие авторы, наоборот, подчеркивают уникальность и приоритет голландских достижений. Ян Лёйтен ван Занден, как и ван дер Вее, определяет эволюцию голландской экономики в терминах «торгового капитализма», но само это понятие он понимает несколько иначе и ищет истоки торгового капитализма в Голландии гораздо более раннего периода. По его мнению, торговый капитализм – это «фаза в развитии капитализма, на которой доминирует предприниматель-торговец». Ключевое отличие такого предпринимателя от «торговцев докапиталистических общественных формаций» в том, что первый «сочетает торговую деятельность с участием в производственных процессах, а значит, и в трудовых отношениях», извлекая прибыли из «разницы между закупочной и продажной ценой на товары, которыми торгует», а последние «только покупают и продают местные излишки, делая барыши на разнице цен в разных территориях». Таким образом, сущность трактовки рыночного капитализма по ван Зандену состоит в реорганизации производства. В отличие от ван дер Вее, он уделяет меньше внимания усовершенствованиям методов торговли и капиталовложениям в инфраструктуру, чем посредническому участию[57]. По мнению ван Зандена, стартовую позицию для выхода в «образцовые модели торгового капитализма» Голландия заложила еще в 1350 – 1500 гг. Под давлением резко изменившихся природных условий хозяйственная структура страны в это время кардинально перестроилась, приблизительно к 1500 г. на сельское хозяйство приходилось не более четверти общих трудозатрат, и относительно высокую долю рабочего населения уже составляли наемные работники в неаграрном производстве, в том числе торфорезчики, сельделовы, мореходы, возчики и промышленные рабочие. Благодаря этой революции в структуре рынка труда сельской местности, произошедшей до 1500 г., Нидерланды в XVI – начале XVII в. располагали «эластичным предложением труда протопролетариата», что, по мнению ван Зандена, и заложило основу экономического успеха Нидерландов в золотом веке. Исчезновение этого внутреннего эластичного предложения труда в XVII в. в сочетании с «перераспределением [экономических] излишков» в пользу «относительно неэффективного, но высокооплачиваемого сектора» «кустарного производства» и «владельцев государственного долга», наоборот, привело к «ползучему росту стоимости жизни и заработной платы» и падению «предпринимательских прибылей». Так, перераспределение доходов стало важной причиной экономической стагнации, начавшейся ориентировочно после 1650 – 1670 гг.[58]

Джонатан Израэль, как и ван Занден, считает, что Нидерланды действительно создали новую модель, но не в той сфере и не в то время, какие описывает ван Занден. Согласно Израэлю, новизна голландской модели в том, что после 1590 г. Республика Соединенных провинций стала «первым и на большую часть раннего Нового времени единственным всемирным entrepôt», то есть городом-пакгаузом. Хотя первым эмпориумом[59], переросшим региональный статус, был Антверпен, именно Соединенные провинции сумели стать центром торговой сети, охватившей большую часть мира. Голландцы первыми захватили «господство в мировой торговле». Эту коммерческую гегемонию, считает Израэль, Голландии обеспечили, во-первых, комбинация успехов в оптовой торговле – зерном, солью, рыбой или лесом – и доминирующей позиции в «пряной торговле» – сахаром, специями, текстилем и пр., а во-вторых, способность служить не только «пассивным складом» товаров и сырья, но и быть, благодаря большому морскому флоту, огромным капиталам и ценной информации, которой обладала коммерческая элита, «активной координирующей силой» в международной торговле. Выход на такую небывало доминантную позицию не был автоматическим следствием изначального господства в оптовой торговле. Он также был связан с «продуктивностью» голландской промышленности и эффективностью тех способов, которыми государство защищало интересы торговли. По мнению Израэля, первенство Нидерландов в международной торговле было не только продуктом человеческой изобретательности и следствием политических и военных событий, но и результатом действия долговременных структурных факторов. Это господство непоправимо пошатнулось лишь в первые десятилетия XVIII в., когда Нидерландское государство оказалось бессильным перед «нарастающей волной нового индустриального меркантилизма» из других европейских стран, и голландские предприниматели утратили способность «производить и перерабатывать товары, от которых зависели огромные заморские рынки»[60].

На другом конце спектра теорий о тождестве или различии эволюции нидерландской экономики и других европейских экономик в эпоху до наступления промышленной революции находится гипотеза Яна де Вриса и Ада ван дер Вуда. Их главный тезис состоит в том, что экономическое развитие Нидерландов в XVI – начале XVII в. следует толковать в понятиях Нового времени. Нидерланды были первой страной, совершившей круг «нового экономического роста», состоявший из продолжительной фазы роста, за которой последовали фазы замедления и стагнации. Экономика нового времени, по мнению этих авторов, необязательно индустриальная. Ее отличительные признаки – это складывание рынков для потребительских товаров и производственной базы, «которая относительно свободна и повсеместна»; производительность сельского хозяйства, «достаточная для поддержания сложной общественной и хозяйственной структуры, при которой возможно разделение труда»; присутствие государства, которое заботится о соблюдении «прав собственности… свободы перемещения и договоров» а также о «материальных условиях жизни большинства членов общества»; и «уровень развития технологий и организации, способный обеспечить устойчивое развитие и поддерживать существование материальной культуры, достаточно разнообразной, чтобы стимулировать у потребителя рыночно-ориентированное поведение».

Де Врис и ван дер Вуд считают, что Республику Соединенных провинций можно считать первой новой экономикой в том смысле, что – по перечисленным критериям – она была экономикой Нового времени с самого начала раннего Нового времени и показала путь «создания условий для новой экономики в большей части Европы»[61]. Соглашаясь с ван Занденом в том, что ключевые факторы экономического успеха Нидерландов золотого века уже были налицо до 1500 г., де Врис и ван дер Вуд, как и Израэль, подчеркивают важность «окна возможностей», открытого восстаниями 1570-х и 1580-х гг. Первые предпосылки будущего экономического взлета Нидерландов сложились в позднем Средневековье в результате действия внешних и внутренних сил. Помимо роста эластичного предложения труда для неаграрных производств, возникшего из-за описанных выше радикальных перемен природных условий, внутренним фактором решающего значения было и «средневековое наследие» «учреждений, где относительно легко можно было заключать частные деловые соглашения и где рациональным образом обеспечивались какие-то общественные блага». Внешние стимулы, а именно «новые возможности, открываемые антверпенским рынком и широкой международной экономикой после 1450 г.», затем привели к серии технических и организационных усовершенствований в неаграрных производствах и мотивировали рост «вложений в общественные блага (например, в новые польдеры, осушение земель, создание водных путей)», «заложивший основу эффективного разделения труда в сельском хозяйстве»[62]. Благодаря этому набору обстоятельств и политической автономии, достигнутой после Нидерландской революции, северная часть Нидерландов оказалась в самой удобной относительно всех ее конкурентов позиции, чтобы использовать возможности, открытые кризисом Габсбургской империи и уходом Антверпена с роли центрального звена в международной экономике. «Учреждения, технологии и специализации, которые долгое время определяли северные Нидерланды как особенную страну», стали теперь «определять ее как передовую» – пишут де Врис и ван дер Вуд. Республика Соединенных провинций не только стала «всеевропейским коммерческим entrepôt», каким прежде был Антверпен, но «большую часть XVII и XVIII в.» показывала «высочайшее во всей Европе значение совокупной факторной производительности». Последовавшие замедление роста и стагнация голландской экономики, утверждают де Врис и ван дер Вуд, не были неизбежны, какими их предполагают модель торгового капитализма и теория неэластичного предложения энергоресурсов[63], как не были и окончательными. Их вызвали свойственные Новому времени проблемы высоких издержек, затрудненного выхода на рынки, падения спроса и снижения прибылей, которые голландская экономика в XVIII в. преодолеть была не в состоянии. Сами же черты Нового времени, давно приобретенные голландской экономикой, с тех пор не исчезали[64].

В контексте этих разных интерпретаций развития голландской экономики до 1800 г. закономерно часто упоминается роль технического прогресса. Ряд авторов прямо указывают на важность научно-технического прогресса для промышленной мощи Нидерландов золотого века. В некоторых источниках столь же прямо называют решающей причиной стагнации, настигшей Нидерланды после 1700 г., неспособность голландской экономики удерживать темпы научно-технического развития. Де Врис и ван дер Вуд считают, что голландцы не смогли решить проблему высоких зарплатных издержек путем повышения производительности труда за счет дальнейшего развития технологий, а Джон Лэндерс полагает, что именно «неспособность создавать новые промышленные технологии» привела к тому, что в XVIII в. экономика Республики Соединенных провинций не смогла справиться с высокими производственными издержками[65]. Вместе с тем до сих пор вряд ли кто-то пытался точно оценить, в какой степени научно-технический прогресс способствовал экономической экспансии Нидерландской республики. Те, кто это делал, выбрали косвенный способ оценки – методом «общественной экономии». Исходная предпосылка такого метода состоит в том, что важность инноваций в выбранном секторе экономики можно оценить путем подсчета ресурсов, которые пришлось бы направить в этот сектор, если бы инновации не вошли в практику, или, иными словами, ресурсов, сэкономленных применением инноваций.

Таким способом Я.А. де Зеув оценил значение торфа как источника энергии в Нидерландах золотого века, а Ян де Врис – относительную важность такой крупной инновации в области путей сообщения, как система треквартов. Вопрос, насколько и почему голландцы не могли после 1700 г. удерживать темп технического прогресса, до сих пор никто систематически не разбирал. Потенциально интересный аспект этой проблемы затронут в работе Маргарет Джейкоб. Она утверждает, что инновации британского типа в голландской промышленности XVIII в. были невозможны из-за того, что голландские коммерсанты и государственные мужи, в отличие от британской элиты, оказались неспособны «думать инженерно – то есть научно в современном смысле этого слова». Именно поэтому, считает Джейкоб, механизация в промышленности в Нидерландах происходила с большим опозданием[66].

Одна из задач этой книги – прояснить роль научно-технического прогресса в экономическом развитии Нидерландов до 1800 г. Мы попытаемся установить, в какой степени научно-технический прогресс повлиял на экономическую экспансию Республики Соединенных провинций. Затем мы рассмотрим, как развитие технологий могло быть связано с экономическим ростом Нидерландов XVII в. и последующей утратой его динамики в XVIII столетии в свете существующих интерпретаций. Например, в какой степени технический прогресс в Нидерландах ограничивался особенностями «органической экономики», зависел от «законов» торгового капитализма или от влияния политических и военных условий и событий и как замедление роста голландской экономики в XVIII в. соотносится с предполагаемой «неспособностью» тогдашних Нидерландов поддерживать дальнейшее техническое развитие.

Эта книга имеет следующую структуру. В главе 1 мы кратко расскажем о появлении Республики Соединенных провинций. В главе 2 мы очертим современные взгляды на технологическое лидерство. Мы разберем, например, когда и как впервые появилось понятие «технологическое лидерство», когда возникла идея о том, что северные провинции Нидерландов находятся, в том или ином смысле, на острие технического прогресса, и долго ли сохранял привлекательность пример их технических достижений. Глава 3 содержит развернутый и детальный анализ – насколько технический прогресс повлиял на экономическую экспансию Республики Соединенных провинций, включая дискуссию о применении и ограничениях различных методов исследования этой темы. Понятие «технологии», используемое в этой книге, относится к способности человека контролировать и изменять природу в созидательных целях[67]. Таким образом, наш разбор не касается бытовых технологий и не затрагивает умений, касающихся в большей степени управления деньгами или людьми (т. е. например, финансовых искусств, военных тактик или практики управления), чем преобразования природы. Тем не менее спектр занятий, подпадающих под определение, весьма широк, он простирается от сельского хозяйства и мореходства до промышленных процессов и строительных практик. Точкой отсчета будет середина XIV в., когда можно распознать первые признаки ускорения технического прогресса в Нидерландах.

Завершив обзор развития технологий в Нидерландах между 1350 и 1800 г., мы обратимся к методу «технологического внешнеторгового баланса» и установим статус Нидерландов в этом плане относительно других европейских стран. В главах 4 и 5 мы рассмотрим, в каких аспектах и до какой степени Нидерланды были лидером технического прогресса, проследив пути передачи технического знания извне в северную часть Нидерландов, а оттуда – вовне, начиная с позднего Средневековья и до начала XIX в. Таким образом, свидетельства начала лидерства, упомянутые в главе 2, будут проверены данными, касающимися реального «импорта» и «экспорта» технологий. Таким образом, наше понимание истории технологического лидерства Нидерландов в Европе существенно расширится и обогатится. В этих главах мы разбираем информацию о передаче технологий в контексте нынешних взглядов на периодизацию и способы распространения технических знаний в позднем Средневековье и в раннем Новом времени – как вообще, так и в Нидерландах. Собранные в главе 4 свидетельства импорта технических знаний в Нидерланды, кроме всего прочего, нужны нам для выяснения истоков голландского технологического прогресса. Всегда ли была передача знаний из Нидерландов успешной – другой вопрос, равно как и влияние такой передачи на дальнейшее развитие технологий в странах-импортерах. Эти вопросы имеют лишь косвенное отношение к теме лидерства. Кроме того, сами по себе они столь обширны и глубоки, что требуют отдельной монографии. Они, скорее, относятся к проблеме технологического лидерства в мире вообще, а вопрос о мировом техническом лидерстве, безусловно, требует отдельного исследования.

В заключительных главах рассматриваются причины расцвета и заката голландского технологического лидерства. Центральные вопросы глав 6 и 7 таковы: что сделало возможным длительный технологический прогресс в Нидерландах? Какие факторы остановили этот прогресс – хотя бы частично? Рассуждение касается не принятия или отторжения отдельных технических новшеств, а развития технологической вооруженности в целом, оно рассматривает не микроуровень, а макроуровень технического прогресса. Случай Нидерландов мы разбираем в свете нынешних идей и теорий о связи экономического развития и технического прогресса, о влиянии организационных факторов и о связях между технологиями, наукой и культурой. Я берусь утверждать, что различные формы освоения нового технического знания лишь отчасти диктуются рыночными факторами. Важнейшая часть машинерии, обеспечивающей подъем и упадок технического развития, лежит вне рыночных механизмов. Новшества, распространившиеся в Нидерландах в 1350–1800 гг., частично были заимствованы из-за рубежа. Но главное объяснение динамики появления новых технических знаний нужно искать в культурной и институциональной картине самих Нидерландов, рассматривая относительную важность открытости и секретности, особые меры для защиты и поощрения изобретений, а также формальную и неформальную инфраструктуру для создания и распространения знаний. Начало и конец голландского лидерства в области технологий можно толковать как результат общего действия сочетания экономических, организационных и культурных факторов. В итоге мы уточним современные воззрения на предпосылки технологического лидерства, преемственность и прерывность технического развития в раннее Новое время и причины экономического успеха и стагнации Республики Соединенных провинций. Полученные выводы изложены в Заключении.

Область Нижних Земель, во время Нидерландской революции и последовавшей за ней войны с Испанией провозгласившая себя Республикой Соединенных провинций Нидерландов и известная также как «Голландская республика», состояла из двух частей с неодинаковыми физико-географическими характеристиками. Приморская часть, включавшая в себя Голландию, Зеландию, Гронинген, Фрисландию, западную половину Утрехта и полосу территории на севере Фландрии, в основном характеризуется глинистыми и торфяными почвами и изобилует озерами, реками и разрозненными песчаными грядами. К XVI в. значительная часть этих земель находилась ниже уровня моря. От затопления территорию защищали пояс дюн и развитая система дамб. Материковая часть Соединенных провинций состояла из Дренте, Оверэйссела, Гелдерланда, восточной половины Утрехта, а также значительной части Брабанта и отдельных участков территории Лимбурга с преимущественно песчаными почвами и незначительно возвышенным рельефом, местами – с невысокими холмами. Хоть в этой материковой части республики и не было по-настоящему больших лесов, все же она была довольно лесистой по сравнению с приморскими землями. Начиная с эпохи позднего Средневековья характер экономического развития и распределение заселенности в этих двух регионах приобретал все больше различий. Приморская часть страны имела больше общего с примыкавшей к ней с юга Фландрией, нежели с землями, лежащими восточнее гряды холмов, проходящей через провинцию Утрехт. Однако основой нового государства, сложившегося в конце XVI в. на Нижних Землях, стал союз не приморских провинций севера и юга, а приморских и материковых провинций севера. Все же политические границы не полностью определялись физико-географическими, экономическими и демографическими особенностями территорий.

Чтобы понять эволюцию техники и технологий в Нидерландах в период 1350 – 1800 гг., полезно предпринять короткий обзор главных достижений и событий, в контексте которых она происходила. Далее в этой главе мы последовательно обсудим сущность и подоплеку расхождения, нараставшего между приморской и материковой частями Нидерландов начиная с позднего Средневековья, развитие Бургундско-Габсбургского государства, объединившего под своей властью почти всю территорию Нижних Земель, и революционную войну, в результате которой появились два самостоятельных политических образования – Голландская республика и Испанские Нидерланды.

Уже в эпоху позднего Средневековья в экономической структуре Северных Нидерландов возникло постоянно усиливающее разделение. Если внутренние районы оставались исключительно сельскохозяйственными и были до известной степени самодостаточными, то в приморском регионе не только сложилась более разносторонняя экономическая структура, но и возникла устойчивая ориентация на производство для рынка. Ключевая область приморского региона, графство Голландия, также издревле отличалась высоким уровнем урбанизации.

Однако поначалу диспаритет выражался скорее количественно, нежели качественно. Изменения, влиявшие на север и запад в XIV и XV вв., происходили параллельно с событиями в южных и восточных частях Нидерландов, а порой и не успевали за ними. Голландия и Зеландия поначалу сильно отставали от городов, стоявших на больших реках в материковом регионе, таких как Кампен, Зволле, Девентер и Зютфен в долине Эйссела; Арнем и Неймеген на Рейне и Ваале; и Хертогенбос, Венло, Рурмонд и Маастрихт в долине Мёза, в развитии дальних торговых сообщений и транспортных перевозок. Эти города служили узлами в торговой сети, охватывавшей Балтику, Северную Германию, Вестфалию и Рейнскую область, а также Нижние Земли, Англию и северо-западное побережье Франции. Почти все они в то или иное время имели тесные связи с Ганзейским союзом. Они не только были центрами торговли и перевалочными пунктами товарных сообщений, зачастую в них обитали местные общины торговцев, лодочников, мореходов или рыбаков. В XIV в. Кампен, расположенный в устье Эйссела, был, вероятно, крупнейшим портом и центром мореходства во всей области Зёйдерзе. К 1420 г. он обладал торговым флотом численностью по меньшей мере в 120 судов[68]. Более того, экономическая основа некоторых городов востока и юга расширялась по мере роста экспортного производства. Например, Маастрихт, Рурмонд и Кампен обрели скромную славу текстильных центров. В Маастрихте и Хертогенбосе дубили кожи, которые продавали в далеких Франкфурте и Кёльне. Широкой известностью пользовались также пиво и металлические изделия из Хертогенбоса[69]. Вплоть до XVI в. степень урбанизации на востоке и юге была примерно такой же, что и на западе. Ни один из материковых районов к 1514 г. не сравнялся с Южной Голландией, где урбанизация достигла 54 %, но некоторые приблизились к этому показателю почти вплотную. Доля горожан в общей численности населения Оверэйссела в последней четверти XV в. оценивалась в 48 %, а в Гелдерланде – в 44 %[70]. Городская экспансия часто шла рука об руку с переменами в экономической структуре окружающих сельских местностей. Сельскохозяйственную продукцию стали частично направлять на городские рынки. Некоторые крестьяне, жившие близ городов в долинах Эйссела или Мёза, разводили крупный рогатый скот, овец или занимались садоводством. Иногда заметная часть сельского населения обращалась к несельскохозяйственным занятиям, например к изготовлению кирпича или текстильному производству. На северо-западе Брабанта XIII в. стала развиваться добыча торфа, обеспечивавшая быстровозрастающую потребность развивавшихся городов Фландрии в энергии.

И тем не менее на исходе Средних веков аграрная экономика восточных и южных областей Северных Нидерландов менялась не столь быстро и резко, как в приморских провинциях. Плотность населения в материковых областях (за исключением Брабанта) была заметно ниже, чем в Голландии или Фрисландии. Если в Голландии в 1514 г. на 1 км² приходилось более 66 человек, а во Фрисландии в 1511 г. – 22, то в Оверэйсселе и Гелдерланде в конце XV в. этот показатель не превышал 15 – 20 человек. Прежде всего отличалась численность населения, обитавшего за пределами городских стен. В сельской местности в материковой части (за исключением полос плодородных аллювиальных почв в долинах крупных рек) на квадратный километр обычно приходилось гораздо меньше жителей, чем в сельскохозяйственных районах приморской области. Около 1500 г. на песчаных почвах Оверэйссела и Гелдерланда населенность на квадратный километр едва достигла восьми человек – против 17 на глинистых почвах Фрисландии и 47 в сельской местности Голландии[71]. Экономика материковых областей никогда не бывала столь многогранной, как в приморском регионе. Развитие несельскохозяйственного сектора там заметно отставало. И с конца XIV в. Голландия по темпу роста городов ушла далеко вперед от материковых областей.

Непосредственной причиной таких различий между приморской и материковой областями Северных Нидерландов послужило медленное, но неуклонное изменение природных условий. В результате осушения торфяных земель в 800 – 1250 гг. уровень почвы в значительной части Голландии опустился настолько низко, что стало очень трудно возделывать злаки. Выращивание зерновых, широко практиковавшееся еще около 1350 г., пошло на убыль со второй половины XIV в. и практически сошло на нет после 1500 г. С тех пор Голландия не могла обеспечивать зерном собственное население. Чем дальше, тем сильнее она зависела от импорта[72]. Для оплаты импорта и поддержания жизни обитатели низин Голландии были вынуждены искать дополнительные или новые источники дохода. Они изощренно приспосабливались к меняющимся условиям, это приводило к изменениям в экономике сельской жизни и к росту городского населения.

Для преодоления трудностей, вызванных переменами в окружающей среде, многие крестьяне Голландии перешли от зернового полеводства к молочному хозяйству, разведению крупного рогатого скота или выращиванию технических сельскохозяйственных культур. В частности, на юго-востоке Голландии стали выращивать хмель для пивоваренного производства, существовавшего в близлежащих городах, а в других районах разводили рапс или лен. Значительная часть сельского населения искала способы повышения доходов, уделяя часть своего времени занятиям, не связанным с сельским хозяйством. Вероятно, самыми популярными из них были рыбалка, птицеловство и заготовка тростника, но, помимо чисто сельскохозяйственных трудов, были и другие способы, позволявшие зарабатывать: доставка товаров по сухопутным и водным путям, участие в добыче торфа или строительстве и ремонте дамб, морской лов сельди, морские перевозки товаров между Нижними Землями, странами Прибалтики, Англией и западным побережьем Франции. Росла популярность таких ремесел, как изготовление кирпичей, обжиг извести, выпаривание соли, отбеливание холстов, судостроение, пивоварение и производство тканей[73].

Потребность в рабочей силе для земледелия все сокращалась, а поток людей, переселявшихся из сельской местности в города, нарастал. Таким образом, высокая степень урбанизации, характеризовавшая Голландию начала XVI в., была в известной степени результатом фундаментальных изменений в окружающей среде, превративших значительную часть сельских жителей в «избыточное» городское население[74].Однако рост городов в приморской области также был связан с притоком населения в Северные Нидерланды из других краев и с собственной политикой городов.

Прежде всего города приморской области Северных Нидерландов выигрывали от развития внешних торговых связей прочих районов Нижних Земель с другими странами. В действительности радикальные изменения в структуре экономики и населения стали проявляться в южных частях Нижних Земель гораздо раньше, чем на севере. Возвышение Фландрии как центра торговли началось еще во второй половине XI в. Темпы развития торговли соответствовали быстрому росту производства, в частности текстильного. Текстильные мануфактуры располагались преимущественно в городах. Развитие производства и торговли сопровождалось устойчивым ростом населения в целом и численности жителей городов. Росло и производство зерновых – за счет широкомасштабного освоения земель и повышения урожайности, хотя валовой его прирост, по-видимому, отставал от темпов роста населения и урбанизации. По всей вероятности, «интенсивное земледелие», которое станет отличительной чертой Фландрии, активно практиковалось уже в XII и XIII вв. Начиная с XII в. в регионе также существовал индустриальный рыболовецкий промысел[75]. Когда к середине XIV в. первая волна развития промышленности остановилась из-за усиливавшейся зарубежной конкуренции и ужасающих потерь населения в результате «черной смерти», Фландрия нашла путь к восстановлению через дальнейшую диверсификацию экономики. Крупные города сделали упор на обрабатывающую промышленность, например крашение тканей или отбеливание полотна, и производство высококачественных текстильных изделий, таких как шелковые ткани и гобелены, или осваивали новые области, обслуживавшие рынок роскоши, – живопись, изготовление стекла, огранку драгоценных камней и т. п. Малые города держались за собственный текстиль или пытались отыскать любую нишу для выхода на рынок предметов роскоши[76]. В сельских областях росла популярность прядения льна, производство льняных и различных более легких тканей[77]. Перемены в экономике и демографии, оказывавшие революционное влияние на Фландрию начиная с XI в., имели во многих аспектах параллели в валлонских провинциях и Брабанте. Главное отличие состояло в том, что подъем роста продуктивности сельского хозяйства в Пикардии, Артуа, Французской Фландрии и Эно, по-видимому, начался раньше, чем в графстве Фландрия. Брабант, пусть с отставанием, последовал за развитием Фламандского региона[78]. Кроме того, восточные провинции валлоноязычной зоны (Льеж, Намюр и Эно) в значительной степени были обязаны своим процветанием сфере деятельности, отсутствовавшей на западе: горному делу.

Значительный голландский город Дордрехт быстро развивался в XIV в. благодаря тому, что имел возможность – при полной поддержке голландских графств, – используя свое ключевое положение близ устья рек Ваал и Мёз, утвердиться в положении оптового рынка всех товаров, поступавших по торговым путям из Фландрии на север и из Англии и Франции в Льеж и Рейнскую область[79]. Другие города Голландии получали значительные выгоды от расширения торговли крупных городов и Фландрии с сетью городов, объединенных в Ганзейский союз. Одной из главных артерий этой торговли служил водный путь, связывавший Гауду с Зёйдерзе. Населенные пункты Зеландии имели, конечно, очень выгодное положение для участия в торговой экспансии: их процветанию способствовали транзит товаров в другие регионы Нижних Земель (например, вина и соли из Франции), и экспорт продукции, произраставшей на Зеландских островах (например, красителя марены и зерна) в города Фландрии, Брабанта и Голландии[80].

Впрочем, роль городских поселений в приморских провинциях не была лишь пассивной. Начиная с конца XIV в. голландцы и зеландцы начали сами перевозить свои товары и торговать ими. Судовладельцы и купцы из таких приморских городов, как Дордрехт, Амстердам, Флиссинген и Зирикзе, принимали все больше участия в дальней торговле и перевозке товаров между Нидерландами и рынками заморских стран. Заполучив торговый плацдарм в Англии, они стали укреплять свои позиции в торговле со странами Прибалтики и Францией. В скором времени их торговые маршруты раскинулись от Ревеля, Риги и Данцига до Руана, Бурнёфа и Ла-Рошели. Ко второй половине XV в. Голландия и Зеландия определенно вытеснили сеть урбанизированных поселений долин Эйссела и Мёза с положения ведущего торгового центра Северных Нидерландов[81].

Впечатляющее развитие заморского мореходства и торговли явилось, в свою очередь, следствием подъема начавшегося в конце XIII в. сельдяного промысла, который базировался в портах Голландии и Зеландии. Рыбаки первыми из всех жителей приморских провинций установили регулярные торговые связи с Англией и Прибалтикой. В XV и начале XVI в. рыбацкие суда часто использовали вне промыслового сезона для перевозки грузов. Значительная часть рыболовецкого флота базировалась в городах. Увеличение добычи сельди и рост различных промыслов, связанных с нею, стали движущей силой развития таких городов, как Энкхёйзен на Зёйдерзе или Флиссинген, Роттердам, Брилле и Влардинген в устье Шельды и Рейна[82].

В противоположность городам материковых провинций, города в приморских провинциях обязаны своим ростом после XIV в. не только развитию торговли, судоходству и добычи сельди, но и существенному увеличению производства экспортных товаров. Помимо множества ориентированных на экспорт ремесел и промыслов, на которых специализировались определенные города, как, например, Харлем и Эдам на судостроении или города близ устья Мёза и на островах Зеландии – на солеварении и засолке сельди, существовали еще две отрасли промышленности, приобретавшие все большее значение в урбанизированных районах западных Нидерландов. Первая – изготовление тканей. В крупных торговых городах Зеландии – Мидделбурге, Реймерсвале и Зирикзе – и в важнейшем из городов Голландии, Дордрехте, еще с начала XIII в. переработка шерсти стала самостоятельной отраслью промышленности. Но в полномасштабную экспортную отрасль она превратилась лишь тогда, когда после середины XIV в. распространилась по другим городам Голландии. Текстильные мануфактуры заняли важное место в экономике как крупных городов, таких как Лейден, Гауда, Делфт, Харлем или Амстердам, так и более мелких, таких как Нарден, Весп, Гаага или Гертрёйденберг. К 1500 г. Голландия экспортировала шерсть не только в долину Эйссела и Вестфалию, но и в Рейнскую область и Прибалтику. Крупнейшим центром производства тканей был Лейден, откуда они поставлялись в Западную Европу. Второй важнейшей экспортной отраслью промышленности Голландии было пивоварение. До начала XIV в. голландцы варили пиво только для продажи на местных рынках. На экспорт пиво стали изготавливать после того, как в 1320-х гг. в пивоварении стали применять хмель. В последние десятилетия XIV в. голландские города прибрали к рукам бо́льшую часть рынка в северных провинциях и значительную долю торговли во Фландрии. С тех пор Харлем, Делфт и Гауда были обязаны своим процветанием в большей степени экспорту пива, нежели тканей[83].

Тем не менее промышленную основу существования городов в приморских провинциях никак нельзя было считать незыблемой. Если в XVI в. города, специализировавшиеся на судоходстве, торговле, рыболовстве или судостроении, продолжали процветать, то города материковой части, в большей степени зависевшие от экспортных отраслей, таких как пивоварение или текстильное производство, переживали сложный период, поскольку им приходилось бороться с нараставшей конкуренцией в производстве пива со стороны Фландрии и Брабанта, а в текстильном производстве – со стороны Англии и новых центров роста в Южных Нидерландах[84]. Но приморские провинции обрели новые экономические перспективы после радикального изменения политического ландшафта. Процесс политической интеграции Нидерландов, начавшийся в позднем Средневековье и набравший скорость в царствование Карла V, завершился в последних десятилетиях XVI в. всенародным восстанием и отделением Севера.

Политические связи Голландии и Зеландии с южными областями Нижних Земель стали складываться около 1300 г., когда оба эти региона связали себя личной унией с графством Геннегау. После 1433 г. все три территории вошли в состав быстро развивавшейся Бургундии. Государство Бургундия к тому времени включало в себя не только одноименное герцогство, переданное французским королем Иоанном II его сыну Филиппу Смелому в 1363 г., но и графства Франш-Конте́, Намюр, Артуа, Фландрию и Французскую Фландрию, герцогства Брабант и Лимбург, а также ряд других феодальных владений, приобретенных по наследству, через брачные союзы или силой. Бо́льшая часть этих территорий формально относилась не к Франции, а к Священной Римской империи. Население в основном говорило на одном из диалектов нидерландского языка – за исключением Бургундии, Франш-Конте́, «валлонских» провинций Геннегау, Намюр, Артуа и Французской Фландрии, где чаще использовали французский. В конце XV в. все эти территории, к которым примкнуло герцогство Люксембургское, но без Бургундии, перешли в руки дома Габсбургов. Это было достигнуто путем женитьбы в 1477 г. Максимилиана Австрийского на Марии Бургундской, единственной наследнице Бургундских владений.

Материковая часть Северных Нидерландов и прибрежная полоса Фрисландии и Гронингене входили в состав Бургундско-Габсбургского государства вплоть до второй четверти XVI в. Финансировала эту территориальную экспансию в основном провинция Голландия. Именно Голландия обеспечивала бо́льшую часть войск, кораблей и денег, благодаря которым Карл V, внук Максимилиана, наследник испанского престола и избранный император Германии (Священной Римской империи) после продолжительной борьбы заставил Фрисландию, Гронинген, Дренте, Оверэйссел и Утрехт, признать власть Габсбургов, а затем сломили сопротивление своего главного соперника севернее Рейна, герцога Гелдернского[85]. В 1543 г. Карл, согласно договору, заключенному в Венло, официально стал сюзереном этого герцогства.

Территориальную структуру, сформировавшуюся в итоге под властью Бургундско-Габсбургской династии, объединяли различными институциональными механизмами. За 150 лет эта династия значительно расширила свои владения и правители обновленного государства предприняли все усилия, чтобы укрепить свою власть на присоединенных территориях. Для этого они создавали новые правительственные органы или реорганизовывали существующие. После последней из крупных реформ, проведенной Карлом V в 1531 г., верхний уровень администрации Габсбургов в Нидерландах, расположенный в Брюсселе, состоял из Государственного совета, рассматривавшего общеполитические вопросы, Тайного совета, занимающегося правосудием и полицией, Финансового совета, контролировавшего финансовые дела, и регента, исполнявшего обязанности главы правительства, когда сам правитель отсутствовал. На уровне отдельных провинций центральное правительство представлял наместник, именовавшийся штатгальтером.

Чтобы обеспечить лояльное сотрудничество своих вассалов, правители Бургундско-Габсбургского государства вели регулярные переговоры с региональными или местными влиятельными кругами в рамках собраний представителей. Такие собрания существовали как на провинциальном, так и на центральном уровне. История таких собраний, известных под общим названием «Штаты», восходит к эпохе, предшествовавшей Бургундскому или Габсбургскому владычеству[86]. В большинстве случаев Штаты включали представителей трех сословий: духовенства, дворянства и бюргерства важнейших городов. Реальный состав провинциальных собраний мог отличаться в разных провинциях – как и взаимоотношения сословий в них. Если, например, в Штатах провинций Фландрия и Голландия наибольший вес имели города, то в Брабанте на исходе XV в. и в XVI в. отмечалось нарастание преимущества дворянства над горожанами, а в Утрехте наблюдалось хрупкое равновесие между горожанами и духовенством. Высший орган сословного представительства – Генеральные штаты, – состоявший из представителей Штатов различных провинций, был новым порождением бургундских правителей. Генеральные штаты были созданы для обсуждения вопросов общегосударственного значения, в частности налогов. Их начали созывать с середины XV в.

Апогей институционального строительства Бургундско-Габсбургского государства был достигнут около 1550 г. В 1548 г. сейм Священной Римской империи, собравшийся в Аугсбурге по настоянию Карла V, признал всю территорию Нидерландов (а также оставшиеся наследственные земли Бургундии, находившиеся под управлением Габсбургов) отдельной административной единицей, получившей название Бургундского округа. В 1549 г. представительные собрания подвластных Габсбургам территорий в Нидерландах объявили о принятии одного и того же правопреемника в качестве законного суверена над своими землями и провозгласили своим будущим правителем сына Карла, Филиппа. Поскольку Филиппу предстояло унаследовать еще и короны Арагона и Кастилии, богатства Нидерландов должны были надолго остаться в руках Испании.

И все же Габсбургское государственное устройство в Нидерландах оказалось недолговечным. Оно рухнуло в конце XVI в., когда имперские правители своей политикой спровоцировали на этих территориях восстание, которые так и не смогли подавить до конца. Подоплекой Нидерландской революции, приведшей в итоге к выделению Габсбургских Нидерландов, стало налогообложение – предмет продолжительных и порой весьма горячих дебатов, которые начались в 1560-х гг. и не улеглись до сих пор[87]. Население Нидерландов столкнулось с постоянно усиливавшимся налогообложением со стороны своих повелителей – Габсбургов, а те стремились таким образом финансировать имперскую политику, аппетиты которой часто не соответствовали интересам, пожеланиям и потребностям народа. В качестве второй причины следует назвать тенденцию к усилению государственного контроля в вопросах веры и церковной практики. По мере того как в Нидерландах укреплялось протестантство, Габсбурги стремились укрепить католический канон вероисповедания, сплошь и рядом прибегая для этого к силе. Лютеране, анабаптисты, кальвинисты и приверженцы многих других конфессий, появлявшихся в Нидерландах начиная с 1520 г. (кальвинизм начал широко распространяться в 1560-х гг., преимущественно на юге), подвергались суровым репрессиям со стороны части правительственных учреждений и католической церкви. Власти Габсбургов при поддержке римского папы вознамерились около 1560 г. привести организацию церкви в большее соответствие с концепцией нового консолидированного государства.

Политика, проводимая центральным правительством, стала повсеместно восприниматься как серьезная угроза проверенным временем законам и свободам общин и сословий Нидерландов, тем более что в государственном аппарате все больший вес приобретали испанцы – в ущерб местным элитам. Сам король Филипп переехал из Нидерландов в Испанию в 1559 г. Начиная с 1560 г. стали возникать и множиться политические конфликты, которые непрерывно следовали один за другим. Власти Габсбургов, активно участвовавшие в кампании против распространения протестантства, вошли в противоречие также с органами самоуправления городов, влиятельной частью духовенства, дворянства и высокой аристократии, объединившимися вокруг таких видных персон, как Ламораль граф Эгмонт, Филипп де Монморанси граф Горн и Виллем Нассау, принц Оранский, который был губернатором Франш-Конте́ и штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта. В середине 1560-х гг., когда на Нидерланды обрушился серьезный экономический кризис, события приняли серьезный оборот.

Первое восстание 1566 – 1568 гг., которое произошло на юге, власти подавили сравнительно легко. Но через несколько лет, весной 1572 г., восстания начались в Голландии и Зеландии. В обоих случаях первые ряды повстанцев составляли кальвинисты. Главным вождем мятежников оказался Виллем Оранский, отказавшийся после первого восстания от губернаторского поста. Когда на сторону повстанцев к лету 1572 г. перешла бо́льшая часть населения Голландии, Штаты Голландии своей властью решили поручить ему пост штатгальтера провинции. Правительство Габсбургов оказалось не в состоянии подавить мятеж и (из-за собственных финансовых проблем) на какое-то время даже утратило контроль над своими вооруженными силами; в 1576 г. последовало третье восстание, охватившее почти всю территорию Нидерландов. Теперь вся полнота власти в Нидерландах перешла к высшему представительному органу – Генеральным штатам.

Однако вскоре между мятежными провинциями начались раздоры. Если кальвинисты видели возможность распространить в Нидерландах свое влияние, то католические элиты в Геннегау, Артуа и Французской Фландрии желали воссоединиться с королем. Раскол стал заметен в 1579 г. Если валлоноязычные провинции вернулись под власть Филиппа II, то Голландия, Зеландия, Утрехт, Гелдерланд и сельские районы Гронингена с примкнувшим позднее Дренте и рядом крупнейших городов Фландрии Брабанта и Фрисландии заключили сепаратный политический и военный союз – Утрехтскую унию. После безрезультатного завершения мирных переговоров в Кёльне Генеральные штаты (которые теперь почти совпадали по составу с собранием представителей, подписавших Унию) в 1581 г. решили низложить Филиппа и объявили, что он больше не является законным королем. Тогда еще вовсе не было очевидно, что Уния в дальнейшем трансформируется в республику. Более того, лишь после нескольких безрезультатных попыток подобрать приемлемую замену Филиппу бунтующие провинции решили в 1588 г. сохранить свой союз под названием Республика объединенных Нидерландов, или Соединенные провинции, сокращенно – Голландская республика.

Суверенитет в Голландской республике принадлежал ее субъектам – Штатам каждой из отдельно взятых провинций[88]. Генеральные штаты, с 1585 г. обосновавшиеся в Гааге, превратились в постоянно действующее собрание представителей Соединенных провинций, решавшее вопросы обороны, международной политики и государственных финансов. В период с 1594 г. до падения Республики в 1795 г. количество провинций, представленных в Генеральных штатах, возросло до семи: Голландия, Зеландия, Утрехт, Гронинген, Фрисландия, Оверэйссел и Гелдерланд. Реорганизованный Государственный совет превратился в исполнительный орган, действовавший под руководством Генеральных штатов. Урегулирование вопросов, связанных с религией, было оставлено на усмотрение отдельных провинций. Свободу публичного отправления религиозных обрядов официально закрепили за кальвинистами. Должность штатгальтера сохранилась, но ее природа изменилась. Штатгальтеры стали высшими должностными лицами, состоящими на службе Штатов провинции, сохраняя при этом часть тех прав, которые имели в бытность наместниками верховного правителя. В теории каждая провинция могла избрать на эту должность любую подходящую персону. Однако на практике выбор вскоре ограничился представителями аристократической династии, с самого начала занимавшей видное место в руководстве восстанием, – Дома Оранских.

После ряда войн границы Республики в конце концов установились. В период с 1579 по 1590 г. почти вся территория Фландрии и Брабанта, а также в значительной степени восток Нидерландов оказались в руках планомерно наступавшей испанской армии. Часть этих потерь, в основном на востоке, была отбита контрнаступлениями республиканских войск в 1590-х гг. Когда после завершения срока действия Двенадцатилетнего перемирия, заключенного в 1609 г., возобновились полномасштабные военные действия, силы Республики сумели не только вытеснить испанцев из их последних оплотов на востоке, но и завоевать значительную часть Брабанта, небольшой участок Лимбурга и укрепить свое положение на севере Фландрии. Отвоеванные территории как оккупированные области перешли под управление Государственного совета, действовавшего под контролем Генеральных штатов. Испания была в конце концов вынуждена признать независимость Голландской республики, что было зафиксировано в Мюнстерском мирном договоре, заключенном в 1648 г.

Когда будущий король Филипп II в 1549 г. путешествовал по Нидерландам, Висенте Альварес, испанец из его свиты, вел записи обо всем интересном, что попадалось на пути за четыре месяца этого путешествия. Зафиксированные им исторические особенности жизни и быта голландцев хорошо известны: неумеренность местных жителей в еде и питье, чистота в их домах, высокая грамотность населения, бросающиеся в глаза благосостояние и зажиточность. Среди прочего Альварес отметил: «Люди в этих местах, как и немцы, чрезвычайно склонны к тому, чтобы работать с помощью разнообразных инструментов, а не просто мускульной силой». Однако интереснее всего в этой заметке то, что она относилась не к жителям собственно Голландии или других провинций, которые впоследствии вошли в Голландскую республику. Альварес имел в виду народ Нидерландов в целом – то есть всех жителей Нижних Земель. Заметки относительно Голландии как таковой встречаются в этих путевых дневниках нечасто, и разбросаны по всему тексту[89].

Впрочем, ко второй половине XVIII в. технологические достижения Нидерландов, очевидно, сконцентрировались на севере. В знаменитом путеводителе The Grand Tour («Большое путешествие»), опубликованном в 1749 г., Томас Ньюджент отмечал, что «нет ни одной нации, где люди с большей ловкостью применяли бы все виды механического искусства, чем жители Соединенных провинций»[90]. Безымянный немец, выпустивший в 1774 г. описание путешествия по Голландской республике, хоть и пренебрежительно оценивал качество повседневных бытовых приспособлений и товаров для комфорта и роскоши, признал, однако, что все машины и оборудование, предназначенные для получения дохода, такие как мельницы, краны, рычаги и весы, представляют собой «шедевры механики»[91]. Посетив в 1775 г. индустриальный район Заанстрик, французский пехотный капитан де ла Рокю отмечал, что механические искусства здесь достигли высшего уровня простоты и, следовательно, идеальны[92]. На аббата Розье, члена Королевской академии наук, достижения голландцев также произвели глубокое впечатление. «Потребность и любовь к выгоде довели все машины до такого уровня совершенства, – писал он в 1777 г., посетив Голландию в обществе коллеги-ученого Никола Демаре, – что можно сказать, что и механизм в часах не превосходит их точностью»[93]. «Что за страна! – восклицал ботаник Андрэ Туэн, путешествовавший по Нидерландам как комиссар Французской республики в 1794 – 95 гг., – луга, леса, дороги, инструменты, приспособления, машины, и все упрощено, украшено, доведено до совершенства»[94].

Таким образом, в начале новейшего времени хорошо осведомленные иностранные путешественники, как один (и в унисон с современными историками), считали Голландскую республику первоклассным центром технического новаторства. Сложилось мнение, что суть превосходства голландцев во всем, что связано с техникой, коренится в высоком уровне их дарований по части механики. Английские, немецкие и французские наблюдатели сходились в том, что голландцам строительство действующих машин самых разных видов и назначений удается лучше, чем любому другому народу Европы. Их даже воспринимали преимущественно как «механиков».

Об этой ауре лидерства и пойдет речь в данной главе. Мы обсудим, почему и каким образом впервые зародилось само понятие технологического лидерства и когда возникло представление о том, что северные провинции Нидерландов каким-то образом оказались в авангарде технического прогресса? Как долго страна сохраняла свою привлекательность как образец успеха технических достижений? Кто, собственно, создал этот имидж – представители каких стран Европы считали голландцев лидерами в развитии техники и технологий? И какие именно места воплощали собой суждение о голландском лидерстве, какие населенные пункты или регионы Нидерландов и какие сектора экономической деятельности выделялись в качестве основных проявлений технических достижений?

Идея технологического лидерства явилась порождением концепции технического прогресса. Не существуй мысли о том, что границы технических знаний и умений можно раздвигать, никому не пришло бы в голову, что какие-то поселения, области или страны способны опережать другие в этом продвижении. Но сама концепция технического прогресса была для Европы относительно новой. Идея научно-технического прогресса впервые была провозглашена и оформлена в кругу «Республики ученых»[95] в XVI–XVII вв. Многие авторы начала Новейшей эпохи были твердо убеждены в том, что их время характеризуется непревзойденными техническими достижениями. Первоначально авторы просто подчеркивали разницу между античной эпохой и Новым временем. В существовании тех или иных новаций видели доказательство превосходства человечества Нового времени над людьми античности. Однако с начала XVII в. историки, философы и авторы технических трактатов и учебников начали также отмечать прогресс, достигнутый на протяжении жизни нескольких последних поколений – и даже на собственном веку. Новые изобретения и открытия, казалось, ежедневно обогащали запас технических знаний. Никола Брио, современник Бэкона, дошел до утверждения, что европейцы отличались от неевропейцев тем, что «были более изобретательны и утончены во всем, поскольку именно здесь величайшие произведения искусств (…) были либо изобретены, либо доведены до совершенства»[96].

Осознание возможностей и преимуществ технического прогресса стало дополнительным стимулом растущего интереса правительств к увеличению богатства и могущества своих владений за счет повышения уровня знаний и умений подданных. Власти все более открыто поддерживали идею технического прогресса, хотя редко говорили об этом вслух. Эта тенденция в политике правительств берет начало в Венеции позднего Средневековья, где начали присуждать персональные монополии определенной продолжительности на право эксплуатации «новых и изобретенных устройств» и в 1474 г. кодифицировали практику, создав первое общее патентное право[97]. Примеру Венеции последовали, в той или иной степени, не только другие города-республики Италии, но и крупнейшие королевства Западной Европы. В период с 1550 по 1620 г. тактику и методы поощрения технических усовершенствований восприняли – каждая по-своему – Тюдоровская Англия, Габсбургская Испания и Франция первых Бурбонов. Английская корона, как и венецианский сенат, с середины XVI в. стала выдавать патенты иностранным и собственным изобретателям, дабы тем самым поощрить возникновение новых профессий и отраслей промышленности. Хотя эта политика изначально предназначалась для содействия импортозамещению, она также стала стимулом для новых идей в области техники и технологии. Габсбургская Испания первой стала практиковать более активную форму государственного вмешательства. Испанское правительство под руководством короля Филиппа II начало, с помощью иностранных специалистов, решительно продвигать и распространять на Пиренейском полуострове и в Северной и Южной Америке нововведения и знания в таких стратегических областях, как горнодобывающая промышленность, судостроение и судоходство, предоставление привилегий предпринимателям и изобретателям, создание школ, финансируемых государством, и стандартные процедуры оценки новых изобретений. И отнюдь не совпадением объясняется то, что заявление о техническом превосходстве европейцев было во всеуслышание сделано во Франции в 1617 г. В царствование Генриха IV возрастающая роль государственного вмешательства в качестве инструмента экономического возрождения, поддерживаемого, в частности, королевскими министрами Бартелеми де Лаффема и Максимильеном де Сюлли, создала подходящий климат для более высокой, чем когда-либо прежде, оценки технических усовершенствований и новаций. За неполные 15 лет во Франции, при поддержке королевских монополий или субсидий, появились десятки новых промышленных предприятий, было оценено или запатентовано около 35 новых процессов или изобретений[98]. Правда, эти ранние меры по продвижению правительством разных стран Европы технических усовершенствований были относительно мелкомасштабными и часто достигали лишь очень ограниченного успеха. Но главное было в том, что росла вера в возможность технического прогресса, его желательность и полезность для государства. Маркус Попплоу утверждал, что продвижение технических усовершенствований местными правителями наряду с инициативами инженеров помогли создать идеализирующий «дискурс» о «новых, полезных и простых машинах»[99].

По мере того как это мировоззрение набирало силу, происходила и постепенная кристаллизация идеи лидерства. В XVI и начале XVII в. правители, чиновники и мыслители все чаще ассоциировали лидирующие позиции в конкретных технических знаниях или умениях с конкретными географическими пунктами. Радикальные республиканцы (Commonwealthmen) эпохи Эдуарда VI – Елизаветы I в своих поисках полезных образцов политики, товаров и методов производства, которые можно было бы внедрить в Англии, обращали особое внимание на опыт таких стран и регионов, как Венеция, Ломбардия, Фландрия, Германия или Испания. Для Филиппа II и его советников основными примерами в деятельности по повышению технологических возможностей Испании служили Генуя, Венеция и Германия. Министры Генриха IV, планируя систему мероприятий по восстановлению французской экономики при помощи промышленных новаций, не жалели сил для привлечения искусных ремесленников и предпринимателей из Италии, Англии, Германии и Фландрии. Постепенно складывалась иерархия уровней технологического развития. Еще через несколько десятилетий такое восприятие иерархии нашло выражение в систематических, организованных усилиях по изучению зарубежных образцов передовых технологий на местах и письменной или печатной фиксации результатов наблюдений, чтобы заложить основу будущих стратегий повышения уровня собственных знаний и умений. До 1670 г. такие «зарубежные командировки» для изучения технологий были, скорее, случайными и в «отчетах» давались преимущественно общие наблюдения картины технического развития, но позднее поездки стали практиковать все активнее, а их цели становились все конкретнее. К тому времени одним из самых популярных объектов таких посещений стала бывшая северная часть Габсбургских Нидерландов – Республика Соединенных провинций.

В XVI в. голландские гуманисты пришли к убеждению, что Голландия давно уже заслужила место в авангарде технического прогресса. Адриан Юниус и Дирк Волькертсзон Коорнгерт в 1560-х гг. утверждали, что книжную печать изобрел вовсе не ювелир из Майнца, а ремесленник из голландского города Харлема по имени Лауренс Янсзон Костер. Согласно этой версии, Костер, в 1423 г., прогуливаясь в лесу близ Харлема, вырезал из бука несколько букв, которыми позднее развлекал внуков, делая оттиски на бумаге, – именно так у него зародилась идея печати при помощи подвижных литер. Костер якобы изобрел новый состав чернил, заменил древесину в качестве основного материала для изготовления литер оловом и свинцом, создал полноценную типографию и нанял несколько человек для работы с печатными прессами. Все работники давали клятву хранить производственный секрет своего хозяина, однако один из них, по имени Фуст, предал доверие нанимателя. В рождественскую ночь этот вероломный тип похитил все оборудование типографии Костера и бежал в Германию. Выходило, что книгопечатание изобрели совсем не там, где принято считать. Таким образом, в середине XVI в. сложилась традиция, утверждавшая, что на деле местом одного из первых изобретений, которые, по словам Бэкона, воистину «изменили облик и состояние мира», была Голландия[100].

Однако за пределами Голландии представление о высоком уровне мастерства обитателей северной части Нижних Земель начало формироваться лишь через несколько десятков лет. Первые признаки такой перемены появились лишь после того, как регион освободился от власти Габсбургов. К началу XVII в. «немецкое» качество, которое Висенте Альварес в 1549 г. приписывал жителям Нидерландов вообще, связали, наконец, именно с северной частью страны. «Если в былые времена батавы… считались очень глупым народом, подверженным пьянству… наподобие беотийцев у древних греков, – отмечал Томас Кориат в описании своей краткой поездки по Соединенным провинциям в 1608 г., – то ныне они не заслуживают такого отношения. Ибо они весьма искусны во всяческих ремеслах и хитроумны в их применениях, как никто другой в христианском мире»[101]. По словам кардинала Гвидо Бентивольо, папского нунция в испанских Нидерландах во время Двенадцатилетнего перемирия, техническая компетентность поистине была одним из выдающихся природных качеств граждан молодой республики на севере[102]. Действительно, одним из новых свойств, которые holandeses[103] обрели в испанских пьесах, появившихся по окончании перемирия, стала их злокозненная изобретательность. Holandeses изображали как низких invencioneros[104]. «Мятежников» из Соединенных провинций обвиняли в том, что они одерживали победы над испанскими армиями при помощи «el ingenio, y no la espada»: уловок, а не честного боя[105]. Вскоре Голландия стала известна и как theatrum machinarum – своеобразная выставка действующих механизмов. В третьем томе Theatri machinarum, одной из старейших технических энциклопедий, опубликованной в Германии под редакцией Генриха Цайзинга в 1618 г. несколько страниц были уделены иллюстрированному описанию «очаровательной ветряной мельницы», «какие редко встретишь в наших краях, но повсеместно можно видеть в Голландии», – это была мельница для зерна с поворотным верхом шатра[106].

Но избавление от незавидного статуса «беотийцев» еще не означало повышения в оценках до уровня Афин технического прогресса. Хотя Голландская республика на протяжении трех первых четвертей XVII в. становилась в разных областях все более заметным экспортером технических знаний, она, как мы увидим в пятой главе, еще не получила признания в качестве видного центра передового опыта. По-видимому, идея голландского лидерства в области развития техники впервые была заявлена в начале 1670-х гг. Когда в 1660-х гг. Кольбер вернулся к начатому при Генрихе IV проекту повышения благосостояния Франции путем поощрения нововведений, он выбрал образом для подражания прежде всего Соединенные провинции. Незадолго до военного нападения на Республику в 1672 г. Кольбер не только принял меры по привлечению голландских предпринимателей и квалифицированных рабочих в судостроение и текстильное производство Франции[107], но и отправил в Нидерланды специального представителя для подробного изучения на месте каналов, устройства шлюзов мостов, дамб, плотин и дренажных мельниц, а также выявления мастеров, которые были бы согласны продать свой опыт иностранным работодателям. В отличие от Висенте Альвареса, эмиссар Кольбера инженер Ла Фёй сосредоточился в основном на Голландии, практически оставив без внимания Фландрию и Брабант[108]. Технические достижения Соединенных провинций получали все более высокое признание у правителей и должностных лиц других государств Европы, таких как Тоскана или Швеция, которая в конце XVII в. начала продвигать реформы, направленные на развитие экономики, сходные с намеченными королем Франции. Великий герцог Козимо III, который два раза посещал Нидерланды в конце 1660-х гг., в 1682 г. отправил Пьетро Гверрини в путешествие по разным странам северо-западной Европы для сбора сведений о всевозможных военных и гражданских сооружениях, особенно постройках, машинах и инструментах, связанных с регулировкой воды. Первую продолжительную остановку на своем пути Гверрини совершил в Голландии. Несколько месяцев в канцелярию великого герцога Флоренции шел непрерывный поток отчетов с подробными описаниями и рисунками технических артефактов, имевшихся в Голландской республике[109]. Около 1660 г. шведский посол в Гааге Харальд Аппельбом подготовил список из 87 тем, которые рекомендовались для изучения всеми, кто посещал Голландию, и второй, более короткий, с некоторыми темами «высшего приоритета». Эти перечни, вместе взятые, охватывали почти все отрасли голландской экономики, а также многие другие аспекты жизни страны; туда входили сыроделие, производство солода, разведение крупного рогатого скота и овец и т. д. и т. п. – будущим путешественникам по Голландии недвусмысленно советовали внимательно знакомиться с тем, как обстоят дела в стране[110]. Отдельные визитеры оказывались идеальными, с точки зрения Аппельбома, туристами. Йохан Рисинг около 1670 г. подготовил подробный отчет о сельдяном рыболовном промысле Голландии, а Петтер Симон представил общий обзор состояния производства и торговли в Голландии[111]. Шведские правительственные чиновники также все сильнее нуждались в полном и точном представлении о техническом развитии Голландии. Если усилия Kommerskollegium в 1650-х гг. все еще были в основном направлены на привлечение голландских ремесленников в Швецию (прежде всего, мастеров ткачей и судостроителей)[112], то Bergskollegium в 1690-х гг. направила Самуэля Бускенфельта и Кристофера Полхема в поездку по северо-западной Европе, чтобы те собственными глазами изучили все технические новинки, которые могли бы пригодиться Шведскому государству. Как и посланцы Тосканы, эти путешественники-скандинавы прежде всего отправились в Голландскую республику. По утверждению Бускенфельта, Голландию можно было с полным правом назвать officina machinarum – механической мастерской[113]. Соединенные провинции в конце концов получили признание как непревзойденный центр технического развития.

Как долго просуществовала идея о техническом лидерстве Голландии? Ориентируясь на мнение иностранных путешественников, перечисленных в начале этой главы, можно считать, что представление о превосходстве голландцев в технических вопросах, особенно в отношении умения создавать и использовать механизмы, было широко распространено среди осведомленных людей из различных стран Европы еще во второй половине XVIII в. Даже когда среди путешественников, интересующихся технологиями зарубежных стран, особенно промышленных шпионов, стала набирать популярность Англия, а английские изобретения и усовершенствования стали занимать видное место в нарастающем потоке издаваемой на континенте технической литературы[114], Соединенные провинции продолжали призывно манить к себе иностранцев, желавших ознакомиться с вершинами достижений во многих областях техники. В частности, французы и немцы были твердо убеждены в том, что Соединенные провинции хранят огромный запас уникальных неиспользованных технических знаний. Поэтому французы особенно обрадовались, когда получили «свободный доступ» к этой сокровищнице знаний после оккупации Голландской республики в 1795 г. Когда французские войска триумфально прошли по территории Голландии, гражданин Карре получил специальное задание зарисовать и подробно описать ветряные лесопильные заводы, чтобы можно было создать подобные предприятия во Франции[115]. «Мастерские этой трудолюбивой нации» наконец-то открыты для изучения, заметил в 1807 г. маститый химик Жан Шапталь, некоторое время занимавший пост министра внутренних дел Франции. Благодаря военной оккупации его сограждане получили возможность «своими глазами изучать все те процессы, которые до недавнего времени служили для обогащения этой страны»[116]. Интерес со стороны немцев достиг наивысшего уровня в период 1780 – 1810 гг. Именно в это время путешественники-инженеры, такие как Иоганн Фолькманн, Фридрих Эверсманн, Филипп Немних и Каспер Нойенборн составили самые обширные, исчерпывающие и точные описания техники и технологии Голландии[117]. Если же попытаться определить период, когда Нидерланды утратили свой статус технического рая для иностранцев, лучше всего подошел бы конец наполеоновских войн (хотя Уильям Джейкоб еще в 1820 г. отмечал, что голландцы, безусловно, превосходят (превосходили) все остальные нации по части мельниц и зубчатых колес»)[118]. За второе десятилетие XIX в. страна окончательно скатилась в техническом плане на «беотийский» уровень.

В каком отношении Голландская республика считалась лидером? В чем выражалось это предполагаемое лидерство? Прежде всего, любопытство иностранных наблюдателей было сосредоточено лишь на небольшой части страны. Та часть Нидерландов, которая своими техническими достижениями привлекала к себе интерес чужеземцев, представляла собой дугообразную цепь городов и других населенных областей в Голландии Утрехте – от Дордрехта, Роттердама, Схидама и Гауды на юге, через Делфт, Гаагу, Лейден и Харлем на западе к Амстердаму, Заанстрику и Утрехту на севере и востоке. Теперь на этой территории находится городская агломерация Рандстад. Городской полумесяц представлял собой не только сердцевину экономического и политического могущества Республики соединенных провинций, он воплощал едва ли не всю привлекательность страны с точки зрения техники. Иноземные путешественники, желавшие увидеть чудеса мастерства и технических достижений голландцев, пересекали восточную или южную границу республики или высаживались с корабля в Хеллевутслёйсе и сразу же спешили в Утрехт, Дордрехт или Роттердам, чтобы там начать осмотр officina machinarum. До 1760-х гг. трудно было найти иностранца, который проявлял хотя бы мимолетный интерес к техническим артефактам или процессам тех мест Нидерландов, которые лежали за пределами «Рандстада». Одним из немногочисленных исключений был Пьетро Гверрини, представитель великого герцога Тосканского, который во время своего пятимесячного пребывания в Голландской республике в 1683 г. совершил также непродолжительную поездку в Зеландию, чтобы осмотреть там строительные машины и плотинные сооружения[119]. Но большинство путешественников, интересовавшихся техникой, находясь за пределами Голландии или Утрехта, не давало себе труда обратить пытливый взгляд в окно кареты или пассажирской баржи.

Лишь в завершающие десятилетия XVIII в. в путевых записках стали попадаться упоминания интересных с точки зрения техники мест во внешних областях Республики. Датчанин Кристиан Мартфельдт, в 1762 г. побывавший в Нидерландах по пути в Восточную Фризию, прежде всего посетил соляные промыслы, лесопилки и бумагоделательные фабрики, а также несколько других мастерских и предприятий в Гронингене и Фрисландии, и лишь потом переправился через Зёйдерзе в Амстердам[120]. Джозеф Маршалл в 1768 г. поставил целью своей поездки осмотреть «все достойное внимания во всех областях Голландской Республики», для чего посетил северную часть Голландии, острова Тексел и Влиланд и совершил продолжительный поход через Фрисландию, Гронинген, Дренте, Оверэйссел, Гелдерланд, Брабант и Зеландию[121]. Бонавантюр Ле Турк, в значительной степени повторивший в 1776 г. путь Маршалла через северную часть Голландии, Фрисландию, Гронинген, долину Эйссела, Велюве и Зеландию, исследовал шлюзы, водоподъемные машины, драги, волоки и методы строительства дамб, посетив среди всего прочего белильню, гончарную мастерскую, чугунолитейное предприятие, булавочную мануфактуру, сыродельное хозяйство, мастерские по изготовлению замши и бумаги, табачное, шоколадное и лесопильное предприятия[122].

Из шедевров технических умений, сотворенных в сердце Голландской республики, в начале XVII в. внимание иностранцев прежде всего привлекали корабли, плотины, мосты и ветряные мельницы. Сэр Уолтер Рэли около 1600 г. указывал в качестве первопричины очевидных успехов Голландии ее высокоразвитое торговое судоходство и относительно высокий показатель количества грузов на душу населения. По его словам, на голландских судах «малочисленные, для выгоды, команды могли перевозить очень большие грузы»[123]. В последние дни царствования Елизаветы I английские чиновники составили семистраничную «Инструкцию для посещения Голландии и Зеландии», где содержалось почти 60 пунктов, охватывавших вопросы голландского судоходства, судостроения и организации морского дела в больших подробностях, от «побеседовать с теми из плотников, кои славятся наивысшим мастерством и по имени и вызнать у них правила пропорций для строения рангоута и такелажа» и «как обходятся они с парусами в порту, и как в море, какого сорта у них команды и каковы они бывают на разных кораблях» до «сколько же человек держат они на военных кораблях согласно их грузоподъемности»[124]. К началу Двенадцатилетнего перемирия голландский опыт в деле мелиорации земель пользовался столь высоким признанием, что испанская корона наняла Адриана Бота, инженера-гидротехника из Делфта, для консультаций по проекту осушения озера в Мексике[125]. Томазо Контарини, бывший одно время послом Венецианской республики в Соединенных провинциях, в 1610 г. восторженно докладывал в La Serenissima[126], что те части Нидерландов, которые не загорожены естественными дюнами наподобие «нашего края», близ берега океана обрели защиту из искусственных строений, именуемых дамбами, «сиречь барьерами, сделанными из земли и морских трав, возведение коих обходится в высокую цену, но за коими ухаживают с превеликим тщанием, ибо зависит от них и безопасность городов на стенах и благоденствие всей страны». Мосты через каналы построены таким образом, что «после каждого прохода судна закрываются они самостоятельно, без приложения какой-либо сторонней силы, так что не создается ни малейшего неудобства для прохожих». Ветряные приводы используются не только для осушения, докладывал Контарини, но и для самых разнообразных действий, которые венецианцы осуществляют с помощью водяных приводов: распилки бревен, изготовления бумаги, ковки железа или меди или размалывания зерна[127]. Первой из голландских машин, вызвавших такой интерес, что через несколько лет Цайзинг включил ее в Theatri machinarum, оказалась ветряная мельница для зерна с поворотным верхом шатра. Первая известная официальная поездка представителя иностранного государства в Голландскую республику для изучения техники была совершена в 1642 г. по приказу курфюрста Бранденбургского инженером Хансом Георгом Мемхардтом для изучения ветроприводов водооткачивающих машин[128].

В последующие несколько десятилетий иностранцы стали чаще приезжать в Соединенные провинции, чтобы наяву посмотреть, как изготавливают шедевры ремесленного мастерства и каким оборудованием пользуются в производстве. Когда в 1660-х гг. Кольбер занялся восстановлением французского военного флота, одним из первых действий было командирование в Голландскую республику (и Англию) трех миссий, которые должны были представить ему подробные доклады об организации и практике судостроения[129]. Гверрини в 1683 г. проехал Голландию к северу от реки Эй, чтобы собственными глазами увидеть верфи близ Зана и города на западе Фрисландии[130]. А в 1697 г. русский царь Пётр собственной персоной прожил четыре месяца в Нидерландах, овладевая ремеслом корабельного плотника в Амстердаме на верфях Ост-Индийской компании и в Заанстрике[131]. Голландцы к тому времени получили признание как первоклассные специалисты во многих отраслях гражданского и гидротехнического строительства. Ла Фёй и Гверрини осмотрели и описали гораздо более широкий круг важных объектов, нежели Контарини. Если Контарини особенно поразило усердие, проявившееся в строительстве дамб, изобретательность в конструкциях мостов и гибкость решений по применению ветряного привода, то первые двое более всего восхищались бросающимся в глаза многообразием и искусностью изделий, из которых формировались базовые элементы материальной инфраструктуры Голландской республики. Ла Фёй внимательнейшим образом, углубляясь в мельчайшие подробности конструкций, изучал все виды дамб, плотин, мостов, насосов, водоподъемных ветряных машин и механических драг. Отчет Гверрини, помимо того, выдает жадный интерес составителя к конструированию и устройству машин и приспособлений, использовавшихся в строительстве, таких как копры и недавно изобретенные устройства для транспортировки грунта.

Вдобавок к славе кораблестроителей и создателей инфраструктуры голландцы к 1680-м гг. обрели растущую известность как конструкторы и изготовители инструментов и машин для промышленности. Пьетро Гверрини, хотя и не был обязан, также тщательно изучил несколько машин, использовавшихся в различных процессах текстильного производства. В письмах во Флоренцию он описал и проиллюстрировал станок для изготовления полировальных тканей, машину для намотки пряжи и овальный стан для прядения и кручения шелковых нитей, который имел две бобины и до 80 шпинделей, увиденные в Амстердаме; все они приводились в действие вручную[132]. Officina machinarum, которую Бускенфельт нарисовал для своего стокгольмского начальства, изобиловала разнообразными станками. Помимо установки для очистки глины, приводимой в действие лошадью, и ручного станка для плетения лент, который позволял изготавливать одновременно 12 – 14 шелковых лент, Бускенфельт описал среди прочего установки с ветроприводом для распиловки бревен (оснащенные разным количеством – 10, 12, 14, 20 и более – пил), размалывания золы, измельчения табака и перемалывания тряпья для бумажной промышленности. Многие из этих устройств можно было найти в промышленной области Заанстрик, лежавшей немного севернее Амстердама. Одним из центральных событий его (и Полхема) поездки в Нидерланды стало посещение шелкокрутильной фабрики, построенной в 1681 г. неподалеку от Утрехта, в поместье Зейдебален, принадлежавшем Якобу ван Моллему. Невзирая на то что доступ в помещение был строго ограничен из соображений секретности, шведы умудрились собрать исчерпывающую информацию о работе сложных машин, для этого они прикинулись скромными, туповатыми простаками, которым нужно все объяснять дважды, прежде чем они хоть немного поймут, для чего служит тот или иной механизм[133]. В начале XVIII в. олицетворением технической недосягаемости Голландской республики для искателей новых технических решений уже были не голландские осушительные предприятия, а станки для плетения лент, машины с ветряным приводом Заанстрика и шелкокрутильные установки Зейдебалена.

Ко второй половине XVIII в. техническая развитость голландцев заиграла, с точки зрения иностранцев, новыми гранями. Судя по всему, officina содержала куда больше доступных технологий и предметов, чем считали прежде. Индустриальные ветряные приводы, машины и инструменты для текстильной промышленности, дамбы, осушительные устройства, дноуглубительные драги и многие другие достижения гражданской и гидротехнической инженерии, несомненно, пробуждали у иностранцев все больше интереса и восхищения. Но из путевых описаний и технической литературы следует, что список достижений существенно вырос. «De tous les arts, l’architecture hydraulique est celui que [les Hollandais] ont porté à une plus grande perfection»[134], как о чем-то само собой разумеющемся писал инженер Бернардин де Сент-Пьер в книге Observations sur la Hollande, la Prusse, la Pologne et la Russie, написанной по материалам путешествий в 1760-х гг. Однако он признавал, что изобретательность голландцев распространяется и на многие другие сферы деятельности. Голландцы «ont perfectionné un grand nombre d’inventions utiles, – продолжал он, – entre autres l’imprimerie, l’art de construire des vaisseaux, de fabriquer le papier, le verre et la faience, celui de manufacturer de tabac, le sucre et le savon, d’ourdir des toiles ouvragrées et de les blanchir, de conserver le poisson par le sel et la fumée, de décomposer par la chimie le girofle et les épiceries, de preparer les vin, et même, dit-on, le secret d’en faire[135]»[136] – француз дал поистине высокую оценку голландским мастерам.

Теперь достойными осмотра считалось куда больше районов экономической активности, чем прежде. Вне пределов промышленных районов, таких как Заанстрик, иностранцы начали изучать изготовление пеньки и льна, выращивание табака, изготовление сыра и методы содержания скота, которые практиковали голландские фермеры. Их взгляды останавливались на белильных участках у подножья дюн и щетинившихся мареной полях Зеландии. Они вели оживленные беседы с «цветочниками» Харлема, стремясь вызнать секрет выращивания тюльпановых луковиц. Фарфоровые мануфактуры Делфта, изготовление курительных трубок в Гауде, огранка бриллиантов в Амстердаме, литье пушек в Гааге и бумагоделательные производства в Заанстрике привлекали множество иностранных наблюдателей. В число наиболее привлекательных для иностранцев отраслей промышленности входили химические производства, например изготовление буры, очистки камфары, создания лакмуса, киновари, синей краски[137], свинцовых белил или сулемы. К недовольству иностранцев, химическое производство было одной из тех отраслей, где предприниматели особенно ревниво хранили свои секреты. Кристиан Мартфельдт включил большое количество химических предприятий в список тех мест, где ему так и не удалось побывать во время поездки по Голландии в начале 1760-х гг. В другом списке, где перечислялись знакомства, которые Мартфельдту удалось завести, упоминался владелец лакмусовой фабрики в Утрехте Вэйнанд Копман. Но рядом с его именем стояла пометка: «отказался показать мне фабрику»[138]. Датский шпион Оле Хенкель, выдававший себя за купца, в 1782 г. предпринял неудачную попытку проникнуть на предприятие по изготовлению синей краски в Зандаме[139]. Неудивительно, что, когда Жан Шапталь в 1807 г. писал об открывшихся тайнах Голландии, прежде всего он имел в виду химическую промышленность.

«Красота в глазах смотрящего». Теперь, когда мы проследили рост и закат идеи технологического лидерства Голландии, следует принять во внимание особенности восприятия. Совсем не очевидно, что восприятие должно соответствовать реальности. Тот факт, что в начале Нового времени очень многие весьма осведомленные люди в Европе считали, что Голландская республика во многих отношениях представляет собой вершину современных достижений в области техники, следует не просто констатировать, а осмыслить. Он порождает несколько интригующих вопросов о происхождении новшеств или усовершенствований, а также о скорости распространения технического знания и соотношения восприятия технического прогресса и реальности перемен в экономике.

Для начала зададимся вопросом, что именно означало слово «Голландия» в словосочетании «Техническое лидерство Голландии». В наблюдениях иностранцев бросается в глаза преклонение перед предметами или методами, с которыми они столкнулись в границах Соединенных провинций, часто сопровождаемое превосходными эпитетами в адрес умений местных жителей. Однако они не говорят, откуда взялись эти предметы, методы или умения. Но где же лежат корни этих чудесных технических новшеств и усовершенствований? В какой степени они были изобретены или разработаны в Голландской республике, а в какой – заимствованы? В какой степени голландцы основывались на технических достижениях других стран Европы (или за ее пределами)? Этот вопрос мы рассмотрим в четвертой главе этой книги.

Следует также обсудить, какое воздействие пример голландцев оказывал на окружающих. Даже если в определенный период иностранные наблюдатели находились под глубоким впечатлением от достижений Голландии в разных областях техники, это вовсе не значит, что технические знания, относившиеся к этим областям, легко и просто распространялись по другим европейским странам. Восхищение не всегда толкает к подражанию. С другой стороны, технические знания могли находить путь из Голландской республики в другие европейские страны (и далее) и до и после того, как идея о лидерстве голландцев в области техники распространилась среди широкой публики. Темп проникновения технического знания вовсе не обязательно совпадает с динамикой изменений восприятия лидерства. Таким образом, следует внимательно проанализировать реальный размах и временны́е параметры распространения техники и технологии из Нидерландов. Этому будет посвящена пятая глава.

Третий важный вопрос касается связи между представлениями о техническом прогрессе и реальными переменами в экономике. Если исходить из того, что характеристика экономики Нидерландов, вкратце приведенная в первой главе, более или менее верна, то придется признать, что мы столкнулись с парадоксом. Идея технического лидерства Голландии получила широкое распространение лишь к завершению эпохи ее экономического роста. Этот парадокс может приводить к двум разным выводам. Возможно, Республика достигла вершины своего технического развития уже после того, как процесс экономического роста внезапно застопорился. Возможно также, что между реальным и воспринимаемым развитием существовал временной разрыв. Предметы, технологии или умения, которые позднее расценивались как воплощение голландского лидерства в технике, могли по большей части появиться до того, как получили признание в этом качестве от иностранных наблюдателей, то есть именно в период наиболее быстрого экономического роста Республики. Если справедлива первая гипотеза, связь между техническим прогрессом и экономическим ростом была намного слабее, чем в случае второй гипотезы. Разрешить противоречие поможет только более тщательный анализ процесса развития техники как таковой и реального вклада изменений в технике в увеличение масштаба экономики Голландской республики, которому будет посвящена следующая глава.

Синхронное развитие уровня техники и экономического состояния Нидерландов не осталось незамеченным. Некоторые историки, в том числе Чарльз Уилсон, Ян де Врис и Джонатан Израэль[140], предположили, что экономическое процветание Нидерландов в XVII в. и промышленные успехи страны должны были иметь какую-то связь с ее беспрецедентными достижениями в развитии техники. Однако глубина и природа этой связи никогда еще не изучалась всесторонним, систематическим образом. Зачастую в работах, посвященных экономике Голландской республики, технические новации не учитывались вовсе. Причиной такого пренебрежения частично является более общая проблема выявления роли развития технологий в экономическом росте. В конце концов, нельзя же сводить причины экономического роста к одним только переменам и новациям в технике и технологиях – Джоэль Мокир назвал это «рост по Шумпетеру», ведь есть и факторы роста основных фондов (рост по Солоу), объемов торговли (рост по Смиту) и целый ряд размерных эффектов[141]. Нелегко определить, в какой степени экономический рост может быть связан с техническим развитием. Оценки вклада технических новшеств, даже в условиях обилия информации, часто остаются весьма грубыми – что уж говорить об эпохе начала Нового времени, данные о которой часто приблизительны, а то и вовсе отсутствуют. Что касается Нидерландов до 1800 г., особую трудность создает нехватка обзоров и данных о различных аспектах экономической жизни на уровне страны.

Это не означает, что проанализировать взаимосвязь между изменениями уровня технического развития и подъемом экономики в Голландской республике невозможно. Даже с учетом вышеупомянутых ограничений поставленная задача может быть решена двумя способами: можно либо принять в качестве отправной точки определенные технические новшества, а затем попытаться оценить их общее влияние на экономику, или же начать с сектора экономики, доля которого в общем ходе экономического развития установлена с известной определенностью, и попытаться определить, какие именно конкретные изменения в технологиях предшествовали росту в этом конкретном секторе или сопровождали его и каков был их вклад в этот рост, учитывая возможную роль других, а не только «шумпетерских», источников.

Первый подход – при котором за исходный пункт берутся определенные технические инновации – был применен несколько лет назад в исследованиях, посвященных использованию энергии и судоходству по внутренним водоемам Нидерландов в XVI–XIX вв. Главенствующей концепцией было заимствованное из более ранних исследований экономической истории Великобритании и Соединенных Штатов понятие «социальных сбережений». Согласно этому подходу, значению инноваций для того или иного сектора возможно дать количественную характеристику путем оценки объема ресурсов, которые пришлось бы перераспределить в этот сектор, если бы инновация не была реализована на практике, – другими словами, денежных сумм, которые удалось сохранить благодаря ее внедрению. Однако этот метод – особенно в том виде, в котором он был применен к вопросу потребления энергии, – насыщен таким количеством серьезных проблем, что лучше либо отказаться от его использования, либо проявлять величайшую осторожность при интерпретации[142].

Разумеется, и второй метод изучения роли технических инноваций в экономическом росте нельзя применить к Нидерландам эпохи начала Нового времени с той строгостью, какой хотелось бы достичь. Ученые до сих пор не располагают материалом, достаточным для исчерпывающей оценки роли объема производства или роста производительности во всех секторах экономики или определения веса каждого сектора в экономике. Реконструкция «национальных счетов» Нидерландов до 1800 г. не представляется возможной[143]. Показатели, которыми пока что удается оперировать, представляют собой в лучшем случае обоснованные предположения. Более того, трудно, а часто и практически невозможно, отделить технологическое развитие от изменений в организации производства. Подчас приходится принимать на веру бездоказательные утверждения о том, что повышению объема производства или производительности труда предшествовали или сопутствовали конкретные достижения в технике, и нет возможности точно оценить степень этого влияния.

Как бы то ни было, трудно оспорить несколько основополагающих фактов, относящихся к экономическому росту Голландии в начале Нового времени: (1) рост в Северных Нидерландах после 1580 г. шел в среднем быстрее, чем прежде, (2) он охватывал очень широкий круг отраслей, (3) прибыльность в новых или реструктурированных отраслях промышленности, таких как бумажное или текстильное производство, как правило, была выше, чем в старых отраслях – например, пиво-, мыло– и солеварение. Мы будем исходить из допущения, что эти общие оценки верны, и ниже в этой главе постараемся определить, действительно ли рост различных секторов экономики был обусловлен конкретными изменениями в технике и приблизительно каким мог быть вклад этих изменений в экономический рост. Мы проанализируем производительность труда и изменения технологии в землепользовании и мелиорации, использовании внутренних вод, рыболовстве и судоходстве, портовой инфраструктуре и трех категориях промышленного сектора: традиционных отраслях промышленности, новых отраслях производства потребительских товаров и новых перерабатывающих отраслях.

Полезным инструментом в этом анализе будет дифференциация, применяемая Германом ван дер Вее для описания общих изменений в промышленной структуре Нижних Земель от позднего Средневековья до конца XVIII в. Дифференциация основана на ключевом параметре роста: повышении производительности. Дополнительно к группе отраслей промышленности, модернизация которых приводила к повышению физической производительности труда – то есть к увеличению количества изделий в каждый приложенный человеко-час, – ван дер Вее выделил другую группу, рост которой объяснялся главным образом усиленным привлечением высококвалифицированной рабочей силы, что порождало качественную прибавочную стоимость на каждое изделие. Во втором случае экономическая продуктивность может нарастать, даже если производительность в физическом смысле остается неизменной или снижается[144]. На мой взгляд, дифференциацию – в несколько модифицированном виде – можно с пользой применять для понимания того, как техническое развитие способствовало экономическому росту Голландской Республики.

Продуктивность сельского хозяйства в Северных Нидерландах начала расти задолго до наступления «золотого века». И все же в 1570 – 1580 гг. скорость роста – по крайней мере, в прибрежных провинциях – была, по всей вероятности, выше, чем 100 лет назад. Если в 1500 – 1580 гг. среднегодовые темпы роста (в соответствии с динамикой реальной арендной платы) составили приблизительно 0,3 %, то в 1580 – 1650 гг. они увеличились примерно до 0,5 %. Ян де Врис утверждает, что продуктивность земель в этих районах Нидерландов могла повыситься за 1570 – 1650 гг. даже на 50 %. Историки-аграрии считают, что показатели удойности на корову и коэффициенты урожайности сельскохозяйственных культур должны были существенно вырасти, хотя и не обладают достаточно точными репрезентативными данными, которые могли бы превратить этот вывод в нечто большее, нежели гипотеза[145]. Роберт Аллен предположил, что выработка на одного работника в сельском хозяйстве после 1600 г. стремительно увеличивалась и к началу XVIII в. достигла рекордного для Европы уровня Англии[146]. Начиная с середины XVII в. экономика сельскохозяйственных областей погрузилась в продолжительную депрессию. По всей вероятности, общие объемы производства зерна и молочной продукции снизились, хотя урожайность земли могла даже несколько вырасти. Лишь к середине XVIII в. сельское хозяйство в Нидерландах стало снова, наконец, развиваться[147].

С тех пор как классическое исследование де Вриса, посвященное «золотому веку» экономики сельского хозяйства Голландии, увидело свет, мы знаем, что рост аграрного сектора в приморских провинциях Нидерландов был обусловлен и изменениями в организации производства, и ростом капитала, и техническими усовершенствованиями. Другими словами, это было сочетание моделей роста «по Смиту», «по Солоу» и «по Шумпетеру». Первенствовала, бесспорно, «смитовская» часть. Как показал де Врис, в приморских провинциях Северных Нидерландов, в отличие от большинства других областей Европы в эпоху позднего Средневековья и начала Нового времени, в ответ на рост населения и определенные перспективы торговли крестьянские хозяйства не стали дробить свои владения на мелкие участки, использовать землю более интенсивно, пытаться развивать несельскохозяйственную деятельность и брать случайные подряды. Они сохраняли свои владения неделимыми, увеличивали объем продукции, уделяли основное время сельскохозяйственному производству и все фокусировались на торговле с городским сектором, куда сбывали свою продукцию и где покупали несельскохозяйственные товары. Таким образом, причины роста аграрного производства в приморских областях Нидерландов коренились в усиливавшейся специализации сельских хозяйств[148]. Модель роста «по Солоу» выражалась в определенном расширении доли специализированных процессов. Из описей имущества фермеров и других источников, которые изучал де Врис, следовало, что в западной и северной части Нидерландов начиная с XVI в. нарастали инвестиции в строительство и оборудование. Сельскохозяйственные постройки увеличивали и совершенствовали, чтобы получить больше места для содержания скота, хранения молока и сена и изготовления масла и кисломолочных продуктов. Все чаще их строили из кирпича. Набор сельскохозяйственного снаряжения расширялся, в него входило все больше повозок и лодок, что, по мнению де Вриса, отражало «растущее участие в рыночной торговле и увеличение объемов сельскохозяйственных работ»[149].

И все же специализация и рост основных фондов в обширных районах приморских провинций не привели бы к столь поразительному росту производительности без «шумпетерской» модели роста. Множество источников говорят о том, что период относительно высоких темпов ежегодного роста в сельском хозяйстве действительно совпадает с временем усовершенствования методов его ведения. Производительность в расчете на ферму росла благодаря множеству нововведений, таких как внедрение гибких систем севооборота, регулярное обильное удобрение навозом, прокладывание дренажных канав, применение новых методов разведения крупного рогатого скота и повышение качества его корма за счет жмыха[150]. В отличие от Фландрии, где интенсификация сельского хозяйства началась еще в XIII в.[151], ротация в форме плодопеременного хозяйства с использованием земли в качестве то пашни, то пастбища, судя по всему, не получила в Голландии широкого распространения вплоть до начала XVII в., клевер сеяли относительно редко[152]. По-видимому, внесение удобрений считалось более эффективным источником плодородия почвы, нежели севооборот. Более того, поставка навоза на фермы в прибрежных провинциях Северных Нидерландов меньше зависела от круглогодичного стойлового содержания крупного рогатого скота (как практиковали во Фландрии), чем от производства навоза пасущимися коровами и овцами и доставкой «ночной земли» из близлежащих городов[153]. Облегчающие труд механические устройства для переработки молока или зерна не принимались в обиход вплоть до начала аграрной депрессии после 1650 г. Маслобойки, приводимые в действие лошадьми (или собаками) получили распространение на крупных молочно-товарных фермах приморских провинций Нидерландов лишь начиная примерно с 1675 г. Молотилки с конным приводом начали появляться на многих крупных фермах северо-восточных провинций, Утрехта, Бетюве и Северной Голландии после 1700 г. Веялки с ручным приводом стали все шире распространяться как на крупных, так и средних и даже мелких фермах во многих частях Соединенных провинций с начала XVIII в.[154]

С древних лет в сельском хозяйстве также наблюдались периодические всплески активного внедрения новшеств в товарное производство. Помимо смены продовольственных культур на пахотных землях (например, переход от ячменя к пшенице и увеличение выращивания картофеля после 1700 г.)[155], эти всплески инноваций нередко принимали форму внедрения и распространения новых технических культур и сельскохозяйственной продукции. Хмель и марена появились в регионе Хёсден и Альтена (Южная Голландия) и в Зеландии в XIV в. и распространились в Дренте в XVI в. Лен и рапс выращивали в некоторых районах Брабанта, Голландии и Фрисландии начиная по меньшей мере с XV в. и далее. Коноплю начали культивировать в окрестностях Гауды около 1440 г., к началу XVI в. эта культура широко распространилась по обе стороны границы Голландии и Утрехта. Около 1400 г. в Северных Нидерландах стали широко выращивать другой сорт рапса, ставший главной масличной культурой XVI в. и широко распространившийся в первые десятилетия XVII в.[156] Цикорий (заменитель кофе) культивировался во Фрисландии с последней четверти XVIII в.[157]

Выращивать табак начали в 1610 – 1620 гг., вероятно, в Зеландии. Центр его производства вскоре переместился в область Амерсфорт, что в Утрехте, а оттуда в середине XVII в. это занятие распространилось в близлежащие Нёйкерк, Барневелд, Эде, Вагенинген и другие районы восточной части Утрехта, в Велюве, Оверэйссел и районы Гелдерланда, лежащие южнее Рейна и восточнее р. Эйссел[158]. В Голландии выращивали только табак дешевых сортов, хороший табак завозили из Америки. В крутильных и резальных мастерских, появившихся в Амстердаме около 1650 г., местные листья смешивали с более дорогой импортной продукцией[159]. После освоения основных приемов выращивания табака этот метод был улучшен за счет ряда нововведений, прежде использовавшихся в основном в садоводстве, таких как сортовое разведение, защита грядок живыми изгородями, сбор урожая путем срезания отдельных листьев, а не растений целиком, а также устройства в сушильных сараях поворотных окон для регулирования вентиляции[160].

В садоводстве, выделившемся около 1600 г. в особую отрасль сельской экономики, в XVII в. появилось несколько отдельных сегментов. В одних областях приморских провинций и речных долин крестьяне специализировались на огородничестве – выращивании корнеплодов, капусты различных сортов, лука и других овощей, в других – обратились к выращиванию фруктовых деревьев и кустарников (Боскоп, Алсмер и Бетюве) или занялись разведением тюльпановых луковиц (в окрестностях Харлема)[161]. Если поначалу тюльпаны упоминались только как декоративные цветы для частных садов, то вскоре их стали культивировать на продажу. Голландские купцы начали торговать на Франкфуртской ярмарке луковицами тюльпанов не позднее 1610 г. К середине 1630-х гг., когда число их разновидностей значительно увеличилось, торговля тюльпановыми луковицами превратилась в маниакальное безумие, охватившее множество простых граждан Республики. Тюльпановый кризис 1637 г. не положил конца коммерческому выращиванию луковиц. Выращивание луковиц для продажи на внутреннем и зарубежных рынках быстро превратилось в высокоспециализированную деятельность, получившую особенное развитие в окрестностях Харлема – песчаные почвы тех мест оказались оптимальными для этого вида садоводства[162].

Товарные инновации часто сопровождались дальнейшим совершенствованием методов сельскохозяйственного производства, направленных на повышение физической продуктивности или качества. Точно определить момент появления того или иного нововведения трудно. Фермеры, специализировавшиеся на выращивании марены или табака, прилагали особые усилия к уходу за грядками, расположению растений правильными рядами, прополке от сорняков и поддержанию подходящего режима влажности[163]. Новые методы ухода и применение новых орудий внедрялись на различных этапах сельскохозяйственного процесса[164]. Во Фрисландии цикорий высаживали ровными рядами, используя посевную машину, которую двигали, как тачку. В Зеландии корни марены закапывали в землю при помощи специальных длинных, узких и тяжелых штыков[165]. Рассуждая о «методах, которые в Голландии использовали для возделывания и выращивания конопли и льна», Ричард Холл отметил в 1724 г., что голландцы очень изобретательны и аккуратны в изготовлении всех и всяческих машин, которые они делают наилучшим образом соответствующими своему назначению. Он описал для примера процесс чесания льна железными гребнями на специально сконструированном «чесальном столе». Случалось что новые устройства переходили из одной отрасли сельского хозяйства в другие. Например, крестьяне, выращивавшие табак, позаимствовали у садоводов, работавших на рынок, ящики для рассады[166].

Непременным условием для роста сельского хозяйства в обширных областях прибрежных провинций Нидерландов был технический прогресс в гидростроительстве. Именно на осушенных территориях, по утверждению Петера Хоппенбрауверса, свершились «величайшие [технологические] усовершенствования в сельской экономике» Нидерландов до 1500 гг.[167] Без этих усовершенствований качество земли было бы гораздо хуже, а через некоторое время она стала бы непригодна к сельскохозяйственному использованию. Согласно современным нормам, установленным для водопользования в польдерных районах, уровень грунтовых вод в пастбищных угодьях не должен подниматься выше отметки 0,15 – 0,2 м ниже уровня поверхности, в пахотных угодьях – не выше 0,3 – 0,5 м и в садоводческих – не выше 0,5 м[168]. А ведь уровень поверхности почвы большей части приморских провинций Нидерландов еще с эпохи позднего Средневековья лежит заметно ниже уровня моря. Для одного лишь содержания земель в осушенном состоянии, которое позволяло бы использовать их в сельскохозяйственных целях, требовались существенные усилия по строительству дамб, каналов, шлюзов и водохранилищ, а также созданию водооткачивающих машин. Причем эти достижения имели не только защитное назначение – они также позволяли улучшить регулирование уровня воды, способствовали увеличению общей площади земель аграрного назначения и распространению товарных культур, таких как лен или рапс[169].

Ответом на угрозы наводнений стало строительство дамб, плотин и шлюзов. Строить дамбы в форме насыпей в Голландии стали еще в начале XI в., но крупномасштабное строительство дамб в западной части Нидерландов началось лишь во второй четверти XII в. после ряда опустошительных наводнений (из которых самое бедственное пришлось на 1134 г.), подвергших опасности само существование местного населения[170]. К концу XIII столетия длинные ряды дамб опоясали Западную Фрисландию и другие части Голландии к северу от р. Эй, острова Зеландии, юг Голландии и протянулись вдоль крупных рек и побережий Фрисландии и Гронингена. Дамбы воздвигли вдоль рек, протоков и других водных путей Голландии, чтобы обезопасить низины от паводков[171]. Огороженные дамбами территории, на которых человек может сам регулировать уровень воды, называются польдерами.

Строительство дамб имело как «оборонительное», так и «наступательное» значение – дамбы предохраняли осушенную территорию от наводнений и давали возможность продвигать границу суши вперед. «Наступательное» дамбостроение, очевидно, было вкладом в экономический рост, ибо оно расширяло территории, пригодные для сельского хозяйства. Из таблицы 3.1 видно, что максимум этого вклада приходится примерно на 1540 –1564 гг. а потом (после перерыва, связанного с событиями Нидерландской революции) возобновляется с 1590 г. до середины 1660-х гг. Но и «оборонительную» функцию дамбостроения можно с тем же успехом включить в число составляющих экономического роста, ибо усовершенствование мелиорации позволяли повысить продуктивность почвы (этому положительному эффекту в некоторой степени препятствовало повышение налогов на осушение)[172].

Независимо от «наступательной» или «оборонительной» стратегии, поддержание, ремонт или реконструкция дамб требовали привлечения значительных трудовых ресурсов и капиталов. Так, в 1510 г. совет по водному хозяйству Голландского Рейнланда нанял несколько сотен рабочих для устранения большого прорыва в дамбе Спаарндаммердайк между Харлемом и Амстердамом. На четвертой неделе работ, общая продолжительность которых составила 17 недель, численность занятых на ремонте превысила 900 человек! Не менее 1300 человек были привлечены в 1631 г. на первую фазу строительства дамбы Грот Зюйд Бейерланд, которой предстояло вытянуться на 8,5 км; ее строительство продолжалось три с половиной месяца[173]. Даже в период невысокой потребности в сельскохозяйственных землях, в середине XVIII в., реконструкция дамб в области севернее р. Эй потребовала приблизительно 5 – 6 млн гульденов – около половины того, что было вложено в объемные проекты по осушению земель в этой области в 1590 – 1630 гг.[174] Помимо всего прочего, непрерывные усилия по поддержанию дамб шли в ногу с крупными переменами в управлении и технологиях. Поддержание, ремонт и реконструкция дамб стали гораздо эффективнее, когда на смену традиционной системе распределения трудовых повинностей между деревнями и землепользователями пришла общинная система, сменившая трудовые повинности на финансовые; управление дамбами перешло в руки профессионалов. Процесс коммунализации, начатый в Голландии, к северу от р. Эй, в конце XVI в., набрал размах к середине XVII в. и в первой половине XVIII в. охватил бо́льшую часть приморских провинций Голландской республики. Он также дал существенный выигрыш, высвободив рабочее время крестьян для сельскохозяйственных работ, чем способствовал дальнейшей специализации в аграрном секторе[175].

Претерпела существенные изменения и технология строительства дамб вдоль морского побережья. Эти изменения постепенно становились все более заметными, а начиная примерно с 1730 г. в разных регионах стали использовать еще и различные подходы. Вдоль западного берега Зёйдерзе дамбы с начала XIV в., как правило, строили из глины и покрывали морской травой (slikkerdijken) или наваливали морскую траву, поверх которой насыпали горы земли (wierdijken). В местах, бедных водорослями, для этой цели использовали тростник. Для предотвращения обвалов wierdijken дамбы этой разновидности с середины XV в. кое-где стали укреплять длинными сваями, соединенными обрешеткой, а, чтобы не допустить размывания земли у подножья, дамбы стали начиная примерно с 1600 г. защищать двумя рядами коротких свай, между которыми наваливали чурбаки пихты и камни. Некоторые дамбы в Голландии делали из песка или глины, или земли, защищенной кирпичной кладкой. Короткие сваи использовали там, где требовалось устраивать деревянные ряжи, способствовавшие образованию отмелей[176]. Дамбы вдоль фризского побережья в основном представляли собой – по крайней мере, с конца XVI в. – широкие глиняные насыпи с обращенными к морю пологими склонами, укрепленными у подножья рядами коротких свай. Когда в конце XVII в. дамбы начали осыпаться, эти ряды свай заменили плотными ряжевыми ограждениями из длинных и коротких кольев[177]. В Зеландии, Западном Брабанте и на островах Южной Голландии возведение дамб с пологим склоном, обращенным к морю (вместо крутого откоса, какой устраивали в wierdijken), получило широкое распространение еще в позднем Средневековье. Для защиты отмелей и намывания земли строители делали волноломы из глины или устраивали бревенчатые ряжи, промежутки между которыми заполнялись камнями и сплетенными из веток фашинами, а подножье и нижнюю часть склона покрывали прутьями (и порой камнями), для закрепления которых служили плетеные маты или хворост. Кое-где дамбы защищали частоколами[178].

Ориентировочно после 1730 г. темп перемен в дамбостроении увеличился, а региональные различия стали отчасти уменьшаться. Катализатором перемен было быстрое распространение в 1731 г. вдоль берегов Зёйдерзе и по Зеландскому архипелагу корабельного червя (Teredo navalis) – маленького, но опасного вредителя[179]. Корабельный червь въедается в деревянные подводные конструкции и практически истачивает их изнутри. Его распространение оказалось очень дурной новостью, особенно для тех, кто жил под защитой дамб по берегам Зёйдерзе, которые во многих местах были укреплены или загорожены сваями, обрешетками, ряжами и частоколами. Корабельных червей обнаруживали в морских дамбах и ранее, бывший глава департамента общественных работ в Вере и инспектор польдеров Зеландии Адриан Боммене упоминал их в своих записных книжках, составленных около 1750 г., – тогда от них еще не видели серьезного вреда. «Но в году 1730, – продолжал он, – морской червь размножился миллионами, таким необычным образом, что впору считать его испытанием, ниспосланным Всевышним»[180]. Исследования, проведенные в 1732 и 1733 гг., показали, что значительная часть дамб, окружавших Западную Фрисландию, ограждавших побережье Голландии между Дименом и Мейдербергом и западное побережье Фрисландии между Харлингеном и Леммером, получила серьезные повреждения и больше не является надежной преградой от ярости моря[181].

Для борьбы с внезапно появившейся опасностью во всех подверженных бедствию районах Соединенных провинций вскоре развернулась обширная программа ремонта и перестройки дамб. Проще всего решили проблему защиты от нашествия червей в Зеландии – по приказу Боммене там обили деревянные части морских стен ржавыми гвоздями[182]. Однако в большинстве других мест региональные и провинциальные власти прибегали к более радикальным (хотя и более дорогостоящим) мерам для укрепления дамб новыми материалами или перестраивали их по новым проектам. Свайные брустверы у подножья пологих склонов дамб западного берега Фрисландии стали начиная с 1734 г. защищать валунными насыпями. В Западной Фрисландии стенки из сплошных рядов коротких свай, защищавших обращенные к морю склоны дамб, после 1732 г. впервые заменили крутыми насыпями камня, расположенными перед wierdijken, а позднее стали применять более полого укладывающуюся смесь глины и булыжника, покрытую слоем камня, что позволило полностью исключить использование древесины. Последнее из вышеназванных решений было также применено при реконструкции дамбы между Дименом и Мейдербергом в 1735 – 1737 гг. Таким образом состав и профиль дамб Западной Фрисландии и прибрежной области близ Амстердама весьма существенно изменились всего за несколько лет. К середине 1740-х гг. процесс реконструкции дамб вдоль Зёйдерзе полностью завершился. Везде, за исключением Фрисландии, программа была успешно выполнена, и опасность, которую представлял корабельный червь, была эффективно устранена[183].

В XVIII в. «оборонительных» мер потребовала острая проблема распределения воды Рейна по трем основным рекам: Ваал, Недер-Рейн (Лек) и Эйссел. В XVI и XVII вв. вода распределялась все более неравномерно, в результате к 1700 г. почти 90 % рейнской воды, приходившей на территорию Голландской республики близ крепости Шенкеншанца, попадало в р. Ваал и лишь 10 % – в Лек и Эйссел. Попытки частично исправить ситуацию, начиная примерно с 1600 г., не дали никаких заметных перемен к лучшему. В конце концов проблеме нашли решение, окончательно переделав русло реки между Шенкеншанцем и Арнемом, на что дали официальное одобрение власти важнейших провинций, которых затрагивал этот вопрос. Благодаря созданию Паннерденс-канала (1706 – 1708 гг.), Бейландс-канала и крупной отмели в месте разделения Ваала и Паннерденс-канала (1784 г.) удалось направить большую часть потока в Недер-Рейн, а не в Ваал. Поток из Недер-Рейна в Эйссел увеличили, создав в 1773 – 1775 гг. пересечение у мыса Плей между Арнемом и Вестервортом. В результате этих изменений распределение воды Рейна по трем его рукавам к 1790 г. очень сильно изменилось: 67 % ее общего объема поступало в Ваал, 22 % – в Лек, и 11 % – в Эйссел[184].

Успех проекта в случае с основным руслом (Рейн) и ограниченным количеством рукавов (Ваал, Недер-Рейн и Эйссел) на восточной границе Республики говорит о растущих технических возможностях управления течением речной воды. Но пока что не удавалось справиться с более сложной ситуацией ниже по течению, между Горинхемом и Дордрехтом – там в Лувестейне один из рукавов Мааса сливался с Ваалом, образуя Мерведе, а Мерведе впоследствии растекался по бесчисленным протокам Бейсбосха. Гидротехнические работы, начатые в 1736 г., первоначально имели целью повысить судоходность Мерведе близ Дордрехта, но были остановлены через несколько лет, когда строительство дамбы в Бейсбосхе неожиданно повлекло за собой такой подъем воды, что сам остров, на котором был построен город, оказался под угрозой затопления[185].

Строительство дамб, плотин и других сооружений первой линии обороны от непокорных морей и рек дополнялось сооружениями и устройствами, предназначенными для регулирования входящего и выходящего потоков воды. Шлюзы строили для выпуска излишней воды с территорий, огражденных дамбами и плотинами (uitwateringssluizen), или для того, чтобы не допускать перелива воды (keersluizen). Keersluizen, насколько известно, строили в Голландии еще в XII в., но они никогда не получали столь широкого распространения, как uitwateringssluizen[186]. Первые uitwateringssluizen, появившиеся в XI в., очень походили на мелиоративные сооружения, которые использовали в этих частях Нидерландов в римскую эпоху. Такой шлюз состоял из опустошаемой емкости, снабженной деревянным клапаном на горизонтальной оси в нижней части[187]. Из образцов, сохранившихся с XIII в., видно, что к тому времени шлюзы в некоторых местах превратились в длинные деревянные водопропускные трубы, сделанные из бруса и досок, запирающихся при помощи своеобразных задвижных ворот, поднимавшихся брашпилем, или одной створки, которая поворачивалась на вертикальной оси, а в нерабочем состоянии находилась в металлическом углублении, прикрепленном к основанию на одной стороне шлюза. К 1500 г. некоторые шлюзы оборудовали воротами нового типа (toldeur), закрепленными на прямоугольной деревянной раме, расположенной в середине шлюза и поворачивавшейся вокруг вертикальной оси. Угловые двустворчатые ворота в шлюзах стали применять на 50 лет позже. Хотя кирпичные водопропускные трубы были известны еще до XVI в., переход от дерева к кирпичу, камню и строительному раствору в качестве основного материала для строительства шлюзов начался лишь после 1560 г.[188] Первым примером каменно-кирпичного шлюза в Голландии стал, по-видимому, маленький судоходный шлюз, построенный в 1542 г. по решению города Харлема близ Спарндама. Местный совет Рейнланда по водному хозяйству выстроил свой первый полностью каменно-кирпичный шлюз в 1558 г.[189] Длина шлюзов и размеры ворот между тем тоже увеличивались. Средняя вместимость шлюзов, действовавших в Рейнланде близ Спарндама и Халфвега в период от середины XV в. до 1580-х гг., выросла примерно на 50 %[190].

После 1600 г. темпы инноваций стали снижаться. Наиболее заметным новшеством стала постройка в 1670-х гг. крупных комплексных сооружений, в которых сочетались судопропускные и водопропускные шлюзы. Система шлюзов Амстелслёйзен, завершенная в 1673 г., состояла из трех судопропускных и двух водопропускных шлюзов; это сооружение изначально предусматривалось как основной узел новой системы очистки амстердамских каналов. Комплекс в Мёйдене, в устье реки Вехт, завершенный в 1674 г., включал в себя не только два дополнительных водопропускных шлюза keersluizen, но и относительно большой для своего времени – 7,5 м ширины и 50 м длины – судопропускной шлюз. Французский инженер Белидор позднее объявил это сооружение одним из самых красивых и определенно самым изумительным образцом шлюзового сооружения Соединенных провинций[191].

Увеличение числа водопропускных шлюзов было связано с развитием и расширением территориальной системы водохранилищ (boezems), в которые собирали воду с обнесенных дамбами участков и хранили до тех пор, пока не появлялась возможность слить ее в реки или в море. Для оперативной регулировки уровня воды было жизненно важно добиться того, чтобы истечением воды из boezem можно было управлять по ситуации. Основным техническим средством для этого служили водопропускные шлюзы. Строительство этих гидротехнических сооружений, их поддержание и управление было главной обязанностью каждого регионального совета по водному хозяйству. Регулирование boezem стало одной из главных задач советов по водному хозяйству таких регионов Голландии, как Рейнланд, Делфланд и Схейланд[192]. Если почва в изолированных дамбами участках продолжала оседать и выпускать излишнюю воду, открывая ворота водопропускных шлюзов при отливе в реке или море, уже не удавалось, использовали водоподъемные машины – насосные устройства, поднимавшие воду из польдеров на уровень внешней воды.

Старейшие водоподъемные устройства, вероятно, приводились в действие человеческой или лошадиной силой. Насосы с ручным, колесным шаговым и лошадиным приводом продолжали использовать, в особенности на польдерах малой площади, даже после того как появились более мощные двигатели. Например, в общине Лейдердорп в 1506 – 1594 гг. были установлены восемь водоподъемных машин, приводимых в действие лошадьми. Ни один из польдеров, обслуживавшихся такими машинами, не превышал площадью 25 моргенов (около 22 га)[193]. Однако с первой половины XV в. голландцы стали осушать значительно более обширные территории при помощи ветромеханических водоподъемных устройств. Ветромеханические водоподъемные машины (windwatermolens или poldermolens) впервые появились близ г. Алкмар в северной части Голландии около 1408 г. Общее число подобных устройств, установленных в графстве Голландия всего за один век (источник – Informacie от 1514 г., – содержащий богатые сведения о многих аспектах экономической жизни), достигло, как видно из таблицы 3.2, по меньшей мере 215.

В XVI в. ветромеханических водоподъемных машин в Голландии стало значительно больше, и их роль существенно возросла. Например, в восточных районах территории, подведомственной совету по надзору за плотинами Делфланда (в юго-западной Голландии), количество poldermolens увеличилось с шести в 1440 г. до 14 в 1483 г. и с 18 в 1552 г. до 24 в 1651 г. Общее количество водоподъемных машин в Делфланде увеличилось от 40 с лишним в 1515 г. до почти 90 в середине XVII в.[194] В соседней области Рейнланде количество poldermolens выросло примерно с 40 в 1515 г. до почти 330 в начале XIX в. Более того, фермеры, поодиночке и группами, в XVI в., особенно после конца 1560-х гг., установили десятки мелких ветромеханических машин для откачивания воды с небольших земельных участков[195]. На севере Голландии, в областях Схагер Когген и Нейдорпер Когген, состав аналогичного оборудования менялся так: одна машина в 1467 г., пять в 1514 г., 14 в 1514 г.[196], 17 в 1584 г. и 22 в 1653 г.[197] Не менее 165 новых poldermolens было построено в этой части Голландии в 1607 – 1635 гг., для осуществления четырех крупнейших мелиоративных проектов, давших аграрному использованию более 18 000 га земли[198]. Общее количество ветромеханических водоподъемных машин, имевшихся в Голландии в начале Нового времени, увеличилось более чем в пять раз: от примерно 215 в начале XVI в. до приблизительно 1160 около 1800 г.[199] Последствием распространения poldermolens стало расширение роли региональных советов по водному хозяйству в управлении boezems – они стали вводить единую для всего региона отметку уровня воды, ограничивающую количество воды, которое можно было перекачивать в boezem[200].

В других приморских провинциях Северных Нидерландов распространение водоподъемных машин началось позднее, чем в Голландии, и выявляло иные закономерности. Во Фрисландии использовать ветряной привод для подъема воды умели еще с первого десятилетия XVI в., но количество водоподъемных машин практически не росло до 1560-х гг. Исследование, проведенное на исходе наполеоновской эпохи, показало, что тогда в провинции было не менее 2445 водоподъемных машин[201]. В Зеландии развитие шло в обратном направлении. Большая часть из нескольких дюжин водоподъемных машин, установленных на острове Схаутен в начале XVII в. для избавления от избыточной дождевой воды, была позднее выведена из использования. В докладе от 1808 г. сообщалось, что во всей провинции Зеландия насчитывается не более трех действующих водоподъемных машин[202]. Гронинген начал использовать водоподъемные машины лишь в конце XVIII в., но сразу же с большим размахом. Если около 1790 г. их имелось в этой провинции лишь несколько и они были разбросаны далеко одна от другой, то к 1810 г. их количество возросло до 398![203]

Водоподъемные машины различались по размеру, производительности и типу. Старейшие poldermolens в Голландии были, по всей вероятности, деревянными многоугольными строениями с характерными круглыми кирпичными мельничными шатрами и поднимали воду на высоту около метра при помощи вертикального черпачного колеса. Внутренний поворотный механизм позволял поворачивать их по ветру. По мере того как нововведение распространялось с севера от р. Эй в другие части Голландии, первоначальная конструкция претерпевала различные модификации. В юго-восточных областях графства, например в Кримпенерварде, черпачное колесо обычно присоединяли к полноповоротной ветряной мельнице (wipmolen), а не к строению башенного типа. В других местах машины обладали восьмиугольными, а не многоугольными, корпусами и снабжались наружными поворотными приспособлениями, а не внутренними поворачивающимися механизмами. В XVI в. poldermolens все больше приобретали форму восьмиугольных ветряных мельниц с поворотным шатром (achtkante bovenkruiers)[204]. Bovenkruiers в Голландии были крупнее, нежели водоподъемные машины во Фрисландии. В большинстве своем водоподъемные машины, зарегистрированные во Фрисландии в период правления Наполеона представляли собой небольшие сооружения, так называемые spinnekoppen или tjaskers, с размахом крыльев не более нескольких метров. У голландских bovenkruiers, напротив, размах крыльев часто был в несколько раз больше. Во вновь построенных ветроустановках он увеличивался от 25 м в XVI в. до почти 29 м в конце XVIII и XIX вв. Среди водоподъемных машин, действовавших в Рейнланде около 1800 г., примерно 30 % имело размах крыльев 8 – 18 м, 34 % – 18 – 25 м и 36 % – 25 – 30 м[205]. С размахом крыльев возрастала и производительность устройства. Например, увеличение размаха с 25 до 28 метров, по-видимому, должно было повысить производительность подъема воды на 25 %[206]. Poldermolens в других приморских провинциях Голландии, как правило, устанавливались общественными организациями, в которые входило гораздо больше землевладельцев, нежели в частных партнерствах Фрисландии. Их строили для осушения десятков, сотен или, в случаях больших мелиоративных проектов в Северной Голландии, даже тысяч гектаров земли.

Начиная с первой половины XVII в. для того, чтобы ветромеханические водоподъемные машины могли лучше поддерживать низины в относительно сухом состоянии, их стали объединять в комплексы из двух и более установок, чтобы использовать их совместную мощность, а также менять у них внешние и внутренние движущиеся части. Так были осушены большие озера в Северной Голландии глубиной от двух до четырех метров из-за неровностей почвы. Ветряные машины, установленные сериями от двух до четырех (molengang), поднимали воду поэтапно от уровня (желаемого) подпочвенной воды до уровня воды в boezem за пределами польдера[207]. Тот же подход иногда применялся позднее на существующих польдерах для противостояния эффекту опускания почвы или в случае ужесточения требований землевладельцев к уровню подпочвенных вод. Для повышения производительности отдельно взятых установок диаметр черпачного колеса постоянно увеличивался (при этом приходилось совершенствовать трансмиссию, соединяющую крылья с колесом), а канавы для забора воды углубляли[208]. Конструкция лопастей в первой половине XVII в. также претерпевала постепенные перемены. В отличие от традиционной практики, ось лопасти – мах – стали размещать так, чтобы она удерживала каркас лопасти – иглицы – не посередине, а с одной стороны. Таким образом, иглицы крепились по одну сторону маха по всей его длине и под разными углами наклона к ветру. Такая форма лопасти, известная как «голландская», позволяла ветроприводу захватывать больше ветра, чем это делали крылья старого образца[209].

В конце концов появилось и еще более значительное новшество, позволявшее одиночным машинам поднимать воду на еще большую высоту. В 1634 г. лейденский ювелир Симон Хулсебос получил от Генеральных штатов патент на «змеевидный» винт, движущийся в полукруглом желобе, который можно было устанавливать на водоподъемные машины, чтобы увеличить их возможности[210]. Водоподъемная машина, оснащенная таким архимедовым винтом (vijzelmolen), могла поднимать воду в два раза выше, нежели устройство с вертикальным черпаковым колесом: на четыре-пять метров против полутора-двух. В отличие от других усовершенствований осушительных машин, это нововведение не смогло внести большого вклада в развитие сельскохозяйственного сектора в Золотой век. До 1670-х гг. в Голландии построили лишь несколько vijzelmolens[211]. Распространение этого изобретения возобновилось лишь в середине XVIII в. и с тех пор шло быстрее не в том регионе, который всегда шел впереди по внедрению новых технологий, – Голландии, а в северо-восточных областях Нидерландов, где до тех пор водоподъемные машины встречались сравнительно редко. В начале XIX в. лишь 15 % всех poldermolens в Рейнланде были оборудованы архимедовым винтом, а не черпаковым колесом[212]. Вытеснение черпаковых колес архимедовыми винтами на польдерах Голландии тянулось примерно с 1720-х гг. до конца XIX в., зато пошло полным ходом около 1750 г. во Фрисландии и Гронингене. Из почти 400 водоподъемных машин, зарегистрированных в Гронингене около 1810 г., более 75 % составили vijzelmolens[213]. Архимедовыми винтами было оснащено подавляющее большинство многочисленных водоподъемных машин, имевшихся во Фрисландии, – и малых, и больших. Из-за широкого распространения этой конструкции в регионе полностью исчезли старые системы для подъема воды более чем на два метра, molengang[214]. Таким образом, в полной мере воздействие этого изобретения сказалось только при возобновлении роста сельского хозяйства в XVIII и XIX вв.

Однако XVIII в. характеризовался не только распространением этого изобретения. После 1740 г. было приложено много усилий по усовершенствованию конструкции черпакового колеса, или vijzelmolen, чтобы повысить производительность ветровых водоподъемных машин. Об этом красноречиво рассказывают данные о патентах, зарегистрированных Генеральными штатами и Штатами Голландии. Многие из этих новшеств внедрялись в практику часто в составе новых проектов по осушению земель. В 1744 г. в Ватерграфсмере близ Амстердама две водоподъемные машины были оснащены спиралевидным черпачным рабочим органом, сконструированным Антонием де Йонге и запатентованном в Штатах Голландии в 1742 г. В 1757 г. черпаки де Йонге были заменены усовершенствованным вариантом той же конструкции (schepschijf), разработанным Яном Якобсзеном Хартстинком и защищенным патентом в 1759 г. Другие экземпляры schepschijf были в 1764 и 1769 гг. установлены в водоподъемные машины в близлежащем польдере Де Бург и в Бовенкеркерпольдере около Аудеркерка-ан-де-Амстел[215]. Усовершенствованные vijzelmolens, получившие название tonnemolens, запатентованные Фердинандом Обдамом, Класом Клавервейде и Адрианусом ван Марле в 1755 г., после 1757 г. возводились в Нордпласе близ Хазерсвауде и Херхуговарде близ Алкмара[216]. Несколько экземпляров центробежной машины Якоба Груневегена – trechtermolens, – запатентованной в 1761 г., в первой половине 1760-х гг. установили около Вормера, Варменхейзена, Болсварда и в других местах[217]. 12 машин, оборудованных наклонным черпаковым колесом (hellend scheprad), изобретенным Антони Экхардтом (и запатентованном в 1771 г.), начиная с 1770-х гг. участвовали в осушении озер подле Блейсвейка и Хиллегерсберга, в окрестностях Роттердама[218].

В XVIII в. мир впервые увидел применение совсем иного источника энергии – энергии пара – для перекачки воды. По-видимому, эти первые попытки использовать для мелиорации силу пара в большинстве случаев все еще носили характер пилотных проектов, но они безошибочно свидетельствуют об энергичных поисках новых решений для осушения. Частное научное общество Bataafsch Genootschap der Proefondervindelijke Wijsbegeerte, основанное в 1769 г. часовщиком Стевеном Хогендейком, врачом Ламбертусом Биккером, купцом Йоханом Нейсхелбосом ван Лейндером и другими представителями среднего класса Роттердама, в 1774 г. решило подарить родному городу паровую машину Ньюкомена, чтобы продемонстрировать пользу энергии пара для организации местного водоснабжения[219]. Довольно скоро, весной 1776 г., машина была установлена с помощью английского механика Джабеза Хорнблауэра. Недавно переехавший из Англии в Льеж, мастер по изготовлению паровых машин Уильям Блейки получил от Генеральных штатов и Штатов Голландии патент на усовершенствованную версию машины Сейвери, а потом построил упрощенный вариант такой машины для Лейденского университета и заключил с властями Амстердама договор о поставке паровой машины для опытной эксплуатации в местной системе водоснабжения[220]. Обе машины – и установленная Bataafsch Genootschap, и построенная Блейки – не оправдали ожиданий. В первом случае так и не удалось устранить неполадки в насосном механизме. Вторая машина, по-видимому, потребляла так много топлива, что ее работа не окупалась – по крайней мере, именно так в январе 1779 г. власти Амстердама мотивировали принятое в конце концов решение прекратить опытную эксплуатацию детища Блейки. Но задним числом выяснилось, что эти неудачи все же смогли повысить интерес к использованию энергии пара. Когда в 1778 г. Bataafsch Genootschap объявило конкурс на лучшую статью об усовершенствовании насосного механизма, три квалифицированных работы были получены из Британии (и еще две – вне конкурса), и не менее восьми от авторов из Соединенных провинций[221]. Лучший среди голландцев, Ринзе Льюве Броувер, в 1780 г. получил от королевского наместника в Амстердаме Яна Хопе заказ на изготовление малогабаритной паровой машины модели Ньюкомена для подъема воды в его имении Гроунендаль в Хемстеде[222]. Следующая инициатива Bataafsch Genootschap повлекла еще более заметные последствия. Благодаря щедрому наследству, оставленному для этой цели одним из отцов-основателей Bataafsch Genootschap, Хогендейком, Общество в 1786 – 1787 гг. построило еще одну паровую машину для откачивания воды неподалеку от Роттердама, в польдере под названием Блейдорп. Техническая новинка в Блейдорпе имела шумный успех, была высоко оценена специалистами и привлекла большое общественное внимание, ею заинтересовался даже сам штатгальтер[223]. В 1793 г. последовал первый полноценный заказ на паровую машину специально для осушения. Его сделал Комитет по осушению польдера Мейдрехт в Утрехте[224].

Многочисленные изменения в дренажных устройствах, происходившие с начала XV в., в сочетании с другими элементами гидротехники помогли сохранить качество существующих земель, улучшить регулирование уровня воды в польдерах в соответствии с потребностями фермеров и других заказчиков и увеличить общую площадь земель, пригодных для аграрного использования. Более того, большие города Голландии, такие как Делфт, Лейден, Амстердам и Роттердам, с середины XV в. строили ветромеханические водоподъемные машины, чтобы снизить загрязнение поверхностных вод бытовым мусором, нечистотами и промышленными отходами путем регулярной промывки местных каналов. Сооружение водоподъемного узла Амстелслёйзен, о котором говорилось выше, заложило краеугольный камень в систему очистки воды в Амстердаме[225]. С середины XV в. водоподъемные машины стали иногда устанавливать и для откачки воды с разработок торфа[226]. Постоянная потребность в энергии заставила тогда торфоразработчиков добывать торф все глубже и глубже. Следующим этапом стало извлечение торфа из подводы с помощью специального сетчатого сачка с режущим краем на длинной ручке, именовавшегося baggerbeugel. Эта технология, зародившаяся, по-видимому, в Голландии в начале XVI в., быстро распространилась на торфяные болота близ Роттердама и Делфта после 1530 г. Позднее baggerbeugels переняли для добычи торфа в других сельских районах Голландии и западного Утрехта[227].

И все же применение устройств для откачки воды не везде и не всегда давало благотворный эффект. Poldermolens на острове Схаувен в Зеландии были позднее выведены из обращения по той причине, что откачка свежей дождевой воды только усугубляла проблему засоленности почвы. И хотя распространение водоподъемных машин в Гронингене в конце XVIII в. действительно способствовало повышению продуктивности почвы в низинах, оно также повышало опасность наводнений на возвышенностях, где такие установки строились нечасто и находились на большом расстоянии одна от другой[228].

Несмотря на всю деятельность по осушению земель, верхние слои почвы в значительной части Северных Нидерландов оставались болотистыми и слабыми. Поэтому, если нужно было возвести тяжелый дом или сооружение, принимались особые меры, которые должны были гарантировать, что постройка не утонет в грунте. С позднего Средневековья в этих краях стал популярен тот же метод, к которому обращались, когда нужно было строить храмы на болотистых землях еще в Римскую эпоху или мосты в средневековой Франции, или для застройки всей территории Венеции[229], а именно сооружение свайных фундаментов.

Использование сваебойных копров, зарегистрированное в документах разных стран Европы начиная примерно с 1200 г., предположительно дошло до городов Северных Нидерландов в XIV в. Их использование для строительства шлюзов началось в Голландии около 1460[230]. В Амстердаме в 1550 г. имелось самое меньшее четыре таких устройства[231]. Копры приводились в действие исключительно силой человека. По мере того как в XVI в. и в начале XVII в. количество тяжелых построек в городах и сельской местности стало быстро увеличиваться из-за того, что все больше и больше домов, ферм, судопропускных и водопропускных шлюзов, мостов, ворот, причалов и общественных зданий строили в основном из кирпича и цемента, а не бревен, досок, палок и глины, и потому что такие сооружения, как дамбы, плотины и городские стены делались все более массивными и тяжелыми, росли также количество и размер свай, необходимых для поддержи и укрепления этих домов и построек. Строители Амстердама начали пользоваться пихтовыми сваями 12 м длиной (их импортировали из Прибалтики) вместо трех – девятиметровых березовых или ольховых свай, что позволяло опереть фундамент на более глубокий и плотный слой песчаного грунта[232]. Тем не менее, как указывает Марджори Бойер, сваебойная технология и в Нидерландах и в других странах в начальный период Нового времени оставалась в основном неизменной[233]. Хотя Генеральные штаты и Штаты Голландии с 1590-х до 1770-х гг. приняли с дюжину заявок на патенты усовершенствованного сваебойного копра, позволявшие либо заменить людей лошадьми, либо по крайней мере значительно уменьшить число рабочих (на 75 – 90 %)[234], конструкция копра практически не менялась[235]. Для того чтобы в 1800 г. забить сваю в землю, все еще требовалась, как правило, группа людей, которые тянули канат, поднимая над землей тяжелую бабу. В данном секторе экономической деятельности технологический прогресс едва ли внес вклад в общий рост.

Использование внутренних вод

Обилие воды – не только опасность или неудобство, его можно использовать и во благо. Прежде всего она нужна для внутренней навигации. Радикальные перемены в природной среде побуждали «избыточное» население перемещаться из сельских мест в города, привлекали также перспективы экономической экспансии во Фландрию и Брабант. Как результат, развитие торговли в приморских регионах Северных Нидерландов в позднем Средневековье привело к увеличению объемов транспортных перевозок по внутренним водным путям и по морю в порты Голландии, Зеландии и долины Эйссела. Развитие водных перевозок привело со временем к усовершенствованию конструкций и содержания водных путей.

Строительство плотин, которые должны были предотвратить затопление низинных земель извне в случаях подъема рек, как часто случалось в Нижних Землях начиная со второй половины XII в., имело один серьезный недостаток: оно создавало препятствия судоходству. Первый вариант решения этой проблемы, который позволял сохранить защитные свойства плотин и в некоторой степени отвечал интересам судоходства, заключался в создании волоков (overtomen). Они представляли собой наклонные плоскости, расположенные по обеим сторонам плотины, по которым суда можно было втаскивать цепями при помощи ворота, который приводило в движение колесо-топчак. Древнейший из известных overtoom в Голландии был устроен в Спарндаме близ Харлема, около 1200 г. В XV и XVI вв. волоки установили на многих других плотинах близ Амстердама и в Делфланде, Рейнланде и Западной Фрисландии. Обычно эти устройства использовали только для малых судов. Единственный во всей Голландии overtoom, пригодный для работы с большими мореходными судами, был устроен на плотине реки Зан в 1609 г. Этот волок, использовавшийся до 1718 г., был оснащен тремя гигантскими во́ротами, каждый из которых приводили в действие от 24 до 30 человек. Его построили для того, чтобы защитить интересы занских кораблестроителей, верфи которых в то время по большей части находились севернее плотины, отделявшей реку Зан от моря[236].

Вторым вариантом было строительство судопропускных шлюзов. Предполагается, что первые судопропускные шлюзы представляли собой модификацию водопропускных шлюзов (а именно keersluizen), куда добавили вторые ворота на некотором расстоянии от первых, создав тем самым камеру, в которую входило судно. Первые образцы можно было увидеть, вероятно, в 1180-х гг. на р. Рейе около Брюгге, в Спарндаме близ Харлема в 1250-х гг. и на р. Гауве близ Гауды около 1310 г. Далее в XIV в. и в начале XV в. подобные судопропускные шлюзы строили во многих местах магистральных водных путей, проходивших через Голландию и Утрехт. Просторный водоем с заросшими травой берегами, который действовал три раза в неделю, был построен в 1373 г. во Вресвейке, на канале, соединявшем Утрехт с рекой Лек. Подобные сооружения строили в 1390 – 1430 гг. в Делфсхавене, Брилле и других местах. Судопропускные шлюзы, как и водопропускные шлюзы, все чаще строили из кирпича и камня. Но переход к этим новым материалам в шлюзостроении прошел не за один день. Так, два судопропускных шлюза, выстроенные в Зандаме до 1430 г. и предназначенные для малых судов, построили заново из кирпича лишь в 1544 и 1593 гг.[237]

В XVI и XVII столетиях (более точная датировка вряд ли возможна) конструкция шлюзов претерпевала дальнейшие изменения. Размеры шлюзовых камер, вероятно, определялись преимущественно размерами судов и постановлениями о пропуске воды через шлюз, исправленными с учетом повышения частоты прохода судов. Единственную дверь или вертикальные ворота все чаще заменяли угловыми двустворчатыми воротами (состоящими из двух створок, соприкасающихся при закрывании под тупым углом), что позволяло строить более широкие шлюзы и устраняло необходимость опускать мачты судов при выходе из камеры, облегчая таким образом проход крупных судов. Шлюз в Вресвейке, судя по всему, был оборудован угловыми двустворчатыми воротами до 1560 г. Около 1600 г. замена вертикальных подъемных ворот на угловые двустворчатые шла в Голландии полным ходом. В датированном 1617 г. трактате о применении гидротехнических систем для обороны города голландский инженер Симон Стевин утверждал, что для водопропускных и судопропускных шлюзов стандартным типом затворного устройства являются угловые двустворчатые ворота[238].

В приморских провинциях и речных долинах Нидерландов бо́льшая часть пассажирских перевозок и значительная доля перевозок товаров между городами или между деревнями и рыночными городами осуществлялась по воде. Связи между городами регулировались системами beurtveren – поочередных плаваний – и trekvaarten. Beurtveren устанавливались двусторонними соглашениями между городами, согласно которым каждый город должен был выделить определенное количество шкиперов, обязанных, сменяя друг друга, обеспечивать по графику сообщение между двумя городами. Подобные соглашения заключались еще в XV и начале XVI в., но окончательно система оформилась в период 1580 – 1650 гг.[239] Важнейшими преимуществами системы beurtveren с экономической точки зрения были ее регулярность и дешевизна по сравнению с перевозкой в упряжках по дорогам. Но имела она и существенные недостатки. Поскольку перевозки осуществлялись парусными судами, маршруты движения которых определялись не соображениями скорости, а наличием естественных водных путей и существующими правилами и установлениями, касающимися прохода судов, движение могло быть довольно медленным и менее предсказуемым, чем требовал фиксированный график, да и тарифы на эти перевозки могли значительно варьировать[240]. Именно для того, чтобы исправить эти недостатки в отношении пассажирских перевозок, примерно в 1632 – 1665 гг., – везде, где позволяли природные условия, – была проложена транспортная сеть trekschuit, соединявшая основные города Голландии, Утрехта, Фрисландии и Гронингена. В отличие от beurtschepen, в системе trekschuiten перевозки осуществлялись на несамоходных судах, которые тащили по каналам идущие по берегу лошади. Такие суда практически всегда сооружались в расчете на пассажирское сообщение. Общая протяженность всех каналов trekvaarten, выкопанных за этот период, превышает 650 км[241]. Возникновение нового способа транспортного сообщения привело – как показал Ян де Врис – к существенному снижению его стоимости по сравнению с путешествиями в конной повозке по суше или на парусном судне.

Повсеместная доступность водных сообщений также делала относительно легкой добычу больших объемов торфа в западных и северных регионах Нидерландов, очень важную для растущей экономики Голландии в начале Нового времени. В Голландии и Утрехте, где залежи находились неглубоко под усредненным уровнем воды, торф, по-видимому, перевозили в основном по естественным или проложенным ранее для других нужд водным путям. Во Фрисландии, Гронингене и Дренте, где основные запасы торфа располагались на возвышенных болотах, выкопали обширную сеть каналов и ответвлений от них ради осушения болот и вывоза добытого торфа[242]. Общая протяженность каналов, выкопанных в этих областях за XVI, XVII и XVIII вв., составляла более 440 км[243].

Однако, сколь бы серьезными ни были эти изменения в транспортном использовании внутренних вод, вряд ли их можно отнести к «шумпетерской» модели. Устройство системы beurtveren явилось новшеством не в технологии, а в организации. Сооружение trekvaarten и каналов ради повышения эффективности торфоразработок не выдвигало никаких новых требований к технической изобретательности. Это был преимущественно вопрос нового приложения существующих технических знаний и умений[244]. Технические новшества создавались для устранения или снижения препятствий непрерывному судоходству. Переход от одностворчатых распашных или вертикальных подъемных ворот в конструкции судоходного шлюза к угловым двустворчатым воротам, позволивший увеличить ширину шлюзовой камеры и уйти от необходимости опускать мачты перед входом в шлюз для облегчения прохода более крупных судов, в основном имел место в районе 1600 г., когда система beurtveren быстро расширялась, чтобы охватить все важные города в приморских провинциях и долинах рек Голландской республики.

Совершенствовались и мосты, чтобы соответствовать растущему движению по внутренним водным путям. Начиная по крайней мере с конца XV в. в городских мостах стали делать узкие прорези (oorgaten), которые позволяли кораблям проплывать, не опуская мачт[245]. К концу XVI в. появились новые проекты строительства oorgaten, направленные либо на усиление прочности моста, либо на снижение, насколько возможно, неудобств для различных пользователей моста[246]. В мае 1596 г. каменщик и зодчий Хендрик де Кейзер, только что назначенный одним из трех директоров департамента публичных работ в Амстердаме, получил от Генеральных штатов патент на новый тип прорези, снабженной двумя клапанами (oorgat), которые можно устраивать на неподвижных мостах таким образом, чтобы клапан можно было отодвинуть «без помощи человеческих рук и без малейшей опасности для прохожих», и, безусловно, намного «проще» и «дешевле», нежели строившиеся до того времени oorgaten. Другой вновь назначенный директор департамента, плотник Хенрик Якобсзон Статс, в октябре 1596 г. тоже получил от Генеральных штатов патент на безопасный для прохожих oorgaten улучшенного типа. Новые изобретения были внедрены на мостах в Дамраке и в нескольких других местах в Амстердаме[247]. Неизвестно, чье именно решение было принято – Кейзера или Статса, – но нет никаких сомнений в том, что новая конструкция oorgaten быстро распространилась в нидерландских городах. Венецианский посланник Томазо Контарини, путешествуя по Голландии в 1610 г., был поражен тем, как при появлении корабля мосты через каналы «открываются и закрываются сами собою, без какого-либо участия человека и без малейших неудобств для прохожих[248]. Французский инженер Ла Фёй докладывал в 1670 г., что видел много таких устройств в Амстердаме (и несколько в Роттердаме)[249], а Бонавантюр Ле Турк уже в 1776 г. с восхищением писал об этих «невероятных» мостах, которые открываются, как ставни, перед мачтами проходящего корабля (к которым предусмотрительно прикрепляли деревянные башмаки, в которые шкиперы складывали пошлину за проход)[250]. И все же начиная с середины XVII в. мосты с oorgaten все больше и больше уступали свое место мостам иных типов. Ла Фёй слышал, что их уже перестали строить. При строительстве новых мостов учитывали, что они должны служить для движения пешеходов и повозок, и при этом должны легко открываться для прохода судов. Поэтому приобрела популярность разводная конструкция моста. Разводные мосты известны с XVI в., но стали широко распространяться лишь с середины XVII в. Для пешеходных переходов с тех пор, судя по всему, чаще всего использовали один из типов – поворотный мост[251]. Причиной перехода к другим конструкциям мостов могло быть то, что последние позволяют легче проходить более крупным судам, нежели старые деревянные или каменные мосты, оснащенные oorgaten. При этом управлять ими едва ли было труднее. Французский инженер писал в 1762 г. о поворотных мостах в Дордрехте, они «так хорошо работают, что с каждым из них в одиночку справляется женщина»[252].

Кроме того, вода – природный союзник во время войны. Начиная с 1590-х гг. нидерландская армия достигла высокого уровня мобильности в действиях против испанцев благодаря частому использованию судов и барж для перемещения войск, складов и снаряжения между различными пунктами Соединенных провинций по внутренним водным путям[253]. Что касается пассивной обороны, то голландцы разработали вариант итальянской системы, в котором хорошо учитывался болотистый характер ландшафта. С конца XVI в. отличительной особенностью фортификационных сооружений нидерландских городов стали земляные валы и рвы, наполненные водой[254]. Высшие власти республики также были готовы в случае неожиданной серьезной опасности затопить ту или иную часть сельской местности, чтобы преградить путь войскам противника. Эта стратегия нередко встречала ожесточенное неприятие со стороны местных фермеров, но к ней неоднократно обращались во время войны или угрозы войны, особенно в зоне границы между Соединенными провинциями и Фландрией. Она широко применялась в ходе войны против Франции в 1672 г.; тогда обширную территорию от Мёйдена на севере до Горинхема на юге, так называемую область Hollandse Waterlinie – Голландская водяная линия, цепь укреплений, охранявших важнейшие водные пути, – затопили, открыв водопропускные шлюзы польдеров, чтобы не допустить армию Людовика XIV в сердце Голландской республики. Waterlinie, сначала носившая преимущественно импровизационный характер, позднее была реорганизована более систематическим, надежным способом[255]. Общие экономические выгоды от этих мер были, вероятно, незначительными, однако во время кризиса 1672 г. именно они спасли Республику. На местном уровне подобные затопления подчас имели негативные последствия: из-за проникновения соленой воды многие земли близ границы с Фландрией много лет оставались непригодными для сельского хозяйства[256].

И, наконец, неограниченный доступ к воде был подлинным благом при борьбе с пожарами. Повсеместное наличие каналов в голландских городах означало, что огню можно противопоставить сколько угодно воды – если, конечно, найдется вдоволь людей и снаряжения, доставить воду к огню, а также если тревога будет подана вовремя. Ради борьбы с пожарами города Нидерландов, начиная с позднего Средневековья, повсеместно делили на множество районов, которые возглавляли специально назначенные люди, надзиравшие за состоянием оборудования и координировали усилия по борьбе с огнем. Пожарных в основном рекрутировали из гильдий. Долгое время пожарные в нидерландских городах имели дело с тем же снаряжением, что и в других местах Европы: кожаными ведрами для подноски воды, лестницами для того, чтобы забираться в горящие дома, баграми и парусиной, чтобы препятствовать распространению огня на близлежащие строения. Механические средства пожаротушения начали применять с середины XVII в. Первым из таких устройств был нагнетательный насос на конной упряжке, его заполняли водой из ведер и он выбрасывал в огонь прерывистую водную струю, а, будучи оснащенным воздушным колпаком, как в модели пожарного насоса, изобретенной нюренбергским кузнецом Хансом Хаучем, мог подавать и непрерывную струю[257]. Подлинная революция в технологии и организации пожаротушения развернулась в 1670 – 1680-х гг. Между 1671 и 1678 г. Ян ван дер Хейден разработал комплект пожарного снаряжения и получил на него патенты от Генеральных штатов, Штатов Голландии и Штатов Фрисландии. Комплект состоял из всасывающего насоса нового типа для подачи воды к пожарным устройствам, шланга (сделанного из кожи, а позднее – из парусины), приделанного к пожарному устройству и к нагнетательному насосу, выбрасывающему струю воды через шланг в пламя. Весь комплект можно было перетаскивать силами трех-четырех человек или перевозить по воде на барже. По мере того как новое оборудование внедрялось в Амстердаме и других крупнейших городах Голландии, таких как Роттердам, Гауда, Харлем и Дордрехт, соответственно менялась и организация пожаротушения. Новые пожарные устройства распределялись по различным районам города (в Амстердаме их было 60) и обслуживались регулярными командами, насчитывавшими обычно 40 человек, которых набирали из представителей гильдий. Надзор осуществляли генеральные комиссары[258]. Хотя для использования насосов и пожарных рукавов ван дер Хейдена все еще требовалось довольно много народу, новая техника обеспечивала намного более высокую производительность труда пожарных, повышала эффективность пожаротушения и, следовательно, высвобождала время для другой полезной деятельности и уменьшала опасность для имущества. Согласно расчетам, сделанным лично ван дер Хейденом, общая оценка ущербов от огня за год в Амстердаме снизилась от в среднем 340 000 гульденов в 1669 – 1673 гг. (когда в городе еще использовали насосы Хауча) до 4000 гульденов в 1682 – 1687 гг. (когда город полностью перешел на оборудование, изобретенное ван дер Хейденом)[259].

Рыболовство и судоходство

Внешние воды были не только источником опасности. Жители северных частей Нидерландов научились использовать море в своих интересах. Чем дальше, тем больше их население превращалось в рыбаков и мореходов. Морской рыболовный флот этих областей, базировавшийся в основном в портах, которые располагались в городах вблизи устья реки Мас (Роттердам, Делфсхавен, Схидам, Влардинген, Масслёйс, Брилле), а позднее еще и в Северной Голландии (Энкхёйзен), стал быстро развиваться в XV, XVI и начале XVII вв. Рыбацкие лодки становились крупнее, уходили дальше в море и дольше оставались вдали от берега. Типичным судном, использовавшимся в наиболее развитой ветви нидерландского рыболовства открытого моря, добыче сельди в Северном море, стал бёйс. Это были вытянутые в длину трехмачтовые корабли с килем, транцевой кормой и относительно перпендикулярными бортами. К концу XVI в. они достигли регистровой вместимости в 140 т, но затем их размеры несколько уменьшились. В XV в. количество бёйсов в портах Нидерландов могло составлять от 50 до 200. В период подъема нидерландского сельдяного рыболовства в начале XVII в. их должно было насчитываться около 800[260].

Распространение бёйсов и развитие нидерландского сельдяного рыболовства после 1400 г. были связаны с большими переменами в технологии рыболовства. В начале XV в. рыбаки Нидерландов повсеместно осваивали метод сохранения сельди на борту, опробованный на юго-западе Швеции – свежепойманную сельдь потрошили, обваливали в соли и укладывали в бочки, пересыпая той же солью (раньше разделка и засолка сельди осуществлялись исключительно на берегу). После выгрузки на берег сельдь переупаковывалась со свежей солью и шла на продажу. К началу XVII в. нидерландские рыбаки методом проб и ошибок довели процесс засолки на борту до совершенства; могли обработать в единицу времени больше и получить продукт более высокого качества, чем кто бы то ни был[261]. Главным преимуществом засолки сельди на борту, конечно же, было то, что рыбацкие суда могли дольше оставаться в море и добираться до более далеких промысловых районов, чем когда каждый улов нужно было срочно доставлять на берег. Размер улова мог увеличиваться благодаря использованию больших сетей, состоящих из нескольких соединенных вместе малых. Пожинать выгоды от этих изменений можно было бы еще эффективнее при условии перехода к более крупным, более прочным типам судов, где было бы больше места для экипажа, улова, снаряжения, припасов, и которые могли бы лучше противостоять опасностям моря. Именно этим условиям отвечал сельдяной бёйс. Благодаря этому технологическому шагу, росту капиталовложений купцов и более активному их участию в продаже товара, а также вводу тщательно продуманного законодательства, касающегося производства и качества, голландской рыбной промышленности вплоть до середины XVII в. удавалось добиваться внушительного увеличения объема производства и экспорта[262].

Хотя валовой улов сельди продолжал увеличиваться вплоть до 1610 г., темп роста начал снижаться еще в конце XVI в. В рыболовецких портах южной части Голландии вскоре после 1600 г. наблюдалось сокращение количества рыбачьих судов, тогда как северный порт Энкхёйзен сохранил свой большой флот почти нетронутым до 1670 г. Начиная с середины XVII в. вся отрасль сельдяного рыболовства пришла в полный упадок[263]. Рост производства, наблюдавшийся примерно до 1610 г., был обусловлен организационными и технологическими изменениями, которые начались еще в первые десятилетия XV в. В число этих изменений входило растущее участие купцов в финансировании промыслов и сбыте продукции, ввод законодательства, регулирующего производство и качество, внедрение в практику нового типа судна, специально предназначенного для рыболовства в открытом море (сельдяной бёйс) и постоянного совершенствования технологии обработки сельди на борту судна[264]. Пусть даже вопрос о том, действительно ли технология обработки сельди на борту корабля привела к существенному росту физической производительности труда в сельдяном рыболовстве остается спорным – ибо экономия времени за счет сокращения пребывания в порту вполне могла нивелироваться повышенными трудозатратами на переупаковку сельди, доставленной бёйсом с промысла, – нет никаких сомнений в том она в долгосрочной перспективе привела к росту экономической производительности благодаря постоянному повышению качества. Качество соленой сельди из Голландии повысилось до такой степени, что к концу XVI в. этот товар просто не знал соперников. Нидерландская селедка шла по более высокой цене, чем такой же товар из Англии, Скандинавии или Франции[265]. Однако преимущества этого усовершенствования в технологии обработки не могли бы сказаться в полной мере, если бы рыбаки не могли проводить больше времени в море, благодаря другому проявлению технического прогресса – сельдяным бёйсам. И детально проработанные организационные мероприятия по развитию рыболовецкой индустрии, предпринятые в XVI в., служили закреплению этого общепризнанного лидерства в качестве и повышению цен, сопровождавшему его, даже в условиях пошедшего на убыль объема продукции[266]. Таким образом, развитие сельдяного промысла зависело от комплекса взаимосвязанных технологических и организационных изменений с сильным уклоном в сторону повышения качества.

В первой половине XVII в. нидерландская рыболовецкая промышленность с особой ясностью увидела совершенно новый неосвоенный сектор для роста: китобойный промысел. Путь развития этого сектора сильно отличался от того, который прошло сельдяное рыболовство. В отличие от последнего, быстрое развитие китобойного промысла пришлось на середину XVII в. После того как в 1642 г. истек срок монополии для Северных Нидерландов на добычу китов, оформленной в 1614 г. компанией Noordse Compagnie, количество китобойных судов, бороздивших северные моря, стало быстро расти – от 10 – 12 до 40 – 50 в год в середине столетия и до 150 – 200 в год в 1680 – 1770 гг. Валовой объем добычи тоже быстро рос – примерно от 150 китов в год в 1640 г. до 500 – 1500 через несколько десятков лет. Однако рост объема добычи не шел параллельно долговременному подъему производительности труда. В этой области не наблюдалось ни устойчивого роста физической производительности, ни устойчивого роста стоимости за счет повышения качества[267]. Немногочисленные технические изменения, появившиеся в китобойной промышленности в период 1610 – 1670 гг., такие как усовершенствование гарпунов или дублирование обшивки корпуса китобойного судна, замедляли снижение физической продуктивности или ограничивали потери капитала, но не увеличивали добычу и не повышали качества продукции. Китовый жир считался низкосортным по сравнению с растительными жирами задолго до начала нидерландского китобойного промысла (около 1610 г.), и это отношение нисколько не изменилось после того, как практика вытапливания ворвани в промысловом районе, на Шпицбергене, была в середине века постепенно заброшена, и вся обработка добычи переместилась в Голландию. Усилия, направленные на повышение доходности промыслов через поиски новых применений для побочных продуктов и китовых костей оставались в основном тщетными вплоть до последних десятилетий XVII в., когда перемены в моде постепенно привели к повышению спроса на продукцию китобойного промысла[268].

В торговом судоходстве изменения в технологиях, напротив, привели к серьезным сдвигам. По правде говоря, развитие нидерландского судоходства от XV до начала XVIII в. было также связано с сильным увеличением основных капиталов и новыми организационными мерами, такими как образование акционерной компании для ведения торговли в Азии. Это не могло бы ни обеспечить ведущего положения в мире, ни позволить долго сохранять его, если бы не подкреплялось существенным прогрессом в технологиях.

Еще в 1605 г. сэр Уолтер Рэли объяснил ведущее положение Нидерландов в торговом судоходстве тем, что суда строят так, чтобы «малочисленные, для выгоды, команды могли перевозить очень большие грузы». Тоннаж на человека на нидерландских судах был, по его оценке, гораздо больше, нежели на английских судах: 20 к 1 против 7 к 1[269]. Предположительно, значительная часть этого прироста удельного тоннажа была достигнута за предыдущие 70 лет или, возможно, лишь после середины 1590-х гг. По оценкам правительства провинции Голландия, на 1530-е гг. общее количество «больших кораблей» в Голландии, совершавших походы во Францию и Прибалтику, составляло около 400; на каждом из них насчитывалось приблизительно 20 человек команды. Если под словами «большие корабли» – опираясь при этом на скудные дошедшие до нас данные о размерах кораблей того времени – иметь в виду корабли грузоподъемностью свыше 100 ластов (200 т), тоннаж груза на человека, вероятно, составлял 10:1[270]. Корабли компаний ван Андрихема около 1590 г. имели удельный тоннаж на человека от 11:1 до 13:1[271]. И все же сравнение данных за 1636 г. и 1700 – 1710 гг., приведенных в работе Паула ван Ройена (см. табл. 3.3), показывает, что удельный тоннаж кораблей нидерландских купцов, бороздивших европейские воды по крайней мере за XVII в., сделался еще выше. К 1700 г. удельный тоннаж что на прибалтийском, что на французском торговых направлениях вырос более чем до 24:1. Общее соотношение тоннажа груза на человека в голландском торговом флоте (за исключением азиатского и американского направлений) между 1636 г. и 1700 – 1710 гг. увеличилось с 14:1 до 22:1[272]. На протяжении XVIII в. это соотношение, видимо, скорее уменьшалось, нежели нарастало, хотя и не так заметно, как это предполагали Лукассен и Ангер[273]. Общий тоннаж нидерландского торгового флота (без учета американского и азиатского направлений) в 1750 г. оценивался в 365 000 т. Принимая общий уровень занятости в европейской торговле где-то между 21 000 и 22 000 человек, тоннаж на человека составил бы 16,5:1 или 17:1[274].

В торговле с Ост-Индией эволюция относительного тоннажа показывала несколько иную картину. Средняя грузоподъемность кораблей Голландской Ост-Индской компании выросла с 443 т в 1600-х гг. до 537 т в 1630-х гг., 702 т в 1700-х гг. и достигла максимума – 1002 т – в 1770-х гг. В то же время численность команды в расчете на 100 т груза в этих дальних плаваниях после первого повышения до 24 чел. в 1600-х гг. (или ок 4:1 т/чел), а затем до 45 в 1630-х гг. (несколько больше чем 2:1) упала до 33 в 1640-х гг., а затем медленно снижалась до 25 – 30 в XVIII в., в ближних плаваниях упала от 26 в 1620-х гг. до 16 в 1640-х гг., а на протяжении XVIII в. постепенно снижалась до 10 т на человека в 1780-х гг.[275]

В идеале измерение производительности в торговом судоходстве должно, конечно, принимать во внимание количество тонно-миль в единицу времени. Сохранившиеся документы ОИК позволяют предположить, что и согласно этому критерию показатели перевозок на этом направлении в течение большей части XVII и XVIII вв. тоже улучшались. Хотя средняя продолжительность дальнего плавания из Нидерландов до мыса Доброй надежды в 1650 – 1795 гг. сначала увеличилась от 138 дней в третьей четверти XVII в. до 148 дней в четвертой, зато потом она сократилась до 124 дней в 1775 – 1794 гг. (самое заметное сокращение, от 138 до 125 дней, произошло в третьей четверти XVIII в.). Продолжительность обратного пути не характеризовалась подобными закономерностями, после 1675 г. она всегда оказывалась меньше показателя в 121 день, отмеченного в третьей четверти XVII в.[276]

К сожалению, сопоставимых данных о средних протяженности и продолжительности морских переходов на других направлениях нидерландского торгового мореплавания в начале Нового времени пока что обнаружить не удалось. Однако немногочисленные имеющиеся данные, характеризующие мореплавание в европейских водах, позволяет предположить, что в XVII и XVIII вв. транспортировочные ресурсы судов использовались полнее, чем прежде, благодаря увеличению того времени, когда и судно, и команда действительно выполняют полезную работу. Около 1580 г. плавания кораблей судоходных компаний ван Андрихема из Делфта демонстрировали движение в ритме «стой-иди»: почти непрерывная череда походов, охватывавших сразу Португалию, Францию и Прибалтику или отдельные плавания в Прибалтику с конца февраля по ноябрь, сопровождавшихся периодом бездействия в зимние месяцы[277]. К 1700 г. этот цикл сменился другим, уже без зимних простоев. Если погода позволяла, активное судоходство по возможности продолжалось с конца ноября до начала весны[278]. Во второй половине XVIII в. нидерландское судоходство обычно продолжалось круглый год, единственной уступкой погодным условиям было то, что походы в северную Европу – Прибалтику, Скандинавию, Россию – привязывали к периоду от марта до ноября, тогда как навигация в южном и западном направлениях была интенсивнее поздней осенью, зимой и ранней весной[279]. Таким образом, снижение производительности труда (измеряемой в тоннах на человека) необязательно приводило к снижению общего объема производства (в тонно-милях) и общую производительность мореплавания. Как и английская индустрия судоходства, нидерландский торговый флот в XVIII в. мог наращивать общую продуктивность путем «более эффективного использования более рационального капитала»[280].

Согласно мнению Паула ван Ройена, сокращение численности корабельных команд (и соответственный рост производительности труда) в нидерландском торговом флоте явился, вероятно, прямым результатом целенаправленной организационной политики, направленной на снижение затрат на рабочую силу для укрепления позиций нидерландского судоходства в конкуренции с иностранными соперниками[281].

Но эта политика могла осуществляться лишь при наличии необходимых средств.

Одним из способов сокращения затрат на рабочую силу могла быть специализация кораблей – разделение транспортных и военных функций. Сокращение вооружений торговых судов, помимо всего прочего, позволяло судовладельцам экономить как на приобретении артиллерии, пороха, ядер, легкого вооружения, так и на найме людей, которым следовало обслуживать орудия. И то и другое помогало значительно снизить непроизводительные затраты. Расходы на вооружение в торговом флоте в районе 1600 г. составляли примерно 8 % от общей стоимости снаряжения в вест-индской торговле, 8 – 10 % в торговле с Италией, 16 – 24 % в торговле с Гвинеей и более 20 % в торговле с Ост-Индией. Даже на судах, совершавших рейсы в Прибалтику и Португалию, этот показатель составлял временами 4 – 5 % от стоимости снаряжения[282]. Что касается расходов на орудийную прислугу, то жалование одного артиллериста на судах компаний ван Андрихема в 1580-х и начале 1590-х гг. составляло 6 – 8 % общей суммы расходов на рабочую силу[283]. В 1603 г. Генеральные штаты выпустили специальное уложение о минимальном количестве артиллерийских орудий, которое должны иметь суда, плавающие в европейских водах или Атлантике. До 1643 г. это положение пересматривалось девять раз. Частота пересмотра этих требований позволяет заподозрить несерьезное отношение к ним, но на деле они неукоснительно соблюдались. Де Йонг отмечал, что в период до 1620-х гг. пушек на торговых кораблях было даже больше, чем того требовали уложения![284] Разоружение нидерландского торгового флота – по крайней мере, кораблей, курсировавших в европейских водах, – по-видимому, началось не раньше второй половины XVII в., когда адмиралтейства отказались от практики найма торговых кораблей в военное время, а плавание в европейских водах в мирное время стало безопаснее[285]. В районе 1700 г. в нотариальных списках команд торговых судов, ходивших в европейских водах, артиллеристы попадались очень редко[286].

Сама по себе диверсификация транспортной и военной функций вряд ли была основной причиной роста производительности работы торгового флота. Рост производительности можно было увидеть и на тех направлениях, где даже нидерландские судовладельцы предпочитали придерживаться доктрины «судов, способных к самообороне», таких как средиземноморское, атлантическое и азиатское. Растущая специализация использования кораблей все же не объясняла ни уменьшения продолжительности походов, ни круглогодичного использования судов. На самом деле рост производительности мог быть достигнут только при условии существенного прогресса в технологиях. Этот прогресс касался и конструкции кораблей, и методов навигации.

В XV в. и в начале XVI в. растущий торговый флот Голландии и Зеландии по большей части состоял из кораблей того же типа, что и у других мореходных стран северо-западной Европы того времени – коггов и каравелл. Однако в XVI в. и особенно после 1550 г. у корабелов Северных Нидерландов начался период новых конструкций или переделок старых судов для бестарной перевозки, таких как бойорты для внутренних вод, быстроходные каботажные плоскодонные суда или влиботы (vlieboot), удлиненные гейнгсы (gaing) и флейты (fluit)[287]. Распространение флейтов особенно сильно подтолкнуло рост производительности и привело к резкому снижению издержек в нидерландской индустрии судоходства[288].

Флейты были относительно длинными кораблями. Отношение длины к ширине у них колебалось от 4:1 до 6:1. Их парусность была невелика, мачты были относительно короткими, действия с такелажем осуществлялись с помощью большого количества шкивов и блоков. Конструкция флейта не предполагала быстроходности, зато у нее были такие преимущества, как неглубокая осадка, остойчивость в плохую погоду и большой объем для перевозки грузов. Таким образом, не только сокращение боевого вооружения, но и особые качества конструкции корабля позволяли флейтам ходить с меньшей командой, нежели у традиционных типов судов[289]. Судовладельцы, работавшие на средиземноморском или азиатском направлениях, все так же предпочитавшие «суда, способные к самообороне», тоже могли в определенной степени пользоваться преимуществами конструкции флейтов, вооружая их достаточным количеством пушек или создавая на их основе «суда, способные к самообороне», например пинасы[290]. Большие изменения, которые флейты внесли в производительность торгового мореплавания, особенно ярко проявились по иронии судьбы после 1650 г., когда английские судовладельцы стали усиленно обзаводиться судами этого типа – кто покупая, кто захватывая их. В результате производительность английской судоходной индустрии существенно повысились[291].

Как удалось сократить среднюю продолжительность рейсов и сделать индустрию судоходства почти круглогодичной? Последние нововведения позволили судовладельцам значительно охотнее выпускать свои корабли в зимнее море, поскольку усовершенствования такелажа, в частности начало эксплуатации на мореходных судах стакселей и гафелей, означало, цитируя Ангера, «повышенную маневренность и даже лучшую живучесть судна, таким образом уменьшая риск»[292]. Около 1700 г. на смену штуртросам и колдерштокам пришло штурвальное колесо, что заметно облегчило работу с рулем[293]. Что касается сокращения средней продолжительности плаваний, то по крайней мере из сохранившихся документов Ост-Индской компании видно, что несколько улучшилась координация работы на борту, что могло привести к более быстрому и четкому маневрированию судов, позволяя тем самым сократить путешествия. Моряки с нидерландских ост-индских кораблей около 1670 г. уже практиковали элементарные формы речитативного пения за такими работами, как выхаживание якоря, подъем рей и постановка парусов[294]. Однако важнее, что структура флота Ост-Индской компании со временем периодически менялась. Если на протяжении большей части XVIII в. флейты составляли значительную часть флота Компании – наряду с большими retourschepen, кораблями «ост-индского типа» с транцевой кормой, – в дальнейшем их доля пошла на убыль. Поскольку флейты были более тихоходными, нежели корабли ост-индского типа[295], эта перемена повлекла за собой снижение средней продолжительности рейсов.

Но и продолжительность походов однотипных судов тоже со временем менялась. Например, в третьей четверти XVIII в. retourschepen доходили из Нидерландов до мыса Доброй надежды значительно быстрее, чем прежде[296]. Это значило, что в повышении быстроходности играло роль и совершенствование навигационных методик.

Всплески развития навигационной технологии пришлись в основном на два периода:1590 – 1650 гг. и с 1740 г. до начала XIX в. Вплоть до конца XVI в. навигационная технология в Северных Нидерландах сводилась к непосредственному управлению судном и ориентированию по берегам[297]. Большим шагом вперед после 1590 г. стало появление и распространение искусства океанской навигации. Без этого комплекса нововведений столь серьезное развитие торгового мореплавания в Нидерландах просто не могло бы состояться. Овладение искусством океанской навигации означало способность решать с определенной точностью три основополагающие проблемы навигации – даже если мореплаватели по нескольку недель не видели земли и не слушали шума прибоя. Первой из этих основополагающих проблем было определение курса и расстояния от пункта отправления и до пункта назначения, второй – определение местоположения судна в море исходя из курса на руле и пройденного расстояния, третьей – определение истинности положения.

Что касается первой проблемы, то основной прогресс заключался в усовершенствовании картографической поддержки, в особенности в появлении печатных атласов морей и применении проекции Меркатора к морским картам. Меркаторские карты не имели искажений, присущих плоским картам, и поэтому были особенно полезны для тех направлений мореплавания, на которых протяженные отрезки пути проходили по открытому морю. В Соединенных провинциях выпускать такие карты начали в середине 1590-х гг. Впервые их использовали в море во время второй экспедиции в Ост-Индию, отправившейся из Амстердама в 1598 г., с тех пор они стали неотъемлемой частью снаряжения судов Ост-Индского направления. Продолжительность плаваний кораблей на Ост-Индском направлении сократилась также и потому, что они стали использовать стандартизованные, постоянно уточняемые маршруты, основанные на тщательном анализе данных различных переходов, содержавшиеся в тысячах судовых журналов, которые вели (и сдавали в Компанию) капитаны и штурманы[298]. Для решения второй проблемы нидерландские моряки – опять же во главе с работниками Ост-Индского направления – начали применять поправки в измерении магнитного склонения, новые способы измерения скорости движения и выполнять вычисления, основываясь на общей единице меры расстояния в море – миле. Более того, навигационные определения все больше и больше превращались в решение математических задач. Нидерландские моряки первыми начали применять в океанской навигации новые разновидности навигационных таблиц, по которым можно было определять координаты, зная курс на руле, пройденное расстояние, перемену широты и долготы с учетом сферической формы Земли. К 1620-м гг. навигационная математика сильно продвинулась по сравнению с уровнем, достигнутым в Испании и Португалии к середине XVI в.[299] По мере развития океанской навигации наблюдения за небом стали играть более важную роль и проводились гораздо чаще, чем прежде. Астрономические наблюдения снабдили океанских мореходов важнейшими средствами для решения третьей из ключевых проблем мореплавания – проверки истинности вычисленного положения. В первой половине XVII в. все большую популярность на ост-индском и других океанских направлениях мореплавания стали получать угломерные инструменты, такие как астролябии, алидады и квадранты Дэвиса. Нидерландские моряки теперь ориентировались не только по Полярной звезде; они научились определять широту, наблюдая Солнце[300].

Около 1740 г. перемены в технологии навигации вновь ускорились. Основным элементом этих перемен был прогресс в точности решения двух важнейших проблем навигации: (1) определения местоположения судна на основе курса на руле и пройденного расстояния; и (2) проверки истинности вычисленных координат судна в океане – широты и долготы. Повышение точности стало возможно благодаря вводу в практику ряда новых инструментов и методов. Внедрение нового типа азимутального компаса на судах Ост-Индской компании после 1747 г. и на военных кораблях после 1780 г. позволило производить более частые наблюдения вариаций компаса и таким образом получать более точную информацию о курсе на руле[301]. Измерение высоты Солнца или звезд над горизонтом, имевшее существенное значение для определения широты, можно было производить точнее, чем когда-либо прежде, благодаря внедрению в практику зеркальных навигационных приборов нового типа, получивших общее название «октант». Хотя октант был изобретен не в Нидерландах, именно в Голландской республике новый инструмент впервые начали относительно широко использовать. Начиная с 1738 г. им пользовалось все больше и больше нидерландских морских офицеров, а уже в 1747 г. он был включен в перечень обязательного оборудования для судов Ост-Индской компании. Во второй половине XVIII в. практику использования октантов переняли другие направления нидерландского океанского торгового флота[302]. Разновидность октанта, получившая название «секстант», позволявшая измерять углы до 120°, впервые появилась в Англии в 1757 г., а в Нидерландах ею начали пользоваться в районе 1780 г.

Как и октанты, секстанты импортировали из Англии, а также изготавливали в Голландской республике[303]. Распространению секстантов после 1750 г. сопутствовало появление нового метода определения широты, изобретенного учителем навигации и (позднее) экзаменатором помощников капитана и лейтенантов флота в Адмиралтействе Амстердама Корнелисом Даувесом. «Метод Даувеса», как его стали назвать и дома, и за рубежом, был основан на идее определения широты путем парных измерений высоты Солнца – утром и после полудня. Таким образом, моряки больше не зависели от условий видимости в полдень, они могли увеличить частоту проверок исчислимой позиции и тем самым понизить неопределенность своего положения в океане. В 1740 – 1750-х гг. Даувес лично излагал свой метод ограниченному кругу слушателей-моряков, а после 1760 г. он был широко принят, и в Ост-Индской компании, и в военном флоте, и на части судов атлантического направления[304]. Распространение секстантов в 1780-х гг. было тесно связано с принятием Ост-Индской компанией и военно-морским флотом еще одного метода, позволявшего определить положение судна в море еще точнее, чем метод определения широты по высоте Луны над горизонтом, разработанный в Британии и Франции в 1760-х гг. Чтобы содействовать использованию этого метода, Адмиралтейство Амстердама назначило экспертный комитет, который начал с 1788 г. издавать навигационный альманах на нидерландском языке. Альтернативный метод определения долготы в море при помощи хронометра впервые был опробован на военно-морских судах примерно в 1780 г., но нашел широкое распространение в нидерландской судоходной индустрии только после наполеоновских войн[305].

Все эти усовершенствования и нововведения позволяли мореходам прослеживать свое положение на более точной и регулярной основе и, следовательно, избавляли от возможных потерь времени из-за ошибок и ненадежности, присущих прежним методам.

Портовая инфраструктура

Прирост производительности судоходной индустрии мог полностью реализоваться лишь при выполнении трех условий: если суда без задержки входят в нидерландские порты, если время обработки в порту не увеличивается и необходимый ремонт проводится незамедлительно и быстро. Что касается последних двух условий, то здесь наибольшие успехи были достигнуты в период 1570 – 1650 гг. За это время было осуществлено в общей сложности 38 программ расширения портов в 16 различных портах Голландии, Зеландии и Фрисландии против всего семи (в трех городах) за предыдущие 70 лет. К примеру, портовая территория в Мидделбурге была расширена в районе 1600 г., во Флиссингене – в 1581 и 1609 гг., в Хорне – в 1576, 1608 и 1649 гг. и в Дордрехте – в 1609, 1643 и 1647 гг. Амстердам увидел четыре волны расширения в 1579, 1591, 1610 и 1644 гг., а Роттердам – семь в 1574, 1576, 1591 (дважды), 1598 и 1610 (дважды) гг. Следует отметить, что исходная причина расширения портов – обеспечение места для отстоя судов в зимнее время – утратила свое значение. Движущей силой инициатив по расширению территории портов теперь являлись стремление обеспечить больше места для стоянки, ремонта или постройки судов[306].

Когда после 1570 г. города стали расширять свои гавани и строить новые, это подразумевало удлинение и укрепление причалов, а также уменьшение, по возможности, расстояния между пристанями и складами. Во вновь построенных гаванях таких портов, как Дордрехт, Роттердам или Мидделбург судно могло причалить буквально перед складом того купца, который его зафрахтовал (за исключением разве что самых больших кораблей). Таким образом, грузы перемещались по портовой территории относительно быстро и дешево. Время пребывания в порту не расходовалось попусту. Исключение из этого правила представлял собой Амстердам конца XVI в. Основная часть торговых судов становилась там на якорь на рейдах перед городом, за рядами ряжей, отделявших центр города от Эй[307]. Проблема расстояния в этом случае решалась многочисленным флотом лихтеров и барж, сновавших между кораблями и складами по каналам и среди вновь построенных островов на окраине города[308]. Судя по всему, сроки обработки судов в порту Амстердама тоже не увеличивались. Еще одним последствием расширения портов стала нарастающая разобщенность между судами разных отраслей – торговым и рыболовецким флотами, речными судами, военно-морским флотом и кораблями Ост-Индской компании – и различными сферами деятельности, связанными с индустрией судоходства: погрузкой-разгрузкой, ремонтом и судостроением. Каждое из направлений и каждая из функций сосредоточивались в различных частях порта[309]. Эта территориальная специализация также могла способствовать быстрому выполнению различных операций[310].

Что касается входа в порт, власти городов и провинций с конца XVI в. принимали меры для уменьшения опасности движению судов, переводя бессистемную постановку и поддержание бакенов, световых маяков и работу лоцманской службы возле берегов и у входа в гавани на более прочную, упорядоченную основу. Так, установления, касающиеся световых маяков, показывают, каким образом совершенствовались условия для круглогодичного судоходства. Первый провинциальный указ на эту тему, принятый в 1615 г., устанавливал, что маячные огни вдоль побережья Голландии следует поддерживать и в зимнее время. В 1697 г. было решено, что маяки должны гореть круглый год. Вновь сооруженные светящиеся маяки вдоль берегов Зёйдерзе, которые дополнили эти «внешние огни» в конце XVII в., с самого начала должны были работать беспрерывно[311].

Адаптация устройства портов и путей доступа к нуждам индустрии судоходства была частично реализована еще и путем смены оборудования. Хотя погрузку и разгрузку судов продолжали осуществлять вручную или с помощью систем блоков самого корабля, некоторые операции, такие как подъем очень тяжелых грузов или монтаж и демонтаж стеньг на мачты, выполняли с помощью портовых кранов. Краны появились в портах Северных Нидерландов еще в XIV в. В Амстердаме с 1498 г. имелись краны до 24 м высотой, их строила гильдия плотников. Эти простые устройства состояли из балки переменного наклона – стрелы – и системы канатов и приводились в действие ступальным колесом, которое вращали люди. Большие перемены начались, по-видимому, с конца XVI в. В портовом кране, сконструированном в Роттердаме около 1594 г., длинная наклонная стрела была смонтирована на высокой стойке, точка опоры находилась в трети длины стрелы от ее нижнего конца. Нижний конец стрелы был соединен со стойкой посредством горизонтальной балки. Как и более старые модели, краны этих типов работали от ступального колеса, приводимого в действие людской силой[312]. Причалы, на которых устанавливали подобные краны, так же как и шлюзы тех времен, строили из кирпича на цементе, а не из рядов забитых свай. Эта трансформация осуществилась по большей части в XVI в. и первой половине XVII в.[313] Создавая новую гавань, города зачастую предусматривали для нее несколько дополнительных кранов или краны новой конструкции. Например, в Роттердаме число общественных портовых кранов менялось от одного в 1575 г. до четырех к середине XVII в., примерно в 1594 г. там стали применять краны нового типа, которые, как предполагалось, должны были поднимать более тяжелые грузы, чем прежние[314]. В Амстердаме традиционные лихтеры в XVIII в. частично заменили большими крытыми баржами, на которые можно было грузить больше зерна и других товаров[315]. Во Флиссингене для облегчения ремонта подводной части кораблей построили сухой док, который осушали посредством шлюза и насоса, приводимого в движение лошадьми, его открыли в 1705 г. Еще один сухой док построили в морском порту Хеллевутслёйс в конце XVIII в. Впрочем, как правило, сложные виды ремонта проводили, оставляя судно на плаву, с килем работали с плота[316].

Фарватеры, бухты и гавани, конечно же, были пригодны для судоходства лишь при достаточной глубине. Предохранение их от заиливания и поддержание необходимой глубины было задачами первостепенной важности. В местах с достаточно высоким приливом опасность заиливания устранялась размыванием. Именно к этой мере с эпохи позднего Средневековья обычно прибегали в портовых городах Зеландии и Голландии около устьев рек Рейн и Маас. Размывание осуществлялось путем массированного сброса воды, накопленной в польдере-водохранилище, городском канале или специально построенном для этой цели водохранилище, через открытые шлюзы. Размывание обычно осуществлялось одновременно с использованием дноразрыхлительного устройства, которое должно было размягчить слежавшиеся наносы. Эти устройства представляли собой маленькие плоскодонные суденышки, оборудованные своеобразным швертом и волокушами-боронами с железными зубьями, которые разгребали грунт, когда поток воды пропускали через гавань. Этот метод зародился в портах Зеландии еще до середины 1430-х гг. и оставался обычным зрелищем во многих местах Нидерландов на протяжении доброй части XIX в.[317] Чтобы как можно сильнее увеличить эффект размывания и свести к минимуму помехи судоходству, плотники портовых городов на юге Голландии примерно в 1600 г. также модифицировали водопропускные шлюзы, объединив в их конструкции сдвижную или поворотную створку с угловыми двустворчатыми воротами[318].

На побережье Зёйдерзе, где приливы и отливы гораздо слабее, проблему заиливания решали с использованием драг. Впервые эта технология была опробована в Кампене, крупнейшем порту долины Эйссела, в 1560-х гг. Когда столетием позже Ла Фёй, агент Кольбера, разъезжал по Голландии в поисках полезных сведений о гидротехнических сооружениях и устройствах, его поразила конструкция machines pour nettoyer des ports et canaux («машин для очистки портов и каналов») – пять таких устройств работали в Амстердаме, два в Роттердаме. Он немедленно приказал изготовить модель и отослать ее во Францию[319]. Предметом восхищения Ла Фёя оказалась землечерпалка, которая была развитием изобретения, сделанного Корнелисом Диркзеном Мюсом, плотником из Дельфсхавена, в 1580-х гг. Новизна изобретения Мьюса состояла в использовании движущейся замкнутой цепи, на которой закреплены черпаки. Устройство монтировали на плоскодонном судне так, чтобы можно было с помощью лебедок опустить один конец до дна. Эта землечерпалка изначально комплектовалась досками, которые зачерпывали ил и переваливали его в деревянный желоб. Эти доски или ведра крепились к цепи, которую люди приводили в движение при помощи двух ступальных колес. Еще около 1590 г. землечерпалку Мьюса взял на вооружение департамент общественных работ Амстердама[320]. Ее принципиальное устройство впоследствии усовершенствовали. С 1620-х гг. движущей силой землечерпалок стала не человеческая, а лошадиная сила, а ступальные колеса заменили кабестаном, эти изменения, по-видимому, шли рука об руку с увеличением размеров[321]. Вскоре после вояжа Ла Фёя производительность землечерпалок еще больше повысилась благодаря увеличению размеров устройств. Средняя производительность этих новых, больших, землечерпалок в Амстердаме в конце 1670-х гг. более чем на 40 % превышала возможности старых, малых, устройств, тогда как себестоимость больших (где использовали пять, а не четыре лошади) выросла всего лишь на 8 %[322].

Этот существенный скачок в величине и производительности, случившийся в районе 1670 г., потребовался потому, что Ост-Индской компании и Адмиралтейству требовалось поддерживать акватории портов в состоянии принимать новые, большие, корабли. В 1682 г. Амстердамская палата Ост-Индской компании договорилась с городскими властями о том, что одна из больших землечерпалок будет регулярно работать в доках Компании[323]. Малые землечерпалки с 1680-х гг. использовались только на внутренних сторонах ряжей, отделявших город от р. Эй, наряду с множеством baggerbeugels, с которых каналы чистили вручную[324]. Невзирая на выдающийся рост производительности землечерпалок, за процессом заиливания гаваней можно было успевать только путем увеличения числа барж, вывозивших ил, и наращиванием численности персонала, чтобы обеспечивать непрерывную работу устройств. Численность дноуглубительного флота, начавшегося с двух больших и двух малых землечерпалок в середине 1670-х гг., дошла до четырех больших и двух малых землечерпалок примерно в 1750 г. и до семи в начале XIX в.[325] К 1670 г. Энкхёйзен, Хорн, Дордрехт и другие города уже завели у себя по одной или более землечерпалок, построенных, вероятно, по проекту Мьюса[326].

Военно-морской флот и Ост-Индская компания запустили также и другие технологические новации для портовой инфраструктуры. По мере того как военные корабли и суда ОИК становились тяжелее, им было все труднее преодолевать мелководья и отмели на подходах к портам вдоль Зёйдерзе, даже когда они шли порожняком. Самым каверзным препятствием на подходе к Амстердаму был протянувшийся немного восточнее города бар под названием «Пампус». К 1670 г. выяснилось, что тяжелые рыбацкие лодки с близлежащего острова Маркен, регулярно занимавшиеся буксировкой больших кораблей через Пампус, больше не в состоянии самостоятельно справляться с этой задачей. В конце концов эту проблему удалось решить оригинальным способом, это решение красочно описал еще один приезжий из Франции, Пьер Сартр, увидевший действующее устройство в 1719 г. «На подходе к Пампусу разместили длинные плоскодонные, очень неглубоко сидевшие в воде суда, получившие за свои выгнутую форму и еще ряд особенностей название “верблюдов” (kamelen). Большие размеры обеспечивали им большую грузоподъемность. Когда большому кораблю нужно было пересечь Пампус, два “верблюда” подходили и прижимались к нему с обеих сторон». «Верблюдов» наполняли водой, а корабль подпирали с обеих сторон «толстыми брусьями, укрепленными железом, которые одной стороной лежали на “верблюде”, а другой упирались в борт корабля». Затем из «верблюдов» откачивали воду, вследствие чего корабль приподнимался, после чего все сооружение на буксире рыбачьих лодок преодолевало Пампус. После пересечения бара «верблюдов» вновь наполняли водой, корабль опускался, отсоединялся от «поплавков» и продолжал свой путь[327]. Судоподъемные «верблюды» стали детищами более простых устройств, которые впервые испытали на военно-морском флоте в начале 1770-х гг. Связки бочек и ящиков подводили под нос и корму корабля и заполняли водой, которую потом откачивали, что позволяло поднимать корабль примерно на полметра[328]. В конце 1680-х гг. амстердамский плотник Меувис Мэйндерсе Баккер изобрел деревянные судоподъемные понтоны, которые вскоре прозвали kamelen, их использовали вплоть до начала XIX в. Kamelen строили разных размеров; самые крупные из них достигали 48 м в длину. Всех «верблюдов» объединяло то, что их строили парами, благодаря чему они могли вместе подхватить судно хоть под корму, хоть с двух бортов. Направлением движения «верблюда» можно было управлять при помощи руля. Самые крупные модели «верблюдов» делились на восемь отсеков, которые заполнялись водой через трубы и осушались с помощью 16 помп. Чтобы «верблюды» плотно прижимались к кораблю с обеих сторон, их соединяли между собой комплектом толстых тросов, которые пропускали под дном судна и туго натягивали при помощи двух дюжин лебедок[329]. «Верблюдами» пользовались не только на Пампусе, но и около фрисландского побережья и в портах Западной Фрисландии (Хорн, Энкхёйзен и Медемблик)[330]. Хотя общее количество пар «верблюдов», по-видимому, никогда не превышало пяти (большинство из них принадлежало адмиралтействам), они оказывали существенную помощь в усилиях военно-морского флота и ОИК, направленных на сокращение времени входа в порты Зёйдерзе и выхода из них. Именно из-за нехватки «верблюдов» издержки, связанные с долгим ожиданием проводки через Пампус, выросли настолько, что Ост-Индская компания в 1755 г. заказала за 40 000 гульденов новую пару kamelen[331].

Из всех отраслей нидерландской экономики это направление на протяжение века после 1580 г. показывало, вероятно, самый быстрый рост. Зато внутри отрасли картина представлялась весьма неровной[332]. Общее развитие отрасли было равнодействующей чрезвычайно различных факторов. Это неравенство состояния различных отраслей, которое вызвало перемещение центра тяжести в промышленный сектор, в определенной степени отражено в той неравномерности, которая следует из сохранившихся данных о нидерландском торговом экспорте.

Главными экспортными промышленными товарами в Северных Нидерландах до 1580-х гг. были льняные и различные сорта шерстяных тканей[333]. К середине XVII в. состав и ассортимент экспорта существенно изменились. Голландская республика по-прежнему вывозила большое количество льняных и шерстяных тканей, но теперь на зарубежные рынки массово проникали и многие другие виды текстильных товаров. Так, в экспортных записях Амстердама за 1667 – 1668 гг. наряду с 16 249,375 штук Hollantsche lakenen (голландского сукна) по 30 – 34 el (локтей) в штуке и более 1,6 млн локтей рулонов отбеленного льняного полотна упомянуто также 3461 рулон парусины, тысячи рулонов бомбазинов, десятки тысяч штук саржи, десятки тысяч штук шелка[334], а также позолоченную кожу и гобелены на сумму свыше 42 505 гульденов. В таможенных реестрах во множестве встречаются и многие другие товары местного производства, в частности трасс, кирпич, кровельная черепица, гончарные изделия, мыло, замша, пиленый лес, очищенный сахар, табак в жгутах и медные изделия[335]. Де Врис и ван дер Вуд считают, что следующий поворот в нидерландском «торговом комплексе» начался после 1680 г. и «созрел после 1750 г.». Они утверждают, что если «отечественная составляющая нидерландского экспорта (сырье внутреннего производства и добавленная стоимость, возникшая при его обработке)» демонстрировала заметный спад, то не менее существенный рост наблюдался в доле новых отраслей промышленности, основанных на «переработке колониальных товаров». Важнейшими из этих новых, развивающихся отраслей были сахароварение, обработка табака, производство можжевеловой водки и покраска набивных тканей[336]. К периоду после 1670-х гг. относится также рост нидерландской бумажной индустрии, снабжавшей экспортные рынки всей Европы и Северной Америки[337].

В действительности картина была еще сложнее. Скудные данные о торговом экспорте не касаются тех отраслей, которые производили капитал или потребительские товары для внутреннего рынка, поставляли материалы для экспортных отраслей или экспортировали товары в те страны, торговля с которыми не отражалась в дошедших до нас записях. Если приобщить к панораме данные об этих отраслях индустрии, можно в аналитических целях грубо выделить в Северных Нидерландах три категории производства: традиционную промышленность, новую промышленность потребительских товаров и новые направления обрабатывающей промышленности. Традиционная промышленность, создававшая потребительские либо инвестиционные товары (строительство, изготовление тканей, ткачество льна, пивоварение, судостроение и производство оружия), существовала задолго до окончания XVI в. Новые отрасли промышленности потребительских товаров и новые отрабатывающие отрасли возникли или получили развитие между окончанием XVI и началом XVIII в. В отличие от новой обрабатывающей промышленности новую промышленность потребительских товаров лучше характеризовать не по инвестициям, а по выходному товару. Если существенные характеристики новых отраслей обрабатывающей промышленности (таких как маслобойный промысел, лесопиление, сахароварение, перегонка спирта или переработка табака) основывались на «переработке» определенного сырья в те или иные стандартизованные товары, которые продавались как потребительские товары или полуфабрикаты на внутренних или зарубежных рынках, то отличительной чертой других категорий развивающихся отраслей (таких как шелкоткачество, покраска набивных тканей, изготовление стекла, керамики, бумаги или курительных трубок) было создание особых новых потребительских товаров для внутренних или зарубежных рынков с использованием сырья, специально предназначенного для производственных целей. При этом мы учитываем только те ремесла и промышленные отрасли, продукция которых изготавливалась в основном для потребления за пределами местных рынков. Пекари, мясники, бондари и представители других ремесел и специальностей, плоды трудов которых почти полностью предназначались для обитателей своих краев, исключены из рассмотрения.

Пути развития этих несхожих категорий промышленности после 1580 г. идут отнюдь не параллельно ни по внешнему виду, ни по природе своей продукции. Каждая из этих категорий содержала в себе как те направления промышленности, которые после 1580 г. быстро наращивали объемы, видоизменялись или же на протяжении длительного времени сохранялись в неизменном состоянии, так и те, что имели лишь недолгую историю процветания. Нам важно, до какой степени стремительный рост этих отраслей сопровождался конкретными изменениями в технологии и каким был относительный вклад этих технологических усовершенствований в общий рост? Фокус нашего внимания будет обращен на динамику развития этих отраслей, а не на их структуру.

Одной из старейших традиционных производственных отраслей было строительство. Подъемы и спады этой отрасли были в большой степени связаны с эволюцией населенности и более конкретно – с процессом урбанизации. В период 1500 – 1670 гг., за который население Северных Нидерландов выросло от чуть менее 1 млн до более 1,9 млн человек и уровень урбанизации подскочил с 27 до 42 % (в Голландии даже с 44 до 61 %), строительная индустрия, по-видимому, прошла период почти беспрепятственного мощного роста. На протяжении почти всех этих лет требования к новым конструкциям жилых домов, мастерских и общественных зданий в городах должны были значительно возрасти. После 1540 г. рост благосостояния и активное стремление к повышению социального статуса еще сильнее побуждали многих голландских фермеров сменить их деревянные дома на кирпичные[338]. Строительная промышленность тем временем процветала благодаря крупномасштабным (пусть и нерегулярным) правительственным заказам на инфраструктурные проекты и оборонительные сооружения. Вне всякого сомнения, правительственные заказы во время развития строительной отрасли (1500 – 1670 гг.) не единожды придавали ей новый импульс и смягчили ее спад в конце XVII в. Многочисленные проекты расширения гаваней и всяческих усовершенствований в портовых городах Зеландии, Южной Голландии, а также по берегам Зёйдерзе в 1570 – 1650 гг., все более активизирующаяся перестройка деревянных судопропускных и водопропускных шлюзов в кирпичные значительно повысили спрос на каменщиков, каменотесов и плотников.

Ту же роль играли и военные заказы. XVI и XVII в. явились, помимо всего прочего, великой эпохой фортификации Нидерландов. Под эгидой Габсбургской короны по всем Нидерландам примерно с 1530 г. до начала революции в 1572 г. было построено примерно 43 км оборонительных сооружений в итальянском стиле[339]. Когда конфликт с королем превратился в полномасштабную войну против Испании, отдельные города, провинции и центральный исполнительный орган вновь организованного правительства (Государственный совет) предприняли крупные проекты нового строительства или реконструкции оборонительных стен или редутов в приморских провинциях и вдоль восточных и южных границ Соединенных провинций, которые продолжались почти без перерывов до конца войны в середине XVII в. В районе 1640 г. почти 9 % расходов ежегодных бюджетов Генералитетских земель (в общей сложности 23,7 млн гульденов) шли только на поддержание и усиление этих фортификационных сооружений, выстроенных из земли и кирпича[340]. Хотя во внешних провинциях строительная активность существенно снизилась после 1648 г., фортификационные работы продолжались в разных городах Голландии вплоть до 1680-х гг.[341] Строительная программа Генералитетских земель возобновилась по окончании guerre de Hollande (Голландской войны) Людовика XIV, имевшей место в 1672 – 1678 гг. Для защиты от постоянной французской угрозы Республика выделяла значительные суммы на укрепление и расширение оборонительных систем на границе Голландии и вдоль южных и восточных границ. В начале Девятилетней войны и Войны за испанское наследство миллионы гульденов из бюджета Генералитетских земель выделялись на фортификационные работы[342]. Усиление стационарных оборонительных сооружений республики совпало по времени с введением новых правил фортификационного проектирования, которые, помимо всего прочего, подразумевали значительно большее использование кирпичной кладки[343]. Таким образом, строительная индустрия еще на несколько десятков лет оказалась частично ограждена от тех тяжелых ударов, которые наносило ей падение рынка городского жилищного строительства в 1670-х гг., хотя новые запросы в основном можно было встретить не в тех частях страны, что прежде.

Как происходила экспансия строительной отрасли? Нарастающий приток рабочей силы и, в меньшей степени, увеличивавшееся поступление капитала играли здесь более серьезную роль, чем изменения технологий. Растущие запросы на строительную деятельность получили основной отклик в форме привлечения новых сил в строительные ремесла, найм рабочих-мигрантов и, в случае фортификации, массового участия солдат в земляных работах[344]. Когда рост нового строительства миновал свой пик, рынок рабочей силы в строительной отрасли представлял собой жесткую сегментированную систему, в которой более-менее регулярные, постоянные работы по ремонту и реновации заказывали организованным в гильдии местным ремесленникам, а случайные, временные работы по новому строительству доставались артелям пришлых тружеников, которых нанимали подрядчики[345]. Между тем строительная технология практически не менялась со Средних веков до XIX в. Рабочие инструменты оставались в основном прежними. Главными орудиями труда рабочих-строителей были молотки, пилы, долота, кельмы, тачки и т. п. Для подъема тяжелых грузов местами применяли подъемные краны[346]. О механизации практически не было и речи. Как отмечалось выше, конструкции строительных копров в 1600 и 1800 гг. практически не различались. В начале XIX в. для того, чтобы забить сваю в землю, все так же требовалась, как правило, бригада рабочих, поднимавших на канатах тяжелую свайную бабу. Единственное механическое нововведение в этой области, которое действительно нашло применение, оказалось недолговечным. Во время строительства новых фортификационных сооружений в Граве и Хертогенбосе в начале 1690-х гг. Государственный совет предусмотрел использование новой землеройной машины, запатентованной Виллемом Местером в 1681 г., которая, как предполагалось, должна была помочь сберечь деньги и трудозатраты. Однако после того, как опытный образец нового изобретения отжил свой век, к использованию машины, судя по всему, больше не возвращались[347]. Другие изобретения, представленные в 1690 – 1700-х гг. и так же предназначенные для экономии трудозатрат и денег на земляных и землепереместительных работах при строительстве фортификационных сооружений (или укреплении дамб)[348], судя по всему, вообще не нашли применения.

Расцвет производства кирпича и кровельной черепицы в Нидерландах продолжался с позднего Средневековья примерно до 1660 или 1670 г., после чего оно пошло на спад. Этот устойчивый рост был в определенной степени связан с ростом внутреннего спроса, причиной которого служили рост городов, развитие и расширение фортификационных работ, растущее использование клинкера для мощения улиц и переход от бревен к кирпичу в строительстве стен сельских построек, жилых домов, общественных зданий, водопропускных и судопропускных шлюзов, причалов и подобных сооружений. Начиная с XV в. возросли и зарубежные запросы на эти материалы, хотя ни абсолютные, ни относительные их показатели пока доподлинно не известны. Миллионы кирпичей и черепицы отправлялись на кораблях в Северную Германию, Скандинавию, прибалтийские области, а позднее в Россию, Бразилию, Гвиану, Новые Нидерланды и в Ост-Индию. Производство кирпича и черепицы в это время было сосредоточено вдоль р. Рейн и Эйссел в Южной Голландии, в Западном Утрехте и различных местах Фрисландии. Рост, по-видимому, возобновился в конце XVIII в. Тогда вперед вырвались новые центры производства в речных долинах Гелдерланда и восточных областях Гронингена[349].

На протяжении первой продолжительной волны строительного подъема технология изготовления кирпича и черепицы практически не менялась. В середине XVIII в. для перемешивания, формовки, просушки и обжига глины применялись в целом те же основные инструменты и приемы, что и 100 лет назад. Взгляд на долговременное расширение этой отрасли как на разновидность «шумпетерского» роста был бы попросту несообразным. Ключ к ее успеху лежал, скорее, в качестве местной глины, легкой доступности торфа как топлива для обжиговых печей и бесконечного воспроизведения известных технологий. Изготовители кирпича попросту делали то же, что и прежде, в бо́льших объемах: строили больше кирпичных заводов и наращивали объем обжига. Если в отрасли и были некоторые технологические изменения, они происходили до или после того, как продолжительный период подъема завершился. Во время путешествия по Нидерландам в середине 1690-х гг. Сэмюэл Бускенфельт отмечал, что глину там месили не копытами лошадей или быков, а с помощью машины, представляющей собой поставленную на попа бочку, посередине которой проходит железная ось с перекладинами. Такие машины, добавил он, используются для производства кирпича по всей Голландии. Это было, по-видимому, то же самое (или похожее) устройство, которое кирпичный мастер Сикке Вейрдс из Леувардена запатентовал в Штатах Фрисландии в 1635 г. – станок на конной тяге для перемешивания глины при изготовлении черепицы или кирпича[350]. Около 1690 г. другой изобретатель получил в Штатах Утрехта патент на новый вид продукции – кирпич, сходный по виду с мрамором, – который должен был помочь производителям подтолкнуть рыночный спрос[351]. Но основной реакцией со стороны производителей кирпича и черепицы в старых центрах производства на сужение рынка и повышение цен на торф в конце XVII и начале XVIII в. стали согласованные усилия по сокращению уровня производства и получению правительственной поддержки[352]. Изменения в технологии стали глубоко сказываться на кирпичном и черепичном производстве лишь тогда, когда промышленность в Гелдерланде и Гронингене уверенно встала на путь обновления[353].

Истории цемента и кирпича по большей части шли параллельно. Наряду с производством кирпича росло производство извести для изготовления цемента. Известь делали из камня или ракушек. Камень привозили в основном из глубины страны, ракушки добывали на месте – их собирали на побережье Северного моря и пережигали в специальных печах, которые топили торфом. Известковые печи можно было найти на морском побережье Голландии уже около 1340 г., позднее они распространились во многих областях на побережье Зёйдерзе и в северных провинциях Голландской республики. В XVI в. только в округе Лейдена имелось, по-видимому, около 100 печей для обжига извести[354].

Рост объема производства поддерживался строительством новых печей и увеличением их размеров. Технология обжига извести оставалась, почти неизменной до середины XIX в. Лишь после 1860 г. традиционные печи в форме приземистых усеченных конусов сменились более узкими воронкообразными печами, позволявшими как повысить качество продукции, так и уменьшить потребление топлива[355].

В отличие от производства кирпича, цементная промышленность до конца XVII в. восприняла несколько важных технологических нововведений. Перемолка извести в цемент, по меньшей мере с 1620-х гг., выполнялась не только конским приводом. Первая ветромеханическая мельница для извести была построена в Заанстрике до 1628 г. Девять таких установок можно было увидеть в Голландии в 1795 г., причем три из них – в Заанстрике[356]. Гидравлические свойства цемента были существенно улучшены добавлением порошка вулканической породы – трасса, отвердевающего под водой. Лучший цемент представлял собой смесь извести и трасса, а слабый сорт («бастард») делали из извести, трасса и песка. Трасс делали из туфа, который добывали в Германии, близ Андернаха, в Эйфельских горах. Поначалу туф применяли исключительно как строительный материал. Нидерландские строители, по-видимому, где-то в XVI в. придумали перемалывать туф в трасс и использовать его для приготовления цемента, для которого находили больше и больше применения – судопропускные и водопропускные шлюзы, причалы и другие гидротехнические сооружения все чаще делали из кирпича и цемента, а не из бревен. Как и в случае с переработкой извести, в конце концов пришло время использовать для перемолки туфа силу ветра[357]. Больше всего мельниц для трасса оказалось в Дордрехте, который на протяжении долгого времени доминировал в торговле в районе Рейна[358]. Дордрехтский трасс продавали в Нидерландах и экспортировали в Англию, Францию и другие страны. Дордрехтские изготовители трасса следовали строгим правилам изготовления своей продукции, что обеспечивало ей высокий стандарт качества[359]. Гегемония дордрехтского трасса подверглась сильным атакам в последние десятилетия XVIII в., когда прусское правительство решило поддержать рост собственного производства трасса в Рейнской области, и нидерландские изобретатели поспешили создать новые сорта цемента, например «амстердамский цемент», который, по их заверениям, по меньшей мере не уступал цементу, приготовленному с использованием трасса[360].

Эволюция еще одной из главных традиционных отраслей промышленности в Северных Нидерландах, производства шерсти, происходила отнюдь не так просто и прямолинейно, как это порой утверждается в классических работах – например, у Постумуса. Херман Каптейн не согласился с традиционным представлением о всеобщем росте текстильного производства в Голландии вплоть до 1520-х гг. и широкомасштабного падения на остальном протяжении XVI в. и показал, что в этой отрасли промышленности в XV и XVI вв. было несколько циклов роста, сокращения и восстановления, которые в разных городах проходили по-разному. За энергичным ростом до 1430 г. последовал суровый кризис, продлившийся примерно до 1445 г. Новый рост прервался падением в 1480-х и 1490-х гг., затем последовал период нестабильности примерно с 1520 г. до середины 1530-х гг. и еще один кризис в 1560 – 70-х. Если одни города реагировали на кризисы переходом к изготовлению тонкого сукна, то другие центры углублялись в производство грубошерстяных изделий или же выпускали и тонкие, и грубые шерстяные ткани[361].

Примерно после 1580 г. шерстоткацкая промышленность вступила в очередную фазу обновления и энергичного расширения. На сей раз обновление происходило в новом направлении. Хотя так называемые новые ткани могли появиться на севере незадолго до начала Нидерландской революции (какие именно – в наши дни уже не так ясно, как казалось 20 – 30 лет назад)[362], внезапный взлет производства саржи (saaien), легкого, дешевого сорта материи, который производили из английской, шотландской, немецкой или голландской гребенной шерсти, случился лишь в последние два десятилетия XVI в. Производство саржи быстро превратилось в ведущую ветвь текстильной промышленности Лейдена. Ежегодное производство saaien в Лейдене взлетело от менее чем 1000 штук ткани[363] в конце 1570-х гг. до более чем 35 000 в середине 1580-х и достигло уровня 45 000 – 50 000 к 1620 г.[364] Лейден в 1580 – 1590-х гг. также прошел через быстрое развитие производства «новых» тканей: baaien (нового сорта байки, который делали из грубой шерсти), фланели (ткани из смеси шерсти с льном или хлопком) и бибера (rashes, шерстяной материи двойного переплетения). В 1620-х гг. каждое из этих новых направлений шерстоткацкой промышленности изготавливало 10 000 – 20 000 штук полотна в год. Другие центры текстильного производства на севере охотно копировали лейденские новшества. Для привлечения мастеровитых ремесленников использовались субсидии, низкие налоги, свобода гражданского долга, предоставление жилья – все виды финансовой поддержки и нематериальных поощрений. И все же никто из соперников так и не смог догнать Лейден по объему выпускаемых saaien или baaien[365]. Итогом этой затяжной фазы обновления и расширения производства после 1580 г. стало то, что Соединенные провинции очень сильно нарастили экспорт шерстяных тканей в Италию и на Иберийский полуостров, а также в Прибалтику[366].

Между тем высококачественное тонкое сукно никогда полностью не уходило из круга товаров, поставляемых лейденской текстильной промышленностью. В 1580-х гг. случился также краткий всплеск изготовления байельского сукна (Belse lakens), нового сорта ткани из смеси английской и испанской шерсти[367]. Через пять десятилетий высококачественные ткани триумфально вернулись на верхнюю позицию в текстильной промышленности Лейдена. Ассортимент лейденской текстильной индустрии с 1630-х гг. начал в некоторых отношениях меняться, в целом выходя на передовые позиции на рынке. Начав выпуск относительно дешевых warpen (полушерстяных тканей со льном), Лейден не пропустил появления двух более дорогих тканей: камлота (greinen) из овечьей шерсти, верблюжьего волоса, шелка и турецкой мохеровой нити, и различных сукон (lakens), которые теперь ткали исключительно из кардованной испанской шерсти короткого штапеля. Камлоты и lakens к 1650-м гг. составляли почти 50 % общего объема и более 75 % общей стоимости текстильной продукции Лейдена, над этими сортами трудилось почти две трети из 37 650 занятых в этой отрасли в Лейдене. Другие центры текстильной промышленности Голландской республики, такие как Харлем, Делфт, Гауда или Амстердам, в середине XVII в. прошли сходный путь изменений в ассортименте, хотя и с менее значительным уровнем валовой продукции. Основная часть высококачественных тканей экспортировалась во Францию, Италию, Испанию и Левант. Пик производства и экспорта самых популярных товаров пришелся примерно на 1600 г. (фланель, бибер, saaien и baaien), в районе 1640 г. их выпуск стал снижаться и, за исключением производства байки, практически полностью прекратился к 1720-м гг. Основной причиной послужило снижение цен, происходившее в отрасли шерстоткацкого производства на протяжении многих лет, при относительно высоком жаловании работников[368].

Заключительные перемены пришлись на вторую четверть XVIII в., когда зашаталась и обрушилась последняя опора процветания нидерландской шерстоткацкой промышленности. Спрос на камлот начал снижаться с конца 1670-х гг. и после непродолжительного оживления во время войны за испанское наследство, в 1720-х гг., вступил в фазу продолжительного падения. Суконное производство, составлявшее основу всей шерстоткацкой промышленности Нидерландов около 1700 г., точно так же в 1720-х гг. пошло на спад, и еще до окончания XVIII в. Лейден и другие исконные опорные центры Голландии превратились в жалкие тени самих себя. Ответом лейденской промышленности на эту смертельную угрозу оказался переход в более дешевый сегмент, что привело к непродолжительному скачку производства байки и полушерстяных тканей в середине XVIII в. и нарастающему перемещению производства высокосортных тканей в сельские районы Брабанта[369]. Лейден также пытался убедить Генеральные штаты или Штаты Голландии предпринять эффективные запретительные меры против экспорта необработанной шерсти или импорта готовой ткани из-за рубежа, но тщетно[370].

Ключевым фактором каждого периода роста шерстоткацкой промышленности, несомненно, были изменения в выборе сочетания сырьевых материалов. Каждая фаза расширения была связана с переменой в сорте или качестве шерсти или смеси шерсти с волокнами других материалов, что позволяло текстильной промышленности целенаправленно обращаться к различным рынкам или сегментам рынка. Благодаря доминированию Нидерландов в испанской торговле шерстью после 1648 г. предприниматели Лейдена и других городов Голландии могли располагать в качестве сырья для своих изделий наилучшей мериносовой шерстью, что давало им отличную точку опоры в их усилиях по повышению качества продукции. Шерсть долго оставалась основной статьей экспорта из Испании в Голландию. Голландия, в свою очередь, на протяжении долгого времени была потребителем изрядной доли всей шерсти, экспортируемой из Испании. В середине XVII в. около 80 % всего испанского экспорта шерсти так или иначе попадало в Голландскую республику[371]. Наиболее радикальные новшества в выборе и обработке сырья, имевшие место приблизительно между 1580 и 1600 г. и между 1630 и 1650 г., осуществлялись параллельно большому притоку искусных ремесленников и предпринимателей из-за границы. И все же сложно согласиться с уверенным заявлением Пауля Марпергера, советника Августа II Саксонского и плодовитого автора трактатов о торговле и промышленности, опубликованных в 1723 г., о том, что создание высококачественных тканей – отнюдь не «волшебство» при наличии необходимых материалов и хороших мастеров[372]. Прогресс нидерландской шерстоткацкой промышленности с конца XVI в. и завоевание ею твердых позиций на экспортных рынках вплоть до начала XVIII в. базируется на более существенной основе, нежели обилие сырья и достаточное количество искусных рабочих и предпринимателей. Важны были также снижение цен и повышение качества.

В лейденской суконной промышленности после 1640 г. снижение цен достигалось путем организационных перемен. Процесс изготовления и сбыта высококачественных тканей все больше переходил под контроль финансово сильных торговцев-предпринимателей (reders)[373]. Торговцы-предприниматели покупали сырье, организовывали кардочесание, прядение, ткачество и остальные этапы производственного процесса силами субподрядчиков (текстильщиков), которых они снабжали необходимым оборудованием, строили собственные сукновальни, красильни, гладильные и отделочные мастерские, а также брали на себя продажу готового товара на международных рынках. Эта вертикальная интеграция производства и сбыта под эгидой reders должна была вести к существенному снижению операционных издержек. Вдобавок к работе в текстильной отрасли все активнее привлекали детей, что позволяло снижать заработную плату[374].

Большинство подотраслей шерстоткацкой промышленности в период развития после 1580 г. продемонстрировали подъем физической производительности труда за счет определенной механизации. Сектор традиционной промышленности также прошел через некоторые «шумпетерские» перемены. Благодаря внедрению прогрессивной разновидности «горячего» прессования (при которой нагретые железные пластины прокладывают между каждыми несколькими слоями текстиля) время, требующееся для разглаживания саржи на заключительном этапе изготовления сократилось с шести часов в 1580-х гг. до одного часа в 1630-х гг.[375] Превосходное качество нидерландских прессов для «горячего» или «холодного» прессования сукон, определенно находивших широкое применение вплоть до середины XVII в., еще в 1792 г. превозносил Фридрих Эверсманн, прусский «технотурист»[376]. Количество и размеры крутильных машин продолжали расти вплоть до середины столетия[377]. Сукновальни Голландия позаимствовала из Фландрии и Брабанта около середины XVI в.[378] Первые сукновальни приводились в действие по большей части лошадьми или водой. Однако в 1578 г. суконщик из Гронингена начал использовать для валяния шерсти силу ветра. Предприниматели из Алкмара получили в 1595 г. от Штатов Голландии патент на ветромеханическую сукновальную машину. Срок этого патента истек в 1612 г., после чего ветромеханические сукновальни распространились по всем городам с развитой текстильной промышленностью и в Заанстрике. Не менее 25 таких машин работало в Лейдене к 1650 г.[379] И все же от сукновален, приводимых в действие лошадьми, не отказывались, поскольку ветромеханические сукновальни частенько были вынуждены простаивать из-за отсутствия ветра[380]. По мере развития производства камлота в середине XVII в. быстро росло число каландровых машин – прессов с тяжелыми валками, приводимыми в движение лошадьми, – использовавшихся для глажения и лощения саржи и камлота. В Лейдене таких прессов было три в 1654 г. и девять в 1670 г., тогда как по данным от 1586 и 1619 гг. имелся лишь один[381]. Ручные машины для сворачивания байки стали применять в нескольких городах Нидерландов после середины 1680-х гг.[382]

Прессы, каландровые машины и другие устройства придавали готовой продукции шерстоткацкой промышленности особое великолепие. В немалой степени текстильная продукция, которая за свои высокие достоинства в пору расцвета 1640 – 1740 гг. удостоилась названия «нидерландский стиль», была обязана своим качеством, помимо всего прочего, использованию на различных этапах производственного процесса (за исключением сортировки и промывки шерсти) множества других специальных приспособлений и инструментов[383]. В процессе изготовления ткани в Нидерландах обычно использовались кардные пластины для предварительного кардования, коленчатые кардные щетки, сделанные из дерева, обтянутого лошадиной кожей (или опойковой шкурой), усеянные проволочными зубьями и слегка выгнутых в рабочую сторону для лучшего кардования, большие прядильные колеса с ручным приводом, тяжелые ткацкие станки, за которыми работали по двое, – и огромные ручные ножницы. Ценность готовой продукции в значительной степени определялась также качеством красильного процесса. Хорошая окраска (особенно изысканный черный цвет), которая была одной из составляющих высокой репутации голландской текстильной промышленности, могла быть получена только благодаря относительно высокому уровню химических знаний, в частности, свойств протрав и красителей, хорошему знакомству с методами приготовления красящих растворов и глубокому пониманию регулирования процессов нагрева. Искусство крашения в Голландии развивалось наряду с шерстоткацкой промышленностью и к 1580 г. достигло относительно высокого уровня сложности. Дальнейший прогресс после этой даты был достигнут благодаря, помимо всего прочего, расширению использования новых материалов, таких как индиго и кошениль, для окраски соответственно в синий и красный цвета[384].

Стандарты качества поддерживались непрерывно усложнявшейся системой контроля. Городские власти создавали официальные учреждения, надзиравшие за качеством продукции текстильной промышленности. Самым распространенным из них стали «холлы», где присяжные чиновники, назначенные муниципальными властями, проверяли, соответствует ли продукция, произведенная в той или иной отрасли промышленности, стандартам размера и качества, установленным в правительственных постановлениях, и если находили их удовлетворительными, то подтверждали соответствие клеймом города. Вдобавок к этим hallen, которые впервые появились в Северных Нидерландах еще в позднем Средневековье по модели, утвердившейся во Фландрии, Брабанте и других европейских странах, многие города Голландии начиная примерно с 1580 г. обзавелись организациями иного типа, которые осуществляли более широкую форму контроля продукции, – nering. Nering представлял собой созданную городским правительством организацию, которой было вменено в обязанность надзирать за целой отраслью промышленности, следуя более-менее детализированным правилам, установленным муниципальными властями. Ее правление состояло из членов магистрата, которых именовали superintendenten, и представителей от крупных производителей – directeuren или gouverneurs. Superintendenten и gouverneurs пристально следили за производственным процессом на всех его этапах, дабы удостовериться в том, что все товары соответствуют установленным стандартам качества. Для достижения этой цели им были предоставлены полномочия не только являться с инспекцией непосредственно на производство, но также обязывать всех производителей представлять свои товары для проверки и регистрации в центральное представительство – холл (nering). Первый nering, обязанностью которого был надзор за производством байки, появился в Лейдене в 1578 г. К середине 1650-х гг. подобных организаций в Лейдене было уже семь. Помимо производителей байки, свои neringen получили мастера по производству саржи, фланели, сукна, полусукна и другой полушерсти и камлота. К 1670 г. численность чиновников всех neringen Лейдена выросла примерно до 160 человек[385]. Система контроля качества сохранялась до самого конца существования Голландской республики.

Главным исключением из общей линии развития шерстеобрабатывающей промышленности было изготовление шляп. В отличие от остальных ремесленников, использовавших шерсть в качестве сырья, нидерландские шляпники после 1600 г. не последовали по пути механизации для повышения физической производительности труда. Они, конечно, использовали разнообразное оборудование – котлы, печи, болванки, станки для валяния и катания шерсти[386], – но не внедряли новых механических устройств для повышения эффективности использования энергии человека или сгорания торфа. Рост объема продукции шляпной промышленности, который определенно набрал темп в начале XVII в. и, судя по всему, вышел на пик сотней лет позже[387], достигался в основном иными средствами. В период 1620 – 1730-х гг. росли и количество шляпников, и размеры мастерских. В 1688 г. в Амстердаме насчитывалось порядка 52 мастеров-шляпников, а в 1633 г. их вряд ли было больше восьми[388]. К 1730-м гг. количество действующих мастерских в городе составляло не менее 80[389]. Имеются сведения, что в 1730-х гг. в некоторых мастерских трудились по 100 и более человек![390] Отрасль продемонстрировала безошибочно узнаваемые признаки спада не ранее середины XVIII в. В 1760-х гг. в Амстердаме имелось лишь 30 шляпных мастерских, которые производили в общей сложности около 80 % всей продукции этой отрасли в Голландии, а к 1800 г. их осталось не более 15[391].

Вторым фактором, обеспечившим долгосрочное процветание отрасли, было новаторство в использовании сырья. Шляпники Амстердама, объединившиеся в гильдию в 1621 г., специализировались на производстве фетровых шляп из овечьей шерсти[392], но довольно скоро в ассортименте шляпных мастерских появились шляпы других сортов. Принципиально новым продуктом стали так называемые castoorhoeden, касторовые шляпы, изготавливавшиеся из подшерстка бобрового меха. Касторовые шляпы появились в продаже в Амстердаме еще в 1645 г., и местные шляпники стали их выпускать не позднее 1661 г.[393] Разнообразие материалов, использовавшихся для изготовления шляп, и дифференциация по качеству, моделям и ценам продолжали расти на протяжение XVIII в. Около 1800 г. шляпные мастерские использовали «восточную» шерсть и «турецкую» нить, а также шерсть и мех верблюдов, коз, зайцев, кроликов и бобров, которые везли из столь дальних мест, как Персия, Московия и Канада[394]. Эта диверсификация, по-видимому, была реакцией голландских шляпников на потерю ими доли рынка, начавшуюся с середины XVIII в. Кроме того, шляпники использовали в своей контрстратегии такие ходы, как петиции в Генеральные штаты или Штаты Голландии с просьбами об ограничении импорта шляп из Англии, Франции, Германии и Фландрии или об освобождении от налогов на топливо[395]. Зато среди этих стратегических решений не было внедрения крупных новшеств в технологию изготовления продукции.

На протяжении XV в. текстильная промышленность в Северных Нидерландах приросла другой крупной ветвью – производством льняных тканей. К середине XVI в. льняная ткань, изготавливаемая в Харлеме, обрела в Испании столь же высокую репутацию, как и местные сорта тонкого сукна[396]. В завершающей четверти XVI в. значительная часть льноткацкой промышленности, процветавшей прежде во Фландрии, Камбре и Геннегау, переместилась в Голландию и Утрехт, а исход с прежних мест умелых ремесленников продолжался, пусть и в меньших масштабах, еще несколько десятков лет. Большинство этих переселенцев с юга стекались в Харлем[397]. После 1580-х гг. льноткачество заняло ведущее место в текстильной промышленности Харлема, вытеснив с первого места изготовление шерстяных тканей[398].

С конца XVI в. производство льняных тканей в Харлеме прошло две волны развития – первая в 1580 – 1650 гг. и вторая примерно с 1710 г. до третьей четверти XVIII в. В этой отрасли, в отличие от шерстяной промышленности, качество сырья не относилось к числу самых весомых факторов развития производства[399]. В ходе первой волны развития отрасли было много радикальных перемен в технологии и организации производства. После 1580 г. харлемские ткачи освоили гораздо более внушительный ассортимент продукции, чем прежде. Он расширялся за счет тика, кружева, белого узорчатого дамаста, шедшего на столовые скатерти и салфетки, и других сортов льняного полотна, которых прежде на севере не делали, – таким образом был достигнут вход на широкий круг внутренних и зарубежных рынков, включая самые высокие сегменты[400]. Рос экспорт льна во Францию, Англию, Испанию, на Карибские острова и в Средиземноморье. Белый узорчатый дамаст, который ткали в Харлеме с начала 1600-х гг., ценился столь высоко, что его использовали на важнейших дипломатических событиях в Генеральных штатах[401]. Между тем механизация активно внедрилась в лентоткачество и крутильное производство. К 1660-м гг. в льняной промышленности Харлема широко использовались лентоткацкие станки, запатентованные в 1604 г., – они позволяли одному работнику ткать одновременно 12 лент (к 1670 г. – вдвое больше). Нидерландское название такой машины – lintmolen (буквально, «ленточная мельница») – указывало на ее самую типичную особенность: она приводилась в действие расположенным с одной стороны большим колесом и трансмиссией, оснащенной зубчатой шестерней[402]. В первой половине XVII в. харлемская льняная промышленность переживала усиленную концентрацию – в том смысле, что мелкие независимые производители вытеснялись финансово состоятельными торговцами-предпринимателями. После 1650 г. эти торговцы-предприниматели начали частично перемещать производство в юго-восточный Брабант, где рабочая сила была существенно дешевле. Все большую часть «харлемских» тканей делали в Хелмонде[403]. Харлем в конце концов сохранил за собой – если не в своих стенах, то в ближайшей округе, – помимо крутильного производства и лентоткачества, только завершающие этапы производства льняных тканей, прежде всего отбеливание, упаковку и оптовую продажу.

Вторая волна развития началась после 1710 г. Увеличился выпуск дешевых сортов пестрой льняной ткани (bont linnen) – многоцветной льняной материи или смеси льняной и хлопчатобумажной пряжи, на которые был большой спрос со стороны плантаторов Гвинеи и Вест-Индии. Льняную пряжу получали из Силезии, Фландрии и Твенте, хлопчатобумажную (через Ост-Индскую компанию) – из Азии. Количество торговцев-предпринимателей в «пестром» секторе отрасли выросло от восьми в 1712 г. примерно до 25 в 1750 г. – против всего трех, занимавшихся к тому времени производством и продажей дамаста[404]. Крутильное и лентоткаческие производства тоже показывали рост. К 1750 г. количество предпринимателей в этих отраслях выросло примерно до 20. Предприниматели в области лентоткачества сумели увеличить продажи на заморских рынках благодаря новшествам как в ассортименте, так и в производственной технологии. Они взяли на вооружение новую разновидность станков, пригодных для изготовления от 10 до 16 полос одновременно нового сорта кружев (schuifgetouwen), новый вид лентоткацкого станка langetmolen (станок для цветочного узора) позволявший изготавливать от 12 до 24 лент, оформленных хоть и однотипными, но разными узорами каждая, и усовершенствованный вариант уже существующего лентоткацкого станка, выдававшего более тонкие, повышенного качества ленты (позднее эта модель получила известность в Англии как «вышивальный ткацкий станок», или «новый голландский станок»). Количество schuifgetouwen, langetmolens и ленточных станков в Харлеме продолжало расти, пока не достигло в середине 1770-х гг. абсолютного максимума в 934 штуки[405]. Однако ни предприниматели, специализировавшиеся по пестрым тканям, ни местные крутильщики или ткачи лент во второй половине XVIII в. не могли найти эффективный ответ на утрату зарубежных рынков вследствие усиления протекционизма и роста конкуренции со стороны производителей дешевых товаров из Германии, Ирландии и Шотландии или от ткачей лент из Манчестера, которым удалось поднять производительность станков и качество продукции до тех же стандартов, каких придерживался Харлем[406]. Запреты на экспорт оборудования и приспособлений для производства льняных тканей и, в частности, ленточных станков, наложенные городским правительством, Штатами Голландии и Генеральными штатами начиная с 1749 г., не помогли остановить падение. К концу столетия льняное производство в Харлеме практически прекратилось.

Первая волна подъема льняной промышленности заметно сказалась и на такой ее отрасли, как отбеливание тканей. Отбеливанием льна занимались на пространствах внутреннего склона дюн к северу и к югу от Харлема и на лугах близ деревни Остзан, немного севернее Амстердама, еще с XV в., но вплоть до 1570-х гг. это занятие имело довольно скромные масштабы[407]. После 1580-х гг. белильные стлища вдоль внутреннего края дюн быстро увеличивались в количестве и в размерах[408]. Организация и технология отбеливания также претерпели ряд изменений[409]. Наряду с предприятиями по отбеливанию ткани, число которых возросло к 1650 г. до 25, появились фирмы, специализировавшиеся на отбеливании пряжи, к 1700-м гг.[410] их действовало уже 18[411]. В сам процесс отбеливания под конец XVI в. внесли ряд усовершенствований, заключавшихся прежде всего в более интенсивном использовании щелочей и кислого молока, благодаря этому харлемская льнобелильная промышленность вскоре прославилась несравнимо высоким качеством[412]. В результате этих перемен льнобелильная промышленность в XVII в. получила значительно большую экспортную ориентацию, чем прежде. Все большая часть льна, отбеливавшегося на стлищах в окрестностях Харлема, предназначалась для иностранных потребителей[413]. Тем не менее льноотбеливательное ремесло в XVIII в. все еще слишком сильно зависело от превратностей голландской льноткацкой промышленности и торговли ее продукцией, и поэтому не могло избежать упадка, который поразил эти отрасли. Около 1790 г. из всех фирм, занимавшихся отбеливанием ткани, осталось всего четыре, а из специализировавшихся на отбеливании пряжи – 10[414].

Пивоварение в Северных Нидерландах вплоть до начала XIV в. в основном осуществлялось для домашнего потребления или продажи на местных рынках. Однако через несколько десятков лет после того, как голландские города начали импортировать пиво из Гамбурга и Бремена, промышленность полностью преобразилась. В 1320 – 1350 гг. города Голландии и Утрехта один за другим переходили от изготовления пива, ароматизированного смесью трав, именовавшегося gruit, к пиву на хмеле, и к 1400 г. досконально освоили новую технологию. Хмельное пиво обладало более приятным вкусом и лучше сохранялось. Количество коммерческих пивоварен быстро росло, производство увеличивалось, и с конца XIV в. экспорт пива стал расширяться. Пивовары Делфта, Гауды и Харлема сумели не только вытеснить с домашнего рынка конкурентов из Северной Германии, но и захватить значительную долю рынка во Фландрии, Брабанте и Англии[415].

Эта эпоха широкой экспансии, завершившаяся из-за усиления конкуренции за рубежом, сопровождалась периодом скачкообразного роста, продолжавшегося примерно с 1450 г. до середины XVII в. Ричард Ангер назвал это время «золотым веком» нидерландского пивоварения. В отличие от революции XIV в., этот период характеризовался «медленными и, в целом, малозаметными» технологическими изменениями. Ангер отметил, что производительность труда в районе 1600 г. должна была стать выше, чем 100 лет назад, поскольку промышленность достигала устойчивого или более высокого выхода продукции, используя меньшее количество работающих[416]. Пивовары увеличивали емкость сусловарочных котлов или количество бочек, получаемых с каждой варки, или повышали годовое количество варок в расчете на один котел. Вместо деревянных чанов все шире использовали железные или медные котлы, их нагревали в кирпичных печах, следовательно, и время нагрева, и количество расходуемого топлива сокращались. Многие пивоварни оснащались помпами для перекачки воды и других жидкостей из одной части пивоварни в другую в ходе производственного процесса. В 1560 – 1650 гг. пивоварни все больше переходили с торфяного топлива на уголь, некоторые из них, возможно, добивались снижения себестоимости продукции путем внедрения специальных топливосберегающих устройств[417]. Повышение рыночной цены продукции пивоварения более заметно и существенно, чем это было в XIV в. после перехода на хмельное пивоварение. И все же происходило много мелких усовершенствований. Например, с конца XV в. стало обычной практикой стимулировать процесс ферментации, добавляя дрожжи из культур, которые пивовары специально держали и контролировали для этой цели, – это позволило пивоварам лучше, чем в прошлом, выдерживать качество продукта[418]. Важнее было то, что сорта пива становились более разнообразными по качеству (и цене), чем прежде[419]. Пивовары Делфта открыли путь нововведениям в этой области, создав несколько различных новых сортов пива (и увеличив количество котлов на пивоварню, что позволяло одновременно выпускать больше пива разных сортов). Вследствие всех этих технологических новшеств к 1600 г. капиталоемкость, масштаб производства и размеры фирм, работающих в пивоваренной промышленности, заметно увеличились[420]. Организация производства также в определенной степени менялась. Численность сотрудников оставалась примерно на уровне (в среднем) 10 человек на пивоварню, но при этом, по мнению Ангера, среди них появлялась выраженная специализация, «работники получали конкретные рабочие задания, а мастер-пивовар становился в большей степени бизнесменом, нежели ремесленником»[421].

Хотя пивоваренная промышленность в Голландии и в первой половине XVII в. показывала внушительный рост производства товара, ее доля в общем объеме промышленного производства и вклад в общее развитие экономики Северных Нидерландов в этом периоде должны были оказаться значительно ниже, чем двумя веками раньше[422]. Даже после возрождения промышленности после 1600 г. пивоварение не вернуло себе прежнего значения. Другие отрасли промышленности после 1580-х гг. демонстрировали гораздо более живое развитие, кроме того, голландские пивовары не смогли вернуть себе экспортные рынки во Фландрии, Брабанте и Англии, утраченные еще до Нидерландской революции. Даже столь крупный центр пивоварения, как Амстердам, в середине XVII в. импортировал гораздо больше пива, чем экспортировал в другие европейские страны. В 1667 – 1668 гг. общий объем импорта пива в Амстердаме составил 4547,75 т иностранного пива и 23 amen (~3,5 т) jopen-beer, а экспорт – 492,5 т иностранного пива, 637 т местного пива и 10 amen (~1,5 т) jopen-beer[423]. Для пивоваров из городов Голландии главными резервами расширения рынков, помимо самих городов и сельских окрестностей, оказались другие провинции Голландской республики и развивающаяся индустрия судоходства.

С третьей четверти XVII в. пивоваренная промышленность стала сползать в продолжительный спад спроса и общего выпуска продукции, который продолжался даже в XIX в.[424] Столкнувшись с долговременным снижением потребления, голландские пивовары не стали искать для своей отрасли выход из кризиса через обновление технологической базы. Они не стремились к дальнейшему совершенствованию производственного процесса или обновлению ассортимента продукции, а принялись засыпать местные и провинциальные органы власти бесчисленными петициями о налоговых льготах, предпринимали более или менее согласованные усилия по сокращению числа пивоварен или прибегали к диверсификации в другие отрасли производства, такие как производство солода. В отличие от английских пивоваров, они не спешили взять на вооружение термометры или сахарометры, применение которых позволило бы повысить эффективность контроля за ходом процессов, и вообще не проявляли никакого интереса к научным изысканиям в своей области[425]. Немногочисленные новшества, все же появившиеся в пивоваренной промышленности, касались, скорее, вспомогательной деятельности, нежели самого производственного процесса. Амстердамские пивовары в 1650-х гг. пустили в работу ледокол, который должен был обеспечить им бесперебойное снабжение водой в зимнее время[426]. Роттердамская пивоварня в 1780-х обзавелась солодовней нового типа, с сушилкой «английской» модели, оснащенной полом из ноздреватой плитки, а не огнеопасным матерчатым покрытием. Городское правительство своим указом обязало все пивоварни ввести у себя эту новую конструкцию, снижавшую опасность пожара[427].

Четвертой ведущей отраслью, возникшей в Северных Нидерландах в эпоху позднего Средневековья наряду со строительством, текстильным производством и пивоварением, было судостроение. Как и пивоварение, судостроение поначалу относилось к разряду местных промыслов. Маленькие суденышки строили практически где попало в сельской местности, и предназначались они, как правило, для личного использования, а не для плаваний на отдаленные рынки. Однако в XV в. судостроение в Голландии и Зеландии стало обретать специализацию, сделалось более рыночно ориентированным, что привело к росту производства и все большей его концентрации в городах. Важнейшие центры судостроения были сосредоточены на западном берегу Зёйдерзе (Эдам, Амстердам, Хорн и Энкхёйзен), в устье водного пути, проходящего через Голландию (Харлем) и около устьев рек Маас и Рейн (Роттердам, Дордрехт и Зирикзе)[428]. Подъем этой отрасли промышленности был поначалу тесно связан с ростом торгового мореплавания и развитием промышленного рыболовства в прибрежных областях Северных Нидерландов, что привело к повышению спроса в целом и его ориентации на более крупные суда. Голландские судостроители вскоре прибрали к рукам и долю южного рынка[429].

Конструкции кораблей, строившихся на верфях Голландии и Зеландии, поначалу копировали зарубежные модели. Кораблестроители с севера Нидерландов изначально придерживались традиции, которая охватывала всю территорию от Прибалтики до Англии и западного побережья Франции[430]. Основная масса крупных судов, которые строили в этих регионах на протяжении доброй части XV в., вероятно, принадлежали к самому распространенному в северных водах типу – когг[431]. Во второй половине XV в. распространение получили суда другого типа – каравеллы (karveel), – в конструкции которых сочетались элементы и северной, и южной традиций. Корпуса этих судов, обшитые досками вгладь, несли три мачты – передняя (фок) и главная (грот) с прямым парусным вооружением, а задняя (бизань) – с латинским[432]. Подобно текстильщикам и пивоварам, голландские кораблестроители тоже начали со временем привносить в свою продукцию собственные нововведения. Как подчеркнул Ангер, эти усовершенствования конструкции судов в XV и XVI вв. развивались по нарастающей: «наивысший успех нидерландских корабелов был достигнут путем постепенного усовершенствования унаследованных конструкций посредством мелких добавок и модификаций». Начав с новой конструкции бёзов, сельдяных промысловых судов, в начале XV в., они шаг за шагом создали множество рыбацких и грузовых судов, таких как гукор (hoeker), хольк (hulk) и бёзкарвил (buyscarveel). Апогей этой деятельности был достигнут в 1550 – 1600 гг. – появился ряд новых конструкций или принципиальных улучшений конструкций грузовых судов, таких как бойорт, влибот, гейнг (gaing) и флейт[433]. После 1500 г. развитие судостроительной промышленности сопровождалось также постепенными изменениями в производственном процессе: усовершенствование качества таких инструментов, как топоры, тесла и струги, применение стапелей и распространение других трудосберегающих приспособлений, таких как блоки, лебедки и винтовые домкраты[434].

Развитие судостроительной промышленности продолжалось куда дольше, нежели развитие пивоварения. Хоть мы и не располагаем точными данными о количестве и размерах кораблей, построенных на нидерландских верфях, можно не сомневаться в том, что пик объема производства был достигнут не ранее конца XVII в. Численный рост нидерландского торгового флота продолжался по меньшей мере до 1670-х гг., а количество китобойных судов достигло абсолютного максимума – 258 – в 1721 г. Период почти непрерывной войны на море, продолжавшийся примерно до 1710 г., привел к огромным потерям судового тоннажа в результате действий противника, придав дополнительный импульс спросу на новые корабли. При этом у Ост-Индской компании в 1720-х гг. насчитывалось гораздо больше кораблей, чем в 1650-х[435]. Почти все эти «торговцы», «китобои» и суда ост-индского плавания были, несомненно, построены на верфях Голландии, Зеландии или Фрисландии. В конце 1650-х и 1660-х гг., а также приблизительно в 1682 – 1700 гг. Адмиралтейство развернуло на военно-морских и частных верфях широкие судостроительные программы[436]. Кроме того, нидерландские верфи продолжали продавать часть своей продукции за рубеж. Центр всей судостроительной промышленности к тому времени переместился в Заанстрик, северо-западнее Амстердама; количество вновь построенных там мореходных судов выросло примерно от 40 в год в 1630-х гг. до 120 – 150 в год во второй половине XVII в., после чего медленно снизилось примерно до 100 в год 30 лет спустя. И лишь после 1730 г. объем продукции нидерландского судостроения начал падать[437]. Между тем производительность верфей после 1650 г. постепенно повышалась. Если верфь в Заанстрике до 1650 г. в среднем производила одно-два мореходных судна в год, то в последней четверти XVII в. там спускали на воду два-три таких корабля. Подобная динамика наблюдалась на одной из крупнейших частных верфей Роттердама в 1730-х и 1740-х гг.[438] Среднегодовая производительность судоверфей Ост-Индской компании между 1650 и 1750 г. возросла на восемь-девять кораблей. Лишь после середины XVIII в. среднее количество кораблей ост-индского плавания, построенных за год (и их общий тоннаж), заметно снизилось[439].

В отличие от эпохи до 1600 г., продолжительный рост объема продукции и постепенное повышение производительности судостроения в XVII в. можно лишь в ограниченной степени объяснить изменениями в технологии. После 1630 г. заметно снизились темпы внедрения новшеств в продукцию. Уже не наблюдалось такого изобилия новых конструкций судов и периодического появления новых типов, как на ранней экспансионной фазе развития отрасли в конце XV и в XVI столетии. «Развитие в период с 1630 г. до конца существования Республики, – отметил Ричард Ангер, – явилось либо прямым результатом создания флейта [представленного в 1590-х гг.], либо заимствованием изобретений или усовершенствований, которые были сначала применены на маленьких судах речного или прибрежного плавания, а потом сочтены пригодными для морских трехмачтовиков», – таких как стаксели или гафели, упомянутые выше[440].

Процесс судостроения не претерпел никаких существенных изменений. Инструменты судостроителей практически не менялись, разве что набор их расширялся и качество становилось несколько выше. Все важнейшее трудосберегающее оборудование, использовавшееся на верфях, скажем подъемные краны, лебедки, домкраты или стапели, успело войти в практику до 1600 г.[441] Единственным исключением стал ряд новшеств в судостроении, предпринятых в Роттердаме и окрестностях. Если частные верфи в Амстердаме, Заанстрике и других регионах северной части Соединенных провинций цепко держались за старинный метод «сначала шкура» (при котором строительство начинается со сбора обшивки корпуса, куда потом вставляется каркас), судостроители из Роттердама и других городов долины Мааса к 1630 г. перешли на метод «сначала ребра» (сначала собирается каркас, который затем обшивается)[442]. Следующим шагом стало формальное отделение конструирования от строительства. Теперь основные параметры корабля отображались на чертеже, и лишь потом начиналось строительство. Главный судостроитель адмиралтейской верфи в Роттердаме разработал около 1725 г. новую методику черчения образа каркаса, которая, по-видимому, нашла признание и у частных корабелов региона, а его преемник еще до 1757 г. начал проводить испытания на детально стилизованных моделях кораблей, которые запускали в баки, наполненные водой, рассчитывая получить более точное представление о сопротивлении воды в реальных ситуациях при той или иной форме корпуса[443]. Между тем адмиралтейская верфь в Амстердаме в конце 1720-х гг. тоже перешла к методу «сначала ребра» и использованию чертежей, но не приняла новую практику, апробированную в Роттердаме, а следовала британским примерам. Еще одно нововведение появилось в 1740-х гг. на верфи Ост-Индской компании в Амстердаме: там не отказались от метода постройки судна, начиная с обшивки, но начали использовать шаблоны для облегчения конструирования. Преимуществом этой инновации в судостроительной практике XVIII в. оказалось то, что качество готовой продукции можно было лучше предугадывать и контролировать, чем это удавалось в прошлом[444].

Более весомым фактором для продолжительного развития судостроения после 1600 г. стал эффект масштаба. Даже если судостроительные инструменты и приспособления не менялись по своей сути, их количество заметно росло. Нидерландские верфи в XVIII в. имели гораздо больше основного оборудования, чем в конце XVI в.[445] Централизация производства в руках относительно малого количества фирм, еще более заметная в исконных центрах судостроения, таких, например, как Харлем к 1600 г.[446], стала еще сильнее в Заанстрике – регионе, вышедшем на передовую позицию в отрасли приблизительно после 1630 г.[447] Это еще очевиднее, если взять верфи Нидерландской Ост-Индской компании. Помимо всего прочего, себестоимость строительства кораблей с конца XVI в. заметно снизилась благодаря простому и относительно недорогому снабжению пиленым деревом, которое стало возможным вследствие технологического прорыва в другой отрасли промышленности. Введение в практику в 1590-х гг. ветромеханических лесопилок дало возможность для значительного увеличения производства пиленого леса. Заанстрик, ставший первооткрывателем и долгое время лидировавший в этой отрасли промышленности, чему способствовала постоянная массовая потребность близлежащего Амстердама в древесине, на первых порах пользовался основным выигрышем от этого сравнительного преимущества. К 1630 г. по берегам Зана стояли уже 53 такие лесопилки. Максимума – не менее 256 – их количество достигло около 1730 г.[448]

В других традиционных отраслях промышленности после 1600 г. также не наблюдалось особого технологического прогресса. Если изобретения солеваров с зеландского побережья по части совершенствования котлов в XV в. и в начале XVI в. все еще вдохновляли пивоваров, как предположил Ангер[449], то в дальнейшем и вплоть до 1660 – 1670-х гг. отрасль уже не демонстрировала никакого видимого технического прогресса. Повышение спроса на очищенную соль, возникшее благодаря расширению промысла сельди и развитию молочного животноводства, сопровождалось не изменениями в технологии, а увеличением инвестиций в основной капитал (больше солеварен и варниц) и импорта природной соли из Франции, Португалии, Испании и Южной Америки[450]. Обнаружив в середине XVIII в., что их положению на внутреннем рынке угрожают иностранные конкуренты, голландские солевары потребовали протекционистской политики. В отличие от пивоваров и мыловаров, они по большей части воздерживались от перехода на уголь в качестве основного топлива. Судя по всему, соляные варницы и в XVIII в., и в начале XIX в. продолжали нагревать на торфе[451].

В мыловарении, также неуклонно развивавшемся с позднего Средневековья до 1660 или 1670 г.[452], на некоторое время проявился технический прогресс. Как и пивовары, мыловары в конце XVI в. и начале XVII в. заинтересовались перспективой снижения себестоимости путем внедрения изобретений, позволявших экономить топливо. Некоторые из новых нагревательных устройств, предложенных между 1580 и 1620 г., были даже специально предназначены для нужд мыловаренных предприятий. Мыловар Даниэль Нот из Мидделбурга в 1618 г. получил патент на печь, «очень полезную для пивоваров, мыловаров, красильщиков, отбельщиков и изготовителей селитры», которая должна была на треть уменьшить расход топлива[453]. Кроме того, мыловары были озабочены повышением качества своих котлов снижением амортизации основных фондов. Например, амстердамские мыловары около 1607 г. экспериментировали с возможностью использовать медные, а не железные котлы. В 1616 г. был изобретен новый способ ремонта железных котлов, устранявший необходимость менять котлы четырежды за один летний производственный сезон, и, как случайно выяснилось, годился также для восстановления поврежденных пушек[454]. И все же мыловары Амстердама – ведущие производители в отрасли, державшие львиную долю экспорта – строили свои рыночные позиции в основном на строгом регулировании качества и беспрепятственном доступе к высококачественному сырью (использовались прежде всего конопляное масло, рапсовое масло и поташ). Например, смешивание китового жира и растительного масла строго запрещалось[455]. Когда в конце XVII и в XVIII вв. экспортные рынки мыловаров оказались под нарастающей угрозой, главной стратегией обороны отрасли стали петиции о снижении налогов и меры по ограничению производства, а не попытки обновления технологии. В отличие от пивоваров, мыловары, видимо, начали переходить к использованию угля вместо торфа лишь после 1700 г. Обновления продукции мыловарения в XVIII в. были малочисленны и случались редко[456].

Металлообрабатывающая промышленность делала упор на диверсификацию, а не на технологические инновации. Кузнецы, медники, золотых дел мастера, слесаря, булавочники или оловянщики издавна обосновались во многих населенных пунктах Северных Нидерландов. Однако после 1600 г. металлообрабатывающая промышленность сделалась в некоторых отношениях более многообразной. С одной стороны, она расширялась благодаря ремеслам, специализировавшимся на изготовлении новой готовой продукции очень высокого качества – например, плющение золотой и серебряной проволоки и создание из нее филиграни или производство наперстков[457]. С другой стороны, металлообрабатывающий сектор рос также в производственной части. В Амстердаме и Велюве после XVII в. было изготовлено множество станов для плющения меди[458]. Несколько железолитейных мастерских появилось в XVIII в. в Амстердаме, Гелдерланде и Оверэйсселе. На берегу Эйссела, в Ахтерхуке, где обнаруживалась болотная железная руда, воздвигли одну или две доменные печи[459]. В 1610-х и 1620-х гг. в Голландии был предпринят ряд попыток производства стали. В Харлеме основы производства стали были заложены в 1778 г.[460]

По-видимому, эти новые отрасли металлообрабатывающей промышленности были не очень крупными. Их продукция продавалась преимущественно на внутреннем рынке, за исключением проволоки и наперстков, которые все же находили путь к зарубежному покупателю[461]. Золотую и серебряную проволоку использовали голландские шелкоткацкие и вышивальные мастерские[462]. Бóльшая часть меди, изготавливаемой на предприятиях голландских городов, шла медникам, которые делали из нее потребительские товары: кружки, пуговицы, молочные кувшины или церковные подсвечники, тогда как продукцию предприятий Велюве в основном составляли пластины для чеканки монет или обивки корпусов кораблей, днища котлов для пиво– и сахароварения, перегонки спирта или мыловаренных предприятий[463]. Металлоделательные производства Нидерландов не выделялись среди других отраслей пристрастием к технологическим инновациям. В позаимствованные из-за рубежа технологии и оборудование не вносилось материальных изменений. Факты технического совершенствования почти не наблюдались вплоть до середины XVII в. В производстве наперстков, где некоторая механизация в форме конных приводов или маленьких водяных колес произошла еще при создании отрасли в 1620-х гг., производительность повышалась путем производственной специализации, достигшей к началу 1700-х гг. поразительно высокого уровня. Изобретались и новые типы наперстков[464]. Несколько нововведений в процессах литья меди и изготовления медных изделий были сделаны в Амстердаме в начале XVII в. Например, в 1612 г. купцы Херман Бекс и Эрнаут Дейфкенс установили в своей мастерской принципиально новый, управлявшийся одним человеком с помощью подвижного груза вертикальный станок, пригодный для изготовления разнообразных котлов, тарелок и другой посуды. Антони Слихер в 1616 г. стал использовать в своей медной мастерской новые железные и стальные инструменты для плющения меди и ее резки на полосы[465]. Со временем в медеобрабатывающей отрасли также начались первые робкие попытки перехода на новый источник энергии. В XVII и XVIII вв. энергию для плющения меди получали либо от конного, либо (в Велюве) от водяного привода. Первое применение энергии пара было зарегистрировано в 1807 г. Машину Боултона и Уатта (Boulton & Watt) построили на амстердамской фабрике по изготовлению медных пуговиц для армейской униформы. Все же владелец фабрики Хендрик де Хёс в конце концов решил перенести предприятие в Велюве и вернуться к водяному приводу[466].

В других традиционных отраслях внедрение технологических новшеств продолжалось гораздо дольше, нежели в тех, которые были рассмотрены выше. Именно так обстояло дело с чеканкой монеты. Изготавливать монеты в Северных Нидерландах начали еще в раннем Средневековье[467]. Начиная с XIII в., вероятно, уже началась заводская чеканка монеты, которая характеризовалась бо́льшими масштабами производства и разделения труда. Если надзор за чеканкой был в высшей степени централизован после принятия на севере Нидерландов в конце XV в. Бургундского права, то сам процесс чеканки в 1400 – 1600-х гг. сделался менее сосредоточенным, чем прежде. К началу Нидерландской революции существовали не только провинциальные монетные дворы в Дордрехте, Утрехте, Хардервейке, а также в Зволле, Кампене и Девентере (имевшие суверенное право чеканки монеты для соответственно Голландии, Утрехта, Гелдерланда и Оверэйссела), но и муниципальные в Гронингене, Зютфене, Неймегене и в городах Оверэйссела. После 1579 г. новые региональные монетные дворы были учреждены в Зеландии (Мидделбург), Фрисландии (Леуварден) и Западной Фрисландии[468].

Общий выпуск монеты в XVIII в. заметно превышал показатели Золотого века. Впрочем, по большей части монеты, отчеканенные в Соединенных провинциях, не поступали во внутренний оборот, а использовались в качестве торговой монеты при международных операциях, в особенности после 1660 г. В 1660 – 1750 гг. в одну только Азию направлялось почти 20 % всех монет, отчеканенных в Нидерландах. Монетный чекан как отрасль промышленности был в значительной степени ориентирован на экспорт. Огромный выпуск денежных знаков был рассчитанным следствием политики Генеральных штатов, направленной на облегчение международной торговли путем обеспечения изобилия хороших монет со стабильным содержанием серебра или золота[469]. Для более эффективного достижения этой цели производственные мощности крупнейших монетных дворов после 1670 г. увеличивались и совершенствовались путем нарастающего внедрения механизации, тогда как мелкие муниципальные монетные дворы были в 1690-х гг. закрыты (со щедрой компенсацией). Крупнейшие монетные дворы были оборудованы прокатными станами, резальными машинами и винтовыми прессами, часть из которых была снабжена конным приводом. На дордрехтском монетном дворе после 1727 г. было не менее четырех прессов. Внедрение этого мощного, эффективного оборудования позволило как значительно увеличить производительность, так и ощутимо повысить качество. Стандарты точности при чеканке обеспечивались значительно лучше, чем прежде. Установленные для монетных дворов правила, касавшиеся пределов погрешности (за их соблюдением надзирали специально назначенные чиновники), по крайней мере с 1670 г. формулировались таким образом, чтобы мастера монетного двора были заинтересованы в максимальном повышении качества работы своего персонала и оборудования[470]. После 1670 г. технологический прогресс в этой отрасли промышленности был более заметен, чем прежде, а впоследствии он еще более ускорялся.

Корни нидерландского оружейного производства, как и монетного дела, можно проследить, самое меньшее, с начала Средних веков. Однако переход от штучного изготовления к широкомасштабному производству в этой отрасли начался лишь после 1600 г., и непосредственной причиной этого сдвига была Нидерландская революция. Для вооружения солдат, кораблей и укрепленных позиций, защищавших вновь провозглашенную независимость Соединенных провинций, и обеспечения обороны торговых судов, ходивших в Азию, Африку и Вест-Индию, требовалось огромное количество оружия. По мере того как военная промышленность в глубине страны росла, увеличивались и экспортные поставки ее продукции. Голландская республика, таким образом, выступала и импортером, и экспортером оружия. К 1620-м гг. бронзовые пушки продавали в Марокко и Московию, а значительное количество ручного оружия, доспехов и пороха поступало в Данию, Швецию, Францию, Италию и Германию[471].

Это развитие достигалось не только увеличением вложения труда, капитала и сырья – меди, олова, железа или селитры, – но, в различной степени, еще и изменениями в технологии и организации. Нововведением в организации производства ручного оружия был перенос в конце XVI в. в Соединенные провинции тех элементов производственного процесса, которые прежде выполнялись в Льеже и Германии. Амстердам, Утрехт, Дордрехт и другие города приморских провинций Голландской республики превратились в центры сборки ручного оружия – мушкетов, пистолетов, рапир, шпаг – и доспехов. Хотя большинство деталей по-прежнему импортировались из исконных центров производства, окончательную сборку и отделку все чаще обеспечивали ремесленники в голландских городах, бывшие зачастую выходцами из исконных европейских центров производства ручного оружия[472]. Наиболее капиталоемкие отрасли оружейного производства – производство пороха и создание боеприпасов – претерпели значительные изменения как в организации, так и в технологии. Примерно до 1590 г. в Северных Нидерландах порох растирали и смешивали вручную в ступках или на маленьких ручных мельницах отдельные ремесленники, производя всего считаные килограммы пороха в день. С конца XVI в. производством пороха занялись мастерские с большими жерновами, конным или ветромеханическим приводом, со штатом работников и мастером, и к 1660-м гг. максимальная суточная выработка в таких мастерских в летнее время могла достигать примерно 100 кг[473].

Пушечное литье, которое в начале XV в. практиковалось как побочная ветвь колокольного литья (подчас при поддержке местных властей), с 1580-х гг. стало постепенно переходить на новую базу. Во многих городах Голландии и Зеландии создавались литейни, финансируемые из местных бюджетов. Штаты Голландии открыли литейню в Гааге в 1589 г., городские власти Амстердама последовали этому примеру в 1599 г., власти Мидделбурга и Адмиралтейство Мёза и Северной Голландии – в 1613 г. Фактическая эксплуатация этих литеен оставалась в руках частных предпринимателей. Это означало, что учредители не только выпускали продукцию по заказу государственных органов, которые владели заводом и контролировали его, но и могли свободно поставлять артиллерию другим государственным и частным заказчикам в стране и за рубежом, а также дополнять свои доходы от изготовления пушек производством и продажей колоколов[474]. Между тем отчаянный поиск технических усовершенствований был недостаточно результативным. Хотя в этот период было запущено несколько проектов по литью металлических или чугунных пушек, данная отрасль промышленности так и не утвердилась в Республике. Металлические или чугунные орудия в основном покупали в Англии, Швеции, Германии или Льеже[475]. Исключением стали различные тиры легких или разборных орудий, запатентованных в конце 1620-х гг., которые непродолжительное время использовали на судах Ост-Индской компании и даже продавали во Францию[476].

Выпуск продукции оружейной промышленности, по-видимому, перестал расти во второй половине XVII в. и пошел на убыль после 1700 г. Пушечно-литейные предприятия в материковых провинциях постепенно закрывались. После временного увеличения литейных мощностей – и, предположительно, повышения общего объема выпуска продукции – в прибрежных провинциях, благодаря открытию новых литеен в Амстердаме и Гааге, производство в этих регионах Соединенных провинций тоже начало снижаться. Даже литье колоколов и другая побочная деятельность не всегда могла заметно облегчить ситуацию. В течение почти всего XVIII в. непрерывно работали только два старых литейных предприятия – в Амстердаме и Энкхёйзене – а также новая литейня в Хорне, основанная 1718 г.[477]

И все же совершенствование технологий не прекратилось полностью. Даже по завершении эпохи быстрого роста отрасли голландцы продолжали вносить в процесс производства пушек и ручного оружия изменения, направленные на снижение себестоимости или повышение качества. Для работы машин использовались новые источники энергии (помимо конного привода). В 1689 г. город Амстердам установил на лесном складе ветромеханическую установку для высверливания стволов ручного огнестрельного оружия[478]. Чтобы ослабить зависимость нидерландской армии от иностранных производителей и гарантировать поставки первоклассного вооружения, при штатгальтере Виллеме V в Кулемборге, на р. Лек, была построена мануфактура по производству ручного оружия, снабженная и конным, и водяным приводами. Кулемборгский завод, численность работников которого выросла с 54 в 1760-х гг. до 80 в 1780-х и достигла 150 незадолго до закрытия в 1812 г., характеризовался высокой степенью разделения труда. Его годовая производительность могла достигать 2500 ружей в 1760-х гг. и, вероятно, порядка 7500 ружей в районе 1810 г., хотя реальный выпуск обычно был ниже[479]. Серьезное нововведение в технологии пушечного литья имело место во второй половине XVIII в. Литейня Штатов Голландии в Гааге и амстердамская муниципальная литейня в районе 1760 г. перешли на так называемую маритцевскую технологию, получившую свое название от семьи литейщиков Маритцев, которая ранее была освоена в Швейцарии, Франции и Испании. В Гааге даже управление литейней с 1770 г. оказалось в руках швейцарской династии. Важнейшим элементом нового метода пушечного литья была массивная отливка – пушка отливалась целиком, после чего в ней высверливался канал ствола, – и горизонтальное сверление (а не вертикальное)[480]. Этот метод должен был обеспечить более однородный состав металла, бóльшую точность сверления и бóльшее единообразие готовой продукции. Если отчет шведского «технологического путешественника» Йонаса Бьорнсталя верен, то сверлильный станок, построенный в амстердамской литейне в 1774 г., был доведен до еще более высокого уровня точности усилиями местного мастера Питера Систа[481]. Начиная примерно с 1800 г. обе эти литейни снабжали нидерландский военный флот изобретенными в Англии пушками нового типа – каронадами[482].

Нидерландская промышленность в конце XVI в. стала более диверсифицированной, чем прежде. Наряду с традиционными отраслями, которые мы рассмотрели выше, появилось множество новых направлений промышленной деятельности, занятых созданием новых потребительских товаров для внутреннего и зарубежного рынков из сырья, специально заказанного для целей производства. В какой степени рост этих отраслей мог быть связан с новшествами в технологии?

Одно из серьезных отличий экспортных регистров Амстердама в начале 1580-х и в 1660-х гг. по категории текстиля – наличие шелка. Если в конце XVI в. шелк практически не фигурировал в этих записях, то в 1667 – 1668 гг. из Амстердама было отправлено более 31 500 шелковых smallen, noppen и bourats[483]. За период, разделявший эти даты, Северные Нидерланды с нуля построили собственную жизнеспособную шелкоткацкую промышленность. Если до 1570-х гг. попытки северных городов привлечь мастеров по шелку не увенчивались прочным успехом[484], то после 1580 г. производство шелка быстро укоренилось в нескольких районах Голландской республики. Все компоненты новой индустрии потребительских товаров утвердились практически одновременно, хотя не в одних и тех же местах. Шелкоткачество в основном сосредоточилось в Амстердаме и Харлеме. Предварительные операции производственного процесса – намотка, прядение, сучение и окраска пряжи, – первоначально выполнявшиеся преимущественно в Амстердаме, в конце XVII в. распределились по ряду других городов Голландии и Утрехта, в том числе в Наарден, Утрехт, Алкмар, Делфт, Лейден и Харлем[485].

Когда Яспар Бенуа в 1604 г. подал первую заявку на патент в области изготовления шелка (станок для обработки шелка-сырца) в Генеральные штаты, он утверждал, что это изобретение следует утвердить, поскольку «на недавно прибывших из Ост-Индии кораблях» в Нидерланды доставлено огромное количество «сырого, не строщенного и не спряденного шелка. Если этим не займутся нидерландцы, сразу найдется много других желающих[486]. В действительности быстрый рост отрасли нельзя просто объяснить резким увеличением поставок сырья с Востока. Легкая доступность азиатского шелка-сырца стала стимулирующим фактором для нидерландской шелковой промышленности значительно позже. Как правило, шелк-сырец из Персии попадал в Европу через Ост-Индскую компанию в довольно скромных объемах, поставки бенгальского шелка не расширялись вплоть до 1670-х гг., а импорт из Китая достиг существенного размаха лишь во второй половине XVIII в. В последние десятилетия XVII в. значительная часть сырья для нидерландской шелковой промышленности закупалась в Италии и Леванте[487]. А в 1604 г. шелковая промышленность Северных Нидерландов пребывала еще в младенческом состоянии. В брачных реестрах Амстердама в 1585 – 1606-х гг. было отмечено 490 человек, занятых производством шелка[488]. Основа этой новой отрасли производства потребительских товаров была прочно заложена в 1580 – 1590-х гг. благодаря массовому переселению квалифицированных рабочих и предпринимателей из Брюсселя, Брюгге, Антверпена и Рийссела, которые принесли с собой в Харлем и Амстердам искусство ткачества smallen, noppen, caffa и bourat[489]. Оборудование для предпроизводственной обработки сырья поначалу также представляло собой копии зарубежных образцов. Шелкокрутильные станки были заимствованы из-за границы, подобное оборудование итальянского образца было известно в Амстердаме еще до 1605 г., хотя вопрос о том, использовали ли в Амстердаме оригинальную круговую модель станка, появившуюся в Италии в первой половине XIV в., или же более поздний вариант – например, moulin carre или moulin ovale, – пока не решен. Станки могли попадать в Нидерланды или прямо из Италии, или окольным путем, например через Португалию или Южные Нидерланды[490]. Однако, в отличие от Италии, шелкокрутильные станки, установленные в Соединенных провинциях примерно до 1680 г., имели только по нескольку дюжин шпинделей и приводились в действие только вручную, а не водяным приводом[491]. В XVIII в. уже вошли в широкую практику станки, имевшие от 130 до 150 шпинделей[492]. Первые шелкокрутильные станки с водяным приводом появились в Голландской республике в 1681 г. по инициативе амстердамского предпринимателя Якоба ван Моллема, обосновавшегося в поместье Зейдебален близ Утрехта. Считалось, что их конструктором был итальянец[493]. Эта фабрика, на которой в период ее расцвета в 1740-х гг. работало не менее 100 человек, функционировала вплоть до 1807 г.[494] Крупнейшим нововведением в ассортименте продукции стал шелковый бархат, который с 1680-х гг. изготавливали иммигранты-гугеноты в Утрехте, Амстердаме и Наардене[495].

Производители шелка в Голландской Республике также расширили круг профессиональных знаний с помощью нескольких собственных усовершенствований, тем самым укрепив позиции голландской шелковой промышленности и на внутреннем, и на международном рынках. Ткачи шелка из Харлема и Амстердама во второй половине XVII в. обогатили палитру продукции новыми тканями, такими как floers, lamfers, zijdegrijn и fulp[496]. В Харлеме в 1672 – 1735 гг. существовала отдельная гильдия zijdefloersreders[497]. Предлагались также производственные инновации. Если станок, изобретенный Абрахамом ван Тонгерло и запатентованный в 1605 г., выполнявший операции мотки, прядения и трощения, по всей видимости, не получил широкой известности[498], нет сомнений в том, что технология лентоткачества была буквально революционизирована благодаря распространению другого механического устройства, изобретенного в начале XVII в., – лентоткацкого станка. Лентоткацкие станки, позволявшие одному работнику ткать одновременно 12 лент (а к 1670 г. и 24), поначалу использовали только в льноткацкой промышленности. К 1660 г. они начали вытеснять и старомодные станки с ножным приводом, применявшиеся в шелкоткацкой промышленности. Производство шелковых лент с помощью лентоткацких станков быстро расцвело в Харлеме и Амстердаме в 1660–1670-х гг. Шелковые ленты из Харлема доминировали на европейских рынках вплоть до 1730-х гг.[499] В шелкоткачестве, как и в изготовлении иных тканей, стоимость готового продукта повышалась также благодаря качеству окраски. Искусство крашения в производстве тканей в Голландии вышло на высокий уровень уже к 1580-м гг. Дальнейший прогресс был достигнут в конце XVI в. благодаря увеличению использования индиго и кермеса или кошенили как основного средства для окрашивания соответственно в синий и красный цвета и распространению знаний и умений, касающихся окрашивания шелка. Эти нововведения быстрее всего распространились в Амстердаме – опять же благодаря иммиграции специалистов с юга. В 1626 г. в Амстердаме даже была образована самостоятельная гильдия красильщиков шелка, а в 1649 г. основан шелковый холл, надзиравший за качеством окрашенного шелка[500].

Однако во второй четверти XVIII в. положение изготовителей шелка определенно изменилось к худшему, о чем свидетельствует быстрое сокращение количества разнообразных станков, принимаемых в гильдии, общего количества занятых в отрасли, уменьшение штата амстердамского шелкового холла и рост количества жалоб производителей шелка на переманивание работников в зарубежные страны и вытеснение голландской продукции усиливающимися зарубежными конкурентами[501]. Типичной реакцией предпринимателей в шелкоткацкой отрасли на изменение рыночной ситуации примерно после 1740 г. был не поиск возможностей для завоевания новых рынков путем освоения новых товаров, не снижение себестоимости и не повышение достоинств своей продукции путем внедрения новых машин или новых технологий – они стремились защитить свои интересы политическими мерами. Производители шелковых тканей пытались надавить на Ост-Индскую компанию, чтобы та сократила ввоз шелковых тканей из Азии и повысила поставки шелка-сырца. Они умоляли органы государственной власти запретить экспорт оборудования, запретить импорт иностранного шелка, поощрять ношение отечественных тканей голландскими потребителями, предоставить освобождение от налогов на потребление торфа или ввести пошлину на реэкспорт бенгальского шелка-сырца. Ни одна из принятых по их просьбам мер не смогла помешать стремительному спаду в отрасли[502].

Одновременно с шелкоткачеством после 1580 г. стала развиваться еще одна новая отрасль текстильной промышленности – производство смесовых тканей. Смесовые ткани делались из льна и шерсти (saaifusteinen), хлопка и шерсти (katoenfusteinen) или льна и хлопка (бумазея). Если Лейден начал производство fusteinen в 1580-х гг., то Амстердам, Харлем, Амерсфорт и другие города стали выступать в роли его конкурентов с 1590-х по 1640-е гг.[503] К середине XVII в. производство этого вида текстиля было в значительной степени сконцентрировано в Амерсфорте и приобретало все более сильный уклон в сторону бумазеи. Во второй половине XVII в., а потом примерно в 1760 – 1795-х гг. амерсфортская бумазейная промышленность выпускала около 30 000 штук ткани в год. Более половины продукции в 1690-х гг. экспортировалось в Прибалтику[504]. С конца 1720-х гг. сельские районы Твенте и восточного Оверэйссела, а также в меньшей степени Ахтерхук в Гелдерланде превратились еще и в заметные центры производства смесовых тканей. К 1800 г. Твенте перехватил позицию лидера у Амерсфорта[505].

После беспокойного первоначального этапа в конце XVI в., когда секреты производства смесовых тканей быстро распространились из Брюгге и Немецкого Рейнланда в Лейден и Девентер[506], технические нововведения в этой отрасли играли крайне незначительную роль. Возвышение Амерсфорта как главного центра производства бумазеи было связан не с какими-либо усовершенствованиями технологии, а, скорее всего, с низким уровнем налогов по сравнению с городами Голландии и его идеальным местоположением как для поставки сырья, так и для отгрузки готовых товаров. Амерсфорт, лежащий на пересечении сухопутного пути из Голландии в Германию и маленькой речки Эм, впадающей в Зёйдерзе несколькими милями севернее, имел относительно легкий доступ к регулярным поставками льняного волокна в Оверэйссел и Вестфалию, и хлопкового волокна, прибывавшего в Амстердам из Леванта и Азии. Вдобавок, его положение обеспечивало возможность контакта с отдаленными экспортными рынками[507]. Развитие отрасли в Твенте в XVIII в. тоже не было связано с каким-либо прогрессом в технологии. Непосредственной причиной стало сокращение экспортных рынков для его льноткацкой индустрии, ставшей около 1700 г. основой экономики Твенте. В ответ на нараставшую опасность для этого жизненно важного сектора экономики местные торговцы-предприниматели к середине XVIII в. решили перейти к изготовлению льняной материи более высокого качества и расширить производство смесовых тканей, состоящих из льняных и хлопковых нитей. Эту «реструктуризацию» промышленности Твенте удалось успешно осуществить, поскольку местные предприниматели распоряжались весьма внушительными капиталами и – в отличие от Амерсфорта – могли менять масштаб и направленность действий почти без оглядки на установления гильдии[508]. Только около 1800 г. предприниматели Твенте начали всерьез менять технологию и организацию производства, а именно – внедрять хлопкопрядильные машины Харгривса и концентрировать часть рабочей силы на прядильных заводах. В Энсхеде к 1816 г. имелось более 50 хлопкопрядильных предприятий.

Печатание тканей практиковалось в Голландской республике, самое позднее, с 1610-х гг. Затем мастерские в Амстердаме и других городах начали наносить на камлот, саржу и лен узоры при помощи гравированных медных пластин, чернил и масляных красок[509]. Однако широкое распространение эта технология получила лишь в 1670-х гг. с освоением новых материалов, приспособлений и нового вида ткани – хлопчатобумажной. Ситцевая печать стала новой растущей отраслью в текстильном секторе. До 1700 г. в Амстердаме и близлежащем Ниувер-Амстеле появилось не менее 20 набивных фабрик, в дальнейшем их количество быстро нарастало. В 1700 – 1720-х гг. было создано 47 новых фабрик, а в 1720 – 1740-х гг. – еще 22. Еще пять появились в 1760-х гг. Общее количество действующих ситценабивных предприятий в Амстердаме и Ниувер-Амстеле в XVIII в. перевалило за 90. Роттердам с близлежащим Кралингеном до 1720 г. также превратились в менее значительный центр ситценабивного дела[510].

Высокий спрос на узорчатую хлопчатобумажную ткань sitsen – ситец – существовал в Голландской республике и остальной Западной Европе уже в 1670-х гг. Ситцы первоначально импортировали силами Ост-Индской компаниии других европейских торговых компаний из Индии[511]. Взлет ситценабивной отрасли в конце XVII в. был удачной попыткой захватить и внутренний, и зарубежный рынки этого нового товара. Ведущую роль здесь играли торговцы-предприниматели. Торговцы обеспечивали бóльшую часть средств на постройку зданий, покупали доски-набойки, набивные столы, котлы и прочее оборудование, поддерживали фирму в работоспособном состоянии, что по стандартам тех времен требовало немалых расходов, и выступали посредниками между изготовителями и рынком, размещая на ситценабивных предприятиях заказы на определенные количества и рисунок ситца, поставляли хлопчатобумажную ткань и брали на себя распространение готовой продукции. Помимо этого ситценабивщики из Нидерландов стараниями Ост-Индской компании имели регулярные поставки белой хлопчатобумажной ткани из Индии. Что касается организации, то на ситценабивных фабриках существовало весьма сложное разделение труда. В среднем такое предприятие насчитывало 60 человек – управляющий, колористы, печатники, художники, изготовители набоек, мойщики, отбельщики, носильщики, котловые и множество других работников, мужчин и женщин. Значительную часть этой рабочей силы, занятой только летом, составляли рабочие-мигранты[512]. Предположительно первые ситценабивные фирмы в Амстердаме имели преимущество, так как нанимали работников, уже знакомых с текстильной печатью чернилами или масляными красками[513].

Однако даже наличие таких весомых активов в организации процесса, финансовом обеспечении, поставке сырья и обеспечения рабочей силы не привели бы к заметному расширению ситцевой полиграфической промышленности примерно после 1680 г., если бы не случилось прорыва в технологии. Суть новшества заключалась в том, что голландские производители переняли индийскую технологию закрепления раскраски на хлопчатобумажной ткани, но для ее нанесения использовали деревянные формы-набойки, тогда как в Индии узоры на ситец наносили с помощью ручек и карандашей. Для имитации индийской работы амстердамские предприниматели в 1670-х гг. начали закреплять узоры на ситце при помощи протрав, которые при крашении создавали различные оттенки. Использование на фабриках деревянных набоек вместо ручек и карандашей для нанесения узора подразумевало, что протравы, в отличие от тех, что использовались в Индии, обязательно нужно было сгущать камедью и крахмалом. Другие отличия голландской технологии от индийской состояли в том, что ситценабивщики использовали марену вместо корней sayawera для окрашивания в красный цвет и умели красить материю в синий цвет с помощью индиго, не покрывая предварительно узоры воском[514].

После 1750 г. на нидерландскую ситценабивную промышленность обрушился серьезный кризис. Количество предприятий в Амстердаме сократилось с 80 в 1750 г. до 21 в 1772 и четырех в 1813[515]. Непосредственной причиной краха стала утрата значительной части зарубежных рынков вследствие возрождения отрасли в Англии и Франции после прекращения обструкционистской политики национальных правительств и развивающейся конкуренции со стороны новых центров ситценабивной промышленности в Швейцарии и Южной Германии[516]. На более фундаментальном уровне падение объяснялось неспособностью нидерландских набивщиков дать творческий предпринимательский отклик на изменение рыночной ситуации. Преобладающей реакцией стал поиск правительственной поддержки для снижения производственных издержек, в особенности снижения налогов на топливо[517]. Первые попытки обновления технологии были предприняты лишь в 1760-х гг. и привели только к кратковременному успеху. Владелец новой ситценабивной фабрики в Амстердаме Рихард Спренкельманн в 1760 г. заключил с двумя англичанами договор на передачу оборудования и приемов работы с ним для нового метода печатания ткани с применением медных пластин, незадолго до того изобретенного Френсисом Никсоном[518]. Плодовитый изобретатель Антони Экхардт в 1770 г. получил патент на новый – как в смысле производственного процесса, так и в плане продукции – тип машины. Это была разновидность печатного пресса, приводимого в действие рычагами и прижимным винтом, с помощью которого можно было печатать любые узоры на самых разных материалах – бумаге, сукне, шелке и других тканях – более точно («математически»), чем прежде[519]. Но Спренкельманн, по-видимому, вскоре свернул свою деятельность, а ситценабивная и обойная фабрика Экхардта, основанная в 1767 г., закрылась в 1782 г. Распространение технических новшеств в ситценабивной промышленности произошло, вероятно, значительно позже, когда число предприятий уже существенно сократилось. Андреас Немних отмечал во время поездки по Голландии в 1809 г., что некоторые ситценабивщики в Амстердаме использовали englische Maschinen[520]. Скорее всего, это были ротационные прессы для печати с медных досок, изобретенные в Британии примерно на 20 лет раньше[521].

Потребительский рынок в Голландской республике был заполнен не только новыми материалами для пошива одежды, но и новыми товарами для дома. В конце XVI в. появились новые отрасли, специализировавшиеся на производстве роскошных сортов обивочных тканей для стен – гобеленовых тканей – и золоченой кожи. В действительности первыми в Голландской республике делать гобеленовые ткани стали иммигранты из Южных Нидерландов. Предприниматели из Ауденарде и Брюсселя примерно в 1585 – 1600 гг. создали мануфактуры по производству гобеленовых тканей в Делфте, Гауде и Схонховене. Потребителями этой продукции были в основном городские магистраты, представители властей провинции, штатгальтеры и иностранные принцы. Однако в конце XVII в. голландские изготовители гобеленовых тканей проиграли в усиливавшейся борьбе конкурентам из Северных Нидерландов и Франции[522]. В технологическом плане производство Севера долгое время целиком и полностью основывалось на достижениях предшественников с Юга. Во второй половине XVIII в. отрасль стала понемногу оживать и обратилась к производству новых гобеленовых тканей более простого и дешевого сорта – ковров из коровьего волоса[523].

Золоченая кожа – другой новый роскошный материал для обивки стен – представляла собой кожу, покрытую тонким слоем серебра и желто-коричневым лаком. Искусство изготовления золоченой кожи, практиковавшееся в Испании еще в IX в., в позднем Средневековье распространилось в Италии и Португалии, а в XVI в. достигло Франции и Северных Нидерландов. Примерно с 1510 г. центром этого производства стал Мехелен[524]. Первые сведения о производстве золоченой кожи в Северных Нидерландах относятся к 1612 г., когда амстердамский торговец Клас Якобсзон подал в Штаты Голландии заявку на шестилетний патент на «производство золоченой и серебреной кожи»[525]. Отрасль бурно развивалась в 1630-х гг. и процветала до конца XVII в. На пике развития отрасли, в 1660-х и 1670-х гг., в Голландской республике действовало не менее 14 мастерских по производству золоченой кожи, в том числе 11 в Амстердаме и по одной в Гааге, Дордрехте и Мидделбурге. Уже к середине XVII в. в этих мастерских делали золоченую кожу не только для Нидерландов, но и для многих стран в Европе и за ее пределами. В 1750–1760-х гг. нидерландская Ост-Индская компания поставляла большие объемы золоченой кожи в Японию[526].

В наибольшей степени успех отрасли обеспечили инновации в технологии. Вплоть до конца 1620-х гг. золоченую кожу изготавливали в Нидерландах точно так же, как это много веков делала вся Европа, – тиснением узоров с деревянных досок на посеребренную лакированную подложку[527]. Быстрое развитие отрасли началось после того, как Якоб де Сварт представил новую технологию, запатентованную в 1628 г., позволявшую массово и единообразно печатать на кожаных панелях самые разнообразные узоры. Изобретение состояло из печатной формы с вырезным рисунком, изготовленной из дерева или металла, которая давала возможность штамповать рельеф в позолоченной или посеребренной грунтовке толщиной до двух-трех миллиметров[528]. Нововведение де Сварта, которое быстро переняли его коллеги по отрасли, позволяло вести производство высококачественной золоченой кожи в больших масштабах. Тихий упадок производства золоченой кожи, выделившегося в середине XVIII в. в самостоятельную отрасль, был вызван не изменениями моды, а, скорее, снижением уровня художественного качества товара и мастерства изготовителей. Бумага или «утрехтский велюр» стали более предпочтительным материалом для покрытия стен, нежели толстые слои кожи[529].

Производства керамики и стекла росли еще быстрее, чем производство позолоченной кожи. Ко второй половине XVI в. в северной части Нидерландов уже была широко распространена керамическая продукция. В Харлеме, Делфте, Гауде и других городах появилось множество мелких гончарных или черепичных мастерских, которые продавали свою продукцию, как и раньше, на местных рынках, и использовали примерно те же технологии, какие практиковались в других частях Европы (не считая того, что гончарные печи здесь топили торфом, а не дровами)[530]. Первые предвестники перемен появились в середине XVI в. Наряду с традиционными гончарными и черепичными промыслами возникла новая отрасль гончарного дела, занимавшаяся производством более дорогостоящих глазурованных изделий, известных как майолика или фаянс[531]. Производство майолики зародилось одновременно в разных местах, но к середине XVII в. в лидеры по ряду показателей выбился г. Делфт. За счет новых участников отрасли быстро росло количество мастерских: две в 1600 г., девять в 1633, 12 в 1650, 21 в 1660 и более 30 в 1695 г.[532] И, конечно, чем больше предприятий, тем больше предложений на рынке труда. В средней plateelbakkerij было занято больше народу, чем в обычной гончарной мастерской – и со временем штат работников разрастался. Если в конце XVI – начале XVII вв. в гончарной мастерской работали мастер и трое подмастерьев, то в фаянсовой мастерской трудились (по косвенным данным) в среднем 16 – 20 человек начиная с 1649 г., и 40 – 50 человек – к концу XVIII в.[533] В 1640 – 1650-х гг. также наблюдался большой рост капиталовложений на предприятие. Средняя стоимость фаянсовой мастерской, с учетом оборудования, более чем удвоилась[534].

Рост майоликовой отрасли в Делфте был тесно связан с важными изменениями в технологии и организации. Важнейшую роль в развитии отрасли сыграло то, что изготовители майолики из Делфта в ответ на растущий импорт дорогого фарфора из Китая с начала XVII в. не стали ограничивать себя нижними сегментами рынка, а решили потрафить вкусам самых разных потребителей, производя широкий круг товаров – от дешевой белой посуды и просто раскрашенной кафельной плитки до дорогих обеденных сервизов, покрытых изящной и сложной росписью и приближавшихся своей белизной, гладкостью и тонкостью к китайским образцам. Этот удачный вариант стратегии стал возможным благодаря ряду усовершенствований в использовании сырья и производственных технологий, которые, вместе взятые, обеспечили поистине внушительный технический прорыв. С 1620-х гг. делфтские изготовители майолики начали смешивать глину, добывавшуюся в материковых провинциях, с мергелем, доставлявшимся из Англии или Турне, чтобы повысить содержание кальция в исходном материале (и таким образом сделать его менее жирным и облегчить процесс глазурования), строить чаны и устраивать емкости для повышения однородности смеси при помощи интенсивного промывания, переняли использование глиняных вместилищ для размещения изделий во время обжига (в печах, которые топили дровами), чтобы улучшить качество глазури, и, наконец, нанимали художников-специалистов для нанесения на чашки, тарелки, блюда и другие фаянсовые изделия рисунков в особом, «делфтском», стиле[535]. По мере того как продукция новой отрасли гончарной промышленности, получившая XVII в. наименование «голландский фарфор», или «делфт», становилась все более и более изысканной, внутренняя организация plateelbakkerijen усложнялась и дробилась. Усиливавшееся разделение труда стало основной причиной различия в размерах делфтских фаянсовых мануфактур и обычных гончарных мастерских. Plateelbakkerijen стали еще сильнее увеличиваться в размерах, когда рынок для «голландского фарфора» с конца 1640-х гг. резко и сильно расширился вследствие прекращения импорта китайского фарфора. Наивысшего расцвета отрасль достигла приблизительно в 1680 – 1720 гг.[536]

Начиная примерно с 1720 г. позиции делфтской продукции в верхних сегментах зарубежного и внутреннего рынков оказались под нарастающей угрозой из-за расширения протекционистской политики, возобновления импорта фарфора из Азии через Ост-Индскую компанию, развития производства фарфора в Саксонии и появления производств, специализировавшихся на имитации «делфта» или изготовлении новых сортов посуды в разных европейских странах. На сей раз делфтские предприниматели не смогли оторваться от конкурентов посредством нововведений в технологию. Ответ plateelbakkers, если не считать попыток расширить ассортимент товаров для бытового использования, был в основном оборонительным, имитационным и регрессивным. Подобно пиво– и мыловарам, делфтские изготовители фаянса пытались ограничить общий выпуск продукции в своей области деятельности, скупая предприятия и закрывая обжиговые печи, пытались держать минимальные цены на свою продукцию путем сговоров, требовали государственного вмешательства для прекращения эмиграции искусных ремесленников, прилагали усилия для снижения себестоимости, снижая жалование работников и сбивая цены на доставку глины, разжигали конкуренцию между речниками на баржах. Помимо того, они начали выпускать продукцию по образцам своих удачливых европейских конкурентов. С 1730-х гг. делфтские фабриканты начали имитировать внешний виз фарфора из Саксонии. С 1760–1770-х – копировать новые сорта керамики из Англии и Германии[537]. В конце концов делфтские фабриканты переориентировались на нижний сегмент рынка, все больше и больше сосредоточиваясь на выпуске грубо раскрашенных изделий вместо того, чтобы стремиться к наивысшему качеству оформления[538]. Ни один из этих ответных ходов, как выяснилось, не мог сдержать спад в отрасли. В Делфте так и не начали делать «настоящий» фарфор. Редкие случаи выпуска фарфора по саксонским образцам в Нидерландах примерно после 1760 г. (быстро сошедшие на нет) были предприняты не в столице нидерландской керамики, а в Веспе, Ауд-Лосдрехре и Гааге[539].

Производство стекла возникло в Северных Нидерландах лишь после 1580 г. Зато в 1581 – 1800 гг. в 30 разных городах по всей территории Соединенных провинций возникло около 50 стекольных предприятий. Только в 1666 – 1696 гг. их было основано 19[540]. По большей части эти предприятия в массовых количествах изготавливали стекло для внутреннего рынка, однако нидерландская стекольная промышленность нашла пути и на рынки Южных Нидерландов и Рейнской области. Благодаря своим художественным достоинствам нидерландское стекло заслужило высокую оценку и дома, и за рубежом. И все же внушительное развитие отрасли не привело к устойчивым результатам. Около 1800 г. в стране осталось не более пяти стекольных предприятий[541].

Рост стеклоделия можно отчасти объяснить щедрой поддержкой, которую городские власти оказывали начинающим предпринимателям с 1590-х гг. в виде налоговых льгот, монополий, освобождения от арендной платы и т. п.[542] Кроме того, изготовители стекла могли пользоваться такими преимуществами, как бесперебойная поставка сырья – песка, соды, селитры и свинцовых белил (для производства флинтгласа), – и весомых капиталовложений со стороны торговцев-предпринимателей. Благодаря участию капиталистов обеспечение рабочей силой тоже не составляло проблемы. Запах денег приманивал в Соединенные провинции многих высококвалифицированных стеклодувов из Италии, Льежа, Франции или Англии. Ян Нендриксзон Суп в 1622 г. утверждал, что потратил 5000 гульденов на то, чтобы заполучить на свою фабрику в Амстердаме «лучших и самых известных» мастеров-стеклоделов из Италии[543]. Позаимствовав основы технологии из-за рубежа, стеклоделы Нидерландов продолжали внедрять в ассортимент и производственный процесс инновации, которые лишь частично базировались на зарубежных образцах. Помимо хрусталя и оконного стекла, они в 1630 – 1700 гг. освоили производство зеркального стекла, стеклянных «слезок» и флинтгласа, а также более грубых сортов стекла, таких как простые темные бутылки. Фактически бутылки в XVIII в. стали основной продукций нидерландской стекольной промышленности. Ориентация на нижний сегмент рынка повлекла определенные перемены в технологии производства: мастерские, специализировавшиеся на бутылках, все чаще использовали уголь, а не дрова, как и английские стекольщики[544]. Путешественник из Пруссии отмечал в 1770 г., что стеклодувная мастерская по производству бутылок, построенная неподалеку от военно-морского арсенала и ОИК, «auf englische Manier»[545] отапливается углем[546].

В конце концов оказалось, что из всей нидерландской стекольной промышленности выжила только отрасль производства бутылок. Многие из многочисленных предприятий, созданных после 1580 г., оказались слишком мелкими для того, чтобы долго выдерживать жестокую конкуренцию на рынке высококачественного стекла[547].

Совсем иной была структура конкуренции в другой новой отрасли – изготовлении курительных трубок. Их производство было в основном сконцентрировано в одном городе и подчинялось установлениям местного правительства. После того как около 1600 г. английские иммигранты завезли в страну искусство изготовления курительных трубок, в разных городах Соединенных провинций возникло множество мастерских[548]. Однако примерно в середине XVII в. ведущим центром этой отрасли для всех Нидерландов стала Гауда. В начале 1660-х гг. во вновь образованной городской гильдии трубочников насчитывалось около 70 членов. Однако уже в 1679 г. мастеров стало 161, в 1685 г. – 230, затем последовал 40-летний период стабилизации и незначительного спада, сменившийся новым ростом в 1720-х – начале 1730-х гг. и вновь в конце 1740-х гг., достигнув абсолютного максимума в 1750 г., когда в гильдии насчитывалось более 370 мастеров. Во второй половине XVIII в. произошло сначала быстрое, а потом постепенное снижение количества мастеров: 247 в 1760 г., 205 в 1790 г. и 179 в 1806 г.[549] Количество действующих гончарных печей, обслуживавших мастеров-трубочников, также сокращалось с 29 в 1749 г. до 17 в 1789 г. и 11 в 1806 г.[550]

Трубки из Гауды представляли собой дешевую, легко заменимую массовую продукцию – по крайней мере, именно эти особенности подчеркиваются в трудах по истории отрасли[551]. В широком смысле это правда – но не вся правда. Неужели курильщики в Голландской республике, Германии, Скандинавии, Южных Нидерландах или Франции впрямь предпочитали трубки из Гауды только из-за их дешевизны? И если трубки из Гауды были дешевы, то благодаря чему? В действительности существовали разные категории трубок, различавшиеся ценами. Разница эта не была связана с материалом. Места происхождения материала для изготовления трубок были разными, но сам материал был одним и тем же для всех сортов трубок. Если на первых порах гаудские трубки делали из глины, импортированной из Англии (откуда вышла основная часть первых изготовителей трубок), или из смеси английского сырья с глиной из Рейнской области, близ Кёльна, то в конце XVII в. и в XVIII в. их лепили из кёльнской глины и из глины, импортируемой из Льежа через Маастрихт. Все эти глины становились белыми после обжига в печи. С середины 1680-х гг. качество глины и ее поставки контролировала гильдия трубочников[552]. Причина, по которой одни трубки были дороже других, заключалась в развивавшейся дифференциации сортов. Помимо простых коротких матовых трубок, в середине XVII в. мастера стали выпускать самые разнообразные трубки с длинными тонкими изящными мундштуками, которые полировали кремнем и замшей, с вычурно украшенными чашами. Примерно после 1710 г. украшения стали более художественными и детализованными. С 1640-х гг. трубки самых дорогих сортов стали выпускаться с торговой маркой изготовителя[553]. Эта дифференциация по сортам и цене явно предполагала, что гаудские трубки покупались также по причинам статуса и качества. На это же указывает и тот факт, что в середине XVIII в. гаудские торговые марки стали копировать иностранные изготовители трубок[554].

Массовое производство трубок и дифференциация по сортам стали возможны благодаря увеличению размеров мастерских, усиливавшемуся разделению труда и определенным шагам в сторону специализации. После 1680 г. трубочные мастерские Гауды стали крупнее, чем в первые десятилетия XVII в. Если в 1630-х гг. в таких мастерских в среднем было занято не более четырех человек, то в 1679 г. один мастер командовал десятком работников – взрослыми и детьми, – часть из которых была его родственниками[555]. В XVIII в. и в начале XIX в. можно было увидеть и более многолюдные трубочные мастерские. Штаты предприятий варьировали от 30 человек в 1716 г. до 45 – 50 в 1808 г.[556] По мере увеличения мастерских росло и разделение труда. Разнообразные подготовительные и отделочные операции осуществляло множество детей и женщин. Мастер и подмастерья занимались собственно изготовлением трубок: протыканием глиняных колбасок железным прутом, набивкой грубо отформованных трубок в состоявшие из двух частей медные формы, скручиванием натуго этих форм для получения безупречной формы и вылепливанием чаш. Самым сложным делом было, пожалуй, протыкание, осуществляемое «с великой ловкостью и точностью». Гончары делали специальные горшки для обжига и следили за обжигом трубок в печах на торфе с небольшим количеством дров. Медники поставляли формы и другие орудия для производства трубок. Граверы разрабатывали все более утонченные образы для украшения[557]. Разделение труда и специализация в деле производства табачных трубок вели к развитию навыков, переменам в оформлении и приспособлении оборудования, что, по-видимому, способствовало и определенному росту физической производительности, и повышению качества. Таким образом, организационные изменения сопровождались и изменениями в технологии.

Помимо того, производство трубок в Гауде обрастало сложной системой установлений и правил, направленных как на поддержание качества продукции, так и на укрепление независимости мастеров-изготовителей перед лицом торговцев-капиталистов. Если первые несколько десятков лет своего существования эта отрасль промышленности развивалась практически без какой-либо институциональной основы – если не считать назначения городского платного глиномера и введения в 1641 г. законодательного обязательства для трубочников использовать торговые марки, – то с 1660 г. она была организована по гильдийным правилам. Власть гильдии изготовителей трубок распространялась на такие вопросы, как контроль качества, торговые марки, поставки сырья, а также правила для подмастерьев и экзамены на звание мастера[558]. Когда в середине 1680-х гг. над изготовителями нависла опасность зависимости от торговцев со стороны, правительство Гауды поспешило им на помощь, объявив незаконными сочетание функций торговца и изготовителя, учредило еженедельные публичные рынки трубок, ставшие с тех пор единственным местом, где трубки могли быть выставлены на продажу, и учредило муниципальный залоговый банк, где трубки, оставшиеся нераспроданными, могли быть отданы в заклад по рыночной цене, и где торговцы и изготовители могли при необходимости купить дополнительный товар. И гильдия изготовителей трубок, и закладной банк оказались с тех пор под контролем недавно созданного совета, составленного из городских магистратов и получившего название the commissarissen van de pijpnering[559].

Когда примерно после 1750 г. изготовители курительных трубок столкнулись с потерей рынков вследствие увеличения количества трубочных мастерских, протекционистских мер в других странах, а также получавшего все большее распространение курения сигар[560], и они, и правительство отреагировали на это чисто оборонительно. Городской магистрат Гауды в 1750 г. запретил экспорт из города форм, горшков, полировальных камней и прочего оборудования для производства трубок. В 1788 г. Штаты Голландии распространили этот запрет на всю провинцию Голландию[561]. В 1780-х гг. власти провинции предоставили также снижение тарифов на топливо[562]. Традиционные стандарты качества стали чуть ли не священными. Власти Гауды в 1750 г. запретили производство нового сорта неполированных трубок. Эксперимент с муниципальной фабрикой по производству «простых» трубок с коротким мундштуком, начатый в 1783 г., был прерван восемь лет спустя[563]. Промышленность курительных трубок в конце XVIII в. не встала на путь технологических инноваций.

В производстве бумаги совершенствование технологии позволило достичь такого уровня совершенства, которого ни одна другая страна Европы не смогла достичь вплоть до самого конца XVIII в. Нидерландская бумага почти 100 лет служила эталоном для всей Европы. Нидерландская бумага кажется более «единообразной и однородной», нежели французская, писал Жозеф-Жером де Лаланд в Art de faire le papier в 1761 г. С конца XVII в. основной движущей силой иностранных изготовителей бумаги было стремление сравняться с нидерландцами[564].

Однако и нидерландцы задержались с выходом на это поле. Первая бумажная фабрика появилась в Северных Нидерландах в 1428 г., а в Голландии – лишь в 1586[565]. Вплоть до середины XVII в. внутренние потребности в бумаге удовлетворялись в основном импортом из Германии, Швейцарии и, более всего, Франции. Нидерландские купцы к 1630-м гг. закупали значительную часть бумаги, изготавливаемой в Ангумуа и вкладывали там деньги в бумажное производство[566]. Производство бумаги в Голландской республике начало развиваться только после 1600 г. и набрало скорость лишь с 1660-х гг. Общая производственная мощность предприятий Северной Голландии – расположенных преимущественно в Заанстрике – выросла примерно с 20 000 стоп в год в 1650 г. до 40 000 в 1670 г., 120 000 в 1700 г., а затем медленно повышалась примерно до 150 000 в 1730 г. и 160 000 в конце XVIII в. Вторая область бумагоделания, в окрестностях Ваддинксвена в Южной Голландии, дошла от 6000 стоп в 1700 г. до приблизительно 15 000 в 1775 г. Третий центр, Велюве в Гелдерланде, за период с 1625 г. до середины XVIII в. повысил производительность более чем в шесть раз, выпуская в 1750-е гг. 125 000 – 150 000 стоп бумаги в год. Значительная часть всей продукции нидерландской бумажной промышленность в это время уходила в Англию, Норвегию, Россию, Северную Америку, Южную Европу и Францию[567]. Предположительно, основную долю экспорта составляла белая бумага из Занской области.

Что же происходило? Следует определить различия между регионами и сортами и видами бумаги. Рост бумажного производства в Велюве шел относительно просто, по «типу Солоу». Количество бумажных фабрик и, следовательно, общая величина капиталовложений, заметно увеличивались в XVII в. и начале XVIII в.: от 25 в 1625 г. до 60 в 1660 г., 125 в 1700, 60[568] в 1730-х гг. В 1815 г. продолжали работать 135 фабрик. С увеличением количества фабрик происходило расширение и усовершенствование гидротехнической инфраструктуры, приводившей их в движение. Ручьи и протоки регулировали, чтобы обеспечить достаточный поток воды для мельничных колес и формовочных чанов. Благодаря естественной чистоте воды фабрики Велюве могли производить очень красивую белую бумагу – а белая бумага для письма и печатания составляла более важную часть продукции, чем серая или синяя оберточная бумага. Капиталы, требовавшиеся для строительства фабрик, установки оборудования, обустройства водотоков, покупки тряпья и т. п., предоставлялись в основном местными землевладельцами и – как в Ангумуа – торговцами из Амстердама. Между тем производственная мощность каждой из фабрик не росла со временем, и в производственном процессе не происходило никаких заметных изменений. Около 1800 г. фабрики в Велюве все так же приводились в действие водой, тряпье там отбивали колотушками, обычно на фабрике был только один варочный чан. Они, по большей части, оставались маломасштабными, со штатом в пять-шесть человек[569].

Количество бумажных предприятий в Заанстрике всегда было меньше, чем в Велюве. В 1630 г. их было пять, в 1660 г. – 12, в 1700 г. – 36, в 1730 г. – 42 и в 1801 г. – 32. Но средней производительностью они превосходили предприятия Велюве, и росла она быстрее, чем количество фабрик. Среднее количество котлов выросло с 1,5 в середине XVII в. до двух около 1700 г. и трех в конце XVIII в. В Заанстрике, в отличие от Велюве, фабрики располагались на практически плоской местности, богатой грязной водой. Энергию для фабрик давал ветер, а не вода. Местную воду использовали для производства бумаги только после хитроумного процесса очистки. В конце XVIII в. капиталовложения в каждую из заанстрикских бумажных фабрик были в 8 – 10 раз выше, чем в Велюве, и рабочей силы было также в несколько раз больше: 40 – 50 человек. И что еще важнее, бумагоделательная промышленность в Заанстрике совершила весомый шаг в технологии[570]. Именно он и позволил заанстрикским бумажникам расширить круг продукции и создать еще более высокие сорта бумаги: начав с изготовления самых грубых видов бумаги (серой и картона), они около 1650 г. включили в ассортимент синюю бумагу, а примерно после 1670 г. освоили еще и выпуск самых лучших сортов белой бумаги.

Лидирующее положение занских бумагоделов после 1670-х гг. базировалось не на одном-двух крупных новшествах, а на совокупности параметров. Существенную роль играл именно ряд взаимосвязанных усовершенствований, а не какой-то один прорыв. Французские бумагоделы в середине XVIII в. с разочарованием убедились в том, что качество нидерландской продукции не удается повторить путем всего лишь заимствования самого заметного из технических средств, участвующих в процессе, – голлендера. Голлендер был новой разновидностью машины для измельчения тряпья в пульпу. Он представлял собой горизонтальный металлический цилиндрический вал, усеянный ножами, вращающийся в баке полукруглой формы, в дне которого тоже укреплены ножи; вал, приводимый в движение ветромеханическим приводом, можно устанавливать на различных расстояниях от металлического или каменного дна бака. Голлендеры оказались куда эффективнее, чем старомодные колотушки. Иоган Иоаким Бехер своими собственными глазами видел в Зандаме, как «eine Walze in kurzer Zeit und mit leichten Mühe»[571] перемалывал тряпье в пульпу[572]. Наблюдатель из Флоренции отметил в 1698 г., что голлендеры перемалывают тряпье в пульпу почти в семь раз быстрее, чем колотушки[573]. Никола Демаре утверждал, что два голлендера могли выполнять работу 80 колотушек. Ла Ланд считал, что станок с цилиндрическим валом может работать втрое быстрее, чем устройство с колотушками[574]. Голлендеры были впервые опробованы в Заанстрике на изготовлении синей бумаги в 1650-х гг. и с 1670-х гг. стали использоваться и для изготовления высококачественной белой бумаги[575]. С их помощью занские бумагоделы могли быстро измельчать тряпье до любой требуемой однородной консистенции. Скопировать их было не так просто, как казалось на первый взгляд. Демаре отметил, что голлендеры, установленные на бумажных фабриках Заанстрика, куда лучше, чем те, что были построены во Франции[576]. На нидерландских ветромеханических устройствах измельчение тряпья в крохотные волокна было почти полностью механизировано. От обычной во Франции старой практики сгнаивания тряпья перед измельчением в Заанстрике практически полностью отказались[577].

Даже не считая того, что голлендеры в Заанстрике крошили тряпье куда быстрее, чем их копии, собранные во Франции, процедуры производственного процесса массой деталей отличались от тех, что были приняты во Франции и других европейских странах[578]. К примеру, на занских фабриках регулярное снабжение водой для баков и чанов обеспечивалось несколькими мелкими самодействующими ветромеханическими устройствами, которые выкачивали подземную воду с 10-метровой глубины в резервуары на поверхности, откуда она текла по трубопроводам и фильтровалась при помощи песка, ракушек, одеял и матов. Мульды, погружаемые в чан, были почти вдвое больше тех, что применяли во Франции. В отличие от французских мастеров, бумагоделы Заанстрика не имели привычки нагревать чан – разве что в зимнее время. Бумажные листы просушивали в специально сконструированных постройках, в которых можно было регулировать внутреннюю температуру более-менее независимо от наружной и т. д. Подобные специфические факторы, имевшие отношение почти к каждому этапу производства бумаги, наряду с голлендерами и другими новыми механическими устройствами и были теми слагаемыми, которые обеспечивали высочайшее качество бумажной продукции Заанстрика с конца XVII в.

Однако, выйдя на этот наивысший уровень, нидерландские бумажники погрузились в застой вместо того, чтобы продолжать развитие технологии. Интерес к техническому совершенствованию определенно не был утрачен. Так, в начале 1800-х гг. бумажники Зана вскладчину наняли консультанта по техническим вопросам и поделились вновь полученной информацией об иностранном изобретении нового способа изготовления клея[579]. Но основная стратегия была оборонительной. Бумажники заключали взаимные соглашения о разделе долей рынка, об утверждении стандартов качества и о страховке предприятий. Как пиво– и мыловары и изготовители делфтского фаянса, они пытались поддерживать цены ограничением общего объема производства путем временных остановок или скупки заводов и полного вывода их из производства. Генеральные штаты в 1719 г. поддержали бумажников, наложив запрет на экспорт тряпья, и повторяли этот запрет шесть раз до 1769 г., он сохранял силу до 1877 г. Экспорт голлендеров, чанов, прессов и другого оборудования для бумажной промышленности был запрещен в 1781 г.[580] Однако остановить распространение знаний и умений в Германию, Англию, Францию и другие страны было невозможно.

Одним из главных стимулов подъема изготовления белой бумаги в Голландской республике было развитие собственной книгопечатной индустрии. Производство и продажа книг и других печатных материалов показали быстрый и массовый рост в Соединенных провинциях примерно после 1600 г. Естественно, типографии и книжные магазины появились раньше. Печатные прессы действовали во многих городах северной части Нидерландов до 1500 г. В Утрехте печатная мастерская появилась еще в 1473 г., в Делфте, Гауде и Девентере – в 1477 г., Зволле – в 1478 г., Неймегене – в 1479 г., все остальные заметные города последовали их примеру в период с 1500 г. до середины 1580-х гг. Но масштаб отрасли на этом раннем этапе был очень скромен. В редком городе бывало больше одной печатни. В северной части Нидерландов было напечатано всего лишь около 7000 наименований книг за 1540 – 1600 гг., общий тираж продукции печатной индустрии тоже был довольно низким[581]. После 1580 г. положение стало быстро меняться. Количество действующих книгопечатников и книгопродавцов в Соединенных провинциях подскочило с менее 60 в 1570-х гг. до почти 800 в 1660-х гг., а выпуск книг вырос с примерно 100 000 названий в XVII в. до примерно 200 000 в 1700 – 1800 гг.![582] Нидерланды сделались ведущим экспортером книг во всей Европе. Лидером в этой области был Амстердам. Свыше 40 % всех печатных материалов и половина всех книг, публиковавшихся в Голландской республике в середине XVII в., создавались в Амстердаме[583].

Быстрый рост книгопечатания и книготорговли в первой половине XVII в. сопровождался периодом снижения и концентрации в 1670 – 1720 гг. Количество печатных предприятий сократилось до менее 450. И все же в XVIII в. производство и продажа печатных материалов чудесным образом взмыли вверх. Количество предприятий и объем выпуска продукции в 1720 – 1780-х гг. достигли уровня 1660-х гг.[584] Тем временем рынок сбыта отрасли претерпел фундаментальные изменения. Нидерландские печатники и книготорговцы лишились плацдармов на зарубежных рынках. Во второй половине XVIII в. Англия уже не импортировала более половины новых книг от нидерландских предпринимателей, как это было около 1700 г. Нидерландские фирмы лишились контроля над рынком книг и периодических изданий на французском языке для продажи во Франции. Более того, Нидерланды даже стали нетто-импортером печатной продукции на французском языке. Нидерландские печатники и книготорговцы все сильнее зависели от внутреннего рынка и, очевидно, не без успеха. И лишь в самом конце XVIII в. книгопечатная и книготорговая отрасль снова вошли в период временного спада[585].

«Чудо», происшедшее около 1600 г., лучше объяснить «по Солоу», «по Смиту» или даже с культурологической или политической точек зрения, нежели по «шумпетерской» схеме. Внезапный и мощный прорыв нидерландского книгопечатания в лидеры среди множества европейских конкурентов был результатом не прорыва технологических обновлений, но, скорее, массового перемещения знатоков этого ремесла после 1580-х гг. из традиционных центров отрасли в Нижние земли, Антверпен, на Север, плюс легкий доступ к финансированию, наличие весьма широких кругов образованной, читающей публики, обладавшей к тому же деньгами на это занятие, космополитичный характер интеллектуальной и культурной жизни в Амстердаме и относительная терпимость нидерландских властей к содержанию печатных изданий[586]. Уникальное стечение обстоятельств сохранялось долго.

Технологический фактор вышел на передний план в этой отрасли промышленности и торговли только после того, как закончилась начальная фаза стремительного роста. В конце XVII и в XVIII в. было принято несколько усовершенствований в технологии, результатом чего стало повышение качества продукции. Благодаря преобразованиям в занской бумажной промышленности в 1660 – 1670-х гг. (рассмотренным выше) нидерландские печатники были обеспечены практически неограниченным количеством бумаги высшего качества. Основатели нидерландских типографий отливали в Европе изумительные шрифты разнообразных гарнитур[587]. Печатный пресс был усовершенствован таким образом, чтобы прижимную плиту можно было точно регулировать в момент нажима, что уменьшало отходы печатного процесса. Введение этого последнего улучшения, которое включало замену традиционной конструкции (полый деревянный блок) железным каркасом, управляемым новым видом винтового механизма, восходит к периоду до 1680 г. Все это обычно приписывается амстердамскому печатному предприятию Виллема Янсзона Блау (1571–1638). Однако «блау-пресс» получил широкое распространение в Нидерландах лишь в XVIII в.[588] Эти нововведения давали типографам Голландской республики преимущество над зарубежными конкурентами, вполне способные помочь печатной и книготорговой отрасли преодолеть кризис, разразившийся в 1670-х гг. Но лидирующее положение заметно пошатнулось во второй половине XVIII в., когда другие страны Европы также взялись за техническое усовершенствование. Например, «блау-пресс» распространился по всему континенту[589]. Но этот вызов техническому совершенству нидерландской индустрии не повлек за собой следующей волны обновления.

Еще одной новой категорией в производственном секторе – наряду с индустрией потребительских товаров, – возникшей в Соединенных провинциях после 1580-х гг. – оказалась промышленность, основанная на переработке огромного количества разнообразного сырья, поступавшего в портовые города Голландии и Зеландии по венам дальнего торгового мореплавания или же порожденного собственным сельскохозяйственным сектором Северных Нидерландов. Обрабатывающая промышленность больше не была чем-то вроде младшего партнера таких «ведущих секторов», как текстильное производство, пивоварение и судостроение, а сама превратилась в весомый фактор экономики. Эти отрасли, помимо нескольких, в частности маслобойной, мягчения конопли, дубления, лесопильной или винокурения, уже практиковавшихся в малых объемах до 1590 г., были действительно новыми, в том смысле, что не существовали в Северных Нидерландах до конца XVI в. Нельзя уверенно причислить их ни к категории «основных», ни к категории «промежуточных» отраслей, поскольку их появление было не просто производным от массового предложения основных товаров, импортируемых из-за рубежа. Даже после 1590 г. многие перерабатывающие отрасли использовали по большей части сырье местного происхождения, а не импортное. Термин «колониальное сырье» еще не приобрел весомого значения, поскольку эти отрасли потребляли не только материалы колониального происхождения, но использовали также смесь колониального и местного сырья (например, в переработке табака) или материалы, изготовленные на континенте или Британских островах. Рост этих отраслей также далеко не обязательно был связан с развитием торговли предметами роскоши. Перерабатывающие отрасли могли быть основаны и на поставках местного сырья (например, конопли или рапса), и на импорте массовых продуктов (таких как зерна или леса в бревнах), и на импорте товаров высшей стоимости (скажем, сахара или алмазов). Существенным свойством этих отраслей была «переработка» конкретного сырья в набор стандартизированной продукции, которая продавалась как потребительские товары или полуфабрикаты на внутреннем или внешнем рынках.

В число новых перерабатывающих отраслей в первую очередь вошли те, которые всегда привлекали значительную часть сырья из внутренних источников, а именно маслобойная, мягчение конопли, шелушение ячменя, производство круп, дубление и обработка кожи. Примерно до 1600 г. маслобойное производство оставалось маломасштабным, ориентированным исключительно на внутренний рынок. В XVII в., напротив, объем производства значительно вырос и экспорт заметно увеличился. К 1620-м гг. масло, отжатое в Голландии, поставлялось в Англию и Шотландию, а к 1700 г. миллионы литров растительного масла ежегодно поступали на Британские острова, в Германию, Прибалтику и другие области Европы. Впоследствии экспорт, судя по всему, снизился, но общий объем продукции во второй половине XVIII в. был, вероятно, также велик, как и около 1680 г.[590] Внутренний спрос оставался высоким. Большая часть производимого в Голландии масла употреблялась для приготовления пищи, смазки, освещения или служило сырьем в мыловаренной и лакокрасочной промышленности. Побочный продукт (жмых) покупали крестьяне на корм скоту. Рапс, служивший сырьем для отрасли, выращивался во внутренних районах, другие сырьевые растения – в особенности конопляное и льняное семя – в основном импортировались из Франции, России и Прибалтики[591]. Мягчение конопли, как и изготовление растительного масла, до 1600 г. выполнялось в малых масштабах, но за XVII в. превратилось в развитую отрасль промышленности. Сырье поступало как из Республики, так и из зарубежных источников, преимущественно из России и Прибалтики. Основными потребителями продукции были ткачи и веревочники Голландии[592]. В VXII и XVIII вв. развивались также шелушение ячменя и изготовление гречневой крупы. Часть продукции этих отраслей поступала за рубеж. Так, в XVIII в. очищенный ячмень высшего качества экспортировался в Лиссабон, Гамбург, Бремен и Прибалтику[593]. Дубление и выделка кожи, имевшие до конца XVI в. преимущественно местное значение, превратились в существенную экспортную отрасль. Маастрихт, после 1632 г. частично находившийся под юрисдикцией Голландской республики, отправлял большие партии кожи на франкфуртский рынок. Еще в 1750 г. кожа, сделанная в Гелдерланде, пользовалась большим спросом за рубежом[594]. Без сомнения, развитие отрасли стало возможным благодаря большому объему импорта самых разнообразных шкур (лосиных, оленьих, косульих, бычьих, коровьих и т. д.) из Прибалтики, России, Германии, Шотландии и других стран. Другие материалы, такие как бычьи, коровьи и телячьи шкуры и дубовую кору, используемую в процессе дубления, поставляли непосредственно из Нидерландов. Основными потребителями дубильных веществ в стране были, конечно, сапожники, шорники и т. п. В одном только Амстердаме в 1688 г. трудилось не менее 658 мастеров-сапожников[595]. Однако все эти ремесленники, за исключением сапожников в Лангстратском округе Брабанта, которые не позднее 1740 г. продавали часть своей продукции в города Голландии[596], работали исключительно на местный рынок. В то время в Голландской республике производство обуви представляло собой штучную кустарную деятельность, и развитие дубильной и кожеобрабатывающей промышленности продолжалось недолго. Хотя точных количественных данных и не имеется, можно не сомневаться в том, что отрасль пошла на спад в первой половине XVIII в. и утратила зарубежные рынки задолго до 1800 г.[597]

Внушительный рост этой первой группы отраслей не стал бы возможен без изменений в технологии. Ни рост спроса со стороны местных потребителей и производителей в других отраслях отечественной промышленности или потребителей из зарубежных стран, ни надежные поставки сырья из материковых областей страны или иностранных источников не стали бы достаточным условием. Следует также рассмотреть методы переработки сырья. На деле рост производительности и общего объема выпускаемой продукции обеспечивали технологические усовершенствования. В большинстве случаев это было сочетание прогресса в энергетической базе – от привода на конной или человеческой тяге к энергии ветра – с рядом дополнительных, поэтапных усовершенствований, которые повышали эффективность производственного процесса и качество конечного продукта.

Ведущим сектором этих преобразований стала маслобойная промышленность. Первые ветромеханические маслобойки в Северных Нидерландах, оснащенные вертикальным пестом для выжимного пресса, появились в 1560-х гг. Крупномасштабный поворот от конного привода к ветряному случился лишь после внедрения дополнительных технических новшеств около 1600 г. Количество ветромеханических маслобойных установок выросло с четырех в 1593 г. до 18 в 1614 г., 73 в 1630 г. и, возможно, до 200 к середине XVII в. В 1800 г. их еще оставалось 170[598]. За пределами Голландии поворот к новому источнику энергии был не так заметен. Так, из 60 маслобойных предприятий Гелдерланда в 1826 г. 39 приводили в движение лошади, 13 – вода и только восемь – ветер[599]. Основным нововведением около 1600 г. стало сочетание двух известных механизмов маслобойного процесса в пределах одного ветромеханического предприятия: пары вертикальных валков, катящихся по горизонтальному жернову (дробильные валки), разминавших семена в мезгу, и вертикального клинового пресса, выжимавшего масло из мезги и превращавшего ее в жмых. Основной метод соединения этих вращающихся и совершающих возвратно-поступательное движение элементов маслодельного устройства с вертикальным валом ветромеханического привода был запатентован изобретателем Корнелисом Корнелисзоном из Ётгеста в 1597 г. Конструкцию корпуса ветряной мельницы также пришлось быстро адаптировать для размещения сложного оборудования. Ветромеханические маслобойные «мельницы» стали делать с восьмигранными шатрами, а не в виде цельноповоротной мельницы на ко́злах. В XVII в. сложность механизмов продолжала повышаться. Все большее число мельниц снаряжалось дополнительным комплектом клиньев и пестом (поворотным столом), позволявшим повторно обрабатывать жмых, благодаря чему повышался выход масла. Подобная конструкция для двойной обработки сырья получила название маслодельной мельницы двойной выжимки. Мельницы, на которых получали масло из льняного (или конопляного) семени, дополнительно оснащались кирпичной печью, на которой мезгу нагревали и перемешивали, прежде чем отправить под толчею и клиновые прессы. Топили их торфом[600].

Другие ветви этой группы новых обрабатывающих отраслей демонстрировали не столь далеко идущие изменения, как маслобойная промышленность. Главное усовершенствование в мягчении конопли заключалось в переходе от мускульной силы к энергии ветра для разбивания стеблей в более мягкую и рыхлую массу. Изобретение для механизации процесса с помощью вертикальных мялок было запатентовано в 1589 г. и впервые присоединено к ветромеханическому приводу до конца 1590-х гг. Впоследствии единственным крупным усовершенствованием стало простое устройство, приделываемое к дну мялки (запатентовано в 1607 г.), при помощи которого стебли в процессе мягчения переворачиваются и мнутся более равномерно. Количество ветромеханических установок для мягчения конопли росло медленнее, чем маслодельных предприятий, – в 1630 г. в Голландии их было зарегистрировано всего пять, и это был самый высокий темп в истории; к 1800 г. общее число их составило порядка 60, действующих же никогда не было более 30[601].

Рост отрасли мягчения конопли после 1630 г. был непосредственно связан с подъемом изготовления парусины, это направление текстильной промышленности наряду с плетением веревок стало основным потребителем конопли. Ткачество парусины, которым в Голландии занимались уже в начале XVI в., превратилось в важное направление деятельности лишь к 1650-м гг.[602] Как и мягчение конопли, оно было преимущественно сосредоточено в Заанстрике. Главным фактором развития ткачества парусов было, конечно, повышение спроса на паруса в связи со стремительным ростом индустрии судоходства в Нидерландах. Но производители из материковой части страны смогли захватить внутренний рынок, лишь когда конкуренты из Бретани, вплоть примерно до 1660 г. поставлявшие большую часть парусины, использовавшейся на голландских судах, были подавлены неоднократными запретами на экспорт, ставившимися французским и голландским правительствами. После того как позиции Бретани на нидерландском рынке были сокрушены, импортозамещение пошло так успешно, что нидерландские производители сумели захватить также экспортные рынки в Англии, Испании и других европейских странах[603]. Качество нидерландской парусины имело непоколебимую репутацию[604].

Несравненными белизной и плотностью нидерландская парусина, которая достигла наивысшего качества к 1720-м гг., была обязана тщательному отбору сырья и уходу за ним. Основным материалом для нидерландской парусины вплоть до конца XVIII в. служило волокно из мужских растений конопли, выращиваемых в приграничной области Голландии и Утрехте[605]. После сбора урожая, обмолота, мочки, мягчения на мялках и трепания получалось мягкое волокнистое сырье, из которого пряли нити, которые отбеливали поташем или содой, отжимали машиной и просушивали на вешалах. Наконец, из белых мягких нитей ткали на тяжелых станках, оснащенных специальными медными бёрдами, широкие рулоны парусины[606]. Координацию всего производственного процесса, начиная с приобретения собранной конопли и заканчивая сбытом готовой парусины, с самого начала держала в руках небольшая группа торговцев-предпринимателей. Все мяльщики, прядильщики, отбельщики, проварщики и ткачи, которых к 1740 г. насчитывалось несколько тысяч, состояли на жаловании у этой группы, базировавшейся в Заанстрике и Амстердаме. Значительную часть работ, за исключением мягчения, отбеливания и проваривания на нескольких крупных предприятиях, делали надомники. Основные фонды, включая ткацкие станки, обеспечивали в основном торговцы-предприниматели. Они же наряду с местными властями с помощью специально назначенных инспекторов держали под контролем качество и количество производимой ткачами парусины[607].

Когда во второй четверти XVIII в. рынок нидерландской парусины зашатался под усиливавшимся нажимом дешевого товара из России и объем продукции начал резко снижаться, торговцы-предприниматели ответили на усложнение ситуации не новыми усовершенствованиями технологии, не предложением поставок таким крупнейшим отечественным потребителям, как адмиралтейства и Ост-Индская компания, а сговором между собой и обращением за протекцией к центральным властям в Гаагу[608]. Генеральные штаты пошли навстречу: около 1750 г. они повысили тарифы на импортные холсты и издали акт, запрещавший умелым ремесленникам наниматься на службу в другие страны[609]. Поскольку в конце века конопли в материковых областях Республики стало меньше и ее качество снизилось[610], некоторые занские предприниматели в борьбе с российской конкуренцией расширили использование прибалтийской конопли![611] Ни одна из этих мер не смогла остановить упадка отрасли, но они все же обеспечили ее существование до XIX в.

Мельницы для шелушения ячменя, предположительно, на конном приводе, появились в середине 1620-х гг. Старейшая из известных ветряных мельниц для этой цели была построена в Заанстрике в 1639 г.[612] К 1690-м гг. количество шелушильных мельниц в регионе дошло до 12[613]. В следующие несколько десятков лет наблюдался большой скачок: в Заанстрике в 1731 г. были зарегистрированы 62 ветромеханические дробилки и около 1780 г. – 80[614]. Еще 30 шелушильных мельниц построили в первой половине XVIII в. в Гронингене[615]. Благодаря переходу к энергии ветра удалось механизировать целый ряд операций шелушильного процесса: не только собственно шелушение (путем обдирания шелухи зерна между жерновом и круглой жестяной обоймой), но еще и различные этапы просеивания и подъема мешков с ячменем в верхнюю часть мельницы, откуда их содержимое можно было высыпать в движущиеся части механизма. Однако качество продукта, которым прославились мельницы Заанстрика, зависело и от навыков мастера в подгонке частей мельницы, и от выбора сырья. Часть ячменя импортировали из Северной Германии, Дании или Англии, но зерно лучшего качества давал озимый ячмень из Зеландии или тот, что выращивали близ дюн Северной Голландии[616].

Силу ветра использовали и для дробления гречихи, но не в такой степени, как для шелушения ячменя. Если в Амстердаме в 1636 г. имелись шесть ветромеханических крупорушек, то к концу XVII в. не осталось ни одной[617]. О том, что в Заанстрике были ветряные мельницы, специализировавшиеся на дроблении гречихи, нигде не упоминается, но, если верить жалобам изготовителей круп из других мест Голландии в 1687 г., шелушильные мельницы в долине Зана иногда снабжались двумя-тремя парами специальных жерновов, перемалывавших очищенный ячмень в крупу. Эти ветромеханические мельницы в 6-7 раз превышали по производительности крупорушки с конным приводом и могли производить белую муку, которую в смеси нельзя было отличить от пшеничной муки. В ответ на жалобы производителей крупы Штаты Голландии быстро запретили такое использование ветряных мельниц и владение такими типами жерновов[618]. Для шелушения и дробления гречихи изготовители крупы после 1700 г. предпочитали конный (и местами водяной) привод использованию ветра. Причиной такого отношения могла быть уверенность в том, что лошадь обеспечивает более надежное равномерное движение, требующееся для деликатного процесса дробления крупы, нежели сильная, но менее предсказуемая энергия ветра[619].

Что касается дубления и обработки кожи, единственным существенным новшеством в технологии производства за весь ранний период Нового времени стало опять же использование энергии ветра[620]. В западной части Нидерландов размол дубовой коры, которая давала дубильную кислоту для дубления, все чаще осуществляли силой ветра, а не лошадей. Первые ветромеханические дубильные мельницы построили в Харлеме и Алкмаре в 1560-х и 1570-х гг.[621] В 1630 г. в Голландии имелись 11 дубильных мельниц, а около 1795 – 12[622]. В материковых провинциях основным источником энергии для дубильного производства оставались вода и лошади. Первые свидетельства о применении энергии ветра для обработки кожи относятся к 1590-м гг. Хендрик ван Зантен и Франс Ламбрехтсзон из Амстердама в 1592 г. запатентовали метод изготовления замши с использованием ветромеханического, а не конного привода. Две мастерские по обработке кожи с ветромеханическим приводом действовали в Амстердаме вплоть до начала XVIII в.[623]

Вторая группа новых обрабатывающих отраслей, возникших в Голландской республике примерно после 1590 г., основывалась в основном на импорте сырья из-за рубежа. В отличие от первой группы, продолжительность существования этих отраслей зависела от силы и жизнеспособности сети торговли и поставки. Даже при беглом взгляде будет заметно, что данное обстоятельство тяжко угнетало развитие технологии в этих отраслях. Как и маслобойный промысел и мягчение конопли, некоторые направления деятельности в этом секторе уже существовали в конце XVI в. Однако превращение этих направлений в весомый сектор промышленности началось лишь после 1590 г.

Наиболее заметная метаморфоза произошла, несомненно, в лесопильном деле. Еще с позднего Средневековья росла зависимость Северных Нидерландов от импорта древесины. Собственные запасы деловой древесины – в отличие от дров – были очень малы уже в первой половине XVI в. и практически сошли на нет к 1640 г. Первое документальное свидетельство импорта древесины из Рейнской области относится примерно к 1300 г. В XV в. область поставок расширилась, охватив верхнее течение Рейна и южные регионы Норвегии. Однако импорт лесоматериалов, особенно из Южной Норвегии, продемонстрировал резкий всплеск лишь в 1580-х и 90-х гг.[624] Примерно в середине XVII в., по оценочным данным, около 75 % из 172 000 ластов (или около 420 000 м³) леса, поступавших в порты Голландской республики за год, происходило из норвежских лесов. Доля долины Рейна составила около 6 % (9500 ластов), тогда как Прибалтика и Северо-Западная Германия, еще недавно лидировавшие в этом отношении, поставляли, предположительно, 16 % и 3 % (или 27 000 и 5500 ластов соответственно). Достигнув вершины примерно в 210 000 ластов около 1670 г., импорт древесины упал, видимо, до менее 100 000 ластов к 1700 г., но в первой половине XVIII в. стал медленно расти до уровня, лишь немного не дотягивавшего до расчетного показателя 1650 г., к 1800 г. он опять снизился до менее 100 000 ластов. Тем временем в географии поставок происходили разительные перемены. Если Норвегия к середине XVIII в. обеспечивала скромные 22 % от предположительной величины в 171 000 ластов импортного делового леса, то доля Северо-Западной Германии поднялась до 4 %, долины Рейна – до 27 % и доля Прибалтики – до 47 %! Бóльшую часть древесины, обрабатывавшейся в Нидерландах, теперь либо доставляли с другой стороны Зунда на кораблях, либо сплавляли громадными плотами по Рейну из таких дальних мест, как Майнский бассейн, Саарская область и Шварцвальд. В начале Нового времени транспортировку огромных объемов древесины в Голландию организовывали, как правило, нидерландские купцы[625].

Без этого широкомасштабного импорта древесины нидерландцы не смогли бы строить корабли, дома, водяные мельницы, водопропускные шлюзы, мосты, подъемные краны и другие предметы гражданского строительства, которые были важнейшими составляющими экономического развития Нидерландов. Основные запросы на лес шли от судостроительной промышленности и различных ответвлений строительной отрасли, от жилищного строительства до постройки дамб и возведения мельниц. Именно рост судостроения, рост городов и работы по совершенствованию и расширению инфраструктурной сети в Голландии и Зеландии наряду с увеличением торгового флота, ростом населения и развитием торговли стали причиной стабильно высокого спроса на древесину вплоть до 1670-х гг. Этот первоначальный рост утратил большую часть своего импульса после 1670 г., что привело к резкому падению импорта, но спрос на древесину частично восстановился в XVIII в. благодаря таким факторам, как спрос со стороны Ост-Индской компании, рост судоходства и судостроения в Фрисландии и Гронингене и рост населения и строительной деятельности во внешних провинциях[626]. Вплоть до примерно 1750 г. спрос на импортный лес также поддерживался потребностями экспортной промышленности пиломатериалов. В XVII в. и в начале XVIIII в. нидерландские лесопильщики сумели захватить часть европейского рынка пиленого леса, в частности в Южных Нидерландах, во Франции и на Иберийском полуострове[627].

Древесина становится по-настоящему нужной в пиленом виде. Основная проблема заключалась в повышении производительности пильщиков. Как-никак роспуск бревен на доски – очень трудоемкая операция. До 1590 г. в Северных Нидерландах бревна распускали в помощью рамных пил или пил с простыми рукоятками[628]. Механизация лесопильного процесса с помощью силы воды уже была признана возможной в других областях Европы, но не практиковалась в этих местах. Прорыв в этой области был достигнут благодаря тому же изобретателю, который положил начало росту выработки растительного масла, Корнелисзону Корнелису ван Ётгесту. Сутью изобретения Корнелиса Корнелисзона – защищенного патентами Штатов Голландии от 1593 и 1597 гг. – было изобретение способа механизации лесопильного процесса с помощью энергии ветра, а не воды. Основные детали водомеханической лесопильной установки – коленчатый вал, вертикально ориентированное пильное полотно, закрепленное в пильной раме, опора на колесиках для бревна – впервые были присоединены к оси мельницы, приводимой в движение ветром. Кроме того, конструкция была значительно усовершенствована. Коленчатый вал имел не один, а два или три (порой даже четыре) выступа, благодаря чему мог придавать возвратно-поступательное движение сразу нескольким пилам, эти выступы располагались под определенными углами один к другому (120° для трехходового коленчатого вала), что давало лучшее распределение веса и обеспечивало более равномерное движение коленчатого вала. Соответственно, количество пильных рам на каждую установку повысилось до двух или трех, благодаря чему можно было производить одновременно распиловку нескольких бревен или брусьев; рамы оснащались различным количеством пильных полотен, что позволяло выпускать доски разной толщины. Передаточный механизм стал сложнее. По изначальной конструкции Корнелиса вся лесопильная установка была соединена с пустотелой цельноповоротной мельницей, но находилась снаружи, позднее ее стали размещать в восьмиугольную мельницу с поворотным шатром или устанавливать на большой платформе под крышей трапециевидной формы (paltrok). В отличие от мельниц с поворотным шатром, эти paltrokmolen, предназначенные для распиливания хвойной и дубовой древесины, целиком поворачивались лицом к ветру по кирпичному цоколю посредством большого кольца из катков, устроенного под пильной платформой. Эти последовательные усовершенствования, внедрявшиеся впервые, по большей части в Заанстрике, были в основном завершены к 1630 г. В результате физическая производительность лесопилок значительно выросла: теперь для распиловки 60 брусьев или бревен требовалось всего четыре-пять человеко-дней. К тому же распиловка шла точнее и аккуратнее, чем прежде[629].

Эти нововведения широко внедрялись в практику. Как только срок действия патентов Корнелисзона истек в 1610 г., количество ветряных лесопилок стало быстро расти. В 1630 г. в Голландии их стало 86, а в 1731 г. – не менее 448. Хотя первые ветромеханические лесопилки появились в Ётгесте и Алкмаре, ведущим центром лесопильной промышленности Соединенных провинций стал Заанстрик. В 1630 г. на берегах Зана работали 43 ветряные лесопилки, а через 100 лет – 256. Второй центр сложился в Амстердаме[630]. Хотя после 1740 г. лесопильное производство в долине Зана пошло на спад, отрасль в целом сохраняла свои позиции. Общее количество ветряных лесопилок в Нидерландах около 1800 г. все еще превышало 430. Главное новшество в XVIII в. состояло в том, что лесопильная промышленность в ответ на изменения регионов поставок леса и основных факторов спроса более равномерно распределилась по территории Голландской республики. Если в Заанстрике количество лесопилок упало до 144 в 1795 г., то в Зеландии, Гронингене и Фрисландии оно выросло от почти нуля в 1720-х гг. до соответственно 11, 36 и 40 около 1800 г.; эти предприятия появились в Южной Голландии и в других регионах Соединенных провинций[631]. Что касается технологии, то она в Нидерландах больше не менялась вплоть до XIX в.

Технология дистилляции спирта начала меняться позднее. Почти на всем протяжении XVII в. эта отрасль была представлена только мелкими заведениями, разбросанными по самым разным городам и продававшими на местных рынках дешевый низкокачественный продукт перегонки зерна (korenbrandewijn)[632]. Тем не менее к 1770-м гг. спиртное стало одним из основных по стоимости экспортных товаров. По оценочным данным, 85 % всего произведенного «голландского джина» (jenever) уходило за рубеж. Большое количество jenever продавали во Францию, Англию, Испанию, Вест-Индию, Северную Америку и отправляли на кораблях Ост-Индской компании[633]. Винокурение сочли настолько важным для благополучия страны, что Генеральные штаты в 1776 г. запретили, во-первых, экспорт котлов, шлемов, змеевиков и другого оборудования, используемого в процессе перегонки, и, во-вторых, работу граждан Республики на винокурнях за рубежом[634]. А как же инновации?

В винокуренной промышленности, в отличие от лесопильной, «шумпетерский» рост имел лишь второстепенное значение. Поначалу более важными факторами были протекция и местоположение. С конца XVII в. внутренний рынок korenbrandewijn отечественного изготовления был закрыт от зарубежных конкурентов – прежде всего, французов, чья продукция представляла собой результат перегонки вина, – благодаря вводу Генеральными штатами с 1670 г. строгих протекционистских мер. Эти меры приняли постоянный характер в 1725 г., когда все иностранное крепкое спиртное обложили высокими ввозными пошлинами. Протекционизм определенно помог отрасли. Во время каждого военного конфликта между Францией и Нидерландами производство джина в последней демонстрировало лихорадочный рост[635]. По мере роста отрасли она пришла к концентрации. Если в Веспе, Лейдене, Дордрехте, Делфте и Амстердаме в XVIII в. почти или совсем не осталось винокурен, то в трех главных портовых городах в устьях реки Маас (Роттердаме, Делфсхавене, Схидаме) после 1700 г. наблюдался значительный рост выпуска продукции и количества перегонных кубов и предприятий. Схидам дал свое имя сорту можжевеловой водки («шидам»). К началу 1770-х гг. в Роттердаме действовали 22 винокурни, столько же в Делфсхавене и 122 в Схидаме. В середине 1790-х количество винокурен выросло соответственно до 40, 32 и 188. 341 перегонный куб работал в Схидаме в 1772 г., 563 – в 1795 г.[636] Часть успеха винокуренного дела в этих портовых городах заключалась в их благоприятном местоположении. С одной стороны, эти города имели легкий доступ к регулярному импорту необходимых ресурсов. Если пивные дрожжи, часть зерна и топлива (торф), использовавшиеся в винокуренном деле, поставлялись из Нидерландов, то большая часть ржи – из Прибалтики и Южных Нидерландов, большая часть солода и часть топлива (уголь) ввозились из Англии, а основные ароматические ингредиенты – из Рейнской области. С другой стороны, расположение городов в устье Мааса благоприятствовало отправке конечного продукта на заморские экспортные рынки[637].

Наряду с пространственной концентрацией произошли и организационные изменения, позволявшие еще выгоднее использовать преимущества местоположения. Хотя подавляющее большинство винокуренных предприятий оставались мелкими, с небольшим числом работников, скудным оснащением из нескольких перегонных кубов и минимумом прочего оборудования, в XVIII в. происходит своеобразное разделение труда, с одной стороны, между винокурнями, расположенными в основном в Схидаме, где изготавливался основной продукт (moutwijn), и предприятиями, специализировавшимися на переработке moutwijn в более дорогие крепкие напитки (jenever или ликер) и реализации готовой продукции на зарубежных рынках. В конце XVIII в. 90 % всех спиртных напитков, экспортировавшихся из портов в устье Мааса, проходили через Роттердам, притом что в этом городе находилось менее 20 % предприятий и перегонных кубов региона. Таким образом, эффект от относительной дешевизны рабочей силы в Схидаме складывался со щедрыми капиталовложениями и опытом маркетинга торговцев Роттердама[638].

Возраставшее значение этапа переработки указало наконец на роль технологий. Метод производства немного, но изменился. Скудные данные свидетельствуют о том, что конечный продукт, получавшийся в 1700 г., отличался по вкусу от стандартного продукта, который производили в 1600 г. Роберт Хеннебо, хозяин «Золотого руна Джейсона» (Jason’s Golden Fleece) в Амстердаме, в 1718 г. опубликовал панегирик голландскому джину под названием «Хвала можжевеловой водке» (jeneever)[639]. Если бы какому-нибудь голландскому землевладельцу пришло в голову спеть хвалу джину столетием раньше, он назвал бы свое сочинение «Хвалой хлебному вину» (korenbrandewijn). Но в 1620 г. никто даже и не думал о восхвалении отечественного товара. Произошло, вероятно, следующее: в конце XVII в. стало стандартной практикой добавление ягод можжевельника (jeneverbessen) на заключительной стадии перегонки. Нельзя сказать, чтобы об использовании этих ягод в приготовлении спиртного не знали раньше. В трактате о винокурении, опубликованном на родном языке в Антверпене в 1552 г. (и переизданном в Амстердаме уже в 1622 г.), рассматривались, среди всего прочего, целебные свойства aqua juniperi. В placaet о налогообложении бренди в 1606 г. упоминались «перегнанные анисовая, можжевеловая и фенхелевая воды»[640]. В описи амстердамской винокурни от 1647 г. упоминались «два бочонка с можжевеловыми ягодами»[641]. Но лишь после 1670 г. genever или jenever стало общепринятым названием для крепкого спиртного, изготовленного в Голландии и отличающегося от korenbrandewijn[642]. Изменение вкуса и запаха могло повысить привлекательность конечного продукта нидерландских винокуров для внутренних и внешних потребителей. И хотя не только винокурни Голландии ароматизировали свои moutwijn можжевеловыми ягодами – это практиковали и в Кёльне, и по всей Рейнской области[643], – распространение этого метода, вероятно, укрепило выгодное положение, которого они достигли благодаря сочетанию перемен в протекционизме, местоположения и организации. В отличие от лесопильного дела, винокурение в XVIII в. не переживало технологического застоя. Медники, выступившие в 1776 г. против запрета на экспорт оборудования для перегонки, утверждали, что нидерландские производители способны не только делать moutwijn и jenever лучше, чем иностранные конкуренты, но и получать больший выход спиртного из того же количества зерна. Около 1780 г. винокуры из долины Мааса начали употреблять вместо пивных дрожжей заменитель собственного изготовления[644]. Роттердамский винокур Лукас Бон в 1797 г. первым из нидерландских предпринимателей-промышленников установил паровую машину конструкции Уатта как источник энергии для своей фабрики[645].

Сахароварение после нескольких тщетных попыток внедрения в Северных Нидерландах, предпринятых в середине 1570-х гг., твердо обосновалось там около 1590 г. В XVII в. количество рафинадных предприятий выросло с трех-четырех в 1607 г. до 29 около 1620 г. и до 66 в начале 1660-х гг. Три четверти из них располагались в Амстердаме, а прочие – в Роттердаме, Мидделбурге, Делфте и еще нескольких местах. С тех пор сахар-рафинад сделался важным экспортным товаром Голландской республики. Хотя отрасль впоследствии пережила несколько серьезных спадов, в особенности между концом 1660-х гг. и 1680-ми гг. и еще раз в конце 1740-х гг., – она всякий раз восстанавливалась и демонстрировала новый рост. На исходе кризиса 1740-х гг. количество сахарорафинадных предприятий остановилось, по расчетным данным, на 165, снизилось до 145 около 1752 г. и стало понемногу расти до 1770-х гг.; большинство из них по-прежнему находилось в Амстердаме, а второе место с большим отставанием занимал Роттердам. Наряду с jenever, табачным жгутом, мареной и молочными продуктами сахар-рафинад стал одной из важнейших по ценности статей нидерландского экспорта[646].

С точки зрения экономики Нидерландов введение сахароварения само по себе определенно подразумевало крупную технологическую инновацию. Тем не менее последующее расширение отрасли можно лишь в ограниченной степени связать с техническими изменениями. Помимо накопления опыта методом проб и ошибок – например, при определении количества известковой воды, добавляемой к сахару-сырцу, или оценки продолжительности времени, необходимого для кипячения в чанах, – до 1830 г. дальнейшие усовершенствования технологии рафинирования и оборудования случались чрезвычайно редко. Первым и важнейшим усовершенствованием оказался переход с торфа на уголь в качестве главного источника энергии для нагревания кипятильных котлов. Принимая во внимание постепенное ослабление запрета, наложенного правительством Амстердама на сжигание угля, от временного разрешения на четыре зимних месяца в 1643 г. до разрешения на круглогодичное использование угля в 1674 г., можно считать, что этот процесс мог ускориться в 1640-х гг. и почти завершился к середине 1670-х гг. Повышение качества топлива и более долгое кипячение привели к росту выхода продукции, все более широкое разрешение использования угля оказалось особенно важным, поскольку позволяло обрабатывать все бо́льшие объемы сахара-сырца, импортировавшегося из Вест-Индии[647]. Себестоимость продукции к концу века немного снизилась благодаря тому, что в качестве очистителя при процессе рафинирования стали применять куриные яйца вместо бычьей крови. Специалист отрасли Йохан Рейсиг в 1793 г. заявил, что гораздо эффективнее взять бычьей крови на три-четыре гульдена, нежели тысячу яиц, которые стоят в 10 раз дороже[648]. Эти изменения в технологии не вели к повышению качества. Даже в середине XVIII в. нидерландский сахар-рафинад не рассматривался как ведущий товар, хотя и превосходил по качеству аналогичный французский продукт, он считался вторым после гамбургского рафинада, при производстве которого, между прочим, тоже активно использовалась бычья кровь[649].

Причина, позволившая сахароварению стать в Нидерландах столь преуспевающей отраслью хозяйства, видимо, в другом. Центры сахароварения (как и винокурения) были удобно расположены с точки зрения поставки сырья и выхода на экспортные рынки. Сахароварные предприятия, располагавшиеся почти исключительно в крупнейших портовых городах – Амстердаме, Роттердаме и Дордрехте – не только получали сахар-сырец из заморских колоний Нидерландов (Явы, Суринама и, непродолжительное время, Бразилии), но и оттягивали на себя значительную часть поставок этого товара – непосредственно или через Францию – с французских островов Вест-Индии. Существенная часть сахара-рафинада поступала в Рейнскую область, а меньшие количества экспортировали в Южные Нидерланды и другие области Европы[650]. Сахароварение, как и винокурение, с самого начала пользовалось государственной поддержкой. В период с середины 1650-х гг. по 1680-е гг. были снижены или отменены пошлины за взвешивание, грузовые и другие пошлины, взимаемые с сахарорафинадных предприятий, тогда как импортные пошлины на сироп (побочный продукт переработки) были подняты в 1668 г. После 1750 г. государственная поддержка отрасли усилилась путем снижения или приостановки экспортных пошлин на сахар-рафинад, повышения пошлин на транзит сахара-сырца или зарубежного сахара-рафинада и уплаты солидных экспортных премий[651]. Как и в винокурении, в организации сахароваренной отрасли произошли структурные изменения. Они заключались не только в растущем разделении труда между мелкими производственными единицами и предприятиями, специализировавшимися на переработке и продаже, но и в усилении интеграции производства и торговли внутри отдельных фирм, и в значительном увеличении масштабов производства. С третьей четверти XVII в. сахароваренную промышленность Амстердама – а впоследствии и в других городах – все больше представляли большие фирмы, которым требовались существенные капиталовложения. Средний рафинадный завод около 1700 г. был намного больше, чем варочная мастерская около 1650 г. До 1650 г. в рафинадных предприятиях было не больше двух-трех кипятильных котлов. Во время Рейсига это количество увеличилось до четырех[652].

Огранка бриллиантов, как и сахароварение, целиком и полностью зависела от поставок сырья из-за рубежа. Отрасль возникла в Голландской республике исключительно по инициативе торговцев алмазами. Купцы из среды сефардов, иммигрировавших из Португалии после 1600 г., наладили регулярную поставку неограненных алмазов из Индии в Амстердам, они же первыми организовали производство, включавшее надомную огранку и идеальную полировку драгоценных камней. К 1750 г. этим промыслом занималось в Амстердаме около 600 семей. Хотя в эпоху существования Голландской республики масштаб производства никогда не был очень большим, новая отрасль отнюдь не выглядела незначительной в общей картине экономики. В XVII–XVIII вв. Амстердам наряду с Антверпеном был ведущим европейским центром отрасли[653]. С самого начала производству был присущ весьма скромный уровень механизации. Использование станков, приводимых в действие женщинами, для полировки алмазов упоминается еще в 1615 г. С тех пор о них регулярно сообщалось в документах, касавшихся мастерских по огранке алмазов[654]. Однако первенство Амстердама в этой отрасли основывалось не на использовании механического оборудования, а на легком, почти бесперебойном доступе к поставкам неограненных алмазов из Индии и, после 1735 г., из Бразилии (благодаря торговым связям купцов-евреев)[655] и наработке навыков местными огранщиками бриллиантов. С момента образования отрасли ее технология не претерпевала существенных изменений.

Развитие другой важной новой отрасли, обработки табака, было в большей степени связано с обновлением технологии, чем винокурение, сахароварение или огранка алмазов. Вообще-то, благодаря расположению в центре нидерландских сетей торговли и грузоперевозок табачная промышленность долгое время пользовалась преимуществом непосредственного доступа к поставкам сырья и прямого выхода на зарубежные рынки. Одним из основных факторов успеха нидерландской табачной промышленности примерно с 1650 г. было то, что она смешивала высококачественные относительно дорогие табаки, импортированные из Вирджинии и Мэриленда, с более дешевыми сортами, которые выращивались в материковых провинциях Гелдерланд и Утрехт. Продукция в основном уходила в Прибалтику и Рейнскую область[656]. И все же успех отрасли основывался еще и на возможности табачников повышать физическую производительность, качество и разнообразие продукции.

Изначально обработка табака сводилась почти исключительно к «скрутке» листьев в жгуты для курения в трубке. В Амстердаме, где с возникновения отрасли около 1600 г. примерно до 1750 г. находилась большая часть предприятий, механизация скруточного процесса и специализация по видам работы в пределах мастерских начались еще в 1630-х гг. Верстаки для скручивания табачных листьев, колеса для сплетания листьев в длинные пряди, железные шпиндели для наматывания прядей и деревянные прессы для прессования табака скоро вошли в стандартный набор оборудования табачной мастерской. В такой мастерской могло насчитываться до 14 прессов и 24 шпинделей, и 40, а то и больше, работников[657]. На протяжении XVII в. качество продукции повышалось благодаря пропитке табачных листьев особыми растворами, которые улучшали их запах, горючесть и повышали сроки хранения[658]. Когда примерно после 1720 г. рыночная ситуация определенно повернулась к худшему в результате падения цен на американский табак, усиления протекции вновь созданных производств за рубежом и распространения выращивания табака в Швеции, России и других странах, реакция отрасли не ограничилась просьбами о субсидиях и требованиями установить тарифные барьеры. Хотя Штаты Голландии по просьбе табачных компаний на некоторое время действительно установили транзитную пошлину на скрученный табак, импортируемый из внутренних провинций республики, и впоследствии отменили акцизный сбор на табак, общая степень протекционизма по отношению к табачной промышленности никогда не была такой высокой, как для винокурения или сахароварения[659].

Основная реакция отрасли заключалась в снижении издержек производства и изменении ассортимента. Некоторые амстердамские табачники перенесли свою деятельность по скрутке табака в области выращивания отечественного табака, где и налоги, и жалование рабочим были ниже, чем в Голландии[660]. С 1720-х гг. начался поворот отрасли от трубочного табака к нюхательному, который к тому времени стал более модным способом наслаждения табаком. Нюхательный табак делали из листьев или стеблей нидерландского или американского табака, которые проходили травление в особом составе и ферментацию, после чего их резали, крошили и растирали в порошок или крупку. На завершающей стадии изготовления табака в Голландской республике с конца XVII в. использовали силу ветра. Скрутка табака, как правило, не требовалась. Смена ассортимента продукции отразилась и в изменениях природы, величины и местоположения производственных единиц. Если количество скруточных мастерских в Голландии снизилось от 30 – 40 около 1700 г. (по большей части в Амстердаме) до 10 около 1750 г., то табачных мельниц (где делали первичную резку и крошение) в области к северу от р. Эй выросло примерно с шести в 1690-х гг. до 20 в 1731 г., а количество мельниц для нюхательного табака (где измельчали, просеивали и обрабатывали табак) удвоилось – вместо шести-семи в 1690 – 1730 гг. их стало 14 в 1795 г. Общее число мельниц для изготовления нюхательного табака к 1795 г. выросло до 30 с лишним. Более того, торговцы табаком из района Роттердама и Дордрехта в 1795 г. использовали примерно 20 больших мастерских по изготовлению карот[661], служивших полуфабрикатом при изготовлении нюхательного табака[662].

Наконец, Голландская республика стала родиной химической промышленности, которая, согласно многочисленным свидетельствам XVIII в. и начала XIX в., не имела себе равных в Европе. Химическая промышленность здесь рассматривается в первоначальном, узком, смысле как комплекс ремесел, специализировавшихся по изготовлению химикалий и лекарственных препаратов. Для всех интересующихся наиболее отработанными методами в этой группе ремесел, Соединенные провинции стали излюбленным объектом исследований. Именно в Нидерланды специалисты из Франции, Швеции, Шотландии, Австрии, Пруссии и других европейских стран отправлялись для изучения производства или очистки таких продуктов, как свинцовые белила, свинцовый сахар, лакмус, синие красители, бура, камфара, киноварь, сулема и разнообразные маловязкие масла[663]. Свинцовые белила нидерландского производства задавали стандарт качества даже в XIX в. Синие красители голландского производства были непревзойденными по красоте и качеству[664]. Нидерландская бура, как отметил Филипп Немних в 1809 г. «wird dauernd für den besten in der Welt gehalten»[665], [666].

Самые разнообразные виды деятельности в этой отрасли промышленности можно было увидеть в Амстердаме. Среди более чем 40 химических мастерских, работавших в Амстердаме около 1800 г., были предприятия по производству буры (4), камфары (4), серы (3) и селитры (3), а также берлинской лазури (1), нашатыря (3), азотной кислоты (2), уксуса (5), лакмуса (3), свинцовых белил (4), киновари (5), политуры (2), лака и скипидара (3)[667]. В Роттердаме и близлежащей деревне Кралинген имелось 15 фабрик по производству свинцовых белил, 14 – лакмуса, 10 – уксуса, по 3 – азотной кислоты и свинцового сахара, и одна – желтой минеральной краски[668]; итого – 46[669]. Химические мастерские можно было увидеть и во многих других больших и малых населенных пунктах Нидерландов. Что касается персонала, то известно, что в химической промышленности он никогда не был многочисленным. В мастерских и лабораториях по изготовлению химикалий редко работало больше пяти человек, на фабриках свинцовых белил, считавшихся особенно крупными в отрасли, – в среднем 12, а на лакмусовых, тоже считавшихся большими, – 10. Исходя из того, что около 1800 г. количество предприятий химической промышленности составляло примерно 140, общее число занятых в этой отрасли должно было приближаться к тысяче[670]. Однако значимость этой отрасли не следует оценивать по одной лишь доле в занятости населения. Химикалии были необходимы для многих других направлений экономической деятельности. Например, бура и азотная кислота использовались при пайке в металлообработке. Свинцовые белила, киноварь, желтая минеральная краска, политура, берлинская лазурь, лак и скипидар были необходимы для живописи. Лакмус служил пигментом для бумаги, воска, известкового раствора или красителя для ситценабивной промышленности и окраски шелка. Синий краситель был основным ингредиентом для отбеливания, изготовления крахмала, бумаги, краски для делфтского фарфора, из поташа делали щелок для отбеливания, уксус использовался в производстве свинцовых белил и свинцового сахара[671]. Более того, часть продукции почти всех направлений химической промышленности продавалась на зарубежных рынках. Из расчетного показателя в 2750 т свинцовых белил, которые ежегодно производили 22 фабрики в Роттердаме и окрестностях в 1784 – 1788 гг. (принимая в среднем 125 т на предприятие), примерно 816 т – треть – уходила за рубеж[672]. Хотя доля всей химической промышленности в суммарной оценке экспорта Голландской республики во второй половине XVIII в. вряд ли составляла более 1 %[673], тем не менее в некоторых отношениях Нидерланды были ведущим поставщиком. Наряду с Венецией Голландская республика долго служила главным изготовителем буры, камфары, киновари, синего красителя или сулемы.

Большинству из направлений химической промышленности, существовавших в Нидерландах около 1800 г., было не меньше 100 лет. Некоторые могли похвастаться 200-летней историей. Производство уксуса выделилось в особое ремесло в нескольких городах Голландии еще в начале XVI в., а рафинирование селитры, вероятно, стало осуществляться вскоре после создания в 1550-х гг. первых пороховых заводов[674]. Производство киновари, лакмуса и свинцовых белил началось не позже 1590-х гг.[675] Изготовление синего пигмента впервые отмечено в 1613 г., рафинирование буры – около 1640 г., производство политуры, маловязких масел и азотной кислоты – около 1650 г. и производство сулемы – в 1690-х. Возгонка камфары, изготовление поташа и серы были хорошо известны уже к 1720-м и 1730-м гг., хотя могли быть внедрены незадолго до этого времени[676]. Главными из новых направлений химической промышленности, появившихся в XVIII в., были производство свинцового сахара, желтой краски и нашатыря. Первая мастерская по производству свинцового сахара была основана в 1754 г. Желтую минеральную краску стали делать с 1770-х гг.[677] Производство нашатыря стало нововведением 1790-х гг.[678] Производство свинцового сахара и желтой минеральной краски были впервые развернуты в Роттердаме, в остальном же ведущее положение в становлении химической промышленности, бесспорно, занимал Амстердам. Распространение отрасли по остальным частям Соединенных провинций началось лишь ближе к концу XVII в. и в ряде случаев – лишь после 1700 г. Например, выход Роттердама на роль центра производства свинцовых белил произошел лишь около 1660 г., а лакмуса – около 1695 г. Производство синего пигмента в Занстреке началось около 1700 г.[679]

Подъем этой отрасли оказался результатом редкой суммы факторов. В Голландской республике с конца XVI в. стал быстро расти спрос на химические вещества и препараты. Распространение крашения и отбеливания тканей, ситценабивного дела, изготовления крахмала, пороха, высококачественной керамики, бумажного производства, живописи и других направлений деятельности вызвало еще большую потребность в продукции химической промышленности. Взять хотя бы живопись. Количество действующих живописцев в Северных Нидерландах выросло от предположительно 55 в конце XVI в. до почти 600 около 1660 г.[680] Джон Майкл Монтиас подсчитал, что эти художники в середине XVII в. писали в среднем 94 картины в год[681], то есть в Соединенных провинциях за год создавалось более 56 000 картин. Этот ошеломляющий рост масштаба живописного ремесла не мог не привести к огромному скачку спроса на такие материалы, как свинцовые белила или киноварь, которые были неотъемлемыми ингредиентами масляной живописи[682]. В то же время Голландская республика превратилась еще и в ведущий оптовый рынок Европы, где всегда можно было найти практически любой материал из любой части света. В Амстердаме или Роттердаме можно было найти свинец из Британии, золу из Прибалтики, ртуть из Истрии, камфару из Японии и практически все остальные ингредиенты для ремесел, связанных с химией. Эти факторы развития «по Смиту» были более действенными для развития данной отрасли промышленности, нежели «шумпетерские».

С точки зрения технологий самым заметным отличительным признаком химической промышленности в Голландской республике была концентрация дефицитных, узкоспециализированных навыков, а не последовательность усовершенствований производственных процессов. Наряду с Венецией Амстердам (и в меньшей степени Роттердам и другие города в Нидерландах) надолго стал главнейшим центром притяжения для специалистов в этой области. Тем не менее признаки существенных усовершенствований технологий встречались очень и очень редко. Например, в Амстердаме примерно между 1740 г. и началом 1790-х гг. были сделаны, по-видимому, лишь небольшие усовершенствования процесса переработки камфары. Стеклянные сосуды, в которых происходил процесс возгонки, были покрыты коническими колпачками из листового олова и защищены горячим песком, чтобы предотвратить попадание влаги на верхнюю сторону сосудов[683]. Наиболее существенное усовершенствование имело место в процессе производства свинцовых белил. Суть традиционного «венецианского» процесса заключалась в использовании паров уксуса и нагревании свинца в преющем конском навозе (или на солнце) для получения на свинцовых пластинах белого налета, который впоследствии соскабливался, смачивался водой и растирался в ступке вручную. Освоив венецианскую технологию, нидерландцы в XVII в. модифицировали ее в нескольких отношениях. Они ускорили производственный процесс и увеличили масштаб производства, используя очень тонкие, свернутые спиралью полоски свинца, которые почти полностью разлагались за четыре – шесть недель, большой стол, где налет отделялся от свинца при помощи больших молотков, и ветромеханические мельницы, где налет, смешанный с водой и мелом, измельчали до пастообразного состояния[684].

Общим у всех рассмотренных выше новых перерабатывающих отраслей – от распиловки древесины до химического производства – было то, что они получали свое сырье в основном из-за рубежа и что где-то между 1590 г. и концом XVIII в. они из довольно мелких секторов (а то и вовсе из ничего) превратились в крупные отрасли, обслуживавшие как внутренние, так и внешние рынки. Эти отрасли, за исключением большинства направлений химического производства, в процессе расширения претерпели также и организационные изменения, в результате чего по крайней мере часть производства осуществлялась на более крупных предприятиях или мастерских, а не в чисто кустарных условиях.

Однако не следует делать вывод, что рост крупных, регулярных поставок сырья из-за рубежа всегда сразу вызывал рост новой отрасли промышленности. Регулярный импорт какао в Голландскую республику из Испанской Америки осуществлялся через Кюрасао с 1650-х гг. Амстердам быстро заслужил славу центра производства прекрасного шоколада[685]. Но изготовители шоколада практиковали свое ремесло в очень малых масштабах, и никак нельзя было говорить о шоколадной «промышленности». Бóльшую часть какао-бобов, поступавших в порты Республики, в действительности не перерабатывали в Нидерландах, а реэкспортировали в Средиземноморье, Францию, Германию и… Испанию[686]. Только в последние десятилетия XVIII в., когда Голландская Гайана стала крупным поставщиком какао, масштаб производства увеличился благодаря распространению ветряных шоколадных мельниц, где жареные какао-бобы измельчали в крошку с помощью дробильных валков. Больше всего этих предприятий было сосредоточено в Зеландии, в Мидделбурге в 1808 г. имелось 13 шоколадных мельниц[687]. В переработке кофе укрупнение производства началось еще позже. Хотя объем импорта кофе из Ост– и Вест-Индий быстро рос еще с 1690-х гг., промышленная переработка кофе оставалась мелкокустарной вплоть до второй половины XIX в. До тех пор в Амстердаме действовало лишь несколько специализированных предприятий по обжарке кофе, объем деятельности которых представляется весьма скромным. В основном же обжарку кофе осуществляли, предположительно, на дому с помощью самого простого оборудования[688]. В других случаях переработка импортного сырья становилась примерно в 1570 – 1650 гг. важным специализированным направлением экономики, но так и не развивалась в крупную экспортноориентированную отрасль промышленности и не претерпевала заметного увеличения масштаба. Существовали десятки предприятий по получению крахмала из пшеницы, дубления шкур в кожу или вываривания из китового жира лампового масла, но все они без исключения оставались мелкими, работали преимущественно на местный рынок практически без усовершенствования технологии[689].

Несомненно одно: «шумпетерский» рост наблюдался до 1800 г. Экономическое развитие Нидерландов в начале Нового времени было, по сути, частично «шумпетерским». Экономический рост продолжался в известной степени благодаря изменениям и нововведениям в технологиях. Из обзора, представленного в этой главе, видно не только то, что многие секторы нидерландской экономики в период 1350 – 1800-х гг. показали рост производительности, но и то, что причиной этого роста во многих случаях были перемены в технологиях. Технологический прогресс определенно был важным фактором экономического развития Нидерландов. Нидерландским предпринимателям удалось получить (и надолго сохранить) преимущество перед конкурентами в Европе не только благодаря специализации, организаторским способностям или легкому доступу к капиталу, но и посредством технологических инноваций.

Однако в действительности картина перемен в технологиях была сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Изменения могли вести к повышению физической производительности труда или обеспечивать повышение качества каждой единицы продукции. Частенько оба типа изменений сочетались в той или иной степени. Так что во многих случаях технологический прогресс означал больше, чем просто внедрение методов или машин, обеспечивавших устойчивый рост физической продуктивности. Часто прогресс выражался в повышении качества через повышение профессиональных умений или освоения нового сырья, или сочетания того и другого. Второй вариант повышения производительности стал еще важнее после второй половины XVII в.

Кроме того, данный обзор показывает, что технологический прогресс не шел равномерно во всех отраслях экономики, и не был непрерывным. Хорошо заметны большие вариации относительного веса «шумпетерского» фактора по секторам и периодам времени. Для развития осушения земель и торгового судоходства технологические инновации были непременным условием. Хотя темпы технических изменений в этих отраслях со временем несколько варьировали, очевидно, что решающими факторами роста были инновации в строительстве дамб, водооткачивающих устройств, шлюзов, проектировании судов и навигационных методах. В других секторах рост лишь в ограниченной степени был связан с техническими изменениями или же технологические нововведения постепенно утрачивали роль движущего фактора роста. Инновации в технологиях, как правило, имели небольшое значение в таких отраслях, как перевозки по внутренним путям сообщения, добыча торфа, китобойный промысел, строительство или же сооружение и поддержание портовой инфраструктуры. Однако примечательными исключениями из этой закономерности являются изменения в конструкциях мостов, внедрение торфоразработок при помощи драг, новые методы производства цемента, усовершенствования механических драг и радикальные изменения в пожарном деле. Сельдяной промысел был типичным примером отрасли, которой технологические инновации в определенный период дали существенный толчок, импульс от которого был впоследствии утрачен. Инновации в продукции и процессах обработки (особенно заметные в культивации конопли и льна, производства марены и выращивания табака) были некоторое время существенным фактором роста сельскохозяйственного сектора, но и они не имели устойчивого характера. В промышленном секторе Нидерландов наблюдалась весьма пестрая картина. Если некоторые отрасли практически не знали инноваций (такие как солеварение или сапожное дело), то многие другие были отчасти обязаны своим первоначальным ростом или возрождением внедрению технологических новшеств. Пивоварение, производство шерстяных и льняных тканей с начального этапа своего развития в позднем Средневековье периодически проходили через обновления продукции и технологии производства (включая широкомасштабное использование механических устройств, таких как прессы или ленточные станки), повышавшие и физическую производительность, и качество готовой продукции. Развитие других традиционных отраслей промышленности в конце XVI в. и в XVII в., например керамического или бумажного производства, и новых отраслей производства потребительских товаров, таких как изготовление курительных трубок, ситценабивная и лесопильная промышленность, производство растительного масла, обработка табака или изготовление химикалий, в не меньшей мере было основано на технологических инновациях. Эти изменения в технологиях чаще всего связаны с повышением уровня механизации и широкомасштабным использованием неживой энергии в виде торфа и силы ветра.

Данные, приведенные в этой главе, даже несмотря на отсутствие надежных количественных показателей, подкрепляющих это утверждение, убедительно свидетельствуют о том, что темпы и масштабы технического прогресса в Нидерландах достигли своего пика примерно между 1580 г. и концом XVII в. После 1700 г. сведения об изменениях технологий встречаются куда реже. Если после перехода в новый век общие темпы инноваций заметно снизились, то расхождение в уровне технологий между различными отраслями экономической деятельности увеличилось. Как мы видели, во многих отраслях деятельности, особенно в промышленном секторе, превалирующей реакцией на потерю рынков в XVIII в. были ограничения производства или призывы к правительству принять протекционистские меры, а не попытки обновления технологий. Но стагнация или снижение восприимчивости к новшествам неодинаково влияли на экономику в целом. Замедление темпов обновления было более заметным в сельском хозяйстве, рыболовстве, внутреннем транспорте или развитии портовой инфраструктуры, чем, например, в гидротехнике, судостроении или навигационных технологиях. В промышленном секторе исключения из общей схемы технологического застоя можно найти, например, в монетном деле и производстве оружия.

Каковы истоки многочисленных и разнообразных технологических инноваций, рассмотренных в этой главе? Каково положение Нидерландов в области технологических достижений по сравнению с другими странами, если измерить его притоком и оттоком знаний и навыков? Какими факторами можно объяснить появление и внедрение новшеств? К этим вопросам мы обратимся в следующих главах этой книги.

Неудача революции в Южных Нидерландах в конце XVI в. заставила покинуть родные дома огромные массы людей. Общее количество мигрантов с Юга вряд ли когда-нибудь станет точно известно, но для того времени оно было невероятным. Число переехавших только из Антверпена, Брюгге и Гента до 1590 г. оценивается в 74 000 человек[690]. Жители Фландрии, Брабанта и валлонских провинций перемещались в разных направлениях. Немалая часть мигрантов пересекла пролив и осела в Англии. Торговцы и ремесленники из южных Нидерландов селились большими общинами в Лондоне, Норвиче, Колчестере, Кентербери и других городах Юго-Восточной Англии. Другой поток переселенцев направился в долину реки Майн и Рейнскую область от Страсбурга и Франкфурта к Аахену, Везелю и Кельну. Некоторые селились в городах северо-западного побережья Германии: Эмдене, Бремене, Гамбурге, Альтоне и Стадене[691]. Еще одна группа переселенцев – главным образом, торговцы – избрала для себя Северную Италию[692]. Однако самое большое число мигрантов просто перешло на другой берег великих рек, которые пересекают Нидерланды, в ту часть Нидерландов, которая сумела остаться независимой от Испании, а именно в Республику Соединенных провинций. Новая республика позднее привлекла и некоторых переселенцев с Юга, которые на первых порах держали свой путь в Англию, Германию или Италию. Общее число жителей южных районов страны, которые в конечном итоге осели на Севере в период 1570 – 1630 гг., по оценкам историка Брильса, составило 150 000 человек, что явно превышает реальные цифры. По более умеренным оценкам, их было по меньшей мере 100 000 человек – то есть около 7 % от общей численности населения Республики Соединенных провинций (Голландской республики)[693]. В приморских провинциях, в которых на тот момент было больше всего мигрантов из Фландрии и Брабанта, эта доля была в два раз больше.

Был ли технологический прорыв голландцев в начале XVII в. на самом деле побочным эффектом массового переселения людей? Стала ли Голландия своего рода копией Фландрии? Это предположение имеет больше прав на существование, чем кажется на первый взгляд. Действительно, принято считать, что именно миграция была основным средством передачи технологического потенциала в раннее новое время. Существует распространенная точка зрения, согласно которой огромные волны политических и религиозных беженцев, таких как кальвинисты или сефарды, служили важным инструментом передачи технологических знаний и практических навыков[694]. Многие ученые, в частности Н. де Рёвер в 1880 г., утверждали, что переселенцы-протестанты из Южных Нидерландов действительно сыграли ключевую роль в технологическом прогрессе Голландской республики в конце XVI – начале XVII в.[695] Не так давно систематизированную и исчерпывающую попытку продемонстрировать исключительную важность миграции с Юга в Соединенные провинции для многих областей экономической и культурной жизни сделал историк-культуролог Дж. Брильс[696].

В таком же свете видят и роль беженцев-гугенотов после 1680 г. Из почти 130 000 гугенотов, которые покинули королевство Людови-ка XIV в период 1681 – 1705 гг., 35 000 навсегда осели в Голландской республике[697]. Многие из этих мигрантов были профессиональными ремесленниками, и власти Амстердама и других городов Соединенных провинций предположили, что приток гугенотов даст значительный импульс для местной промышленности, и сделали все возможное, чтобы привлечь как можно больше мигрантов в свои города.

«Едва ли был город в нашем отечестве, который не попытался бы извлечь выгоду от трудолюбия, главного сокровища переселенцев», – отмечал В.Е. Берг в 1845 г. в первом общем обзоре вклада гугенотов в голландскую экономику[698]. Уже в 1770-е гг. многие говорили о том, что некоторые важнейшие инновации появились благодаря переселенцам-гугенотам из Франции[699]. Член Французской академии Николя Демаре, например, утверждал в сравнительном анализе бумажной промышленности во Франции и Голландии в 1774 г., что «искусство производства бумаги в том виде, в котором оно по-прежнему существует во Франции, было завезено в Нидерланды протестантами из Ангумуа, которые покинули эту провинцию после отмены Нантского эдикта»[700]. Ведущий историк переселения гугенотов Уоррен C. Сковилл заявил, что «французские протестанты сыграли роль в появлении большого разнообразия отраслей в Голландии», хотя (следуя за голландскими историками) он приложил все усилия, чтобы подчеркнуть, что долгосрочные последствия их влияния не очень заметны[701].

Третья группа переселенцев, которая внесла вклад в технологическое развитие Севера Нидерландов, хотя и не такой большой, как протестанты из Фландрии, Брабанта и Франции, состояла из сефардов. Сефарды начали активно селиться в Северных Нидерландах с 1595 г. В 1620 г. диаспора сефардов в Голландской республике насчитывала около 1200 человек, из которых не менее 1000 жили в Амстердаме. В середине XVII в. размер общины в Амстердаме достиг 3000 человек, в то время как несколько сотен евреев жили в Роттердаме, Мидделбурге и других городах внутренних провинций Республики. Подавляющее большинство еврейских переселенцев прибыли из Португалии. Как считал Джонатан Израэль, начало этих перемещений частично было связано с усилением гонений португальской инквизиции на криптоиудеев, частично – с расширением голландской морской блокады Южных Нидерландов на все порты Фландрии. После этого торговцы-марраны уже не могли использовать Антверпен как центр распределения колониальных товаров из Португалии[702]. Как и протестанты – выходцы из Южных Нидерландов или гугеноты, сефарды занимали важное место в ранней историографии как родоначальники голландского «золотого века». Некоторые историки, среди которых В. Зомбарт и М. Вольф, утверждали, что евреи сыграли жизненно важную роль в развитии голландской торговой сети и внесли большой вклад в области предпринимательства, инвестиций и технологий, что привело к возникновению совершенно новых отраслей[703].

Действительно, внезапные массовые перемещения людей не могут служить главным объяснением технологического прорыва в Голландской республике. Но я хочу не развеять старое расхожее мнение о важности масштабных миграций, а представить этот вопрос в более широком контексте. Безусловно, приток протестантских и еврейских мигрантов из Южных Нидерландов, Франции и Португалии внес тот или иной вклад в ускорение технологического развития Соединенных провинций. Но мы не сможем верно оценить характер, масштабы и важность импорта научно-технического потенциала для Северных Нидерландов, если сосредоточим внимание только на последствиях этих массовых миграций. Роль масштабных миграционных потоков не следует переоценивать по нескольким причинам. Во-первых, как мы увидели в главе 3, северная часть Нидерландов уже в эпоху Высокого Средневековья пользовалась множеством технологических усовершенствований и инноваций. Во-вторых, часть этого технологического потенциала была заимствована с Юга. Импорт технологий из южной части страны, таким образом, начался задолго до Нидерландской революции и последовавшего за ней огромного потока беженцев. Знания и навыки распространялись с миграциями отдельных лиц или небольших групп, но не масс людей. В-третьих, Северные Нидерланды еще до конца XVI в. начали заимствовать технологические знания из других регионов Европы, и эта тенденция так или иначе сохранялась и в последующий период массовых миграций. И, наконец, даже когда закончилась последняя волна, миграция гугенотов, импорт технологического опыта не прекратился. Знания и навыки по-прежнему заимствовались из других стран и после 1700 г., а масштабы этих заимствований снова выросли со второй половины XVIII в.

Таким образом, влияние массовых миграций в конце XVI в. и в XVII в. можно должным образом оценить, если мы сначала проанализируем характер, масштабы и относительную важность импорта технологий в Северные Нидерланды перед началом революции, как из Южных Нидерландов, так и из других регионов Европы. Также следует проследить историю распространения технологических знаний и опыта из других источников в период 1580 – 1700 гг.

Технологический прогресс, который начался в Северных Нидерландах в эпоху Высокого Средневековья, стал возможным благодаря как импорту знаний, так и изобретениям, созданным в этом регионе собственными силами. Двойное происхождение технологических изменений проявилось почти в каждом секторе хозяйственной деятельности, представленном в главе 3. Попробуем детально рассмотреть способы землепользования, осушения и гидравлические оборонительные сооружения. Откуда берут начало эти новые виды деятельности? Как сельские жители научились делать масло, заниматься птицеловством, выращивать капусту, марену, коноплю, хмель или лен? Едва ли историки сельского хозяйства вообще задавались этими вопросами[704]. Истоки этих навыков, часто невозможно определить. Одно можно сказать точно: жители Голландии, Утрехта, Зеландии и Фрисландии не могли бы овладеть этими практиками путем проб и ошибок. Распространение знаний должно было сыграть свою роль.

В случаях некоторых сельскохозяйственных отраслей – таких как производство марены в Зеландии – мало кто сомневается, что они берут свое начало на Юге Нидерландов. Развитие суконного производства на Юге в эпоху Высокого Средневековья повлекло за собой рост потребности в красителях. Большая часть этого спроса сначала полностью удовлетворялась за счет импорта из Средиземноморья, Германии и Франции, но со временем все более значительная часть сырья поставлялась из самой Фландрии и соседствующих с Нидерландами регионов. Марена выращивалась во Фландрии уже в 1170 г. Самые ранние упоминания о выращивании марены на островах Зеландии относятся к XIV столетию. Главным стимулом для развития производства марены в этом регионе считают расширение рынка во Фландрии. Методы выращивания и переработки марены, вероятно, были заимствованы тоже из Фландрии, хотя пока точно не известно, как именно передавались эти знания. Первые руководства по производству марены в городах Зеландии отличаются поразительным сходством с ранее принятыми в городах Фландрии[705]. Наиболее правдоподобное объяснение этому в том, что городские магистраты Зеландии просто использовали документы южных городов в качестве образца. В свою очередь, острова Зеландии могли служить примером производства марены для более северных регионов.

Влияние Юга еще более отчетливо проявилось в использовании земли для производства энергии. Урбанизация и рост промышленности во Фландрии естественным образом привели к увеличению потребности в энергии. Поскольку Филипп Эльзасский, граф Фландрии в 1168 – 1191 гг., ограничил вырубку леса, вероятно, опасаясь полного истощения местных лесов, росла востребованность другого доступного источника энергии – торфа[706]. Но из-за того, что добыча торфа на севере Фландрии почти достигла своего предела в середине XIII в., предприниматели устремлялись на соседние территории. В 1260 – 1300 гг. предприниматели из Фландрии вкладывали значительные средства в северо-западные районы Брабанта и скупали неосушенные болотистые участки. Именно благодаря фламандским предпринимателям, их средствам и практическим навыкам было положено начало торфодобыче, строительству сети каналов и шлюзов, которые могли использоваться для доставки продукции в перевалочные пункты для дальнейшей их транспортировки в города Фландрии[707].

Как показал в своем исследовании историк Штоль, около середины XVI в. аналогичный процесс происходил (немного иначе) и на Севере, в долине Гелдерс. Когда герцог Гелдерн, последний соперник Габсбургов в северной части Нидерландов, в 1543 г. уступил свои земли Карлу V, наконец появилась возможность безопасно осваивать природные ресурсы долины. В 1546 г. император передал торфяные месторождения в южной части долины новой компании, основанной местными предпринимателями. Их главной задачей было создать систему шлюзов, чтобы сделать существующие водные пути в этом районе открытыми для навигации торфяных барж. Для этого они осознанно использовали опыт других районов торфодобычи в Нидерландах.

Изучив систему шлюзов в близлежащем Вестброке, предприниматели затем направили делегацию в северо-западный Брабант. В 1551 г. они сделали выбор в пользу судоходных шлюзов по образцу Брабанта. Чтобы улучшить механизм закрытия этих шлюзов, они также осмотрели гидравлическую систему в районе торфяного месторождения вблизи Мурбеке во Фландрии[708]. Торфяные болота в северной части долины Гелдерс (близ Амерсфорта) принадлежали синдикату антверпенских предпринимателей во главе с энергичным Гилбертом ван Шонбеке. Получив от Карла V привилегированное право освоения местных торфяников на 36 лет, ван Шонбеке и его партнеры быстро приступили к отладке системы водных путей в долине, чтобы обеспечить легкую транспортировку торфа на свои кирпичные заводы и пивоварни в Антверпене. Эксплуатация болот около Амерсфорта оставалась в руках пришлых предпринимателей вплоть до истечения срока действия привилегированного права в 1580-х гг.[709] И даже если фламандские предприниматели не участвовали (или уже не участвовали) в разработке торфяных месторождений, косвенное влияние Юга в этой отрасли все еще имело место. Практика добычи торфа методом дноуглубительных работ, впервые упоминаемая во Фландрии в XIV в., вероятно, распространилась на северо-западный Брабант спустя столетие, когда растущий спрос на энергию привел к необходимости добычи все более глубоких слоев торфа. Брабант, в свою очередь, мог послужить примером для Голландии. Торфодобыча с помощью сетки, закрепленной на палке, то есть черпака, способствовала быстрому расширению сельскохозяйственных угодий в Голландии и западном Утрехте во второй четверти XI в.

Тем не менее влияние фламандских или брабантских образцов на добычу торфа не следует преувеличивать. Майкл Гердинг выражал несогласие с тезисом Штоля о том, что предприятие в долине Гелдерс было решающим звеном в распространении технических новшеств в торфодобыче и транспортировке торфа с Юга в северо-восточную часть Нидерландов. Гердинг указал на то, что торфодобыча в болотах Дренте и Фрисландии под началом монастырей и городских учреждений шла полным ходом уже в XV в., то есть задолго до появления фламандских предпринимателей в Утрехте и Гелдерланде. Гильдия торфодобытчиков Гронингена обеспечила строительство нового канала, а также возведение и обслуживание плотин на реке Хунзе, чтобы облегчить транспортировку торфа в город[710]. Дноуглубительные работы в Северных Нидерландах не были полностью скопированы с фламандских или брабантских образцов. Новым элементом в применении этого метода была добыча торфа ниже уровня воды, а не на поверхности грунта из глины или песка[711].

Однако технологии осушения грунта требовали усовершенствования. На Севере в прибрежных провинциях земля со временем становилась непригодной для сельского хозяйства и даже для добычи торфа ниже уровня воды. Сохранить достаточно низкий уровень можно было только благодаря достижениям гидротехнического строительства, а именно плотинам, дамбам, шлюзам, а также созданию осушительных систем.

Достижения в области гидротехнической инфраструктуры, описанные в предыдущей главе, во многом не были уникальными. Аналогичные технологии при строительстве дамб и шлюзов использовались во Фландрии и на северо-западе Германии. Однако сходство не всегда подразумевает связь. Эти ответы на изменения природной среды в разных районах Северо-Западной Европы эволюционировали независимо друг от друга – хотя ранее они, вероятно, имели некоторые общие корни. C. Деккер, который исследовал дамбы зеландского острова Бевеланд рядом с северным побережьем Фландрии, не нашел никаких доказательств технологического обмена между этими двумя соседними регионами на ранних этапах строительства гидротехнических сооружений[712]. Некоторые инновации в Северных Нидерландах явно именно там и появились. Использование морских водорослей для обеспечения водонепроницаемости дамб, которые стали стандартным элементом плотин вдоль западного побережья Зёйдерзе еще с XIV в., предположительно было независимым нововведением в Северной Голландии[713]. Единственной инновацией в области гидротехнических сооружений, по всей вероятности, по примеру южных разработок, была практика строительства дамб с пологим (а не крутым) склоном на морской стороне. К 1570-м гг. эта практика была уже довольно широко распространена в Зеландии, Западном Брабанте и на островах Южной Голландии[714]. Использование toldeuren[715] при строительстве шлюзов, по-видимому, уже имело прецеденты на Юге. Так, по примеру Юга на Севере начали использовать при строительстве шлюзов вместо земли и дерева кирпич и раствор. Еще в 1394 – 1396 гг. в Дамме на канале, соединяющем Брюгге с морем, был построен новый шлюз из кирпича, который представлял собой камеру с вертикальными воротами с двух сторон[716]. Когда в городе Харлем в 1542 г. впервые решили построить небольшой шлюз из кирпича и камня возле Спаарндама, местного шерифа отправили во Фландрию, чтобы осмотреть каменный шлюз именно на этом канале[717].

На распространение дренажных мельниц в Голландии в некоторой степени повлиял опыт Фландрии. До конца XIII в. в Голландии мельницы не строили. Самое раннее известное упоминание относится к кукурузной мельнице в Харлеме в 1274 г. Вертикальные ветряные мельницы на западе Фландрии были уже в 1180 г. Вероятно, Фландрия была первым регионом в Европе, где появился этот тип мельниц[718]. Лингвистические данные указывают на вероятность того, что технология ветряных мельниц была распространена на всей территории Нидерландов. Как показали исследования, многие технические термины, используемые в строительстве ветряных мельниц в Голландии, берут свое начало во Фландрии[719]. Идея оснащения ветряных мельниц вращающимися колпачками, по-видимому, пришла из Фландрии (или из Италии через Фландрию) на острова Южной Голландии в конце XIV в.[720] Использование тормозного механизма, состоящего из цепи блоков, окружающих основное колесо, которое широко использовалось в северных Нидерландах в раннее новое время, впервые задокументировано во Фландрии еще в 1412 – 1413 гг. Основной исторический вклад Голландии заключался в применении технологии ветряной мельницы, заимствованной из Фландрии, для осушения местности. Первыми создали ветряную дренажную мельницу именно северные территории[721].

Во внутреннем судоходстве и развитии гаваней северные регионы Нидерландов в некоторой степени опирались на технические достижения Юга. Во Фландрии впервые был создан волок, благодаря которому корабли могли пересекать плотину по водному пути с помощью наклонных плоскостей по обеим сторонам берегового вала. Старейший известный волок в Голландии, возведенный в Спаарндаме около 1200 г., вполне мог быть создан по примеру аналогичного сооружения в Нивендхамме на реке Изер близ Ипра в 1167 г. или сооружений, построенных во Фландрии во второй половине XII в. Портовые города в северных Нидерландах с XIV в. также устанавливали портовые краны по примеру городов во Фландрии и Брабанте, чтобы облегчить погрузку и разгрузку очень тяжелых грузов, а также снятие и установку мачт. Конструкция таких кранов позволяла поднимать или опускать грузы канатами вдоль наклонной стрелы, перемещаемой дорожкой с механическим приводом, и первоначально не отличалась от тех, что использовались в портах Брюгге или Антверпена[722].

Тем не менее Фландрия и Брабант ни в коем случае не были единственным внешним источником знаний в этих отраслях технологии для Северных Нидерландов. Поскольку сеть коммуникаций и торговли, в которой участвовали Северные Нидерланды, стала более обширной в XIV–XVI вв., источники информации о технологиях также стали более разнообразными. Основными дополнительными источниками были Северная Италия и регион Ганзейского союза.

В Северной Италии было создано наиболее заметное новшество в строительстве шлюзов во второй половине XVI в. – скошенный шлюзовой затвор. Скошенные затворы в шлюзах впервые установили в системе каналов в Милане и его окрестностях во время восстановительных работ в 1490-х гг.[723] Возможности для передачи технических знаний из Северной Италии в Нидерланды расширились в XVI в. благодаря изменениям в военном деле. С 1515 г. в Италии появилась новая система фортификации для защиты городов от артиллерии, состоящая из сочетания рвов, стен, бастионов и горнверка, которая называется бастионной системой укреплений[724]. В Нидерландах бастионная система укреплений была впервые применена в 1529 г. Около 43 км оборонительных сооружений в итальянском стиле были построены в городах всех габсбургских Нидерландов до начала революции в 1572 г. Среди городов с этим новым типом укреплений был ряд самых важных городских центров в стране, включая Антверпен и Гент на юге и Флашинг, Гронинген и Зютфен на севере[725]. Теперь эти новые средства укреплений в основном проектировались итальянскими инженерами или архитекторами за счет правительства Габсбургов или муниципальных властей[726]. Многие мастера в Нидерландах познакомились с искусством инженерных укреплений, участвуя в выполнении планов фортификации в итальянском стиле под руководством итальянских инженеров. На первом этапе войны против Испании, вплоть до Двенадцатилетнего перемирия, армия Генеральных штатов в этот период также заручилась поддержкой ряда блестящих итальянских инженеров, таких как Николя Ромеро или Фредериго Джианибелли[727]. Таким образом, знания о достижениях в конструкции крепостей в Ломбардии легко могли быть переданы в Северные Нидерланды этими группами итальянских инженеров.

И регион Ганзейского союза, и Северная Италия были ранними источниками опыта в решении проблемы заиливания. Когда в XVI в. главный порт долины Эйссель, Кампен, казалось, мог быть отрезан от моря из-за заиливания, кампенцы сначала обратились к специалистам Ганзейского союза. В 1540 г. город посетили два специалиста по дноуглубительным работам из Кенигсберга, Питер Пальм и «мастер Якоб», а в 1559 г. к ним присоединился Яков Деркцен из Данцига[728]. Информации об использовании ими какого-либо механического инструмента нет. В 1562 г. Кампен обратился к другому источнику технологического опыта, а именно к итальянским специалистам по дноуглубительным работам, остановившимся в Антверпене, и тогда на реке Эйссел впервые появилась дноуглубительная машина. Она состояла из сосуда, оборудованного (предположительно) захватом, перемещаемым системой рычагов, винтом и лебедкой, которые приводились в действие силой не менее восьми человек. По всей вероятности, она была создана по образцу двигателей, которые использовались для дноуглубительных работ на каналах Венеции[729]. Это «итальянское» устройство, вероятно, проработало в Кампене несколько лет, но на последующие разработки дноуглубительного оборудования вдоль берегов Зёйдерзе оно не повлияло. Когда Амстердам, Энхуизен и другие портовые города в Голландии и Фрисландии в 1590 – 1660 гг. обратились к использованию дноуглубительных машин для очистки своих гаваней и каналов, они использовали двигатель другого типа.

Аналогично расширение добычи сельди и торгового судоходства в Северных Нидерландах первоначально во многом было обусловлено внедрением технологий, которые впервые появились в других регионах. Ключевое новшество начала XV в. (а именно переход к практике потрошения и засолки сельди прямо на корабле), вероятно, впервые появилось в прибрежных районах Фландрии, а уже затем – в Голландии и Зеландии. Бот для ловли сельди, который обладал подходящими средствами для применения нового метода хранения рыбы, по-видимому, был модификацией более старого типа скандинавских грузовых кораблей[730]. В проектировании судов корабелы северных Нидерландов сначала следовали традициям, которые практиковались на всей территории от Балтики до Англии и западного побережья Франции[731]. Большинство крупных кораблей, построенных в этом регионе Нидерландов до середины XV в., вероятно, принадлежало к тому же типу, который уже был распространен в северных водах (когг). Вероятно, впервые спроектированный во Фризии, когг достиг наивысшей степени совершенства в XIII–XIV вв. на верфях северогерманских торговых городов[732]. Начиная со второй половины XV в. проектирование кораблей в Голландии было обязано своим успехом Испании, Португалии и Бретани, а также городам Северной Германии. Трехмачтовый корабль, или каравелла, который Ричард Ангер назвал «великим изобретением европейского кораблестроения средних веков», вероятно, был сначала спроектирован по образцу баскских кораблей в Бискайском заливе во второй четверти XV в. Корабль сочетал элементы северных и южных традиций судостроения. Распространение этого типа кораблей в Северных Нидерландах первое время сильно зависело от технологических знаний из Бретани и Пиренейского полуостровом. Первые каравеллы в торговом флоте этого региона были либо импортированы из Испании, либо построены на месте заграничными корабелами-наемниками. Самую старую из известных в Нидерландах каравелл построил португалец недалеко от Брюсселя в 1439 г. Первую каравеллу, построенную в Зеландии, в Зирикзе в 1459 г., спроектировал корабельный плотник из Бретани. После 1460 г. местные судостроители в городах Голландии, например в Хорне, также начали строить каравеллы[733]. Когда эти иностранные модели были освоены, голландские кораблестроители в XVI в. – особенно со второй его половины – начали создавать новые конструкции или модификации судов для перевозки навалом, таких как буер, влибот и флейт[734].

Технология навигации, используемая в голландской судоходной отрасли, частично была заимствована из Южной Европы. Единственным навигационным инструментом, обычно используемым на голландских кораблях до 1580-х гг., был магнитный компас, который заимствовали у средиземноморских моряков[735]. Некоторые голландские моряки к середине XVI в., как и их коллеги из Италии и Пиренейского полуострова, стали прикладывать к общепринятым навигационным журналам морские карты. В то же время в Северных Нидерландах были известны высотно-измерительные приборы южноевропейского происхождения, такие как эккер и корабельный румпель, хотя они еще не стали популярными[736].

Производство пива и текстильное производство, другие развивающиеся отрасли позднего Средневековья, частично были обязаны своим развитием внедрению зарубежных технологий. Ганзейский союз вновь послужил примером – теперь уже в производстве пива. Переход пивоваренной промышленности в городах Голландии и Утрехта к производству хмельного пива в 1320 – 1350 гг. по примеру пивоваров Гамбурга и Бремена заложил основу для быстрого увеличения объема производства и экспорта с конца XIV столетия[737]. В текстильном производстве Север следовал примеру Юга. Примерно в 1340 г. производство экспортной шерсти в Нидерландах было в значительной степени привязано к юго-западу от линии Антверпен – Маастрихт. Только в конце XIV в. ткани для отдаленных рынков, особенно для Северной Германии и Прибалтики, стали производить в городах, расположенных к северу от этой границы[738]. В отличие от Н.У. Постумуса, который в своем классическом исследовании текстильного производства в Лейдене утверждал, что местное производство ткани до последней четверти XVI в. не могло находиться под влиянием Фландрии, поскольку доля фламандцев среди прибывших граждан в этом городе в 1365 – 1574 гг. в среднем никогда не превышала 7,5 %[739], я считаю, что технология, которую использовали в текстильной промышленности в Лейдене и других развивающихся центрах текстильного производства в северных Нидерландах в позднем Средневековье, на самом деле была частично заимствована с Юга. Горизонтальный широкоугольный ткацкий станок, управляемый двумя ткачами, который, по мнению Постумуса, был обычным ткацким станком, использовавшимся в Лейдене в XV в.[740], был, вероятно, фламандским изобретением. Именно этот новый тип ткацкого станка, появившийся в XIII в., позволил в течение нескольких десятилетий до 1340 г. значительно расширить производство сукна во фламандских городах[741]. Кроме того, значительная часть рабочей силы в валяльном производстве состояла из переселенцев из Южных Нидерландов. Из 391 сукновала, зарегистрированных в Лейдене в 1447 – 1452 гг., происхождение которых известно, около 80 (или 20 %) переселились из Льежа, Эно, Фландрии или южной части Брабанта[742].

Однако, даже если вклад Фландрии на ранней стадии развития текстильного производства на Севере был выше, чем утверждал Постумус, это не означает, что история развития этой отрасли полностью связана с импортом знаний и навыков с Юга. Недавно Герман Каптейн продемонстрировал, что эволюция этой отрасли имеет более четкие признаки, чем это считалось ранее. До 1580 г. текстильное производство претерпело несколько циклов роста, сокращения и реструктуризации, что в разных городах сказалось по-разному. Энергичное расширение, имевшее место до 1430 г., сменилось серьезным кризисом, продолжавшимся до 1445 г. Рост снова был прерван спадом в 1480 – 1490-х гг., периодом волнений, продолжавшимся примерно в 1520 – 1535 гг., и очередным кризисом в 1560 – 1570-х гг. Поскольку эти кризисы были сбалансированы приходом инноваций, эти инновации в основном зарождались в городах Северных Нидерландов. Усилия по внедрению изобретений с Юга не принимались безоговорочно. Попытки торговца тканями из Диксмуйдена Адриана Мэя получить официальную поддержку для внедрения текстильного производства «на манер Брюгге» в Харлеме (1527 г.), Мидделбурге (1528 г.), Утрехте (1546 г.) и затем снова Мидделбурге (1546 г.), в конечном счете потерпели неудачу[743]. Однако в нескольких случаях решающие усовершенствования для перестройки текстильной промышленности в городах Голландии привозили переселенцы из-за границ Северных Нидерландов. Преобразование Харлема в ведущий центр производства тонкого сукна во второй четверти XVII в., безусловно, было связано с импортом иностранных знаний и навыков.

В 1524 г. городское правительство Харлема заключило соглашение с группой четырех испанских предпринимателей во главе с Грегорио д’Айала, которая в обмен на определенные льготы обязалась создать мастерскую для производства высококачественной ткани для экспорта в Испанию и Неаполь, которая использовала бы тонкие сорта шерсти и новые методы крашения. Д’Айала действительно создал в Харлеме шерстяное производство с большим штатом сукноделов и мастериц, нанятых в Мехелене и Фландрии, и оно работало в течение примерно восьми лет. В 1534 г. он уехал в Антверпен, но его влияние на местную промышленность сохранилось и после этого[744]. В 1528 г. в здании, построенном д’Айалой, был установлен суконный станок, управляемый, по образцу Мелехена, лошадиной силой, созданный при финансировании городского правительства. Таким образом, Харлем был первым городом в Северных Нидерландах, где началась механизация валяльного производства по примеру преобразований, уже проведенных на Юге. Гронинген спустя пять лет стал первым городом, который последовал примеру Юга в следующем этапе развития суконного станка, а именно в переходе к ветроэнергетике[745]. Харлем снова отреагировал на предложение от предпринимателя из Брюгге в 1529 г. открыть фирму по изготовлению шляп[746]. Ростом производства тонкого сукна в середине XVI в. Харлем и Амстердам были в какой-то мере обязаны Югу. Переселенцы из Южных Нидерландов и Франции внесли важный вклад во внедрение новых методов крашения[747].

В других отраслях промышленности первые перемены под влиянием иностранного опыта произошли незадолго до начала Революции. Производство керамики было одной из них. С 1550 г. изготовители майолики из Антверпена начали переезжать в Харлем, Роттердам и Мидделбург. Хотя эти переселенцы не были фактическими основателями новой для Северных Нидерландов области производства керамики, они принесли с собой глубокое знание ремесла (частично заимствованное у итальянских мастеров), которое оказалось очень важным для периода развития в XVII в.[748]

Еще одной отраслью промышленности, которая начала преобразовываться в этот период благодаря импорту технологий, было маслобойное производство. Изменение состояло в переходе на новый источник энергии. До середины XVI в. механическую энергию на производствах в Северных Нидерландах обеспечивала в основном сила человека или животных. Правда, водяные мельницы в Средние века появлялись и в этой части Европы, но энергия, которую они производили, вряд ли применялась для чего-либо, кроме измельчения кукурузы. Среди десятков водяных мельниц, появившихся в Брабанте, Твенте или Гелдерланде в 1250 – 1550 гг., было лишь несколько на маслобойне и бумажном заводе[749]. Это относится и к видам водяных мельниц – приливным мельницам, которые можно было найти в дельте Шельды и Мааса. Приливные мельницы, впервые появившиеся в XI–XII вв. в Венеции, Бретани и на юго-западе Франции[750], вероятно, были заимствованы в регионе через Фландрию, которая уже довольно давно использовала их в большом количестве, прежде чем они распространились в такие города Зеландии, как Зирикзе (1220 г.), Вейер (1282 г.) и Флашинг (1294 г.). Их главной функцией была переработка кукурузы[751]. Энергия ветра долгое время использовалась только для переработки кукурузы и осушения. Маслобойное производство стало первой отраслью, осуществившей переход к этому источнику энергии. С начала XV в. измельчение масличных семян было в некоторой степени механизировано с помощью мельниц, приводимых в движение лошадьми. С 1560-х гг. в Фрисландии и Голландии появились первые ветряные мельницы. Происхождение этого изобретения тоже уходит своими корнями в Южные Нидерланды. В конце XV в. во Фландрии и провинции Артуа уже были знакомы с мельницами, работающими на ветряной энергии. В 1582 г. была построена первая ветряная мельница для маслобойни в городе Алкмар в Голландии. Ее спроектировал Ливен Янш Андрис, который был переселенцем из этого региона. Он перевез мельничный рычаг, шахту и барабан мельницы из фламандской деревни Ваасмунстер[752].

Таким образом, передача технологий из Южных Нидерландов и других частей Европы в Северные Нидерланды продолжалась уже довольно долго к тому времени, как большие потоки мигрантов из Фландрии, Брабанта и провинций Валлонии хлынули туда в 1570-х гг. Каково было значение притока переселенцев с Юга и других больших волн миграции, которые достигли Северных Нидерландов в конце XVI в. и в XVII в.? Как будет сказано ниже, вклад этих масштабных миграций состоял преимущественно в том, чтобы внедрить инновационные продукты и процессы в существующие отрасли производства и создать новые виды промышленной деятельности на всех сегментах рынка. Тем самым они ускорили развитие промышленности в Республике Соединенных провинций. Из всех трех волн миграции влияние потоков жителей из Южных Нидерландов после 1570 г., несомненно, было самым важным.

Безусловно, больше всего знаний и навыков с Юга было принесено в текстильную промышленность и смежные отрасли. Влияние миграции с Юга в этих секторах можно наиболее детально рассмотреть в ведущих центрах текстильной промышленности на Севере до 1570 г. – Лейдене, Харлеме и Амстердаме. Благодаря переселению с Юга производство шерсти прошло еще одну фазу обновления и активного развития – но обновление происходило в новом направлении. Хотя появление так называемых новых текстильных мануфактур на Севере, возможно, предвосхитило начало Нидерландской революции[753], остается неоспоримым фактом, что именно переселенцы из Фландрии и французские фламандцы впервые начали на Севере производство охвостьев, камлота и подобных легких, более дешевых тканей из гребенной шерсти, привезенных из Англии, Германии и самих Нидерландов. Кроме того, они внедрили новый тип грубого сукна. С конца 1570-х гг. сотни рабочих и предпринимателей из Хондшуте, Поперинге и других мест на юго-западе Нидерландов хлынули в старый, пострадавший от кризиса текстильный центр Голландии, Лейден, и быстро возобновили производство тканей, которые они производили во Фландрии и во время их пребывания в Англии[754]. Среди пар, зарегистрировавших браки в Лейдене в 1586 – 1595 гг., более 50 % происходило из Южных Нидерландов, а подавляющее – из региона текстильной промышленности на юго-западе Фландрии![755] По этому образцу новые отрасли производства шерсти создавались во многих других текстильных центрах Севера. Гранты, дешевые кредиты, свобода от гражданских обязанностей, жилищные условия – использовались все виды финансового обеспечения и нематериальных вознаграждений для привлечения квалифицированных специалистов из Южных Нидерландов. Делфт, Гауда, Гарлем, Алкмар, Роттердам и Мидделбург были готовы понести почти любую финансовую нагрузку, чтобы иметь возможность развить у себя эти отрасли. В некоторых случаях города заходили далеко и переманивали к себе рабочих и предпринимателей из Лейдена. Тем не менее ни один из этих городов не мог сравниться с Лейденом по масштабам производства саржи и сукна[756].

Но южные работодатели и рабочие не только принесли с собой опыт в создании более легких и дешевых тканей. Они также были первыми в Лейдене в создании другого вида сукна – бельгийского, сделанного из смеси английской и испанской шерсти, производство которой достигло недолгого расцвета в 1580-х гг.[757] Когда текстильная промышленность в 1630-х гг. снова поднялась на рыночный уровень, переключившись на производство тонкой ткани (сукна) из кардованной короткошерстной шерсти из Испании, предприниматели и рабочие с Юга сыграли в этом важнейшую роль. Согласно записям о регистрации браков с 1640-х гг., более 60 % сукноделов, почти треть ткачей и 10 – 25 % чесальщиков, занятых на производстве в Лейдене, были родом из Южных Нидерландов. Но именно область Льеж-Юпен-Вервье, а не фламандская или французская Фландрия, дали большую часть притока переселенцев. Выходцы из Фландрии были гораздо более широко представлены среди работавших в производстве камлота. В 1640-х гг. эта отрасль перешла на использование турецкого мохера и, учитывая его производственную стоимость, быстро превратилась во второй по значимости сектор текстильной промышленности в Лейдене. В то время этих работников можно было бы скорее назвать экономическими мигрантами, нежели политическими или религиозными беженцами[758].

Еще одна отрасль текстильного производства, которая получила новый импульс от притока мигрантов с Юга – это производство льна. В последней четверти XVI в. большая часть льняной промышленности, которая процветала во Фландрии, Камбре и Эно, была вывезена в Голландию и Утрехт, и после этого миграции продолжались в меньших масштабах на протяжении десятилетий. В то время как Антверпен, Кортрейк, Валансьен, Камбре или Тюрнхаут были охвачены кризисом, Харлем, Лейден, Амстердам, Роттердам, Шейдам, Алкмар и Утрехт получили приток новых ткачей и ткацких станков. Из всех быстрорастущих центров льняного производства на Севере больше всего привлекал переселенцев Харлем, который был ведущим региональным центром льняного производства до 1580 г. Когда магистрат Антверпена в 1615 г. сделал запрос о количестве ремесленников, покинувших город за последние два года, оказалось, что из 25 уехавших льнянщиков 11 уехали именно в Харлем[759]. С 1580-х гг. изготовление льна обошло производство сукна и стало важнейшей отраслью текстильного производства в Харлеме[760]. Вклад переселенцев состоял в первую очередь в распространении методов изготовления различных видов льна, которые никогда не производились на Севере ранее – например, букле, тика, кружева и белого фигурного дамаста, используемых для скатертей и салфеток[761]. Выходцы с Юга также улучшили подготовительные и заключительные этапы производственного процесса, в частности скручивание пряжи и укладку льна. Они также продемонстрировали исключительные навыки строительства оборудования, такого как ткацкие станки и станки для кручения нити. Работоспособность фламандских ткачей в Харлеме была так высоко оценена городским магистратом, что в 1590 г., несмотря на давление гильдий, они получили специальное разрешение остаться «вне гильдии плотников»[762].

Переселенцы из Фландрии после 1580 г. также были в авангарде развития нескольких новых отраслей текстильного производства на Севере: изготовления смесовых тканей, гобеленов и производства шелка. Смесовые ткани представляли собой смесь льна и шерсти (фланель) или льна и хлопка (бумазея). Благодаря переселению изготовителей фланели из Брюгге Лейден стал лидером в производстве этих текстильных изделий. Амстердам, Харлем, Амерсфорт, Гауда, Роттердам, Наарден, Девентер, Кампен и Гронинген вышли на первый план в качестве конкурирующих центров в 1590 – 1640 гг., и к середине XVII в. Амерсфорт стал самым быстрорастущим центром плетения бумазеи в Республике Соединенных провинций. Рост этих конкурирующих центров во многом обязан потокам миграций из других европейских текстильных регионов[763]. Основные новые отрасли производства предметов роскоши, которые возникнут в текстильном секторе Нидерландов в конце XVI в., ткачество гобелена и шелка, были полностью созданы мигрантами из Южных Нидерландов. Предприниматели из Ауденарде и Брюсселя в 1585 – 1600 гг. открыли гобеленовые мастерские в Делфте, Гауде и Шунховене. Все навыки, необходимые для дизайна и производства гобеленов, появились там благодаря мастерам с Юга[764]. Производство шелка никогда ранее не практиковалось в Северных Нидерландах до 1570-х гг. Несколько попыток, предпринятых городами Севера для привлечения мастеров по шелку, не привели к длительному успеху[765]. Все изменилось благодаря огромного потоку беженцев с Юга в первые годы Революции. Иммигранты из Фландрии и Брабанта превратили Харлем и Амстердам в важные центры шелкоткачества. Ткачи с Юга познакомили Харлем в 1590-х гг. с искусством изготовления тонкого льна и букле из шелка или смеси шелка, льна или хлопка[766]. Из 488 мужчин, впервые вступивших в брак в 1585 – 1606 гг., которые были заняты в новом шелковом производстве в Амстердаме, как минимум 431 были выходцами из Антверпена, Брюгге, Рийссела и других центров шелкоткачества на Юге. Их специализацией было ткачество шелковой дамастной ткани и грубого сукна[767]. Новые потоки мигрантов из Антверпена, вызванные экономическими трудностями на родине, пополнили ряды квалифицированной рабочей силы в шелковом производстве в Голландии в 1615, 1644, 1655 и 1669 гг.[768] До середины XVII в. переселенцы из Антверпена и французской Фландрии продолжали составлять значительную часть рабочей силы в шелковом производстве в Амстердаме. Только после 1650 г. – после появления новых тканей, таких как zijdegrijn и fulp, которые не были специализацией Антверпена, доля амстердамцев среди работников шелкоткачества заметно увеличилась[769].

Как в производстве ткани, так и в производстве шелка ценность конечного продукта в значительной степени определялась качеством процесса крашения. Искусство крашения в Голландии развивалось вместе с появлением текстильной промышленности и уже достигло относительно высокого уровня к 1580 г. Дальнейшее развитие произошло в конце XVI в. в двух категориях: увеличение использования индиго, кермеса и кошенили в качестве основных материалов для получения синего и красного цветов соответственно, а также распространение знаний и навыков в окрашивании шелка. Эти нововведения в процессе обработки текстиля очень быстро распространились в Амстердаме. Важную роль в этом процессе сыграли специалисты с Юга. Семья Сикс в Амстердаме родом из Сент-Омера стала настолько известной своим мастерством в окрашивании кошенилью, что их рецепты широко использовались и копировались другими мастерами[770].

Поток знаний и навыков с Юга оставил свой след и в смежных отраслях. Технология отбеливания, используемая в Харлеме, была существенно изменена выходцами из Буа-ле-Дука и Гоха (Герцогство Клевское), большинство из которых бежали из Фландрии и Брабанта в 1570-х гг. Первое, что выходцы с Юга после 1577 г. изменили в производстве, это создание компаний по отбеливанию пряжи (при помощи наемного труда), а второе – ряд улучшений процесса отбеливания, в том числе более интенсивное использование щелочей и кислого молока[771]. Отбеливающее производство Харлема, таким образом, получило репутацию непревзойденного качества. В результате этих изменений отбеливание стало гораздо больше, чем раньше, ориентированным на экспорт. Все больше льна, отбеленного в полях вблизи Харлема, изготавливалось для клиентов за рубежом.

Почти одновременно переселенцы из Южных Нидерландов привезли в Голландию предположительно новый метод изготовления крахмала. Крахмал применялся главным образом для укрепления воротников и других текстильных изделий, особенно белья. Крахмал производили в Северных Нидерландах, но в первые десятилетия XVI в. это все еще была мелкая отрасль, которая в качестве основного ингредиента использовала отходы. В 1570 – 1600 гг. эта деятельность превратилась в специализированную отрасль промышленности, которая продавала часть своей продукции на внешних рынках и использовала новый вид сырья: пшеницу. Безусловно, основным центром производства крахмала были деревни Заанстрика. Вероятно, пионерами новой технологии были беженцы-меннониты из Фландрии, которые в большом количестве перебрались в этот регион с 1570-х гг.[772]

Вне текстильного производства выходцы с Юга способствовали расширению существующих отраслей и появлению новых направлений производства. Уже существовавший сектор книгопечатания, к примеру, получил большой прирост благодаря наплыву предпринимателей и квалифицированных рабочих с Юга. В 1570 – 1630 гг. более 160 книгопечатников, книготорговцев, переплетчиков, типографщиков и наборщиков переехали из Антверпена, Гента и других городов Фландрии и Брабанта в Амстердам, Лейден, Дордрехт, Делфт, Мидделбург, Роттердам и другие небольшие города на Севере[773].

Важнейшими новыми отраслями промышленности (кроме текстильной промышленности и смежных отраслей), частично связанными с «большой миграцией» с Юга, были производство бумаги, сахара и позолоченной кожи. Производство бумаги в Северных Нидерландах не существовало как отрасль до конца XVI в. В конце XVI в. она возникла, вероятно, опираясь на опыт Фландрии и Брабанта[774]. Однако идея производства бумажных станков, работающих на ветряной энергии, возникла именно в Голландии. Такой станок был спроектирован в Алкмаре в 1586 г.[775] Но ни один из ранних голландских станков еще не был изделием выдающегося качества. Большой скачок вперед произойдет гораздо позже, и не благодаря Югу.

Сахарное производство, которое в середине XVI в. пришло в Антверпен из Южной Европы, выходцы из Южных Нидерландов несколькими десятилетиями позже передали в Голландию. Распространение этой «роскошной» отрасли происходило неравномерно. Предложение двух предпринимателей из Антверпена в 1577 г. о создании цеха для переработки в Лейдене, способного снабжать весь рынок Голландии, так и не было осуществлено[776]. Сахаровары из Антверпена, которые поселились в Алкмаре и Амстердаме в начале восьмидесятых, выехали в Гамбург через несколько лет[777]. Следующая попытка, которая привела к созданию мастерских антверпенскими предпринимателями в Амстердаме и Роттердаме около 1590 г., имела более длительный результат, хотя широкомасштабное расширение отрасли началось только после 1610 г. В то время как количество домашних варочных цехов в Амстердаме возросло до начала Двенадцатилетнего перемирия (с 18 в 1597 г. до 33 в 1605 г.), число крупных производственных цехов (заводов), эксплуатируемых в 1607 г., все еще составляло не более трех. Однако к 1620 г. число заводов увеличилось до 29 и до 66 к началу 1660-х гг. До 1630 гг. большинство предпринимателей в сахарной промышленности в Амстердаме были родом из Антверпена. Арьян Поелвик, автор самой новейшей истории этой отрасли, предполагает, что эти предприниматели приобрели свой опыт сахароварного производства в Антверпене, даже если большинство из них и не занимались этим у себя на родине[778]. До этого голландцы, немецкие мигранты и, возможно, сефарды участвовали в переработке и продаже сахара[779].

Как и сахарное производство, отрасль золочения кожи относилась к производству предметов роскоши, которая была заимствована из Южной Европы Голландией через Южные Нидерланды. Известное в Испании еще в IX в. искусство золочения кожи распространилось в Италии и Португалии в поздние Средние века и достигло Франции и юга Нидерландов в XVI в. Мелехен был центром этого производства по меньшей мере с 1511 г.[780] Запрос на выдачу патента на шесть лет «чтобы производить позолоченную и посеребренную кожу», представленный в Генеральные штаты Голландии в 1612 г. торговцем Класом Якобсом в Амстердаме, является старейшим свидетельством того, что отрасль уже достигла Северных Нидерландов. В то время как Якобс привез оборудование и персонал из Португалии, другие основатели этой отрасли были более тесно связаны с Южными Нидерландами. Ханс ле Мер, который в 1613 г. вместе с Якобом Дирксоном де Свортом создал компанию для изготовления золоченой кожи в Гааге, был выходцем из Аахена, из семьи беженцев из Валансьена. Первые производители золоченой кожи в Дордрехте (1643 г.) и Мидделбурге (1671 г.) были родом из Брюсселя и Мелехена.

По сравнению с ролью протестантских иммигрантов из Южных Нидерландов вклад сефардских евреев и французских гугенотов в технический прогресс Республики Соединенных провинций в XVII в. был чрезвычайно мал. Сефарды с начала XVII в. играли важную роль в оптовой торговле колониальными товарами, такими как сахар, шелк, алмазы, табак, какао, красильное дерево или циветта, и в развитии новых отраслей, которые занимались обработкой этих продуктов (переработка сахара, перемотка шелка, алмазная резка, формирование табачного жгута, производство шоколада и т. д.)[781], но от них редко можно было получить инновационные знания и опыт. Они импортировали сырье и организовывали цеха или заводы[782], но, как правило, не они составляли основу квалифицированной рабочей силы. «За исключением производства сахара евреи принесли с собой немного навыков и ремесел в Голландию. Большинство ручных навыков, которые позже стали типичными для голландской еврейской жизни, были приобретены на месте, от христиан, как только появилась возможность изучить эти новые ремесла», – писал Джонатан Израэль[783]. В алмазной промышленности в Амстердаме, например, сефардские евреи познакомились с искусством алмазной резки и полировки от христианских мастеров, мигрировавших из Антверпена, где это ремесло практиковалось с XV в.[784]

Роль миграции гугенотов в 1680 – 1705 гг., вероятно, была переоценена в прошлом. Городские магистраты в конце XVII в., а также историки и экономисты в конце XVIII и XIX вв., как правило, преувеличивали вклад беженцев-гугенотов в развитие голландской промышленности. В XX в. голландские историки при более скрупулезном рассмотрении обнаружили, что общепринятые положения оказались в основном бездоказательными[785]. Действительно, беженцы-гугеноты после 1680 г. пополнили ряды специалистов во многих ремеслах и отраслях в Нидерландах и основали ряд новых фирм. Наиболее яркими примерами являются шелкоткачество, изготовление шляп, изготовление париков, книжная печать, производство стекла, производство часов и ювелирное искусство[786]. Но все эти ремесла и отрасли уже существовали десятилетиями раньше до начала потока переселенцев из Франции. Принятые в прошлом тезисы о гугенотах как новаторах для голландской промышленности не изучались с надлежащим вниманием[787]. Рост крупного производства на экспортных рынках не мог ждать прибытия беженцев-гугенотов. Например, шелкоткачество и шелководство практиковались в разных городах Голландии еще в 1580-х гг., а перемотка шелка была внедрена в Амстердаме в первом десятилетии XVII в.[788] Нет никаких доказательств того, что гугеноты из Ангумуа (если предположить, что они действительно нашли работу на голландских заводах) или голландские торговцы значительно повысили качество изготовления бумаги в Голландии. Основные усовершенствования производственных процессов, такие как использование голландеров для размола тряпок, были введены в книгопечатных мастерских Заанстрика до того, как началась массовая миграция из Франции. Нет никаких доказательств того, что именно мастера бумажного дела из числа гугенотов разработали новый метод «выработки целлюлозы» – кроме необоснованного утверждения Демаре, опубликованного в его докладе Академии наук в 1770 г.[789] В некоторых отраслях новые продукты действительно внедрялись под влиянием Франции, но эти нововведения не всегда совпадали по времени с большой миграцией после 1680 г. Например, производство льна в Амстердаме было возобновлено благодаря внедрению тканей «по типу французских», «семьями, мигрировавшими из Франции», но это произошло еще около 1650 г., не позднее 1680 – 1690-х гг.[790] Аналогично искусство изготовления французских бобровых шляп не было привезено в Нидерланды протестантскими мигрантами, которые покинули королевство Людовика XIV после 1680 г., оно уже практиковалось в голландских городах по крайней мере с 1660-х гг., частично с помощью квалифицированных рабочих, набранных во Франции[791]. Даже главный «факт», подтверждающий влияние гугенотов – внедрение плетения тонких шелковых марлей (builgazen), которое, как считается, дало новый толчок шелковой промышленности в Харлеме, – также не имеет убедительных доказательств. На самом деле в Харлеме производили прекрасные шелковые сетки еще в 1672 – 1673 гг.[792]

Влияние беженцев-гугенотов на технологическое развитие в Нидерландах после 1680 г. было ограничено в основном одним-двумя нововведениями в ограниченном количестве отраслей. Переселенцы из Франции, вероятно, первыми начали производство бархата в Утрехте (хотя и не того утрехтского бархата, или изящного бархата, который делали из мохера)[793]. В целом недавние исследования подтвердили вывод, сделанный Леони ван Ниеропом о влиянии миграции гугенотов: ожидания со стороны местных органов власти в начале 1680-х гг. значительно превышали фактические достижения иностранных ремесленников, допущенных в их городах. Переселенцам часто не хватало капитала, рабочей силы или предпринимательских навыков, необходимых для развития своих фирм. Многие из них оказались банкротами или пользовались пожертвованиями[794]. Многие беженцы были, по сути, нищими, которые научились ремеслам, только чтобы иметь возможность зарабатывать на жизнь на новом месте[795].

Увлекшись массовыми миграциями, можно забыть о малых и постепенных перемещениях людей – а ведь они в перспективе могут быть не менее важны. Во время и после массовых миграций протестантов из Южных Нидерландов, сефардских евреев из Португалии или гугенотов из Франции существовали скрытые потоки информации из других регионов Европы (и за ее пределами), которые значительно пополнили запас технических знаний, накопленных в Республике Соединенных провинций.

Эти альтернативные потоки информации принимали различные формы. Имели место прежде всего случайные движения отдельных лиц или небольших групп людей. Они передавали знания и навыки, благодаря которым были открыты новые отрасли экономической деятельности и усовершенствованы существующие. Убедиться в важности этих перемещений можно, изучив географическое происхождение патентообладателей в Республике Соединенных провинций в период после 1580 г.[796] Как видно из таблицы 4.1, доля иностранцев среди тех, кто воспользовался защитой голландской патентной системы, превышала 20 % в 1580 – 1600 гг. и составляла около 15 % в последующие 20 лет, но, за исключением кратковременного подъема в 1560 – 1570-е гг., она неуклонно уменьшалась в течение XVII в. и остановилась после этого на довольно низком уровне. Большинство иностранных патентообладателей прибыли из других стран, помимо Южных (испанских) Нидерландов.

Несомненно, патентные данные должны использоваться с осторожностью. Выдача патента необязательно означает, что изобретение было применено на практике, при этом многие изобретения вообще никогда не были запатентованы. Поэтому релевантность случайных перемещений отдельных лиц или небольших групп людей для импорта знаний и навыков также должна оцениваться по-другому – отправной точкой должны служить фактические изменения в технологии и в качестве, а затем искать их происхождение.

Таким образом, сельскохозяйственный сектор дает некоторые показательные примеры важности роли поэтапной миграции. После 1580 г. одной из новых специализаций в рыночном аграрном секторе, которая в конечном итоге сыграла большую роль в голландской экономике в целом, было выращивание луковиц.

Ключевой фигурой в зарождении этой новой ветви садоводства был ботаник-врач из Арраса, Шарль де Леклюз (Карл Клузиус). Клузиус, который в течение 1550 – 1560-х гг. много путешествовал по Южной и Центральной Европе, изучая медицину и распространяя знания о растениях, был в 1573 г. назначен директором Императорского сада в Вене. Будучи главным официальным ботаником Империи, он имел уникальные возможности для получения семян и луковиц экзотических растений от императорских послов в порту Стамбула. Он описывал их в своих книгах по естественной истории и распространил в более широких кругах, отправляя образцы для ознакомления по всей Европе. В 1593 г. он занял место профессора медицины и куратора недавно созданного ботанического сада в Лейденском университете. В коллекции образцов, которую Клузиус привез с собой в Лейден, были луковиц восхитительного цветка, тюльпана, который уже на протяжении многих культивировался в Турции и Персии. Луковицы тюльпанов из Леванта также доставлялись в ботанический сад Клузиуса в Лейдене через торговцев из Антверпена. Именно ботанический сад в Лейдене в 1590-х гг. служил центром распространения луковиц тюльпанов, выращиваемых в Голландии[797]. Еще одна новая специализация, которая станет одним из основных секторов экономики Нидерландов в XVII в., – выращивание табака, привезенного мигрантами из Англии. В первом известном контракте о создании табачного предприятия в 1625 г. в Республике Соединенных провинций, в Амерсфорте, в качестве человека, который предоставит всю необходимую информацию о технологии, был указан англичанин (Кристофер Перре)[798].

В рыболовной и судоходной отраслях часто играли большую роль именно отдельные личности или группы лиц. Вербовка моряков из баскского региона во Франции оказала серьезное влияние на раннем этапе развития китобойного промысла в Голландии. Из 525 членов экипажей кораблей, нанятых голландской лицензированной китобойной компанией в 1612 – 1639 гг., 141 (27 %) были басками по происхождению. Многие из них занимали ключевые позиции, такие как китобой или гарпунщик[799]. Именно баски на раннем этапе развития китобойного промысла передавали голландцам навыки, необходимые для ловли китов и добычи китового жира и китового уса. Потребление продуктов китобойного промысла распространилось благодаря англичанину Яну Осборну, который предложил использовать китовый ус в домашнем хозяйстве и в одежде[800]. Шпионские поездки в Португалию и португальские торговые пункты в Азии, созданные предприимчивыми голландцами, такими как Ян Хейген ван Линшотен и братья Де Хутман, дали огромный объем информации в виде навигационных журналов и карт и имели огромное значение для океанского судоходства в 1590-е гг. Во время первых голландских морских походов в Восточную Индию в начале XVII в. некоторые англичане предложили свои услуги в качестве лоцманов[801].

Чаще всего навыки передавались в промышленном производстве. Текстильная отрасль выиграла не только от большого потока переселенцев из южных Нидерландов. Текстильная промышленность в Лейдене, Амстердаме и других областях Голландской Республики в XVII в. фактически частично выросла благодаря квалифицированным рабочим из Англии, Германии и Италии. Городские власти Лейдена в 1614 г. разрешили местным производителям изготавливать одежду «на английский манер»[802]. Реестры записей о вступлении в брак с 1640-х гг. свидетельствуют о том, что некоторые работники текстильной промышленности на самом деле прибыли в Лейден из Юго-Восточной Англии не исключено, что это были дети или внуки фламандских беженцев, которые поселились там в последней четверти XVI в. В Амстердам и Леуварден небольшие группы переселенцев-ткачей из Англии прибыли в первые годы Реставрации и затем в 1680-е гг.[803] Драпировщики из Аахена были тепло встречены магистратом Амстердама в 1614 г. – нужно было возрождать текстильную промышленность, находившуюся в упадке. В течение всего XVII в. значительная часть стригальщиков в Лейдене и Амстердаме была завербована из региона Аахен и городов Северной Германии, особенно из Гамбурга и Бремена, которые славились давними традициями выделки тканей[804]. Рост производства бумазеи в Северных Нидерландах с 1580-х гг. был вызван притоком рабочей силы из Рейнской области, а также заимствованием навыков из Фландрии. Если Лейден был обязан развитием изготовления ворсовых тканей городу Брюгге, то в Девентер первые ткачи бумазеи прибыли из Герцогства Клевского. Из Девентера они попали в Амерсфорт, а в Амстердам ткачи прибыли из Рейнской области и из южных Нидерландов[805]. Своеобразной вехой преемственности технологий в Республике Соединенных провинций стал уникальный шелкокрутильный станок на шелкопрядильной фабрике, работающей на водяном приводе, построенной торговцем Якобом ван Моллемом под Утрехтом в 1681 г., – вероятно, станок был разработан мастером из Италии[806].

Развитие печати по ситцу с 1680-х гг. полностью зависело от импорта знаний и навыков из Азии. Новый метод нанесения рисунка на ситец протравой с помощью деревянных штампов был известен в Индии задолго до конца XVII в. В то время как в некоторых регионах Индии, например в Короманделе, протравы и красители применялись исключительно при рисовании кистью, в ряде мест, например в Синде, Гуджарате и в особенности в Ахмадабаде, штамповая печать применялась в той же мере, в какой и рисование кистью. Практика печати восходит по меньшей мере к XV в.[807] Первым предприятием в Республике Соединенных провинций, которое применило новый метод печати на ситце, стала фабрика, открытая амстердамскими торговцами Якобом ван Гоу и Хендриком Поптой в Амерсфорте в 1678 г. Они воспользовались услугами специалиста из Армении, который предположительно получил свои знания (напрямую или косвенно) в Индии[808]. Виллем Филипс в Амстердаме в 1679 г. учил некого Хармена Бранда по контракту искусству печати на всех видах ситца в «Восточно-Индийской манере»[809]. Голландская Ост-Индская компания, несомненно, сыграла роль посредника. Ост-Индская компания имела прочную базу в прибрежных районах Индии, в том числе в Короманделе и Гуджарате, где уже давно практиковалась печать на ситце. Сведения от рабочих Ост-Индской компании об индийском методе цветной печати на ситце, наконец, дошли до директоров компании в Голландии в конце 1670 – 1680 гг.[810] Потребность в сырье, применяемом в печати на ситце в Индии, сохранялась в течение долгого времени. Директора Ост-Индской компании в 1729 г. заказали некоторое количество saaywortel из Индии для пробы на красильных и тканепечатных предприятиях в Голландии[811].

Вне текстильного производства рост новых отраслей промышленности происходил в некоторой степени за счет передачи технологий мелкомасштабными миграциями. Как и выращивание табака, производство курительных трубок было также завезено небольшими группами переселенцев из Англии. Несколько английских изготовителей курительных трубок поселились в Амстердаме и Роттердаме в 1610 – 1620 гг.[812] Некоторые представители первого поколения производителей трубок, как известно, раньше были солдатами, которые служили в армейских подразделениях, дислоцированных в Республике Соединенных провинций после того, как королева Елизавета в 1585 г. решила вмешаться войну с Испанией на стороне голландцев. До 1640-х гг. большинство производителей курительных трубок практически во всех городах Северных Нидерландов, где существовало это ремесло, все еще были переселенцами из Англии. Форма голландских курительных трубок в тот период по-прежнему тщательно копировалась с тех, что производились в Англии, а глина, используемая для их изготовления, все также импортировалась с Британских островов. Только в середине XVII в. индустрия претерпела значительные изменения в дизайне, а также в технике обжига и глазуровки благодаря усилиям местных ремесленников[813].

Переселенцы из Венеции сыграли огромную роль в развитии производства стекла в Республике Соединенных провинций. Стеклодувам из Мурано больше не чинили препятствий в переселении в Мидделбург или Амстердам, как раньше, когда им не давали переезжать в Германию, Францию или Англию. Запреты на миграцию квалифицированной рабочей силы из Серениссимы (Венецианской республики) не смогли помешать развитию еще одной ключевой узкоспециализированной отрасли. Первая мастерская по изготовлению хрустальных бокалов в Мидделбурге, созданная Говертом ван дер Хаге в конце XVI в., большую часть своих мастеров набирала в Венеции. Управление мастерской находилось полностью в руках итальянцев с 1608 г.[814] Местное производство хрустальных бокалов в Амстердаме начал в 1597 г. венецианский делец Антонио Обизи. Последующие владельцы этих стекольных мастерских после 1601 г. потратили более 5000 гульденов на перевозку мастеров по изготовлению зеркал вместе с их инструментами из Мурано в Нидерланды, что «требовало максимальной секретности и предусмотрительности». Один из новых владельцев отправил своего мастера на год в Италию, чтобы найти лучших мастеров в этой отрасли, а его зять Ян Хендрикс Суп сам с этой целью отправился в Мурано и Венецию[815]. Позже квалифицированных стеклодувов находили на месте или приглашали из Льежа, Англии и Франции, но итальянские ремесленники по-прежнему пользовались большим спросом на стекольных заводах Республики Соединенных провинций в течение большей части XVII в.[816]

Венеция долгое время занимала особое место в производстве химических веществ[817]. Неудивительно, что Венеция служила источником знаний для некоторых отраслей химического производства, возникших в Республике Соединенных провинций с конца XVI в. Изготовление белил, которое началось в Северных Нидерландах около 1590 г., возможно, было завезено из города Сан-Марко. Есть предположение, что импорт технологии мог произойти через Антверпен, потому что именно через этот канал технология использования свинцовой глазуровки при обжиге майолики (которая первоначально была завезена из Венеции) достигла городов на Севере. Но, с учетом наличия прямых связей между Венецией и Республикой Соединенных провинций в 1590 г., сведения об этой технологии могли попасть в Амстердам и напрямую[818]. Еврейские переселенцы из Венецианской республики привезли с собой технологию создания двухлористой ртути в Амстердам в 1690-х гг.[819] Были ли также заимствованы из Венеции аффинаж золота с помощью буры, производство лакмуса, лака, масел высокой очистки и азотной кислоты, точно неизвестно, но, с учетом первоначального лидерства Венеции в этих отраслях производства, это не исключено. Возможно, с киноварью дело обстояло иначе. Один из первооткрывателей производства киновари в Амстердаме Исаак Ливерц утверждал в 1616 г., что он уже много лет выпускал киноварь и даже экспортировал ее в Венецию, прежде чем ее начали делать в Италии. Именно из-за боязни перенасыщения рынка Республик Соединенных провинций итальянскими переселенцами, которые могли бы выдавать свой низкокачественный продукт за голландскую киноварь, Ливерц в конечном итоге решил подать заявку на получение патента на свою технологию производства в Генеральные штаты[820].

Выходцы из Германии принесли с собой опыт и знания для развития пищевой промышленности, металлообработки и горной промышленности. Первая мельница для переработки ячменя (предположительно, еще не ветряная) в Северных Нидерландах, по-видимому, была возведена около 1625 г. в Утрехте переселенцем из Бадена[821]. Квалифицированная рабочая сила для первых медеплавильных заводов Амстердама, основанных около 1615 г., в основном прибыла из Любека и Аахена – города, который считался лучшим в Европе производителем латуни[822]. Многие оружейники, занятые в быстрорастущем секторе стрелкового оружия в Утрехте, прибыли из Рурского региона[823]. Горные работы голландской Ост-Индской компании в Индонезийском архипелаге велись во многом благодаря технологическим знаниям и опыту, полученным из Германии. Первый значительный экспертный отчет по техническим, коммерческим и управленческим аспектам эксплуатации золотых руд в Силиде (Западная Суматра) для директоров Ост-Индской компании в 1679 г. составил голландец Петрус Харцинк, который служил при дворе герцога Брауншвейг-Люнебургского. Большинство испытателей, инженеров и горных мастеров, которые были наняты для проведения горных работ в этой области в 1670 – 1680-х гг., были выходцами из Центральной Германии[824]. Когда директора в 1730 г. решили получить надежный отчет о перспективах золотых рудников, недавно приобретенных на Сулавеси, они снова обратились к одному из «лучших и умелых» экспертов из Германии[825]. Голландские горные инженеры действительно были редкими специалистами. Самый известный из них, Гуссен ван Вреесвик из Неймегена, который в 1670 г. предоставил свой трактат о полезных ископаемых директорам Ост– и Вест-Индской компаний, по всей вероятности, черпал сведения в основном из иностранных источников. Он не только много путешествовал по Германии, Льежу, Швеции, Англии, Канаде и Вест-Индии, но также одно время работал в лаборатории известного немецкого химика Йохана Кристофа Глаубера в Амстердаме[826]. Наряду с отборными специалистами в пищевой промышленности, металлообработке и горном деле Республика Соединенных провинций получила множество других переселенцев из Германии, которые внесли важный вклад в развитие других городских ремесел и отраслей. Около 15 % сапожников и шляпников, а также около 30 % портных, упомянутых в реестрах записей о бракосочетаниях в XVII в. Амстердама, были выходцами из Вестфалии или из портовых городов Северной Германии[827].

Передача технологий происходила и по другим каналам. Важным источником информации, вероятно, были рукописи и печатные издания. Именно таким образом ремесленники Амстердама в начале XVII в. познакомились с техникой крашения шелка, которую использовали в Венеции и Кельне (вместе с уже доступными сведениями о технологии в Антверпене)[828]. Карты, пособия и таблицы на португальском, испанском и английском языках стали вспомогательными средствами для передачи технологий в области навигации. В первых морских походах в Азию многие голландские моряки брали с собой копию пособия, написанного величайшим лоцманом Пило де Медина[829]. Другие технические знания распространялись в Северные Нидерланды в виде артефактов или их изображений. Например, некоторые латунные астролябии, которые использовались для навигации по звездам на раннем этапе голландского судоходства в Азии, были изготовлены в Португалии. Торговцы из Амстердама в 1624 г. заказали в Лондоне два станка для кручения золотой и серебряной проволоки[830]. Первые монетные прессы, установленные в монетном дворе в Дордрехте в 1680 г., были скопированы с изображений, привезенных из Франции[831].

Такие источники знаний, как тексты и артефакты, достаточно хорошо задокументированы в исторических документах, но должны были существовать и другие источники информации о технологиях – хотя такие «скрытые» каналы, как слухи, личная переписка или личные наблюдения во время поездок, вряд ли можно проследить. Даже если голландцы до XIX в. не занимались промышленным шпионажем систематически, как французы, шведы или пруссы, их частые поездки и разветвленные торговые контакты предоставляли им широкие возможности для сбора информации о технологическом развитии за рубежом.

Рассмотрим таблицу 4.2 в отношении промышленного использования ветряных мельниц. Эта таблица показывает, что в 1580 – 1690 гг. Голландия была в большинстве случаев первой страной, где находили новое применение ветряной энергетики для промышленности, но на самом деле многие из этих направлений ранее обслуживались водяными мельницами. Даже если промышленное применение водяных мельниц (кроме кукурузных мельниц) в северных районах Нидерландов было крайне редким явлением до конца XVI в. (один из немногих примеров – бумажная фабрика в Геннепе, возведенная 1428 г.), маловероятно, что применение ветряной энергетики для всех видов производственных процессов было полностью независимым изобретением. Технология применения водяных мельниц, должно быть, в определенной мере послужила образцом для создания технологии ветряных мельниц. Но каким образом могла произойти передача опыта? Насколько нам известно, визуальные представления водяных мельниц в так называемых театрах машин, опубликованных во Франции, Италии или Германии, в конце XVI – начале XVII в. еще не получили широкого распространения в Северных Нидерландах. Приток переселенцев-ремесленников, владевших навыками строительства водяных мельниц, также не подтвержден. Сведения о водяных мельницах, должно быть, достигли Голландии случайно, а именно понаслышке, через личную переписку или личные наблюдения, сделанные во время поездок за границу.

Сбор сведений, конечно, был лишь частью процесса. Перевод тех или иных производств с водяных мельниц на ветряные далеко не ограничивался простым подключением тех или иных деталей конструкций к ветряной мельнице. Чтобы старая схема заработала на ветряной мельнице, требовалось много небольших модификаций – не только потому, что ветер как источник энергии менее стабилен, чем вода, но и потому, что ось ветряной мельницы (по крайне мере, в большей части Европы) находится в наклонном положении высоко над землей, а не так, как на водяных мельницах – в горизонтальном положении примерно на том же уровне, что и лопасти. Как указывал Ричард Хиллз, необходимо было учитывать также «тесноту зданий, которые должны были как можно меньше препятствовать ветру»[832].

Возможно, подобные скрытые потоки информации приносили новые сведения об интересных объектах или практиках в Азии и вдохновляли голландцев на определенные технологические инновации. Например, крупномасштабный импорт китайского фарфора Ост-Индской компанией после 1602 г. с течением времени сильно повлиял на стратегии производителей фаянса в Республике Соединенных провинций и даже вызвал изменения во внешнем виде изделий и способах производства.

Фаянс из Делфте был в некотором смысле копией китайского фарфора[833] – хотя искусство изготовления фарфора голландцам не было раскрыто. В то же время не стоит делать выводов о том, что Китай или Азия в целом оказали на развитие технологий в Нидерландах действительно большое воздействие. При ближайшем рассмотрении влияние Китая на технологические изменения в Республике Соединенных провинций после начала XVII в. оказывается довольно незначительным. Ранние голландские описания Китая свидетельствуют об абсолютно искреннем восхищении китайским мастерством в пахотном земледелии[834]. Однако не было доказано, что нововведения в голландской сельскохозяйственной практике XVII в., которые поразительно схожи с орудиями, применявшимися в Китае (плуги, оборудованные с изогнутым отвалом), действительно были заимствованы в Восточной Азии, а не переделаны из устройств, известных в Европе задолго до установления прямых связей с Китаем. Даже если голландская веялка действительно была скопирована с китайского образца (как, вероятно, считают те, кто сегодня изучает этот предмет), то ее первое применение точно не имело ничего общего с китайской практикой. Веялки первоначально использовали в зерноторговых лавках, и уже затем их стали применять на фермах. Другое изобретение, китайское происхождение которого не вызывает никаких сомнений – парусная колесница, построенная Саймоном Стевином в 1600 г., – так и осталась туристической достопримечательностью на побережье близ Гааги[835]. Еще одно новшество подобного типа, которое также считают китайским по происхождению, – парусный плуг для дноуглубительных работ, запатентованный в 1630 г., – мог быть модификацией скребков, использовавшихся в голландских портах еще в XI в.[836]

Китайский «след» в технологических изменениях голландской промышленности также не подтверждается. Действительно, технология производства свинцовых белил в Республике Соединенных провинций в конце 1630-х гг. была немного похожа на китайскую – например, использованием паров уксуса и спиралевидных полосок свинца. Но производство белил в Голландии началось еще до того, как были установлены прямые связи с Китаем, а изменения «венецианской» технологии в Голландии лишь частично совпадали с восточными. Не исключено, что идея использования скрученных полос свинца могла быть заимствована из Китая, но нет никаких доказательств того, что внедрение этой практики на Востоке повлияло на появление этой технологии в Голландии[837].

После последней волны большого переселения в Республику соединенных провинций приток беженцев-гугенотов сошел на нет, но импорт технологий полностью не прекратился. С начала XVIII в. знания и навыки по-прежнему приходили из-за рубежа, объем этой информации рос со второй половины XVIII в. по разным направлениям, начиная от аграрной техники и использования энергии до технологий в области навигации и промышленного производства. В отличие от более раннего периода, значительно выросла роль Британии, и в меньшей степени Франции, в качестве источников инноваций, тогда как влияние южных Нидерландов, Северной Италии, Германии или Пиреней значительно уменьшилось. Особенно серьезные изменения касались связей с Британией. В начале XVIII в. Нидерланды давали гораздо больше технологий Англии и Шотландии, чем получали, но ситуация полностью изменилась к середине XIX столетия – Нидерланды к тому времени стали чистым импортером технологического опыта из Британии.

В сельскохозяйственной отрасли роль Южных Нидерландов в технологическом развитии на Севере стала с начала XVIII в. намного скромнее, чем раньше. Возможно, важнейшим нововведением, которое пришло из Фландрии, было выращивание картофеля. Самые ранние свидетельства картофелеводства в Республике Соединенных провинций, а именно в юго-западном регионе страны, граничащем с Фландрией, относятся к концу 1690-х гг. Считается, что выращивание картофеля во Фландрии быстро распространялось во время Девятилетней войны. В первые десятилетия XVIII в. картофельные поля расширялись на север через Зеландию и Южную Голландию. Тем не менее Южные Нидерланды, по-видимому, были не единственным источником этого новшества в аграрной технологии. Ян Билеман сообщал, что выращивание картофеля практиковалось в регионе Соединенных провинций, далеких от Фландрии, например в Обертюве, еще в 1699 г.[838]

Распространение инноваций из Британии и Франции в сельскохозяйственном секторе Нидерландов, напротив, было весьма многогранным, но это не означает, что оно захватило Нидерланды сразу. Изобретения распространялись постепенно. Идеи «нового земледелия», которые Джетро Талл пропагандировал с 1730-х гг., достигли Соединенных провинций главным образом благодаря работе их французских адептов, таких как Дюамель де Монсо, и оказали не больше влияния на голландских фермеров, чем на английских[839]. Идеи Талла явно находили отклик среди членов новых сельскохозяйственных обществ в Голландии с 1760-х гг., но это не привело к быстрым и значительным изменениям в практике земледелия. Те, кто проявил наибольший интерес к перестройке сельского хозяйства, за небольшим исключением, не были фермерами. Это были процветающие сельскохозяйственные сообщества, которые состояли в основном из землевладельцев, торговцев, священнослужителей и членов профессиональных цехов. Даже если сторонники изменений иногда действительно внедряли в своих хозяйствах новые культуры, новые технологии или новое оборудование, им редко удавалось как повлиять на других фермеров, чтобы те последовали их примеру, так и самим сохранить нововведение на длительный срок. Государственное вмешательство в сельское хозяйство во время Батавской республики не смогло сделать ничего, чтобы улучшить эти скромные результаты[840]. Ярким примером разрыва между идеализмом и реальностью были неудачные попытки государственных властей в период французской аннексии (1811–1813) заставить фермеров выращивать сахарную свеклу. Ни широкое распространение инструкций, ни французские специалисты, ни специальные учебные курсы не помогли широко внедрить новые сельскохозяйственные культуры на практике. Фермеры, которые были готовы испытать нововведения, почти отказались от этой затеи после 1813 г., поскольку отношения между Нидерландами и районами поставок сахара-сырца были восстановлены до обычного уровня[841].

Голландские фермеры применяли методы и средства, рекомендованные Таллом и его последователями, но в той же мере они делали это и по собственной инициативе, только с отставанием по времени и немного иначе, чем это рекомендовал сам Талл. Культивацию грядок практиковали фермеры в разных местах Зеландии еще до того, как публикации Талла стали доступны на голландском языке[842]. Например, на острове Шоуэн в Зеландии около середины XVIII в. выращивание марены прекрасно сочеталось с выращиванием капусты или карликовых бобов[843]. Сеялки, созданные по образцу Талла, во время испытаний в 1760 – 70-е гг. оказались менее надежными и экономичными, нежели ожидали первые приверженцы «нового земледелия». Когда фермеры во Фрисландии и Гронингене в конце XVIII – начале XIX в. использовали механическое оборудование для посева грядок полевой капусты и цикория, они прибегали к более простым местным изобретениям. Только в середине XIX в. посев грядок с помощью механических сеялок окончательно стал обычной практикой в большинстве районов Нидерландов[844]. Значительно больше британское и французское влияние на голландскую сельскохозяйственную практику проявилось в том, что Эрик Джонс называл голландской «призрачной территорией» за рубежом, нежели в аграрном секторе внутри страны. Производительность сахарных площадей в одном из основных регионов снабжения сахаром, Суринаме, многократно возросла с 1790-х гг. благодаря быстрому внедрению новых сортов сахарного тростника, известных как таитянский тростник, или бурбон. Они были ввезены на Суринам в 1789 г. из близлежащей французской колонии Мартиника[845]. Более того, еще до конца XVIII в. на Суринаме применяли паровую энергию для переработки сахара. В 1779 г. харлемская компания Oeconomische Tak через свой филиал в Роттердаме получила предложение от Роберта Рейни, надзирателя плантации на датском острове Санта-Круз в Карибском бассейне, использовать энергию пара вместо воды в качестве источника энергии для сахарных заводов. Устройство Рейни было по существу вариантом парового двигателя Ньюкомена. После заключения договора между изобретателем и директорами Oeconomische Tak общество получило бы во владение все заметки и чертежи Рейни, а за изобретателем осталось бы право продажи его изобретения. В июне 1781 г. собрание Oeconomische Tak решило получить модель двигателя, изготовленную на основе заметок и чертежей Рейни, для отправки в Парамарибо (остров Суринам) в местный филиал компании. Но в Парамарибо так ничего и не получили. Когда в 1784 г. устройство было завершено, собрание компании решило, что будет гораздо полезнее сохранить изобретение у себя, чем отправлять его в Вест-Индию, поскольку любые заказы на двигатели сначала нужно было выполнять в Голландии[846]. Тем не менее к началу XIX в. три из 641 плантации колонии были оснащены паровыми двигателями – две сахарные плантации и одно лесное хозяйство[847]. Общее число сахарных плантаций в колонии в первой половине XIX в. сохранялось равным около 110, и все больше из них оборудовали паровыми мельницами – в конце 1820-х гг. таких плантаций было 10, а в 1835 г. – уже 30[848].

Паровая энергетика приобрела определенное значение и в самой Голландии, хотя ее не взяли на вооружение мгновенно. Первые паровые двигатели были установлены задолго до начала XIX в., но прошло еще полвека до того, как произошел крупномасштабный переход к паровой энергии. В отличие от Британии и Бельгии, паровая энергетика в Нидерландах редко использовалась для подъема воды из шахт. В угольных шахтах, расположенных на территории Республики Соединенных провинций (и позднее в северной части Королевства Нидерландов), паровые двигатели не получили распространения до 1825 г.[849] Паровая энергия была впервые применена для осушения польдеров, а основным источником необходимой для этого информации послужила Британия.

Помимо патента, предоставленного в 1716 г. государственными штатами Голландии некоему Якобу ван Бриэну за создание компактного, «механического двигателя», способного поднимать воду на высоту до 18 м с помощью «соответствующей мощности», в особенности для использования в фонтанах[850], первое упоминание об интересе к паровой технологии в Нидерландах связано с именем одного из ведущих ученых Лейденского университета, Виллемом Якобом Гравезанде. Гравезанде первый записал сведения о паровых машинах, когда был в Лондоне в 1715 – 16 гг. в качестве секретаря голландского посла при дворе Георга I, а в 1717 г. начал работать в этой области на кафедре астрономии и математики Лейденского университета и стал давать частные уроки по экспериментальной физике. В Лондоне он попытался улучшить двигатель Томаса Севери вместе с Джоном Дезагульером, установил партнерство для строительства паровых двигателей с Романом де Бадевальдом и Джозефом Фишером фон Эрлахом, а затем (в 1721 г.) стал советником ландграфа Гессен-Касселя. Через шесть лет он поручил Яну ван Муссенбруку в Лейдене создать модель парового двигателя для демонстрации на уроках физики того, как «с помощью горения можно поднимать воду из глубоких шахт или затопленных мест с большим результатом, нежели несколькими дренажными машинами»[851].

Паровую энергетику продолжали преподавать в Лейдене после смерти Грейвзанде в 1742 г., но только с середины XVIII в. государство стало использовать пар для решения проблем осушения. Часовщик Стивен Хоогендейк в Роттердаме, который уже давно пытался улучшить местный водооборот, и, по-видимому, вдохновленный голландским переводом пособия Дезагулье по экспериментальной физике, которое включало подробный обзор истории строительства паровых машин, предложил магистрату города отправить начальника дренажных работ Маартена Уолтмана в Лондон, чтобы изучить применение паровой энергии в местных системах водоснабжения и оценить перспективы использования этой технологии в Роттердаме[852]. Получив довольно пренебрежительный отчет Уолтмана, муниципальные власти решили полностью отказаться от реализации этой технологии, но вмешались частные лица, и это дало импульс фактическому внедрению паровой энергетики в Нидерландах. Чтобы показать, что новая технология гораздо более эффективна в решении проблем осушения, чем утверждал доклад Уолтмана, общество Bataafsch Genootschap voor Proefondervindelijke Wijsbegeerte, основанное Хоогендейком, Ламбертусом Бикером и другими гражданами Роттердама в 1769 г., начало сбор средств для строительства парового двигателя в натуральную величину по модели Ньюкомена[853]. Английский производитель паровых двигателей Уильям Блейки, недавно переехавший в Льеж, завершил создание этого устройства с помощью английского механика Джабеза Хорнблауэра весной 1776 г., а затем продемонстрировал улучшенную версию двигателя Севери в Гааге и получил 15-летний патент от Генеральных штатов Голландии. Затем Блейки построил для университета Лейдена более простой вариант своего двигателя с огневыми насосами, похожими на образцы Джина Алламанда, преемника Грейвзанде[854]. Он также заключил соглашение с властями Амстердама о поставке парового двигателя, который будет испытываться в местной системе водоснабжения[855]. Еще один ведущий член Батавского общества, торговец Йохан Хуйкельбос ван Линдер, сделал изобретение Блейки еще более известным, опубликовав пояснительную записку о паровых двигателях на голландском языке[856].

Но ни двигатель, установленный Батавским обществом, ни модель, спроектированная Блейки, не оправдали надежд. В первом случае так и не смогли решить проблемы с насосным механизмом. Во втором случае потребление топлива было, по-видимому, слишком велико, чтобы сделать применение двигателя рентабельным, – по крайней мере, так сказал Блейки в январе 1779 г., когда власти Амстердама окончательно решили отказаться от испытаний его двигателя[857]. Однако эти неудачи, безусловно, подогрели интерес к применению паровой энергии. Когда в 1778 г. Батавское общество предложило премию за лучший трактат об усовершенствовании насосного механизма, они получили три заявки из Британии (и еще две вне конкурса) и не менее восьми заявок из самой Республики Соединенных провинций[858]. В марте 1778 г. группа так называемых любителей отечества в Дордрехте в открытом письме ведущему культурному журналу в Нидерландах любезно поощряла «первопроходцев в области паровой энергетики в Роттердаме» продолжать их труд во что бы то ни стало[859]. Регент Амстердама Ян Хоуп использовал для осушения своих владений в Хемстеде в 1780 – 1781 гг. малогабаритный двигатель по типу модели Ньюкомена, построенный учеником Алламанда и ярым почитателем Дезагулье Ринзе Лиуве Брауэром[860].

Следующий шаг Батавского общества оказался решающим. Имея щедрое наследство, отведенное для этой цели отцом-основателем общества Хоогендейком, в 1786 – 1787 гг. оно сконструировало еще один паровой двигатель для осушительных работ близ Роттердама в польдере Блейдорп. Двигатель в Блейдорпе имел большой успех. Он привлек большое внимание общества, вплоть до самого штатгальтера. Благодаря впечатляющей производительности двигателя в Блейдорпе через несколько лет был сделан первый государственный заказ парового двигателя для осушительных работ (а именно для осушения польдера Миджрехт в Утрехте). Еще важнее то, что с него началась долгая серия поставок паровых двигателей в Нидерланды фирмой Boulton & Watt.

Двигатель в Блейдорпе был первым в Республике Соединенных провинций, спроектированным в соответствии с идеями Джеймса Уатта. Этот контракт первостепенной важности заключил ван Линдер. Деловые поездки в Англию и Францию дали этому торговцу из Роттердама возможность ознакомиться с использованием энергии пара. Когда английский журнал объявил об изобретениях Уатта в 1775 г., ван Линдер начал переписку с изобретателем. Он также позаботился о переводе на голландский трактата, в котором было кратко описано устройство[861]. Связь между Батавским обществом и Бирмингемом дополнительно укрепилась весной 1779 г., когда сам Мэттью Болтон приехал в Голландию и лично встретил «ван Линдера, Минире Хохендайка и других моих друзей в Роттердаме»[862]. Когда Общество через несколько лет задумалось о строительстве парового двигателя, чтобы навсегда развеять всякие сомнения относительно использования паровой энергии, оно, естественно, обратилось к фирме Boulton & Watt, а ван Линдер выступил посредником. Благодаря своим связям в правительственных кругах в Гааге Обществу не составило труда удовлетворить ключевое условие фирмы – получить патент на изобретение. 15-летний патент на двигатель Boulton & Watt от имени Батавского общества и ван Линдера был выдан Генеральными штатами Голландии в январе 1786 г. Boulton & Watt со своей стороны способствовала росту рынка в Голландии, поставив первый двигатель по себестоимости[863].

Связи между Бирмингемом и голландцами значительно окрепли. Из 321 запроса на паровые двигатели, поступивших в фирму Boulton & Watt в 1775 – 1825 гг., не менее 46 были из Голландии – больше, чем из всех стран Европы, за исключением Франции. В итоге было куплено 110 двигателей, и больше всего – 20 – приобрели Нидерланды[864]. Долгое время Boulton & Watt были почти единственными поставщиками паровых двигателей на голландском рынке[865]. Но бирмингемская фирма не сохранила свои лидирующие позиции. Оставив позади конкурентов из Британии и других стран Европы, фирма Boulton & Watt столкнулась с конкуренцией в самой Голландии. Знания о паровой энергии преподавались в качестве академического предмета в Республике Соединенных провинций со времен Грейвзанде, эта традиция дала Голландии первого производителя парового двигателя – Ринзе Броувера. Благодаря внедрению паровых двигателей с 1770-х гг. в стране росло число людей, обладавших техническими навыками для их сборки, настройки и ремонта. В то время как двигатели в Роттердаме и Майдрехте были собраны под наблюдением английских механиков, с начала XIX в. их собирали местные мастера, которые учились у английских специалистов или у первого поколения голландских механиков, которые уже работали с паровыми машинами. В начале 1820-х гг. Нидерланды уже могли сами создавать собственные паровые двигатели[866].

Нидерланды импортировали знания из Британии и в области использования энергии ветра. Самым интересным аспектом этого обмена, несомненно, было то, что до 1740-х гг. именно Нидерланды, а не Британия, были лидером в развитии технологии ветряных мельниц в Европе. Все основные новшества в проектировании и использовании ветряных мельниц с конца XVI и до середины XVIII в. были созданы в Голландии. Но именно в Британии, опередив Голландию, изобрели и внедрили систему саморегулирования для ветряных мельниц. Эта система состояла из веерного механизма, прикрепленного к задней части крыши, который позволял мельнице автоматически поворачиваться на ветру, устройства, с помощью которого крылья ветряных мельниц могли автоматически открываться и закрываться в зависимости от силы ветра даже на полном ходу, и «маховика» или «регулятора» на кукурузных мельницах, который автоматически контролировал зазор между жерновами при разных скоростях ветра[867]. Еще одно новшество касалось более широкого использования железа, особенно для осей и крыльев мельниц.

Все эти новшества рано или поздно пришли и в Нидерланды – но фактически они внедрялись после длительных пауз, и не слишком широко. Веерное устройство, изобретенное Эдмундом Ли из Брокмилла в графстве Ланкастер в 1745 г., вероятно, стало известно в Голландии почти сразу после его появления в Англии. Ли получил патент на свою «ветряную машину» от Генеральных штатов Голландии в январе 1747 г. Патент был выдан на 25 лет. Чтобы его получить, Ли должен был выполнить обычное условие – дать точное описание изобретения[868]. Механизм с автоматическим поворотом стал также известен голландской общественности 60 лет спустя благодаря брошюре, опубликованной голландскими изобретателями Антуаном и Фредериком Экхардтами, которые заявили, что этот механизм недавно был добавлен в их усовершенствованные дренажные мельницы с наклонными черпальными колесами, установленные в Англии[869].

Самозакрывающиеся крылья, созданные Эндрю Майклом в 1772 г. и впоследствии улучшенные Робертом Хилтоном, Томасом Мидом, Стивеном Хупером и Уильямом Кубиттом, были кратко описаны в трактате С.А. Бликроде в 1844 г., посвященном различным усовершенствованиям в технологии ветряных мельниц. Бликроде занимался и веерным механизмом, а также еще одним британским изобретением – маховиком[870]. Маховики в жерновах были в 1794 г. предметом призового конкурса, организованного Bataafsch Genootschap. Премию обещали за лучшее описание работы «маховика», или «регулятора», который недавно получил распространение в Англии. Победившая заявка с чертежами была составлена гражданином Бирмингема Джоном Саутерном. Этот трактат получил широкое распространение благодаря включению в документы по сделкам Общества в 1806 г.[871]

Эти нововведения уже проникали на территорию Нидерландов, но не были широко распространены до середины XIX в. Известно, что маховики уже использовались на нескольких голландских кукурузных мельницах к 1840-м гг. и, вероятно, стали более популярны позднее[872]. Веерный механизм, изобретенный Ли, был внедрен на ряде кукурузных и дренажных мельниц, а также на лесопильном предприятии в провинции Гронинген начиная с 1890-х гг. Первая ветряная мельница, оборудованная веерным механизмом, была кукурузной лущильной мельницей в Ускерте в 1891 г. На ней же впервые появились самозакрывающиеся крылья[873]. Однако эти устройства почти не применялись на промышленных ветряных мельницах вне сельского хозяйства. На промышленных ветряных мельницах в Заанстрике никогда не было веерных механизмов или автоматических крыльев. В дренажных мельницах – почти никогда[874]. Использование железа для большей части деталей ветряных мельниц впервые опробовали в двигателе для выкачивания воды из польдера близ Ньивкопа в 1800 г. Чугунный желоб, служивший контейнером для черпального колеса, был специально заказан фирме Boulton & Watt в Бирмингеме[875]. Железные оси были внедрены с 1840-х гг., железные крылья – с 1850-х гг.[876]

В гидротехнической инженерии (помимо дренажных технологий) влияние континента было значительно больше, нежели влияние Британских островов. Технические возможности регулирования рек в Республике Соединенных провинций в XVIII в. развивались в некоторой степени благодаря практическим и теоретическим знаниям, заимствованным из Италии и Франции. Ведущие эксперты того времени в области гидротехники – Николас Крукиус, Корнелис Велсен, Йохан Лулофс, Кристиан Брунингс или Ян Бланкен Янс – были хорошо знакомы с работами Луиджи Фернандо Марсильи, Эдме Мариотте, Паоло Фризи, Джованни Полени и других итальянских и французских ученых и инженеров. Комплексный систематизированный подход Крукиуса к проблемам регулирования рек (и другим вопросам в области гидротехнических систем) в значительной мере повлиял, в частности, на Марсильи. Находясь в Голландии в 1722 – 1723 гг., Луиджи Фернандо Марсильи, который уже давно переписывался со знаменитым профессором Лейдена Германом Борхаве, совершил несколько поездок с ним и Крукиусом по гидротехническим «достопримечательностям» в прибрежных провинциях Голландии. В продолжительных беседах Марсильи не только поощрял Крукиуса развивать свой подход к обоснованию каждого предложения, рекомендации или тезиса о гидротехнике исчерпывающими измерениями гидравлических переменных, но также советовал ему максимально использовать возможности картографических средств как инструмента для фиксирования и анализа полученных данных. Именно Марсильи способствовал внедрению Крукиусом кривых равных глубин на речных картах в 1730 г., что стало одним из аспектов картографии рек в Республике Соединенных провинций[877]. Кроме того, большой труд Корнелиса Вельсена по регулированию рек Rivierkundige verhandeling, опубликованный в 1749 г., был не только суммой обширных знаний, полученных из практического опыта по борьбе с проблемами на реках Мерведе, Ваал и Лек, но и обзором основных публикаций по гидродинамике, например, таких как Traité des mouvements des eaux Мариотта[878]. Паоло Фризи, профессор математики и философии в Милане, в 1766 г. отправился в Голландию, чтобы обсудить гидротехнические темы с коллегами из Лейдена. Он также вступил в переписку с двумя профессорами в университете Утрехта и стал ассоциированным членом Hollandsche Maatschappij. В 1773 г. он опубликовал короткий трактат о разделении и ограничении рек, отчасти основанный на теоретических знаниях и практическом опыте, накопленном экспертами в Италии после длительных споров о регулировании реки Рено между Болоньей и Феррарой в начале XVIII в.[879] Генеральный инспектор рек в Голландии Кристиан Брунингс в 1787 г. опубликовал трактат Hollandsche Maatschappij о судоходстве на р. Эй, который свидетельствовал о знакомстве с теорией движения воды, изложенной венецианским ученым Джованни Полени[880].

Влияние Франции к концу XVIII в. усилилось. Ян Бланкен Янж, будущий преемник Бруннинга, в 1797 г. совместно с директором по морской технике в Амстердаме Питером Асмусом по приказу правительства Голландии продолжил путешествие по Франции для изучения доков, шлюзов, мостов и каналов. В Нидерландах это был первый случай спонсируемой государством технологической командировки. Во время этой долгой поездки по технологическим достопримечательностям Франции Бланкен купил большую часть своей библиотеки по гидротехнике, которая содержала труды ведущих французских инженеров и служила ему всю оставшуюся жизнь[881]. Правда, Бланкен еще в детстве научился читать и говорить по-французски, и, возможно, лучше знал французский, чем другие голландские инженеры в конце XIX в., за исключением Корнелиса Крайенхоффа. Когда летом 1806 г. главный инженер дорог и мостов Хейго предпринял технологическую командировку в Нидерланды, он был раздосадован тем, что практически никто из инженеров, которых он встречал в Голландии, не мог говорить с ним по-французски[882]. Однако особый интерес к Франции был не более чем личным предпочтением Бланкена. Например, специалисты, получившие технологическое образование в Fundatie van Renswoude в Делфте до 1790 г. (включая курсы гидротехнической инженерии), изучали также труды Бернара Фореста де Белидора Architecture hydraulique и La science de singénieurs[883].

Влияние Франции в области техники можно было до некоторой степени проследить и в искусстве фортификации. Во время реконструкции укреплений в Республике Соединенных провинций после окончания Голландской войны (1672 – 1678 гг.) голландские инженеры внедрили некоторые детали французской системы, разработанные Паганом и Вобаном. Эти нововведения, вероятно, были переданы через инженера Пола Сторфа де Бельвиля, который до поступления на службу в голландскую армию работал с самим Вобаном[884]. Вскоре уже голландский инженер Менно ван Кохорн внес улучшения в старую голландскую систему. Все же французские идеи по-прежнему были одним из основных источников для науки о военном строительстве, преподаваемой в Нидерландах в XVIII – начале XIX вв. Когда в 1800 г. генеральный директор фортификационной службы Герман ван Хофф определил требования к инженерам Батавской армии, он подчеркнул, что кандидаты должны владеть принципами фортификации Вобана, а также основами математики, включенными в «Инженерную науку» Белидора[885].

Успехи искусства навигации во второй четверти XVIII в. частично последовали благодаря импорту знаний из Британии и Франции – путем популяризации распространения карт, инструментов и руководств, а не миграций. Иностранные морские карты, в том числе английские, можно было купить в Амстердаме еще до начала XVIII в. Но во второй четверти XVIII в. импорт знаний в этой области значительно увеличился. Английские карты и картографические данные были включены в голландские карты и атласы, а часть их была переведена на голландский язык. Хотя голландцы поначалу копировали только карты морей вокруг Британии, с середины века они также используют английский опыт и для создания карт и морских атласов других регионов мира. Карты, включенные в шестой том знаменитого морского атласа Zee-fakkel, опубликованного фирмой ван Кёлена в 1753 г., частично были основаны на данных, собранных английскими моряками. Когда в 1780-х гг. Адмиралтейство Амстердама, принимая меры против упадка голландской картографии, назначило комитет экспертов для исправления морских карт, в качестве образца были использовались английские и французские карты[886].

Использование корабельных инструментов и руководств британского происхождения росло начиная со второй четверти XVIII в. Основными новшествами, принятыми на вооружение голландскими торговыми и военными морскими судами в тот период, были октант и секстант, которые считались британскими изобретениями. Голландские капитаны, штурманы и военно-морские офицеры фактически закупали часть своего снаряжения в Лондоне. А фирма Ван-Келена в Амстердаме, которая начала производить секстанты в 1780-х гг., приобрела разделительный механизм[887] у британского изобретателя Джесси Рамсдена[888]. Распространение секстантов в 1780-х гг. тесно связано с заимствованием Голландской Ост-Индской компанией и военно-морским флотом другого изобретения британских (и французских) мореходов – определение долготы методом лунных расстояний. Первые описания этого метода на голландском языке, основанные на английских и французских источниках, появились в 1775 и 1781 гг. Когда комитет профессиональных экспертов, назначенный Адмиралтейством Амстердама, начал с 1788 г. публиковать навигационный альманах на голландском языке, чтобы облегчить использование нового метода, он заимствовал в качестве образца лунные таблицы, включенные в Морской альманах Королевской обсерватории в Гринвиче (хотя и привязал их к меридиану острова Тенерифе, который голландские моряки использовали в качестве точки отсчета). Англия и Франция долгое время были основным источником изобретений, необходимых для использования другого практического метода определения долготы – по хронометру. До окончания наполеоновских войн на голландских военных кораблях официально испытывали преимущественно хронометры, закупленные во Франции. Из 17 хронометров, которые были заказаны голландским флотом в 1790 – 1815 гг., по меньшей мере десять были из мастерских Берто, Бреге или Удина в Париже. Список книг, закупленных для голландского военно-морского кадетского училища в 1803 г., включал Traité des horloges Фердинанда Берто[889]. Испытания на море по инициативе отдельных военно-морских офицеров начались в конце 1770-х гг., и в большинстве случаев их проводили с хронометрами, купленными в Лондоне. Первый хронометр, сделанный в самой Голландии, появился не ранее 1806 г.[890]

Что касается промышленных технологий, голландцы в XVIII в. были одинаково хорошо знакомы с достижениями Британии, Франции и других стран Европы, как и с новшествами в сельском хозяйстве, гидротехнике и судоходстве. Помимо обычного импорта знаний и опыта в рамках миграций, новости о технических достижениях в других странах также приходили в Республику Соединенных провинций благодаря частным поездкам за границу. Торговец Йохан Хухельбос ван Линдер из Роттердама получил знания об использовании паровой энергии во время своих деловых поездок по Англии и Франции. Регент Йохан Меерман во второй половине 1774 г. во время своей поездки по Британии посетил и изучил почти все площадки, которые позже станут пионерами промышленной революции: хлопковые фабрики в Манчестере, металлозаводы в Шеффи, гончарные мастерские Веджвуда, порт Ливерпуль, канал герцога Бридуотера, угольные шахты под Морпетом, оборудованные паровым двигателем. Прибыв в Бирмингем в начале октября, Меерман приступил к осмотру машин в мастерских Мэтью Болтона и вместе с «одним шотландцем, который какое-то время работал с ним», обедал у Болтона[891]. Во второй половине века информация о технических разработках за рубежом еще больше пополнилась за счет увеличения объема печатной литературы в виде книг, трактатов и периодических изданий. Французские, немецкие или английские публикации по технологиям давались в сокращениях или обсуждались в голландских периодических изданиях, а иногда полностью переводились на голландский. Голландский перевод работы Юсти появился в 1782 г.[892] Первый проект «полного» описания ремесел и индустрий, напечатанный на голландском языке, Volledige beschrijving van alle konsten, ambachten, handwerken, fabrieken, trafieken, изданный в A. Blussé & Son в Дордрехте от 1788 г., был основан на знаменитом труде Déscriptions des arts et des métiers. Девять из 24 томов, которые были опубликованы до 1820 г., были переводами или адаптацией трактатов, первоначально опубликованных на французском языке[893]. Голландские периодические издания по экономическим вопросам или прикладной науке, появившиеся после 1780 г., такие как Chemische oefeningen или Oeconomische Courant, изобиловали новостями об изобретениях на химическом производстве в Германии.

По сравнению с этими зарубежными достижениями промышленность Нидерландов конца XVIII в., по мнению многих местных наблюдателей, представляла собой печальное зрелище. Производство в Республике Соединенных провинций все чаще рассматривалось как отсталый сектор экономики, который может быть восстановлен только путем радикального перевода на иностранные образцы. Общество Oeconomische Tak, дочернее общество Hollandsche Maatschappij der wetenschappen, начиная с 1770-х гг. предлагало многочисленные призы голландским производителям или ремесленникам, которые могли бы преуспеть в производстве продукции, будь то керамогранит, шляпы, клей или пивные бокалы, так же хорошо, как англичане, и даже лучше[894]. После подробного сравнения торговли и производства в Англии и Соединенных провинциях в 1786 г. Геррит Брэндер э Брандис пришел к выводу, что английские продукты в целом лучше голландских благодаря качеству сырья, качеству труда ремесленников, а также усовершенствованному оборудованию[895]. В 1784 г. Provinciaal Utrechtsch Genootschap van Kunsten en Wetenschappen[896] предложил приз за лучший трактат о том, почему химия пользуется большим уважением и практикуется в большей степени у «наших соседей», чем в Голландии. Победитель конкурса Бодевин Тиболь из Гронингена и призеры Теодор Шонк и Петрус Кастелейн из Амстердама, все аптекари по профессии, подчеркнули, что отсутствие должной практики химической науки в Соединенных провинциях имеет печальные последствия не только из-за важности химии в искусстве приготовления лекарств, но и ввиду ее полезности для применения в обрабатывающих отраслях. Они утверждали, что такие отрасли, как крашение, изготовление красителей, печать по ткани, керамика, изготовление стекла или добыча соли, невозможно развивать без применения химических знаний[897]. Необходимость этой науки для промышленности в 1796 г. подчеркивали Шонк и его коллега-аптекарь Антони Лаувенберг в рекомендациях для муниципального совета Амстердама по созданию химической лаборатории за счет бюджета города. «Нельзя опровергнуть то, что практически никакие фабрики или ремесла не могут развиваться без достаточных знаний в химии […]; именно по этой причине все страны, где химия практикуется в большей степени, чем в других, отмечают рост своего производства, нежели те, где ее обычно игнорируют», – отмечали эксперты[898].

Фактический импорт иностранных технологий в голландских отраслях был все же ниже потенциально возможного, и, по мнению многих критиков, голландская экономика нуждалась в его увеличении. Текстильная промышленность, судостроение и производство оружия испытали самые значительные объемы передачи знаний и опыта. В текстильной отрасли голландские производители шелка заимствовали технологии в небольших масштабах из Италии и Франции. В 1757 г. в Лейдене Пьер де Сис открыл шелковый завод, оборудованный станками на итальянский манер[899]. В начале 1780-х гг. шелкопрядильная компания в Гааге для производства барежа наняла ряд мастеров по шелку из Франции[900]. Тем не менее самые значительные технологии в текстильном секторе в конце XVIII в. были предоставлены Британией. Британское влияние было особенно заметно в производстве ситцевых и хлопчатобумажных изделий.

Технических усовершенствований печати по ситцу в Нидерландах в XVIII в., как мы уже знаем, было немного. Инновации неизменно приходили из-за рубежа – и прежде всего, из Британии. Все пять новых ситцепечатных заводов, построенных близ Амстердама в 1760-х гг., – первые и единственные, которые были основаны после 1740 г., – полностью или частично контролировались иностранцами. Одна из этих фирм в 1760 г. заключила контракт с двумя англичанами на поставку технологий и оборудования для внедрения нового метода печати с помощью медных пластин, изобретенного за несколько лет до этого Фрэнсисом Никсоном[901]. Вскоре эти ранние попытки совершенствования технологий сошли на нет, но печать на ситце в Нидерландах в первом десятилетии XIX в. была организована по британскому образцу. Неужели Филипп Немнич во время своего путешествия по Голландии в 1809 г. не заметил, что на ситцепечатных фабриках в Амстердаме использовалось englische Maschinen – английское оборудование?[902]

С середины XVIII в. были опробованы и кое-где в хлопчатобумажной отрасли внедрены британские технологии производства. Бархат «манчестер» и полубархат производились в Лейдене с начала 1750-х гг. Пионер этой новой отрасли промышленности в старейшем центре текстильного производства Виллем ван Лиливельд ранее совершил поездку в Англию[903]. Уроженец Манчестера Мэтью Уилкок в 1782 г. безуспешно пытался создать аналогичную мануфактуру в Харлеме и (вместе с сыном ван Леливельда) три года спустя – в Амерсфорте[904]. Хлопчатобумажный и шерстепрядильный станок, приводимый в движение лошадью, сконструированный по образу тех, которые использовались в Англии, был создан в Кралингене (близ Роттердама) в 1776 г. Помимо голландца Питера Ходенпийла[905], все авторы проекта – Уильям Томпсон из Дербишира и его сыновья Чарльз и Джон – приехали из Британии. Именно англичане Томпсоны предоставили необходимые технические знания и опыт. После ликвидации фирмы в 1779 г. двое из них переехали в Утрехт для работы на хлопкопрядильной фабрике, недавно основанной консорциумом производителей, одним из которых был мастер из Лейдена Ян ван Хюкелом. Это была первая в своем роде фабрика в Нидерландах, на которой была установлена прядильная машина (waterframe) Аркрайта. С 1793 г. ей управляли только голландцы, и она оставалась в эксплуатации до 1799 г.[906] Прядильные станки периодического действия прибыли в Нидерланды из Германии. Выходец из Анхольта Фридрих Спац в 1790-х гг. установил эти прядильные устройства на хлопчатобумажной фабрике в Харлеме[907]. Наряду с кардочесальными машинами прядильные машины периодического действия также использовались в Твенте и юго-восточном Брабанте, а до 1811 г. они, вероятно, появились на хлопкопрядильном заводе Fremery и Van Werkhoven в Утрехте[908]. Ткацкие станки с челноками уже были к 1809 г. на фабрике Корнелиса Мааса в Делфте. Прядильные машины, приводимые в движение лошадью, были приобретены для шерстяной мануфактуры Ван-Дорена в Тилбурге[909].

Если бы не наполеоновские войны, некоторые производители текстиля в Нидерландах к началу XIX в., возможно, уже начали бы использовать паровую энергию. В 1803 г. Йохан Хухельбос ван Линдер от имени неназванного предпринимателя запросил у Boulton & Watt стоимость «паровой машины, способной управлять поршнями довольно тяжелого сукновального станка» в окрестностях Лейдена[910]. Предприниматель мог быть членом семьи ван Хюкелома, участвовавшей в создании хлопкопрядильного завода в Утрехте. Один из ван Хюкеломов в 1805 г. через посредника ван Линдера познакомился с создателями двигателей из Бирмингема[911], а несколько лет спустя в письме к фирме сам подробно описал паровой двигатель для сукновального станка. Но, как ответили ван Хюкелому из Boulton & Watt в 1815 г. после пятилетнего перерыва в переписке: отсутствие связи и «политическое состояние вашей страны» означает, что перспектива внедрения наших двигателей почти безнадежна»[912]. Паровые двигатели в конце концов были внедрены в текстильном производстве Голландии после 1815 г. Первые двигатели были установлены на старых британских хлопчатобумажных прядильных станках фирмы ван Лелевельда в Лейдене (1816 г.) и Корнелиса Мааса в Делфте (1821 г.)[913].

С начала XVIII в. начало ощущаться сильное влияние Британии на судостроение. В то время как британские кораблестроители в начале XVIII в. все еще пытались строить «флейты», голландские технологии судостроения не превосходили их, даже по мнению самих голландцев. Николас Витсен и Корнелис ван Эйк, которые в последние десятилетия XVII в. написали новаторские работы по судостроению в Нидерландах, подчеркивали преимущества британского судостроения над голландским. Например, Николас Витсен восхищался традицией английских судостроителей переносить измерения своих кораблей с чертежей с помощью пропорциональных таблиц и масштаба, а ван Эйк рекомендовал английскую практику снижения наклона носовой и кормовой части и уменьшения размера кормы[914]. Совет Адмиралтейства в Роттердаме предложил назначить директором голландского морского кораблестроения англичанина еще в 1695 г. Ведущие голландские военно-морские офицеры могли сравнивать качества своих кораблей с кораблями своих союзников и противников во время войн Людовика XIV, и не скрывали своего недовольства состоянием кораблестроения в Нидерландах[915].

Во второй четверти XVIII в. восхищение обратилось в подражание. Из Британии в Республику начали прибывать профессионалы корабельного дела. Первая попытка голландского военно-морского офицера переманить нескольких рабочих с военно-морской верфи в Портсмуте в 1726 г. кончилась неудачей, но в 1727 г. троих английских корабельных мастеров завербовали на верфи Адмиралтейства Амстердама, и впоследствии они стали главными судостроителями на местных верфях. В течение 60 с лишним лет строительством военных кораблей в Республике Соединенных провинций руководили корабелы из Британии[916]. Они также обучали местных мастеров, некоторые из которых сами стали главами верфей. Подход англичан и их голландских сторонников, возглавляемых вице-адмиралом Корнелисом Шрайером, не был единодушно принят голландскими кораблестроителями и встретил сопротивление их коллег из Роттердама, которые сами разрабатывали различные инновации[917]. Тем не менее он повлиял на конструирование военных кораблей в Амстердаме и в некоторой степени в других местах в Республике, а также в некоторых голландских колониях в Вест-Индии[918].

Впоследствии возросло влияние Франции и Швеции, хотя и не прямое, как в случае с Британией, а косвенное. Острая дискуссия о лучших методах строительства судов между школами «Амстердама» и «Роттердама», которая бушевала в начале 1750-х гг., обусловила повышенное внимание к французской теории проектирования кораблей – это было отражено в работах Пьера Богера (1746 г.) и Анри Дюамеля дю Монсо (1752 г.). «Основы инженерии» (Eléments de l’architecture navale) Дюамеля были переведены на голландский язык еще в 1757 г.[919] В дальнейшем голландская версия Eléments появилась на библиотечных полках первого образовательного института в Соединенных провинциях, и на ней был основан официальный курс судостроения Fundatie van Renswoude в Делфте. Позже она фигурировала в списке книг, купленных для военно-морского училища, созданного в 1803 г.[920] К началу 1780-х гг. французские военно-морские инженеры, по-видимому, так высоко ценились морскими властями в Республике Соединенных провинций, что некоторых из них пригласили экспертами-консультантами по вопросам о стандартных размерах военных судов[921]. Однако влияние французов на судостроительную практику в Нидерландах до XIX в. не столь велико, как влияние англичан. Ни один француз не руководил ни одной верфью в Республике Соединенных провинций. Несмотря на то что размеры, предложенные французскими экспертами в 1780-е гг., утвердили под руководством генерального конструктора, назначенного после Батавской революции 1795 г., как эталоны для голландских военно-морских судов, и на то, что первое голландское руководство по судостроению 1805 г. было основано на французском подходе, нет никаких доказательств, что эта теория судостроения широко применялась на голландских верфях (помимо военно-морского флота) в первые десятилетия XIX в.[922] При этом голландцы еще с конца XVIII в. использовали другую теорию судостроения – разработанную шведским военно-морским инженером Фредриком Хенриком Чапманом.

Трактат о судостроении Чапмана 1768 г. стал ориентиром в теории судостроения, и в 1780-х гг. его, вместе с работой Богера и Дюамеля, некий Г.Я. Палте взял за основу для проектирования корабля нового типа на военно-морской верфи Амстердама[923]. Копия его французского перевода (опубликованная в 1779 г.) была в 1803 г. куплена для библиотеки военно-морского училища[924].

Изменения в производстве вооружений, которые произошли во второй половине XVIII в., не состоялись бы без импорта знаний и навыков из-за рубежа. Все руководство и специалисты в количестве 1800 человек на мануфактуре стрелкового оружия, созданной в Кулемборге в 1759 г., были приняты либо из Льежа, либо из Рейнской области[925]. Новый метод производства пушек, внедренный в литейных цехах в Гааге и Амстердаме около 1760 г., был впервые опробован семьей Мариц в Берне и Лионе[926]. Фабрикой в Гааге с 1770 г. руководила эта швейцарская династия оружейников. Основная новаторская разработка того времени, карронада, была заимствована у британского флота.

Помимо текстильного производства, судостроения и производства оружия, в Соединенных провинциях существовало несколько других отраслей промышленности, которые в конце XVIII–XIX вв. получили значительный импульс развития благодаря импорту знаний и навыков из-за рубежа. Одной из таких отраслей была металлообработка. Французский технолог и путешественник Ле Тюрк заметил в 1776 г., что все работники на доменной печи, построенной в Девентере 20 годами ранее, были переселенцами из Льежа[927]. Власти Британии в середине 1760-х гг. проявили большую обеспокоенность эмиграцией в Республику Соединенных провинций рабочих, занятых в черной металлургии. Сообщалось, что «эксперт-художник» в «создании плоских пружин» Джон Хилл работал в новой мастерской в Рюне близ Роттердама и в другой мастерской в Овертуме в окрестностях Амстердама во главе с жителем Бенбери по имени Эдвард Кантор. Кантор был пойман в Англии, когда он вернулся для вербовки дополнительных работников для своей мастерской в Голландии, а на Хилла оказывали давление, чтобы он вернулся с целью, «дабы производство полностью прекратилось»[928]. Первая попытка открытия фабрики «Английская сталь» в Республике Соединенных провинций была предпринята в 1778 г. британским предпринимателем Уильямом Уордделлом, который за несколько лет до этого создал мануфактуру по производству гвоздей в Харлеме. Правительство города предоставило ему специальное разрешение на вербовку рабочих из Англии без обязательной подачи заявки на членство в местной гильдии кузнецов[929]. Первый паровой двигатель, который был установлен в цехе металлообработки в Нидерландах на медеплавильном заводе в Амстердаме в 1807 г., был также продуктом английской компании Boulton & Watt[930].

В керамической отрасли мастера по фаянсу в Делфте во второй половине XVIII в. пытались преодолеть растущую конкуренцию со стороны керамических заводов Англии, начав самостоятельно производить керамические изделия в английском стиле. Имитация английских изделий спустя некоторое время привела к внедрению полностью английских методов производства. В 1780-е гг. мастерам из Делфта удалось изготовить керамические изделия на английский манер, используя те же технологии, которые применяли в самой Англии[931]. Ремесленники из Саксонии и Лотарингии предоставили жизненно важный опыт для фарфоровых заводов, созданных в Веспе, Од-Лосдрехте и Гааге в 1760 – 1770-х гг. «Франкфуртские кувшины» могли производиться в Делфте и Гауде уже с начала 1780-х гг. благодаря притоку ремесленников и предпринимателей из Германии[932].

Новые перерабатывающие отрасли, такие как сахарное производство, переработка табака, очистка и производство химических веществ, с XVIII в. также переняли некоторые нововведения из-за рубежа. Использование бычьей крови вместо яиц в качестве средства для очистки сахара-сырца, что стало довольно распространенным явлением на голландских сахарных фабриках в первом десятилетии XVIII в., и, по всей вероятности, было заимствовано из Германии[933]. Изобретение предположительно пришло в Голландию благодаря длительным торговым отношениям между Гамбургом и Амстердамом. Искусство крутки для изготовления нюхательного табака, которое практиковалось в Роттердаме примерно с 1740 г., стало известно благодаря переселенцам из Дюнкерка[934]. Первый паровой двигатель, используемый в спиртовой промышленности, установленный в Роттердаме в 1797 г., тоже был снова закуплен у английской фирмы Boulton & Watt[935]. Йохан Байер в 1783 г. заключил контракт на производство в своем городе нового вида желтой краски по технологии, которую он изучил в Англии[936]. Однако в целом масштабы и важность этих нововведений, заимствованных из-за рубежа, были довольно скромными. Импорт технологий достигнет действительно больших объемов уже после наполеоновских войн.

В позднем Средневековье и в раннее Новое время Северные Нидерланды могли воспользоваться значительными преимуществами инноваций из других частей Европы и мира. Технологии приходили в Северные Нидерланды различными путями. «Большие миграции» были наиболее заметной частью процесса передачи технологического опыта, но они не были единственным каналом, а во многих случаях – даже не самым важным. Знания и навыки также передавались посредством мелкомасштабных миграционных потоков, путешествий, личной переписки или распространения артефактов, рукописей и печатной литературы. Истоки этого потока технологий были более разнообразными, чем традиционно считают, говоря о влиянии миграции фламандцев, брабантцев, гугенотов или сефардских евреев. Конечно, Фландрия, Брабант, Франция и Португалия были до 1700 г. важными источниками знаний для Северных Нидерландов, но иногда это были и Северная Италия, Германия, Испания и, в меньшей степени, Англия. В XVIII в. главным экспортером технологии для Республики Соединенных провинций стала Британия.

В отличие от того что предполагает теория влияния «Больших миграций», значительное распространение технологий в северной части Нидерландов имело место еще до конца XVI в. В частности, именно импорт технологий лежал в основе нововведений в производстве тканей, производстве пива, проектировании кораблей и рыболовстве сельди в Голландии в период до 1580 г., и это также было немаловажным для достижений в области выработки энергии и гидротехнических сооружений. Таким образом, рост производительности и экономическая экспансия в северных Нидерландах со времен позднего Средневековья, могут частично объясняться импортом знаний и навыков из-за рубежа. Возможно, как утверждали ван Бавел и ван Занден, Голландия совершила переход к «относительно капиталоемким методам производства» с первой половины XIV в.[937], но это не отменяет того факта, что многие из применявшихся методов не были изобретены в самих Северных Нидерландах. Голландия не была полностью самостоятельной в своем развитии. Как я уже сказал, импорт технологий, как посредством «Больших миграций», так и другими способами, достиг своего апогея и интенсивности в конце XVI – начале XVII в. Знания и навыки из-за рубежа были важным фактором роста многочисленных новых отраслей экономической деятельности в Республике Соединенных провинций: от выращивания луковиц, культивации табака и китобойного промысла до сахарного производства, шелкоткачества, печати на ситце, изготовления смесовых тканей, производства позолоченной кожи, стекла, бумаги и табачных изделий, и внесли незначительный вклад в технические изменения в ряде других отраслей, таких как отбеливание, маслобойное производство и судоходство.

Однако при всем своем разнообразии и богатстве импорт технологий не был ключевым фактором истории технологического прогресса Нидерландов. Голландское технологическое лидерство не было критически зависимым от потока навыков и знаний из-за рубежа. Сравнение данных, приведенных в этой главе, и общего обзора технологических изменений в Нидерландах 1350 – 1800 гг., представленного в главе 3, скорее, свидетельствует о том, что значимость импорта технологий основывалась на его роли на начальном этапе развития новых отраслей. Как только этап основания был закончен, значение знаний и навыков, заимствованных из-за рубежа, существенно снизилось. Технологический прогресс продолжался благодаря дальнейшим адаптациям и улучшениям, что в итоге способствовало более высокому уровню производительности в различных сферах деятельности, чем можно было достичь в момент заимствования технологии. Во всех отраслях голландской экономики: дренажных работах, строительстве шлюзов, дноуглубительных работах, выработке энергии, рыболовстве, проектировании кораблей, судоходстве, выращивании табака, производстве масел или маслобойном производстве, пивоварении, текстильном производстве, керамике, производстве золоченой кожи, производстве бумаги, прессовании табака, производстве курительных трубок, – чередуется последовательность инноваций и усовершенствований, которые нельзя проследить по источникам в других странах. Эти нововведения, рассматриваемые отдельно, редко носили революционный характер. Технологический прогресс в Нидерландах характеризовался множеством микроинноваций, а не масштабными прорывными достижениями. Но именно сочетание этих многочисленных, непрерывных усовершенствований дало Республике Соединенных провинций ее технологическое преимущество в Европе на долгий период.

Передача технологий шла в обоих направлениях. Северные Нидерланды выступали не только получателем, но и экспортером технологических знаний. В обмене технологиями присутствовала экспортная составляющая. Эта глава покажет, что технологические знания начали распространяться из Нидерландов в другие области Европы задолго до того, как в Европе где-то около 1670 г. возникло и стало укрепляться представление о Голландии как лидере технического прогресса. Объем и скорость технологического экспорта заметно возросли после 1580 г. Однако наивысшего расцвета как поставщик технологий Республика Соединенных провинций достигла в тот же самый период, когда она повсеместно пользовалась репутацией officina machinarum[938], приблизительно между 1680 и 1800 г. И если говорить об иностранном интересе к техническим достижениям Республики, то на тот момент ее стереотипный имидж совпал с реальностью. Это был золотой век Республики Соединенных провинций как пионера технологий.

До сих пор экспорт технологий из Северных Нидерландов изучался лишь фрагментарно. Общая картина голландского технологического влияния в позднем Средневековье и в начале Нового времени и поныне крайне неполна. Голландская историография на эту тему, в общем, ограничивается разбором нескольких примеров передачи отдельных технологий (например, гидротехники или мореходства) или их поставки в определенные страны, как, например, около 1700 г. в Россию. Информация, которой мы располагаем сегодня, собрана по большей части при изучении отдельных отраслей, местностей или персон в других странах. Эта глава рассказывает об экспорте технологий из Нидерландов приблизительно в период 1350 – 1800 гг., захватывая весь период хозяйственной деятельности, обсуждавшийся в главе 3. Иностранный спрос на голландские знания и умения послужит нам точкой отсчета, и мы в своем обзоре установим, пусть приблизительно, уровень нидерландских технологических достижений относительно других стран, его устойчивость и динамику изменений в период с середины XIV в. до расцвета промышленной революции. Однако в этой книге мы не будем касаться того, всегда ли успешно проходило заимствование технологий из Нидерландов и как оно повлияло на дальнейшее развитие заимствующих стран.

Как и в главе 4, сначала мы изучим способы, которыми передавались знания и умения. Каково, например, было значение миграционных потоков? В трех следующих разделах речь пойдет о трех периодах вывоза технологий: до Нидерландской революции, в годы между 1580 и 1680 г., и в период 1680 – 1800 гг., когда экспорт технологий из Нидерландов достиг наивысшей точки.

Главным способом передачи технологических знаний за пределы Северных Нидерландов, как и главным способом его ввоза в страну, было перемещение людей. Миграция населения, однако, не достигала значительных масштабов. Ни Голландия, ни Зеландия, ни другие провинции северной части Нидерландов не переживали такого внезапного, массового и длительного оттока квалифицированной рабочей силы, как Фландрия, Брабант и Валлония между 1570 и 1630 г., Испания после 1492 г. и после 1609 г. или Франция после отмены Нантского эдикта. Даже в годы практически непрерывного спада, начавшегося в голландской промышленности с середины XVIII столетия, исход квалифицированных работников и близко не достигал масштабов упомянутых массовых миграций. Тот тезис, что в 1740 – 1770 гг. покинули свои дома в Республике Соединенных провинций и отправились в чужие земли на заработки не менее 22 000 рабочих, занятых в промышленности, не подтверждается никакими доказательствами[939]. А большая часть из тех тысяч патриотов, которые после контрреволюции 1787 г. действительно покинули Нидерланды по политическим причинам, вернулась в страну после Батавской революции 1795 г.[940]

Миграции из Северных Нидерландов были по характеру плавными, частичными и кратковременными. В период до 1580 г. отмечаются два достаточно существенных миграционных потока: постоянное движение колонистов на северо-восток Европы в высоком Средневековье и медленный исход преследуемых за веру в середине XVI столетия. Голландцы, зеландцы, фризы вместе с фламандцами и другими народами северо-запада Европы шли колонизировать земли на востоке с конца XI по середину XIV в. Эти первые эмигранты оседали в основном на восточном побережье Северного моря и в землях по берегам Балтики: в Померании, Бранденбурге и восточной Пруссии, где они помогали осваивать земли и развивать сельское хозяйство[941]. В середине XVI в. габсбургские власти ужесточили преследования протестантов, и все больше меннонитов, лютеран, кальвинистов и приверженцев других неортодоксальных верований предпочитали покидать Нидерланды и перебираться в менее опасные области Европы, главным образом в Англию, Германию и Балтию. Эти беженцы шли из разных концов Нидерландов, но со временем среди них стала расти доля выходцев с юга. Exulanten из Голландии селились, кроме прочих мест, в Лондоне, Эмдене, Клеве, Альтоне, Копенгагене и Данциге[942]. Нидерландские меннониты с 1562 г. колонизировали область Тигенхоф (Польская Пруссия) возле Данцига[943]. Кроме того, начиная по меньшей мере с первых лет XV в. наблюдались эпизодические перемещения в другие города и веси Европы умелых мастеров. Иммигранты из Голландии, преимущественно пивовары, портные и сапожники, составляли треть от более чем 1500 «чужаков» из Нижних Земель, зарегистрированных в Лондоне в 1435 – 1467 гг. В 1410 г. голландские инженеры строили шлюзы в английском городе Нью-Ромни, а во время датско-шведской войны 1563 – 1570 гг. датский корабельщик Фредерик Банк по приказу своего короля Фредерика II навербовал на свои верфи три или четыре десятка плотников из Нидерландов[944].

В 1570-х гг., когда восставшие прочно укрепились в Голландии, Зеландии и Фрисландии, исход протестантов в целом прекратился, но миграция по экономическим мотивам продолжалась, а скорее всего, даже росла и после 1580 г. В течение XVII в. значительная голландская диаспора сформировалась в Лондоне, а также в Гамбурге, Бремене, Глюкштадте, Фредерикстаде, Гетеборге, Нанте, Руане, Бордо, Ливорно, Батавии, Кейптауне, Нью-Амстердаме и других городах Европе и за ее пределами[945]. В Данциг в 1558 – 1609 гг. прибыли 267 новых граждан из северных Нидерландов, и еще 189 – в 1610 – 1709 гг. Торговцы составляли 29 % и 15 %, из них соответственно мастера-ремесленники – 41 % и 10 %, доля моряков выросла с 29 % до более чем 63 % (и даже 94 % в последние полвека)[946].

Трудовые мигранты обычно перемещались небольшими группами. Ехали по двое, по трое, нередко и поодиночке. Как правило, в другие страны мастера обычно оправлялись на некоторый условленный срок и зачастую даже не могли взять с собой семью. Например, бумагодел Диделофф Диркссон ван Лейвен в 1718 г. заключил контракт с агентом царя Петра в Амстердаме о том, что будет заниматься своим ремеслом в Санкт-Петербурге и обучать местных учеников в течение трех лет с возможным продлением срока еще на 12 месяцев. По договору, из месячного жалованья в 80 гульденов 30 выплачивались ван Лейвену на руки, остаток же передавался жене, оставшейся в Голландии (ван Лейвен мог указать и иное доверенное лицо)[947]. Из девяти текстильщиков, нанятых агентом Йоханом Фридрихом Вольффом в Амстердаме, Лейдене и Тилбурге на работу в Швеции лишь трое отправились в путь с женами и детьми[948].

В XVII и XVIII столетиях квалифицированные специалисты из Республики Соединенных провинций по большей части неохотно покидали родную страну. Те, кто все же уезжал, обычно делали это не по своей инициативе, а побуждаемые иностранными вербовщиками. Примеры типа Якоба Велтхойзена из Лейдена, который в 1763 г. по своей воле отправился в Англию обучать искусству окраски тканей всех, кто пожелает ему за это заплатить, встречаются нечасто[949]. Вербовкой занимались иностранные предприниматели (или их агенты) и правительства. Амстердамские нотариальные журналы от начала XVII в. пестрят записями о контрактах, заключенных частным предпринимателями из других стран (либо их местными представителями) с ремесленниками из Голландии и подробно оговаривающих, когда, на каких условиях и за какую плату последние готовы оказывать услуги заказчикам. Например, в одном договоре от 1621 г. Оливер Обри, сеньор Дориаса из Пон-а-Дирона, что в Бретани, подряжает роттердамского плотника Корнелиса Корнелисона Хагенара на постройку лесопилки. Плотник обязуется прибыть в британское имение Обри с тремя помощниками (одному из которых будет платить сам) и за четыре месяца по прибытии возвести лесопилку, Обри же обязуется покрыть все расходы Хагенара и трех его спутников на еду, питье, дорогу и жилье, платить двум из них из своего кармана, выплатить всем премию и сверх того нанять (за свой счет) шесть, восемь или десять местных рабочих в помощь Хагенару. Через несколько дней после этого Обри нанимает Алберта Питерсона из Зандама управлять лесопилкой в течение двух лет по ее возведении. Кроме премии и фиксированного содержания, покрывающего траты на еду, питье, жилье и дорогу, Питерсону назначалось регулярное жалование в 600 гульденов в год[950]. Зандамский крахмальщик Якоб Янсен Рос, нанятый в 1644 г. в Амстердаме негоциантом Яном Бетувом на год работы в шведском городе Норрчёпинге у племянника Бетува по имени Говрет, получал по договору не только жалованье в 400 гульденов в год (частично выплачиваемое жене Якоба), но и содержание на жилье и дорогу. Коммерсант также установил страховку в 300 гульденов на случай, если Роса захватят дюнкеркские корсары[951].

Искусных ремесленников или коммерсантов также вербовали, прямо или косвенно, иностранные правительства. Франция постоянно нанимала мастеров из Голландии за казенные деньги, с каждым разом – все с большим размахом и все более откровенно.

Король Генрих IV в 1596 г. просил Генеральные штаты прислать четырех мастеров для строительства дамб, Ришелье в 1620-е и 1630-е гг. через своих агентов вербовал в Голландии корабельщиков на строительство французского военного флота, а Кольбер в конце 1660-х гг. развернул масштабную агентурную программу вербовки специалистов по корабельному делу, строительству зданий и текстильному производству для работы во Франции[952]. Разумеется, такую деятельность вело не только государство Бурбонов. Довольно рано ее развернула, например, Дания. Секретарь немецкой канцелярии в Копенгагене Йона Харисиус в 1607 – 1608 гг. по приказу короля Кристиана IV ездил с нанимательской миссией в Нидерланды, и, похоже, довольно успешно. Подобные задания, помимо других лиц, исполняли в 1620-х гг. Йорген Винд и Теодор Роденбург[953]. В 1672 и 1680 гг. чиновники из только что созданного Коммерцколлегиума тоже обращались к плодородной почве Голландии как к источнику квалифицированных специалистов для датской торговли и промышленности[954]. Не осталась в стороне и Швеция. Мельхиор фон Фалькенберг в 1630-х гг. и Петер Тротциг в 1640-х и 1650-х гг. вербовали мастеров из Амстердама и Заанстрика на работу в Стокгольм или другие далекие города в Скандинавии. Во время первой и второй англо-голландских войн в шведском Коммерцколлегиуме активно обсуждали схемы, которые позволят воспользоваться временными экономическими трудностями Соединенных провинций и привлечь в Швецию мастеров разных ремесел. Оба раза война успела закончиться, прежде чем шведы привели свои планы в исполнение[955]. После первого визита в Республику Соединенных провинций царя Петра (1697 г.) активный наем голландцев на работу в Россию обернулся переездом примерно 600 ремесленников[956]. В 1698 г. адмиралтейский офицер из Амстердама Корнелиус Крюйс, поступив на службу к русскому царю, привел с собой 230 моряков[957].

За Россией пришла Испания. В 1718 г. в окрестностях Мадрида начала работу королевская текстильная фабрика, персонал которой составляли 50 рабочих, нанятых в Лейдене; общая численность местного нидерландского землячества тогда составляла примерно 300 душ. Число ткачей и прядильщиков из Нидерландов на этой фабрике дополнительно возросло в конце 1720-х[958].

Эмиграция – не единственный способ распространения технологических знаний из Нидерландов в другие страны. Иностранцы и сами могли приезжать за знаниями. Число людей, приезжающих в Республику Соединенных провинций из других стран, судя по всему, значительно превышало число голландцев, переселившихся за границу. Кроме тех, кто осел в республике навсегда, как гонимые за веру уроженцы Южных Нидерландов, Франции или Иберийского полуострова, было множество иностранцев, приезжавших в приморские провинции Нидерландов на заработки. Сезонный приток рабочих рук из Вестфалии и других внутренних областей Германии в Голландию, Зеландию, Утрехт, Фрисландию и Гронинген, как установил Яан Лукассен, начался на заре XVII столетия, затем в 1670 – 1700 гг. он вырос, и после долго периода стагнации, захватившего весь XVIII в., быстро сошел на нет в начале XIX в. Около 1800 г. ежегодная сезонная миграция иностранцев на работы составляла примерно 30 000 человек[959]. Эти мигранты занимались самым разным трудом: от заготовки сена, уборки злаков, льна или картофеля, рытья марены, нарезки торфа и земляных работ до сложных операций на таких производствах, как беление ткани, строительство, обжиг кирпича или набивание ситцев. Несезонные трудовые мигранты в основном состояли из иностранцев, в большом числе нанимаемых армией и флотом, а также заморскими торговыми компаниями. Например, Ост-Индская компания уже в первые десятилетия XVII в. стала нанимать немцев и скандинавов в матросы, солдаты и мастеровые. Похоже, что после резкого спада между 1660 и 1700 г. число иностранцев на службе Ост-Индской компании заметно выросло в первой четверти XVIII столетия. Около 1770 г. не менее 5500 из примерно 8500 матросов, солдат и мастеровых, набираемых компанией каждый год, составляли иностранцы[960].

Вернувшись домой иностранные рабочие могли способствовать распространению информации. Находясь в Республике Соединенных провинций, они получали возможность не только лично изучить производственные практики голландцев, но и без особого труда завладеть образцами машин и других инструментов, составлявших материальную базу нидерландских технологических достижений. Например, Еремиас Нойхофер из Аугсбурга в конце 1860-х гг. успешно раздобыл все нужные ему сведения о методах набивки ситцев, применявшихся в Голландии, устроив своего брата на 12 недель в амстердамские мастерские[961]. Некий рабочий из Восточной Фрисландии около 1750 г. регулярно ездил в Зеландию копать корни марены. В конце концов он сумел вывезти одно семя «в коробочке для масла» и успешно вырастил марену у себя в саду в Нордене[962].

Подобные возможности для вывоза знаний возникали и когда иностранцы приезжали в Нидерланды на обучение или стажировку. В голландских контрактах на профессиональное обучение в XVII в. нередко встречались иностранные имена. Молодые мужчины из Любека, Данцига, Франкфурта и Парижа время от времени приезжали в Амстердам изучать ювелирное искусство, слесарное дело или шляпное ремесло[963]. Инженерную науку и математику иностранцы изучали в республиканской армии или в Лейденской инженерной школе. Один из основоположников инженерного искусства в Швеции Олаф Рудбек, составляя свой учебный курс для Уппсальского университета, в значительной степени вдохновлялся занятиями у профессора математики Франса ван Схутена-младшего в лейденском Duytsche mathematicque[964], которые посещал осенью 1653 г. и весной 1654 г.[965]

В XVII столетии к этим более или менее регулярным перемещениям людей, прибывавших в Республику Соединенных провинций и покидавших ее, добавился еще один, менее устойчивый поток, – «охотники за технологиями». Редкие до 1680-х гг. поездки с явной целью изучить технологии и инструменты, как мы увидели в главе 2, в последующие годы участились. Республика Соединенных провинций долгое время оставалась самым предпочтительным угодьем для такой «охоты». К мельникам в Зандаме, к текстильщикам в Лейдене, к белильщикам в окрестностях Харлема, к трубочникам в Гауде, к рабочим химических мануфактур в Амстердаме, к шлюзостроителям, к мостостроителям, к гидротехникам по всей стране приходили французы, пруссаки, шотландцы, англичане, итальянцы, шведы и датчане с блокнотами и карандашами, и всеми силами старались постичь секрет успеха голландцев – по поручению государственных органов, работодателя или ради собственной выгоды.

Со временем к перемещениям людей добавились и другие формы распространения знаний. Информация о производственных технологиях Северных Нидерландов стала распространяться через артефакты и печатные издания. Экспорт орудий, машин и приспособлений происходил по крайней мере с середины XVII в. Так, в 1658 г. инженер Филипп Сас по договору с Гульельмо ван дер Стратеном, заключенному в Амстердаме, обязался построить мельницу в Пизе: мельницу должны были целиком перевезти из Нидерландов в Италию[966]. Изданные во второй половине XVIII в. эдикты Генеральных штатов, запрещавшие экспорт мельниц и их частей, машин и орудий, применяемых в текстильной и бумажной промышленности, в дистилляции, в производстве свинцовых белил и курительных трубок, а также подобные запреты, принимавшиеся городскими властями Делфта, Лейдена и Гауды[967], недвусмысленно дают понять, что к этому времени вывоз технических средств достиг значительных масштабов – хотя точный его объем определить невозможно. Факты перехвата контрабандных поставок вроде задержанной на Делфзейлской таможне в 1679 г. партии мельничных деталей, направлявшейся в Восточную Фрисландию[968], показывают, что и запреты не помогали полностью остановить экспорт столь важных и необходимых устройств.

Еще одним способом передачи технологических знаний были уменьшенные модели. В XVII в. в Нидерландах модели стали обычным способом представления новых технических решений и применялись как пособия для индивидуального или группового обучения. В последние десятилетия века такие портативные образы инженерных схем стали просачиваться за границы Республики. В 1670 г. агент Кольбера по имени Ля Фой изготовил в Амстердаме и переправил во Францию модели глиномешалки, пилорамы и шлюзовых механизмов[969]. Саксонец Зигмунд Шпан сумел из поездки в Голландию в 1686 г. привезти в родной Дрезден модель сукновальной машины[970]. Похоже, что в средине XVIII в. заметно оживился вывоз за границу моделей голландских ветряных мельниц. Несколько таких моделей в конце 1750-х гг. добавило в свою коллекцию машин и механизмов Королевское общество искусств в Лондоне[971]. В 1766 г. Военно-доменная камера прусского Миндена отправила модель голландской зернодробилки в Камеру г. Бреслау, Силезия. Берлинское строительное отделение (Oberbaudepartement) в 1770 г. получило модель водоподъемной мельницы (Poldermolen) из г. Ауриха, что в Восточной Фрисландии[972].

До середины XVII столетия книги и научные сочинения по голландским промышленным технологиям оставались редкостью. Те, что все же печатались, по большей части относились к искусствам геодезии, фортификации, навигации или садоводства. В то же время некоторые из этих ранних учебников, например Architectura militaris[973] Фрайтага или Spieghel der zeevaerdt[974] Вагенара, уже тогда оказывали влияние далеко за границами Нидерландской республики[975]. Начиная со второй половины XVII в. увеличились и тиражи, и область распространения таких изданий, особенно касающихся навигации и устройства мельничных машин. Голландские наставления в морской навигации широко расходились по Северной и Западной Европе. Например, известно, что по книгам, напечатанным в 1659 и 1660 гг. Клесом Хендриксом Гитермакером без малого 130 лет, преподавали в мореходной школе Шлезвиг-Гольштейна. Они были в широком ходу и в Дании, и в Норвегии. Самой популярной из всех голландских книг, которые читали моряки северных стран, была, вероятно, Schat-kamer ofte kunst der stuurlieden[976] Класа де Вриса, впервые изданная в 1702 г. К этому сочинению де Вриса и к старой книге Гитермакера обращались в частной навигационной школе в Данциге по меньшей мере до 1802 г. В начале XIX в. эти сочинения упоминаются и в описях книг, инструментов и рукописей, имеющихся в одной из мореходных школ Гамбурга. Кроме того, эта школа располагала экземплярами почти всех иных важных наставлений и лоций, отпечатанных в Нидерландах в XVII–XVIII столетиях[977]. Наряду с учебниками мореходства у многих зарубежных читателей осели книги об устройстве мельниц. Торговец растительным маслом из Гулля Джозеф Пис в 1747 г. получил от своего сына Роберта, находившегося в тот момент в Голландии, книгу «чертежей всех видов мельниц»[978]. В 1760 г. Королевское общество искусств заказало английский перевод и издание тиражом в 500 экземпляров «книги, содержащей планы и описания нескольких видов мельниц, используемых в Нидерландах»[979]. Иоганн Генрих Маготт, deichcommissar[980] из восточной Фрисландии, в 1765 г. тоже владел экземпляром мельничной книги, как и все остальные успешные машиностроители Фленсбурга[981]. В 1788 г. во время поездки в Голландию книгу о мельницах приобрел Томас Джефферсон[982]. Иностранные путешественники, интересующиеся нидерландскими технологиями строительства ветряных мельниц, – Леонард Штурм, Джон Смитон, Иоганн Буш и другие, – перемещаясь по Голландии из города в город, возили с собой подобные справочники[983]. Таким образом, эти книги служили своего рода путеводителями. Благодаря им приезжие наблюдатели, оказываясь в officina machinarum, знали, где что смотреть.

До 1580-х гг. Северные Нидерланды не принадлежали к крупным экспортерам технологий. Их скромная роль в распространении технологических знаний отражала их невысокий с точки зрения иностранного наблюдателя уровень научно-технического развития. Среди стран, вносивших тот или иной вклад в развитие технологий, они тогда находились, как в общественном мнении, так и в реальности, ближе к концу списка. Поток знаний и умений, исходивший из страны, оставался довольно скудным как по объему информации, так и по географии охвата. Экспортировались только технологии, относившиеся в первую очередь к гидротехнике, а также к пивоварению, текстильному производству, кораблестроению и мореходству. Главными импортерами были южные области исторических Нидерландов, Балтия и северо-западная Германия.

В пивоварении Северные Нидерланды играли роль своего рода «раздачи». Производители Голландии и Утрехта около 1325 г. стали использовать хмель, подражая гамбургским и бременским пивоварам, а затем сумели захватить немалую долю рынка во Фландрии и Брабанте. Их примеру позже последовали города на юге. В конце XIV – начале XV в., чтобы заместить северный экспорт, крупные пивоваренные производства в Брабанте (и частично во Фландрии) сами стали прибегать к охмеливанию сусла. Так Лёвен перенимал технологии из Харлема и Гауды. В начале XV в. голландские пивовары положили начало пивоварению в Англии и доминировали в этой отрасли до середины XVI столетия[984].

В контексте ганзейских связей возникает также и первый известный нам пример передачи технологий в текстильной промышленности. Правда, это была не та отрасль, где Северные Нидерланды могли бы считаться лидерами в плане знаний и умений, если сравнивать их со старыми центрами ткачества во Фландрии и Брабанте. Почему же импорт с севера на юг все-таки происходил? В текстильных городах Голландии умели делать плотное и дешевое сукно, которое по крайней мере с конца XIV в. пользовалось на североевропейских рынках большим спросом. Суконный торг с партнерами на востоке вели частично сами голландцы, частично ганзейские коммерсанты-посредники, имевшие главную контору в Брюгге. И вот в начале XVI столетия, когда голландские города решили убедить ганзейских купцов закупать все сукно только у них, магистрат Брюгге в попытке удержать коммерсантов решил усовершенствовать свое текстильное производство и освоить технологии, принятые в Лейдене. Чтобы пробрести необходимую для этого компетенцию, муниципалитет в 1502 г. заключил двухгодичный контракт с лейденским мануфактурщиком Якобом Йорисоном, а позже разрешил и другому предпринимателю, пожелавшему развивать новую индустрию, нанять дюжину иностранных рабочих, не состоявших в брюггских гильдиях[985]. До 1580 г. известен еще один подобный случай передачи технологий текстильной промышленности из Северных Нидерландов, но значительно более поздний: наем мастеровых из Голландии по инициативе коммерсанта Генриха Крамера фон Клауссбруха для запуска текстильного производства в имении Мойзельвиц под Лейпцигом (Саксония) в 1579 г.[986]

Третья из главных экспортных отраслей голландской промышленности в позднем Средневековье, судостроение, не оказывала никакого влияния на зарубежные страны примерно до середины XVI в. Первые признаки интереса к голландским мореходным знаниями и умениям в Балтии и северо-западной Германии отмечены во время датско-шведской войны 1563 – 1570 гг. – именно тогда Фредерик Банк по приказу датского короля Фредерика II отправился вербовать голландских корабелов в Норвегию на строительство корабля для самого монарха[987]. В 1568 г. копенгагенский книгоиздатель Лоренц Бенедикт опубликовал книгу под названием Søkartet offwer Øster oc Vester Søen. Это был датский перевод голландской лоции, напечатанной в Амстердаме в 1540 – 1541 гг. Переводы на нижненемецкий вышли в Гамбурге (1571 и 1577 гг.) и Любеке (1575 и 1588 гг.)[988].

Безусловно, самым активным был экспорт технологий в области гидротехники. Благодаря сложившимся торговым связям между историческими Нидерландами и Ганзейским союзом технологии строительства шлюзов из северных провинций дошли до северо-западной Германии. Шлюзовые ворота, строившиеся в конце XIV в. в Голландии и Утрехте, послужили моделью для шлюзов, устроенных между 1391 и 1398 г. на канале Штекниц, соединившем Любек с Эльбой[989]. Передовые технологии нидерландцев в области осушения земель начали распространяться за рубеж в начале XV в. В 1425 г. власти города Сент-Омер, что в Артуа, столкнувшись с необходимостью осушать окрестные болота, отправили в Голландию своих агентов с миссией завладеть схемой «осушительной» машины – pour vider les eaux. И в 1438 г. в Сент-Омере заработала своя водоотводная мельница. Правда, в тех условиях новая машина себя не оправдала, в начале 1450-х гг. ее остановили, но это, как мы увидим далее, не помешало распространению гидротехнических ветряных машин в Южные Нидерланды[990]. Продвижению в другие страны неудачный опыт Артуа также не помешал. После 1460 г. poldermolen уже знали в северо-восточной Европе. Начиная с Высокого Средневековья эмигранты из Голландии и Фрисландии, а также из Фландрии, помогали в осушении и сельскохозяйственном освоении земель на побережье Балтики и на восточном берегу Северного моря[991]. Неудивительно, что это было первое место за пределами Голландии, где poldermolens, то есть водоотводные ветряные машины, надолго вошли в обиход землеосушителей. В прусской области Мариенбург poldermolens появились, предположительно, еще в 1460 – 1487 гг., хотя завезли их не голландцы. В районе Кампенау, в польской части Пруссии, возле Элбинга, ветронасосные машины строились в XVI в. – не позже 1588 г. – иммигрантами из Голландии. В другой части польской Пруссии, Тигенхофе возле Данцига, где нидерландские поселенцы основали колонии, начиная с 1562 г. число poldermolens к 1650 г. составляло 18, и все их построили голландцы[992]. На территории самого Данцига в 1547 г. нидерландский заявитель Филипп Эдзема со товарищи получил в собственность имение Райхенберг при условии, что он на собственные средства осушит тамошние недавно затопленные земли при помощи шлюзов и мельниц[993]. С конца XVI столетия осушительные мельницы появляются в болотистых местностях Шлезвиг-Гольштейна. Например, в Вильстермарше первый poldermolen построили в 1571 – 1572 гг., а второй – в 1580 г.[994]

Репутация лидера в области технологий формируется у Голландии не ранее последних десятилетий XVII в., хотя объем экспорта технологий из Северных Нидерландов заметно рос начиная примерно с 1580 г. Главным предметом голландского экспорта долгое время оставалась гидротехника, а важнейшими импортерами – Балтия и северо-западная Германия. Вместе с тем в этот период экспорт становится разнообразнее как по содержанию, так и по географии. Поток исходящей информации значительно расширяется и захватывает все больше земель и городов.

На Балтике и в прибрежных землях северо-западной Германии в большой цене были умения голландцев в строительстве дамб, мельниц и шлюзов. В Шлезвиг-Гольштейне специалисты из приморских провинций Северных Нидерландов в XVII столетии играли ключевую роль в строительстве дамб и осушении земель. В 1610-х и 1620-х гг. Ян Клас Ролваген из Алкмара с сыном Класом и согражданами Абрамом, Исаком и Якобом де Молами служил у герцога Гольштейн-Готторпского, руководя освоением земель в Элдерштедте и Альт-Нордстранде. В первый приезд Ролваген обучил местных жителей применению ручных тачек на строительстве дамб и с большим успехом применил конструкцию дамбы с покатым откосом, которая лишь недавно появилась в северной Голландии. В 1634 г. по несчастливому стечению обстоятельств Альт-Нордстранд снова затопило, и герцог вновь подрядил инженеров и геодезистов из Северных Нидерландов (на сей раз из Зеландии и северной Голландии), которые сумели еще раз отобрать у моря часть затопленного острова. В начале 1580-х, а затем в 1620-х и 1630-х гг. специалисты из Северных Нидерландов участвовали в работах по отгораживанию Дагебуллербохт, организованных голландскими колонистами из Фридрихштадта и лишь частично удавшихся. Чуть севернее, в Бредтштедтер-Верк, профиль дамбы в 1619 г. рассчитывал инженер Иохан Семс из Леувардена, состоявший на службе датского короля[995]. Тем временем в Шлезвиг-Гольштейне строилось все больше poldermolens. После 1580 г. примеру Вильстермарша последовали многие другие земли этой области. В середине 1620-х гг. ветронасосные машины помогли осушить озера в бассейне Айдера – правда, эти успехи вскоре свела на нет разгоревшаяся война[996]. Билльвердер возле Гамбурга насчитывал к 1687 г. около 100 водоотводных мельниц[997]. Все больше таких машин строилось и в Прусском герцогстве. А в Тильзите около 1725 г. все еще считалось, что строить водоотводные мельницы могут только потомки голландских иммигрантов[998].

В этот период гидротехнические познания голландцев стали мало-помалу проникать и в другие страны, помимо традиционных импортеров. Во Францию нидерландских специалистов по возведению плотин впервые пригласил король Генрих IV в 1596 г. Затем последовали многие другие. Эти инженеры решали задачи осушения болот, топей и озер, по большей части в Нормандии, Пикардии, Гиени, Пуату, Лангедоке и Провансе. Нидерландцы наряду с фламандцами обеспечивали существенную часть необходимых знаний, управленцев и рабочих. Сначала всеми работами по осушению земель управляла созданная в 1607 г. королевским указом компания Association pour le dessèchement des marais et lacs de France. Возглавлять компанию доверили одному из тех голландских мастеров, что прибыли по призыву Генриха IV в 1596 г., – Хамфри Бредли из брабантского Берген-оп-Зума, который через четыре года удостоился новоизобретенного высокого титула maître des digues du royaume («господин королевских плотин»). После его смерти в 1639 г. работы по осушению земель продолжались до 1660 г. как серия отдельных проектов. На обоих этапах этих работ главной их движущей силой оставалась небольшая группа коммерсантов или банкиров в основном фламандского или нидерландского происхождения, тесно связанных с французским истеблишментом[999]. В отличие от подобных проектов на Балтике и в северо-западной Германии, мелиорация французских земель осуществлялась без применения водоотводных мельниц.

Фламандцы тоже черпали свои знания в гидротехнике на севере. В 1619 г. на постройку шлюза около Берга наняли Виллема Янсона Беннинга из Алкмара. Около 1620 г. Ян Адриенсон Легхватер из Де Рейп отправился выполнять геодезические изыскания на болоте между Бергом, Вёрне и Дюнкерком, которое после этого осушили при помощи poldermolens под руководством некоего предпринимателя из Антверпена. Другое болото, поменьше – Лаге Мэре в Меткерке, невдалеке от Брюгге, – осушили в 1622 г., насыпав дамбы и построив водоотводные мельницы[1000]. Таким образом, poldermolens вновь появились в Южных Нидерландах спустя два века после их ввоза из Голландии и неудачного применения в Сент-Омере.

Растущий интерес Фландрии и Франции к гидротехнике почти точно совпал с зарождением спроса на голландские технологии осушения и освоения земель в Англии. Заявление Эрика Керриджа, будто голландских мелиораторов в Англии нанимали «не столько за инженерные умения, сколько за финансовые возможности» представляется мне преуменьшением их фактических достижений[1001]. Вклад голландцев далеко не исчерпывался финансовой помощью, как, например, в Хатфилд-Чейзе. А их техническая компетенция не ограничивалась только искусством «насыпания земли». Хотя до 1620-х гг. участие голландцев сводилось в основном к вычерчиванию планов (например, это делал будущий мастер плотин – maïtre des digues – Хамфри Бредли), в последующие десятилетия они играли центральную роль в осуществлении крупных гидротехнических кампаний, от проектирования до исполнения. Среди тысяч рабочих, занятых на осушении Хатфилд-Чейза и Великой низины в Фенских болотах, кроме фламандцев, французов и англичан было множество приезжих из Нидерландов. Разработал общий план и координировал выполнение работ Корнелис Вермёйден из зеландского Толена (что к северу от Берген-оп-Зума, где жил Бредли). Верно, что природные условия, которые Вермёйден увидел в Фенских болотах, в одном важном аспекте отличались от тех, с которыми он работал прежде: болота регулярно затапливало не морем, а разливами рек. Тем не менее инженер сумел в целом успешно решить задачу, используя проверенные технологии возведения дамб, изученные дома в Зеландии, с немалой долей импровизации. Уместность его решений, которые одно время казались сомнительными, поскольку крестьяне не переставали жаловаться на плохую мелиорацию, полностью подтвердили эксперты позднего времени[1002]. После осушения Фенские болота постигла та же беда, от которой страдали обширные области в Западных Нидерландах, – погружение поверхностного слоя, поэтому в скором времени на болотах к западу от Линна появилось множество водоотводных мельниц голландского образца с вертикальным черпальным колесом. К 1700 г. в Фенланде работало, должно быть, несколько десятков таких машин[1003]. В середине XVII столетия голландцы также играли важную роль в землеосушительных предприятиях в Тоскане и Папской области. Они работали в окрестностях Пизы, в Валь-ди-Кьяре и в Понтинских болотах. В 1658 г. голландский консул в Ливорно Петер ван дер Стратен при посредстве своего брата Виллема, находившегося в Амстердаме, построил в Голландии водоотводную мельницу для осушения земель в окрестностях Пизы. Во внутренних областях Италии из всех голландских гидротехнических технологий наиболее востребованы были методики регулирования речного стока. Около 1600 г. Хилесу ван дер Хауте из Зеландии поручили заботу о стоке рек в окрестностях Пармы и в области между Болоньей и Феррарой. В 1675 г. Корнелис Янсон Мейер из Амстердама консультировал папу римского относительно регулирования стока реки Тибр, а в 1680-х гг. он же предложил великому герцогу Тосканы Козимо III систему мер для предупреждения разливов реки Арно. Первый из этих планов был осуществлен, второй – нет[1004].

Вне мелиорации зарубежный спрос на голландских мастеров по строительству водоподъемных механизмов был невелик. Один из редких примеров – приглашение в 1582 г. Петера Морика (или Мориса) смонтировать насосный механизм для подачи воды на Лондонском мосту[1005]. В горном деле весьма необычным было решение Стефена де Гера в 1689 г. нанять Яна Корнелисона из Амстердама «построить, сконструировать и сделать водоотводные машины» для железных рудников в Швеции[1006].

Осушение и восстановление земель – благо для сельского хозяйства: оно защищает и улучшает почву, расширяет участки, годные для аграрного использования. При этом экспорт собственно агротехнических знаний из Северных Нидерландов оставался скромным. Голландские технологии молочного животноводства мало-помалу распространялись вдоль датского побережья Северного моря и в приморских областях северо-западной Германии, а примерно с 1650 г. нашли применение на образцовых фермах, которые устраивал курфюрст Бранденбурга – так называемых голландках (hollandereien)[1007]. В Англии отчасти под влиянием Республики Соединенных провинций в середине XVII в. распространялись кормовые растительные культуры вроде репы и клевера. Особые типы плуга, применяемые в Нидерландах, и некоторые особенности конструкции голландских плугов, например железный дисковый резак, нашли применение в Линкольншире и в Восточной Англии, дав толчок дальнейшему совершенствованию земледельческого инструментария. Также на английское сельское хозяйство могли в той или иной степени повлиять голландские технологии молочного животноводства и садоводства[1008]. Интерес к технологиям выращивания марены разгорался всякий раз, как только цены на этот краситель шли вверх. В начале 1620-х гг. английские предприниматели даже стали покупать плантации марены в Зеландии, изучать агротехнику ее возделывания in situ[1009] и нанимать нидерландских специалистов для высаживания этой культуры в Англии. Джордж Бедфорд, который в 1622 – 1623 гг. не менее семи раз посетил Зеландию, нанял Андриана Корнелиса в помощники для разбивки мареновых плантаций в Эпплдоре, что в Ромни-Марш. Именно такого рода активные действия с целью скопировать голландские технологии и применить их в Англии и на английских плантациях в Ирландии вызвали запрет, наложенный в 1624 г. Штатами Зеландии и Генеральными Штатами на экспорт семян марены, борон, плугов и других инструментов для ее возделывания, действовавший до 1845 г. Хотя эти меры не оказались особенно успешными, интерес к технологиям выращивания марены за рубежом так или иначе пошел на убыль в 1630-х[1010].

Помимо мелиорации и восстановления земель познания голландцев в гидротехнике с конца XVI в. применялись за рубежом при углублении гаваней, укреплении берегов и для строительства сооружений, облегчающих внутреннее судоходство. Первым признаком того, что компетенция голландцев в этой весьма специальной отрасли ценится за рубежом, стала в 1584 г. просьба британского Тайного совета к правительству Зеландии прислать некоторое число «плотинщиков» на помощь в строительстве волноотбойных стен для защиты Дуврской гавани от дальнейшего заиливания. Проект реконструкции гавани выполнили в Англии отчасти по образцам, уже существовавшим в Нидерландах[1011]. Традиционное взаимодействие с Балтией и Италией в этой отрасли шло в обратном направлении – партнеры поменялись ролями. Уже не город Данциг посылал в Нидерланды мастеров-землечерпальщиков, а наоборот. В 1592 г. по просьбе бургомистра Данцига нидерландский инженер Симон Стефин начертил план усовершенствования путей доступа к городской гавани. Он также изучал ситуацию в другом балтийском порту, оказавшемся под угрозой заиливания, Элбинге. Через несколько лет власти Данцига наняли Иогана ван Хенсбека курировать работы по углублению акватории и некоторые другие гидротехнические проекты. В 1619 г. класть кирпичные шлюзы на Мотлаве подрядили Виллема Янсона Беннига и Адриена Олбрантсона из Алкмара[1012]. Над каналами в Данциге устраивали разводные мосты голландского образца[1013]. В 1670-х гг. голландские инженеры представили землечерпальные машины, разработанные в Нидерландах, на патент в Венеции, где их должным образом рассмотрел департамент гидротехнических работ. Одну из таких машин, цепную драгу на конной тяге, работавшую в Амстердаме, использовали в Венецианской лагуне, где она эксплуатировалась, предположительно, до конца XVII столетия[1014]. В город Святого Марка ее привез тот же самый Корнелис Мейер, который позже стал советником папы римского и великого герцога Тосканы.

Прекрасной репутацией пользовались голландские гидроинженеры в Швеции и во Франции. В 1620 г. мастера из Нидерландов курировали строительство гавани в перестроенном шведском Гетеборге[1015]. В начале 1630-х гг. мастеровых из Голландии приглашали в Стокгольм возвести кирпичный шлюз нидерландского типа между Сальтсьёном и Мелареном[1016]. В 1635 г. плотников из Роттердама подрядили на строительство шлюза в Гавр-де-Грасе[1017]. В 1671 г. голландского плотника, отличившегося при строительстве моста и шлюза в Гавре, по настоянию Кольбера, пригласили инспектировать все плотницкие работы на строительстве Канала двух морей и порта Сет, и консультировать главного распорядителя работ Пьера-Поля Рике, а равно и самого Кольбера[1018]. Инженер Ля Фёй, незадолго до того, как Кольбер поставил его надзирать за работами, проводившимися по распоряжению короля в Лангедоке, вернулся из поездки по Нидерландам, где изучал технические детали устройства шлюзов, возведения мостов и проведения дноуглубительных работ во Фландрии, Голландии и Зеландии[1019]. Так что величайший французский инженерный проект того времени опирался не только на практики Венеции, Ломбардии и опыт Бриарского канала, но и на опыт, накопленный Нидерландами[1020].

Другие отрасли, где после 1580 г. быстро рос иностранный спрос на голландские технологии, – фортификация и градоустройство. Все, что иностранцы заимствовали у Нидерландов в этой сфере, сводится к двум предметам. Во-первых, это разработанная в Нидерландах адаптация бастионной системы укреплений trace italienne, которая создавалась для эффективной защиты городов от артиллерийского обстрела, и во-вторых, новая система городской застройки: прямоугольная сетка кварталов, прорезанная каналами (частично выполняющими функции гаваней). Такую планировку предполагалось использовать при проектировании новых городов и расширении существующих, она хорошо сочеталась с новой системой фортификации. За умение воплотить эти инновации на практике голландских инженеров и приглашали в другие страны.

Первый известный нам случай найма голландских мастеров по градоустройству зарегистрирован в истории княжества Брауншвейг-Вольфенбюттель. Около 1580 г. его правитель князь Юлий решил перестроить и расширить свою столицу. Он успел пожить в Нидерландах, и сам видел тамошние подходы к архитектуре. Чтобы воплотить свой грандиозный замысел нового Вольфенбюттеля, пригласил нидерландского инженера Виллема де Рэта вместе с Паулем Франке из Тюрингии обнести старый центр города системой звездчатых бастионов по той модели, что стремительно входила в моду в самой Республике Соединенных провинций. А план новых внешних кварталов по заказу князя начертил архитектор Ханс Вредеман де Врис[1021].

Новый Вольфенбюттель послужил примером многим другим городам и государствам Северной Европы. В 1587 г. город Страсбург пригласил нидерландского инженера Иогана ван дер Корпута сменить знаменитого Даниэля Шпекле на посту «баумайстера» (архитектора) фортификации[1022]. В XVII в. скандинавские короли и чиновники тоже стали ценить Республику Соединенных провинций как первоклассный источник знаний по искусству фортификации и градоустройства. Нидерландцев нанимали закладывать новые города или городские районы и надзирать за сооружением городских укреплений в узловых точках скандинавских государств. Глюкштадт, Кристиансхавн (Копенгаген), Христиания (Осло), Кальмар, Гетеборг – в облике этих городов, основанных или реконструированных в период 1600 – 1650 гг., отразились мысли и решения голландских инженеров. Иоган Семс перед поездкой в Бредтштедтер Верк по заказу короля Дании вычертил план расширения Копенгагена и проинспектировал стройку свежезаложенного города Кристианстада в Сконе. Подобные задачи у Кристиана IV в свое время выполняли Абрахам де ла Хайе, Адриан де Персеваль, Исак ван Гелкерн и другие инженеры[1023]. Шведские короли Карл IX и Густав II Адольф приглашали для устройства городов на подконтрольных им территориях как голландцев, так и других иностранцев, обучавшихся в Республике Соединенных провинций[1024]. В постройке (или перестройке) Гетеборга помогали Николаес де Кемп и другие голландцы. В 1640-е и 1650-е гг. в городах восточной Балтии шведской короне оказывал услуги Иоган ван Роденбург. Андрис Серсандерс из Фландрии, посещавший Duytsche mathematicque в Лейдене, составил план реконструкции опустошенного в 1613 г. датчанами Кальмара. Шведские инженеры Арвид Ханд и Франс де Трайторренс, служившие в войске принца Морица или посещавшие лекции в Лейдене, начертили эскизный план Йёнчепинга и планы укреплений Бремена и Штеттина[1025]. Ганзейские города пошли тем же путем. В 1610-х гг. в ответ на растущую угрозу со стороны Дании и Брауншвейг-Вольфенбюттеля (когда сын Юлия Генрих Юлий стал зятем короля Кристиана IV), ведущие ганзейские города стремились защитить себя не только формальным союзом с Нидерландской республикой, но и обновлением своих оборонительных сооружений с помощью голландских инженеров. Любек обнесли кольцом новых стен, башен и бастионов, основную часть которых спроектировали и возвели инженеры Иоган ван Рисвик, Иоган ван Валкенбург и Иоган ван Брюссел[1026]. В Гамбурге в 1616 – 1626 гг. под руководством ван Валкенбуга укрепления полностью перестроили и усилили, заложив цепь звездчатых бастионов[1027]. Примерно после 1610 г. Росток, Бремен и Штральзунд тоже воспользовались услугами ван Валкенбурга и других голландских фортификаторов[1028]. Начиная примерно с 1620 г. мастеров из Голландии и Фрисландии регулярно приглашали усовершенствовать оборонительные сооружения Данцига. Вскоре после окончания Тридцатилетней войны магистрат предпринял масштабное расширение городской фортификации, а проектировать его пригласили инженера из Нидерландов. Строительство едва успели закончить, как в 1655 г. город в ходе новой войны на Балтийском побережье оказался в шведской блокаде[1029].

На фоне успехов шведской осадной тактики в 1620-х гг. интерес к голландским технологиям фортификации проснулся и во внутренних территориях Польши[1030]. Польские аристократы (и немногие простолюдины) ехали в Республику Соединенных провинций черпать новейшие знания из первоисточника. Адам Фрайтаг из Торуня, автор опубликованной в 1631 г. Architectura militaris, стараясь не отстать от neweste Niederländische Praxis (новейшей голландской практики), учился в Лейдене вместе с ван Схутеном и поступил на службу к виртуозному мастеру осадной войны Фредерику Генриху Оранскому[1031]. Не прошло и десяти лет, как тропой пилигримов в Голландию двинулись и инженеры курфюрста Бранденбургского[1032].

Применение знаний зачастую сопровождалось их модификацией. Хотя в период 1610 – 1660 гг. многие проекты укрепления или строительства городов на балтийских берегах создавались или выполнялись под наблюдением голландцев или инженеров с голландским образованием, были и другие факторы влияния. Правительственные учреждения принимающих стран и городов неизбежно оставляли на готовом продукте свой след. Если заказчик был наделен такими же воображением и упорством, как датский король Кристиан IV, результаты труда инженеров зачастую отражали некий новый стиль, а не только повторение голландской модели[1033]. В Швеции Эймер уловил первые симптомы «местной традиции» еще в 1630-х гг.[1034]

Источником процветания Нидерландов в середине XVII столетия, по мнению многих иностранных комментаторов, было их непревзойденное мастерство в добыче сельди и в торговле ей. Селедка считалась золотой жилой голландцев. «Торговля селедкой – причина торговли солью, а две эти торговли – причина того, что эта страна в некоторым смысле подчинила себе всю торговлю в Балтийском море», – утверждал в 1661 г. английский посол в Гааге сэр Джордж Даунинг[1035]. Шведский меркантилист Юхан Рисинг около 1670 г. составил подробное исследование всех аспектов этого сектора нидерландской экономики: промысловые угодья, время путины, число судов на каждый порт, стоимость орудий, доходы, структура занятости, объемы экспорта и различные выгоды для других отраслей экономики (например, роль рыболовства как колыбели мореходства)[1036].

Первыми захватить часть этой очевидно доходной коммерции попытались шведы и французы. В конце 1660-х частный предприниматель из Гетеборга Франс Корнелис Деник при поддержке королевского правительства попытался закупить в Голландии суда и снасти и переманить в Швецию опытных сельделовов. Опасаясь иностранной конкуренции, Генеральные штаты в 1669 г. полностью запретили продажу сельдяных ботов и любых иных рыбацких судов иностранцам. Из-за этих препон со стороны голландцев и нежелания гетеборгских коммерсантов вкладывать средства из затеи Деника ничего не вышло. Экспорт же сельдяных сетей, пустых бочонков и бочарных клепок был запрещен еще с 1606 г.[1037] Однако, как мы увидим далее, неудача Деника не означала, что шведы больше не пытались скопировать практики голландцев в ловле сельди. Во Франции попытки оптимизировать национальный сельдяной промысел начались при Кольбере. Изучив всеобъемлющие отчеты о состоянии трескового и сельдяного промысла во Франции и об организации и методах рыболовства у ее главного конкурента, Нидерландской республики, Кольбер примерно с 1670 г. принялся методом кнута и пряника побуждать разные порты Нормандии, Пикардии и французской Фландрии больше вкладывать в рыбный промысел. После смерти Кольбера в 1683 г. эту работу продолжил его сын Жан-Батист. Во исполнение политики Кольбера дюнкеркские коммерсанты в середине 1680-х гг. пытались заручиться помощью нидерландских рыбаков и судовладельцев. Однако все старания развернуть во Франции конкурентоспособный сельдяной промысел пошли прахом, когда после Девятилетней войны отменили такую важнейшую меру государственной поддержки, как запрет на импорт голландской сельди. Лишь в конце XVIII в. французский рынок снова довольно жестко закрыли для голландской селедки[1038].

Спустя десяток лет после того, как в Голландии начался арктический китобойный промысел, голландцы уже активно помогали налаживать его в других европейских странах. В 1620-х и 1630-х гг. ключевую роль в организации датских китобойных экспедиций к берегам Шпицбергена и Исландии играли осевшие в Бергене и Копенгагене голландские коммерсанты и торговцы в самой Республике, имевшие датские связи. Кроме финансирования, они обеспечивали датские корабли в Голландии снастями и припасами. Это партнерство было выгодно обеим сторонам. Участие в датских экспедициях позволяло некоторым коммерсантам из Республики Соединенных провинций обойти монополию, пожалованную государством Нидерландской китобойной компании, основанной в 1614 г. В то же время датские предприниматели получали такие выгоды, как мощный приток капитала и доступ к дополнительному источнику редких умений и инструментария, что ослабляло их зависимость от басков. Многих гарпунеров, ходивших в 1630-е гг. на датских китобоях, нанимали в Нидерландах[1039].

Голландские изобретения в морской навигации, в частности в картографии, стали распространяться в странах Северного и Балтийского морей примерно после 1590 г. В 1580 – 1680-е гг., отмечал Дэвид Уотерс, английские шкиперы «в заметной степени» зависели от голландских морских справочников и карт, если хотели «безопасно и без задержки привести суда в нужное место»[1040]. Появление английского перевода Spieghel der zeevaerdt Лукаса Янсона Вагенара, выпущенного в 1588 г. Энтони Эшли под заглавием The Mariner’s Mirrour («Зерцало моряка»), знаменовало собой начало целой серии изданий голландских лоций для английского рынка, которые печатались до конца XVII столетия[1041]. Первый морской справочник, напечатанный по-английски, с таблицами и указаниями курсов на английском языке, подготовленный английским гидрографом по данным его собственных исследований, появился только в 1693 г.[1042] Работы Симона Стефина, Виллеброрда Снеллиуса, Эзехиэла де Декера и Адриена Флакка, внесшие заметный вклад в искусство навигации (особенно арифметической и логарифмической), быстро публиковались или резюмировались на английском[1043]. Измерение Снеллиусом длины географического градуса, опубликованное на латыни в 1617 г., при посредничестве Эдмунда Гюнтера вскоре стало достоянием английских мореходов[1044]. В 1589 г. Spieghel der zeevaerdt Вагенара перевели на верхненемецкий, и он стал образцом, на который с тех пор равнялись авторы большинства гидрографических работ о Балтийском и Северном морях. Нидерландские наставления, лоции и навигационные инструменты начали проникать и в другие страны северо-западной Европы. В 1619 г. король Кристиан IV назначил голландца Йориса Каролуса преподавателем навигации, этот пост Каролус занимал до 1624 г.[1045] Сочинения Снеллиуса и Адриена Метиуса послужили источником данных для автора одного из первых французских учебников арифметического и логарифмического счисления курса Гийома Дени из Дьепа[1046]. На французский перевели многие голландские лоции. Согласно докладу Кольбера, около 1680 г. голландские навигационные таблицы по-прежнему были лучшими из всех доступных в королевстве[1047].

Иностранные корабелы все шире использовали конструкции голландских судов. Достижения в области судостроения, в которой с середины XVI столетия у Нидерландов начался быстрый прогресс, через несколько десятилетий доходили и до других стран. В Венецианской республике в конце XVI в., когда из кодексов исчезли запреты на использование судов зарубежной постройки, число таких судов в торговом флоте резко возросло. В 1590-х гг. венецианская торговая палата зарегистрировала 15 судов иностранной постройки, восемь, построенных в самой Венеции, и 13, построенных в других портах на территории республики. Среди импортных судов большинство составляли нидерландские. Не менее пяти судов заказал в Голландии для винной торговли с Критом Франческо Морозини. Закупать торговые корабли в Голландии Венеция продолжала по крайней мере до 1620-х гг.[1048] Генуэзская республика в 1652 г. заказала несколько кораблей для строившегося военного флота[1049]. Любек, главный центр судостроения на Балтике, начал строить голландские флейты в 1617 г.[1050] Английские корабельщики стали постепенно вводить в практику элементы голландской конструкции судов со второй половины XVII в., после трех англо-голландских войн, в которых Англия захватила немало вражеских флейтов[1051].

Следуя практике, которую начала Дания при Фредерике II (и которой она придерживалась до конца правления Кристиана IV)[1052], многие европейские страны во второй половине XVI столетия для развития своего судостроения стали обращаться за помощью к голландским корабелам. Второй по важности город-верфь Ганзейского союза, Данциг, начиная с 1590-х гг. приглашает голландских судостроителей, а его граждане ездят в Нидерланды на обучение[1053]. Судоверфи шведской монархии в Стокгольме и Гетеборге в 1620 – 1665 гг. состояли в основном под управлением специалистов из Нидерландов[1054]. Летом 1631 г. шведский агент в Республике Соединенных провинций Мельхиор фон Фалькенберг почти еженедельно посещал нотариальную контору Николаса Якобсона в Амстердаме, чтобы зарегистрировать контракты с голландскими корабелами, согласившимися служить королю Густаву Адольфу. Частные верфи Швеции в 1645 – 1670 гг. тоже не прекращали нанимать мастеровых из Республики[1055]. Взявшись в 1628 – 1630 гг. в Висмаре с нуля строить военный флот Габсбургов, новоназначенный «генерал Балтийского и Океанических морей» Валленштейн в паре с верховным генерал-комиссаром Габриэлем де Роем тоже отправился за необходимыми знаниями и умениями в Нидерланды[1056]. Герцог Курляндский в 1673 г. нанял в Амстердаме 14 плотников-корабелов[1057]. В 1680 г. курфюрст Бранденбурга доверил строительство своего флота предпринимателю из Зеландии Беньямину Рауле. Как и в Швеции, главные верфи Бранденбурга какое-то время находились под управлением голландцев[1058]. В Венеции в 1665 г. местный корабельщик построил корабль совместно с мастером из Голландии[1059].

Франция тоже долго оглядывалась на голландских судостроителей. И основоположник французского военного флота Ришелье, и его преемник Кольбер начинали свои попытки вывести Францию в число ведущих морских держав мира с покупки кораблей в Голландии. Ришелье заказывал их там и в 1620-х, и в 1630-х гг.[1060] Еще с полдюжины голландских кораблей Франция приобрела во время войны с Англией в 1666 г., которую вела в союзе с Нидерландами[1061]. Впрочем, чтобы обеспечить надежный фундамент французской военно-морской мощи, и Ришелье, и Кольбер принимали меры к развитию отечественного судостроения, и для этого старались повышать квалификацию мастеров на королевских верфях, заимствуя зарубежные технологии[1062]. Кольбер практиковал эту политику гораздо шире, чем его предшественник. Ему удалось не только собрать обширный массив сведений о судостроительных практиках в Голландии и Англии усилиями шпионов, но и привлечь в 1666 – 1670 гг. во Францию десятки нидерландских мастеровых всех мыслимых кораблестроительных специальностей – от плотников и парусничих до мачтовщиков, канатчиков и якорщиков[1063].

Таким образом, как только Республика Соединенных провинций завоевала авторитет у европейских корабельщиков, начался экспорт голландских судостроительных технологий. После 1600 г. предметом изучения для иностранцев стали и другие отрасли хозяйства республики. Экспорт «ноу-хау» коснулся разных отраслей и аспектов текстильного производства. В основном вывозились технологии сукноткачества и лентоткачества. До середины XVII в. экспорт знаний и умений в этих областях был эпизодическим и фрагментарным. Например, в 1603 и 1637 гг. голландские красильщики посещали Данциг и Копенгаген. В 1616 г. нидерландцы помогали запустить одну из первых больших суконных мануфактур в Швеции и мастерскую в Йёнчепинге[1064]. Датский король к 1620 г. уже семь лет пользовался услугами амстердамских специалистов по горячей и холодной печати на шелке[1065]. Лентоткацкий станок появился в Лондоне, предположительно, в 1616 г.[1066] Но после 1650 г. речь идет шла уже о серьезных объемах информации и действительно широком географическом охвате.

Историк голландской текстильной промышленности Николас Постумус давно обращал внимание на динамику взаимодействия Лейдена и территорий между Льежем и Вервье. В 1620 – 1630-е гг. в Лейден постоянно стекались предприниматели и подростки-текстильщики из Льежа, Лимбурга и Вервье. В 1638 г. число прибывших торговцев текстилем достигло пика – 45 человек. Но постепенно набирал силу и встречный поток. Иностранные торговцы и юные рабочие, завершив обучение или стажировку на севере, возвращались домой и применяли освоенные технологии в формирующейся суконной промышленности Юга. Следуя лейденской модели, суконщики Льежа и Вервье стали переходить на производство тканей из испанской шерсти. Позже, благодаря цене и качеству своей продукции, они даже стали конкурентом главным центрам текстильной промышленности в самой Голландии[1067]. Правда, нынешние исследователи и интерпретаторы несколько иначе расставляют акценты – они подчеркивают продолжавшуюся в 1640-х гг. иммиграцию из района Льежа и Вервье и тот факт, что этот регион не скоро выдвинулся в серьезные конкуренты Голландии – притом что Лейден прочно удерживал лидерство в финальных этапах производственного процесса[1068]. Тем не менее основные наблюдения Постумуса остались верны – к середине XVII в. в голландской суконной промышленности экспорт технологий возобладал над импортом.

После Льежского княжества первым оптовым импортером голландских текстильных технологий стала Франция. Начиная с 1640-х гг. французы выказывали все более живой интерес к накопленным в Республике Соединенных провинций техническим знаниям о производстве сукна. В 1646 г. тонкосуконную мануфактуру по голландскому образцу основали в Седане под покровительством кардинала Мазарини[1069]. В середине 1650-х коммерсанты Ноэль и Абрам Коссары после поездки в Голландию попытались начать выделку тонкого сукна в Дьепе[1070]. Овладев в Нидерландах ремеслом sous les plus habiles maistres[1071], они считали себя специалистами в производстве touts sortes de draps de laine façon d’Espagne, Angleterre et Hollande[1072],[1073]. К середине столетия draps fins façon de Hollande[1074] производились также в текстильных городах Лангедока: Каркассоне, Клермон-де-Лодеве и пр.[1075]

Перенос голландских текстильных технологий во Францию принял широкий размах в 1660-х, когда Кольбер развернул кампанию промышленного возрождения страны. Самой впечатляющей операцией французских агентов в Республике Соединенных провинций был вывоз в 1665 г. предпринимателя Йоссе ван Робайса с полусотней рабочих и всем необходимым оборудованием из Мидделбурга в Абвиль, где при щедрой поддержке французского государства он основал большую тонкосуконную мануфактуру по голландскому образцу[1076]. Однако предприятие ван Ройбаса было только верхушкой айсберга. Кольбер поощрял строительство и реконструкцию мануфактур, выделывающих голландские сукна, и в других городах северной Франции, например Кане, Лувье, Эльбёфе, Дьепе и Фекане, предоставляя всевозможные льготы отечественным и голландским предпринимателя и любыми способами расширяя вербовку квалифицированных рабочих в Республике Соединенных провинций[1077]. Опыт тонкосуконной мануфактуры в Седане решили расширить, предоставив королевские привилегии широкой группе производителей[1078]. В 1665 г. реймсский коммерсант получил монополию в провинции Шампань на производство жирного мыла по голландскому рецепту для свойлачивания шерсти[1079]. Кольбер также старался развить суконное производство в другом районе страны, в Лангедоке. Программа развития сукноделия по голландской модели, которую там развернули в 1660 – 1680-е гг., состояла из нескольких пунктов. Щедрые премии выплачивались для стимуляции экспорта в Левант. Новые мануфактуры в Сапте и Вильнувэ, которые с самого начала работали по голландским методиками, быстро удостоились статуса «королевских» и получали значительную помощь государства. Промышленный историк Дж. K. Томсон считает вероятным, что Кольбер лично участвовал в вербовке голландских специалистов, которые с начала шестидесятых нанимались в Сапте. Голландские и французские работники мануфактуры в Сапте, в свою очередь, сформировали ядро персонала в Вильнувэ. На обеих мануфактурах голландские специалисты работали еще несколько десятков лет[1080]. Ради повышения качества сукна Кольбер озаботился еще и тем, чтобы насадить во Франции нидерландские технологии окрашивания. Именно благодаря Кольберу красильщик из Амстердама в 1667 г. получил 20-летнюю монополию на занятия этим ремеслом во Франции и основал красильни в Париже и Лионе[1081].

Практически одновременно с кампанией Кольбера началось освоение голландских методов изготовления сукна на Британских островах. С 1664 г. предприниматели из Амстердама начали там выделывать сукна «на голландский манер», наняв рабочих в Лейдене[1082]. Старые английские текстильные производства тоже стали активнее применять голландские технологии. Около 1670 г. юго-западные графства Англии развернули вербовку предпринимателей и мастеровых из Нидерландов в надежде повысить качество местного сукна, которое даже при использовании испанской шерсти, расширившемся после 1630 г., на многих иностранных рынках все еще не могло сравниться с голландским. В 1673 г. 29 голландцев, финансируемых Уильямом Брюером, поселились в деревне Тробридж, что в Уилтшире. Особенно голландских мастеровых почитали за умение отделывать ткани[1083].

Нидерландские технологии текстильного производства достигли также Испанских Нидерландов, Испании, северной Италии, центральной и восточной Европы. В 1650-х и 1660-х гг. предприниматели и мастера, владевшие навыками производства сукна и саржи, переезжали из Северных Нидерландов в Брюгге, Брюссель и Малин[1084]. К 1665 г. барселонские ткачи-суконщики считали, что вполне освоили производство грубого сукна и скарлата на голландский манер. К середине 1670-х они добавили в свой ассортимент и легкие шерстяные ткани голландского типа, назвав их herbajes[1085]. В испанской Ломбардии Диониджи Комолло, который заявлял, что несколько лет изучал текстильное дело в Амстердаме и других городах Соединенных провинций, и привез оттуда домой в Италию кое-какой инвентарь и нескольких рабочих, в 1672 г. получил от властей провинции монопольное право устроить в городе Комо производство сукна, саржи и камлота «dell’ istesa bontà e qualità che si fabricano in Olanda»[1086], [1087]. В то же самое время венецианский сенат разрешил Санто Галлитьоли открыть производство тканей из испанской шерсти all uso d’Olanda[1088] в Бергамо, Бергамаско и в самом городе Святого Марка. Вскоре после этого еще несколько предпринимателей, включая голландца Яна Баухера, удостоились права выпускать panni[1089] all’olandese[1090] в Бергамо и Венеции[1091].

В Центральную и Восточную Европу голландские технологии из этой отрасли начинают поступать около 1650 г. После Тридцатилетней войны курфюрст Пфальца Карл Людвиг, взявшись за восстановление экономики, прибег, помимо иных мер, к найму иммигрантов из Республики Соединенных провинций для создания текстильной промышленности[1092]. В 1646 г. троих мастеровых из Амстердама нанял на производство шерстяной одежды герцог Курляндии[1093]. В империи Габсбургов Леопольд I в 1670 г. даровал «Восточной компании» привилегию на основание красильного производства в австрийском городе Швехате, которое возглавил мастер, обучавшийся ремеслу в Англии и Голландии. В 1676 г. суконные мануфактуры голландского типа появились в Николсбурге и Вальперсдорфе (Моравия). По приказу князя Дидрихштема коммерсант Йоахим Пфаннер пригласил на четыре года двух амстердамских суконщиков, чтобы те научили местных рабочих технологиям изготовления сукна голландского типа[1094]. Спустя несколько лет эта волна докатилась до Саксонии. Братья Спан, новые владельцы шерстяной мануфактуры, основанной в 1678 г. Иоганом Даниэлем Крафтом в Нойштадт-Остре под Дрезденом, решили, что для повышения качества продукции следует как можно точнее копировать голландские методики. С этой целью Зигмунд Эрнст Спан в 1686 г. сам отправился в Республику Соединенных провинций, чтобы лично изучить местные технологии сукноткачества, набрать рабочих и десятников, владевших разными производственными навыками, купить модель сукновальной машины и заказать станки и оборудование. Наладив к тому же регулярные поставки испанской шерсти, фирма братьев Спан сумела достаточно повысить качество своего сукна для того, чтобы его стали ценить не менее, чем голландский оригинал[1095].

Сложнее дело обстояло с освоением голландских технологий лентоткачества. Камнем преткновения был, конечно же, лентоткацкий станок, существенно облегчавший человеческий труд. Он увеличивал производительность труда, но мог – по крайней мере, этого многие опасались – сократить спрос на рабочую силу. Упорнее всего этой инновации сопротивлялись во Франции, в Южных Нидерландах и в Священной Римской империи. Первые признаки того, что лентоткацкий станок проник во Францию, обнаруживаются в 1660-х. Интендант Пуатье в своем отчете Кольберу от 1666 г. упоминает машину, в которой ткутся разом не меньше десятка лент. Вскоре после этого Антуан де Э получил привилегию запустить лентоткацкое производство на импортных станках в Париже и в Шеврёзе. В июне 1670 г. Кольбер запросил у де Э точные размеры станков, чтобы изготовить модель для королевской коллекции. Вместе с тем под все возрастающим давлением местных ленточников, опасавшихся потерять работу, парижский генерал-лейтенант полиции в 1678 г. распорядился сломать все новые станки, какие только найдутся в городе. Мастерская в Шеврёзе, вероятно, после этого проработала недолго. Прошло еще полвека, прежде чем лентоткацкие станки закрепились во Франции[1096]. Такие же яростные протесты вызвало появление лентоткацких станков в начале 1660-х гг. в Южных Нидерландах: антверпенская, брюссельская, малинская и гентская гильдии ткачей потребовали от габсбургского государства запретить новую технологию – и государство выполнило их требование. Запрет, изданный в 1664 г., оставался в силе почти до самого краха Старого порядка[1097].

Такие же запретительные меры принимались и в Священной Римской империи. В 1645 г. некий франкфуртский ленточник запустил привезенный из Элберфельда (что в графстве Берг) лентоткацкий станок, на котором один человек мог делать работу за восьмерых. Все его товарищи по гильдии, испугавшись потери заработка, сообща выступили против новинки. Власти Франкфурта решили сначала изучить, какую политику в отношении подобных новшеств применяют другие города империи. Магистрат установил, что в Ульме еще не знают о существовании такой машины, Кельн не нашел причин ее запрещать, но Страсбург и Нюрнберг отказались от ее использования, чтобы не ущемить городских ремесленников, а в Аугсбурге на тот момент все еще взвешивали выгоды и риски. В отличие от Ульма, в Аугсбурге что-то знали о новых станках, но они еще не вошли в обиход. Несколько мастеров сообщили, что видели в Лейдене и Амстердаме, как работают эти станки. Аугсбургские ленточники выступили против применения новой машины в городе из опасений, что этот станок усугубит неравенство между членами гильдии[1098].

Сопротивление городских ремесленников обернулось тем, что магистрат Франкфурта занял сторону противников голландского станка, власти Кельна в 1647 г. запретили его применение, и наконец в 1685 г. император, отчасти с подачи Франкфурта, Кельна и Аугсбурга, своим указом запретил использование лентоткацкого станка на всей территории Священной Римской империи. В 1719 г. этот запрет возобновили по инициативе Аугсбурга[1099]. Все эти меры серьезно затормозили распространение лентоткацкого станка, но они не означали его полного исчезновения из Центральной Европы. Оставалось несколько брешей. Например, ландтаг Саксонии в 1676 г. решил запретить применение этих станков, но сделал исключение для города Ной-Остра, где они уже были в ходу[1100]. Лентоткацкие станки (для изготовления льняных лент) в 1675 г. определенно работали в Элберфельде, и даже в Кельне, Нюрнберге и Франкфурте они время от времени применялись в последней трети XVII в.[1101]

Но подлинным оплотом лентоткацких станков в Центральной Европе до 1720 г. был Базель – город, находившийся прямо на границе Священной Римской империи. Базель превратился в крупный центр производства шелковых лент. По всей вероятности, первый лентоткацкий станок привез сюда из Голландии весной 1667 г. местный сукнодел Эммануил Хоффман, который перед этим провел какое-то время в Амстердаме у брата, где изучал новые текстильные технологии. Следом за голландскими станками в Базель потянулись и голландские мастеровые, умевшие работать на этих станках. К 1670 г. число базельских компаний, применявших лентоткацкие станки, выросло до четырех. В них работало в общей сложности 22 станка, каждый из которых мог ткать одновременно 16 лент[1102]. В первые 20 лет местная гильдия ленточников раз за разом обращалась к отцам города с просьбой запретить kunststuhl, но неизменно получала отказ – магистрат Базеля всегда решал дело в пользу предпринимателей-новаторов[1103]. Его последовательная позиция в конце концов открыла лентоткацким станкам путь в прилегающие области. К 1754 г. общее число станков в кантоне Базель достигло 1238, из которых в самом городе Базеле стояло не более 25[1104].

В Англии и в Португалии противодействие этой инновации было неэффективным или отсутствовало. Лентоткацкие станки – появившиеся в Лондоне, скорее всего, не позже 1616 г. – определенно использовались в Манчестере уже начиная с 1660-х гг. В Англии распространение «машинного станка» столкнулось с некоторым сопротивлением – в 1675 г. лондонские ткачи разбили несколько таких станков в щепы, но их там, в отличие от Франции, Южных Нидерландов или Священной Римской империи, никогда не запрещали[1105]. В Португалии появление лентоткацких станков вообще не вызвало особых потрясений. В 1670 – 1680-х гг., когда португальцы на волне меркантилистской политики, развернутой графом де Эрисейрой, принялись налаживать собственное производство лент, именно голландцы снабдили их самыми современными инструментами и технологиями. Жерониму Нуньес да Коста, представитель португальской короны в Республике Соединенных провинций, в 1680 г. заказал у амстердамских мастеров восемь лентоткацких станков для предприятия Домингу Суареса да Косты в Лиссабоне[1106].

Постепенно Северные Нидерланды становились центром распространения новых технологий не только в производстве сукна и лент, но и изготовления льна и шелка и ряда других текстильных производств. В 1607 г. французский король Генрих IV даровал королевскую привилегию и выдал щедрую субсидию двум предпринимателям, решившим устроить льняную мануфактуру «голландского типа» в Нанте[1107]. В 1660-х гг. Кольбер, видя, что из-за конкуренции Соединенных провинций во Франции опасно снизилось производство льна, приложил все силы к тому, чтобы стимулировать изготовление toiles belles comme en Hollande[1108] в Мэне, Нормандии и Бове[1109]. Около 1670 г. парижские коммерсанты, решавшие выпускать basins и бумазею фламандско-голландско-английского образца, получали от государства солидную финансовую помощь для найма квалифицированных рабочих во Фландрии и Нидерландах[1110]. Льняная промышленность в Камбре, что в испанских Нидерландах, во второй четверти XVII в. тоже многое заимствовала в Республике Соединенных провинций. Именно в Голландии многие льноделы закупали машины и там же изучали секреты мастерства[1111]. В землях Габсбургов в Центральной Европе коммерсант Йоахим Пфаннер (с которым мы уже знакомы) в 1676 г. пригласил налаживать обработку льна на свою мануфактуру в моравском Николсбурге двух амстердамских ткачей[1112]. В Генте в 1613 г. начали производить особый вид legaturen[1113] (под названием boeren caffa) из шелковой или льняной нити, украшенных цветами, листьями, птицами и другими изображениями, которые лишь за несколько лет до этого впервые появились в Харлеме. Одним из пионеров этого производства во Фландрии был голландский предприниматель Михель ван Хулле[1114].

В ряде стран Северной и Центральной Европы Голландия также дала толчок развитию шелковой промышленности. Около 1650 г. группа коммерсантов из Амстердама получила монаршую привилегию строить шелкоткацкие мануфактуры в Швеции. Для работы в шелкоткацких мастерских, устроенных в Стокгольме, нанимали опытных ткачей (в том числе валлонов). Мастера Жан Мени и Проспер Бесеки торжественно обещали, что будут брать местных подмастерьев для обучения всем секретам ремесла[1115]. Прожектер-меркантилист Иоганн Иоахим Бехер, посещая Нидерланды в 1669 г., заключил с амстердамским ткачом контракт на продажу станка для изготовления шелковых чулок и на подряд специалиста, который будет сопровождать станок и поможет его смонтировать на новой шелковой мануфактуре в Мюнхене. В основном оборудование и персонал для этой мануфактуры завозились из Италии при посредничестве обосновавшегося в Венеции голландского коммерсанта Луко ван Уффеле. Уйдя от баварского курфюрста и поступив в 1671 г. на службу к императору Священной Римской империи, Бехер, предположительно, участвовал в вербовке рабочих из Нидерландов для шелковой мануфактуры, основанной в 1666 г. в Австрии графом Зинцендорфом, – на замену рабочим, изначально набранным во Франции и в Италии[1116].

Среди прочих занятий, относившихся к выделке тканей, Северные Нидерланды мало-помалу приобрели статус технологического пионера в области крахмаления и отбеливания. Крахмальщиков из Голландии нанимали в 1664 г. в Норчёпинге, в 1663 г. в Копенгагене и в 1669 г. в Любеке[1117]. В кольберовской Франции беление à la maniere d’ Hollande[1118] развивалось в Мэне, Абвиле и Маньи (под Парижем), французским и иностранным предпринимателям, занимавшимся этим ремеслом, даровались привилегии[1119]. Что касается обойной ткани, то здесь голландские мастера больше славились не тканьем гобеленов (хотя именно иммигранты из Голландии в 1620-х и 1630-х гг. привезли искусство гобелена в Данию и Швецию)[1120], а выделкой золотой кожи. В середине XVII в. голландские мастера по выделке золотой кожи поселились в Данциге и Кенигсберге. В 1674 г. мануфактуру по золочению кож голландского образца открыл в Стокгольме по королевской привилегии предприниматель Шарль Бонде[1121]. Во Францию и Англию это искусство тоже пришло из Нидерландов. Около 1665 г. производство золотой кожи по голландской технологии начали в Париже и Корбее. В 1672 г. технолог из Амстердама заключил договор с английским предпринимателем на устройство мастерских по золочению кож в Лондоне[1122].

В 1580 – 1680 гг. начали просачиваться за границу голландские технологии из ряда других отраслей. Генрих IV даровал братьям Варик из Делфта привилегию на производство волнистой освинцованной черепицы[1123]. В 1630-х гг. зарегистрированы первые попытки вывоза из Нидерландов технологии бумажного производства. Голландский предприниматель Луис де Геер, в то время крупная фигура в шведской промышленности, набрал в Гельдерланде (сравнимых с которым центров бумажной промышленности тогда в Нидерландах еще не было) квалифицированных рабочих для новой бумагодельни, построенной им в Норрчёпинге – впрочем, эту бумагодельню так и не восстановили после пожара 1643 г. Еще одного бумагодела из Гельдерланда амстердамский коммерсант Иоган ван Флек нанял руководить фабрикой в Арбоге[1124]. С начала 1650-х гг. стали распространяться за пределы Нидерландов технологии изготовления делфтского фаянса. Ремесленники, обучившиеся в Голландии, в 1654 и 1661 гг. запрашивали и получали разрешение начать производство такого фаянса в Генте[1125]. Луи Потера из Сент-Этьена, который утверждал, что благодаря поездкам в другие страны и собственным опытам он открыл секрет производства китайского фарфора и голландского цветного фаянса, в 1673 г. получил от короля Людовика XIV лицензию на создание фарфорово-фаянсовой мануфактуры в Руане или в любом ином месте Франции по собственному выбору[1126]. В Англии 1670-х гг. опытные мастера из Голландии распространяли нидерландские технологии производства керамики, особенно глазурование солью и выделку делфтского фаянса[1127]. Технологии изготовления штифтов в конце XVI в. дошли до Англии, а к 1624 г. – до Бремена[1128]. В конце 1650-х гг. лондонский часовщик Джон Фримантл начал по примеру Христиана Гюйгенса из Гааги собирать часы с маятником[1129]. Голландских оружейников в середине XVII в. ждал теплый прием в Великом княжестве Московском[1130]. Там предприниматели и мастера из Нидерландов вкладывали капиталы, знания и умения в развитие таких отраслей, как металлообработка, изготовление брони, производство мушкетов и клинков, древесного угля и пороха[1131]. По окончании войны с Республикой Соединенных провинций Испания тоже выказала некоторый интерес к голландским технологиям в этой области: в 1650 г. голландца Яна тер Хорста пригласили в Севилью строить завод по отливке пушек[1132].

В перерабатывающих отраслях, которые стали такой важной чертой промышленного пейзажа Нидерландов после 1580 г., экспорт технологий начинается в первые десятилетия XVII в. Первыми производствами, которые стали перенимать другие страны, было изготовление свинцовых белил, рафинирование сахара и переработка табака. Знания о голландских методах производства свинцовых белил попали в Англию, по всей видимости, вскоре после 1600 г.[1133] Появление сахароварения около 1620 г. в Дании и в начале второй половины XVII в. в Швеции – во многом следствие ввоза капитала и знаний иммигрантами из Голландии, коммерсантами и технологами[1134]. Нидерландские предприниматели также сыграли центральную роль в зарождении сахарной промышленности Франции времен Мазарини и Кольбера, основав сахарные заводы в Анжере, Орлеане, Сомюре и Руане[1135]. Что касается табачной промышленности, голландских мастеров нанимали в Стокгольме в 1652 и 1663 гг. В 1672 г. два зеландских предпринимателя, Якоб Ливенс и Фредерик Клемент, получили от короля Франции разрешение на строительство табачной мануфактуры в Ля Рошели[1136].

После 1620 г. по Европе стали медленно распространяться голландские промышленные ветряки. Первые свидетельства участия голландцев в сооружении маслодавилен (предположительно, на ветровой энергии) обнаруживались в Копенгагене (1620 – 1621 гг.), Гамбурге (1649 г.), Кингс-Линн (1651 г.) и в шведской области Кальмар в 1667 г.[1137] Умение голландцев строить и обслуживать лесопилки на ветровой энергии было востребовано в 1621 г. в Пон-а-Дирон (Бретань), в 1635 г. в Гетеборге, в 1665 г. в Антверпене и в 1672 г. в Саксен-Готе[1138]. Голландских механиков нанимали строить молотильные машины (а также, возможно, лесопилки и маслодавильни) в 1647 г. в Риге и в 1659 г. в Кенигсберге[1139]. Восьмигранные шатровые ветряки, называвшиеся hollandäre, или Holländermühle, и, очевидно, предназначенные не для мелиорации, появились в Курляндии (1664 г.), Стокгольме (1666 г.) и Альтоне (1670 г.)[1140].

По сравнению с периодом 1500 – 1580 гг. голландский экспорт технологий перешел на новый уровень: он впервые вышел за пределы Европы. Технологии из Нидерландской республики отправились за море. Правда, это был не такой уж грандиозный процесс. Не было ни плотного потока информации, ни крупных партий оборудования. Кроме того, география этого заморского экспорта, в общем-то, ограничивалась несколькими голландскими колониями и их ближайшими окрестностями.

Как и можно было ожидать, знания и умения голландцев в области фортификации и градоустройства, столь высоко оцененные в первой половине XVII в. на Балтике и в северной Германии, в то же самое время применялись при возведении фортов и укрепленных городов, которые строились или перестраивались голландскими торговыми компаниями в Азии, Африке и Америке начиная примерно с 1620 г. Укрепления и градостроительная планировка таких поселений, как Батавия, Коломбо, Галле, Капстад или Маурицстад (в Голландской Бразилии) выполнялись частично по образцам, которые уже широко применялись голландскими инженерами в Европе. Замок в Батавии, где располагалась главная азиатская контора Ост-Индской компании, был по всем правилам обнесен trace italienne[1141]. Но голландское влияние не исчерпывалось только конструкцией укреплений. Оно ощущалось и в ряде других аспектов. Ост-Индская компания построила кирпичные и черепичные заводы около Батавии, на Цейлоне и на мысе Доброй Надежды. Рабочие-строители из Нидерландов по контракту ехали в Азию, Южную Африку, Голландскую Бразилию и Новые Нидерланды. За ними следовали гончары, медники, канатчики, стеклодувы, механики, геодезисты и другие специалисты[1142]. В 1660 г. директорат Ост-Индской компании в Голландии нанял нескольких бумагоделов на работу в батавской конторе. Вместе с этими мастерами прислали набор моделей бумагоделательных машин, приводимых в движение водяным колесом[1143]. Небольшое число поселенцев в Южной Африке занимались сельским хозяйством, садоводством и огородничеством[1144].

Все рассмотренные нами примеры экспорта технологий касались таких отраслей хозяйства, которые производят товары и услуги в основном для местного рынка либо связаны с обеспечением судоходства. Между тем на некоторых азиатских территориях движение технологий затронуло те сектора экономики, которые производили товар для поставки в Европу или в другие отдаленные страны Азии. Как и ее английский аналог, голландская Ост-Индская компания приблизительно с 1620 г. стала принимать особые меры к тому, чтобы качество тканей и сырья, закупаемых у индийских поставщиков, отвечало требованиям различных европейских и азиатских рынков, на которых компания вела торговлю. Это означало, что компания все более непосредственно вовлекалась в производство.

Чтобы обеспечить надлежащие качество, размер, структуру и количество сукна, поставлявшегося из Коромандела, или закупаемого в Бенгалии шелка-сырца, Ост-Индская компания не только через своих посредников на производстве раздавала местным ткачам, красильщикам и мотальщикам точные инструкции, но и нанимала специалистов по ткачеству, окраске или выращиванию индиго из Голландии, чтобы они завозили оборудование или даже строили полноценные мануфактуры. Самый известный пример такого рода – основанная в 1653 г. шелковая фабрика в бенгальском Касимбазаре[1145]. После 1640 г. Ост-Индская компания подобным же образом построила в Бенгалии собственный завод по выпариванию селитры. Специалиста, курировавшего производство, выписали из Нидерландов. В 1660-х гг. компания решила увеличить экспорт железа и железных изделий из Коромандела и привезла иностранных специалистов для надзора за производством и обучения местных кузнецов ковке гвоздей и шкворней[1146].

За пределами отраслей, в которых голландские торговые компании обладали определенной властью, перенос технологий тоже имел место, но хаотичный и эфемерный. Некоторые примеры обмена технологиями с местными магнатами обнаруживались в области навигации. После 1650-х гг. лоцманы Ост-Индской компании иногда ходили на судах, принадлежавших индийским раджам, и имели некоторые контакты с Японией. Во второй четверти XVII в. в Японии, случалось, нанимали голландских шкиперов на океанские суда и применяли нидерландские лоции и пособия. Но и это ограниченное применение голландских мореходных технологий сошло в Японии на нет к 1640 г., когда режим Токугавы запретил местным предпринимателям торговать за морем[1147]. Другой отраслью, где восточных властителей интересовали знания и умения голландцев, была военная инженерия и отливка пушек. В 1666 г. власти империи Великих Моголов обратились к голландской и английской Ост-Индским компаниям с просьбой прислать к императорскому двору нескольких квалифицированных литейщиков и инженеров. Впрочем, согласно Ирфану Хабибу, нет никаких свидетельств, что «в империи Великих Моголов появился хотя бы один пушечный двор европейского образца»[1148].

А в Вест-Индии начиная с 1650-х гг. сахарная промышленность на французских островах Гваделупа и Мартиника пошла в рост после прибытия нескольких сот иммигрантов из Голландской Бразилии. В 1660-х гг. в Гваделупу пригласили нескольких инженеров-механиков и мастеров сахароварения из Амстердама[1149]. Высказывались предположения, что первые мельницы для измельчения сахарного тростника, сооруженные в конце 1640-х гг. на Барбадосе (который позже станет главным центром сахароварения в британской Вест-Индии), делались по голландским моделям. Но если там и было какое-либо взаимодействие с Нидерландами, то продлилось оно недолго. Местные мельницы вскоре приняли форму, более свойственную французской и английской традициям и отличную от устаревших «голландок»[1150].

В конце XIX столетия Мартин Баккер в статье о «пропавших инженерах» говорит о существовании небольшой, но важной группы инженеров из Республики Соединенных провинций, которые в 1780-х гг. поступили на службу к русскому императору. Следы этих инженеров обнаруживаются при изучении многих крупных событий в истории расширения Российского государства между 1780 и 1820 г. Во время войн, которые Россия вела со Швецией, с Польшей и Османской империей, эти люди играли важную роль в организации осад, они проектировали крепости на Балтийском побережье и на границе с Турцией, проектировали и строили в северо-западной России гавани, каналы и шлюзы, регулировали сток рек и курировали картографирование обширных участков российской территории. Хотя Корнелис Ределикхайд, Мориц вер Хюелл, Франсуа де Воллан, Якоб Эдуард де Витте, Ян Петер ван Сухтелен и их соотечественники, конечно же, были не единственными иностранцами на службе русского царя в конце XVIII в., примечательно, что голландцев там высоко ценили за познания в фортификации, геодезии и, больше всего, в гидротехнике. Слово «голландец» означало «прирожденный гидротехник»[1151] как в 1600 г., так и в 1800 г.

Но к 1800 г. образ типичного голландца обрел немало новых черт. Кроме высочайшей компетенции в гидротехнике, голландцам приписывали много других технических достижений. Так, французы и немцы в конце XVIII в. все еще были уверены, что в Нидерландской республике накоплен огромный запас знаний по широкому кругу предметов, в том числе по технологиям нескольких отраслей, а по производственным процессам – едва ли не во всех мыслимых отраслях промышленности и сельского хозяйства. Закономерно, что после вторжения в Республику Соединенных провинций в 1795 г. французы были чрезвычайно рады получить «свободный доступ» к ее сокровищнице знаний. «Мастерские этого трудолюбивого народа наконец-то распахнулись для нас», – писал в 1807 г. знаменитый химик и одно время министр внутренних дел наполеоновской Франции Жан Шапталь. После захвата Нидерландов французам уже ничто не мешало «своими глазами наблюдать все процессы, которые до этого момента обогащали эту страну»[1152]. Любопытство немцев к голландским технологиям достигло пика где-то между 1780 и 1810 г. К этим годам относятся подробнейшие, обширные и точные описания используемых в Голландии технологий, составленные Иоганном Фолкманом, Фридрихом Эверсманом, Филиппом Немнихом, Каспером Нойенборном и другими путешественниками. Существенная часть их записок касалась промышленного производства[1153].

Таким образом, история передачи технологий из Голландии за границу в период между 1680 г. и наполеоновской эпохой – это вовсе не печальная хроника упадка, а бодрый марш неуклонно расширяющейся экспансии. Помимо постоянного и непрерывного распространения знаний и умений по традиционно голландским специальностям, таким как гидротехника, мы видим растущий экспорт ноу-хау в широком спектре других отраслей, в котором Голландия приобрела репутацию лидера лишь недавно. Расширялась и география экспорта. Начиная с конца XVII в. голландские знания и умения поступали в те страны, куда они не могли попадать раньше, прежде всего в Россию, восточную Балтию и Северную Америку.

Одной из главных областей импорта знаний из Нидерландов и после 1680 г. оставалась гидротехника. Иностранцев по-прежнему живо интересовали умения голландцев осушать земли, сооружать дамбы и водоотводные машины, углублять водоемы, регулировать сток рек, строить каналы и шлюзы. И в конце XVII, и в XVIII столетии poldermolens по-прежнему строили в английском Фенланде, и на равнинах северной Германии. В 1763 г. на Фенских болотах работало не меньше 50 мелиорационных ветряных машин[1154]. К концу XVIII в. до северо-западной Германии добрались водоотводные мельницы, оснащенные вместо вертикального черпающего колеса архимедовым винтом (vijzelmolens), появившиеся в Голландии в 1630-х гг.[1155] Тем временем в Англии сведения о голландских ветряных мельницах собирало недавно учрежденное Лондонское общество искусств. В 1758 г. Джеймс Кольер представил обществу модель, показывающую «принципы работы машин, используемых сегодня для осушения земель как в Голландии, так и в Англии». Джон Смитон пожертвовал экземпляр своего трактата о производительности ветряных и водяных мельниц, основанного отчасти на собственных наблюдениях автора, сделанных во время поездок по Нидерландам. В 1760 г. Якоб Хаген подарил Обществу экземпляр книги о голландских мельницах, которую по заказу Общества перевели на английский и издали тиражом в 500 экземпляров[1156]. В Германии прусское строительное управление – Ober-Baudepartment – в 1771 г. собрало информацию о новейших голландских водоотводных мельницах, заказав модель poldermolen в Нидерландах через Й. Х. Маггота, комиссионера, занимавшегося в восточной Фрисландии строительством дамб[1157]. Довольно скоро узнали в Англии и Германии о новом изобретении голландцев – мельнице с наклонным черпальным колесом. В Англии этот новый тип водоподъемной мельницы получил патент уже в 1772 г., его начали использовать после того, как ее изобретатель Антони Экхардт в 1784 г. переселился в Соединенное Королевство[1158]. В середине 1770-х гг. Экхардт переписывался еще и с властями Текленбурга и Лингена, где рьяно искали голландских специалистов, которые смогли и захотели бы построить в этих краях некоторое число мелиоративных мельниц[1159].

В Германию и в другие страны Европы добрались и землечерпательные технологии голландцев[1160]. Портовые города Гамбург и Бремен, подобно Амстердаму, Роттердаму или Мидделбургу постоянно боролись с заиливанием рек, служивших им главной дорогой. Естественно было воспользоваться опытом, накопленным голландцами. Власти этих ганзейских городов получали всевозможные предложения от изобретателей, заявлявших, что у них есть отличное средство от вечной проблемы водных путей. Среди этих прожектеров, обращавшихся в городские правительства, было немало людей типа Якоба Якоби или Кея Шелла, которые успели поработать в Нидерландах и, пока там были, хорошо изучили методы голландцев[1161]. Некоторые из экспертов, в конце XVIII в. консультировавших магистрат Гамбурга по вопросам гидротехники, например профессор математики Иоганн Бюш или директор гидроинженерного департамента Куксхафена Рейнхард Вольтманн, узнали о голландских технологиях из первых рук, посещая в 1780-х или 1790-х гг. Республику Соединенных провинций[1162]. И Бюш, и Вольтманн много лет переписывались с генеральным инспектором гидротехнических сооружений Нидерландов Кристианом Брюнингсом[1163]. Если власти германских городов решали использовать дноуглубительные снаряды голландской разработки, они неизменно предпочитали конструкции попроще. Многоковшовые землечерпалки, появившиеся в Гамбурге в начале XVIII в., приводились в действие человеческой мускульной силой посредством ступального колеса и предположительно повторяли конструкцию машин, применявшихся в Амстердаме ранее 1620-х гг. На реке Эльбе и в Куксхафене в 1820 – 1830-х гг. портовые власти, по рекомендации Вольтманна, пустили в работу скролер – снаряд, в приморских городах Нидерландов бывший в ходу уже в позднем Средневековье[1164].

Во второй четверти XVIII в. голландские инженеры-гидротехники начали заимствовать идеи в Италии, но до этого поток знаний и умений несколько десятилетий двигался в обратном направлении. В 1680 – 1690-х гг. Корнелис Мейер оставался техническим консультантом Тосканы и Папской области, где его советов охотно слушали великий герцог Козимо III и Папа Иннокентий XII[1165]. Как образцовый инженер Возрождения, Мейер – теперь именовавший себя Корнелио – не чурался забот о собственной славе и публиковал роскошно иллюстрированные книги, которые он предусмотрительно сопровождал посвящениями знатным и влиятельным людям и в которых описывал свои триумфальные успехи и многочисленные полезные изобретения, сделанные им (или другими голландцами) для решения тех или иных насущных гидротехнических проблем[1166]. Некоторые из его проектов, в первую очередь углубление акватории в Ливорно, расчистка входа в гавань Пезаро или укрепление берегов Тибра с помощью шпунтовой стенки, в самом деле успешно воплотились в жизнь[1167]. Пример Мейера, несомненно, повлиял на главного инженера герцога Козимо, Вивиани, хотя насколько значительным было это влияние, еще предстоит выяснить[1168]. Но планы Мейера не всегда исполнялись. Яростная конкуренция итальянских инженеров и откровенный саботаж местных заинтересованных лиц помешали осуществиться замыслам осушения Понтинских болот, которое Мейер, заручившись поддержкой Папы Иннокентия XII, начал в 1699 г. и которое после смерти Мейера в 1701 г. продолжил его сын Отто[1169]. Дальше по Северной Италии голландские знания в области гидротехники распространялись самими итальянцами. Например, Пьетро Гверрини из своей поездки в Республику Соединенных провинций в 1683 г. посылал герцогу Козимо чертежи водоподъемных мельниц, зеландских плотин и инструментов, применявшихся при рытье каналов[1170]. Луиджи Фернандо Марсильи не только вдохновлял голландских инженеров вроде Николаса Крюкиуса: он и сам вдохновлялся голландцами. Во время поездки в Нидерланды в 1722 – 1723 гг. он собрал много данных о конструкции плотин и орудиях, применяемых для их сооружения, и использовал их в последующие годы на службе у Папы Бенедикта XIII, занимаясь сдерживанием реки Рено в окрестностях Болоньи[1171].

По-прежнему интересовались голландскими гидротехническими технологиями Швеция и Франция. В 1690-х гг. строительство восьми новых шлюзовых ворот на стратегически важном канале, соединяющем озера Ельмарен и Венерн в центральной Швеции, доверили нидерландцу Тиллеману да Моллу[1172]. Едва ли хоть один французский инженер, посещавший в XVIII столетии Голландию, мог проехать по ее равнинам без того, чтобы остановиться у каждого шлюза, канала и водовзводной мельницы и хорошенько их рассмотреть. В 1762 г. инженер Доблаво тщательно изучает конструкцию и работу шлюзовых ворот на большом канале Флиссингена и водоподъемных мельниц в окрестностях Лейдена. О разводных мостах в Дордрехте он написал, что «si bien travaillés qu’un e femme les ouvre et ferme toute seule»[1173],[1174] Бонавантюр ле Тюрк в 1776 г. осматривал саморегулирующиеся водоподъемные ветряки во Фрисландии и Заанстрике и механизм шлюзовых ворот в Мидделбурге[1175]. Андре Туэн был особым комиссаром Французского государства в захваченных странах – он разыскивал произведения искусства и изобретения, способные украсить музейные собрания Франции; путешествуя по Голландии в 1795 г., он особенно поразился простой конструкции шлюзовых ворот в Делфсхафене[1176]. Десятью годами позже во время прокладки Северного канала французский главный инженер-механик – ingenieur en chef – Ажу отправился расширять знания по гидротехнике в королевство Нидерландов. Из множества объектов, которые он осмотрел в компании инженера Дона де ла Вотерье, его особенно впечатлили большие шлюзовые ворота в Мёйдене, шлюз в Медемблике, новый шлюз возле Ден-Хелдера и шлюзы, строившиеся в дюнах у Катвейка[1177].

После 1680 г. слава голландских инженеров достигла новых стран. В 1687 г. специалистов из Республики Соединенных провинций пригласили консультантами на реконструкцию входа в португальскую гавань Авейро[1178]. После поездки в Голландию Петра Великого спрос на голландские гидротехнические знания возник и в русском государстве. В поисках эффективных средств углубления портовой акватории и каналов нового города Санкт-Петербурга представитель царя в 1704 г. подписал в Амстердаме контракт с голландскими изобретателями Йеронимо Митсом и Якобом Фасом, получившими в 1698 г. от штатов Голландии и Генеральных штатов патент на новую машину для черпания ила[1179]. В контракте было оговорено, что Митс и Фас привезут в Санкт-Петербург модель своего изобретения, по которой местные рабочие под руководством четырех присланных из Голландии мастеров построят машину в натуральную величину[1180]. В начале 1700-х гг. голландские специалисты сооружали шлюзы на Вышневолоцкой системе каналов, связывавшей Неву и Волгу[1181]. Во время царствования Екатерины II голландские военные инженеры, поступившие на службу к российской монархии в 1780-х гг., проектировали и строили системы каналов, соединяющих реки в северо-западной части России, курировали строительство шлюзов и гаваней в Риге, Таллине и других балтийских портах. На этих проектах работали такие специалисты, как Де Воллант, Вер Хюелл, Де Витте и ван Сухтелен. Рабочие и оборудование тоже прибывали из Голландии[1182].

Примеру русских последовали американцы. Наряду с Францией и Британией Нидерланды служили не последним источником вдохновения для американских предпринимателей и инженеров, в период 1790 – 1850 гг. проложивших множество каналов в северо-восточной части США. Один из основателей компании Inland Lock Navigation, учрежденной в штате Нью-Йорк в 1792 г., Элкана Уотсон, внимательно изучил голландские каналы во время поездки в Нидерланды в 1784 г.[1183] Лоамми Болдуин, впервые применивший в Америке кирпичные шлюзы на строительстве Миддлсексского канала в окрестностях Бостона (для чего использовал туф, ввезенный с голландского острова Синт-Эстатиус в Карибском море), в 1823 г. совершил поездку в Нидерланды с целью изучения каналов, шлюзов и мостов и новых видов строительных материалов, особое внимание уделив новому Нордхолландс-каналу[1184]. Один из ведущих инженеров Вест-Пойнта, сыгравший ключевую роль в перенесении европейских гидротехнических технологий на американскую почву после 1815 г., Джордж У. Хьюз, изучал голландские методы строительства плотин и каналов непосредственно в Нидерландах, которые посетил в 1841 г.[1185]

Начиная с XVIII столетия гидротехнические технологии из метрополии все шире распространялись в голландских колониях. Незадолго до заключения контракта с русским царем (1704 г.) Йеронимо Митс и Якоб Фас продали образец своей машины Ост-Индской компании для расчистки дна реки в Батавии[1186]. Гидроинженерные системы Нидерландов тиражировались в Голландской Гвиане. После 1700 г. плантации в Суринаме, Бербисе и Эссекибо продвигались все ближе к побережью. Это означало, что часть плантаций оказалась на землях, лежавших ниже приливного уровня моря и чуть выше отливного. Чтобы защитить эти участки от наводнений, голландцы-плантаторы прибегли к решению, которое в приморских провинциях Нидерландов применялось еще в Средние века: они окружили свои имения дамбами, а дренаж регулировали с помощью системы траншей, желобов и труб, уводивших лишнюю воду в часы отлива. Согласно правилам, установленным колониальными властями в 1680-х гг., все плантации хотя бы одной стороной должны были выходить на реку. Таким образом, каждая плантация могла образовать отдельную огороженную территорию, подобную голландскому польдеру[1187].

Как и в области мелиорации, портового строительства и регулирования речного стока, экспорт голландских технологий в области землепользования после 1680 г. выходит на новый небывалый уровень. Правда, вывоз сельскохозяйственных орудий по-прежнему не достигает особого размаха – например, образцы веялки и голландского плуга, послужившего, как считается, прототипом «роттердамского плуга», дошли из Голландии в Шотландию лишь в начале XVIII в.[1188] Центр тяжести в сфере аграрных технологий, экспортируемых из Нидерландов, смещается в сторону знаний, связанных с возделыванием технических культур[1189]. Особенно настойчивым спросом пользовались знания о выращивании табака, льна и марены.

В области выращивания табака главным потребителем голландской агротехники была Швеция. В первой четверти XVIII в. она была одним из крупнейших импортеров готового табака из Голландии[1190]. После 1720 г. шведское правительство, взявшее меркантилистский курс, решило сократить импорт готового табака, для чего нужно было стимулировать возделывание и обработку этой культуры внутри страны. Естественно было за необходимыми знаниями обратиться в Нидерланды. В 1723 г. шведский посланник в Амстердаме получил задание собрать информацию о выращивании табака в окрестностях Амерсфорта и Нийкерка. В 1733 г. вышел изданный за счет государства трактат о выращивании табака «на голландский манер»[1191]. Для обслуживания отечественных плантаций, разбитых в Стокгольме, Алингсосе и других местах, с конца 1720-х гг. приглашали агрономов из Голландии и Германии[1192]. Через несколько десятилетий зависимость Швеции от импортного табака ослабела. К 1750 г. ввоз готового табака практически прекратился, а импорт табачного сырья в период между концом 1730-х и серединой 1770-х г. снизился вдвое[1193].

Подобную политику, но в области возделывания и переработки льна, проводила Шотландия. С конца 1720-х гг. Совет по рыболовству и мануфактуре вынес решение в целях развития льноткацкой промышленности стимулировать выращивание льна в стране и, в частности, постараться завладеть техническими знаниями, накопленными в Голландии, которая в этом секторе сельского хозяйства пользовалась репутацией главного эксперта[1194]. В 1729 г. Джеймс Сполдинг из Эдинбурга поехал в Нидерланды изучать методы подготовки льна перед трепанием. Вернувшись домой, он разработал новый тип трепальной машины с водяным приводом. Чтобы усовершенствовать агротехнику выращивания льна, Шотландия нанимала нидерландских льноводов. Так, в 1739 г. Совет по рыболовству и мануфактуре пригласил 12 таких специалистов[1195]. Хотя Шотландия во второй половине XVIII в. по-прежнему импортировала лен из Нидерландов и балтийских стран, собственное производство льна и возможности для его переработки в стране значительно расширились[1196]. Автор очерка об упадке голландского льноводства в 1780-х гг. с горечью отмечал, что в некоторых областях страны традиции льноводства пошатнулись из-за оттока льноводов, которых «переманили большими деньгами» в Шотландию и Англию[1197].

Запрет на экспорт семян марены и инструментов ее возделывания, объявленный в 1624 г., не остановил решительных иностранных исследователей. В Англии интерес к нидерландским технологиям выращивания марены возродился в середине XVIII в. В это время Англия была главным импортером марены из Зеландии, где, согласно Филиппу Миллеру, ее «выращивали лучше всех», и не располагала «иными рынками закупки» этого сырья, критически необходимого ее растущей текстильной промышленности[1198]. Миллер сам, будучи садовником «Почтенной аптекарской компании в Челси» и членом Королевского общества искусств, в 1758 г. опубликовал подробное описание технологий и инструментов, применяемых зеландскими мареноводами, составленное по наблюдениям in situ, начавшимся не позже 1727 г.[1199] В то же самое время Королевское общество искусств решает стимулировать возделывание марены в Англии, предлагая дотации – но, видимо, без особого успеха[1200]. Франция во второй половине XVIII в. добилась успеха в культивации марены, особенно в Воклюзе и Эльзасе. К концу 1780-х гг. Франция даже стала крупным поставщиком марены в Британию[1201]. Французские фермеры, занятые в этом новом секторе сельского хозяйства, изначально брали посадочный материал из двух источников: Османской империи и Нидерландской республики. Марену, возделываемую на юге, завезли с Кипра и из Смирны, а вот в Эльзас первую рассаду доставили из Голландии. Основатель мареновых плантаций в Эльзасе, коммерсант Хофман из Агно, сам доставил ses premières plantes[1202] в 1730-х гг. из Голландии[1203]. Как и в Англии, распространение новой культуры во Франции стимулировали публикацией трактата с детальным описанием процесса[1204].

Зеландия послужила источником материала, технологий и инструментов и для пионеров мареноводства в Германии. Выращивать марену здесь начали в середине XVIII в. во владениях прусского короля. На ранних этапах распространение новой культуры практически целиком зависело от усилий одного плантатора, Иоганна Генриха Штифельса, который в середине 1730-х гг. привез первые растения в Клеве, Минден и Потсдам, а в 1752 г. организовал перевозку из Зеландии в Клеве 60 000 кустов, из которых лишь 8000 благополучно прибыли в Курмарк в 1753 г.[1205] В те же годы благодаря рабочему-мигранту из Нордена, который тайно вывез семя зеландской марены «в коробочке для масла», выращивание этой культуры, хотя и в скромных масштабах, началось в восточной Фрисландии[1206]. Далее подключились правительственные организации в сотрудничестве с частными предпринимателями, которые, чтобы содействовать распространению новой культуры, помогали приобретать инвентарь и нанимать опытных работников. Клевская Военно-доменная камера и прусский посланник в Амстердаме великими стараниями и с помощью путешествующих коммерсантов приобрели в Зеландии мареновые плуги, наняли Crap Planteurs[1207] и собрали необходимую агротехническую информацию для новой «мареной плантации» под Берлином[1208]. В 1757 г. очерки о технологиях возделывания марены в Зеландии стали появляться в периодических вестниках, что издавались в разных германских городах[1209]. Мареноводство в Пруссии пережило бедствия Семилетней войны. По данным описи, датированной 1783 г., лишь в одном Курмарке насчитывалось 120 плантаций[1210]. К тому времени «голландский крапп» – вместе с турецким – появился и на плантациях Саксонского королевства[1211].

В 1750 г. ужесточились законы, предотвращающие вывоз снастей, которые могли использоваться для ловли сельди. Помимо судов-сельделовов и селедочных бочек к вывозу запретили важные кулинарные ингредиенты, такие как рассол, а также нить для сетей и лес, из которого можно сделать клепки для засолочных бочек[1212]. Ужесточение запретов, наложенных Генеральными штатами, стало прямым ответом на упорные попытки других государств завладеть секретом успеха голландцев в рыболовстве. Технологию засолки на судах, которую голландские рыбаки к началу XVII в. отточили до совершенства, примерно с 1740 г. стали перенимать и другие страны, омываемые Северным морем. В 1745 г. в Швеции королевским указом учреждена компания для промысла сельди «голландским способом». Для обучения шведов технике засола приглашали специалистов из Голландии (и Шотландии)[1213]. Коммерцколлегиум Дании в конце 1770-х гг. выдал субсидию Людвигу Давиду Рикерту за его старания ввести в практику «die holländische Art Herringe einzusalzen»[1214],[1215]. Экспорт технологии в Британию быстро набрал ход в годы наполеоновских войн, когда многие голландские рыбаки, хорошо знавшие все тонкости промысла, оказались на другом берегу Северного моря в роли военнопленных либо беженцев. Британские предприниматели, поощряемые премиями Королевского общества искусств (которое в 1760-х гг. уже делало попытки стимулировать освоение голландских методов добычи палтуса)[1216], сумели найти ключи к сокровищнице голландских рыболовных технологий и усовершенствовать умения своих рыбаков в посоле селедки[1217]. Общество искусств издало в 1804 г. описание «голландских способов засола селедки», переведенное из немецкой энциклопедии, и предложило Тайному совету для повышения качества отечественной рыбной продукции ввести те же стандарты, что установлены в Голландии для промысла сельди. Согласно этой рекомендации, парламент в 1808 г. узаконил в Великобритании некоторые элементы голландской системы стандартов качества[1218].

Кроме того, в XVIII в. значительно расширился экспорт голландских мореходных знаний. Теперь они шли главным образом в направлении северо-восточной Европы. В большом количестве в те края доставлялись голландские наставления и лоции. Самыми популярными были, по всей вероятности, ’t Vergulde licht der zeevaert Класа Хендриксона Гитермакера (впервые изданная в 1660 г.) и Schat-kamer ofte kunst der stuurlieden Класа де Вриса (появившаяся в 1702 г.). Первое пособие, например, долго применялось моряками Шлезвиг-Гольштейна, Любека и Трондхейма. Согласно Кристиану Карлу Лоусу, директору копенгагенской Навигационной школы в 1780-х гг., «Сокровищница Класа де Вриса» в те годы повсеместно применялась в Дании. В 1781 и 1786 гг. Андреас Ой и Феддер Руер получили от датского короля разрешение открыть навигационные школы в Порсгрунде и Осло, применяя эту книгу как методическое пособие. В частной навигационной школе в Данциге преподавали по обоим учебникам в 1802 г. В том же году эти издания упомянуты в отчете о книгах, инструментах, таблицах и рукописях, хранившихся в Гамбургской школе навигации. В этой школе имелись почти все более или менее важные наставления и лоции, изданные в Нидерландах в XVII–XVIII вв.[1219] Начиная с 1749 г. встречаются свидетельства о том, что в Гамбурге и других городах мореходное дело преподают на голландском языке. Влияние Нидерландов на мореходное образование в северо-восточной Европе сохранялось до начала XIX в. Например, в Гамбурге преподавание на голландском не прекращали до 1816 г., а в Эмдене – до 1846 г.[1220]

В дальнейшем навигационные знания распространялись их носителями. Многим скандинавам и немцам случилось послужить на голландских ост-индских судах, китобоях или военных кораблях. Некоторые моряки из северо-восточной Европы освоили в Нидерландах искусство навигации. Самым известным из них был, несомненно, русский царь Пётр, который в свой первый приезд в Голландию в 1697 г. брал уроки судовождения в школе Яна Альбертсона ван Дама, наставника лоцманов в Палате Хоорна Ост-Индской компании[1221]. Во исполнение великого царского плана построить в России военный флот западного типа по стопам Петра последовали многие русские. В 1696 – 1698 гг. первая группа из нескольких десятков молодых дворян по приказу царя прошла мореходную подготовку в Голландии, а в 1708 – 1715 гг. не менее 180 молодых российских мореходов отправились в Европу, чтобы практической стажировкой на голландских и английских кораблях завершить обучение, пройденное в Нидерландах и Великобритании[1222]. Более того, голландские моряки сами отправлялись служить в петровский флот. Корнелис Крюис, обер-такелажмейстер Амстердамского адмиралтейства, ставший адмиралом российского флота, в 1698 г. нанял в Нидерландах на российскую морскую службу 231 моряка: офицеров, младших офицеров и простых матросов, а в 1703 – 1704 гг. завербовал еще 175 человек, в том числе 89 голландцев. Подобный экспорт умений, только в меньшем масштабе, происходил и в царствование Екатерины Великой[1223]. Поэтому неудивительно, что северо– и восточноевропейские языки, особенно русский, в XVIII столетии обильно пополнились морскими терминами голландского происхождения. Голландское zeeman (моряк) вошло в русский словарь как зееман, или зейман, stuurman (лоцман) стал штурманом, а skipper (капитан) шкипером. Таблицу называли зеекартой от голландского zeekaart, а собрание таблиц и лоций носило название зеефакель, или зейфакель, по названию знаменитой лоции ван Кёлена De nieuwe groote lichtende zeefakkel. Голландские dieplood и loodlijn (груз и веревка лота) остались в языке как диплот и лотлинь. Термины peiling (направление), kruispeiling (пересекающиеся направления) и peilkompas (компас для определения направления по угловым координатам) стали русскими словами пеленг, крюйспеленг и пелькомпас[1224].

Новые приемы навигации, появлявшиеся в XVIII в., тоже быстро попадали за границу. Даусов метод определения широты по двум высотам, разработанный в 1740-х гг., вошел в обиход не только в Нидерландах, но и у английских, немецких, испанских, итальянских, шведских и американских моряков. Предположительно с подачи морских офицеров публикации об этом методе появились в Англии в 1759 г., а на следующий год его обсуждали и анализировали в журнале Королевского общества искусств «Философские труды». Таблицы для применения метода Дауса были напечатаны позже под редакцией королевского астронома Невила Масклайна. В США этот метод вошел в обиход после выхода ньюберипортского издания (1799 г.) «Практической навигации» Дж. Хэмилтона Мура (The practical navigator), подготовленного Натаниэлем Боудичем[1225].

С конца XVII в. Голландия заимствует кораблестроительные знания в Англии, Франции и Швеции, но это не мешает ей еще некоторое время оставаться в этой отрасли лидером и примером. Во время первой поездки в Голландию в 1697 – 1698 гг. царь Пётр приложил все усилия, чтобы лично изучить самые совершенные технологи кораблестроения на верфях Амстердама и Заанстрика (а затем продолжил изучение предмета в английском Дептфорде). Царь четыре месяца работал плотником на верфи Ост-Индской компании, брал уроки черчения у художника, конструктора и корабельщика Адама Сило и осматривал мастерские и верфи в Зандаме. Кроме того царь привлек голландских мастеров, чтобы помочь ему поставить на прочную основу кораблестроение в России. В 1690–1720-х гг. десятки корабелов, парусничих и якорщиков, завербованных в Нидерландах, приехали в Россию работать на верфях Архангельска, Санкт-Петербурга и других городов[1226]. Противник России на Балтике, Швеция, на последнем этапе Северной войны тоже пыталась пополнить ряды своих корабельщиков на военных верфях в Карлскроне, нанимая мастеров из Голландии[1227]. Великий шведский кораблестроитель Фредрик Хенрик Чапман, посещавший в 1750-х гг. Англию, Францию и Голландию, скорее всего, был знаком с передовыми технологиями кораблестроения, разработанными в Роттердаме Питером ван Звейндрехтом[1228]. Путевые дневники 1730-х гг. показывают, что и французские мастера-корабельщики живо интересовались голландскими методами конструирования судов. Блэз Оливье, в 1737 г. посещавший военные верфи в Амстердаме, Роттердаме и Флиссингене и беседовавший с крупными голландскими корабельными конструкторами, вернувшись во Францию, использовал некоторые идеи, собранные в Голландии (а равно и в Британии, куда он отправился из Нидерландов), в конструкциях судов, которые строил на верфях Бреста[1229]. В одном из ремесел, необходимых для оснащения судов, французы, по их собственному мнению, сильно уступали голландцам – в изготовлении веревок. После захвата Нидерландов в 1795 г. французский офицер (в прошлом владелец суконной мануфактуры), тщательно изучив все операции, выполняемые рабочими на голландских канатных заводах, доложил флотскому командованию, что канаты и тросы, сделанные в Голландии, хотя и тоньше французских, но гораздо прочнее и крепче. На голландских кораблях, по сравнению с французским военным флотом, чрезвычайные ситуации из-за обрыва снастей были редкостью. Секрет превосходства голландских снастей крылся в том, как их сушили и смолили. По соглашению, заключенному между батавским и французским правительствами в 1799 г., голландцы передали своим французским союзникам знания и технологии в этом виде деятельности[1230].

Среди традиционных отраслей промышленности Нидерландов самым важным экспортером знаний безусловно было производство шерсти. Передача технологий в этой области достигла исторического пика в конце XVII – начале XVIII в. В период 1680 – 1750 гг. голландские образцы сукноткачества перенимались максимально широко. Каждая европейская страна, которая хотела производить собственное тонкое сукно, так или иначе училась у Голландии.

Франция далеко продвинулась в обучении сукноткачеству при Кольбере, но тем не менее в XVIII в. продолжала импортировать информацию из Нидерландов, чтобы и дальше расширять и совершенствовать производство текстиля. Долгое время в суконной промышленности Франции «голландский фасон» и «английский фасон» служили непревзойденными эталонами качества[1231]. В 1680 – 1730 гг. новые мануфактуры, которые выделывали по голландским технологиям draps fins[1232] и другие ткани, появились в Лувье, Лез-Андели, Понт-Одеме (Нормандия), Оше (в окрестностях Тулузы), Нёвиле (рядом с Лионом) и в других местах. Некоторые из этих предприятий основали голландцы[1233]. В 1748 г. двое ремесленников получили королевскую привилегию на открытие в Амьене мастерских по производству «véritable colle d’Angleterre et d’Hollande»[1234], который придавал французскому сукну ту же отделку, какой отличались draps fins из Англии и Голландии[1235]. Текстильные технологии попали и в Испанские Нидерланды. В 1700 г. магистрат города Гента договорился с предпринимателем Якопом Нейсоном из Амстердама, который в обмен на щедрый грант от городской власти согласился переехать в Гент с семьей и 36 – 40 рабочими и запустить производство тонкого сукна, которое до тех пор ввозили с Севера[1236].

После Войны за испанское наследство Испания под властью Бурбонов всеми силами старалась перенять голландские технологии сукноделия. Новое правительство поставило цель организовать настолько производительную тонкосуконную промышленность, чтобы королевство могло отказаться от дорогостоящего импорта тканей. Чтобы добиться этого, Испания обратилась и к Республике Соединенных провинций[1237]. Было решено строить под Мадридом королевскую суконную мануфактуру, и правительство отправило агентов, среди которых был барон де Рипперда, бывший нидерландский посол в Испании, вербовать мастеров-текстильщиков в Нидерланды[1238]. В 1717 – 1718 гг. агентам удалось завербовать несколько сотен рабочих из Лейдена и других голландских городов. Следующая волна ткачей и прядильщиков прибыла в Испанию уже в 1720-е гг. Вербовка рабочих на фабрику в Гвадалахаре понемногу продолжалась до 1740-х[1239]. Это предприятие носило отчетливо голландский характер. Из голландцев состоял костяк квалифицированных кадров, делопроизводство велось на голландском языке с использованием голландских мер и весов и голландской системы бухгалтерского учета. Эта практика продолжалась до самого 1740 г., пока не оказалось, что испанские начальники, сменившие голландских, мало что могут разобрать в отчетности[1240]. Передача технологий текстильного производства из Нидерландов в Испанию не прекращалась до самой середины XVIII в.[1241]

Хотя предприятие Буше и Галлитьоли скоро потерпело неудачу, были и успешные попытки укоренить суконную мануфактуру голландского типа в Венецианской республике. Основанное в 1683 г. фламандцем Петером Комансом предприятие по выпуску сукна all’ uso d’Olanda проработало гораздо дольше и принесло немало пользы. Прибыв в начале 1680-х гг. с 14 работниками в Венецианскую республику, Команс вскоре основал мануфактуру в коммуне Тревизо, а в 1696 г. перевез ее в столицу и принялся обучать местных ткачей искусству делать сукно английского и голландского типа[1242]. Перепись, проведенная в 1732 г., показала, что за 1717 – 1731 гг. в Венеции успели поработать 22 промышленника, выпускавших panni all’ uso d’Olanda, в числе которых, предположительно, были и ученики Команса[1243]. В 1711 г. сукноткачество по английским и голландским технологиям наконец разрешили в терраферме[1244] – и производство началось или возобновилось в Падуе, Вероне, Бергамо, Тревизо и других материковых владениях республики[1245]. И хотя в самой Венеции эта отрасль увяла в 1720-х гг., на материке суконные мануфактуры голландского типа работали по меньшей мере до конца XVIII в. В Тревизо panni all’uso d’Olanda ткали еще в 1789 г.[1246]

В начале XVIII в. производство тонкого сукна на голландский и английский манер добралось и до Тосканы с Ломбардией. Франческо Тьессано с наследниками в 1704 г. получили 20-летнюю монополию на производство таких тканей в Миланском герцогстве, в 1720-е гг. его фирма продолжала работать[1247]. Во Флоренции главным энтузиастом распространения голландских текстильных технологий был сам великий герцог Козимо III. В 1660-х гг., путешествуя по Голландии еще в статусе кронпринца, Козимо интересовался выделкой и белением льна, которые наблюдал в Харлеме и его окрестностях[1248]. По возвращении он консультировался в Венеции о возможностях применения голландских технологий сукноткачества[1249]. В 1683 г. Пьетро Гверрини из путешествия по Нидерландам посылал своему патрону подробные описания машин, используемых для глянцевания шерстяных и шелковых тканей[1250]. В 1708 г. герцог убедил приехать во Флоренцию Франческо Джилиберта, чтобы наладить выпуск кардов, применяемых для чесания шерсти по английской и голландской технологии[1251], и больше не закупать их за рубежом. Через несколько лет, решительно вознамерившись развивать производство сукна, Козимо приказал закупить машины для валяния, прессовки и глянцевания all’uso d’Olanda, и, возможно, даже организовал вербовку специалистов в самих Нидерландах[1252]. Что касается Генуэзской республики, прямых свидетельств о контактах с Голландией в области текстильного производства нет, однако известно, что крупнейшая текстильная мануфактура Лигурии в 1690 г. установила немалое число станков all’olandese[1253].

В Центральной и Северной Европе приток сукноткацких технологий из Нидерландов достиг пика в первые десятилетия XVIII в. Во владениях Габсбургов главным получателем голландского знания становится Богемия. Новые центры текстильного производства, возникшие в Моравии и Каринтии, в основном заимствовали технические знания из Льежа и Вервье, но ведущая мануфактура Богемии, в 1715 г. основанная графом Иоганном Йозефом фон Вальдштайном в Оберлёйтенсдорфе (у границы с Саксонией), опиралась на технологии, импортированные из Нидерландов и Великобритании[1254]. Немалые деньги были потрачены на закупку голландского оборудования. В Голландии и Англии вербовали квалифицированных рабочих для обучения персонала, набранного в имениях графа. В течение XVIII столетия эта мануфактура служила образцом для других суконных производств, открывавшихся в Богемии[1255]. В Саксонии интерес к совершенствованию суконного производства тоже не угас, о чем свидетельствует издание подробного «Описания суконного ремесла» – Beschreibung des Tuchmacher-handwercks, – предпринятое в 1723 г. Паулем Марпергером, советником Августа II Саксонского. Несколько «голландских» ткацких фабрик появилось в Гроссенхайме, Будиссине и в других местах, большую часть пряжи делали с помощью больших колес, вращаемых вручную, известных как holländische Räde[1256]. В Пруссии происходило примерно то же самое. В 1790-х гг. в Восточной Фрисландии, Силезии и Берлине еще появлялись суконные фабрики, основанные иммигрантами из Голландии[1257]. В 1780-х гг. суконщики ван Хёкеломы устроили мастерские в Гохе, что в Клевском герцогстве прямо на границе с Нидерландами[1258]. Дания после 1700 г. тоже активно поощряла иммиграцию людей, сведущих в производстве сукон. Небольшие группы мастеровых из Голландии прибывали в Данию в 1704 – 1705 и 1719 гг.[1259], эта миграция достигла пика в конце 1730-х гг., когда квалифицированные рабочие с семьями стали en masse[1260] переезжать из Лейдена в Копенгаген. Например, текстильный фабрикант Элиас Куртон в 1737 – 1740 гг. привез на свою новую фабрику в Дании боле 60 голландских рабочих с семьями[1261]. В те же годы голландских суконщиков вербовала и Швеция. В 1739 г. Йоган Фридрих Вольф по приказу мануфактурконторы в Стокгольме посетил Амстердам, Утрехт и Лейден (а затем Ахен) с миссией собрать все доступные данные о технологиях и организации суконного производства и разведать, не захочет ли кто из тамошних предпринимателей и мастеров послужить Швеции. После чего кое-кто из них действительно отправился в Скандинавию[1262].

Технологии других видов текстильного производства распространялись не так широко, как сукноткацкие. Тем не менее и в этой области Голландия заметно повлияла на многие европейские страны. Голландские льняные мануфактуры в ряде аспектов служили образцам и для развивающейся льняной промышленности Франции, Ирландии, Шотландии и России. В 1690 г. сучильные станки из Харлема завезли во Францию для первых мастерских по производству крученой пряжи, устроенных в Руане[1263]. В Ирландии льнопрядильщики применяли голландскую систему с ножным приводом, пока французский иммигрант-гугенот Луи Кромлен не завез в туда 1697 г. французскую ручную прялку[1264]. В Шотландии Совет по рыболовству и мануфактуре, стремясь «повысить качество и количество шотландских ткачей», с конца 1720-х по середину 1740-х гг. несколько раз принимался вербовать мастеров в Голландии и Ирландии, посылал молодых шотландцев в Нидерланды изучать искусство выделки тонких льняных тканей и субсидировал частных предпринимателей, которые нанимали квалифицированных специалистов на свои фабрики в Шотландии[1265]. В России около 1720 г. голландский коммерсант Ян Тамес с русскими партнерами основал крупные фабрики по производству камчатного полотна и других тканей в Ярославле и Москве (по всей видимости, под техническим надзором голландских мастеровых). При московской фабрике он открыл школу для обучения местных ткачей. Государственная мануфактура, выпускавшая тонкие скатерти, возглавляемая, предположительно, голландцем, открылась в 1708 г. в Хамовниках. Туда нанимали иностранных ткачей для обучения местных рабочих «технологиям работы на широких станках»[1266].

Впрочем, основной объем экспорта информации о производстве льняных тканей касался не прядения и не ткачества, а отбеливания. Во Франции импорт голландских технологий льноотбеливания начался при Кольбере и продолжался до 1720-х. Отбеливание à la manière d’Hollande с помощью опытных специалистов наладили в Антони, Авене и Валансьенне. С этой целью Луи Ардан в 1700-х гг. не менее четырех раз побывал в Нидерландах[1267]. Начиная с 1700-х гг. предприятия по отбеливанию льна открывались и в городах Южных Нидерландов, которые стремились снизить зависимость своих текстильщиков от харлемских белилен. По крайней мере одну из этих фирм, открывшуюся в 1728 г. в Брюгге, основал выходец из Голландии[1268]. В Ирландии и Шотландии правительства держали твердый курс на развитие собственного льняного производства и активно поощряли ввоз белильных технологий из Нидерландов. В 1720-х гг. ирландский Льняной совет выплатил солидный грант чесальщику Ричарду Холлу, чтобы он смог применить на практике знания, полученные в шпионских поездках на харлемские белильни. Другой предприниматель получил субсидию на оплату труда голландского управляющего на белильной фабрике в Ольстере[1269]. В Шотландии Совет по мануфактурам и рыболовству с конца 1720-х гг. поощрял строительство больших общественных белилен, особенно тех, которыми управляли мастера-белильщики из Голландии. Большинство из 20 общественных белилен, работавших в стране в 1745 г., работали по голландским технологиям. Лишь после 1750 г., когда белильное дело перешло в основном в частный сектор (и прекратилась иммиграция голландских белильщиков), в стране возобладали грубые и дешевые ирландские методы беления[1270]. Южнее границы у белильщиков не было поддержки государства, и частные белильни, открытые в 1752 г. Манчестере, использовали в качестве образцов и голландскую, и ирландскую методу[1271]. С помощью голландских иммигрантов-белильщиков отбеливание по голландским технологиям во второй половине XVIII в. стали применять в Германии, в первую очередь в Брауншвейг-Вольфенбюттеле, и на прусских землях в окрестностях Магдебурга и Билефельда[1272].

В середине XVIII в. широко возродился экспорт технологий в лентоткачестве – о его интенсивности говорят жесткие меры, которые Голландия принимала, чтобы перекрыть этот поток. В 1749 г. городская власть Харлема, центра голландского ленточного производства, развернула полноценную систему регистрации и учета всех ткацких и лентоткацких станков, чтобы предотвратить вывоз любых деталей этого оборудования за пределы города[1273]. В 1753 г. Генеральные штаты распространили этот запрет на всю страну[1274]. Непосредственной причиной таких действий стал резкий рост экспорта этих станков в 1740-х гг. В 1744 г. некий мистер Херви с помощью голландского инженера привез модернизированную версию лентоткацкого станка, известную под названиями «вышивальный станок» или «новый голландский станок», в Глазго, где только что началось производство льняных лент. Позже этот голландский инженер предложил свои услуги Манчестеру. В 1748 г. один лондонский коммерсант отправил племянника в Харлем закупить партию лентоткацких станков и собрать всю информацию о лентоткачестве, какую только сможет[1275]. В Швеции в 1720-х гг. в составе промышленного комплекса в Алингсосе появился лентоткацкий завод под управлением голландского мастера, и к началу 1740-х гг. там стояли восемь лентоткацких станков[1276]. Крупнейшая в Крефелде лентоткацкая мануфактура Von der Leyen поначалу сильно зависела от Нидерландов как от главного поставщика оборудования и технологий, сильно расширилась во второй четверти XVIII в., что обернулось для харлемских коммерсантов ужесточением конкуренции на внешнем и внутреннем рынках[1277]. Прусский король в 1748 г. распорядился выписать из Голландии и Крефелда лентоткацкие станки и мастеров, чтобы организовать на восточных территориях страны производство шелковых лент, и всем ленточникам в прусских владениях разрешили использовать эти новые станки. Одна мануфактура в Магдебурге к 1753 г. располагала шестью лентоткацкими станками, ввезенными из Швейцарии и Нидерландов[1278]. Старые запреты на применение лентоткацких станков, действовавшие в других городах и землях, к этому времени утратили силу и в конце концов были отменены. Мануфактура по производству шелковых лент на лентоткацких станках (предположительно, завезенных из Швейцарии) в 1765 г. открылась в саксонском Торгау[1279]. Швейцарский Цюрих стал крупным центром производства лент после 1726 г., когда здесь отменили запрет на использование лентоткацких станков[1280]. В Южных Нидерландах ленточные фабрики, на которых применялись станки этого типа, появились в 1750-х гг. в Турне и (предположительно) в 1760-х гг. в Лире. Резко пошло в рост производство лент в Антверпене после того, как запрет на использование лентоткацких станков, объявленный в 1664 г. и подтвержденный в 1770 г., официально сняли в 1785 г.[1281] Во второй половине XVIII в. лентоткацкие станки снова – через Базель и Цюрих – появились во Франции[1282].

В других секторах шелкоткачества распространение голландских технологий не было таким широким и заметным, как в лентоткачестве. В 1860-х и в конце 1730-х гг. отмечается некоторая незначительная миграция голландских шелковщиков в Данию[1283]. Наряду с Францией и Швейцарией Голландия поставила некоторое число специалистов на новую шелковую фабрику, открывшуюся в 1743 г. в Дрездене[1284]. В 1747 г. эмиссар испанского монарха занимался в Амстердаме вербовкой рабочих, имевших опыт в производстве бархата[1285]. В 1748 г. некий Карел Бредероде в сопровождении семейства и группы рабочих отправился в Испанию и поступил на службу к испанскому королю как эксперт в области шелкоделия[1286]. В 1751 г. бархатный фабрикант из австрийского Обер-Дёблинга тоже нанял управляющего для своей фабрики из Голландии[1287]. Во Франции для замещения импорта утрехтского бархата после 1740 г. открылся ряд собственных фабрик. Один из пионеров этой новой отрасли, предприниматель Пьер Манбутель из Санса, в середине 1750-х гг. посетил Голландию и Геную, чтобы из первых рук получить знания о производстве таких тканей[1288].

В 1720-х гг. отмечена недолгая волна экспорта голландских технологий для изготовления холста – преимущественно в Ирландию. Около 1720 г. ирландский коммерсант из Амстердама, агент компании Boyle and Lennox & Co из Корка, завербовал двух голландских мастеров для приезда в Раткил – чесать коноплю, «как это делают в Голландии для тканья холста», и руководить производством парусины и обучать местных рабочих необходимым навыкам. Примерно тогда же другая группа голландских холстинников обосновалась в Данкеттле. Чесальщик льна Ричард Холл в своем сочинении Observations… on the methods used in Holland in cultivating or raising of hemp and flax[1289], изданном в 1724 г., дает подробное описание методов, инструментов и химических веществ, применяемых при отбеливании пряжи для холста и тканье парусины, о которых он узнал из поездок по Нидерландам, совершенных несколькими годами ранее[1290]. Подобным образом эмиссар шведской короны в 1728 г. завербовал в Амстердаме нескольких голландских ткачей организовать производство парусины в Швеции[1291].

Наряду с белением льна, тканьем лент и изготовлением сукна в аспекте передачи технологий большое значение имела новая разновидность производства потребительских товаров, возникшая около 1680 г. – ситцепечатание. Не успело набивание ситцев «в ост-индском стиле» появиться в Республике Соединенных провинций, как ключевые знания об этом виде производства уже появились за рубежом. До середины XVIII столетия Нидерланды оставались главным центром распространения этих знаний в континентальной Европе. Первыми голландскую технологию переняли два города в Священной Римской империи: Аугсбург и Альтона. В обоих случаях мы можем буквально пройти по следам предпринимателей и ремесленников, доставивших знания из Амстердама в немецкую глубинку.

Аугсбург обязан внедрением этого новшества семейству Нойхоферов. Голландия и Англия составляли все более серьезную конкуренцию местным набивщикам, которые печатали на бомбазине и льне чернилами и масляными красками. В 1688 г. один из них, Еремиас Нойхофер, с помощью нескольких городских коммерсантов снарядил своего брата Георга, мастера-ювелира, в Амстердам, чтобы тот устроился там работать ситцепечатником и вызнал все секреты нового ремесла. Пробыв в Нидерландах более 20 недель (и предположительно собрав какие-то сведения в Англии), Георг смог обеспечить Еремиаса всеми сведениями, необходимыми для открытия первой ситцепечатной фабрики в Аугсбурге[1292]. Последующие поездки Нойхоферов и других горожан Аугсбурга в 1690-х и начале 1700-х гг. значительно расширили познания аугсбургцев в области голландских технологий текстильной печати[1293]. В 1693 г. городская власть выпустила первый регламент для этой новой отрасли производства, общее число лицензированных ситцепечатных фирм в городе тогда составляло 16[1294]. В отличие от Нойхоферов, Герман Розен, основавший в 1680-х и 1690-х гг. первую ситцепечатню в Альтоне, сам не изучал новые технологии в Голландии, но узнал о них, предположительно, во время поездки в 1679 г. в Амстердам и Амерсфорт. Умениями, необходимыми для новой фабрики, обладал голландский мастер-печатник Габриел Рахусен, который стал зятем Розена и после его смерти в 1696 г. унаследовал дело[1295]. В 1714 г. Рахусен переехал в Гамбург, где, по всей вероятности, помогал своими знаниями зарождающей ситцепечатной индустрии, одним из главных центров которой Гамбург стал после 1730 г.[1296]

Примеру Аугсбурга и Альтоны не замедлили последовать швейцарские города. Первые ситцепечатные фирмы, применявшие «индийский метод» печати, открыли в Паки (Женева) и Базеле швейцарцы, изучавшие ремесло в Голландии. Ситценабивные мануфактуры в Цюрихе поначалу всецело полагались на опыт и знания художников и печатников, приехавших из Голландии[1297]. Не обошлись без голландцев и первые попытки наладить ситценабивное производство в Южных Нидерландах: в 1700 и 1726 гг. в Брюсселе[1298]. Во Фландрии первую успешную мануфактуру по набивке ситцев «индийским методом», заимствованным в Голландии и Англии, открыл в 1753 г. в Дамбрюгге торговец набивными тканями Адриан Янсенс, который в деловых поездках в Республику Соединенных провинций познакомился с амстердамскими ситценабивными производствами. В Амстердаме Янсенс нанял в свою фирму опытного мастера-гравера, там же обучались ремеслу основатели одного из первых предприятий-конкурентов – фирмы по набивке хлопчатобумажных тканей, имевшей отделения в Антверпене и Генте[1299]. Привилегия, выданная фирме в Дамбрюгге, перестала действовать в 1778 г., и одна из крупнейших фламандских ситценабивных фабрик, открывшихся после этого, фабрика Клеммена в Генте, нанимала печатников и колористов в Англии, Голландии и Швейцарии[1300]. Вероятно, с Нидерландами был связан и рост ситценабивного производства в Каталонии. В 1747 г. фабрика, основанная Хайме Кампинсом в Барселоне, получила королевскую привилегию на печать ситцев «с той же яркостью и стойкостью красок, как на голландских и других иностранных образцах». Неизвестно, нанимал ли Кампинс работников из Голландии, но следует добавить, что обычно такого рода королевские привилегии выдавались для поощрения технических инноваций и найма иностранных специалистов[1301]. Во Франции в середине XVIII в. возрождать отечественную ситценабивную индустрию, которую в 1680-х ограничивали правительственными запретами ради благополучия других секторов текстильной промышленности, тоже помогали голландские иммигранты (наряду с немецкими и швейцарскими). Например, фирма, открытая Абрамом Пуше в Сен-Дени де Бондевиле (близ Руана), в начале 1660-х гг. прибегала к услугам печатника из Амстердама по имени Ян Стеммерман[1302].

В то же время в Османскую империю голландские текстильные технологии не импортировались вовсе. Почему? Одна из причин в том, что заинтересованные стороны в Республике Соединенных провинций всеми силами старались этого не допустить. Передаче текстильных технологий и оборудования в Левант упорно противились коммерсанты и фабриканты из Амстердама и Лейдена, считавшие, что она поставит под угрозу существование ценнейших экспортных рынков. А поскольку дипломатические и торговые отношения с Османской империей контролировались и регламентировались более жестко, чем с любыми другими странами Европы и сопредельных земель, проще было заранее принять заградительные меры. Поэтому совместное предприятие по выпуску шерстяных тканей, основанное голландцем и армянином, изучавшими ремесло в Харлеме и Лейдене, в конце 1690-х гг. было уничтожено в зародыше Генеральными Штатами, которые под давлением амстердамских и лейденских текстильных лоббистов пригрозили лишить дипломатической защиты привлеченного в этот проект голландца, если он не ограничит свою деятельность торговлей и займется производством[1303].

Что касается других потребительских товаров, то после 1680 г. за границей их производством интересовались меньше, чем технологиями новых текстильных производств: по крайней мере, если речь не шла об использовании ветровой энергии. Примеры экспорта технологий есть и в других областях, но они немногочисленны. Например, технические знания в области производства керамики по-прежнему экспортировались из Республики Соединенных провинций в Южные Нидерланды. В 1706 г. торговец Корнелис Момберс совместно с бывшим владельцем фаянсовых мастерских в Делфте Дирком Витсенбургом и по меньшей мере пятью опытными мастерами из Республики основали фаянсовую фабрику в Брюсселе[1304]. Мануфактуры по выпуску делфтского фаянса открывались в начале 1730-х и в середине 1750-х гг. в Саксонии и в Берлине[1305]. Меловые матрицы из Голландии в 1750-х гг. применялись как пресс-формы на керамических фабриках в английском Стаффордшире[1306]. В 1759 г. уроженец Намюра, почти 20 лет работавший шрифтолитейщиком в Харлеме и Амстердаме, продвинул издательское дело в австрийских Нидерландах, построив новую словолитню в Брюсселе[1307]. Английским медеплавильщикам в начале XVIII в. помогли специалисты, переехавшие из Голландии и Германии. Абрахам Дарби, позже прославившийся как изобретатель коксовой плавки чугуна, сам посещал Республику Соединенных провинций (вероятнее всего, в 1704 г.), где изучал технологии отливки медной посуды и вербовал опытных литейщиков на свой завод в Бристоле[1308]. В 1756 г. правительство австрийских Нидерландов оплатило переезд в Брюссель из Голландии специалиста-лудильщика, чтобы стимулировать производство медных и оловянных изделий[1309].

Единственной из отраслей голландской легкой промышленности, которая не использовала ветряные машины и при этом экспортировала технологии как в конце XVII в., так и позже, было изготовление курительных трубок. Во время франко-голландских войн 1689 – 1713 гг. несколько фабрик по производству трубок façon d’Hollande появилось в Руане и других городах. В Дюнкерке трубочная мануфактура голландского типа работала до второй половины XVIII в.[1310] В Южных Нидерландах трубочное производство по голландским технологиям развернулось в 1750 – 1760-х гг. в Антверпене, Брюсселе и Генте. Один из пионеров этого бизнеса, табачный торговец Карел Классенс из Антверпена, чтобы запустить свое производство, упорно старался (несмотря на наложенный Генеральными штатами запрет) переманить к себе опытных голландских мастеров[1311]. А вот попытка шведского Коммерцколлегиума собрать информацию, выучив своего мастера-трубочника в Гауде, похоже, сорвалась самым печальным образом: ученик исчез без следа. Между тем шведский посланник за несколько лет до этого наводил справки – какие источники энергии применялись на трубочных фабриках в Нидерландах[1312]. В Германии голландские трубки появились во второй половине XVIII в. в Ксантене (у голландской границы), Бранденбурге и Саксонии. Как и в Антверпене, местные предприниматели нанимали часть персонала прямо в Нидерландах[1313].

В перерабатывающих отраслях заметный экспорт технологий происходил в сахароварении, переработке табака и производстве химикатов[1314]. Видимо, из Голландии французские сахаровары заимствовали практику очистки сахара-сырца не яйцами, а бычьей кровью. К 1708 г. это новшество уже освоили в Бордо и Дьеппе и начали применять в Ля-Рошели, в то же время Нант, Сомюр и Руан пока держались традиционных методов. Некий шведский иммигрант, впоследствии утверждавший, что это он завез новую технологию очистки во Францию, сообщал, что крупно потратился, «чтобы добыть этот чудесный иностранный секрет», и даже предпринял «plusieurs voyages»[1315] за границу, чтобы довести свои умения до высшего совершенства. Поскольку в Западной Европе 1700 г. эти методы применялись лишь в Гамбурге и Голландии, вполне вероятно, что шведский новатор часть своих профессиональных знаний приобрел в Республике Соединенных провинций[1316]. Подобным образом технология, вероятно, попала и в южнонидерландский Антверпен, где применение бычьей крови в сахароварении документировано примерно с 1710 г.[1317] Сахароварни, что открывались начиная приблизительно с 1750 г. в Брюсселе и Генте, несомненно, во многих важных аспектах зависели от импорта голландских технологий. Вся медная посуда, формы, оберточная бумага и другие материалы и оборудование, которые были необходимы для бесперебойной работы первой столичной сахароварни, доставлялись из Голландии. Кроме того, как писали брюссельские сахаровары в 1770 г., «tout maitre rafinadeur qui est à la conduite de nos rafinaderies, sont Hollandois, Anglois ou Hambourgeois les plus experimentés qu’on a pu trouver»[1318], [1319]. Первые немецкие рабочие на брюссельской сахароварне тоже обучались в Голландии, как и управляющий первой сахароварни в Генте[1320].

С конца XVII в. рос темп экспорта технологий в области переработки табака. Все больше рабочих из Голландии нанимались на табачные мануфактуры в Швеции. В 1690 – 1740 гг. голландские скручивальщики и сучильщики работали в Стрёмстаде, Карлскроне, Хальмстаде, Стокгольме и Охусе. В конце 1720-х гг. некий арнемский табачный фабрикант перевез в Швецию все свое производство[1321]. Таким образом, мощным ростом табачной промышленности во второй половине XVIII в., который позволил к 1750 г. практически отказаться от импорта готового табака, Швеция обязана и притоку голландских технологий. Также голландские знания и умения способствовали расширению табачной промышленности в Норвегии и Дании. В 1702 г. норвежский коммерсант нанимал работников для табакосучильной фабрики в Христиании. Годом позже датский предприниматель нанял голландского мастера на фабрику в Виборге (Ютландия). Крупнейшие табачные фабриканты Якоб Франко с сыном и Якоб Италиан дер Бенъяминс с братом в 1704 и 1743 гг. соответственно перенесли свои фабрики из Амстердама в Копенгаген и Ольборг и привезли с собой квалифицированных технологов. В 1796 г. их примеру последовал фабрикант из Веспа[1322]. В 1715 г. царь Пётр также обратился к Нидерландам, когда его попытки закупить оборудование и нанять людей в Англии сорвали могущественные лоббисты от импортеров виргинского табака[1323]. Согласно тревожным заметкам амстердамского коммерсанта Ле Йолле о состоянии голландской табачной промышленности в 1751 г., в те дни табачные прессы, резаки и машины для сучения табачного жгута в больших количествах вывозили и в Италию[1324].

После 1680 г. из голландских перерабатывающих производств иностранцев живее всего интересовала химическая промышленность. Европейские предприниматели, чиновники, путешественники и авторы научно-технических трудов сходились во мнении, что лучшее место для изучения самых передовых технологий в этой отрасли – Республика Соединенных провинций, даже если она не всегда дотягивает до того качества, которым может похвастать Венеция[1325]. Увлечение Голландией было тем более сильным, что происходившее в голландских химических мастерских в конце XVIII в. было окутано флером таинственности. Казалось, они кишели загадками и секретами. Как признавал в своем опусе Chymie appliquée (1807 г.) выдающийся ученый и одно время министр внутренних дел Франции Жан Шапталь, по мнению французов, только вторжение в Голландию (1795 г.) наконец-то позволило проникнуть во все секреты химического производства, которые дотоле оставались частично или полностью скрыты от их любопытных взоров[1326].

Тем не менее информация о голландской химической промышленности просачивалась за рубежи раньше благодаря наблюдениям путешественников и описаниям в технических вестниках и энциклопедиях[1327]. Первая в Пруссии фабрика лакмусовой бумаги и первое производство камфоры, владельцы которых заявляли, что их продукция не уступает голландской, открылись в начале 1780-х гг. в Галле и Берлине соответственно. Владелец последней, торговец лекарствами, утверждал, что «тайный рецепт» очистки сырой камфоры ему удалось раскрыть во время поездок в Голландию и Англию «с целью расширения знаний о коммерции»[1328]. В 1787 г. в Мюнстере местный коммерсант вместе с «помощником-иностранцем», предоставившим необходимые знания и умения, основал уксусную фабрику nach holländischer Art[1329].

Голландский процесс изготовления свинцовых белил был известен кое-где в Центральной Европе. Коммерсант Иоганн Михаэль фон Херберт из Каринтии около 1760 г. задумал ослабить зависимость Австрии от импорта белил из Венеции, построив фабрику внутри страны и используя местный свинец, имевшийся в изобилии. Посетив Голландию и Англию, где он на месте изучал производственный процесс, фон Херберт в 1761 г. запустил в Клагенфурте небольшое производство «по голландскому образцу», которое быстро выросло в крупное предприятие. Интерес к голландским ноу-хау у Герберта еще долго не угасал – уже в 1773 г. он отправляет ассистента на 13 месяцев в Амстердам и Роттердам изучать «der letzten Perfektion der veritablen holländischen Fabrikart»[1330] – в производство белил он внес ряд собственных усовершенствований, которые с течением лет все сильнее отличали его технологию от образца[1331]. В Дрездене и Берлине мануфактуры по производству свинцовых белил открылись в конце 1760-х гг., в Берлине – точно не без помощи сведений, добытых в Амстердаме. Из Голландии в Пруссию передача знаний продолжалась еще в 1790-е[1332]. В Швайнфурте, что в Вюрцбургском епископском княжестве, первую фабрику белил основали в 1780 г. с помощью мастера, нанятого в Республике Соединенных провинций[1333]. В южнонидерландском Дендермонде фабрику белил в 1782 г. открыл с помощью местных финансистов иммигрант из Голландии[1334]. Вскоре после этого подобное предприятие, где «по образцу голландских фабрик» применяли пивной уксус, появилось в Генте[1335]. В те же годы развернуть у себя производство свинцовых белил пыталась и Франция. Первые привилегии на открытие в королевстве таких мануфактур Bureau de Commerce выдало в 1780 г., причем одна из них досталась голландцу Пьеру де Спару (или Д’Эспару) – но никаких долговременных результатов это не принесло[1336]. Полноценное производство свинцовых белил началось там лишь в конце 1780-х гг. Действительно прочное основание эта отрасль обрела только с приходом Шапталя[1337].

Но больше всего иностранцев в голландских технологиях химического производства интересовало применение ветровой энергии. После 1680 г. возник серьезный спрос на голландские методы промышленного использования ветряных машин. С конца XVII в. за рубежом усердно изучали и копировали новые голландские технологии применения ветряков в перерабатывающей и легкой промышленности, прежде всего в первичной деревообработке, отжиме масел, дроблении ячменя и выделке бумаги. В XVIII и в начале XIX в. голландские ветряные мельницы стали повсеместно копировать и мукомолы.

Ноу-хау деревообработки, появлявшиеся в Нидерландах, до конца XVII в. за границу не уходили, если не считать упомянутых немногочисленных случаев применения лесопилок голландского образца в других странах. Первой ласточкой больших перемен стал в 1861 г. контракт с коммерсантом Протеусом. 6 июня 1681 г. Николас Протеус из Нарвы заверил у амстердамского нотариуса договор с инженером из Зандама Яном Янсоном Гротом и инженером из Ньивенвена Корнелисом Герритзоном Рёйвеном на постройку в Нарве лесопилки «со всеми службами» за счет Протеуса. Заготовки для сборки лесопилки изготавливались в Зандаме. В том же году оба мастера отправились в Нарву[1338]. Предприятие Протеуса положило начало новому процессу: экспорту голландских технологий лесопиления из северо-восточной Европы, откуда происходила большая часть используемого в Нидерландах лесоматериала, в Эстонию, Латвию, Ингерманландию (область на восточной оконечности Финского залива), Финляндию, Швецию и Норвегию.

Вскоре нарвские новшества добрались и до Риги. В 1691 г. голландский иммигрант-предприниматель Эрнст Метсей основал в этом портовом городе верфь и поставил однорамную многопильную пилораму, работавшую от ветра. Рабочих на постройку мастерских и на строительство судов Метсей нанимал в Нидерландах. Предположительно одну или две лесопилки в те же годы поставил коммерсант Дириш Куртуа[1339]. В 1690 – 1710 гг. пилорамы «голландского типа» с мелкозубыми пилами дошли до Ингерманландии. В Нотебурге, расположенном на обоих берегах Невы, в 1696 г. работало по меньшей мере шесть таких машин, все они пилили лес на экспорт. Появились лесопилки в Выборге, Яме и Ивангороде, что к востоку от Нарвы. Можно предположить, что по большей части эти машины работали от водяного колеса, то есть они не были точными копиями голландских пилорам, которые обычно работали на энергии ветра. Тем не менее многие из них были построены (или по крайней мере заложены) инженерами из Нидерландов[1340]. Во многих случаях из Нидерландов также импортировали пилы и другие детали станка. Например, 13 марта 1690 г. инженер из Зандама Корнелис Сириксон Бас заключил контракт с Бернардом ван дер Нейсом из Амстердама, согласно которому Бас должен был построить пилораму с водяным колесом в Сханстернее (голландское название места близ современного Санкт-Петербурга) и применить на ней металлические изделия, изготовленные тамошним кузнецом Яном Рейндертсоном[1341].

В 1700 г. экспорт леса из Нарвы и Нотебурга внезапно прекратила война, вспыхнувшая между Россией и Швецией, и новые лесопилки голландского образца открылись в окрестностях Выборга и Гельсингфорса. Дальнейший отход на запад произошел после оккупации Выборга русскими в 1710 г. В период 1710 – 1740 гг. существенно выросло число пилорам с мелкозубыми пилами на южном побережье Финляндии, особенно вокруг Фридрихсгама и Гельсингфорса[1342]. Вскоре после официальной уступки Эстонии и Ингерманландии русским (1721 г.) возник новый почин строить лесопилки на территории материковой Швеции, и снова с помощью голландцев[1343]. В первые десятилетия XVIII в. лесопилки с тонкими пилами появились и в датских владениях: в Норвегии, в окрестностях Осло-фьорда[1344]. Между тем в Российской империи применение голландских технологий пиления с использованием ветряных машин началось еще до того, как к ней отошли шведские земли с лесопилками по берегам залива. Следствием голландского вояжа царя Петра (1697 г.) и постоянной вербовки, которую вели в Нидерландах его эмиссары, немало квалифицированных рабочих из Голландии оказались на службе у русской монархии или в штате голландских фирм, развернувших операции в Архангельске, Москве и других местах необъятной империи. Среди них было немало машиностроителей, мельников и иных мастеров, сведущих в устройстве ветряных машин[1345]. Экспорт голландских деревообрабатывающих технологий в Россию продолжился и в середине XVIII столетия. После запрета, наложенного в 1752 г. Генеральными штатами на вывоз мельниц и частей машин, использующих энергию воды и ветра, два рижских коммерсанта обратились к голландским властям с просьбой сделать исключение для вывоза лесопилки, купленной ими годом раньше и лежавшей в разобранном виде в ожидании перевозки. Штаты не удовлетворили эту просьбу[1346]. Можно смело предположить, что эта сделка была далеко не единственной в своем роде.

В центральной и восточной Европе и по ту сторону Атлантики за пределами бывших голландских колоний распространение голландских лесопильных машин происходило медленнее. В Бранденбург-Пруссии лесопилки голландского образца появились в Берлине-Кёльне около 1685 г., в Штайнфурте – около 1710 г., в Либенвальде – в 1714 г. и в окрестностях Потсдама – в 1753 г.[1347] В восточной Фрисландии число лесопилок стало медленно расти приблизительно с 1715 г. В 1752 г. их там было пять, все, предположительно, работали на энергии ветра. Годом позже лесоторговец Петер Лауренс Хэрссен (или Херссема) испросил и получил разрешение властей расширить это число путем переброски своей лесопилки из Делфзейла (что в нидерландской провинции Гронинген) через реку Эмс на прусскую территорию. Еще одну лесопилку с ветряком построили в 1778 г. в Емгуме[1348]. В Португалии первая лесопилка голландского образца появилась в 1721 г. По заказу португальской компании коммерсант Паулюс Лот из Амстердама нанял четырех инженеров и двоих подсобных рабочих, чтобы перевезти в Лиссабон и там поставить пилораму, части которой были сделаны в Голландии[1349]. За океаном машиностроитель Корнелис Янсон Хогебом в 1686 г. поставил лесопилку в Каролине[1350]. В 1714 г. нантские коммерсанты наняли голландского инженера из Амстердама построить две лесопилки в Луизиане и пригласили голландского мастера-пильщика управлять производством и обучать плотников (предположительно, французских), данных ему под начало[1351].

Самое крупное скопление лесопилок голландского образца возникло в Южных Нидерландах. В начале 1750-х гг., чтобы снизить зависимость южных провинций от голландских лесопильщиков, австрийские власти решили повысить пошлины на ввоз пиломатериала, но освободить от сборов на ввоз непиленого леса новую лесоперерабатывающую компанию в Остенде. В 1756 г. эта компания оказалась на грани банкротства, и правительство оказало ей щедрую финансовую помощь. За несколько лет компания поставила в деревне Бредене 15 «пильных мельниц» по голландской технологии. Часть из них привезли из Голландии, а собирали мастера, нанятые в Заанстрике[1352]. Вид этих ветряков привлек внимание Джона Смитона, проезжавшего по Нидерландам в 1755 г., а в 1790-х гг. так взбудоражил французских захватчиков из Гравлина, что они отправили восторженное донесение в Париж, в Комитет общественного спасения[1353]. Французских военных, вторгшихся в 1795 г. в Республику Соединенных провинций, сопровождал эксперт в области лесопиления, получивший указание тщательно изучить «le mechanisme de differents moulins à vent de la Hollande et d’en prendre les plans et dimensions»[1354], чтобы построить такие же лесопилки дома, в Сент-Эньянском лесу, что в департаменте Луар и Шер[1355].

Приблизительно с 1700 г. в разные области Европы стали распространяться голландские технологии отжима масла. Главный вектор этого процесса был направлен в центральноевропейские и западноевропейские страны, а не в Балтию, хотя и последнюю он не обошел стороной. Например, рабочих с заанстрикских давилен вербовали в 1704, 1708 и 1724 гг. в Швецию и Норвегию, а в 1719 г. инженер из Ког-ан-де-Зана подписал с копенгагенским мыловаром контракт на строительство шатровой ветряной мельницы, которая, скорее всего, предназначалась для отжима масел[1356]. Британские острова познакомились с голландскими маслодавильнями в конце XVII столетия. Главным звеном в цепи передачи технологий оказалась семья Пирс. Коммерсант из Гулля Роберт Пирс, поселившийся в Амстердаме, в 1697 г. заключил с инженером из Вестзандама Адрианом Корнелисоном Камом и его сыном договор на постройку в ирландском городе Лимерик маслодавильни с водяным колесом, для обслуживания которой нанял в Амстердаме маслоделов Хармена Янсона и Абрахама Харменсона. Другого маслодела, из Зандама, наняли мастером давильни в 1700 г. С тех пор масло и жмых из Лимерика регулярно отправлялись в Амстердам на кораблях, фрахтованных Пирсом[1357]. Сын Роберта Джозеф, родившийся в Амстердаме, продолжил семейное дело из старой конторы в Гулле, и в 1730-х гг. перенес акцент с торговли на производство. К 1751 г. у фирмы Пирса в окрестностях Гулля было уже четыре давильни. Технологии, применявшиеся на них, в значительной мере были заимствованы в Нидерландах. «Привозили новейшие медные снаряды, и сын (Джозефа), а потом и внуки, ездили в Голландию изучать тамошние маслодельни», – писал историк Гулля XVIII в. В 1747 г. из Голландии доставили описание маслобойной мельницы, и, «когда Пирсы задумали ставить четвертую давильню, Джозеф попросил друзей из Роттердама найти лучшего в Голландии инженера, чтобы приехал ее строить»[1358].

Во второй половине XVIII в. все больше давилен голландского образца появлялось в Германии и Южных Нидерландах. В восточнофризском Эмдене около 1750 г. было три ветряных давильни, а к началу 1760-х гг. – шесть. Конструкция этих давилен, которую называли «двойной», основывалась на технологии, завезенной из Республики Соединенных провинций. Главный местный инноватор, Bau-Director[1359] Ян Исаак Бауман, много лет провел в Голландии, большей частью в Зандаме, где познакомился с работой голландских давилен, лично поработав на восьми из них, и убедился в их высокой эффективности. Затем Бауман нанял плотника, обучавшегося ремеслу у голландского наставника[1360]. Несколько ветряных давилен появились в последующие годы и в другом восточнофризском городе, Нордене. В 1748 г. в Емгуме давильню на конной тяге переставили на ветряное колесо[1361]. Впоследствии Восточная Фрисландия стала своего рода перевалочным портом для распространения технологий по другим областям Прусского государства. В 1770 г. военно-доменные камеры Магдебурга[1362] и Штетина просили коллег из Ауриха помочь в поиске предпринимателей, которые захотят и смогут строить у них голландские давильни. Аурих по их запросу направил в Берлин чертеж «nach holländischen Fuß gebaueten Wind-Oehl-Mühle»[1363],[1364]. Было ли следствием этого сотрудничества еще и строительство ветряной давильни в 1765 г. в Брауншвейге, точно не известно, но вполне вероятно[1365].

После Войны за австрийское наследство из-за высоких пошлин, установленных венскими властями на импорт готового масла, в Южных Нидерландах, особенно во Фландрии, Эно и в окрестностях Брюсселя, резко выросло производство капусты[1366]. Как следствие, во фламандских деревнях заметно выросло число ветряных давилен – или комбинированных давилен-мельниц. Только в 1774 – 1794 гг. в западной Фландрии предприниматели получили более 50 лицензий на строительство мельниц для выжимки масла. И хотя в этом случае маршрут передачи технологий пока не вполне понятен, изыскание, проведенное в 1770-х гг., установило, что к тому моменту фламандские маслоделы в целом освоили основные элементы технологий, применявшихся в Голландии, например нагрев семян перед выгнетанием и пресс двойного действия[1367]. Французские технологии того же времени, как показывает переписка аббата Розье, отставали от фламандских и восточнофризских. Розье отмечал, что оборудование, привезенное им из Голландии, особенно приборы «pour la mouture des graines huileuses»[1368], было бы крайне полезно распространить в отечестве. С его точки зрения, «le moulin hollandaise»[1369] несравнимо превосходила давильни, работавшие в северных провинциях французского королевства, и аббат находил, что применение голландских машин могло бы серьезно повысить производительность давилен, выгнетавших оливковое масло в Провансе и Лангедоке. Розье настоятельно советовал как можно шире распространять сведения о голландских новых технологиях[1370].

В голландской технологии переработки ячменя с применением силы ветра из всех европейских стран больше всего была заинтересована северо-западная Германия. Она традиционно была одним из поставщиков сырья для голландской крупяной промышленности. Ветряные крупорушки – очевидно, сделанные по голландскому образцу – в 1698 и 1699 гг. построили в Восточной Фрисландии, в Эмдене и Лере[1371]. Первые крупорушки, около 1700 г. появившиеся в шлезвигских деревнях, привезли из Голландии целиком. Среди тех крупорушек, что в начале 1750-х гг. появились во Фленсбурге, некоторые доставили из Нидерландов. Собирать их приезжали голландские инженеры. Число «голландских мельниц» для рушения ячменя стало быстро расти после 1730-х гг., оно росло и во второй половине столетия, даже когда прямая передача технологий из Голландии прекратилась[1372]. Появление в 1741 г. первой ветряной крупорушки в Бураве-Зилленсе было началом эпохи «ветряных голландок» в северной части Везермарша[1373]. Во внутренних районах Германии распространение ветряных крупорушек шло не так гладко, хотя местные власти и коммерсанты не раз объявляли о намерениях наладить производство перловой крупы не хуже, чем в Голландии и Нюрнберге. Крупорушка голландского типа, построенная в 1770 г. в Квакенбрюке (Оснабрюкер-Нордланд), вскоре прекратила работу[1374]. Опись, сделанная в 1782 г. в Бранденбурге, показывает, что применение Holländerwindmühle для дробления круп к этому времени не успело особенно распространиться, несмотря на то что первую ветряную круподирню некий голландский плотник построил в Потсдаме еще в 1753 г.[1375] В Текленбург-Лингене и Брауншвейге дробление ячменя по голландской системе оставалось новинкой и в конце 1790-х гг.[1376] В Мюнстере крупорушки голландского образца появились не раньше 1798 г., а в Саксонском курфюршестве – не раньше 1806 г.[1377]

Были ли чем-то обязаны голландским технологиям табачные мельницы, в большом числе появившиеся во Фландрии в 1760 – 1770-х гг., точно неизвестно, но отбрасывать такую возможность нет оснований, поскольку впервые этот тип промышленных ветряных машин появился несколькими десятилетиями ранее именно в Нидерландах[1378]. В то же время о мукомольной промышленности мы точно знаем, что начиная с XVIII в. именно голландская модель мельницы все шире задавала стандарты в северо-восточной Европе. Восьмиугольная шатровая мельница с поворотной башней, известная как Holländermühle, hollænder, или holländare, становится все более привычной частью пейзажа в Германии и на Балтике. В Восточной Фрисландии в XVIII в. Holländermühle вытеснили старые козловые мельницы[1379]. В Дитмаршене в 1800 г. было 49 козловых и 20 шатровых мельниц, к 1850 г. козловых мельниц осталось 24, а «голландок» стало 70. К концу XIX в. там оставалась лишь одна козловая мельница – среди 130 шатровых[1380]. В Дании распространение hollænder, судя по всему, стало набирать ход с конца XVIII в., а вот в Швеции резко пошло в рост в середине столетия[1381]. В меньших масштабах голландская модель получила распространение и в южной Европе. Например, в 1718 г. некий галисийский коммерсант нанял голландского инженера построить ветряную мельницу в Ла-Корунье. Другого инженера из Нидерландов амстердамский предприниматель в 1724 г. нанял строить мельницу в Бильбао. Для этой мельницы затем завербовали голландского рабочего[1382]. Самая захватывающая история развернулась в области бумагоделания. Среди отраслей голландской промышленности, широко применявших в производственных процессах энергию ветра, бумажная была самой распространенной в Европе. К исходу XVIII столетия вряд ли оставалась хоть одна европейская страна, не освоившая в той или иной степени голландские методы изготовления бумаги. Главным образом иностранцев интересовали новые технологии получения белой бумаги, которые с 1670-х гг. применялись на берегах реки Зан. Впрочем, применение голландских методов необязательно подразумевало использование энергии ветра. Нидерландские технологии и машины могли работать и в бумагодельнях на водяном колесе.

Распространение голландских технологий выделки белой бумаги началось сразу после того, как эти новшества появились в самом Заанстрике. В 1684 г. норвежский лесоторговец Оле Бентсен побывал там, чтобы изучить голландские способы изготовления бумаги, а в 1686 г. получил от датского монарха привилегию на устройство бумажной мануфактуры в окрестностях Христиании (Осло). Строительством мануфактуры, работавшей от водяного колеса, руководил мастер-бумажник, выписанный из Зандама. Перед ее пуском в 1695 г. Бентсен нанял в Нидерландах еще двух специалистов для ее обслуживания и обучения местных работников секретам ремесла[1383]. В 1718 и 1721 гг. по меньшей мере шесть амстердамских бумагоделов заключили подобные контракты с представителем русского царя Петра. Один из нанятых царем мастеров, Клас Янсон Лодевейк до того успел поработать на норвежской мануфактуре Бентсена. Оборудование для бумагодельни поставили Петер и Клас Пауэлесы из Зандейка[1384].

Гюнтер Баерль отмечал, что изобретенный в Нидерландах барабан для измельчения сырья, прозванный «голландцем», в немецкой бумажной промышленности приживался долго и понемногу, но его внедрение в Германии было «recht schnell»[1385] по сравнению с Францией. В первой половине XVIII в. «голландцы» уже применялись на нескольких производствах в Германии[1386]. Первые документированные случаи использования этого новшества относятся к периоду около 1720 г. Немногим ранее 1718 г. некий голландец, нанятый прусским посланником в Гааге, установил такой барабан на водяной бумажной мельнице в деревне Вербеллин северо-восточнее Берлина[1387]. Коммерсант Матеас Валентинер из Фленсбурга (Шлезвига) 14 сентября 1725 г. заказал несколько машин и деталей для водяной бумажной мельницы в своем городе у того же Класа Пауэлеса из Зандейка, который прежде поставлял оборудование в Россию. В договоре, скрепленном в конторе амстердамского нотариуса Адриана Барса, педантично перечислены размеры различных узлов, в том числе барабанов-«голландцев». Цену поставки определили в 2150 гульденов. Кроме того, стороны оговорили, что Пауэлес пришлет во Фленсбург опытного работника для установки оборудования[1388].

К середине XVIII в. распространение голландских технологий производства бумаги ускорилось. В 1718 г. хозяин Вербеллинской мануфактуры не мог найти арендатора, который бы хотел поддерживать работу предприятия без мастера-голландца, уехавшего домой, но к середине 1750-х гг. барабан-голландец применялся уже так широко, что половина оборудования для измельчения сырья, установленного на 14 мануфактурах в Бранденбургском Курмарке, была «holländisches Werck»[1389], [1390]. Чтобы поднять стандарты отечественной продукции – и тем сократить объемы импорта и сократить отток средств, – прусские власти в конце 1770-х гг. приняли меры к усовершенствованию поставки и отбора тряпья и предложили построить своего рода «образцовую» бумагодельню «auf hollandische Art»[1391] в деревне Шпехтаузен, недалеко от Вербеллина, опираясь на сведения об устройстве и работе бумажных мельниц голландского типа, работавших в Германии и в самой Голландии, и привлекая для выполнения самых сложных операций опытных работников из Нидерландов и Франции. Управляющий образцовой фабрики в 1780-х Петер Андреас Эйссенхардт, сам некогда работавший на бумагодельне в Голландии, дважды ездил в Республику Соединенных провинций закупать Machinen и нанимать мастеров-бумагоделов и изготовителей форм[1392]. В разное время бумажные мельницы голландского образца появлялись и в других прусских землях: например, в Восточной Пруссии в 1746 г., в Западной Померании в 1756 г. и в Восточной Фрисландии в 1804 г.[1393] Правительство Саксонии по окончании Семилетней войны также задалось целью усовершенствовать собственное бумажное производство, поощряя использование голландских технологий и оборудования. К 1770 г. голландские барабаны стояли по меньшей мере на двух бумажных мельницах в Оберлаузице, но местные фабриканты далеко не сразу смогли добиться того качества продукции, каким славилась Голландия. Первой мельницей, на которой это удалось, стала ветряная бумажная мельница «nach hollandischer Art», построенная в 1801 г. бумажным фабрикантом Иоганном Кристофом Людвигом в окрестностях Лейпцига[1394]. С начала XVIII в. голландские бумажники работали в Дюрене, бумагопроизводящей области Юлих-Берга. Около 1800 г. голландский барабан, который именовали Rollen, стал обычным делом на местных предприятиях[1395]. В Нюрнберге бумагоделы в 1743 г. резко воспротивились внедрению голландских технологий из боязни проиграть в открытой конкурентной борьбе. Однако к концу XVIII в. и там появилась по меньшей мере одна бумагодельня, применявшая изобретенную в Голландии систему[1396].

В Англии, как писал Д.К. Коулман, внедрение голландского барабана «было скорым и осуществилось вполне до конца века, в этом почти нет сомнений». Уже в 1730 – 1740-х гг. применение этого устройства считалось среди бумагоделов «признаком предприимчивости». Большинство новых бумагоделен, построенных во второй половине XVIII в., оснащались голландскими барабанами, существенно сокращавшими время превращения тряпья в пульпу. Коулман предполагает, что рост производительности труда в английской бумажной промышленности в 1738 – 1800 гг. отчасти объясняется широким применением «голландцев»[1397]. В английские колонии в Америке нидерландские технологии бумажного производства изначально поставлялись не из бассейна реки Зан, а из прежнего центра бумагоделания, Гелдерланда. Первую бумажную мельницу в Пенсильвании в 1690 г. устроил Вильгельм Риттенхаус, уроженец германского города Мюльхайм-ам-Рура, который до переезда в Новый свет занимался производством бумаги в Арнеме, у восточной границы Республики Соединенных провинций[1398]. После отделения американских колоний от Британии до них добрались и изобретенные в Заанстрике технологии механизации. В начале XIX столетия голландские барабаны применялись на бумажных фабриках округа Беркшир в Массачусетсе[1399].

В Южных Нидерландах голландские барабаны появились в 1720-х гг., но их широкое внедрение произошло, как и в Англии, лишь в середине века. В этой стране пионером голландской технологии бумажного производства был брюссельский предприниматель Пьер Бувен, в 1726 г. построивший в Дигеме, под Брюсселем, водяную бумажную мельницу, оснащенную самыми современными машинами, выписанными из Голландии. Поставлял оборудование инженер Клас Янсон Ноте из Зандейка. Через Франсуа де Вита, своего представителя в Амстердаме, Бувен нанял в Заанстрике двух специалистов для управления производством тонкой бумаги[1400]. Впрочем, во фламандской бумажной промышленности распространение голландских технологий не достигало большого размаха, пока жесткие ограничения на вывоз тряпья, наложенные властями в 1750-х гг., не привели к появлению новых бумажных компаний[1401]. Как и Бувен, эти промышленники отправлялись в Республику Соединенных провинций покупать оборудование, нанимать специалистов на постройку фабрик и установку машин и вербовать опытных рабочих[1402]. Описи бумажных предприятий бывших австрийских Нидерландов, сделанные офицерами французских оккупационных войск в 1812 г., показывают, что довольно заметная часть фабрик оборудована «cylindres à la hollande»[1403]. В департаменте Диль ими оказались оснащены 18 из 28 бумагоделен, в департаменте Шельда – все шесть[1404].

В Швеции интерес к голландским технологиям производства бумаги возник в 1750-х гг. Центром внимания теперь стали фабрики Заанстрика. Невзирая на изданный в декабре 1751 г. Генеральными штатами запрет на вербовку квалифицированных рабочих за рубеж, Riksbank при посредстве амстердамского коммерсанта Хендрика Вейтенса Кейсберга в 1757 – 1759 гг. успешно нанял нескольких мастеров-бумажников из бассейна Зана на свою водяную бумажную мельницу в Тумбе для надзора за производством бумаги для шведских банкнот. Один из этих иммигрантов, Эразмус Мюльдер, полностью переоборудовал мельницу на голландский стандарт[1405].

В Италии сложилась неоднородная картина. Работавший в Амстердаме тосканский коммерсант Джачинто да Винья еще в 1698 г. подготовил для флорентийского правительства не только весьма компетентный анализ голландского рынка бумаги, но и точные описания всех технологий и машин (включая измельчительный барабан), которые он видел на голландских бумагодельнях. Однако этой ценнейшей информацией тосканская бумажная промышленность никак не воспользовалась[1406]. В Лигурии, где эта отрасль имела давнюю традицию, фабриканты в 1790 г. все еще упорно сопротивлялись внедрению голландских барабанов. В венецианской Терраферме, напротив, бильные барабаны голландской конструкции установили у себя две крупные бумагодельни – одна в 1760-х гг., вторая около 1780 г.[1407] Ломбардия сделала первые шаги к освоению голландских технологий бумажного производства около 1790 г. с подачи Марсилио Ландриани, которого австрийские власти в 1787 г. отправили в путешествие по Западной Европе знакомиться с учеными других стран и изучать все технологии и производственные процессы, которые могут пригодиться в ломбардской экономике. В своем отчете Ландриани заявлял, что достичь качества, сравнимого с лучшей голландской бумагой, можно, только отказавшись от технологии сгнаивания тряпья и внедрив вместо нее голландские барабаны. Франция уже показала пример[1408].

Галльское королевство, ведущий производитель писчей бумаги в Европе XVII в., определенно не было первым среди стран, перенявших голландские технологии бумажного производства. Однако с освоением этих новшеств оно не так долго мешкало, как кажется[1409]. Попытки пойти голландским путем начались там с 1730-х гг. В 1736 г. некий коммерсант из Ля-Рошели, совершивший «un voyage exprès en Hollande»[1410] и собравший «toutes les connaissances nécessaires»[1411] о действии бильного барабана, получил королевскую привилегию на установку аппарата «semblable à celle dont on se sert en Hollande»[1412] на водяной бумажной мельнице[1413]. С середины 1740-х гг. papier façon d’Hollande выпускалась мануфактурой в Лангле, в окрестностях Монтаржи (которая впоследствии послужила иллюстрацией для статьи о производстве бумаги в «Энциклопедии»). В старом центре бумажного производства, городе Ангулеме, первая фирма по выпуску бумаги à l’imitation de celuy d’Hollandeс усовершенствованной «une machine à cylinder»[1414] работала в 1761 г. В шестидесятые производить бумагу с применением голландских барабанов для измельчения тряпья начали в Нормандии, Берри и Провансе[1415].

Особенно примечательным аспектом распространения новой технологии во Франции был систематический и педантичный подход, практиковавшийся в освоении новшеств начиная с конца 1760-х гг. И фабрикантов, и правительственных чиновников озадачивало то, что французские фабрики, даже применяя голландские барабаны, все равно не могли выделать бумагу такого же качества, как голландцы. Увидев это, французы попытались, во-первых, получить полное и подробное описание голландских методик изготовления бумаги, а затем распространить эти сведения среди отечественных бумагоделов и стимулировать реорганизацию производственных процессов на французских бумажных фабриках под голландскую модель. Главным мотором этой реформы стал генерал-инспектор мануфактур и член Академии наук (с 1771 г.) Николя Демаре. Посетив в период 1763 – 1768 гг. главные бумагопроизводящие территории Франции, Демаре в 1768 г. при поддержке интенданта по финансам Трюдена отправился собирать сведения прямо в сердце голландской бумажной индустрии, Заанстрик, а оттуда – на бумагодельни Фландрии, где голландский барабан применялся в сочетании с водяным колесом. Собранные данные он изложил в двух отчетах, представленных Академии наук в 1771 и 1774 гг. Во второй поездке на реку Зан в 1777 г. Демаре сумел раздобыть чертежи «toutes les machines»[1416], применяемых голландцами, а главное – «les plus nouveaux»[1417] барабанов для измельчения тряпичного сырья. Это дало возможность получать «des papiers de la plus belle qualité»[1418],[1419]. Текст докладов Демаре 1771 и 1774 гг., опубликованный в вестнике Академии, быстро разошелся среди бумагоделов и инспекторов мануфактур. В 1780-х гг. их переиздали тиражом 1200 экземпляров[1420].

Затем Демаре при поддержке ассамблеи Лангедока предложил семейству бумагоделов Монгольфье из небольшого городка Анноне в области Виваре (которые в 1750-х гг. уже пытались, но неудачно, применить голландский барабан) устроить опытную мануфактуру, целиком оборудованную и организованную по голландской схеме (но работающую не от ветряка, а от водяного колеса). Демаре не только привлек помощь провинциальных властей, он предоставил, помимо прочего, копии чертежей, добытых в Заанстрике, и помог нанять голландского плотника, умевшего изготавливать бильные барабаны[1421]. В последующие годы мануфактура Монгольфье послужила моделью для многих французских бумажников, решивших пойти по голландской методе. С середины 1780-х гг. темп освоения голландских инноваций вырос. Хотя к концу наполеоновской эпохи французская бумажная промышленность еще не целиком перешла на новые технологии, применение голландских барабанов существенно расширилось. Барабаны не только прочно вошли в обиход бумажных фабрик в Ардеше (где находится Анноне) – они получили довольно широкое распространение и в других старинных центрах бумажной промышленности. К 1811 г. на девяти из 24 бумажных мельниц в Ангумуа были установлены cylindres, один или несколько[1422].

Эта глава, конечно же, не охватывает всех примеров экспорта технологий из Нидерландов в 1350 – 1800 гг. – ведь область распространения новых технологий далеко превосходила территорию Нидерландов, которая была в фокусе нашего внимания в главе 4. Тем не менее этот обзор достаточно обширен и насыщен, чтобы дать общее представление не только о том, какими способами осуществлялся экспорт технологий, но и о том, как менялся его объем, о его географии и точных маршрутах.

Главным способом вывоза технологий в этот период оставалось перемещение людей. Но великих миграций голландцев в это время не было. Обычным сценарием трансфера технологий был наем отдельных специалистов или небольших групп рабочих из Голландии в другие страны или временное проживание в Нидерландах иностранных путешественников, стажеров и наемных работников. Экспорт инструментов, машин и устройств стал расти только с середины XVII столетия, а распространение технических знаний через печатные издания – прежде всего по мореходству и строительству машин на водяной и ветровой энергии – приобрело достаточно заметное значение к 1700 г.

Самое удивительное в описанной здесь картине – не сам факт роста и расширения после 1580 г. экспорта технологий из Нидерландов, а то, что он продолжается так долго – до начала XIX в. Нидерланды оставались крупным экспортером технических знаний, даже утратив былое лидерство в техническом прогрессе. И этому стойкому пребыванию Нидерландов в роли важного экспортера технических знаний вплоть до 1800 г. историография почти не уделяет внимания! Видимо, бесспорные признаки постигшей Нидерланды в XVIII в. экономической стагнации и утраты прежних рынков автоматически заставляют думать, что и технологический экспорт из страны тоже сократился. Другая возможная причина в том, что ученые, которые занимаются историей международного обмена техническими знаниями в XVIII в., в основном изучают взаимоотношения континентальной Европы и Британии. Обмен технологиями между Британией и Францией, Германией, Россией, Швецией изучается куда более подробно и тщательно, чем потоки технической информации между Нидерландами и другими странами Европы. Конечно, в контексте истории после 1850 г. такой ракурс абсолютно понятен. Великобритания была главным источником технологий, которые во второй половине XIX в. доминировали в большей части Европы. Паровые двигатели, новые технологии в текстильном производстве или в металлургии воплощали в себе будущее, и приходили они из Британии, а не из Нидерландов. Проблема в том, что при таком подходе мы перестаем замечать великое множество и сложность других технологий, применявшихся до появления «современной» промышленности. А ведь именно в этих областях, согласно многим наблюдателям-современникам, владычествовала Республика Соединенных провинций. Она была источником знаний и умений для других стран, которые стремились наверстать упущенное в экономическом развитии.

Более того, в период 1680 – 1800 гг. Нидерланды превосходят любые другие страны по объему экспорта технологий. В это время они передают не только ноу-хау в промысле сельди или возделывании и переработке технических культур вроде табака, марены или льна, но и методы морской навигации, технологии гидротехники, знания и умения в широком круге производств: судостроении, сукноделии, лентоткачестве, ситцепечатании, белении, керамике, производстве курительных трубок, переработке табака, сахароварении, выжимке масел, помоле круп, пилении леса, изготовлении бумаги и химической промышленности. Хотя этот обзор ни в коем случае не позволяет признать Республику Соединенных провинций единственным и универсальным источником передовых технологических знаний – вспомним, например, роль Англии в распространении сукноткацких, кораблестроительных и ситценабивных технологий, роль Франции в области мареноводства или роль Базеля, Цюриха и Крефелда в лентоткацкой промышленности – нет никаких оснований считать, что любая другая европейская страна в этот период передавала знания и умения по такому же множеству предметов и в столь же широкий круг пунктов назначения. Другие страны в те годы могли считаться экспертами в отдельных областях технологических знаний: шелкоткачестве, металлообработке, оружейном деле и пр., или служить источником знаний и умений для одного из регионов Европы, но никто не сравнился с Нидерландами ни в многообразии, ни в географическом размахе технологического экспорта.

Выдающаяся роль Республики Соединенных провинций в распространении технологий после 1680 г. сформировалась не в один день. В этой главе я показываю, что экспорт знаний из Нидерландов в другие части Европы начался уже в XIV в. и резко возрос с конца XVI в. Расширилась как география экспорта, так и набор передаваемых технологий. Помимо традиционных пунктов назначения (южные области Нидерландов, Балтия и северо-западная Германия), нидерландские технологии дошли до Франции, Англии, северной Италии, центральной Европы и даже некоторых заморских территорий. После 1580 г. набор голландских экспортных технологий охватывал, помимо гидротехники, в которой Нидерланды были традиционно сильны, широкий спектр других видов деятельности, например рыболовство, сельское хозяйство, фортификацию, градоустройство, судостроение, сукноткачество и лентоткачество. Таким образом, почва для выхода Нидерландов на позицию ведущего экспортера технологий в период 1680 – 1800 гг. была должным образом подготовлена. К концу XVII столетия запас знаний и умений, которые можно было экспортировать, значительно увеличился. За это время технологические инновации в той или иной степени затронули целый ряд новых отраслей нидерландской экономики, как мы показали в главе 3. Однако причина того, что поток экспортных технологий в период 1680 – 1800 гг. был шире, чем в предшествующий исторический период, не только в том, что в Нидерландах накопился огромный запас технологических знаний, но и в том, что во внешнем мире значительно вырос спрос на них. Факты, приведенные в этой главе, убедительно показывают, что именно нарастающее «притяжение» со стороны иностранных государственных учреждений, частных предпринимателей и иных заинтересованных субъектов и привело в конце XVII столетия к резкому росту экспорта технологий из Нидерландов и стимулировало этот экспорт до самой наполеоновской эпохи.

В течение столетий, начиная с позднего Средневековья, в Северных Нидерландах шли почти непрерывные технологические изменения. Начиная с 1580 г. темпы перемен ускорились, значительно расширился их масштаб. Но к 1700 г. быстрое развитие, которое двигалось самым широким фронтом, подошло к концу, а на многих направлениях сменилось на длительное торможение и застой, который продлился и в XIX в. Вскоре за непрерывными технологическими изменениями, происходившими вплоть до 1700 г., – я подробно описал и проанализировал их в главе 3, – начались и перемены в международном восприятии голландских достижений. Вплоть до Нидерландской революции иностранцы не рассматривали северные части Нижних земель как средоточие мастерства и изобретательности; но в начале XVII в. статус этих территорий за рубежом стал заметно расти. Голландцев все чаще воспринимали как людей, обладавших исключительно высокими технологическими компетенциями. Примерно с 1670 г. их признали лидерами технологического развития – и эта слава продолжала расти. Идея «технологического лидерства», которая формировалась предыдущие 200 лет, неразрывно связана с Голландской Республикой. Появление технологической «ауры», описанной в главе 2, сопровождалось сильнейшим изменением баланса передачи технологий. Из нетто-импортера технологических знаний Северные Нидерланды превратились в их нетто-экспортера. После 1680 г. передача технологий из Голландской республики в другие европейские страны достигла поистине впечатляющих масштабов. Создание новинок во многих отраслях деятельности уже успешно завершилось, а экспорт технологических знаний еще долго не прекращался.

Почему же в Северных Нидерландах стал возможным столь длительный технологический прогресс? Этот короткий и ясный вопрос потребует длинного и сложного ответа. Я раскрою скрытые факторы и причины шаг за шагом, двигаясь от внешнего к самой сути.

Эта глава состоит из двух частей. Первая часть посвящена социальным, экономическим и политическим обстоятельствам, которые вплоть до начала XVIII в. влияли на заимствования новых технологических знаний – как на рынке, так и в нерыночных секторах голландской экономики. Во второй части я рассмотрю институциональный и культурный контекст создания технологических знаний. Я начну с сопоставления режимов технологической открытости и секретности в контексте вывода инноваций на рынок, а потом рассмотрю меры защиты и поощрения изобретательской деятельности и формальную и неформальную инфраструктуру создания и передачи знаний. В последнем разделе я коснусь процесса создания знания как такового. Также я рассмотрю в этой главе, до какой степени условия, существовавшие в Нидерландах со времен позднего Средневековья, преимущественно в 1580 – 1700 гг., отличались от условий в других европейских странах, особенно в тех, которые какое-то время сами были технологическими лидерами.

«Трудно представить более мощный набор сил, ведущих к изменению скорости или направления технологических преобразований, чем изменение цены на природные или трудовые ресурсы в их отношении к капиталу», – утверждал Вернон У. Раттан в предисловии к своему magnum opus о взаимосвязи технологий, роста и развития[1423]. Не каждый экономист или историк экономики будет полностью солидарен с Раттаном в его приверженности «вынужденной инновационной перспективе» технологических изменений, но многие, несомненно, согласятся с тем, насколько важна роль относительных факторных цен в определении темпов и направления технологических изменений. С тех пор как появилось исследование американских и британских технологий XIX в. Х.Дж. Хабаккука, в дебатах о заимствовании новых технологий в эпоху индустриализации преобладал анализ относительных цен на труд, капитал и землю. Излюбленная стратегия объяснения различий в скорости и направлении технологических изменений следовала из различий и изменений относительной ресурсной обеспеченности этих трех факторов производства[1424].

В отношении Северных Нидерландов периода раннего Нового времени тоже полагают, что заимствование технологических новинок было вызвано в первую очередь относительными факторными ценами, особенно на труд и капитал. Ян де Врис утверждает, что высокий уровень заработной платы после 1580 г. привел к внедрению способов экономии трудозатрат, а именно к применению методов, связанных с более интенсивным использованием капитала или источников энергии, не требовавших человеческого труда, таких как торф или ветряные мельницы[1425]. Джонатан Израэль заявляет, что в Голландской Республике инвестирование в технологические инновации было вызвано сочетанием высокой заработной платы и низких процентных ставок[1426].

Примерно после 1570 г. цены на труд и капитал в Северных Нидерландах показали то самое движение ценовых ножниц, о котором писали де Врис и Израэль. С середины XVI в. номинальная заработная плата в западных районах страны стремительно росла, и процесс пошел еще быстрее с 1570-х гг. К 1600 г. уровень заработной платы в Голландии стал выше, чем во Фландрии и Брабанте. Он более или менее стабилизировался около 1640 г., но до конца XVIII в. оставался самым высоким почти во всей Северной Европе[1427]. При этом номинальные процентные ставки в Амстердаме, особенно для долгосрочного капитала, в последние десятилетия XVI в. заметно снизились. Поднявшись в среднем с 6,3 % в 1540-х гг. до 16,7 % в 1560-х гг., процентные ставки по кредитам на срок более двух лет снизились с 7 % в 1610-е гг. до 5,6 % в 1630-х гг. и до уровня около 4 % в 1660-х гг., на котором они остановились до 1740-х гг. Процентные ставки по кредитам от шести месяцев до двух лет снизились с 8 – 9 % в XVII в. до 4 – 5 % между 1650 и 1750 г., а ставки по кредитам на срок менее шести месяцев упали с более чем 12 % в первые десятилетия XVII в. до немногим менее 9 % после 1700 г.[1428]

Учитывая рост заработной платы и падение процентных ставок, голландским предпринимателям ничего не оставалось, кроме как принять на вооружение изобретения, экономившие труд. Яркий пример связи уровня заработной платы и технологических инноваций представили де Врис и ван дер Вуд. Поскольку в конце XVI в. заработная плата мастеров-пильщиков быстро увеличивалась в ответ на значительный рост спроса на пиломатериалы, не было «сюрпризом», – утверждают они, – что с «этим “узким местом” в экономике попытался разобраться изобретатель, который приспособил ветряную мельницу для механического распиливания бревен». Как только лесопилка была доведена до совершенства, а городские ограничения на ее использование преодолены, «относительная заработная плата пильщиков упала». «Как и приличествует современной экономике, инвестиционный процесс, который привел к росту заработной платы пильщиков, устранил это препятствие ради непрерывного расширения»[1429].

Однако вопрос в том, можно ли относительно высокий вплоть до XVIII в. уровень заимствования технологических новшеств в Северных Нидерландах (по сравнению с другими европейскими странами) полностью объяснить постепенным изменением относительных цен на труд и капитал. Я думаю, что это не так, и то, что произошло на самом деле, объясняется значительно сложнее.

Фактически технологический прогресс в Северных Нидерландах начался задолго до того, как стоимость труда начала расти, а процентные ставки падать. Между первыми десятилетиями XIV и серединой XVI в. номинальная заработная плата в приморских частях Северных Нидерландов периодически росла. Сохранившиеся данные о заработной плате строительных рабочих показывают, что большинство ставок заработной платы оставались фиксированными в течение длительных периодов времени, особенно для неквалифицированных рабочих. Как и во Фландрии, реальный дефицит рабочей силы в Голландии в этот период существовал лишь в 1350 – 1390 гг.[1430] Между тем процентные ставки оставались высокими до конца XVI в. Однако задолго до этого времени уже заимствовали технологические новинки. В главе 4 я показал, что инновации из Фландрии, Италии или Северной Германии в области строительства мельниц, использования торфа, выращивания марены, строительства шлюзов, пивоварения, производства шерсти и др. нашли признание в северной части Нижних земель между серединой XIII и серединой XVI в. В этот период заимствовались и местные новшества. Например, использование ветряных мельниц для дренажа практиковалось в Голландии уже в XV в., а совершенствование конструкции судов началось задолго до второй половины XVI в. Однако сохранившиеся данные о номинальной заработной плате показывают, что стоимость труда в Голландии в этот период падала, а не росла[1431].

Более того, те, кто подавал патентные заявки в Генеральных Штатах или в провинциях после 1580 г., редко указывали экономию труда как явную цель своих изобретений. В этом отношении патентные записи показывают в Голландской Республике ту же картину, какую описал Кристин Маклеод в Англии 1660 – 1799 гг.[1432] Сами изобретатели в конце XVI в. и в XVII в. говорили, что цели их изобретений – повышение качества существующих продуктов, ввод новых продуктов, повышение производительности конкретного оборудования или снижение потребления топлива. Ближе всего к цели экономии труда подходила формула экономии «усилий и затрат»[1433].

Кроме того, очевидно, что производственные издержки включают в себя больше, чем затраты лишь на труд и капитал. Дополнительным компонентом производственных издержек, которые могут влиять на скорость и направление технологических изменений, как отметил Раттан, являются затраты на энергию и другие природные ресурсы. Хотя голландская экономика в период 1350 – 1800 гг. в целом пользовалась преимуществом относительно легкого доступа к торфу[1434], цены на торф иногда росли быстрее, чем заработная плата, особенно в 1510 – 1530-х гг., а затем во второй половине XVI в.[1435] Поставки торфа в города Голландии не всегда шли в ногу с расширением спроса, который зависел от роста потребления торфа как источника энергии для промышленного производства и отопления домов. Такие проблемы частично решались заимствованием новых методов добычи торфа или открытием новых месторождений, а также за счет использования топливосберегающих изобретений или перехода с торфа на каменный уголь. Фактически в XVI и XVII вв. все эти меры были опробованы. Примерно с 1530 г. добыча торфа в Голландии была существенно повышена путем расширения добычи с помощью baggerbeugels[1436], [1437]. В первой половине XVII в. в северной части Объединенных Провинций были введены в эксплуатацию новые участки месторождений[1438]. В 1560 – 1650 гг. в Нидерландах появилось более 20 топливосберегающих изобретений. Как мы видели в главе 3, некоторые отрасли промышленности, такие как пивоварение и мыловарение, стали более активно использовать уголь в качестве источника энергии задолго до конца XVII в. Таким образом, нельзя забывать о росте стоимости торфа как потенциальном стимуле к заимствованию технологических новшеств.

Кроме того, стоит рассмотреть и доступность источников механической энергии. Массовый переход к ветроэнергетике в промышленности после 1590 г., по всей вероятности, связан не только с ростом затрат на труд, – о чем свидетельствует пример с пилорамами, – но и с растущим дефицитом лошадиной силы, доступной промышленности. Новые способы использования энергии ветра в промышленности – например, для подъема воды и измельчения кукурузы[1439] – теоретически можно было реализовать и с помощью конной тяги (учитывая географическое положение прибрежных провинций Северных Нидерландов, водяные мельницы нельзя было использовать в широких масштабах). В некоторых случаях, таких как отжим масла, валяние, сверление пушек, в какой-то мере действительно использовали лошадиную силу. Но для полномасштабного отказа от использования энергии ветра потребовалось бы огромное число лошадей. Вот некоторые прикидки: согласно расчетам Я.В. де Зеува (исходя из числа 3000 промышленных ветряных мельниц, выхода энергии одной ветряной мельницы 2,5 кВт и рабочего времени ветряной мельницы 24 часа в сутки) замена всех промышленных ветряных мельниц в Голландской Республике на конную тягу потребовала бы 50 000 лошадей[1440]. Проблема была не в том, что такого количества лошадей в Северных Нидерландах в XVI и в начале XVII в. не было или не было возможности их прокормить. Людовико Гвиччардини примерно в 1560 г. отмечал во время своей поездки в Нижние Земли, что эта страна – «и в особенности Голландия, Фрисландия, Гелдерланд и Фландрия» – производила «огромное количество больших, резвых и сильных лошадей», а исследование Велюве и Оверэйссела выявило наличие бо́льшего количества лошадей, чем требовалось для сельского хозяйства в XVI и в начале XVII в.[1441] Камнем преткновения для крупномасштабного перехода к использованию лошадиной тяги в промышленности после 1580 г., скорее всего, был растущий спрос на лошадей со стороны военных. Приблизительно в 1570 – 1650 гг., а затем в 1670 – 1710 гг. Северные Нидерланды почти непрерывно воевали вплоть примерно до 1630 г., а затем снова в 1670-х гг. – непосредственно в восточных провинциях Голландской Республики. Действующие армии требовали большого количества лошадей – не только для кавалерии, но и в обозах[1442]. Можно предположить, что спрос со стороны военных, помимо обычного фермерского спроса, привел к повышению цен на лошадей с 1580-х гг., как и в во время войн 1793 – 1815 гг.[1443] С конца XVI в. экспорт лошадей из Голландии сократился, а количество лошадей, продававшихся на старых лошадиных ярмарках в сельской местности вблизи Гааги, уменьшилось[1444]. Ввиду растущего дефицита дешевых лошадей после 1590 г. промышленники Голландии должны были еще сильнее стремиться к ветроэнергетике.

Устойчивый рост арендной платы и стоимости земли примерно до 1660 г. – отчасти результат повышения производительности – дал дополнительный стимул к заимствованию новшеств. Мелиорация земель в течение долгого времени была привлекательной и нередко прибыльной деятельностью. Пик освоения земель был достигнут в 1590 – 1640 гг., как показано в таблице 3.1[1445]. Крупные дренажные проекты в Голландии привели к усиленному заимствованию ветровых дренажных установок. В 1607 – 1635 гг. для осушения озер Бемстер, Пурмер, Хеерхуговаард и Шермер было построено не менее 165 poldermolens, что добавило более 18 000 га земли для аграрного использования[1446].

Заимствование технологических новшеств в Северных Нидерландах было связано, помимо относительных цен на труд и капитал, и с другими факторными ценами. Но даже сочетание разных факторных цен не полностью объясняет процесс заимствования. Сама по себе эволюция факторных цен не определяла реакцию предпринимателей и направление технологических новшеств. Теория не объясняет, почему, например, заимствование трудосберегающих изобретений должно быть единственной реакцией на рост заработной платы[1447]. В конце концов, рост факторных цен определенной категории могли встречать по-разному. Увеличение расходов на оплату труда объясняется не только внедрением трудосберегающих изобретений, но и изменениями в производстве дорогостоящих товаров и услуг, которые повышали «качественную прибавочную стоимость» общего объема производства. Как показал Герман ван дер Вее, такой путь, например, выбрали крупные городские центры Фландрии и Брабанта в позднем Средневековье. Учитывая возросшую угрозу традиционным городским экспортным производствам со стороны иностранных и сельских конкурентов, а также преобладающий высокий уровень заработной платы, переход к производству дорогостоящих товаров был абсолютно разумной стратегией для предпринимателей и властей этих городов[1448]. Еще одной возможной реакцией на рост стоимости труда могло быть относительное увеличение использования более дешевых категорий рабочей силы, таких как мигранты, женщины и дети, и перевод определенных производств в те районы, где средний уровень заработной платы был заметно ниже. Другой вариант – стремиться к снижению затрат в других производственных факторах, не имеющих отношения к труду, например в энергетике и сырье, с помощью технологических новшеств или иным образом.

Все это и в самом деле можно было увидеть в Нидерландах XVII и XVIII вв., хотя одни реакции были более сознательными, чем другие. Многочисленные примеры тому приводятся в главе 3. Например, в 1630-х гг. произошел очевидный переход к производству дорогостоящих товаров в шерстяной мануфактуре, а в последние десятилетия XVII в. – в бумажной промышленности. В производстве тканей, отбеливании, ситценабивном деле, изготовлении труб, производстве фаянсовой посуды и строительстве общие затраты на заработную плату были снижены за счет массового использования труда женщин, детей и мигрантов. В XVII в. сокращение затрат на оплату труда в лейденской ткацкой индустрии и в харлемском производстве льна достигалось частичным переводом производственного процесса в районы с низкой заработной платой в Брабанте. Подъем Голландской Республики как ведущего рынка мировой торговли в сочетании с развитием аграрного производства и использования природных ресурсов даже без целенаправленных усилий предпринимателей по сокращению расходов надолго дал голландским производителям доступ к более крупным и разнообразным поставкам сырья по более низким ценам, чем у их конкурентов в других странах Европы – возможно, за исключением Венеции[1449]. Таким образом, возможные реакции на рост данной категории факторных затрат могли быть намного более разнообразными, чем кажется на первый взгляд. Сам по себе простой факт изменения факторных цен не указывает на ответную реакцию однозначно.

Кроме того, есть еще два набора переменных – нерыночные факторы и существующее предложение технологических возможностей. Отнюдь не очевидно, что анализ технологического прогресса (или его отсутствия) должен быть основан лишь на рыночных факторах. Джоэль Мокир подчеркивает, что выбор новых методов – это не просто принятие или неприятие новшеств конкурирующими фирмами. «Обычно на некотором уровне существует нерыночное учреждение, которое должно одобрять, лицензировать или так или иначе санкционировать изменение производственных методов». Рынок решает не все. «В прошлом такого почти никогда не было, – утверждает он, – одобрение новшеств – это больше, чем экономический феномен и, безусловно, гораздо больше, чем только лишь прогресс производительных знаний»[1450].

В случае Северных Нидерландов нерыночные факторы тоже сыграли свою роль. Вплоть до XVIII в. они редко становились препятствием для технического прогресса. Есть разные мнения относительно того, насколько развиты были феодальные связи в конце Средневековья в Северных Нидерландах, но все эксперты согласны с тем, что в сельской местности они не создавали значительных институциональных ограничений для индивидуального управления собственностью. Феодальные правила или традиции не ограничивали арендаторов или землевладельцев в заимствовании новшеств[1451]. Правительственное регулирование, введенное в XVI в., каким бы иногда суровым оно не выглядело на бумаге, не создавало значительных помех инновациям. Ограничения, наложенные на сельские отрасли промышленности с XVI в., на самом деле не оказывали на них большого воздействия. Самый главный указ, направленный на сдерживание развития промышленности в сельской местности Голландии, Order op de buitennering, изданный Карлом V в 1531 г., имел множество лазеек, жестких инструкций о его применении не было, так что до самой Нидерландской революции он оставался нежизнеспособным. Меры, принятые Штатами Голландии в 1580 – 1680 гг., были более эффективными, но охват у них был существенно уже. Для борьбы с финансовым мошенничеством они ограничивали определенные виды деятельности, такие как пивоварение, переработка соли и изготовление свечей, не запрещая сельскую промышленность в целом. Ограничения или запреты на импорт промышленных товаров, произведенных в сельских районах (например, на печенье, паруса, корабли или пиломатериалы), которые были изданы правительством Амстердама и других городов Голландии после 1600 г., редко оказывались всеобъемлющими и строгими[1452]. Ни одно из постановлений, принятых центральными, провинциальными или городскими правительствами, не создавало серьезных препятствий увеличению промышленной зоны в Заанстрике – сельской местности Голландии, которая играла ведущую роль в технологических инновациях в Голландской Республике XVII в.

Однако прямое сопротивление внедрению инноваций все же встречалось. Например, городскими властями и гильдией пильщиков Амстердама до 1630 г. не поощрялось распространение лесопилок на ветряной энергии. Хотя эта гильдия никогда открыто не настаивала на запрете внедрения новшеств, городское правительство не благоволило нововведениям, которые могли бы серьезно повредить интересам пильщиков. Например, в 1607 г. оно отклонило заявку изобретателя на строительство лесопилки на ветряной энергии на барже в Амстердаме. В 1621 г. оно запретило импорт пиленой древесины, аргументируя это тем, что «простых пильщиков» Амстердама нельзя ограничивать «в средствах к существованию». Только в 1630 г. оно предоставило товариществу продавцов древесины исключительную привилегию на эксплуатацию ряда лесопильных заводов в юрисдикции города[1453]. В 1614 и 1624 гг. правительство Амстердама запретило использование угля в пивоварении и других отраслях промышленности. Что касается текстильной промышленности, то в 1623 г. Генеральные Штаты приняли – после неоднократных запросов ткачей, работавших на традиционных ножных станках, – решение о запрете ткачества определенных сортов лент на недавно изобретенном ленточном ткацком станке (lintmolen)[1454]. Прецедент случился в Амстердаме спустя несколько месяцев – домашний обыск, проведенный местным заместителем начальника полиции в сопровождении двух кружевных рабочих из Лейдена, выявил наличие неких «незаконных» лент, сделанных на многошпиндельных ткацких станках, их владельцы были оштрафованы в соответствии с правилами, установленными эдиктом Генеральных Штатов, и им было приказано воздерживаться от создания подобных лент в будущем[1455]. В 1639, 1648 и 1661 гг. приказ о запрете был переиздан, хотя и с несколькими исключениями[1456]. Ссылаясь на положения этого общего запрета, в 1644 г. начальники кружево-ленточных рабочих в Амстердаме поручили специальным агентам посетить все города Голландии (и особенно Лейден или Роттердам) и, опираясь на закон, «искоренить и уничтожить» все незаконные «фабричные инструменты», которые те смогут обнаружить[1457]. В 1687 г. по требованию производителей крупы Голландские Штаты запретили рушение очищенного ячменя в крупу на фермах, работавших на лошадиной тяге или ветровой энергии, и владение камнями для рушения крупы. Чтобы навязать свои доводы провинциальным властям, производители крупы указали на возможности уклонения от уплаты налогов на молотую кукурузу и прямо сослались на ранее введенные правила использования ленточных рам[1458]. Иногда сопротивление нововведениям сопровождалось неправовыми действиями – оскорблениями, саботажем, насилием. Первым новшеством, которому пришлось столкнуться с такой грязной оппозицией, было, вероятно, спиральное колесо Уильяма Уилера, установленное в Наардермеере в 1640-х гг. «Долой эту безумную штуку! Она все равно не работает», – так, по рассказам, кричали его враги. Центром оппозиционных сил были мельники. Согласно стороне Уилера, мельники сделали все возможное, чтобы создать его изобретению плохую репутацию, распространяя «дурные слухи»[1459].

Главным мотивом этих актов сопротивления, как легальных, так и незаконных, был страх потерять работу или доход. В прошениях, поданных ленточными ткачами или производителями крупы, явно упоминалась угроза технологической безработицы. Например, использование ветряных мельниц для рушения очищенного ячменя привело бы, по их словам, к потере сотен рабочих мест среди производителей крупы, а также грузчиков и других транспортных работников. Иногда срабатывали и другие мотивы. По словам Уилера и его партнеров, операторы ветряных мельниц в Наардермеере, выступавшие против введения спирального ковша, прежде всего опасались, что это новое устройство «обяжет их во время штиля следить за перегородкой» в мельничном лотке – то есть увеличит объем их работы[1460].

Однако не стоит переоценивать значимость таких случаев прямого сопротивления инновациям – они не были ни частыми, ни особо эффективными. Если сопротивление, возможно, и поспособствовало окончательному провалу изобретений Уильяма Уилера, оно не препятствовало или не останавливало распространения таких нововведений, как использование угля в пивоварении, ткачество лент на lintmolens или применение ветровой энергии для лесопиления или рушения круп. Когда в 1630 г. запрет на использование ветряных лесопильных заводов в Амстердаме был отменен, вне юрисдикции этого города работали уже 86 таких заводов. Запрет на использование угля в пивоварении и других отраслях промышленности в Амстердаме постепенно ослабевал с 1640-х гг. и прекратил свое существование в 1670-х гг. Эдикт, изданный Генеральным Штатами в 1623 г., дал ткачам, работавшим на ножных станках, намного меньше, чем они просили: не полный запрет, а лишь запрет на использование ленточной рамы для ткачества определенных сортов лент. Причина заключалась в том, что Штаты хотели учитывать интересы всех вовлеченных сторон. Они стремились гарантировать, чтобы каждый житель Объединенных провинций был «защищен в своем ремесле или профессии, чтобы каждый, кто готов работать, мог заработать себе на жизнь»[1461]. И запретительный приказ на использование ленточных рам для ткачества определенных сортов лент не был исполнен в других городах Голландской Республики с тем же рвением, что и в Амстердаме. Правительство Харлема с самого начала занимало гораздо более мягкую позицию. В начале 1660-х гг. оно открыто призывало к приостановке эдикта. Судьба этого запрета была окончательно решена, когда оппозиция из Харлема полностью присоединилась к Амстердаму, который к тому времени большей опасностью считал рост конкуренции из-за рубежа, а не потенциальную потерю рабочих мест 600 ленточных ткачей. После 1668 г. правовые нормы больше не препятствовали использованию ленточных рам[1462].

Неэффективность всех этих мер в основном была вызвана тем же фактором, который, по мнению Мокира, может препятствовать силе «закона Кардуэлла» – политическим плюрализмом. Хотя политический плюрализм, согласно Мокиру, не является ни достаточным, ни необходимым условием технологической креативности, «определенная степень децентрализации», вероятно, лучше, чем ничего. Политическое разнообразие, по его мнению, в целом выгоднее с точки зрения технологического прогресса, чем высокая степень унификации[1463]. Именно различие интересов городов и провинций в высоко децентрализованной Голландской Республике того времени снова и снова срывало любые попытки препятствовать заимствованию или созданию технологических новшеств. В то время это было решающим различием между Объединенными провинциями и другими странами Европы.

Однако возможности нерыночных институтов нельзя рассматривать исключительно как препятствие на пути технологического прогресса – они необязательно враждебны инновациям. Мокир отмечает, что многие технологии были и являются частью общественного сектора. Заинтересованные группы, которые обращаются за помощью к нерыночным институтам, чтобы повлиять на принятие решений относительно новых методов, необязательно враждебны «самому существованию» новшеств. Они могут использовать этот инструмент и для того, чтобы влиять на характер технологических изменений, утверждает он[1464]. Таким образом, многие новшества должны были появляться под эгидой нерыночных институтов. И если рыночные силы не играли главную роль в заимствовании новшеств, это не значит, что инноваций не было. «Меньше рынка» необязательно означает «меньше инноваций».

Даже в «первой современной экономике» решения о заимствовании новшеств принимали не только конкурирующие фирмы. В этом отношении позднее Средневековье и раннее Новое время были в Нидерландах не такими, как в других странах, – не качественно, но количественно. Серьезный вклад в процесс принятия решений внесли нерыночные институты. Их влияние различалось в зависимости от сферы деятельности. Были сектора, в которых вмешательство этих учреждений практически отсутствовало и почти полностью господствовал рынок. Эти «свободные» зоны включали значительную часть судоходства и внешней торговли, большую часть новых обрабатывающих производств и существенную долю аграрного сектора в прибрежных провинциях Нидерландов. Однако в других отраслях деятельности у отдельных фирм или предпринимателей было куда меньше относительной свободы. В морской навигации, рыбном промысле, внутренних перевозках, добыче торфа, строительстве и обслуживании инфраструктурных объектов, военном секторе, основной массе ремесел и промышленности и остальной части сельского сектора Объединенных провинций на принятие решений о заимствовании новшеств в значительной степени оказывали влияние нерыночные учреждения. Устанавливали правила и определяли исход игры гильдии, neringen, городские власти, провинциальные власти, адмиралтейства, армейские органы, дренажные комитеты (Рейнской области, Делфланда и Шиеланда) и привилегированные компании (такие как Голландская Ост-Индская компания)[1465] и другие общественные или полуобщественные организации. Разумеется, эти учреждения иногда одобряли или заимствовали технологические новшества.

Можно выделить несколько причин, по которым вплоть до 1700 г. – в период технологического прогресса Нидерландов – нерыночные институты иногда создавали благоприятные условия для заимствования новшеств вместо того, чтобы препятствовать ему. Прежде всего, нерыночные механизмы предоставляли возможность распределения рисков. Они помогали снизить ставки. Частные фирмы или предприниматели могли снизить потенциальные убытки, связанные с риском заимствования нового метода, договорившись с другими фирмами или предпринимателями или оставив процесс принятия решения центральному руководящему органу. Например, в 1607 г. амстердамские мыловары заключили контракт, согласно которому один из них, Виллем Виллемс, должен был изготовить медный котел «в надежде, что он будет долговечнее, чем железный». Если бы это ожидание оказалось ошибочным, половину издержек понесли бы другие предприниматели этой отрасли[1466]. Другая причина, по которой нерыночные институты иногда создавали благоприятный контекст для заимствования новых методов, заключалась в том, что они были в состоянии обеспечить сертификацию качества или безопасности продуктов. Это была одна из основных функций, выполняемых ремесленными гильдиями, neringen и другими видами контролирующих органов. Учитывая их общую функцию поддержания стандартов качества и безопасности, эти учреждения могли также сыграть важную роль в продвижении внедрения новинок, поскольку одобрение от таких организаций внушало бы больше уверенности, чем сертификация, предоставленная одной частной компанией или предпринимателем[1467]. Понятие «нерыночный» было относительным. Ликвидация конкуренции внутри страны необязательно означает отсутствие соперничества за рубежом. Организации с высокой степенью внутренней централизации принятия решений, которые политическими средствами приобрели монополию на конкретную область деятельности в данной экономике или обществе, все же могут использовать заимствование новых методов в качестве стратегии улучшения своего положения в политическом, военном или экономическом соперничестве с аналогичными организациями других стран или обществ. Это стало предпосылкой для внедрения инноваций в таких учреждениях, как голландская армия, адмиралтейство, и в привилегированных компаниях, таких как Ост-Индская компания[1468]. Такое соперничество с внешними организациями было третьей причиной, по которой нерыночные институты обеспечивали благоприятную среду для технологических инноваций.

Гильдии или корпорации, которые по-прежнему часто считались жесткими противниками инноваций[1469], тоже не были препятствующей силой в Северных Нидерландах. Хотя гильдии нередко требовали ограничительных мер против конкурентов из сельских районов или настаивали на правилах ограничения количества гастарбайтеров, числа подмастерьев или срока их обучения, дабы уменьшить размеры мастерских или ограничить приток новых участников в их ремесло или профессию, они никоим образом не отказывались от технологических изменений. Правила, запрещающего ремесленникам «задумывать, изобретать или использовать что-либо новое», вроде того постановления гильдии в Пруссии XVIII в., на которое ссылается Мокир[1470], в Северных Нидерландах никогда не существовало. Не использовались и более тонкие средства. Жесткие испытания на компетентность для новых участников, которые могли бы задушить инновации, в гильдиях Северных Нидерландов не применялись.

Начнем с того, что во многих ремеслах и профессиях соответствие канону мастерства не было необходимым условием допуска к ремеслу вплоть до конца XVI или до XVII в. Это же относилось к тем профессиям, которые организовали гильдии задолго до того времени. Например, гильдия судостроителей Дордрехта, получившая свои первые подзаконные акты в 1437 г., до 1587 г. не вводила проверку на соответствие формальным требованиям. Гильдия сапожников Арнема, основанная в XV в., не требовала подтверждения уровня мастерства вплоть до 1674 г. Некоторые гильдии, такие как гильдия сапожников Гауды, впервые ввели проверку соответствия формальным требованиям в конце XVIII столетия[1471]. Более того, многие корпорации вообще никогда не вводили такую проверку в качестве предварительного условия допуска к ремеслу. Частота проверок соответствия формальным требованиям не всегда была связана с конкретными ремеслами или профессиями. Гильдии пекарей в Амстердаме, Утрехте или Неймегене успешно применяли проверку на соответствие формальным требованиям, но этого не было в Арнеме и Гауде. В судостроительной промышленности практиковали проверку соответствия формальным требованиям только гильдии Дордрехта, Амстердама и Арнемуйдена. В печатном деле единственными гильдиями печатников, переплетчиков и книготорговцев, которые не ставили уровень мастерства предварительным условием приема в ремесло, были лейденская и амстердамская[1472].

Проверка на соответствие требованиям необязательно препятствовала заимствованию новшеств. В случае гильдий судостроителей формальные испытания навыков не были введены до 1570-х гг. и поначалу существовали только в трех городах: Амстердаме, Арнемуйдене и Дордрехте, и лишь гильдия Дордрехта ввела комплексную проверку соответствия требованиям. В XVII столетии число кораблестроительных гильдий с формализованными проверками умений выросло, в то время как гильдия Амстердама неоднократно расширяла проверки на соответствие формальным требованиям вплоть до 1630 г.[1473] Хотя в судостроительных гильдиях Нидерландов сравнительно поздно появилось регулирование в области канона мастерства, в течение большей части XVII и XVIII вв. они не были исключением ни в плане разнообразия формальных требований в рамках одного и того же ремесла, ни в относительной стабильности описания этих требований. Этот вывод можно сделать из обзора правил мастерства, разработанных теми гильдиями голландских городов, которые охватывали самые передовые ремесла периода раннего Нового времени, а именно гильдиями плотников и столяров, гильдиями кузнецов и гильдиями святого Луки (которые, помимо художников и скульпторов, часто включали в себя множество других «мастеров своего дела», например стекольщиков, вышивальщиц, изготовителей насосов или производителей компасов)[1474]. Как и в случае кораблестроителей, степень сложности проверки соответствия несколько различалась от одного города к другому. В дополнение к оконной раме, поперечной балке, измерительному аппарату или рабочему столу гильдии плотников и столяров иногда также просили выполнить еще одно упражнение: например, изготовление лестницы или каминной полки. Образец гильдий кузнецов мог представлять собой кузнечный молот или двойной замок, а также, например, пробойник или связку квадратных гвоздей. Что более удивительно, описания требований к уровню мастерства почти не менялись после того, как они были включены в подзаконные акты гильдий после 1600 г. Спецификации таких проверок редко подвергались радикальному пересмотру[1475].

Стабильность формальных требований не означала, что не менялись способы проверки компетентности. Изменения формальных требований могли происходить двумя разными способами. Первый способ заключался скорее в дифференцировании, а не в преобразовании. В этом случае проверка соответствия требованиям изменялась не путем изменения требований к профессиональному уровню, а вводом новых проверок в подразделениях той же самой гильдии. Например, гильдия святого Луки в Харлеме ввела отдельную проверку производителей насосов в 1685 г. В гильдии плотников и столяров число различных проверок увеличилось с двух в 1590 г. до пяти в начале XVIII столетия[1476]. В гильдии кузнецов Амстердама количество отдельных проверок увеличилось с пяти в 1554 г. до семи к 1700 г. В гильдии плотников и столяров число различных испытаний выросло с четырех в 1524 г. до восьми в период около 1640 г. и до 12 к концу XVII в.[1477]

Второй способ, которым испытания компетентности могли развиваться, – это встроенная в описание самой проверки гибкость. Если в некоторых профессиях качество созданного образца оценивалось в сравнении с заданной физической моделью, хранившейся в гильдии, в других ремеслах таким описаниям была свойственна определенная «возможность изменения», которая оставляла место для инноваций. Когда в 1711 г. в Харлеме была разработана отдельная проверка для изготовителей ткацких станков, ее правила определяли тип образца, но не предписывали, что он должен соответствовать стандартным спецификациям, – требовалось лишь, чтобы это изделие могло «сдать экзамен»[1478]. В высшей степени вероятно, что эта комбинация дифференциации и гибкости проверок могла способствовать инновациям в изготовлении текстильного оборудования. В течение большей части XVII и XVIII столетий Харлем был известен как ведущий центр производства одного из самых передовых образцов текстильной техники до промышленной революции – ленточной рамы. В 1660-х гг. говорили, что «самых опытных мастеров в создании ленточных рам» в Голландской Республике можно найти в Харлеме. Ленточные рамы из Харлема все еще пользовались большим спросом в других странах Европы примерно до 1775 г.[1479] К тому времени конструкция этих устройств была усовершенствована до такой степени, что ее производительность на человеко-час стала в несколько раз выше, чем была около 1605 г., когда на рынке появилась первая модель. Этот рост производительности был особенно заметен в первой половине XVIII в.[1480]

Проверка соответствия требованиям должна была гарантировать, что все члены определенной гильдии обладают определенным уровнем мастерства. Косвенно это означало, что все члены гильдии будут поставлять товары или услуги не ниже некоего стандарта качества. Однако уставы гильдий обычно не устанавливали требования к качеству продуктов и не поощряли членов гильдии стремиться к качеству более высокому, чем минимальный стандарт, и если между членами гильдии возникала конкуренция в области качества, включая лучшее использование материалов, рабочей силы и улучшение конструкции конечного продукта, – то был непреднамеренный побочный эффект регламента гильдии.

Из этого правила было несколько исключений. Некоторые гильдии имели правила, относившиеся непосредственно к вопросам качества, и, таким образом, могли влиять на характер и направление технологических изменений. Например, распоряжения о beurtveren[1481], поддержанные шкиперами, организованными в гильдии лодочников, часто включали правила регулярного осмотра и ремонта лодок, их размера, стоимости и максимального возраста[1482]. А самыми значительными исключениями были крупные городские отрасли, возникшие в Делфте и Гауде в XVII в. – производство фаянса в Делфте и производство курительных трубок в Гауде. С 1611 г. производство фаянса в Делфте находилось под надзором гильдии святого Луки, в которую входили все ремесла, связанные с искусством живописи. Все те, кто зарабатывал себе на жизнь искусством изготовления фаянсовой посуды, были юридически обязаны присоединиться к гильдии. В 1661 г. правило обязательного членства было распространено и на продавцов фаянсовых изделий. Любому, кто подал заявку на прием в качестве мастера фаянсового ремесла с 1654 г., необходимо было пройти испытание на создание образца. Правила этой гильдии также касались стандартов качества[1483]. Производство курительных трубок в Гауде тоже в значительной степени было подчинено предписаниям гильдии. После того как эта новая отрасль в течение первых нескольких десятилетий своего существования развивалась без какой-либо институциональной структуры (за исключением назначения замерщика глины, оплачиваемого городом, и введения для изготовителей трубок уставного обязательства использовать торговую марку), она в 1660 г. была организована в гильдию. Полномочия гильдии изготовителей трубок, включенные в устав, изданный городским магистратом, распространялись на такие вопросы, как контроль качества, товарные знаки и поставка сырья, а также на правила ученичества и освидетельствование образца[1484].

Однако контроль качества в большей степени был заботой городских магистратов, а не сотрудников гильдий. Именно городские власти обычно создавали официальные учреждения, контролировавшие качество продукции. Нерыночные институты, которые непосредственно влияли на характер и направление технологических изменений в экспортно-ориентированных отраслях деятельности, в Северных Нидерландах фактически функционировали под эгидой городских властей. Наиболее распространенными из этих формальных учреждений были «палаты», в которых официальные лица, назначенные муниципальными властями, проверяли, соответствуют ли продукты, произведенные в определенной отрасли промышленности, стандартам размера и качества, установленным правительством, и если они считали соответствие достаточным, то снабжали изделия копией пробирного клейма этого города. В дополнение к этим «палатам», которые впервые возникли в Северных Нидерландах в позднем Средневековье по образцу тех, что были созданы во Фландрии, Брабанте и других странах Европы, в ряде городов Голландии начиная с 1580 г. появился другой тип учреждения, который привел к всеобъемлющей форме контроля над производством – nering. Nering – это организация, учрежденная городским правительством, ей поручалось надзирать за всей отраслью в соответствии с более или менее подробными правилами, установленными муниципальными властями. В отличие от гильдии, nering по определению включала всех лиц, участвовавших в производственном процессе конкретного сектора производства. Ее правление состояло из членов магистрата, называемых superintendenten, а также из представителей крупных производителей, называемых directeuren или gouverneurs. Эти superintendenten и gouverneurs внимательно следили за каждым этапом производства, чтобы гарантировать, что все произведенные товары соответствуют определенному стандарту качества. Чтобы добиться этого, их наделяли правом не только проводить инспекционные обходы производственных объектов, но и принуждать всех производителей предоставлять свои товары для осмотра и регистрации в центральном месте собраний nering – палате. Директора nering также контролировали соблюдение правил, касавшихся заработной платы, вели учет работодателей, сотрудников и учеников, им было поручено разрешать споры между членами nering и обеспечивать правосудие при нарушении законов nering[1485]. Первая nering, имеющая отношение к надзору за изготовлением лавровых венков (baai-nering), была основана в Лейдене в 1578 г. К середине 1650-х гг. их общее число в Лейдене достигло семи; nering были основаны в таких ремеслах, как производство сетей, фланели, дешевого шелка, сукна, веревок и камлота. К 1670 г. количество чиновников всех neringen в Лейдене в совокупности выросло до 160 человек. Регулирование производства льна и шелка в Харлеме представляло собой сочетание надзора со стороны гильдий и neringen, хотя и с бо́льшей долей вмешательства гильдии, чем в Лейдене[1486]. Таким образом, все отрасли текстильного производства в Голландской Республике, которые в конце XVII и в XVIII столетии воспринимались иностранцами как законодатели моды в вопросах качества, были полностью или частично организованы в neringen.

За некоторыми исключениями (например, волочение золотой и серебряной проволоки в Амстердаме)[1487], neringen были созданы лишь в текстильной промышленности. Тем не менее и в других отраслях, которые в период раннего Нового времени достигли высокой репутации в отношении качества своей продукции, – в частности, в мыловарении, выращивании марены и морском рыболовстве, – тоже наблюдалось появление надзорных учреждений, хотя они и не были наделены столь далеко идущей властью, как в случае гильдий или neringen. Например, они не требовали обязательных испытаний компетентности сотрудников или регистрации учеников. Как и в текстильной промышленности, инициативу создания этих учреждений взяло на себя городское правительство. Мыловарение в Амстердаме стало объектом государственного регулирования с 1526 г. Чтобы предотвратить мошенничество и сохранить репутацию местной продукции, отцы города установили соотношение ингредиентов для разных сортов мыла, придумали рекомендации для изготовления бочек, организовали назначение инспекторов, которым было поручено контролировать качество, маркировку бочек и калибровку измерительных приборов, а также вводить обязательные присяги как для владельцев, так и для работников индустрии мыловарения. Хотя эти надзорные задачи с середины 1590-х гг. были переданы правлению, состоявшему из числа самих мыловаров – коллегии мыловарения (Zeepziederscollege), городское правительство сохраняло определенное влияние на эту отрасль, поскольку назначало инспекторов и выпускало подзаконные акты[1488]. В середине XVI столетия Гус, главный центр по переработке соли, тоже ввел строгие правила контроля качества[1489].

В выращивании марены и морском рыболовстве регулирование вышестоящими органами и сотрудничество между городами сыграли более важную роль в поддержке стандартов качества, чем в случае neringen или в мыловарении, поскольку эти виды деятельности шли за пределами городских стен. Но основа была заложена местными органами власти. С XV столетия Зирикзе, Гус, Реймерсвал, Берген-оп-Зом и другие города, расположенные недалеко от дельты Шельда, начали устанавливать правила производства марены. Первые правила, которые были очень похожи на уже принятые в городах Фландрии, в основном касались способа обработки марены в печах, качества марены разных сортов и штрафов за мошенничество[1490]. Надзорная власть города Зирикзе на острове Шувен-Дуйвеланд с 1444 г. была подкреплена постановлением суверенного лорда Зеландии, Филиппа Бургундского (подтвержденным Карлом V в 1531 г.), которым утверждалось, что вся марена, что экспортируется с острова, сначала должна быть проверена в Зирикзе. Действительно, марена, прошедшая контроль качества в Зирикзе, на протяжении веков пользовалось самой высокой репутацией. Штаты Зеландии после 1600 г. еще более усилили меры вмешательства – в 1624 г. они запретили вывоз семян, плугов, борон и другого оборудования, необходимого для выращивания марены, в 1662 г. – подделку марены, выкапывания корней до 1 сентября и обжиг в печах ранее 15 сентября, а в 1671 г. выпустили детальное описание степеней чистоты разных сортов марены, упаковки этого продукта и клятв соблюдения правил, требуемых от инспекторов и работников, участвующих в обжиге марены[1491].

Регулирование в морском рыболовстве началось в позднем Средневековье с местных указов относительно начала и окончания сезона ловли сельди, а также фасовки и соления этой рыбы. Начиная приблизительно с XVI столетия масштабы государственного вмешательства расширились благодаря увеличению числа регулярных консультаций и соглашений между крупнейшими рыболовецкими портами Голландии и Зеландии и введению властями Габсбургов общих правил в отношении ловли сельди и торговли. В 1560-х и 1570-х гг. необходимость защиты рыболовного флота от иностранных рейдеров окончательно спровоцировала формирование постоянного состава представителей ведущих городов Голландии, занимающихся рыболовством (Брилл, Делфт, Роттердам, Шейдам и Энхуизен), в Коллегии крупнейших рыболовов и сельделовов Голландии и Западной Фрисландии – College van de groote visscherij en haringvaart in Holland en West-Friesland, – которая взяла на себя задачу сбора налогов на свежевыловленную рыбу для оплаты оборудования конвойных судов и получила от Штатов Голландии полномочия на принятие правил отрасли и контроль за их соблюдением. Именно это учреждение с тех пор внимательно следило за качеством всей сельди, что покидала рыболовные порты Голландии[1492]. Лишь в нескольких портах, которые имели статус деревень, существовало собственное регулирование качества рыбы учреждениями, созданными судовладельцами и капитанами. Самым выдающимся из них была Коллегия малого рыболовства – College van de Kleine Visserij, – основанная в Мааслуисе в 1625 г., но она в основном занималась вопросами ловли трески[1493].

Без влияния нерыночных институтов в сочетании с эволюцией факторных цен нельзя объяснить заимствование технологических новшеств в Северных Нидерландах, но на этом анализ причин возникновения длительного технологического прогресса не заканчивается. В конце концов, заимствование новшеств зависит и от существующего предложения технологических возможностей. Даже если нерыночные институты создают благоприятный контекст для инноваций, фактическая реакция на изменения факторных цен все равно обусловлена наличием соответствующих технологий. Характер и направление технологических инноваций нельзя понять в отрыве от ряда технологических вариантов. Именно к этому мы сейчас и обратимся.

Что определило диапазон технологических возможностей в Северных Нидерландах? Каким образом появляются инновации? Откуда они приходят? Ответ на эти вопросы далеко не очевиден. Северные Нидерланды не заимствовали свои технологические знания и навыки за рубежом – ни все, ни большую их часть, хотя они, в определенной степени благодаря широкой торговой сети, свободно пользовались преимуществами инноваций, внедренных в других частях Европы и за ее пределами. В предыдущих главах представлена гораздо более сложная и разнообразная картина того, что произошло в Северных Нидерландах в области технологий: потоки знаний и навыков, текущие как в страну, так и из нее; изобилие внутренних инноваций и улучшений; реэкспорт тех знаний, что изначально были заимствованы из-за рубежа, но после внедрения в новую среду модифицированы и обогащены. Мы не сможем объяснить ни технологическое лидерство Нидерландов, ни даже постоянные технические усовершенствования вплоть до XVIII столетия, игнорируя источники технологических новшеств в самих Нидерландах.

Объяснить возникновение и источники технологических новшеств нам поможет понятие «открытость». Согласно Джоэлу Мокиру, открытость, которая «способствует свободному перемещению товаров, факторов и технологий», вместе с политическим разнообразием всегда была жизненно важна как условие «создания» и «использования» полезных знаний[1494]. Памела Лонг, выдающийся исследователь, изучающий историю этого понятия, определяет «открытость» как «относительную степень свободы распространения информации или знаний», которая включает в себя «предположения о природе и масштабах аудитории» и «подразумевает доступность или отсутствие ограничений в отношении коммуникации»[1495].

Почему открытость важна для возникновения технологических знаний? Вообще говоря, открытость более благоприятна для технологических инноваций, чем секретность, но ее нельзя рассматривать как достаточное или необходимое условие. Открытость – это промежуточный фактор. Она работает только в сочетании с другими факторами: с одной стороны, с теми, которые влияют на применение знаний, с другой стороны, с факторами, непосредственно связанными с созданием знаний. Первые мы проанализировали в предыдущем разделе, последние рассмотрим ниже. Преимущества открытости могут проявляться на нескольких уровнях. На уровне экономик, обществ или государств (который я бы назвал «макроуровнем») открытость знаний может способствовать технологическому прогрессу, поскольку упрощает получение информации о работе существующих технологий, чем снижает затраты на изобретения и обеспечивает более высокую скорость распространения новшеств. В атмосфере открытости не нужно изобретать велосипед. Это главный уровень в аргументации Мокира[1496]. На уровне фирм или мастерских («микроуровень») открытость знаний может, кроме того, способствовать тому, что Роберт Аллен назвал «коллективным изобретением». Аллен считает «свободный обмен информацией о новых методах и фабричных разработках между фирмами в промышленности необходимым условием коллективного изобретения». Когда имеет место коллективное изобретение, фирмы «предоставляют своим конкурентам результаты новых фабричных разработок, чтобы те могли использовать эти разработки в новых приспособлениях, которые они строят». Фирмы не «выделяют ресурсы на изобретения», а создают новые технологические знания как «побочный продукт их обычных инвестиций», «полученная техническая информация используется агентами иначе, чем фирмами, которые ее обнаружили». Таким образом, затраты на поиск новых знаний и эксперименты с ними распределяются между большим количеством фирм. Пока темп инвестиций высок, скорость экспериментов и создания новых знаний, как утверждает Аллен, также высока[1497].

Я бы предположил, что Северные Нидерланды демонстрировали исключительно высокую степень открытости на макроуровне вплоть до XVIII столетия[1498]. Открытость знаний в вопросах технологий в Голландской Республике долгое время являлась правилом de facto. Ее редко формулировали в письменной форме или в печати, она проявлялась в отсутствии ограничений на распространение технической информации в зарубежные страны и в простоте коммуникации в самих Объединенных Провинциях. В целом преобладала большая степень свободы потока знаний, хотя возможны были варианты. В некоторых местах и в некоторых секторах, как я покажу, степень открытости внешним наблюдателям была ниже, а мера секретности среди посвященных – выше, чем в других. Как бы то ни было, средний уровень открытости в Северных Нидерландах был необычайно высоким.

Иностранные путешественники часто удивлялись той легкости, с которой они могли собирать информацию о промышленных технологиях в Голландской республике. Когда в середине 1690-х гг. Сэмюэль Бушенфельт и Кристоффель Полхем во время своего технологического путешествия по Западной Европе, в которое они отправились по приказу руководства шведских шахт, прибыли в Объединенные провинции, они отметили, что голландцы куда более доверчивы и открыты, чем люди из других стран, включая англичан[1499]. Суд и палатный совет герцога Брунсвика, Иоганна Людвига Оедера, в 1763 г. путешествовавшего по Англии и Голландии ради изучения сельского хозяйства и промышленности, благосклонно отзывался об открытости Голландской Республики в сравнении со склонностью к секретности, с которой он столкнулся в Англии. «Это удача – иметь возможность взглянуть на все, или по меньшей мере на то, что важнее всего, и понять, почему все делается так, а не иначе, например, в производстве бумаги или в белении полотна. Как много в Англии тех профессий, в которых определенные преимущества, методы или их сочетания не хранились бы в тайне ввиду частного интереса, как, например, при очистке борного мыла, в производстве стекла, в обработке кожи или плавлении олова?», – размышлял Оедер[1500]. Иоганн Гримм, рассказывая о своем путешествии в Голландию в 1774 г., превозносил гостеприимство голландских отбельщиков. «Сходи на фабрику в Париже, – восклицал он, – и посмотри, покажет ли кто-нибудь хитрости профессии так, как отбельщики в Харлеме?» И сам отвечает, добавляя: «Я по собственному опыту знаю, что верно обратное»[1501].

Открытость знаний в технологических делах, которая давно поразила иностранных наблюдателей как своеобразная черта Голландской Республики, никогда не провозглашалась официальной целью политики. Она возникла сама собой. Преобладание открытости связано, скорее, со слабостью противостояния ей, чем с ее идейной силой. Противоположностью открытости, подмеченной Лонгом, была секретность ремесла, то есть умышленное сокрытие знаний о ремесле. Начиная с XIII столетия тайны ремесел в Европе лишь усиливались. Возникновение этого феномена, по словам Лонга, тесно связано с ростом городских ремесленнических гильдий[1502]. «Экономические реалии, – утверждал Уильям Имон, – заставляют ремесленников прятать секреты мастерства от общественности… Их раскрытие грозит подорвать монополию гильдий в специализированных ремеслах»[1503].

Итак, обратной стороной высокой степени открытости в Голландской Республике было то, что секретность ремесел едва ли вообще практиковалась. Данные о защите ремесленнических или профессиональных секретов в Нидерландах до середины XVIII в. чрезвычайно скудны, хотя и не отсутствуют полностью. Когда меры секретности все же применялись, их источником была вовсе не корпоративность. Начиная с XVII в. индивидуальные контракты на обучение профессиям, связанным с производством предметов роскоши, таким как изготовление зеркал или ювелирное искусство, иногда в явном виде запрещали ученикам раскрывать кому-либо «искусство», «практику» или «секреты», полученные от мастера[1504]. Подобные меры время от времени принимались и для предотвращения распространения знаний о новых изобретениях. Например, в 1629 г. в Амстердаме меднолитейщик Питер Янсон в обмен на существенную сумму денег согласился поделиться своим недавно изобретенным методом литья превосходной медной посуды с неким Клаэсом Янсоном при условии, что ни один из них под страхом штрафа в 100 фунтов никогда не разгласит тайну этого умения кому-либо еще (кроме их собственных детей и внуков)[1505]. Первый известный коллективный договор о защите секретов ремесла с участием группы членов гильдии явно был исключительным случаем. То было соглашение, заключенное в 1678 г. и сроком на шесть лет, между городским правительством Харлема и шестью местными производителями ленточных рам. Соглашение предусматривало, что создатели ленточных рам будут учить своему искусству лишь своих детей и тех подмастерьев, кто не эмигрирует из Харлема и не станет ремонтировать какие бы то ни было рамы за пределами города (а также будет удерживать от этого своих воспитанников) и что они должным образом проинформируют городские власти обо всех рамах (или их деталях), проданных местным заказчикам, в то время как магистраты выплатят шести мастерам по 900 гульденов, ограничат доступ новичков к их ремеслу и будут внимательно следить за всеми существующими ленточными рамами, дабы исключить утечку этого оборудования из города[1506].

Слабость секретности ремесла в Северных Нидерландах частично объясняется относительно медленным ростом корпоративной системы, которая, как полагают, должна формировать саму основу такой стратегии защиты знаний. Гильдии в Голландии, как утверждают Ян Лукассен и Маартин Прак, «возникли гораздо позже, чем можно было бы ожидать в условиях роста городского населения». В городах вдоль внутренних водных путей Южной Голландии, за исключением Дордрехта, где первые корпорации были основаны около 1200 г., система гильдий не возникала до XIV или XV столетий и распространилась лишь примерно после 1500 г. – только в промышленных городах западной и северной частей этой провинции. Число гильдий и количество членов в них достигло наивысшего уровня роста в период 1580 – 1670 гг.[1507] В одном из важнейших промышленных центров Северных Нидерландов – сельском районе Заанстрик – корпоративная система вообще не закрепилась.

Но даже если бы корпорации придерживались стратегии сокрытия ремесленнических знаний, это не помогло бы добиться секретности ремесел, поскольку гильдии в Северных Нидерландах не обладали значительной политической силой, а городские власти долгое время не поддерживали политику секретности. В отличие от городов-государств Италии позднего Средневековья[1508] правительства городов в Нидерландах периода раннего Нового времени не пытались любыми средствами предотвращать эмиграцию квалифицированных рабочих ключевых отраслей. Там, где городские магистраты пытались остановить утечку знаний, их меры были направлены на предотвращение экспорта механизмов, а не массового отъезда людей. Первыми примерами были запретительные указы об экспорте ткацких станков, изданные правительствами городов Лейден и Харлем в 1602 и 1671 гг.[1509] Провинциальные правительства и Генеральные Штаты тоже вряд ли чинили какие-то препятствия экспорту технологических знаний. Квалифицированные рабочие при желании могли свободно покинуть Республику и уехать в другие страны. Инструменты, машины и комплектующие можно было вывозить за границу без каких-либо юридических ограничений. В отличие от Британии начала XVIII в.[1510], власти Объединенных провинций долгое время едва ли вообще пытались запретить экспорт технологий. Главными исключениями были запрет на экспорт семян марены и орудий для ее выращивания, объявленный Штатами Зеландии и Генеральными Штатами в 1624 г., и эмбарго на экспорт китобойных принадлежностей, которое неоднократно объявлялось в XVII в.[1511]

До середины XVIII в. правящим властям Объединенных провинций неоднократно настоятельно предлагали принять меры против эмиграции квалифицированных рабочих и экспорта машинного оборудования, которые, как полагали, могли привести к разорению голландских предприятий. Когда в течение 1680-х гг. благодаря усилиям голландских торговцев и конструкторов в Прибалтике быстро выросло число фрезерных станков голландского типа, фрезеровщики провинции Голландия пожаловались Голландским Штатам на «эгоистичных людей», намеренных уничтожить в Нидерландах лесопильную промышленность, получив их пиломатериалы на Балтике, а затем импортировать их и продать у себя дома. Но встречных мер не последовало[1512]. В 1728 г. Генеральные Штаты получили срочное сообщение от своего уполномоченного в Испании Франса ван дер Меера касательно продолжающейся вербовки ткачей и прядильщиков из Лейдена на королевскую суконную мануфактуру, основанную в Гвадалахаре. Ван дер Меер указал, что ткачи и прядильщики из Голландии по-прежнему продолжают прибывать в Испанию в большом количестве, притом, что он несколько лет пытался почти любыми средствами заманить рабочих, что обосновались в Гвадалахаре, обратно в Нидерланды, и отговорить от отъезда тех, кто остался дома. Ван дер Меер предложил Генеральным Штатам запретить дальнейшую вербовку голландских ткачей в Испанию. И все же Голландские Штаты снова не приняли никаких мер[1513].

Несмотря на общее преобладание открытости, в местностях и регионах возможны были варианты. Обмен знаниями между людьми, жившими в одном и том же месте или районе, был более интенсивным, чем между своими и чужими. Открытость на микроуровне была больше, чем на макроуровне. Самая высокая степень открытости на микроуровне была достигнута в том самом регионе, который в течение большей части XVII и XVIII вв. воспринимался как передний край технологического прогресса в ветроэнергетической промышленности Европы – в Заанстрике. В 1755 г. после посещения ветряных мельниц Заанстрика во время поездки по Нидерландам Джон Смитон заметил, что «голландец (…) настолько точно копирует другого голландца, что если видишь мельницу, то видишь все разнообразие мельниц Провинций»[1514]. Улучшения, очевидно, передавались без помех.

Открытость знаний в Заанстрике не была естественным положением вещей, обусловленной врожденной или культурной склонностью жителей региона делиться плодами своей изобретательности с согражданами. Один только пример скрытности производителей синего красителя опровергает такую мягкую интерпретацию. Другие примеры мы приведем ниже. Открытость следует рассматривать, скорее, как результат определенного набора социальных и институциональных обстоятельств, из-за которых практически невозможно было сохранять секретность в границах региона. Информация свободно перетекала от одной фирмы в Заанстрике к другой по той же причине, которой Роберт Аллен объяснял, почему фирмы были готовы участвовать в «коллективном изобретении», а не пестовать секретность: «Когда слишком много людей знают тайну, сохранять ее становится слишком дорогим удовольствием»[1515].

Как и в металлургической промышленности британского района Кливленд середины XIX в., которую изучал Аллен, в Заанстрике важную информацию о техническом оборудовании могли легко собирать и распространять конструкторы, заключившие контракт на строительство или перестройку производственных предприятий. Количество мастеров-конструкторов, действовавших в Заанстрике в XVII и XVIII столетиях, было не очень большим. Во всем разнообразии источников из Заанстрика периода 1640 – 1810 гг., которые я видел, я обнаружил не более девяти сотен человек, которые назывались molenmaker, meester molenmaker или baas molenmaker[1516]. Число действующих конструкторских цехов в тот или иной период времени было, конечно, еще меньше. Исследование, предпринятое в XIX в., показало, что в деревнях, расположенных вдоль реки Зан, насчитывалось 10 конструкторских мастерских. Если мы предположим, что в каждой мастерской, помимо мастера-конструктора, было занято от 20 до 30 взрослых ремесленников и по пять мальчиков[1517], то общее количество рабочих, задействованных в этом секторе в то время, составило бы 260 – 360 человек. Хотя конструкторы Заанстрика не были организованы в гильдию, они шли на сотрудничество ради регулирования своего ремесла. Около 1750 г. конструкторы из деревень с восточного берега реки Зан присоединились к соглашению о ценообразовании, а в 1781 г. заключили еще один «договор», чтобы гарантировать исполнение соглашения[1518]. Эти практики свидетельствуют о благоприятном контексте для обмена технологическими знаниями, существовавшем в Заанстрике.

Конструкторы из Заанстрика были активны не только как подрядчики в строительстве или перестройке предприятий. Когда между конструктором (или субподрядчиком) и заказчиком возникал конфликт, в качестве арбитров или опытных свидетелей могли попросить выступить его коллег, предложив им отличную возможность внимательно ознакомиться со всеми конструктивными деталями[1519]. Поскольку конструкторы получали часть своих доходов за счет ремонтных и обслуживающих работ, они имели доступ и ко многим другим объектам. Отвечая на вопрос исследования, проведенного в XIX в., конструктор Корнелис Шенк из Вормервера заявил, что его клиентами были, среди прочих, бумажные фабрики, маслозаводы, лесопилки, фабрики по производству синего и других красителей, табачные заводы, фабрика по производству пеньки, строительного раствора и свинцовых белил[1520]. Благодаря этому конструкторы легко могли быть в курсе изобретений и улучшений других конструкторов или их субподрядчиков, таким как кузнецы или меднолитейщики. Для любознательного конструктора новшества вряд ли оставались тайной.

Однако не только у конструкторов были возможности идти нога в ногу с любыми изобретениями или усовершенствованиями технологии ветряных мельниц, созданных их коллегами или субподрядчиками в Заанстрике. Даже если бы это было так, как утверждал в 1734 г. некий амстердамский издатель в книге о мельницах, и baas molenmakers хранили бы секреты своей профессии[1521], это вряд ли могло помешать распространению знаний. Клиенты конструкторов обычно могли получить любую информацию о новшествах, которые были им интересны. Во-первых, рассмотрим плотность размещения мельниц. Количество ветряных мельниц, возведенных в Заанстрике, действительно было настолько большим, а степень сосредоточения их у реки Зан и у других водных путей – настолько велика, что в 1719 г., как свидетельствовали двое конструкторов, по меньшей мере 100 ветряных мельниц были расположены в районе к западу от этой реки на расстоянии менее 30 м друг от друга, многие мельницы были отделены друг от друга лишь узким рвом[1522]. Но владельцы мельниц и управляющие мельники (gaandehouders) были тесно связаны и институциональными отношениями, которые, с одной стороны, позволяли им внимательно изучать различные мельницы, а с другой – чрезвычайно затрудняли сокрытие новинок от сограждан. Почти все промышленные ветряные мельницы в Заанстрике полностью принадлежали самим сельским жителям. Значительная часть заказов на продукцию этих мельниц размещалась, вероятно, городскими торговцами, но основной капитал, использовавшийся в производственном процессе, был предоставлен главным образом самим регионом. Владеть мельницами в Заанстрике, по меньшей мере до конца XVIII в., можно было совершенно по-разному. Хотя в некоторых случаях мельница доставалась в собственность одному человеку, многие ветряные мельницы с момента их строительства принадлежали так называемым rederijen, или товариществам. Эти товарищества, как отмечает Роберт Дюплесси, «могли состоять из членов одной семьи или рода, или нескольких семей, или просто из разных людей; они могли включать небольшое или большое количество людей; они могли владеть одной или несколькими мельницами. В результате продажи или наследования партнерские доли (которые изначально могли составлять от половины до одной шестидесяти четвертой части) со временем могли довольно сильно дробиться, при этом один человек мог получать проценты с нескольких предприятий». Дюплесси проинспектировал описи завещаний из Заанстрика, сохранившиеся с периода 1690 – 1709 гг., и обнаружил более чем в половине из них доли в одной или нескольких ветряных мельницах; в период 1740 – 1749 гг. доля описей, упоминавших инвестиции в ветряные мельницы, составляла примерно 40 %. В 57 % описей за 1690 – 1709 гг. и в 44 % описей за 1740 – 1749 гг. количество мельниц (или долей в этих мельницах), принадлежавших покойным, составляло соответственно две или более[1523]. Таким образом, значительная часть населения Заанстрика имела возможность осмотреть внутреннее устройство более чем одной промышленной ветряной мельницы.

Даже когда совместная собственность на мельницы в первые десятилетия XVIII в. стала медленно сокращаться, промышленные ветряные мельницы оставались открытыми для пристального внимания коллег-совладельцев и мельников благодаря распространению института взаимного страхования. Начиная с 1660-х гг. все большее число промышленных ветряных мельниц Заанстрика было включено в официальное соглашение между владельцами и мельниками, в соответствии с которым договаривающиеся стороны обязаны были внести компенсацию (вплоть до определенной суммы денег) тому из застрахованных лиц, чья мельница будет полностью или частично уничтожена огнем. Страховые договоры могли заключаться между владельцами и управляющими либо в одной и той же отрасли промышленности (например, маслобойни), либо в разных отраслях промышленности (например, лесопилении, производстве масла, изготовлении бумаги и сукновалянии). С течением времени количество предприятий с подобными контрактами увеличилось. Первый контракт, составленный в 1663 г., охватывал не более восьми маслобоен, а в XVIII в. страховые контракты между производителями масла охватили более 100 предприятий[1524]. К 1740 г. около 40 % из 250 с лишним ветряных мельниц в лесопильной промышленности были застрахованы. В производстве масла, а также в производстве красок и нюхательного табака процентное отношение было около 70 (в 140, 20 и шести предприятиях соответственно), а в лущении и в производстве бумаги оно достигло 80 (в 62 и 42 предприятиях соответственно). Правила этих взаимных страховок приобретали все более сложную и продуманную форму[1525]. С 1680-х гг. страховые договоры, как правило, включали все более и более конкретные положения, гарантирующие, что договаривающиеся стороны будут принимать на своих предприятиях адекватные меры для защиты от пожара и для борьбы с ним. Как правило, в контракте должно было содержаться положение, согласно которому все предприятия обязаны два, три или четыре раза в год проверяться несколькими контролерами (выбираемыми из числа договаривающихся сторон), чтобы выяснить, «нужно ли на этих заводах что-то улучшать или строить ради предотвращения пожара»[1526]. Другими словами, участие в страховом договоре позволяло владельцам и мельникам промышленных ветряных мельниц регулярно общаться и изучать ряд других фирм в своей отрасли (а в зависимости от вида контракта, даже в разных отраслях). И если некое усовершенствование, внедренное на чужой мельнице, позволяло ей работать более эффективно, ничто не могло законным образом помешать владельцу или мельнику поручить конструктору установить аналогичное приспособление на своей мельнице.

Всегда ли открытость знаний была полезна для технического прогресса? Разве нельзя полагать, что практика открытости, возможно, была также и вредна для Северных Нидерландов, поскольку она уменьшала затраты на копирование знаний и навыков, для создания которых было приложено столько усилий, и позволяла, таким образом, зарубежным странам догнать голландцев? В конце концов, до середины XVIII в. политика открытости применялась в Голландской Республике, как правило, без разбора: и к гражданам, и к иностранцам. Развивая этот аргумент, можно утверждать, что открытость могла даже затруднять, а не облегчать создание знаний, поскольку она, возможно, открывала дорогу иждивенчеству. Если новые знания могли быть бесплатно использованы кем бы то ни было – даже фирмами из тех регионов, которые не разделяли затраты на коллективное изобретение, – зачем тогда вообще продолжать вкладывать средства в производство знаний? Зачем кому-то изобретать инновации, если плоды его трудов свободно достаются всем? Можно ли утверждать, что по мере того, как падали маржинальные выгоды от изобретений для отдельных производителей, падали и темпы создания знаний, и доходы общества в целом?

Однако на деле отрицательные эффекты открытости были гораздо менее ощутимыми, чем может показаться с теоретической точки зрения. Для того чтобы наверстать упущенное, нужно гораздо больше, чем легкий доступ к наилучшим образом зарекомендовавшей себя технологии. Самой по себе передачи технологических знаний было бы недостаточно для преодоления разрыва между Голландской Республикой и другими странами Европы. Существовало еще несколько причин, по которым последствия открытости были не столь угрожающими, как можно было бы ожидать. В случае Заанстрика те самые социальные и институциональные обстоятельства, которые обеспечили высокую степень открытости на микроуровне, должны были гарантировать всем участникам – как изобретателям, так и пользователям изобретений – одинаковое повышение прибылей. Таким образом, обмен знаниями был логическим результатом особой структуры региональной среды. В других ситуациях, когда стремление к открытости не было особенностью регионального контекста, действующие лица тем не менее продолжали создавать технологические усовершенствования (даже если они не могли сохранить плоды своих трудов для себя), поскольку были уверены в том, что это будут делать остальные (и создавать новые знания, которые также появятся во всеобщем свободном доступе). В этом «более слабом» сценарии создание знаний было бы не обязательным последствием климата открытости, а его условным продуктом. При этом климат открытости мог привлекать предприимчивых и изобретательных людей извне. Конечно, обратная сторона медали была в том, что это также способствовало утечке знаний за рубеж, где не поддерживали аналогичный режим открытости. Следовательно, в конечном счете это способствовало подавлению технологического лидерства Северных Нидерландов и ставило под сомнение обоснованность практики открытости. Возможные негативные последствия открытости создания знаний были нейтрализованы вводом механизмов, обеспечивавших некоторую степень защиты или некоторую форму вознаграждения отдельным изобретателям, не умаляя выгоды для общества в целом.

Это были механизмы разных типов. Первый из них можно охарактеризовать как открытость на определенных условиях. Согласно теории экономического роста, разработанной Дугласом Нортом и Робертом Томасом, инновации вдохновляет такая организация институциональной среды, при которой норма прибыли изобретателя приближается к общей норме прибыли. Отдельные лица или группы, по их мнению, будут готовы брать на себя значительные расходы на разработку инноваций только в том случае, если права собственности на их интеллектуальные продукты будут разумно обеспечены. С другой стороны – так работает их аргумент, – институциональные механизмы должны быть сбалансированы таким образом, чтобы общество также получало выгоду от изобретений отдельных его членов. Если нет, то не будет роста[1527]. Наиболее ярким примером таких механизмов является патентная система. Патентная система – это способ открыть широким группам людей новое знание при условии, что его авторы получат достаточное вознаграждение за свой труд.

Хотя Норт и Томас в своем известном обзоре экономической истории Запада подчеркивают значимость патентов, только переключившись на Англию XVIII в., выдача патентов на изобретения практиковалась в Европе несколькими столетиями ранее. Памела Лонг утверждает, что регистрацию патента на изобретение как на секрет ремесла можно рассматривать как проявление растущего собственнического отношения к ремесленным знаниям в контексте подъема городов в раннем Средневековье. Известно, что в итальянских городах уже в XIII в. выдавали патенты на механические устройства или ремесленные технологии. Критерием для выдачи патента была не оригинальность изобретения, а его новизна для определенной местности. Это было и основным требованием, изложенным в первом законе, гарантирующем права изобретателя на владение и коммерческую эксплуатацию нового усовершенствования или приспособления, который был выпущен сенатом Венецианской Республики в 1474 г. Общее количество патентов, выданных венецианским правительством, насколько нам известно, было намного больше, чем число патентов, выпущенных другими властями Италии. Между 1474 и 1600 г. этот сенат выдал не менее 610 патентов на изобретение – в среднем по 4,8 патента в год. Другие европейские государства последовали примеру итальянских городов-республик. Например, в Кастилии первые патенты были выданы в 1520-х гг., в Англии – в 1550-х гг., в Шотландии – в 1560-х гг.[1528]

В период между расцветом патентования в Венеции и расширением этой системы в Англии в XVIII в. именно Голландская Республика занимала ведущую роль в развитии этого института. Патенты на изобретения регулярно выдавались в Нижних землях примерно с 1550 г. Выдача патентов изначально была прерогативой суверенных лордов Нидерландов, Карла V и Филиппа II, которые также были королями Испании. Однако после эта привилегия стала более размытой. Во времена Голландской Республики патенты на изобретения выдавались фактически тремя разными уровнями власти: центральным руководящим органом Республики (Генеральными Штатами), властями отдельных провинций, которые совместно образовали республику, и городскими правительствами. Между 1590 г. и серединой XVII в. наибольшее количество патентов было выдано Генеральными Штатами в Гааге. Затем Генеральные Штаты уступили место главного органа, выдававшего патенты, властям господствующей провинции Республик – Голландии. Это произошло почти через десять лет после того, как Генеральные Штаты предписывали, что изобретение может быть реализовано только в той провинции Республики, которая официально подтвердила этот патент. Это почти точно совпало с аналогичным переходом вопроса компетенции авторских прав на книги от Генеральных Штатов к Голландским Штатам[1529]. Количество патентов, выданных другими провинциальными и городскими властями, всегда было намного меньше. Как видно из таблицы 6.1, большинство патентов, выданных Генеральными Штатами и Штатами Голландии, датированы 1580 – 1720 гг. – с незначительным оживлением, имевшим место в последней трети XVIII в. Правда, по цифрам в двух столбцах нельзя подсчитать общее количество изобретений, запатентованных этими органами, поскольку некоторые изобретатели подавали заявку и получали патент на одно и то же изобретение и от Генеральных Штатов, и от Штатов Голландии.

Между 1580 и 1620 г. патентная система, действовавшая в Республике, становилась все более развитой в том смысле, что в нее были введены как положения для защиты интересов частных изобретателей, так и для обеспечения интересов общества в целом. Интересы частных изобретателей были гарантированы предоставлением исключительных прав на внедрение их инноваций на практике, штрафами для правонарушителей и привилегией рассматривать патенты как отчуждаемое имущество, которое можно было купить, продать, пожертвовать или унаследовать. К иностранцам относились так же, как к голландцам, при условии, что они хотя бы некоторое время фактически проживали в Голландской Республике[1530]. Любые выгоды, которые могли возникнуть в результате юридического признания права собственности на изобретение, должны были доставаться самими изобретателями[1531].

С другой стороны, интересы общества в целом охранялись установлением срока применения исключительных прав патентообладателей (сначала 5 – 12 лет, после 1650 г. – до 15 лет) и их обязательства реализовать свои изобретения в течение установленного периода времени после выдачи патента. С 1617 г. продолжительность этого периода обычно составляла один год[1532]. Вслед за практиками, разработанными в Венеции и различных землях Германии, патентообладатели Объединенных Провинций вплоть до 1620-х гг. в ряде случаев были обязаны предоставлять лицензию всем, кто хотел использовать их изобретения и был готов заплатить за это разумную цену[1533]. К тому же власти иногда отказывались предоставлять временные монополии на определенные изобретения. В 1671 г. Голландские Штаты отклонили патентную заявку на каландровую мельницу, считая, что она не принесет «выгоды этой провинции», но, вероятно, спровоцирует споры между предпринимателями в каландровом бизнесе[1534]. Когда в 1673 г. первые производители голландского трепала для изготовления белой бумаги в Заанстрике попытались на какое-то время «придержать» права на свое изобретение, пользуясь патентом от провинциальных властей, Штаты также воздержались от предоставления этой привилегии ввиду решительных протестов со стороны других местных производителей бумаги[1535].

Более того, интересам частных изобретателей и общества в целом способствовало введенное около 1590 г. предписание, согласно которому патентозаявители должны были предоставлять спецификацию своего изобретения в виде чертежа, описания или образца. Патентообладатели могли использовать эту спецификацию как свидетельство для борьбы с конкурентами, а непривилегированные стороны – для выявления мошенничества[1536]. Хотя патентные споры в Голландской Республике не были частым случаем – общее количество дел, известных в период 1580 – 1720 гг., составляет 15, – но сама возможность того, что с нарушением патентных прав можно бороться путем законодательной процедуры, могла убедить хотя бы некоторых изобретателей предпочесть патентную систему, а не секретность для защиты своей интеллектуальной собственности[1537].

Новизна изобретения более не была необходимым условием получения патента в Нидерландах, в отличие от итальянских городов-государств. Все решала новизна процесса или изобретения для Республики в целом или для конкретной провинции. Прежде чем выдать патент, комитет, состоявший из членов Генеральных Штатов или провинциальных чиновников, который иногда вызывал внешних экспертов для технологических консультаций, обычно рассматривал как заявку, так и спецификацию. Тем не менее процедура освидетельствования была не столь строгой и основательной, как иногда думают[1538]. Хотя до 1730-х гг. формальные требования к получению патента в Голландской Республике были строже, чем в Англии, они были менее жесткими, чем во Франции XVIII в. Подвергать изобретения, представленные Генеральным Штатам или провинциальным властям, проверке советом научных экспертов, не было обычной практикой. Более того, с 1635 г. предоставление спецификации патента стало исключением, а не правилом. Эта практика не возрождалась до 1770-х гг. Причиной неудачи прежнего предписания, вероятно, было то обстоятельство, что регистрация чертежа, образца или описания перестала быть необходимой, когда вступило в силу новое правило о том, что патентообладатели должны внедрить свои изобретения в течение года после выдачи патента[1539] – в дальнейшем рынок решит, является изобретение жизнеспособным или нет. Будет преувеличением утверждать, как это сделал М. Сильберштейн, что сокращение количества патентов, выданных Генеральными Штатами в XVIII в., связано с ужесточением процедуры проверки[1540]. Нет никаких доказательств того, что снижение количества патентов, выданных после 1700 г., совпало или с повышением частоты отклонения заявок[1541].

Помимо общего количества патентов, выданных вплоть до 1720 г., есть еще одно свидетельство того, что люди считали эту систему действительно эффективным средством извлечения прибыли из изобретательской деятельности. Коммерческие возможности патентов, как отчуждаемого имущества, охотно использовали. Эти коммерческие тенденции проявлялись по-разному. Простейшей формой было соглашение между патентообладателем и другим лицом о разделе выгод полученного патента. Один из первых примеров – документ, составленный в конторе секретариата города Делфта в 1588 г., в котором Симон Стевин заявил, что Йохан де Гроот, бургомистр Делфта, впредь будет обладать равными правами на любую прибыль, полученную от патента на новую ветряную мельницу, выданного Стевину в 1586 г.[1542]

Как и в Англии XVIII в., в Голландской Республике патентообладатели участвовали и в более сложных сделках. Поскольку успешная эксплуатация изобретения самим патентообладателем (в отличие от лицензирования) часто требовала бо́льших инвестиций, чем мог позволить себе держатель патента, случалось, что изобретатели после получения патента или даже заранее искали финансовую поддержку из внешних источников. Наблюдение Кристины Маклеод, что «для изобретателей партнерство было финансовой необходимостью», справедливо и для многочисленных изобретателей из Объединенных провинций[1543]. Например, в 1613 г. было согласовано и нотариально заверено, что Гисберт Янсзон Кейсер, каменщик из Амстердама, только что получивший патент от Генеральных Штатов на новый тип отопительного прибора, сделанного из кирпича, и Ян Хендрикс Сооп, мастер местного стекольного завода, который никогда не упоминался в этом патенте, но, по всей видимости, нес часть расходов, необходимых для его получения, будут делить выгоды и издержки от эксплуатации патента Кейзера пополам[1544]. Помимо партнерских отношений между одним изобретателем и одним «спонсором»[1545], были и более сложные договоренности, в которых участвовало большее число людей. Когда Исаак Бургер в 1615 г. обратился к Генеральным Штатам за патентом на новый метод снижения загрязнения воздуха при сжигании угля, он объединился с тремя партнерами: Томасом Пакке, Хендриком ле Мейром и Хансом Ле Мейром[1546]. В 1626 г. Брейнинг Хендрикс и Балтус Корнелис согласились признать Томаса Бланкарта «пожизненным» партнером в эксплуатации своего недавно признанного патента на новый тип водозаборной мельницы, работающей на человеческой тяге. В договоре предусматривалось, что Бланкарт выплатит патентообладателям единовременную сумму в 500 гульденов плюс плату в размере 600 гульденов от первой прибыли, которую принесет этот патент. Тем временем Хендрикс и Корнелис сохранили за собой право на введение, в случае необходимости, четвертого партнера[1547].

Спонсоры могли принимать участие более чем в одном партнерстве разом. Таким образом, роль владельцев торгового капитала в получении и использовании патентов шла дальше, чем предполагалось числом «торговцев» среди патентообладателей. Интересным примером является деятельность торговца-пивовара Питера де Ниса из Амстердама. Хотя Де Нис оформил на свое имя лишь два патента (один из которых касался изобретения, сделанного «благодаря мастерству и опыту» кого-то другого)[1548], в 1620-х и 1630-х гг. он был финансово вовлечен в использование по меньшей мере трех других патентов. В 1622 и 1629 гг. он заключил контракт с каменщиком (Якобом Хутссеном) и кузнецом (Бартельтом Корнелисом) на предоставление денег, необходимых для воплощения в жизнь их изобретений, касающихся измельчения камня и обработки кованого железа, в обмен на определенную долю прибыли[1549]. Будучи важным кредитором Хенрика Фритса и Абрама Янца Сегерса, обладавших правами на патент на водозаборную мельницу, изобретенную Сегерсом и Питером Штурком, в 1623 г. Де Нис также смог получить большую долю в использовании этого патента[1550].

Рост количества патентов в период вплоть до 1640 г. не подразумевал, что у патентообладателей как само собой разумеющееся был спрос на их изобретения. Правда, время от времени случалось, что заявитель патента заранее мог быть уверен, что у его изобретения есть рынок. Например, дело обстояло так в случае, если изобретение было сделано на заказ[1551]; если патент применялся для защиты права на изобретение, уже реализованное на практике[1552] или если патент был выдан под явное условие, что владелец патента разрешит любому, кто того захочет, использовать его изобретение и будет готов за это платить. Однако в большинстве случаев патентообладателям (или их партнерам) самим приходилось искать рынок для своего нового продукта, устройства или метода.

Для этой цели патентообладатели иногда стремились рекламировать свои изобретения посредством проведения испытаний или с помощью распространения листовок, брошюр или книг[1553]. Они также могли попытаться уменьшить неопределенность на рынке, обратившись к некоторым институциональным заказчикам, которые, как можно ожидать, будут иметь как интерес, так и средства для приобретения одного или нескольких образцов их изобретений. Например, первые известные применения улучшенной водозаборной мельницы, запатентованной Симоном Стевиным и Йоханом де Гроотом в конце 1580-х гг., были сделаны в пользу городского правительства Делфта[1554]. Учитывая тот факт, что большое количество патентов – как и в случае изобретений Стевина и Де Гроота – касалось областей гидравлического оборудования и сооружений, а также военных технологий, было естественным искать потенциальных покупателей прежде всего среди государственных или полуобщественных учреждений, таких как городские правительства, дренажные комитеты, адмиралтейства, армейские представители или привилегированные компании, такие как Ост-Индская компания. Подобные контракты с институциональными заказчиками, по-видимому, были настолько выгодными, что потенциальные изобретатели готовы были даже обманывать, чтобы завладеть рынком. В 1690-х гг. Себастьян Босье с завистью заметил, что его согражданин Сервас ван дер Вилен преуспел в продвижении недавно запатентованного им устройства («глиняных саней») для простого и дешевого подъема земли, глины и т. п. для ведения крупных земляных работ среди государственных учреждений в Амстердаме и Харлингене. И тогда он решил пожинать плоды чужого труда, получив патент на устройство, которое было буквально скопировано с глиняных саней ван дер Вилена, в то время как первоначальный патентообладатель был занят другой работой во Франции[1555].

И все же патентная система в Голландской Республике не везде использовалась одинаково. Заанстрик, тот самый регион, где впервые появилась массовая промышленная ветроэнергетика, вряд ли вообще приносил прибыль хоть кому-то из патентообладателей. Всего гражданам Заанстрика в XVII и XVIII столетиях было выдано не более семи патентов, и все они были выданы до 1670 г. Только четыре из них были связаны с промышленными ветряными мельницами. Более того, хотя патенты на изобретения в принципе могли быть выданы в каждом секторе экономической и технологической деятельности, в 1580 и 1720 гг. патенты выдавались в ограниченном количестве областей, как показано в таблице 6.2. Подавляющее большинство патентов, выданных Генеральными Штатами и Штатами Голландии, описывали изобретения в областях гидравлического оборудования и сооружений (водозаборные мельницы, насосы, системы водоснабжения, дноуглубительное оборудование, мосты, шлюзы и т. п.), военных технологий (пушка и ядро, фортификационные сооружения), отопительного оборудования (котлы, печи, сушилки и камины) и технологий промышленных ветряных мельниц. Однако в предыдущих главах мы показали, что значительный технологический прогресс в этот период имел место и в таких областях, которые практически не фигурируют в патентной статистике вообще – в сельском хозяйстве, навигационных технологиях, судостроении и текстильном производстве.

Недостаточную представленность среди патентов и патентообладателей тех или иных регионов или секторов частично можно объяснить вышеописанными факторами, которые делали открытость более выгодной стратегией, чем использование возможностей патентной системы. Таким образом, отсутствие патентообладателей из Заанстрика можно понять как логическое следствие его открытости. Еще одна причина недостаточного использования патентной системы, возможно, заключалась в том, что условия ее применения в некоторых секторах (например, в сельском хозяйстве или судостроении) были тяжелее, чем в других. Но следует также иметь в виду, что патенты были не единственной мерой, которую отдельные изобретатели могли использовать, чтобы иметь хотя бы некоторую степень защиты или получать хотя бы какую-то форму компенсации, а государственные или частные организации – чтобы поощрять индивидуальную изобретательскую деятельность без снижения ее пользы для общества.

Вознаграждения могли в некоторой степени выполнять ту же функцию, что и патенты. Они предлагали изобретателю материальную выгоду, не предоставляя ему права навсегда сохранить тайну своего изобретения. Разумеется, разница заключалась в том, что эта прибыль могла быть получена более непосредственно и ощутимо, чем с помощью патентного права, что не существовало временны́х ограничений на использование изобретения другими людьми и что система вознаграждения позволяла активнее поддерживать изобретательские усилия, чем патентная система, которая по своей природе обеспечивает лишь пассивную, общую поддержку. Хотя власти Голландской Республики не проводили целенаправленную политику поощрения изобретательства ради увеличения богатства и власти государства, – в отличие, например, от правительства старорежимной Франции, – и изобретатели в Голландской Республике никогда не становились субъектом аналогичной этики общественного служения, как в королевстве Людовика XV[1556], использование системы вознаграждения тем не менее в какой-то мере применялось и в Нидерландах.

Вознаграждения за изобретения выплачивались разными учреждениями. Общественные или полуобщественные институции на национальном или провинциальном уровне власти с самого начала использовали выплату вознаграждений главным образом в качестве инструмента продвижения инноваций в области навигации, военной техники или судостроения. Весьма специфическая форма поощрения применялась в области технологий навигации. Как и испанские Габсбурги, правительственные органы Голландской Республики решили предложить вознаграждение за решение самой трудной навигационной задачи – определения долготы на море. В 1600 г. Генеральные Штаты, а в 1601 г. Штаты Голландии предложили премию тому изобретателю, кто сможет продемонстрировать приемлемое решение определения долготы. Награда, предложенная Генеральными Штатами, быстро привлекла множество заявителей – вначале она составляла 5000 гульденов единовременно плюс ежегодный платеж в 1000 гульденов, с 1611 г. – 15 000 гульденов единовременно и с 1660 г. – 25 000 гульденов единовременно, это 25 000 дневных заработных плат голландского рабочего![1557] В течение XVII и XVIII столетий эта щедрая награда, ожидавшая в Гааге, привлекала десятки претендентов, голландцев и иностранцев, как сумасшедших, так и блестящих ученых – таких как Галилео Галилей и Христиан Гюйгенс[1558]. Полная сумма никогда не была выплачена. Тем не менее ряд изобретателей фактически получили денежную помощь или вознаграждение за свои усилия по решению задачи определения долготы либо со стороны Генеральных Штатов, либо от Штатов Голландии, либо от одной из организаций, которым было поручено контролировать испытания или заключать реальные сделки[1559].

В областях военной техники и судостроения система вознаграждений работала менее системным образом. Государственный совет, который среди прочих задач отвечал за все вопросы, касавшиеся материально-технического снабжения голландской армии, никогда не устанавливал материального вознаграждения за решение какой-либо конкретной сложной задачи. Вознаграждения выплачивались на разовой основе. В новых идеях недостатка не было. В период наибольшего расширения голландской армии – между началом кампаний под командованием принца Маурица в 1590-х гг. и окончанием Войны за испанское наследство – изобретатели подали десятки предложений Генеральным Штатам или Государственному совету о новых или усовершенствованных видах орудий и ядер, боеприпасов, передвижных зерновых мельниц, печей, понтонных мостов или устройств для перевозки земли во время фортификационных работ[1560]. Менее трети этих изобретений или улучшений были запатентованы. Однако ряд изобретателей – в дополнение к патенту или вместо него – получили от Генеральных Штатов и Государственного совета некое материальное признание своих трудов, от разовых грантов в размере 12 фунтов стерлингов за строительство более совершенного управляемого парома Германом Влигериусом в 1619 г. или 42 фунта стерлингов за изобретение Герритом Верстегеном в 1612 г. скорострельной пушки до пожизненной пенсии в размере 2200 фунтов стерлингов Виллему Мистеру за проектирование понтонных мостов из листового железа в середине 1670-х гг.[1561] Подобные жесты иногда делало и Морское ведомство. Например, в октябре 1690 г. адмиралтейство Амстердама решило предоставить «изобретателю устройства для подъема затонувших судов» Миувису Мейндерсу Бекеру «в знак признания» его изобретения пособие в размере 40 стюверов[1562] в день, задним числом с 1 апреля, при условии что он будет оставаться в запасе для любых призывов на службу со стороны должностных лиц Адмиралтейства[1563].

Другой категорией учреждений, практиковавших выплаты вознаграждений, были городские правительства. Как и центральные учреждения в случаях военной техники или судостроения, они делали это не системно, а от раза к разу. Иногда правительства городов выплачивали премии за изобретения, которые считались особенно важными для местной экономики. Например, Говерт Янш, плотник из Буа-ле-Дюка, в 1595 г. получил шесть гульденов от магистратов Гауды за изобретение аппарата для дноуглубительных работ на реке Эйссел[1564]. Корнелису Диркзону Земану в 1633 г. правительством Лейдена была обещана награда за его недавно изобретенную мельницу на лошадиной тяге, которая, по его словам, могла бы устранить периодический недостаток сукноваляльных мощностей в городе[1565].

Помимо патентов, премий или вознаграждений за свои труды, изобретатели могли получить спонсорство со стороны общественных или полуобщественных учреждений в виде комиссионных, контрактов и других видов привилегий. Виллем Местер, инспектор новых артиллерийских орудий и военных машин голландской армии, в 1675 г. за изобретение стальных понтонных мостов получил повышение жалованья и должность «контролера изобретений», на военных заказах – более 100 мостов в 1675 – 1701 гг. – он сколотил состояние[1566]. Инспектор складов и верфей адмиралтейства Зеландии и Зеландской Палаты Ост-Индской компании Йоос ван Брен, который в 1660 г. разработал новое приспособление для определения широты на море – модифицированную алидаду, установленную на зеркало, под названием spiegelboog, – с 1670 г. стал получать постоянные заказы на свой инструмент от Зеландской Палаты[1567]. Контракт, заключенный в 1704 г. между Ост-Индской компанией и Джеронимо Митсом и Якобом Фаасом на продажу экземпляра их грязевой мельницы для драгирования реки в Батавии, предусматривал, что изобретатели получат 10 000 гульденов, если их устройство действительно работает, еще 14 000 гульденов, если испытания в Голландии окажутся успешными, и еще 10 000 гульденов, если эта мельница окажется эффективной и в Батавии. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что сумма в 34 000 гульденов действительно была выплачена[1568].

Но чаще всего спонсорство изобретателям предоставляли городские правительства. Джоэль Мокир и другие экономисты-историки обратили внимание на важность политической децентрализации для устойчивых инноваций в технике[1569]. Это условие существовало и в Северных Нидерландах, особенно после Голландской революции. Поскольку отдельные городские общины часто соперничали друг с другом в качестве местного производства и в развитии новых видов экономической деятельности для благосостояния и трудоустройства их собственных граждан[1570], располагая при этом достаточными ресурсами, любой, кто отваживался на новую перспективную идею, оказывался на рынке. Исследование крупных промышленных городов Голландии между 1575 и 1795 г. (Амстердам, Лейден, Гарлем, Гауда, Делфт, Роттердам, Дордрехт и Алкмар) выявило более 300 примеров начинающих предпринимателей, получивших помощь от городов в виде щедрот, монополий, дешевых займов, освобождения от налогов, освобождения от гражданских обязанностей, свободы от арендной платы, бесплатного использования принадлежащего городу оборудования или обеспечения рабочей силой. Спонсорская поддержка начинающих предпринимателей городскими властями Голландии достигала максимумов в 1575 – 1620 гг. и в 1655 – 1700 гг., а затем резко сократилась. В основном она была сосредоточена на новых предприятиях текстильной промышленности, на производстве стекла, судостроении и сахароварении. Политика городского спонсорства не была специально направлена на поощрение изобретений, но тем не менее она оказалась полезной и для изобретателей новых продуктов и процессов[1571]. Таким образом, до второй половины XVIII в. правительства городов активно продвигали технологические инновации скорее путем стимулирования новых идей, чем с помощью запретительных законов на экспорт оборудования или на эмиграцию квалифицированных рабочих.

Разнообразие стратегий, использовавшихся изобретателями Объединенных Провинций ради вознаграждения, можно вкратце проиллюстрировать на примере «серийного» патентообладателя Яна ван дер Хейдена. Ван дер Хейден, по профессии художник, примерно в 1650 г. переехал из небольшого городка Горкум в Амстердам. В 1672 и в 1677 гг. он получил патенты на противопожарное оборудование от Генеральных Штатов, в 1671 и 1677 гг. – от Штатов Голландии, а в 1678 г. – от Штатов Фрисландии. Оборудование состояло из всасывающего насоса нового типа для подачи воды в пожарную машину, шланга (из кожи, а затем из холста), установленного на самой машине, и насоса для создания напора воды. В 1671 и 1672 гг. ван дер Хейден, кроме того, получил от Штатов Голландии и Генеральных Штатов патент на новый вид водоподъемной мельницы. Кроме того, в конце 1660-х и в 1670-х гг. он разработал ряд изобретений, на которые вообще никогда не подавал патентных заявок: грязевую мельницу, печь и новую систему освещения городов. Последняя состояла из ряда фонарных столбов, установленных на одинаковом расстоянии около 50 м друг от друга вдоль всех городских улиц и каналов, фонарные столбы были оборудованы квадратными оловянными масляными лампами с воздушными отверстиями снизу и дымоходом сверху[1572].

Как и многие другие изобретатели, Ян ван дер Хейден вступил в своеобразное партнерство для получения и внедрения патентов. Его деловой партнер приходился ему близким родственником. В 1672 г. он, в присутствии нотариуса, заключил контракт со своим младшим братом Николаесом, чтобы разделить расходы и выгоды от патентов на новую пожарную машину на условиях 50/50[1573]. Но самый основательный и прочный финансовый базис ему обеспечили его долгосрочные отношения с правительством Амстердама. В 1669 г., когда была принята предложенная ван дер Хейденом система городского освещения, он получил пост генерального инспектора городского освещения, который с 1670 г. до самой его смерти в 1712 г. обеспечивал ему устойчивый доход в 2000 гульденов в год. Когда отцы города в 1673 г. решили заменить часть муниципальных пожарных машин экземплярами нового типа, изобретенными ван дер Хейденом, Ян и его брат были привлечены к работе еще и в качестве генеральных инспекторов оборудования местной пожарной охраны с содержанием 315 гульденов в год на двоих[1574]. К началу 1680-х гг. все пожарное оборудование в городе поставляла мастерская, созданная старшим ван дер Хейденом.

Город имел решающее значение при создании этих изобретений. К изобретательской деятельности Яна ван дер Хейдена и его младшего брата с самого начала побудило понимание того, что правительство Амстердама нуждается в улучшенных системах городского освещения и пожаротушения. Они нисколько не сомневались в том, что их изобретения найдут готовый рынок, потому что городское правительство уже рассматривало предложения по расширению городского освещения, и потому что городской магистрат в 1672 г. специально просил Яна ван дер Хейдена осмотреть и, при необходимости, отремонтировать все оборудование для тушения пожара в городе[1575]. Однако предпринимательские амбиции старшего ван дер Хейдена не ограничивались одним Амстердамом. Он прямо заявил, что его цель – увеличить свою долю на рынке продаж противопожарного оборудования в Голландской Республике и за ее пределами настолько, насколько это только возможно. Любое нарушение его патентных прав встречало категорическое противодействие. Примерно между 1680 и 1700 гг. он подал по меньшей мере четыре патентных иска. Он не стеснялся ссориться со своими родственниками, когда речь шла о разделе прибылей[1576]. Он вел рекламную кампанию своего изобретения дольше, чем любой патентообладатель в Голландской Республике до него, и мало того, что в 1690 г. он опубликовал полноценную книгу с рисунками, статистическими данными и «примерами историй» о своих новаторских усовершенствованиях в деле борьбы с пожарами, – он делал еще и «прямую рассылку», отправляя листовки о своих пожарных машинах потенциальным институциональным клиентам за границей (например, в Нюрнберг)[1577].

И он действительно весьма преуспел. Новая система пожаротушения, внедренная ван дер Хейденом в Амстердаме в 1670 г., в 1680-х гг. была принята и другими важными городами Голландии, такими как Гауда, Харлем, Роттердам и Дордрехт. Пожарные машины, изготовленные мастерской ван дер Хейдена, были проданы различным клиентам, таким как Ост-Индская компания, курфюрст Палатина, города Дрезден и Кельн. Неудивительно, что этот изобретатель умер состоятельным человеком, был похоронен по высшему разряду и оставил наследство почти в 84 000 гульденов[1578].

Открытость и механизмы защиты и вознаграждения изобретательской деятельности создали благоприятную атмосферу для появления технологических знаний в Северных Нидерландах. Как вырабатывались новые технологические знания? Здесь полезно обратиться к классификации типов знаний, введенной Джоэлем Мокиром. Мокир полагает, что существуют два основных вида полезных знаний: пропозициональные знания и предписывающие знания, которые мы кратко обозначим как «омега-знание» и «лямбда-знание». Первый тип знаний охватывает все знания, которые «каталогизируют и описывают природные явления и закономерности». Его можно представить как «объединение кусочков знаний, которыми обладают люди в обществе и которые хранятся в книгах и артефактах». Омега-знание, согласно Мокиру, это «гораздо больше, чем те знания, которые мы назвали бы «полезными», относящихся скорее к ремеслу, чем к «науке». Лямбда-знание, напротив, включает в себя «все возможные методы, известные в [данном обществе]». Связь между двумя видами полезного знания состоит в том, что «каждый элемент в лямбда – то есть каждый метод – опирается на известный набор естественных явлений и закономерностей, которые его поддерживают»[1579]. Омега-знание является, таким образом, эпистемической базой для лямбда-знания. Полезное знание, подчеркивает Мокир, всегда является делом общинным. Что же до развития технологии, «много важнее то, что знает сообщество, нежели один человек». Общественный фонд знаний с течением времени подвергается двухстороннему расширению. Западные общества, согласно Мокиру, увидели «увеличение объема омега-знаний» и показали «постоянно растущую способность сопоставлять эти полезные знания с новыми и улучшенными методами, поскольку затраты на доступ к знаниям снижались и появлялись новые принципы, основанные на авторитете, опыте и проверяемости». Стоимость доступа к знаниям, в свою очередь, зависела и от институций, и от информационных технологий[1580].

Я бы предположил, что Северные Нидерланды в конце XVI в. в некоторых отношениях оказались на переднем крае развития институциональной инфраструктуры и информационных технологий, что подкрепляло увеличение объема полезных знаний. Расширение этой инфраструктуры усилило возможности хранения и распространения полезных знаний и облегчило «отображение» омега-знаний в новые методы.

В качестве первого шага по реконструкции институциональной инфраструктуры знаний давайте посмотрим на социальный профиль весьма заметной группы, претендующей на то, чтобы считаться собственниками изобретений, а именно на патентообладателей. Я намеренно использую термин «претендующей», потому что, как мы уже видели, патентообладатель не всегда был фактическим создателем изобретения. В патентной заявке мог участвовать не только тот (или те), кто впервые представил конкретную новинку Голландской Республике или одной из ее провинций. Другое предостережение тоже вытекает из предыдущего обсуждения. Патенты отражают лишь часть всей изобретательской деятельности. Важная часть технологических новшеств в Голландской Республике, особенно в Заанстрике, никогда не была – по разным причинам – охвачена патентами. Таким образом, профили патентообладателей лишь в некоторой степени представляют профиль создателей технологических знаний в целом.

В таблице 6.3 показано распределение профессий и статус патентообладателей в Голландской Республике во время пика патентования в 1580 – 1640 гг. и в период постепенного его последующего снижения (1640 – 1720 гг.). Это распределение резко контрастирует с тем, что можно было наблюдать в Англии и Франции в XVII и XVIII столетиях. В Англии доля «промышленных производителей» среди патентообладателей увеличилась с 29 % в период с 1660 по 1699 гг. до 61 % в первой половине XVIII в., а доля ремесленников – лишь с 14 до 31 %, тогда как доля коммерческих и профессиональных классов рухнула с 50 до 20 %[1581]. Хотя изменения во Франции не были такими впечатляющими, как в Англии, там в середине XVIII в. среди тех, кто подал заявку на грант или privilège exclusif в Conseil de commerce, был тем не менее заметный рост доли ремесленников и manufacturiers – с 59 до 72,5 % (а среди одних лишь ремесленников – с 33,6 до 56,1 %)[1582]. Эволюция социального профиля патентообладателей в Голландской Республике в 1580 – 1720 гг., как это ясно вытекает из таблицы 6.3, таким образом, отличается от того, что было в других странах тем, что доля ремесленников очень рано достигла относительно высокого уровня, а роль коммерческих и профессиональных классов увеличилась, а не уменьшилась, в то время как «промышленные производители», за исключением ремесленников (например, мануфактурщиков), почти не выделялись в общей картине.

Почти все ремесла, представленные патентообладателями, были к концу XVI столетия организованы в гильдии. Правда, в большинстве случаев невозможно неопровержимо доказать, что ремесленники, которые получили патенты от Генеральных Штатов или от провинций, были членами гильдий, поскольку соответствующие списки до наших дней попросту не дошли. Но, вероятнее всего, они действительно принадлежали к той или иной корпоративной организации, поскольку тогда членство в гильдии обычно было необходимым условием для работы плотником, каменщиком, кузнецом или золотых и серебряных дел мастером в голландских городах. Но в некоторых случаях вопрос можно считать окончательно решенным, поскольку соответствующие документы существуют. Например, Хендрик де Кейсер, получивший от Генеральных Штатов патенты на искусственный мрамор (1612 г.) и на улучшенную конструкцию моста, облегчающую поток судоходных перевозок (1596 г.), оказался мастером гильдии каменщиков Амстердама[1583]. Дирк Бош, который в 1673 г. получил от Штатов Голландии патент на способ усовершенствования монетной системы в провинции Голландия, был ведущим членом гильдии мастеров золотых и серебряных дел Амстердама: он служил чиновником гильдии в 1652 – 1656 гг. и в 1663 г. получил разрешение действовать как представитель интересов гильдии в Голландских Штатах[1584].

Таким образом, в Голландской Республике членство в гильдиях нисколько не мешало извлекать прибыль из технологических изобретений, получая патенты от властей. Напротив, мощное представительство среди патентообладателей ремесленников, организованных в ремесленнические гильдии, обращает наше внимание на важность гильдий в институциональной инфраструктуре знаний. Очевидно, гильдии в Северных Нидерландах были плодородной почвой для изобретательской деятельности. Как такое могло случиться? Вопреки тезисам Ларри Эпштейна, голландские гильдии не стимулировали изобретательство, предлагая источник получения рентной платы, обеспеченный технической тайной[1585]. На деле они вообще не были бастионами секретности, что мы и видели выше. Согласно нынешней литературе о гильдиях, скорее всего, существовали иные способы, которыми ремесленные гильдии могли создавать или сохранять инновационную атмосферу. Во-первых, как полагает Ричард Ангер, они предложили «возможность внедрения новых технологий через совместные капиталовложения»[1586]. Во-вторых, согласно выводам Эпштейна и др., существенный вклад в технологический прогресс могли внести путешествия подмастерьев, совершаемые ими в рамках корпоративной системы, поскольку через них из одного города или региона в другой передавались передовые знания и навыки[1587]. В-третьих, гильдии могли становиться «форумами для обмена технической информацией» на регулярных и нерегулярных встречах, на которых члены гильдий были обязаны присутствовать. В-четвертых, гильдии предоставляли средства для обучения и образования квалифицированных рабочих. Наконец, они могли переводить соперничество между членами гильдии с ценовой конкуренции в плоскость качества, включая лучшее использование материалов и рабочей силы и улучшенный дизайн конечного продукта[1588].

Роль гильдий как инвесторов в основной капитал в Северных Нидерландах была, по-видимому, скромной. Совместное инвестирование членов гильдии в основной капитал, пригодный для коллективного использования, как, например, в строительство крана плотниками Амстердама в 1541 г. или в эксплуатацию ветряных мельниц местными кожевниками и меховщиками примерно с 1620 г. и с середины 1630-х гг. соответственно[1589], было скорее исключением, а не правилом. Инвестиции в такие капитальные товары чаще делались городскими властями. Городские магистраты строили и эксплуатировали больше кранов, ветряных мельниц или текстильного оборудования, чем представители гильдий[1590]. Имеющиеся данные о мобильности подмастерьев в Нидерландах свидетельствуют о том, что по меньшей мере с конца XVII в. значительная часть подмастерьев из голландских ремесленнических гильдий регулярно путешествовала из одного города в другой, хотя, в отличие от многих других европейских стран, у них никогда не было формального обязательства делать это. Однако, даже если в Голландской Республике существовала значительная мобильность подмастерьев и даже если она способствовала распространению технологических знаний и технологических новшеств, она не была – как полагал Эпштейн – непосредственно связана с ремесленническими гильдиями или ассоциированными с ними организациями[1591]. Поскольку гильдии действительно создавали и поддерживали благоприятную среду для инноваций, я бы предположил, что это влияние было обусловлено скорее их ролью в обеспечении свободного обмена информацией, в обучении, образовании и в поощрении конкуренции в области качества, а не их вкладом в инвестиции или в мобильность труда.

В то время как значительная часть патентообладателей в Голландской Республике состояла из ремесленников, были хорошо представлены другие группы, такие как инженеры, геодезисты и архитекторы, военные, врачи и хирурги, регенты, торговцы и землевладельцы. Это подводит нас к еще одному важному сегменту инфраструктуры, который обеспечивал передачу знаний и способствовал появлению новинок. Подобно секторам с преобладанием гильдий, этот сегмент инфраструктуры знаний породил ряд новинок, которые нашли свой путь в патентную систему. Но он также оказался благодатной почвой для новых изобретений или идей, которые вообще никогда не были предметом патентной процедуры. Даже в период расцвета патентов в Голландской Республике они охватывали лишь часть всех новинок.

На химических предприятиях, которые (за исключением фармацевтов) не были включены в систему гильдий, обычным способом передачи искусства ремесла было прежде всего обучение на рабочем месте или составление контракта на обучение определенным знаниям. У специализированных производителей химикатов (chymisten), появившихся в начале XVII в., были частные лаборатории, в которых по найму работали от одного до десяти человек. Эти лаборатории служили учебными центрами в области химического искусства, а также способствовали дальнейшему росту знаний. Первые два профессора, назначенные на кафедру химии в Лейденском университете в конце XVII столетия, ранее работали в частной лаборатории, основанной Иоганном Рудольфом Глаубером в Амстердаме. Глаубер, уроженец Карлштадта (Германия), прожил в Амстердаме с 1640 по 1670 г. с небольшим перерывом и был исключительно плодотворен в деле изобретения новых методов производства химических веществ, кроме того, он много писал в журнал Distillir-Kunst[1592]. Более специфическую форму передачи знаний демонстрирует контракт, заключенный между Хендриком Вильденсом и Якобом де Коринком в Амстердаме 28 ноября 1642 г., в соответствии с которым Вильденс обязался научить Де Конинка искусству очистки буры таким же образом, какой он преподавал Йоханнесу ван Сеулену, за общую сумму в 150 гульденов[1593]. Начиная с конца XVII столетия практика технического образования путем внеклассного обучения в группах, которая уже некоторое время существовала в области геодезических, бухгалтерских и навигационных технологий, появилась и в области химии. Amsterdamsche Courant с 1680-х гг. не единожды публиковал объявления частных преподавателей, которые предлагали свои курсы по химии или по подготовке красителей для печати на ситце[1594].

Кроме того, существовали различные отрасли экономики, в частности области геодезических, гидротехнологических, оружейных, фортификационных и навигационных технологий, в которых институциональная инфраструктура и информационные технологии уже в конце XVI или в XVII столетии достигли не меньшего уровня формализации, чем внутри системы гильдий. Эта формализация нашла выражение в развитии формального обучения, формальных проверок компетентности и в практике записи и передачи знаний с помощью технической литературы и репозитариев машин и орудий.

Хотя знания и навыки, необходимые для таких работ, как размежевание земельных участков, строительство дамб, шлюзов и водоводов, наводка орудий, проектирование фальшборта или морская навигация, можно было в какой-то мере изучать «на месте» посредством личного обучения и наставничества[1595], формальная форма обучения с конца XVI столетия становится все более и более распространенным средством передачи знаний. Этот новый способ обучения, который делал знания более доступными широкой аудитории, сначала в основном предоставляли частные предприниматели. Большинство преподавателей можно рассматривать как мелких бизнесменов, специализирующихся на продаже (а иногда и производстве) полезных знаний и навыков. Примерно после 1570 г. во многих городах Северных Нидерландов – как и во многих городах Фландрии и Брабанта несколькими десятилетиями ранее – появились частные преподаватели, предлагавшие различные курсы по математическим темам: от арифметики, бухгалтерского учета и геодезии до калибровки и искусства навигации. Дополнительный доход иногда возникал от продажи книг и инструментов[1596].

Например, Клаус Питерс из Девентера, который до 1567 г. начинал как частный учитель арифметики в Амстердаме, преподавал там искусство бухгалтерии по меньшей мере с середины 1570-х гг. и до самой своей смерти в 1602 г. Начиная с середины 1580-х гг. он стал дополнительно обучать пользованию небесными и земными глобусами. Первым учителем в Голландской Республике, предлагающим регулярные курсы по искусству навигации, был Робберт Робберц по прозвищу «ле-Кану». Он открыл школу в Амстердаме в 1586 г. и в течение 25 лет до своего отъезда в Хоорн учил многочисленных капитанов и штурманов «ориентироваться с помощью всех видов звезд, когда не видно Полярной звезды», как он похвастался в брошюре в 1611 г. Среди его учеников были такие первопроходцы восточно-индийской торговли, как Корнелис де Хоутман, Яков ван Нек, Геррит де Вир и Яков ван Хемскерк, а также сын торговца из Гауды Адриан Вен, который стал самостоятельным математиком-практиком[1597]. К началу 1620-х гг. в Амстердаме насчитывалось не менее трех частных школ судоходства. Другие крупные порты в Нидерландах последовали этому примеру. В Роттердаме формальное обучение искусству океанской навигации, известному как groote zeevaert, началось, вероятно, в конце 1580-х гг., во Флашинге – около 1600 г., в Хорне – в 1611 г., в Энкхёйзене, Мидделбурге и Докуме – около 1620 г. В XVII и XVIII столетиях оно также распространилось на сельскую местность – на такие места, как Де Рип, Хем в Вестзандаме, где большая часть мужского населения зарабатывала на жизнь в море[1598].

Формальное обучение неакадемической общественности технологическим предметам с конца XVI столетия предоставлялось и в ряде высших учебных заведений. По настоянию статхаудера и главнокомандующего голландской армии принца Маурица университет Лейдена в 1600 г. учредил инженерную школу Duytsche mathematicque. Учебный план был разработан Симоном Стевиным. Профессора математического факультета Duytsche, которых оплачивал университет, читали на немецком языке теоретические и практические аспекты геодезии и фортификации. В университете Франекера с 1598 г. предлагали немецкоязычные курсы по геодезии, фортификационному искусству и искусству навигации. С 1641 г. те, кто закончил курс с официальным экзаменом, могли получить от университета сертификат. Из них 187 геодезистов были зарегистрированы судом Голландии. В Зеландии и Западной Фрисландии 69 известных геодезистов прошли обучение в Duytsche mathematicque в 1602 – 1641 гг.[1599] Во Фрисландии 80 из 160 геодезистов, зарегистрированных властями провинции в 1641 – 1811 гг., прошли обучение в Университете Франекера. Кроме того, 185 человек, которые либо получили сертификат по геодезии и фортификации в университете Франекера, либо зарегистрировались в качестве студентов на этих курсах, не работали геодезистами во Фрисландии[1600].

Все большее число людей, занятых в профессиях, где применялись математические знания и навыки, должны были проходить формальную проверку на компетентность – и не только в секторах с преобладанием гильдий. Содержание испытаний не было жестко зафиксировано, оно менялось с течением времени. Со времен позднего Средневековья одна провинция Нидерландов за другой вводила правила, по которым практику в качестве геодезиста разрешалось начинать лишь после прохождения формального подтверждения способностей путем сдачи экзамена или представления отзыва. Зеландия ввела экзамены для геодезистов уже в XV в.; Голландия – с XVII в.; Фрисландия – с первой половины XVII в., Гелдерланд – примерно с 1690 г.[1601] В судоходной отрасли лидером стала Ост-Индская компания. Амстердамская палата Ост-Индской компании ввела обязательный экзамен для помощников капитана и в 1619 г. создала отдельную должность экзаменатора. К 1730-м гг. пять других палат последовали примеру Амстердама. К середине XVIII столетия компания наняла уже десять экзаменаторов. Узаконенная обязанность сдать экзамены постепенно распространилась на всех капитанов и их помощников, которые хотели получить работу в Ост-Индской компании. К 1750 г. невозможно было достичь более высокого ранга в иерархии навигационного персонала, чем штурман, без предварительной проверки компетентности в присутствии одного или нескольких экзаменаторов. Чтобы стать капитаном Голландской Ост-Индской компании, нужно было сдать не менее четырех экзаменов: на третьего помощника, второго помощника, третьего помощника и капитана. Обязательные экзамены для военно-морских офицеров и капитанов, которые были впервые введены рядом адмиралтейств в конце XVII столетия, стали более распространены после 1750 г. Однако в торговом или китобойном флотах экзамены для навигационного персонала были введены лишь в 1823 г., а обязательными они стали много позже. Оценка технической компетентности капитанов и помощников в этих отраслях судоходства в течение длительного времени полностью оставалась на усмотрение судовладельцев[1602]. В голландской армии артиллеристы были обязаны предоставлять доказательства своих навыков с 1599 г., от инженеров ожидали рекомендаций преподавателя, офицера или старшего инженера, а кандидаты на офицерские должности в артиллерийском и инженерном корпусах должны были проходить формальные экзамены соответственно с 1789 и 1797 г.[1603]

Отраслям с самой высокой степенью формализации передачи знаний была свойственна важная черта: значительную часть обученных людей нанимали государственные органы или какие-либо другие крупные организации, например торговые компании. Так, распространение формальных знаний в области геодезии и фортификации с конца XVI столетия соответствовало существенному росту спроса на услуги людей с математическими навыками со стороны дренажных департаментов, мелиоративных компаний, городского правительства, армейских властей и Ост-Индской компании. Возобновление мелиорации земель с 1590-х гг.; повторявшиеся волны городской экспансии, охватившей Северные Нидерланды в 1600 – 1670 гг.; массовое восстановление и расширение укреплений в 1575 – 1610 гг. и с середины 1670-х гг. до начала 1700-х гг. дали работу многим людям, сведущим в математике. Геодезисты были задействованы в каждом проекте осушения или дренирования. Они составляли планы и чертежи дамб, проектировали дополнительные инженерные сооружения, вносили необходимые уточнения, намечали новые дороги и водные пути, разрабатывали схемы размежевания земельных участков и в конечном счете контролировали все исполнение проектов. Дренажные комитеты нанимали их для наблюдения за плотинами, шлюзами и другими гидравлическими установками, а при необходимости они становились советниками по их ремонту или реконструкции. Кроме того, геодезистов нанимали для составления общих планов новых городских кварталов и подробных схем выкупа земельных участков, когда городское правительство решало расширить общую площадь своих владений. Подобные задачи выполнялись на разных этапах строительства или реконструкции фортификационных сооружений. Всякий раз, когда какой-либо гражданский или военный орган нуждался в точной и надежной карте определенной территории, он привлекал к выполнению этой работы геодезистов[1604].

Число новых допущенных к работе геодезистов в Голландской Республике росло примерно до 1680 г. прежде всего в Голландии и Зеландии, как видно из таблицы 6.4[1605]. До 1700 г. общее количество геодезистов, нанятых дренажными комитетами, достигало уже нескольких дюжин[1606]. В середине 1660-х гг. в городе Амстердаме было не менее 14 геодезистов на содержании департамента общественных работ[1607]. В 1589 – 1701 гг. (в основном до 1625 г. и после 1675 г.) голландская армия приняла на службу более 190 инженеров. Постоянные инженерные войска, созданные в 1695 г. и находившиеся под командованием Генерального инженера Фортификационной службы Менно ван Кугорна, насчитывали около 60 инженеров. В 1602 – 1700 гг. на службу в Голландскую Ост-Индскую компанию поступили 80 геодезистов и 20 инженеров, в XVIII в. их общее число достигло 126. Еще 26 геодезистов и инженеров были зачислены в Голландскую Вест-Индскую компанию в XVII столетии, главным образом в 1626 – 1650 гг.[1608]

Внедрение формального обучения и формальных проверок компетентности в этих областях сопровождалось распространением практики записи и передачи знаний в печатном или рукописном виде. Технологии пошли в тираж, как выразилась Элизабет Эйзенштейн, – хотя и в более ограниченном смысле, чем предполагает это обобщающее утверждение. В конце концов – по меньшей мере до конца XVII столетия, – не вся технологическая сфера Северных Нидерландов появилась в публичном доступе благодаря печатному станку, а в основном те ее области, что были связаны с математическими знаниями и навыками: геодезическими, гидрографическими, гидротехнологическими, оружейными, фортификационными, бухгалтерскими и навигационными. Ни в одной из этих областей голландцы не были пионерами выпуска печатной технической литературы. У них была возможность опереться на пример Италии, Германии, Фландрии, Испании, Португалии, Англии и Франции. Но вскоре они перешли к своим собственным материалам. В 1544 г. амстердамский живописец, гравер и картограф Корнелис Антонис опубликовал первое голландское пособие по мореходному мастерству Onderwijsinge vander zee / om Stuermanschap te leeren[1609]. Первое руководство по бухгалтерскому учету, возникшему в городах Северных Нидерландов, было опубликовано Клаусом Питерсом в Амстердаме в 1576 г.[1610] De sterctenbouwing – самый первый голландский учебник по фортификации авторства Симона Стевина – увидел свет в 1594 г.[1611] Йохан Семс и Ян Питерс Доу публикацией учебника Practyck des landmetens в Лейдене в 1600 г. заложили основу долгой традиции голландских изданий по искусству геодезии (где также освещались многие темы, относившиеся к гидротехнике)[1612]. В течение XVII и XVIII столетий стали выходить из печатных машин руководства, таблицы, трактаты, лоцманские книги, глобусы, карты, схемы и другие пособия для формального обучения и практического использования – и они обрушились на голландские города, в частности на Амстердам. Их производство и распространение было сосредоточено в основном в руках нескольких крупных издателей, таких как Корнелис Клаесзон, Блау, Янссониус, Колом, Гос, Донкер, Лутс или ван Кюлен, которые обслуживали как внутренние, так и зарубежные рынки. Тиражи печатных изданий самых популярных учебников насчитывали тысячи экземпляров. Например, в 1693 г. издатель из Амстердама Йоханнес ван Келен выкупил весь запас популярного руководства по навигации ’t Vergulde licht der zeevaert Клауса Хендрикса Гитермейкера у своего конкурента Хендрика Донкера – не менее 3000 экземпляров! Несколько лет спустя все экземпляры, по-видимому, были проданы, так как в 1697 г. Ван Келен решил выпустить еще один тираж книги Гитермейкера[1613].

Нет сомнений в том, что техническая литература действительно нашла путь к своему читателю. Например, при инвентаризации завещанного имущества моряков часто упоминались экземпляры руководств, таблиц или других печатных пособий по навигации, а также стандартные списки оборудования, которые с 1655 г. выпускала Голландская Ост-Индская компания. По многочисленным дневникам молодых людей, которые учились на штурманов и военно-морских офицеров, можно следить, как они день за днем прорабатывали руководства по навигации, решали задачи и готовились к экзаменам[1614].

Передача знаний о ремесле химика тоже отчасти опиралась на распространение технической литературы. Следуя традиции, которая возникла в Италии, Германии, Южных Нидерландах и других европейских странах, Северные Нидерланды с конца XVI столетия стали распространять местные рукописные и печатные трактаты с рецептами приготовления красителей, пигментов, порошков, зелий или спиртных напитков – они назывались const bouck, secreet boeck и distileer boec. Появились даже книги по конструированию мельниц – для тех, кто хотел использовать их за рубежом. Гуссен ван Врисвейк, работавший конструктором мельниц на Ост– и Вест-Индскую компании и служивший в этом качестве под руководством Уильяма III во время его экспедиции в Англию в 1688 г., опубликовал в 1670 г. своеобразное практическое руководство для мельничной промышленности под названием Het Cabinet der Mineralen, Metalen, en Berg-eerts[1615].

Технологии пошли не только в тираж. Они масштабировались. Самые ранние известные трехмерных модели реальных или проектируемых конструкций в уменьшенном масштабе появились в Северных Нидерландах в XVI столетии. Их использовали для визуализации дизайна новых зданий[1616]. Примерно с 1600 г. использование таких образцов распространялось и на другие области техники. По мнению Алана Леммерса, они могли служить двум целям[1617]. Некоторые из них, как и архитектурные модели, создавались ради презентации: они показывали, как новая техническая конструкция будет (или должна) выглядеть в действительности. Именно с этой целью многие патентные заявки с 1590-х гг. сопровождались моделями. Модель могла лучше, чем рисунок или словесное описание, показать то, что было действительно новым в изобретении. Иногда эти модели поддерживались властями, которые выдавали патент (например, в Генеральных Штатах), но чаще всего они оставались у самих изобретателей[1618]. Аналогично модели иногда использовали в качестве стандарта для воспроизведения нового технического проекта. Так, амстердамские изобретатели нового типа грязевой мельницы, которая должна была быть поставлена представителю царя Петра в 1704 г., обязались построить детальную модель размером от 2,7 до 4,5 м для нужд плотников, которые строили ее полноразмерную копию в России[1619].

Другие модели в основном делались для демонстрации. Они отражали дизайн существующих технологических конструкций для частного или государственного образования. В Нидерландах в конце XVII и в XVIII в. существовали целые частные коллекции таких моделей[1620]. Около 1680 г. амстердамский книготорговец, богослов и писатель на темы архитектуры Виллем Гореэ, вероятно, первым среди частных коллекционеров открыл свою коллекцию для общего доступа и таким образом позволил широкой общественности быть в курсе последних достижений в различных отраслях техники. В дополнение к «архитектурным моделям и инструментам силы и практики, наиболее точно выполненным в их измерениях и использовании», коллекция Гореэ включала различные модели замков, шлюзов, мостов, кранов, отбойных молотков, лебедок, насосных устройств, чеканных прессов и мельничных механизмов[1621].

Университеты и другие учреждения высшего образования в конечном счете тоже внесли свой вклад в передачу и создание технологических знаний, но скорее косвенными способами, чем предоставляя возможности для формального обучения неакадемической общественности геодезии, фортификации и искусству навигации, как описано выше. Они выпустили большое количество докторов медицины. Плотность врачей, прошедших подготовку в университетах Соединенных Провинций, была исключительно высокой, особенно в XVII в. В период 1600 – 1675 гг. она почти утроилась: с одного врача на каждые 7500 жителей до одного на каждые 2500 человек. Поскольку врачи предпочитали жить в городах, там этот показатель достиг еще более высоких значений. В Амстердаме рост числа medicinae doctores в середине XVII столетия значительно опередил быстрое расширение самого города. Если в начале 1640-х гг. там был один врач на 3160 жителей, то к середине 1670-х гг. – один врач на каждую тысячу горожан! Виллем Фрихофф предполагает, что некоторым из них не хватало работы[1622]. В результате появился временный пул людей, знакомых с медициной и натурфилософией, которые были вынуждены обращаться к другим направлениям, включая как научные исследования (например, Ян Сваммердам), так и более практические занятия (например, врачи, подавшие заявки на патент). Кроме того, между 1580 г. и серединой XVII в. университетские профессора, такие как Адриаан Метиус из Франекера или Виллеброрд Снеллиус из Лейдена, писали учебники, трактаты или научные труды на технологические темы, такие как использование картографических средств, геодезических и навигационных приборов.

Расширение институциональной инфраструктуры и развитие информационных технологий в Северных Нидерландах способствовали появлению новых технологических знаний. Чтобы понять, как на самом деле возникали эти знания, мы должны, наконец, изучить сам процесс создания знаний. Как в Северных Нидерландах создавались лямбда-знания? Следуя недавним обзорам процесса изобретений и инноваций, опубликованным Тунзельманом, Инкстером, Руттаном, Розенбергом и Перссоном, на данном этапе стоит ввести несколько дополнительных понятий[1623]. Процесс создания технологических знаний может иметь либо эндогенные (внутренние), либо экзогенные (внешние) источники. Можно ли назвать источник знаний «эндогенным» или «экзогенным», зависит от того, контролируют ли фирмы или предприниматели источник технологий. Если это предложение находится под контролем фирмы или предпринимателя, источник может считаться «эндогенным». Если оно находится вне их контроля, источник можно считать «экзогенным». Эндогенное создание знаний известно как «технологическое обучение»[1624]. Различают три формы технологического обучения: обучение в процессе использования, обучение в процессе создания и формальное обучение. Научные исследования входят в один из экзогенных источников накопления знаний – развитие науки[1625]. Обучение в процессе использования и обучение в процессе создания не так заметны, как формальное обучение, потому что они оставляют меньше следа в печати. Тем не менее если накопление знаний действительно было, и условия, которые обычно благоприятствуют их появлению, действительно имели место, то, скорее всего, действительно произошло технологическое обучение, – а если полностью или в значительной степени отсутствовало формальное обучение, то основными каналами накопления знаний были обучение в процессе использования и обучение в процессе создания.

Специализация подразумевает повторение определенного вида операций, а также накопление знаний и навыков относительно конкретной задачи. Этот процесс может способствовать развитию технологических знаний посредством обучения в процессе использования и обучения в процессе создания. Еще Адам Смит утверждал, что «вследствие разделения труда все внимание каждого человека естественно направляется на какую-то одну очень простую цель». Таким образом, логично ожидать, что «кто-то из тех, кто занят в каждой конкретной отрасли труда, должен вскоре найти более простые и точные способы выполнения своей работы повсюду, где природа допускает такие улучшения»[1626]. Действительно ли специализация породила технологические усовершенствования – остается вопросом, который нужно решать[1627].

В Нидерландах периода раннего Нового времени такая связь существовала редко. Редкий пример соответствия смитовской модели записал шведский технологический путешественник Сэмюэль Шрёдерстерна. В 1748 г. в Амстердаме он встретился с рисовальщиком, который изобрел новый инструмент для упрощения копирования рисунков[1628]. И этот мастер действительно нашел более простой и надежный способ выполнения своей работы! Однако, как правило, показать существование такой связи можно лишь косвенно. Важно отметить, что на протяжении большей части периода раннего Нового времени иностранцы не только воспринимали Северные Нидерланды как технологического лидера, но и охотно пытались нанять отдельных специалистов, чтобы заполучить голландское ноу-хау. Это означает, что большая часть «более простых и понятных методов», которые, по-видимому, были разработаны в Нидерландах, еще не могли быть переняты путем формального обучения. Специализация в глазах иностранцев по-прежнему была, вероятно, в значительной степени предметом обучения в процессе создания и использования.

Важность обучения в процессе создания и использования иногда можно вывести из отчетов, написанных самими специалистами. Некоторые люди, специализировавшиеся в области инженерии, машиностроения или в аналогичных видах деятельности, делали более или менее обширные записи знаний и навыков, приобретенных ими самими или другими специалистами, работавшими в той же области. И эти записи, которые иногда также включали информацию о «более простых и надежных методах», разработанных для выполнения конкретной задачи, были, по меньшей мере частично, основаны на их фактическом опыте работы. Один из первых специалистов в области гидротехники, который появился на островах Зеландия и Южная Голландия, Андрис Вьерлинг из Стинбергена, в конце своей жизни (он умер в 1579 г.) составил объемную рукопись по искусству строительства дамб. Хотя его Tractaet van dyckagie сам по себе не оказал никакого влияния на практику строительства дамб (ибо содержание рукописи едва ли было известно до ее появления в печати в 1920 г.), он чрезвычайно интересен как документальное подтверждение состояния знаний и навыков, накопленных в этой отрасли к середине XVI в. Какой бы аспект искусства возведения дамб ни обсуждал Вьерлинг – планирование и профилирование дамб, строительство шлюзов, помощь в документировании земель и т. д., – он всякий раз предлагал конкретные и практические советы о методах и материалах, основанные на его собственном обширном опыте и технологических знаниях, которые были собраны и переданы предыдущими поколениями[1629]. Схожее доказательство преимуществ специализации, хотя и в менее сложной, менее структурированной, более описательной манере, предоставляют рукописные заметки по строительным материалам и средствам защиты от моря, составленные начальником отдела общественных работ города Зееланд в Виере Адриааном Боммени около 1750 г.[1630] Правда, краткая хроника деревни Де Рип (Голландия), опубликованная «инженером и конструктором» Яном Адриансом Лигуотером в 1654 г., в которой упоминались все крупные технологические изменения, произошедшие в этой деревне и ее ближайших окрестностях с XI в., такие как появление poldermolens, ветряных мельниц и лесопильных заводов, строительство кирпичных шлюзов или дренаж больших озер, не слишком подробно описывала содержание этих новинок. Но он рассказывал читателям о своем опыте в качестве специалиста в области проектирования и строительства мельниц, и в частности, о собственном вкладе в применение ветроэнергетики в дренажных проектах[1631]. В 1697 г. появился первый голландский трактат о судостроении, написанный практикующим кораблестроителем Корнелисом ван Иком из Роттердама. Помимо ссылок на иностранные авторитеты и нескольких замечаний о важности формального обучения, а именно знаний в области математики, он содержал обширный обзор методов судостроения, разработанных специализированными кораблестроителями Голландии. Обучение в процессе создания было, по мнению ван Ика, незаменимым источником знаний о строительстве кораблей[1632].

Тем не менее создание и рост технологических знаний в Северных Нидерландах никогда не были в чистом виде результатом обучения в процессе использования и обучения в процессе создания. Прежде всего, знания в одной отрасли деятельности могут питать знания, накопленные в другой. Знания могут развиваться благодаря появлению связей между теми сферами, что ранее казались несвязанными. Развитие технологии ветряных мельниц в Нидерландах, как мы видели, извлекло выгоду из примера технологии водяных мельниц. Применение водяных колес в промышленности может служить примером использования энергии ветра. Недавно разработанные механизмы ветряных мельниц могут быть перенесены из одной ветви ветроэнергетики в другую. Другие отрасли деятельности также выиграли от такого рода взаимосвязей. Например, производители табака приняли нововведения, которые были впервые использованы в садоводстве. Методы восстановления железных чайников кипячением мыла оказались полезными и для восстановления поврежденных пушек.

Как было показано в предыдущих разделах, посвященных защите и вознаграждению изобретательской деятельности и инфраструктуре знаний, возник еще один способ технологического обучения. Появление в патентных заявках чертежей, запись и передача технологических знаний в печати или рукописи (особенно в тех областях, где требуется определенная степень математических знаний и навыков), более широкое использование моделей в качестве средства визуализации устройства и работы технологических конструкций или изделий, рост учреждений технического образования всех видов – все эти тенденции указывают на то, что знания были на самом не только результатом личного опыта. Знания в какой-то степени становились объектом. Знания могли в какой-то мере существовать независимо от людей, которые их создали или использовали. Технологическое обучение в Нидерландах частично осуществлялось посредством формального обучения и экзогенных источников знаний, которые приобрели важное значение. Или, если сформулировать это в терминах Мокира: омега-знание стало более доступным, и потоки информации между областями «омега» и «лямбда» стали более интенсивными.

Вообще говоря, формальное обучение может приводить к дальнейшему развитию технологических знаний несколькими способами. Оно может ускорить передачу знаний, облегчить использование накопленных знаний, зафиксированных в рукописной или печатной форме, облегчить применение человеческих талантов в разнообразных областях и способствовать перетоку знаний из одной отрасли деятельности в другую. Но вряд ли до 1580-х гг. какой-либо из этих результатов был заметен в Северных Нидерландах. Влияние формального обучения едва ли можно видеть даже в тех отраслях деятельности, которые были в авангарде тенденции к формализации. Научные труды Вьерлинга по гидротехнике, еще не завершенные в момент его смерти, остались неопубликованными. Хотя автор был знаком с гуманистической культурой – свидетельством чему несколько цитат из Като и Овидия и ссылка на профессоров гражданского права в Болонье[1633], – он не позаимствовал у древних авторитетов ничего, касающегося искусства строительства дамб. Цеховой староста из Стинбергена ничего не мог узнать о дамбах у какого-нибудь выдающегося римлянина. В навигационных технологиях переход от устной передачи знаний к письменной до некоторой степени начался задолго до 1580 г. Некоторые из rutters[1634], которые появились в печати в 1580-х гг., распространялись в рукописном виде задолго до этого[1635]. Еще в 1544 г. автор первого опубликованного в Голландии учебника по искусству навигации Onderwijsinge vander zee/om stuermanschap te leeren заявил, что любой, кто хочет стать штурманом, должен начинать с обучения чтению и письму[1636]. Но распространение нового типа обучения навигационной технологии было еще ограниченным, а его влияние на создание новых знаний по-прежнему мало.

Тем не менее примерно после 1580 г. этот процесс начал интенсифицироваться. Важность формального обучения и экзогенных источников знаний значительно возросла. Самое поразительное в 1580-х и 1590-х гг. – это, во-первых, внезапное распространение новинок во многих сферах деятельности; во-вторых, степень, до которой создатели этих новинок были знакомы с идеями или действиями друг друга: они зачастую осознанно задумывали свои решения в ответ на усилия других изобретателей или в сотрудничестве с ними; в-третьих, тот факт, что передача и создание знаний в этих отраслях уже не были прерогативой специалистов-ремесленников, – знания все чаще поставлялись людьми извне. Появилось социальное взаимодействие с участием людей разных профессий и географических регионов. Плотники, каменщики, штурманы, военные, геодезисты, инженеры, математики и представители местных элит стали разговаривать друг с другом. Граждане Делфта, Лейдена, Роттердама, Энхуизена или Амстердама нашли друг друга в общем техническом деле.

В 1580-х гг., как вспоминал инженер и математик Симон Стевин в своей Nieuwe maniere van sterctebou door spilsluysen в 1617 г., «главные плотники часто говорили о шлюзовых воротах, которые позволяли бы кораблям проходить с поднятыми мачтами». Когда он обсуждал этот вопрос с Адрианом Янсом, городским плотником Роттердама, и Корнелисом Диркзоном Муйсом, городским плотником Делфта, «каждый из троих сказал, что придумал нечто, по его мнению, полезное», и они согласились объяснить свои изобретения друг другу «при условии, что если последуют прибыль или убыток, то они разделят таковой поровну и будут сотрудничать друг с другом»[1637]. Хотя каждому из них действительно удалось разработать новый тип шлюзовых ворот, который мог бы предложить решение задачи, на которую указали главные плотники (как видно из иллюстраций к книге Стевина), лишь Адриан Янш подал патентную заявку и получил в 1594 г. патент на свое изобретение[1638].

Однако эти изобретатели занимались не только шлюзовыми воротами, и не только они в Голландии предпринимали согласованные действия ради решения тех или иных технологических задач. В 1583 – 1589 гг. Муйс получил четыре патента в Штатах Голландии и еще один в Генеральных Штатах на другие изобретения: два на грязевую мельницу и три на разного вида водоподъемные устройства, включая насос и ветряные мельницы, оснащенные совковым колесом[1639]. В 1584 – 1589 гг. он получил не менее 15 патентов на 12 различных изобретений, включая дренажные мельницы, насосы, дноуглубительные устройства и инструменты для буксировки судов через плотины или мелкие воды[1640]. Одно из этих изобретений тоже было частью совместного проекта. В 1588 г. Стевин заключил контракт с Йоханом де Гротом, будущим бургомистром Делфта, в котором они согласились поделиться правами и доходами от патентов на улучшенные дренажные мельницы, выданных Стевину Генеральными Штатами и графом Лестером в 1586 и 1588 гг. Это партнерство действительно построило или перестроило ряд дренажных мельниц в Делфте и в других местах Южной Голландии и Утрехта по проекту Стевина[1641]. Патенты лишь частично отражали область деятельности Стевина. Многие из его плодотворных идей не превращались в деньги, а стали его вкладом в литературу и общественную пользу. Например, он никогда не подавал заявку на патент или премию за изобретения в искусстве судоходства, но он повлиял на эволюцию навигационной технологии публикациями своих исследований в области локсодромического парусного спорта и использования магнитного склонения для определения пункта назначения (Havenvinding, 1599 г.)[1642]. Его вкладом в исследования искусства фортификации были, в частности, трактат о конструкции фальшборта и использовании гидравлических устройств для целей обороны и проект учебной программы для школы инженеров, основанной в 1600 г. в Лейдене[1643].

Один из двух первых профессоров, назначенных в этот новый центр формального обучения, Симон Франц ван Мервен, был ярким примером нового подхода к созданию знаний. Бывший казначей и руководитель отдела общественных работ Лейдена, ван Мервен был не только автором плана расширения города в 1590-х гг.[1644], но и изобретателем нескольких новых устройств для поднятия воды, которые были предназначены для улучшения местной циркуляции воды, и патентообладателем на эти изобретения. В 1584 г. ван Мервен объединился с двумя гражданами Делфта, Корнелисом Эуутцемем Проотом и каменщиком Корстиаеном Адриаенсом, чтобы получить патент от Штатов Голландии на новый вид «насосных мельниц»[1645]. Его последнее изобретение – насос со спиральными совками – подверглось публичному испытанию, прежде чем в 1589 г. им была подана заявка на патент от Штатов Голландии[1646]. Несколькими годами позже этот насос был принят на вооружение отделом общественных работ в Лейдене. Многократное «изобретение» телескопа осенью 1608 г. также стало результатом внезапно усилившейся связи между людьми разных специальностей, традиций и географического происхождения – шлифовальщиками линз, военными и учеными из Мидделбурга, Алкмара и Италии, – некоторые из которых действительно сознательно стремились открыть инструмент, «дабы видеть вещи на расстоянии»[1647].

Таким образом, по мере того как расширялись институциональная инфраструктура и информационные технологии, менялся и сам процесс создания знаний. Новые знания теперь приобретались не только традиционным образом, то есть путем все возрастающих случайных вариаций рутинных шаблонов действий, которые оказались успешными на практике, но и более систематическим, организованным, осознанным способом. Порядок действий можно обобщить следующим образом. Во-первых, индивидуум или группа людей определяли особую технологическую задачу. Затем этот человек или группа людей излагали ряд возможных ответов или намеренно устанавливали батарею потенциальных решений. Наконец, тщательно проверялось, «работает» ли конкретный ответ или решение, и если да, то в какой степени.

Появление новой модели создания знаний шло в ногу со все более частым использованием патентов для защиты изобретательства. Патентная система действительно должна была способствовать ее росту. Ввод требования о том, что заявители патента должны представить спецификацию своего изобретения в виде чертежа, описания или образца, по своей сути подразумевал меру по формализации знаний. Более того, официальная природа процесса патентования не могла не повысить осведомленность общественности о технологических задачах и их возможных решениях. Людей можно было быстрее информировать о всем новом и важном. Благодаря росту патентной системы изобретательская деятельность в какой-то мере становилась профессией. В начале XVII в., согласно голландскому экономическому историку Н.В. Постумусу, «изобретатель стал новым и знакомым типом»[1648]. Значительное количество патентообладателей подобно Муйсу, Стевину и ван Мервену получили более одного патента[1649]. Таблица 6.5 показывает, что доля «множественных» патентообладателей достигла своего пика между 1580 и 1640 г.

Эти «множественные» патентообладатели еще не были «квазипрофессиональными изобретателями» в смысле, определяемом Гарри Даттоном[1650]. Степень профессионализации «множественных» патентообладателей в Голландской Республике была, по стандартам Даттона, невелика. За исключением периода до 1600 г. карьеры в области патентования редко распространялись на большое количество изобретений. Доля патентообладателей, получивших четыре или более патента, как правило, составляла лишь несколько процентов от общего числа людей, получивших патент от Генеральных Штатов или Штатов Голландии. Кроме того, они не особенно стремились диверсифицировать «изобретательский портфель», делая изобретения в ряде смежных секторов или отраслей. Большинство «множественных» патентообладателей ограничили свою изобретательскую деятельность одной основной сферой – так, плотники и конструкторы мельниц обычно специализировались на разработке и совершенствовании мельниц.

Однако существование патентной системы не было необходимым условием для победы новой модели создания знаний. Изобретатели могли пытаться получать еще один вид вознаграждения, помимо или сверх своего дохода от патентных прав, или отказываться от немедленной награды ради нематериальных или материальных благ в долгосрочной перспективе. Корнелис Муис, как мы видели, так и не запатентовал свой новый тип шлюзовых ворот, но он, предположительно, не остался внакладе. Помимо участия в доходах от патента, предоставленного Адриану Янсу в 1594 г., он должен был получить выгоду и в виде комиссионных за использование его изобретения в шлюзах Влардингена, Шейдама и Сент-Виноксбергена (Фландрия)[1651]. Рейнье Питерс или Петрус Планций в 1590-х гг. считали, что их усилия по решению задачи определения долготы на море с помощью магнитного склонения заслуживают не просто патента, а как минимум компенсации производственных издержек, а может, и более крупной награды[1652]. Симон Стевин после 1590 г. тоже пожинал плоды своего творчества другим способом – его растущая репутация как специалиста по гидротехнике привела в 1591 г. к тому, что магистрат Данцига пригласил его в качестве советника по вопросу о методах углубления здешней гавани[1653]. В 1593 г. он, вероятно, вошел в личную службу командующего армией статхаудера принца Нассау Маурица в качестве преподавателя всех математических предметов и генерального советника по вопросам геодезии, фортификации и военной организации[1654]. Именно по предложению принца Маурица в декабре 1603 г. Стевин получил официальное назначение в службу Государственного совета в качестве инженера и интенданта «для надзора за армейскими лагерями» с окладом в 600 гульденов в год[1655]. Эта должность обеспечила ему постоянный доход на всю оставшуюся жизнь. Таким образом, учитывая ограниченность патентной системы как стимула для тех, кто практиковал новый способ создания знаний, относительный спад «множественного» патентообладания после 1640 г. не был столь значительным, как может показаться, – ведь процесс создания знания мог продолжаться и вне патентной системы.

Первыми областями, в которых распространение этой новой модели производства знаний стало заметным, стали те направления деятельности, где заимствование новинок в значительной степени зависело от решений государственных или полуобщественных учреждений. Шлюзы, шлюзовые затворы, мосты, грязевые мельницы, дренажные устройства или приборы для морской навигации в основном заказывали и покупали официальные организации, такие как правительства городов, водохранилища, торговые компании, адмиралтейства, Голландские и Генеральные Штаты. Очень «рациональный», бюрократический характер процесса принятия решений в этих органах, возможно, способствовал использованию наиболее систематических, организованных, целенаправленных (следовательно, более прозрачных) способов создания знаний. Процедура проверки того, «работает» ли – и в какой степени работает – конкретное решение, стала более сложной в XVII и XVIII столетиях.

Существовали два основных способа. Первый – контролируемое наблюдение (иногда в обстоятельствах, специально созданных для этой цели) того, насколько эффективно новое решение данной технической задачи, причем без какого-либо вмешательства внешних экспертов. Примером такой процедуры был подход, с помощью которого экзаменатор штурманов Амстердамской палаты Ост-Индской компании Корнелис Янс Ластман в 1649 г. определял эффективность нового метода уменьшения расхождения показаний стрелок компасов. Заметив, что показания разных компасов могут расходиться на несколько градусов, даже если стрелки этих компасов намагничены одним и тем же изготовителем, одинаковым способом и с использованием одного и того же образца магнетита, Ластман внес изменения в конструкцию компаса. В результате расхождение существенно сократилось – максимум до 0,75°. Впоследствии новая конструкция использовалась для всех компасов, что закупались Голландской Ост-Индской компании[1656].

Второй способ проверки включал в качестве дополнительных этапов оценку внешними экспертами, иногда – формальный эксперимент, а также этап дальнейшей доработки. Таким образом, принятие нового устройства или метода в качестве дополнения к некой сумме технологических знаний подвергалось формализованному поэтапному процессу проверки. Этот процесс был разработан примерно в 1600 г. благодаря усилиям правительства, направленным на поиск жизнеспособного метода определения долготы на море. И Генеральные Штаты, и Штаты Голландии, как я уже рассказывал, обещали большую награду изобретателю, который сможет продемонстрировать приемлемое решение для определения долготы. Оценка того, может ли то или иное решение быть признано «удовлетворительным» или нет, была делегирована экспертам. Всякий раз, когда правительственный орган в XVII и XVIII столетиях получал новое предложение по определению долготы на море (с просьбой о вознаграждении), он первым делом советовался с рядом людей, владевших теоретическими аспектами задачи. Этим теоретикам предлагалось рассудить, правилен ли основной принцип предлагаемого решения или нет. Впервые такой комитет был созван по просьбе Штатов Голландии в 1598 г. Следующим шагом выясняли мнение практикующих специалистов. Опытных штурманов просили доложить, будет ли предлагаемое решение работать, и полезно ли оно для моряков. Третий шаг – испытание на практике. Изобретатель нового способа вычисления долготы имел право на вознаграждение лишь в том случае, если было несомненно доказано, что его решение действительно работает[1657]. Этот последний этап мог повторяться несколько раз с последующими обсуждениями и разъяснениями. Лишь немногие из предлагаемых решений дошли до заключительной стадии. Метод определения долготы с помощью усовершенствованной методики «навигационного счисления» Яна Хендрикса Джаричса ван дер Лея был в 1618 г. подвергнут испытанию во время «экспериментального рейса» в северную Атлантику, специально организованного для этой цели. Морские хронометры, изобретенные Кристианом Гюйгенсом, были испытаны на кораблях Ост-Индской компании во время путешествия в Южную Атлантику в 1680-х и 1690-х гг. Инструменты для улучшения измерения скорости и дальности, разработанные Лиендертом Вермасом и Джаспером ван дер Мастом (которые, как и метод Джаричса, предположительно позволяли делать более точные вычисления), неоднократно испытывались на борту судов Ост-Индской компании в 1730-х гг. После каждого из этих испытаний проходили дебаты экспертов о точном значении полученных результатов[1658].

Такая же сложная процедура оценки, испытаний и обратной связи постепенно возникала и в области гидротехники, хотя здесь и не такого сильного стимула, как задача об определении долготы. В конце 1640-х гг. в Голландской Республике впервые прошла общественная дискуссия с участием внешнего эксперта о достоинствах нового устройства для поднятия воды. Эта дискуссия выросла из конфликта между главными землевладельцами Навардермера и голландскими совладельцами патента на новое спиральное колесо, разработанное англичанином Уильямом Уилером. Когда землевладельцы, которые договорились с совладельцами патента об установке копии устройства Уилера для осушения их польдера, высказали сомнения относительно его эффективности, совладельцы призвали инспектора Хенрикуса Андриша дать независимое суждение о силе и мощности нового типа колеса. Кроме того, они составили подробный ответ на все критические замечания, сделанные землевладельцами относительно применения их изобретения, и в 1649 г. опубликовали соответствующие документы по делу в отдельной брошюре. Кроме того, в 1667 г. Уилера и его сторонников выделил Хендрик Стевин в своем Wisconstigh filosofisch bedryf[1659].

Заметный вклад в становление процедуры создания знаний в области гидравлических технологий спустя полвека внес адвокат Николас Листинг. Не считая себя «своим человеком» в области строительства дамб, он тем не менее принял участие в обсуждении вопроса укрепления дамбы между Амстердамом и Муйденом, чтобы она могла противостоять водам Зёйдерзе. Фактически он очень много сделал, чтобы спровоцировать как можно больше ответов на этот вопрос не только от «хозяев и боссов», специализирующихся в вопросе строительства дамб, но и от широкой общественности и от высших властей Голландской Республики. Он попросил экспертного совета у архитектора и плотника, заказал создание модели для демонстрации, дал рекламу в местной газете, написал самому высокопоставленному публичному должностному лицу в Голландии – великому пенсионарию Антонию Хайнсиусу, показал ему и другим чиновникам Гааги образцы, и, наконец, придал всем своим мыслям и делам в этом вопросе публичный характер, написав длинный трактат, который увидел свет в конце 1702 г.[1660] Однако лишь в середине XVIII в. процедура оценки, испытания и обратной связи стала неотъемлемой частью процесса создания знаний в области гидравлических технологий.

Откуда практики формального обучения черпали новые идеи? Не основывались ли они на «Великих традициях» технологических знаний, накопленных в другие времена и в других местах? Но влияние величайших из этих «Великих традиций» на развитие технологических знаний в Северных Нидерландах в действительности было весьма незаметным. Классические примеры оказывали лишь незначительное влияние на развитие технологий в Северных Нидерландах. Древние технологии редко служили источником вдохновения для голландских изобретателей.

Это не значит, что на модели античности не обращали внимания или они не были известны. Напротив, с 1590-х гг. голландцы стали больше ориентироваться на классические образцы, чем когда-либо прежде. Строевая и боевая подготовка армии Штатов под командованием статхаудера принца Маурица и Виллема Лодвейка были организованы в соответствии с правилами, изложенными римскими авторами, такими как Вегеций и Элиан, и их переводчиком XVI в., ученым-гуманистом Юстусом Липсиусом[1661]. Инженер Йохан ван ден Корпут в 1590 г. спроектировал для Виллема Лодвейка осадную башню, смоделированную на основе turres mobiles античности, в 1592 г. ее впервые использовали при нападении на Стенвейк[1662]. Один из претендентов на патент на изобретение в 1608 г. телескопа, Якоб Метиус, утверждал, что восстановил «скрытые знания» по обработке стекла, которые были использованы некими «древними»[1663]. Ф.М. Ягер давным-давно показал, что некоторые приспособления Дреббеля уже были описаны классическими авторами, и он утверждал, что Дреббель вполне мог быть знаком с этими образцами, поскольку он либо сам читал о них (он, вероятно, знал латынь), либо узнал о них через свой круг знакомств в Лондоне (где он часто останавливался после 1604 г.), либо через посредничество своего друга и сторонника, самоучки и всестороннего ученого Геррита Питерса Схагена из Алкмара[1664]. С начала XVII столетия многие общественные здания, городские дома и загородные резиденции в Объединенных провинциях были спроектированы в соответствии с классическими предписаниями, изложенными Витрувием и заимствованными и объясненными итальянскими и французскими архитекторами и писателями. В 1649 г. в Амстердаме было напечатано полное латинское издание De architectura Витрувия под редакцией Йоханнеса де Лаэта. Расцвет Голландского классицизма в архитектуре был достигнут к середине XVII столетия[1665]. Герметические сочинения, составленные в римском Египте, должно быть, тоже распространились в Голландии около XVII столетия. Wisconstighe ghedachtenissen Стевена 1605 – 1608 гг. показывают некоторое его знакомство с идеями, приписываемыми Гермесу Трисмегисту[1666]. В 1607 г. Геррит Питерс Схаген опубликовал научную работу о вечном двигателе новой конструкции Дреббеля, которая содержала первый перевод на немецкий язык тракта из Corpus Hermeticum[1667].

Однако трудно столь же однозначно связать с античными источниками другие технологические новинки, представленные в Голландской Республике начиная с конца XVI в. Изобретения Дреббеля не оставили почти никаких следов в технологическом развитии Нидерландов. Его уважали, но ему не подражали. Его изобретательности и искусности восхищались, ему приписывали существенный вклад в решение практических задач транспорта и промышленности, – но тот вклад, что связывали с именем Дреббеля, а именно использование солей олова в качестве протравы в кошинеальном крашении, не был заимствован им из какого-либо классического источника[1668]. Некоторые устройства и методы, использовавшиеся в Нидерландах в период раннего Нового времени, такие как водяные колеса и краны, использование траса при изготовлении строительного раствора, усовершенствования процесса давлении масла, производство свинцовых белил, – несомненно были выведены из античных примеров, но лишь косвенно[1669]. Они не были непосредственно заимствованы из античных источников. Технологический прогресс в таких ключевых областях, как строительство дамб, шлюзов, водный транспорт, навигационная техника или технология ветряных мельниц, вообще не имел ничего общего с классическими образцами.

Единственное существенное изобретение, которое, без сомнения, было непосредственно вдохновлено классической моделью и определенно сыграло роль в гидравлической технике в Нидерландах, – архимедов винт. Использование винта для подъема воды (Cochlea), приписываемое Архимеду в конце III столетия до н. э., в римские времена было широко распространено на копях и в ирригационных системах в районе Средиземного моря от Сирии до Испании, но, похоже, было редкостью в Италии и Северной Европе. Витрувий дал в 10-й книге своего труда De architectura подробное описание того, как можно построить такие водяные винты[1670].

Знание об архимедовом винте могло достичь Северных Нидерландов несколькими способами. Один из возможных путей передачи, вероятно, мог идти из Испании в Нижние Земли. В отличие от средневековой Северной Европы или Италии, в Испании водяные винты использовали на протяжении всего исламского периода и после христианской Реконкисты. Рукопись Педро Хуана де Лалонсаса Los veintiún libros de los ingenios y de las máquinas, составленная около 1570 г., которая содержала, помимо прочего, подробное описание архимедова винта, ясно показывает, что испанские инженеры в то время были хорошо знакомы с конструкцией и использованием этого античного водоподъемного устройства[1671]. Благодаря тесной связи между Нижними Землями и Испанией, выкованными в эпоху Габсбургов, кульминацией которой стала массовое перемещение испанских войск на север после 1570 г., знание о водном винте могло распространиться в Нидерландах в конце XVI в. Старейшим упоминанием устройства, которое (по мнению историка патентов Доормана), возможно, имело некоторое сходство с архимедовым винтом, был патент на инструмент для поднятия воды в форме бочонка, называемый tonnemolen, выданный Генеральными Штатами фламандскому иммигранту Доминику ван Мелкенбеке в 1598 г. Изобретение Мелкенбеке использовалось с 1606 г.[1672]

Другая возможность заключается в том, что знания о водяном винте достигли Северных Нидерландов путем распространения в печати. Кроме прочего, De architectura Витрувия с подробным рассмотрением конструкции Cochlea эпохи Возрождения часто издавали, широко переводили и интенсивно изучали. Первый рисунок архимедова винта, предположительно основанный на описании Витрувия, был включен в рукопись Конрада Кейзера Де Беллифортиса около 1400 г., хотя конструкция самого винта, находящегося в закрытом стволе, показана не была[1673]. Аналогичные иллюстрации появились и в знаменитой книге машин Агостино Рамелли, опубликованной в 1588 г. Изображение ручной Wasser schraube было напечатано и в томе II Theatri machinarum Генриха Зейзинга, опубликованной в Лейпциге в 1614 г.[1674] В книге Адама Фрейтага Architectura militaris, опубликованной Эльжевье в Лейдене в 1630 г., описывавшей «лучшие голландские практики» в искусстве фортификации, открыто упоминалась работа Витрувия как образец ручных водоподъемных устройств с архимедовыми винтами, заключенными в бочки (tonmolens), которые в то время применялись в Нидерландах[1675]. В любом случае использование водяного винта расширилось в первые десятилетия XVII столетия, когда имя Витрувия стало известно и в этих регионах. В патентной заявке, поданной эрцгерцогам Южных Нидерландов 18 марта 1617 г., Рене де Серклерес, граф Хорн, ссылался на мельницы, оборудованные «бесконечными винтами, используемыми в настоящее время, которые, как полагают, были изобретены Архимедом», которые он сам «в различных формах и материалах» использовал «в мельницах, которые он ставил в городе Амстердаме и в городе Хорн в Вестфризе», – ссылка, вероятно, относящаяся к дренажной мельнице, на которую граф получил семилетний патент от Генеральных Штатов Объединенных Провинций 16 августа 1615 г.[1676] Конструкция и происхождение водяного винта, очевидно, уже были хорошо известны. Граф предложил эрцгерцогам способ улучшить существующую модель дренажной мельницы. Конструкторы из Хорна затем применили такой же водяной винт в дноуглубительной машине, которая была использована для очистки местной гавани. Показав модель Генеральным Штатам, они получили патент в декабре 1631 г.[1677] Два года спустя ювелир, живший в Лейдене и уже получивший ряд патентов на усовершенствованные дренажные устройства[1678], добился, наконец, существенного прогресса. Чтобы увеличить производительность poldermolens, Симон Хельсбос выдвинул идею объединить преимущества архимедова винт и силы ветра. Так водяной винт превратился в vijzelmolen.

Влияние другой «Великой традиции», китайской, было даже меньше, чем греческой или римской. Нет никаких доказательств того, что веялки или посевные машин, на изобретение которых в Генеральных Штатах между 1604 и 1628 г. было подано пять патентных заявок, были хотя бы частично основаны на подобных устройствах, использовавшихся в Китае. Никто пока не объяснил, как и когда информация о них могла попасть из Китая в Нидерланды, не оставив никаких следов в источниках[1679]. Нет никаких доказательств того, что голландцы позаимствовали у китайцев идею использования рулонного свинца в производстве свинцовых белил, а тем более, что они были знакомы с рукописью 1637 г., в которой был описан производственный процесс, и вообще могли ее прочитать[1680]. С другой стороны, информация о методах и инструментах, использовавшихся в китайском сельском хозяйстве, собранная путешественниками после 1660 г., не оказала заметного влияния на аграрные технологии, применявшиеся в Северных Нидерландах. Как правило, китайские образцы влияли лишь на зарубежные голландские колонии, преимущественно в том, что касается выращивания и переработки сахара, это обсуждалось в главе 3[1681]. Единственным заимствованным изобретением, определенно имевшим китайское происхождение, был знаменитый «чемодан без ручки» голландской технологической истории: парусная колесница Симона Стевина. Очевидно, что Стевин почерпнул идею снабдить колесницу мачтой и парусом из описаний подобных экипажей, якобы бороздивших просторы Китая, которые появились в отчетах о путешествиях, опубликованных в Нидерландах в 1590-х гг. Вид этого колесного транспортного средства, которое под воздействием ветра мчалось по пляжу вдоль берега Северного моря в присутствии самого статхаудера принца Маурица, произвел в 1600 г. сенсацию[1682]. Это было прекрасное представление – но это был тупик. Влияние zeilwagen на фактическое развитие технологий в Нидерландах было нулевым. Сама колесница земной путь закончила в сарае.

Вместо того чтобы разыскивать связь с какой-то определенной «Великой традицией», лучше поискать источник, из которого черпали новые идеи те, кто практиковал формальное обучение, в огромных объемах информации из множества пулов знаний и навыков; другими словами – во взаимосвязи между различными традициями, «великими» или нет. Именно это происходило, когда математик Стевин начал говорить с плотниками Янсом и Муйсом о шлюзовых воротах, когда ювелир из Лейдена, интересовавшийся улучшенными устройствами для осушения озер, взглянул на книгу о «военной архитектуре», или когда ремесленники, занимавшиеся полировкой линз, столкнулись с натурфилософами и военными, которые искали способы получше рассмотреть дальние объекты. Очевидно, что взаимосвязи оказались релевантными не только для формальных способов технологического обучения, о которых я говорил выше.

Эти взаимосвязи между различными традициями стали возможными благодаря высокой степени открытости, существовавшей в Голландской Республике, в сочетании с обширной и разнообразной инфраструктурой знаний, которая сложилась в конце XVI столетия. Такие связи гораздо важнее, чем просто преодоление барьеров между «учеными» и «ремесленниками». В этих связях участвовали и группы, которые занимали промежуточное положение, такие как геодезисты, инженеры и преподаватели математики. Более того, категория «ремесленников» была гораздо более разнородной, чем предполагает сия простая дихотомия. В нее входили штурманы, строители дамб, производители линз, каменщики и плотники. «Традиции» ремесленников были не монолитной массой, но разнородным целым. Взаимосвязь между различными наборами традиций знания не была простым побочным продуктом «выхода знаний в тираж», по выражению Элизабет Эйзенштейн. Эти традиции включали не только знания, зафиксированные в рукописях, печатных текстах или зримых образах. Знания были воплощены и в осязаемой форме. Они были воплощены в артефактах. Патентные заявки и другие предложения относительно технологических новшеств (например, новое решение Листинга для строительства дамбы) часто сопровождались презентациями моделей. Коллекции механических артефактов, такие как кабинет Виллема Гореэ, также упростили изучение и сравнение дизайна машин и инструментов, использовавшихся во многих ремеслах и отраслях. Таким образом, обмен знаниями обеспечивался путем сравнения объектов.

Однако обмен знаниями имел свои границы. Формальное технологическое обучение в Нидерландах работало с ограничениями. Ограничения существовали в той же степени, до какой стали взаимосвязанными разные наборы традиций. Сегментация никогда не была преодолена полностью. Например, в технологии ветряных мельниц обмен знаниями между строителями мельниц и специалистами в области математического подхода к явлениям природы (например, геодезистами и университетскими профессорами) продвинулся значительно дальше в отношении строительства и работы дренажных мельниц, чем в отношении мельниц для помола кукурузы или других видов промышленных мельниц. Говоря конкретнее: сведущие в математическом подходе были больше озабочены дренажными мельницами, нежели другими их видами, а переносить умения и знания в области строительства мельниц из одной категории мельниц в другую было совсем не просто. Строители мельниц в определенной степени были разделены специализациями. Даже коллективное изобретательство строителей мельниц Заанстрика относилось не ко всем видам мельниц. Более того, до конца XVIII в. в Нидерландах наблюдалось лишь незначительное развитие связей между миром ремесел и промышленности, с одной стороны, и растущими традициями формального знания в области химии, которые в основном базировались в высших учебных заведениях, с другой. Одни наборы традиций сблизились гораздо теснее, чем другие. Хотя значение формального обучения было больше, чем просто способа технологического обучения с учетом достижений науки, связь с этим экзогенным источником знаний, за некоторыми исключениями, развивалась не очень интенсивно. Происхождение этих ограничений и их последствия для развития технологий в Нидерландах мы рассмотрим в главе 7.

Эта глава призвана объяснить длительный технологический прогресс в Нидерландах сочетанием факторов и сил, способствовавших заимствованию и возникновению новых технологических знаний. Я утверждаю, что относительные факторные цены отчасти – но не полностью – объясняют, что произошло в процессе заимствования. Технологический прогресс не был прямым ответом на изменение затрат на труд или процентных ставок. Эволюция факторных цен сама по себе не определяла природу реакции предпринимателей или направление технологических инноваций. Предприниматели могли по-разному реагировать на изменение издержек в данной категории факторов. Сам по себе факт изменения факторных цен не определял, будут ли они вообще реагировать путем заимствования технологических инноваций, и если будут, то в как эти инновации будут развиваться в действительности.

Не менее полезными для объяснения заимствования новинок в Нидерландах оказались социальные и политические силы за пределами рынка – в том смысле, что они практически не были препятствием для этого процесса. Случаев прямого сопротивления инновациям в Нидерландах было мало. Юридические запреты на заимствование новинок были редкими и неэффективными. Примером могут служить нерешительные меры против использования ленточных рам. В этом отношении решающее значение имело политическое разнообразие, имевшее место в Голландской Республике. Различия интересов городов и провинций препятствовали любой попытке заблокировать заимствование технологических новшеств.

Внерыночные силы были важны не только потому, что они не позволяли блокировать заимствование технологических новшеств, но и потому, что они его облегчали. Во многих секторах голландской экономики принятие решений о заимствовании новинок в значительной степени зависело от институтов, которые не были полностью связаны правилами рынка. Гильдии, neringen, городские правительства, провинциальные власти, адмиралтейства, представители армии, дренажные комитеты, фрахтовые компании и другие общественные или полуобщественные органы в этих частях голландской экономики устанавливали правила и определяли исход событий. Безусловно, эти институции не всегда отказывались одобрять или утверждать технологические новинки. Одной из причин, почему нерыночные институты в период технического прогресса Нидерландов вплоть до XVIII столетия помогали, а не мешали заимствованию новинок, было то, что благодаря прогрессу становилось возможным распределение рисков – он мог снижать для предпринимателей риски участия в технологических инновациях. Кроме того, полезной была сертификация качества и безопасности продуктов. Наконец, институции, которые в своей сфере деятельности обладали более или менее монопольным статусом (например, армейские агентства, адмиралтейства или фрахтовые торговые компании), могли использовать внедрение новых методов для улучшения своих позиций в политической, военной и экономической сферах, чтобы добиваться превосходства перед аналогичными организациями за рубежом.

Хотя нерыночные институты и могли создавать благоприятную среду для инноваций как таковых, фактически реагировать на изменения факторных цен можно было, только имея на вооружении соответствующие технологии. Чтобы понять технологический прогресс Нидерландов, необходимо изучить, как появлялись инновации. В главах 3 и 4 мы показали, что устойчивый технологический прогресс не зависел всецело от притока навыков и знаний из-за рубежа. Импорт технологий помог запустить новые направления деятельности, но, когда этап их запуска уже завершился, технологический прогресс продолжал развиваться, подпитываясь из других источников. Развитие технологий шло путем дальнейших адаптаций и улучшений, и производительность продолжала расти уже после того, как та или иная технология была первоначально заимствована из-за рубежа. Эти нововведения и улучшения редко носили революционный характер. Технологический прогресс в Нидерландах характеризовался скорее профилированием усовершенствований, а не прорывными инновациями. Вопрос, затронутый во второй части этой главы, заключается в том, как можно объяснить появление – вплоть до начала XVIII в. – такого множества микроинноваций?

И ответ гласит: сочетанием возможностей, стимулов и ресурсов. Я утверждаю, что до середины XVIII столетия Нидерланды придерживались относительно высокой степени открытости знаний в технологических делах. Если, как утверждали Джоэль Мокир и другие, открытость знаний действительно сильнее стимулирует развитие технологий, чем секретность, то Нидерланды создали очень благоприятную среду для инноваций. Но самих по себе возможностей явно недостаточно. Критический вопрос заключается в том, используются ли эти возможности для создания знаний? Ответ зависит от силы и характера стимулов, а также от наличия инфраструктурных и когнитивных ресурсов.

В Северных Нидерландах мощные стимулы были в первую очередь обусловлены ростом внутреннего и внешнего спроса (как через рыночные, так и нерыночные силы), который начался в позднем Средневековье и ускорился в конце XVI столетия. С 1580-х гг. этот общий стимул подкреплялся более конкретными мерами, которые облегчали частным изобретателям возможности пожинать плоды своих творческих усилий без ущерба для общества в целом. Одной из них была патентная система, которая быстро достигла высокой степени сложности и продуманности. Как количество выданных патентов, так и степень фактического использования коммерческих возможностей патентования указывают на то, что люди видели в этой системе действительно эффективное средство поощрения изобретательской деятельности. Но стимулировать ее могли, как мы видели, и другие меры, в том числе вознаграждения, премии или спонсорство со стороны государственных или полуобщественных институций посредством комиссий, контрактов и аналогичных привилегий.

Новые знания всегда основываются на знаниях, накопленных в прошлом. Создание знаний никогда не является абсолютно новаторским, чисто индивидуальным действием, но использует набор общих ресурсов, которые со временем расширяются. Голландская Республика имела прекрасные ресурсы. Начиная с конца XVI в. появилась еще более плотная и сложная инфраструктура передачи и сертификации технологических знаний. Помимо большого количества ремесленных гильдий, возникло множество частных школ, лабораторий, высших учебных заведений и формальных механизмов проверки компетенций, которые обеспечивали долгосрочный рост технологических знаний. Дальнейшее облегчение передачи знаний было вызвано растущим предложением технической литературы и объемных моделей. Благодаря такой инфраструктуре ресурсов процесс создания знаний мог осуществляться по-разному. Обучение путем создания и обучение путем использования идут рука об руку с формальным обучением. Я утверждаю, что, когда новинки появлялись благодаря формальному обучению, это происходило не в силу некой «Великой традиции», а благодаря использованию огромного количества информации из множества пулов знаний и навыков. Инфраструктурное развитие поддерживалось множеством различных когнитивных ресурсов. Появлению инноваций в Голландской Республике способствовали многочисленные связи между различными традициями, «Великими» или нет.

В 1809 г. Филипп Немнич, немецкий путешественник и исследователь технологий, отметил, что прессы для тканей в Нидерландах уже не те, что были. «Die Hollander [waren] beym Alten stehen geblieben, indess die Auslander, durch das Emporkommen ihrer Fabriken mit allen Verbesserungen, weit vorgesprungen [waren]»[1683]. Неудивительно, что за рубежом перестали беспокоиться о том, как обойти запрет на экспорт подобных механизмов[1684]. К концу наполеоновской эпохи голландцев уже не считали авангардом технологического прогресса. Нидерланды больше не были ареной основных событий.

Разрыв между видимостью и реальностью возник давно. В XVIII в. Соединенные провинции играли в основном роль центра распространения технологий, а не инноватора. Репутация страны как технологического лидера все меньше соответствовала фактическому положению дел. Как мы видели в главе 3, прогресс во многих отраслях уже затормозился – но, как это ни парадоксально, за рубежом Нидерланды все еще считались центром технологий. В действительности экспортируемые из Нидерландов технологии содержали все меньше инноваций.

При внимательном рассмотрении картина технологического прогресса в Нидерландах после 1700 г. выглядит весьма неоднородной. Торможение инноваций в разных отраслях голландской экономики не было одинаковым, рос и разрыв эффективности между ними. Застой в сельском хозяйстве, рыболовстве и внутренних перевозках был гораздо более выраженным, чем в гидротехнике, судостроении и навигации. Исключением из общей картины технологического застоя в промышленном секторе оказались чеканка монеты и производство оружия. Почему же в XVIII в. технологический прогресс в Нидерландах в одних отраслях остановился, а в других – продолжался до XIX в.? Ответ на этот вопрос, безусловно, необходим для понимания причин заката технологического первенства. Ползучая стагнация в конце концов всегда подрывает основы лидерства.

Эта глава является зеркальным отражением главы 6. Как и предыдущая, она начинается с анализа факторов, повлиявших на введение в оборот технологических знаний в рыночных и нерыночных секторах голландской экономики. Различие заключается в том, что теперь мы сосредоточимся на анализе изменений переменных факторов, происходивших с начала XVIII в. Были ли после 1700 г. условия на рынке и в нерыночных секторах менее благоприятными для внедрения новинок, чем раньше, и если да, то в каких отношениях? Во второй части главы мы перейдем к теме институционального и культурного контекста появления и происхождения технологических знаний. Я рассмотрю вопросы защиты и вознаграждения изобретательской деятельности и инфраструктуры создания и передачи знаний с учетом важности открытости и келейности ремесел. В какой мере менялись эти условия в сфере институтов и технологий распространения информации в XVIII в.? В заключительной части главы рассматривается вопрос о том, в какой степени после 1700 г. изменился сам процесс создания знаний. Как и обзор укрепления голландского лидерства в области технологий, анализ его упадка в определенные моменты будет зависеть от сравнения с другими регионами Европы. Однако основной предмет сравнения – уже не некий предшественник Голландской республики как лидирующий кандидат в области технологий, например Венеция или Южные Нидерланды, но ее возможный преемник в технологическом лидерстве – Британия.

В XVIII в. в Нидерландах во многих отраслях деятельности динамика относительных цен на факторы производства больше не приводила к замедлению технологических изменений, как это было при внедрении новинок до 1700 г. Их влияние было относительно скромным, а поясняющая роль, соответственно, ограничена. Это и есть первый тезис, который я буду отстаивать при анализе элементов, влияющих на внедрение технологических знаний. Однако этот негативный аргумент будет дополнен позитивным: внедрение инноваций в XVIII в. лучше объяснять не рыночными силами, а внерыночными переменными, но несколько иначе, чем принято.

После 1700 г. в Соединенных провинциях движение цен на труд, капитал, энергию и другие природные ресурсы не привело к резкому разрыву с моделью, преобладавшей за 50 лет до этого. Нет доказательств, указывающих на сдвиг, аналогичный тому, что имел место в последней четверти XVI в. Закрепившаяся к середине XVII в. заработная плата не изменялась уже по крайней мере два столетия. Номинальные ставки зарплаты не повышались, но и не снижались, – за исключением небольшого падения в конце XVIII в. Региональные различия в заработной плате в Соединенных провинциях оставались более или менее фиксированными, причем в западных провинциях ставки оставались в 1,5 раза выше, чем на востоке страны. По сравнению с другими странами северо-западной Европы уровень зарплаты в приморских провинциях Голландской республики можно считать высоким. Весь XVIII в. в Голландии ставки зарплаты в строительной отрасли для неквалифицированных рабочих и подмастерьев были более чем вдвое выше, чем в Германии, и в 1,5 раза выше, чем в Южных Нидерландах, а в 1750 г. они примерно на 25 % превышали уровень зарплаты в Англии (за исключением Лондона). К тому же в Южной Англии у рабочих зарплата была выше, чем в Голландии, только до 1780-х гг.[1685] Цены на капитал также не претерпели существенных изменений. Весь XVIII в. номинальные процентные ставки в Амстердаме сохранялись довольно низкими, за исключением небольшого временного повышения ставок по долгосрочному капиталу в период 1740 – 1770 гг.[1686] Что касается природных ресурсов, то поворотный момент в ценах произошел не ранее 1750-х гг. Между 1750 г. и концом эпохи Наполеона цены на торф по сравнению с заработной платой выросли почти на 50 %. После середины XVIII столетия снова начали расти арендная плата и стоимость земли[1687].

Если бы рыночные силы действительно были самым важным фактором при внедрении технологических новинок, то в XVIII в. в Нидерландах можно было бы ожидать непрерывного потока инноваций, направленных на экономию труда, повышение ценности продуктов и создание новых высокоценных продуктов, чтобы компенсировать издержки на оплату труда. После 1750 г. весьма вероятным было и внедрение топливосберегающих инноваций для повышения производительности труда в сельском хозяйстве.

Скорее всего, это происходило бы в секторах голландской экономики, работающих на экспорт, поскольку голландские производители столкнулись с потерей доли рынка из-за усиления протекционистской политики в других европейских странах, что препятствовало импорту голландских товаров и услуг в эти страны и способствовало росту местной промышленности и сельских предприятий, ориентированных на товарные культуры. Ян де Фриз и Ад ван дер Вуд считают, что единственной важной причиной замедления экономического роста в Голландской республике были «экономические обстоятельства, ограничившие спрос»[1688]. Однако, учитывая, что спрос на традиционные голландские продукты застопорился и даже сократился, для голландских предпринимателей было бы вполне рациональным шагом постараться защитить, вернуть и даже улучшить свои рыночные позиции путем внедрения новых товаров, услуг и методов производства. Это был бы действительно шумпетерский ответ!

В XVIII в. голландские предприниматели могли бы противостоять фактору высоких затрат и потере доли рынка, начав очередной цикл технологических инноваций. Однако после 1700 г. в рыночных отраслях голландской экономики (за исключением сельского хозяйства) ничего подобного не наблюдалось. В XVIII в. в тех сферах деятельности, где на внутреннем и внешнем рынках значительную роль играл частный спрос, в отношении технологических нововведений наступил почти полный застой. В большинстве отраслей, которые в XVIII в. несли урон из-за высоких цен на факторы производства и усилившейся внешней конкуренции, предприниматели отреагировали в основном оборонительно. Это уже не имело никакого отношения к шумпетерскому стилю. Пивовары, мыловары, производители бумаги и производители делфтского фаянса пытались сократить объемы производства, заключали соглашения по объемам производства, скупали фирмы и консервировали их. Шляпные мастера, производители шелка, ткачи, производители тканей, текстильщики-набойщики, сахарозаводчики, производители табачных изделий и курительных трубок – все они рано или поздно обращались в Генеральные штаты, в местное или провинциальное правительство, чтобы укрепить свою отрасль за счет снижения налогов или освобождения от них, введения ограничений на импорт, запрета на экспорт оборудования и найма квалифицированных работников. Государственные органы, как правило, относились к этому с сочувствием, но принятые меры оказались неэффективными и не смогли предотвратить упадок этих производств.

Почему же фактическая схема внедрения новшеств отошла от гипотетической модели? Объяснение можно найти, если рассмотреть роль внерыночных сил. В предыдущей главе я вслед за Мокиром утверждал, что внерыночные факторы оказали более серьезное влияние на внедрение технологических новинок, чем предполагалось. «Обычно на каком-нибудь уровне есть внерыночное учреждение, которое одобряет, лицензирует и выдает другого рода официальные разрешения, без которых компании не могут изменить метод производства», – отмечал Мокир. По его мнению, в прошлом внедрение инноваций редко зависело исключительно от рынка. Это общее наблюдение справедливо и для Нидерландов после 1700 г.[1689] Думаю, что модель внедрения новшеств в XVIII в. можно полностью объяснить только с учетом внерыночных факторов.

Такие факторы могут влиять на внедрение новшеств несколькими способами. Для Мокира эти факторы – агенты застоя в сфере технологий. Сопротивление внедрению новых технологий, по его мнению, происходит в основном вне рынка – в форме «правовых мер в области социального контроля и экономического регулирования со стороны официальных и полуофициальных институтов» или «внеправовых мер», то есть прямой обструкции с целью предотвратить, ограничить или сорвать внедрение новшеств. Мокир подчеркивает, что сопротивление инновациям обычно является «результатом рационального поведения людей, исходящих из максимизации полезности» и лежит в основе феномена, названного им «закон Кардуэлла». В соответствии с этим законом ни одно отдельное общество не может сохранять потенциал технологического творчества продолжительное время. Силы инерции тормозят технологический прогресс, воздвигая разными способами барьеры на пути инноваций, чего не должно быть в условиях чистого господства рынка[1690].

Поскольку в XVIII в. Нидерланды идеально соответствовали закону Кардуэлла, можно ожидать, что технологические новшества встретили растущее сопротивление в правовой и во внеправовой формах. В Голландской республике новшества иногда действительно вызывали обструкцию и споры. Когда речь шла о технологиях, Соединенные провинции отнюдь не были гаванью мира и спокойствия, доброй воли и терпимости. Внеправовая оппозиция поначалу действовала в открытую, а позже перешла к другим формам противодействия. В 1710-х гг. стригальщики в Лейдене отказались внедрять новую технологию стрижки с кривошипом, они запугивали и вносили в черный список любого рабочего, который был готов работать «с ручкой»[1691]. В 1734 г. в Амстердаме управление общественных работ провело судебное разбирательство в связи с жалобой Якоба Якоби на то, что из-за недавно изобретенной им механической драги «разгневанные и злые люди» угрожали забросать камнями его и его людей и сжечь мастерскую. Чтобы предотвратить судебное разбирательство, ночью были совершены несколько актов саботажа. Якоби как «бедный чужеземец» просил защитить его самого, его людей и оборудование[1692].

Летом 1743 г. в Вестзандаме обструкция переросла в разрушительные действия. 20 июня Дам Шийф, изобретатель нового вида механизированного транспортного судна, призванного ускорить почтовое сообщение между Голландией и Венецией, увидел, как худший из его кошмаров стал явью. Когда его революционное устройство было почти готово отплыть, его окружила флотилия лодок, и судно захватила «злобная толпа», которая угрожала ему уже несколько месяцев. Перегруженный толпой корабль дал течь, через полчаса сел на мель и частично разрушился[1693]. Главным мотивом актов сопротивления был, несомненно, страх потерять работу и средства к существованию. Для многочисленных рабочих и лодочников, очищавших русла рек от ила, драга Якоби или транспортное судно Шийфа были смертельно опасны[1694]. Предполагается, что в Лейденском районе в период 1751 – 1754 гг. кузнецы и плотники по той же причине тянули с завершением недавно изобретенной водоподъемной машины, разработанной Леопольдом Геннетом, и отказывались предоставлять необходимые материалы[1695].

Но в какой степени открытая обструкция действительно препятствовала внедрению новшеств, ограничивала и срывала его? В Нидерландах акты насилия или запугивания с целью остановить внедрение инноваций на самом деле были крайне редки. В XVIII в. они случались не чаще, чем до 1700 г., когда технологический прогресс достиг своего пика. Кроме того, обструкция не всегда является эффективным средством сопротивления. Приемы лейденских рабочих в начале XVIII в. – запугивание и внесение в черный список – не могли предотвратить распространение новой технологии стрижки ткани. С 1716 г. стрижка с помощью «ручки» уже применялась в Дордрехте, Амстердаме и за пределами Голландии[1696]. Строительство машины Геннета было доведено до конца. То, что ее не внедрили, связано не с обструкцией, организованной местными мастерами, а с технологическими недостатками и отрицательными отзывами экспертов-ученых[1697]. Очевидно, что это не относилось к внеправовым методам, которые после 1700 г. привели к технологическому застою в Нидерландах.

Сопротивление могли оказывать и в более тонкой форме – правовой. Активное сопротивление инновациям можно было вести законными мерами в форме государственной политики, правил гильдий и nering-правил, которые препятствовали бы распространению новинок или задерживали его – по той самой причине, которая часто мотивировала его самых решительных противников, а именно из-за угрозы безработицы и потери дохода. В конце XVIII в. многие были убеждены, что в Соединенных провинциях этот механизм работает. В конце 1770-х гг. в Голландии и Утрехте научные общества устраивали конкурсы на лучшую работу о положении в нидерландской торговле и промышленности. Так вот, в трех из пяти лучших эссе – автором одного из них оказался суконщик из Лейдена Ян ван Хекелом, – чуть ли не главным фактором, препятствующим инновациям, названы ограничения, налагаемые правилами гильдий[1698]. Самое красноречивое заявление о роковых последствиях правил гильдий и городского промышленного регулирования содержалось в меморандуме, представленном в 1795 г. в Национальную ассамблею Батавской Республики «Комитетом по всеобщему благосостоянию», который был создан в Харлеме после консультаций с производителями в других городах Голландии (в частности, в Лейдене). Комитет заявил, что во времена старого порядка «предприниматели были ограничены в использовании своей смекалки, а если они из чистой любознательности все же умудрялись придумать улучшения, то должны были постоянно помнить о скандальных правилах гильдий и либо вообще отказаться от своих нововведений, либо раскрыть знания завистливым собратьям по цеху». Если производитель подражал иностранным образцам и пробовал платить рабочим меньше, они неизбежно оказывали сопротивление. Кроме того, «в прежние времена система в лице действующего штатгальтера или иного органа власти всегда заявляла, что требования и удовлетворенность рабочего люда (что имело большое значение для стабильности режима) всегда выше требований справедливости и интересов общего благосостояния»[1699].

Насколько обоснованы были подобные рассуждения об интересах производителей? На самом деле негативные последствия правил и политик внерыночных институтов для технологического прогресса были не такими уж серьезными. Во-первых, аналогичные правила и политики существовали и ранее, но без серьезных последствий, которые, по мнению Комитета и других критиков, они должны повлечь. Они существовали и в период, когда голландский экономический рост был на пике, как это показано в главе 6. В XVIII в. упомянутые правила и политики не задушили технологические инновации. Возможно, лучший способ продемонстрировать их неэффективность – рассмотреть состояние отраслей, где последствия, казалось бы, должны были быть самыми губительными – производство текстиля в Харлеме и Лейдене.

Когда к середине 1750-х гг. дела в текстильном производстве Харлема стало меняться к худшему, муниципальный совет суперинтендантов льняного производства вместе с попечителями гильдии ткачей-льнянщиков дважды предлагал награды за инновации в текстильном прядении, окрашивании и отделке тканей, а также за внедрение производства новых тканей в Харлеме. В результате в 1756 г. была основана шерстяная прядильная компания[1700]. В 1754 г. трое предпринимателей-новаторов в шелковом производстве обратились с просьбой сохранить их недавно созданное предприятие по производству облегченных шелковых тканей, не входившее в гильдию ткачей, и получили должным образом оформленное разрешение[1701]. В 1782 г. правила гильдии, или nering-правила, не помешали учреждению под руководством Мэтью Уилкока из Манчестера компании по производству полубархата.

Кроме того, финансовую поддержку оказывали торговцы, и производители Лейдена и Харлема, и Экономическое отделение Голландского общества наук[1702]. В период 1750 – 1790 гг. в текстильной промышленности Лейдена предпринимателям никак не препятствовали запускать производство смешанных тканей, таких как полубархат и турецкий атлас, которые в городе раньше не производили. Однако следует признать, что большинство этих новых предприятий рано или поздно переходили под наблюдение Совета камлот-nering[1703]. И даже когда братья Ле Пуле попытались поступить наперекор nering-правилам и решили вынести часть производства новых тканей из города, они все же сохранили крупное предприятие в Лейдене, которое к 1788 г., вероятно, давало треть общего объема производства местной отрасли, производящей камлот[1704]. В 1757 г. Пьер де Сикс в обход nering построил шелкомотальную фабрику, оснащенную крутильными машинами в итальянском стиле. Часть его капитала составляли частные займы, предоставленные двумя членами городской магистратуры[1705].

Действия наемных рабочих тоже не так сильно мешали инновациям в городских отраслях промышленности, как утверждал Комитет Харлема. В Лейдене и Харлеме nering-правила тщательно регулировали ставки заработной платы за штуку или за отработанные часы[1706]. Таким образом, зарплата определялась законом. Но законы можно изменить, и есть доказательства, что в Харлеме установленная законом заработная плата во время рецессии действительно не раз снижалась[1707]. Работодатели могли бы уклониться от правил – нанять рабочих-мигрантов, освоить выпуск новых (или почти новых) видов тканей, для которых еще не установлены ставки по оплате труда, или вообще вывести производство из Харлема. Ткачи-льнянщики и ткачи по шелку чувствовали, что торговцы-хозяева предприятий их обманывают, избегая ответственности благодаря своему доминирующему положению в гильдиях и neringen. Так что эти конкретные группы ремесленников весьма охотно участвовали в социальной агитации, которая сотрясала город в 1748 г. Однако, что немаловажно, их попытки исправить свое положение не вели к заметному успеху[1708]. В Лейдене местным стригальщикам удалось помешать предпринимателям внести изменения в завершающие стадии производства ткани[1709], но у больших групп текстильных рабочих их позиции в борьбе против работодателей оказались гораздо слабее. У ткачей-суконщиков, которые к 1750 г. составляли 40 % всех работников-мужчин в производстве тканей и около четверти всех ткачей в текстильной промышленности Лейдена[1710], в принципе не было действующего закона о ставках заработной платы в их ремесле. На разных предприятиях уровень заработной платы фактически отличался[1711].

Поскольку внерыночные институты действительно препятствуют технологическому прогрессу, доказательства этого эффекта следует искать вне правил и организаций, регулировавших соответствующие экспортные отрасли. Как отметил харлемский Комитет по всеобщему благосостоянию в своем документе, эти отрасли пострадали из-за того, что городские правительства предпочитали решать спорные вопросы в пользу гильдий квалифицированных рабочих и лавочников. Одним из результатов этой политики было давление на потребительские цены в сторону повышения и сопутствующий рост ставок оплаты труда. Ван Занден обнаружил, что после 1650 г. относительно высокая цена на хлеб в Лейдене по сравнению, например, с Кампеном, расположенным в Восточных Нидерландах, в основном объяснялась высокими ценами на выпечку и нормой прибыли, которую гарантировали себе местные пекари. Гильдия пекарей неоднократно обращалась в лейденский магистрат с просьбой установить высокую цену на хлеб[1712].

Кроме того, политика защиты интересов корпоративных организаций неэкспортных отраслей могла приводить к повышению цен на сырье или создавать узкие места в цепочках поставок. Когда производители фаянса из Делфта жаловались на чрезмерное давление гильдий, это, безусловно, отражало озабоченность стоимостью жизненно важного материала – глины из Турне. В меморандуме, представленном в 1752 г. муниципальным властям города, они указали, что, если магистрат выполнил просьбу гильдии шкиперов о лишении хозяев барж из Гента права на перевозку товаров в Делфт (где взимали более низкую плату за перевозки), стоимость глины вырастет до разорительного для них уровня[1713]. В конце 1740-х гг. гаудских производителей курительных трубок сильно раздражало обязательство обжигать трубки у членов гильдии гончаров[1714]. Когда в мае 1748 г. выяснилось, что гончары, по мнению трубочников, неспособны справиться с быстро растущим спросом на объемы обжига, который был вызван стремлением трубочников расширить производство и увеличить длину курительных трубок, напряжение вылилось в нападение разгневанной толпы на дом гончара[1715].

Политическая структура Соединенных провинций сама создавала силы, приводившие к застою в сфере технологий. Высокая степень децентрализации, порожденная соперничеством городов, мешала им поддерживать новые виды экономической деятельности. В этих условиях плюрализм и конкуренция больше не уравновешивали действие закона Кардуэлла. Пока тянулся XVIII в., в Лейдене, Харлеме и Гауде сокращалось выделение казенных денег на стимулирование новых промышленных предприятий. Сокращение расходов стало велением дня. Городские власти пока не полностью отказались от предоставления финансовой помощи, но их возможности субсидирования инновационных проектов, судя по всему, значительно снизились по сравнению с XVII в. В 1796 г. в Харлеме члены Комитета по всеобщему благосостоянию были вынуждены возместить расходы новому муниципальному предприятию по изготовлению шерстяных чулок из собственного кармана, поскольку оно не решалось просить денег у города, учитывая «плачевное состояние городской казны»[1716].

Таким образом, в Нидерландах в соответствии с моделью Мокира внедрение технологических инноваций в определенной мере было ограничено внерыночными силами. Однако то, что нельзя объяснить изменениями относительных цен на производство, совсем не обязательно должно быть связано с усилением сопротивления внерыночных механизмов. Было бы преувеличением считать, что внерыночные институты служат оплотом статус-кво. Такой аргумент противоречит двум мощным возражениям.

Прежде всего, имеющиеся доказательства прямого или косвенного противодействия технологическим новинкам относятся лишь к части спектра технологических изменений. В Нидерландах периода позднего Средневековья и самого начала Нового времени, как показано в главе 3, технологический прогресс наступал широким фронтом. Противодействие инновациям никогда не было настолько распространено или повсеместно, чтобы остановить их. Если новшества должны были появиться, их распространение нельзя было бы предотвратить явным бездействием или простым противодействием внерыночных сил. Чтобы Нидерланды соответствовали закону Кардуэлла, необходимо множество факторов. Важно, появлялись ли инновации после 1700 г., и было ли предложение новшеств в XVIII в. таким же богатым, как и до 1700 г. Вернемся к этому вопросу позже.

Во-вторых, как мы видели в главе 6, внерыночные институты не всегда оказывались заведомо враждебно настроены к новшествам. Как отмечает Мокир, многие технологии были и являются частью государственного сектора. Далее он говорит, что группы интересов, которые обращаются к внерыночным институтам, чтобы повлиять на решения по новым методам, необязательно стремятся противодействовать «самому существованию» новшеств; также возможно, что они используют этот инструмент, чтобы повлиять на характер технологических изменений[1717]. То есть многие инновации внедрялись под эгидой внерыночных институтов. Внерыночные силы сами по себе не были губительны для технологического прогресса. Если бы принятие решений о внедрении новинок не определялось конкуренцией, это не отменило бы инновации.

Правда, замедление внедрения инноваций после 1700 г. произошло и во многих секторах, контролируемых внерыночными институтами, такими как гильдии, neringen и другими надзорными органами. Однако гораздо более примечательным и интересным является тот факт, что в XVIII в. в голландской экономике в отдельных отраслях (кроме сельского хозяйства) с относительно высоким преобладанием государственных и полугосударственных организаций действительно наблюдался продолжительный технологический прогресс. При этом инновации в гидравлической инженерии, судостроении, навигационных технологиях, производстве вооружений и чеканке монеты имели общую черту – полугосударственные и государственные организации играли в принятии решений об их внедрении исключительно важную роль. Чем больше деятельность в этих отраслях регулировалась относительно централизованной государственной или полугосударственной организацией, а не рыночным обменом, тем выше были шансы на внедрение технологических новшеств. Это объясняется не некими особыми факторами, которые после 1700 г. ограждали эти виды деятельности от масштабного застоя, а структурными особенностями соответствующих организаций. Ключевым обстоятельством, возможно, было то, что относительно централизованные государственные и полугосударственные институты – адмиралтейства, армейские агентства, региональные советы по дренажным работам, региональные монетные дворы и Ост-Индская компания – обеспечили благоприятные условия не только для накопления, распространения и использования технологических знаний, но и для появления экспертов – экзаменаторов, супервайзеров и инспекторов, заинтересованных в продвижении инноваций в подконтрольных сферах[1718].

Конечно, следует остерегаться перекосов в противоположную сторону. Внерыночный сектор далеко не был благоприятной средой для инноваций. Во многих отраслях промышленности, таких как сельское хозяйство и рыболовство, регулировавшихся государственными или полугосударственными организациями, масштабы технологических инноваций были не выше, чем в рыночном сегменте, о чем говорилось выше. Как мы видели, застой в создании новшеств рано или поздно приходил и в такие строго регулируемые сектора, как промысел сельди, выращивание марены и мыловарение. В меньшей степени это касалось производства фаянса в Делфте, производства курительных трубок в Гауде и ткачества бомбазина в Амерсфорте, где мелкое товарное производство под эгидой городского правительства не прекращало своего существования.

Расцвет голландского технологического лидерства, равно как и его закат в XVIII в., можно понять, только если исследовать возникновение и происхождение самих технологических новинок. Один лишь спрос не дает исчерпывающего ответа. Следует изучить вопрос о притоке знаний. Проанализировав, были ли после 1700 г. условия рынка и внерыночных секторов менее благоприятными для внедрения новинок, чем ранее, перейдем к рассмотрению институционального и культурного контекста создания технологических знаний. Отличался ли контекст XVIII в. от предыдущего периода, и если да, то чем? А может быть, он вовсе не изменился? Может быть, он настолько закостенел, что не мог гибко реагировать на изменения в расширившейся внешней среде, с которой Голландская республика имела дело в XVIII в.? Вот этим вопросом я теперь и займусь.

В главе 6 я утверждал, что появлению новшеств в Голландской республике долгое время благоприятствовал климат доступности знаний. Значительную часть XVIII в. Соединенные провинции на уровне экономики и общества в целом демонстрировали гораздо более высокую степень доступности знаний, чем другие страны Европы. Я предполагаю, что доступность знаний на макроуровне внесла значительный вклад в технологический прогресс, поскольку снижала затраты на получение технологической информации, что, в свою очередь, обеспечивало снижение расходов на изобретательскую деятельность и позволяло повысить скорость распространения инноваций.

Многое указывает на то, что технологический прогресс остановился с исчезновением благоприятного климата. В последние десятилетия XVIII в. отчеты о путешествиях иностранцев чаще, чем раньше, были связаны с проблемами получения доступа на предприятия, представлявшие интерес в плане технологий. Когда в 1776 г. французский инженер Бонавантюр Ле Тюрк в Утрехте попытался попасть на суконную фабрику, где использовали новый вид кардочесальной машины, то дорогу ему преградила непреклонная женщина-привратник[1719]. В 1770 г. и в начале 1780-х путешественники из Пруссии сообщали, что во время пребывания в Харлеме им заявили, что без официального разрешения им не покажут ни одного производства[1720]. В 1774 г. производители бумаги в районе реки Зан не пожелали раскрыть шведскому путешественнику Я.Й. Бьёрнсталю секрет получения хорошо проклеенной идеально белой бумаги[1721]. Профессор гимназии из Карлсруэ Генрих Сандер два года спустя рассказал о своем визите на фабрики по производству бумаги в Хониге в том же районе – ему разрешили осмотреть все, что он хотел, за исключением голландеров – механизмов для рубки тряпок[1722]. К середине 1780-х гг. отбельщики в Голландии оказались не столь учтивыми, какими они показались Гримму за 10 лет до этого. Когда путешественник-исследователь технологий из Пруссии Фридрих Эверсманн, находясь на фабрике под Харлемом, попросил разрешения посмотреть процесс отбеливания, мастер производства сказал ему: «Neen mijnheer, daar is hier in het geheel geene occasie toe!» – «Нет, сударь, это исключено!»[1723].

В Голландской республике была еще одна отрасль, помимо текстильного и бумажного производств, где в конце XVIII в. повысился уровень секретности – химическая промышленность. В Амстердаме, Роттердаме и Заанстрике фабрики по очистке буры и камфары, мастерские по изготовлению лакмусовых растворов, киновари, свинцового пигмента и свинцовых белил в то время были надежно закрыты от цепкого взгляда любопытных наблюдателей[1724]. Датский путешественник Кристиан Мартфельдт в отчете о промышленности и объектах, которые в 1764 г. он тщетно пытался осмотреть во время своей поездке по Нидерландам, перечислил много химических ремесел. Среди завязавшихся у Мартфельдта знакомств был Вийнанд Купман, владелец лакмусовой фабрики в Утрехте. Но против его фамилии стояло примечание: «отказался показать завод»[1725]. Датский шпион Оле Хенкель, выдававший себя за торговца, в 1782 г. предпринял неудавшуюся попытку получить доступ на фабрику по изготовлению синей краски в Зандаме[1726]. В 1807 г. известный французский химик и в свое время министр внутренних дел Жан Шапталь не без удовольствия вспоминал, что в 1795 г. французское вторжение в Голландию наконец открыло «les ateliers de cette nation industrieuse»[1727] и позволило его соотечественникам наблюдать своими глазами «tous le procedes dont le secret avoit enrichi jusqu’ici ce pays»[1728], [1729].

Необычные свидетельства секретности, с которыми сталкивались иностранные гости в конце XVIII в., сопровождались изменениями в политике и общественных настроениях, впервые проявившиеся около 1750 г. В середине XVIII в. Генеральные штаты начали принимать меры против экспорта машин и навыков – те самые, что они отказались рассматривать несколько десятилетий назад. В 1751 г. Штаты постановили, что отныне никому не разрешается нанимать ремесленников в Голландской республике для работы за рубежом, особенно распиловщиков древесины, ткачей, крутильщиков и канатных мастеров[1730]. В следующем году был запрещен экспорт мельниц и даже их деталей. Аналогичные запреты были наложены на экспорт ленточных рам (1753 г.) и на продажу иностранным заказчикам инструментов и оборудования, используемых для перегонки (1775 г.), изготовления бумаги (1781 г.) и производства свинцовых белил (1782 г.)[1731]. В 1749 г. Штаты Голландии провозгласили запрет на экспорт инструментов и орудий труда в шелковом, шерстяном и льняном производстве, а в 1788 г. издали запрет на продажу зарубежным клиентам оборудования, используемого при изготовлении курительных трубок[1732].

Городские муниципальные власти и владельцы промышленных предприятий подогревали эту нарастающую тенденцию к протекционизму. Еще до того, как в 1753 г. Генеральные штаты провозгласили общенациональный запрет на экспорт ленточных рам, начали действовать магистраты Харлема. В 1749 г. отцы города ввели в производстве льняных лент полномасштабную систему регистрации и осмотра рам и ткацких станков, чтобы не допустить вывоза оборудования из города. Любые лишние рамы и ткацкие станки городские власти покупали и сохраняли[1733]. В 1750 г. город Гауда подал пример Штатам Голландии, издав подзаконный акт, запрещавший экспорт оборудования, используемого при изготовлении курительных трубок[1734]. В 1755 г. магистраты Делфта постановили, что ни один ремесленник – изготовитель фаянса, практикующий за пределами Делфта, никогда не получит права снова работать в родном городе и получать помощь из денег, собранных для бедных[1735]. В химической промышленности, характеризовавшейся высокой степенью территориальной концентрации, производители, договорившись между собой, приняли меры защиты профессиональных секретов. В Зандаме владельцы мастерских по изготовлению синего пигмента по крайней мере с 1751 г. требовали от своих управляющих официальную подписку, заверенную нотариусом, что они никогда не разгласят секрет искусства создания синего пигмента кому-либо за пределами предприятия под угрозой штрафа в размере ущерба, понесенного предприятием в результате его действий[1736]. В 1780-х гг. в Амстердаме производители киновари договорились между собой, что никому из посетителей не позволено осмотреть какую-либо мастерскую без уведомления всех остальных[1737].

Наряду с этими изменениями политик менялось отношение к доступности знаний в целом. Причины нового режима секретности были сформулированы гораздо более четко, чем аргументы в пользу старой практики доступности. В преамбуле указа Генеральных штатов 1751 г. прозвучала никогда раньше не поднимавшаяся тема – тема патриотического долга. Те, кто ради выгоды пытался уговорить квалифицированных рабочих уехать из Голландской республики, теперь категорически обвинялись в пренебрежении долгом перед отечеством[1738]. Отныне считалось, что моральное обязательство перед отечеством важнее стремления к личной выгоде. Граждане в первую очередь должны заботиться о благосостоянии страны. Появление на высшем государственном уровне этого «патриотического» дискурса, без сомнения, отражало более глубокие изменения в настроении общества. В 1747 г. магистраты Амстердама получили анонимное письмо, подписанное «Голландский Патриот», автор которого «осуждал производителя Каролуса Бредеро как создателя схемы переманивания в Испанию квалифицированных рабочих в производстве бархата[1739]. Тема порока предательства и добродетели гражданского духа снова и снова возникала в записках голландских очевидцев, которые во второй половине XVIII в. становятся все более популярными[1740]. В 1779 г. периодическое издание De Vaderlander [ «Патриот»] возложило вину за утрату технологических преимуществ Голландской республики не только на агентов иностранных держав, но и на отсутствие лояльности у граждан республики[1741]. С другой стороны, скрытность, с которой в последующие десятилетия иностранные путешественники все чаще сталкивались во время своих поездок в Голландию, действительно могла быть вдохновлена пониманием гражданского долга, который хотели поддержать авторы воззваний. По всей вероятности, не просто прихоть вынудила Вийнанда Копмана в 1764 г. отказать Кристиану Мартфельдту в доступе на его лакмусовую фабрику в Утрехте. Копман был отмечен премией как автор эссе о поощрении профессий и отраслей, опубликованного в 1781 г. Обществом искусств и наук провинции Утрехт. В этом эссе, представленном в 1779 г. под псевдонимом «Патриот», Копман поддерживал введение протекционистских мер в целях возрождения в Республике отстающих отраслей промышленности и настоятельно призывал производителей к неустанной бдительности[1742]. Гражданский долг имел приоритет над доступностью знаний.

Однако изменение государственной политики и общественных настроений в отношении доступности знаний не могло быть основной причиной ослабления инновационного потенциала. Предложение новшеств пошло на убыль задолго до указанного изменения общей атмосферы. Ограничение доступности знаний было следствием, а не причиной застоя в инновациях. Произошедшие после 1750 г. изменения на уровне голландской экономики и общества в целом, несомненно, затруднили иностранным наблюдателям доступ к технологической информации, однако нет свидетельств, что это исключило обмен знаниями между отдельными предприятиями или мастерскими на местном и региональном уровнях. Например, в промышленном регионе Заанстрик возможности для коллективного изобретательства ничуть не сократились из-за возросшей секретности. И если темпы изобретательства в XVIII столетии снижались, то следует искать причину в изменении уровня инвестиций как условия коллективного изобретательства. Роберт Аллен предположил, что при сохранении инвестиций уровень этого типа изобретательства обычно остается высоким. Проведение опытных и экспериментальных работ и наработка новых технологических знаний – это в конце концов побочный продукт обычных инвестиций компаний. Он считает, что, «если уровень инвестиций (падает) по какой-либо причине», то «темпы экспериментаторства и изобретательства (падают) вместе с ним»[1743]. Весьма возможно, что именно поэтому в Заанстрике после 1730 г. стал ослабевать темп изобретательства. Как видно из таблицы 7.1, количество промышленных ветряных мельниц в Заанстрике продолжало расти примерно до 1730 г. Вероятно, самый быстрый рост имел место в 1710 – 1730 гг., при этом появлялось по крайней мере по семь мельниц в год. После 1740 г. общее количество промышленных ветряных мельниц постепенно сокращалось, хотя их строительство полностью не прекратилось[1744]. Таким образом, в конце XVIII в. уровень капиталовложений в строительство промышленных ветряных мельниц был значительно ниже, чем раньше, и условия для коллективного изобретательства, соответственно, стали намного менее благоприятными. Темпы изобретательства в Заанстрике косвенно были обусловлены уровнем инвестиций.

Защита и вознаграждение в изобретательской деятельности

Вторым элементом институциональной и культурной среды, способствующим появлению новшеств, были договоренности о защите изобретений и вознаграждении за изобретательскую деятельность. Связан ли застой в инновациях после 1700 г. с изменением этих договоренностей? Неужели они настолько изменились, что изобретательство стало настолько менее привлекательным? Как мы видели в главе 6, основным институтом защиты изобретательской деятельности в Голландской республике была патентная система, кризис в которой наступил около 1640 г. Число патентов, выданных Генеральными штатами и Штатами Голландии, постепенно сокращалось, стали реже подавать описания изобретения, относительная важность многократных обладателей патентов падала. Как объяснить эти изменения? И каково их значение?

Снижение количества патентов необязательно означало падение числа изобретений, но, безусловно, отражало снижение спроса на патенты у изобретателей. Начало этого процесса нельзя связать с замедлением темпов роста и, как итог, с застоем в голландской экономике в целом. Количество патентов стало уменьшаться еще до того, как экономика достигла пределов роста. Спад в долгосрочном развитии голландской экономики начался лишь несколько десятилетий спустя[1745]. Не дает адекватного объяснения снижению спроса на патенты у изобретателей и рост корпоративизма[1746]. В XVII в. число гильдий в Голландской республике быстро росло. К концу XVII в. по сравнению с концом XVI в. в Соединенных провинциях значительно выросло число городских экономик с преобладанием корпоративных учреждений[1747]. Однако рост «распределительных коалиций» не в состоянии был существенно помочь индивидуальным изобретателям добиваться защиты интеллектуальной собственности путем получения патента в Генеральных штатах или провинциальных органах власти, поскольку области применения относительно большого количества запатентованных новшеств, например гидравлическое оборудование и другие установки или военная техника, в основном не были связаны с корпоративными организациями. В XVIII в. почти шесть из каждых десяти изобретений, заявленных на получение патента от Генеральных штатов или провинциальных органов власти, представляли собой новый вид дренажного устройства, новый вид насоса, новый тип плавучего средства или новый защитный противогнилостный препарат для свай, используемых при возведении дамб[1748].

Снижение спроса на патенты у изобретателей должно хотя бы частично объясняться изменениями в самой патентной системе. Поскольку с 1630-х гг. решение о жизнеспособности запатентованного изобретения все больше отдавалось на волю рынка, а патентообладатели были обязаны внедрить изобретение в течение года после выдачи патента, то не совсем понятно, в чем вообще заключались преимущества получения патента с точки зрения изобретателей. Изобретателю было проще всего воспользоваться преимуществами своего патента, если он находился непосредственно среди тех, кто был заинтересован в изобретении (например, в Амстердаме, Харлеме или Гааге), или если он нашел клиентов среди учреждений с обширными финансовыми возможностями, таких как городское правительство, государственная компания или военное ведомство. Но при наличии институционального клиента можно обойтись и без патента. Карьера плодовитых изобретателей, работавших в конце XVII в., таких как Виллем Мистер или Яан ван дер Гейден, точно отражает действие этого механизма (см. главу 3). Подобные соображения были менее актуальны для патентообладателей из-за рубежа. И, напротив, иностранные изобретатели считали выгодной защиту с помощью голландского патента, если выяснялось, что их изобретение актуально не только в их собственной стране, но и в Нидерландах. Так, Эдмунд Ли из Брокмилла, что в Ланкастере, в январе 1747 г. получил в Штатах Голландии патент на свой недавно изобретенный саморегулирующийся флюгерный механизм для ветряных мельниц[1749]. Патентная защита продукта фирмы Boulton & Watt была ключевым условием для любого потенциального клиента за рубежом. Батавское общество в Роттердаме и местный купец Йохан Хойкельбос ван Лендер, первым поддержавший внедрение парового двигателя компании Boulton & Watt в Голландской республике, в январе 1786 г. должным образом оформили на 15 лет патент на изобретение в Штатах Голландии[1750].

То, что голландские изобретатели стали придавать меньшее значение патентной системе и обращать больше внимания на институциональных клиентов, дало побочный эффект – предвзятое отношение к самой изобретательской деятельности. В отличие от Франции, Швеции, Пруссии и других государств Европы, Соединенные провинции не могли похвастаться торговым проектом, который позволил бы материально стимулировать изобретательскую деятельность в любой из названных отраслей экономики через официальные институты. В Голландской республике институциональные клиенты больше интересовались новыми изобретениями в таких отраслях, как гидротехника, судостроение, судоходство, чеканка монеты и производство оружия, и эти виды деятельности, несомненно, были гораздо более перспективны для изобретателей, чем технологические улучшения в сельском хозяйстве, рыболовстве, внутреннем транспорте и большинстве других отраслей промышленности. Вознаграждение по условиям контракта в виде привилегий и иных преимуществ, предоставляемых институциональными клиентами, несомненно, были весьма значительными.

Баланс в какой-то мере можно было бы восстановить, если бы Генеральные штаты или провинциальные власти, как и государственные учреждения во Франции, регулярно стимулировали изобретателей. В конце концов, не государственное учреждение, а частная организация Oeconomische Tak van de Hollandsche Maatschappijder Wetenschappen[1751] впервые в Голландской республике ввела систему материального поощрения. Как и Societe d’Emulation de l’abbe Baudeau[1752] во Франции, общество Oeconomische Tak, основанное в 1777 г. как филиал Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen[1753] в Харлеме, было создано по модели Общества поощрения искусств, производства и торговли, возникшего в Лондоне в 1754 г. Целью Oeconomische Tak стало обеспечение общего богатства голландской нации и ее колоний путем распространения полезных знаний во всех секторах экономической жизни. В первые несколько десятилетий его существования основным инструментом достижения этой цели были вознаграждения и премии. Одни присуждались за успешный ответ на конкретный вопрос с вознаграждением, другие выплачивались как премия за изобретение или перспективную инициативу в таких категориях, как «сельское хозяйство», «ремесла и производство» и «механика и химия». Премии и вознаграждения выдавались в денежной форме, в виде золотых и серебряных медалей и в различных сочетаниях денег и медалей[1754]. Условия получения премии и вознаграждения от Oeconomische Tak был проще, чем для получения патента в Генеральных штатах или Штатах Голландии. Все заявки и предложения на соискание премии рассматривались комиссией, однако правила не требовали, что изобретение или инициатива должны быть новинкой или что изобретение должно реально работать.

Даже если лишь небольшая часть многочисленных проблем, озвученных Oeconomische Tak (753 только за 1778 – 1797 гг.), получила решение, а некоторые работы были отмечены премией, сам факт вознаграждения был большим успехом. В период 1778 – 1798 г. Генеральные Штаты и Штаты Голландии выдали 26 патентов на изобретения, связанные в основном с гидравлическим оборудованием, при этом организация Oeconomische Tak в 1778 – 1787 гг. выплатила 282 вознаграждения, в 1788–1797 гг. – 94 и в 1798 – 1807 гг. – 110[1755]. Как видно из таблицы 7.2, Oeconomische Tak занималась гораздо более широким спектром проблем, чем высшие государственные органы. Для удобства сравнения патентный материал сгруппирован так же, как и в таблице патентов, приведенной в главе 6, за исключением категорий «военная техника», «судостроение» и «строительное оборудование», которые не представлены в данных Oeconomische Tak. Категория «прочее» относится к наградам за инициативы и достижения, такие как покупка отечественных товаров или организация торговли вдали от моря. Вывод очевиден: изобретения, связанные с текстильным производством и сельскохозяйственными технологиями, чаще поощрялись наградами и премиями Oeconomische Tak, чем государственной патентной системой. Система вознаграждения Oeconomische Tak гораздо шире охватывала изобретательскую деятельность, чем система патентов Генеральных Штатов и местных органов власти или контракты с институциональными клиентами.

Инфраструктура знаний

Как я уже писал в главе 6, в период до 1700 г. развитие технологических знаний в Северных Нидерландах было обязано сложной инфраструктуре государственных институтов власти и информационных технологий. Если развитие знания в XVIII в. стало замедляться, то это произошло не потому, что инфраструктура сузилась или перестала функционировать. Сохранялись учреждения и информационные каналы, которые – по Мокиру – обеспечивали сохранение и распространение «полезных знаний» и могли облегчить приток омега-знаний в новые технологии производства. И конечно, после 1700 г. они функционировали не менее организованно, чем раньше.

В 1770-х гг. стали раздаваться голоса, требовавшие лишить полномочий ремесленные гильдии и подобные организации[1756], однако до Батавской революции 1795 г. корпоративная система продолжала существовать. Весь XVIII в. ремесленные гильдии оставались ключевым институтом экономической жизни. К концу XVII в., согласно недавней оценке Я. Лукассена и М. Прака, даже в «бесспорном центре голландского капитализма», Амстердаме, от 70 % до 85 % взрослых мужчин-работников были членами гильдий. Следующий период они рассматривают как «период консолидации», а не дальнейшего расширения, при этом гильдии оставались «сильными и энергичными» до самого конца Старого порядка[1757]. Нет и свидетельств понижения их роли в поощрении свободного обмена информацией, в обучении и образовании, а также в повышении качества по сравнению с периодом до 1700 г. Единственное отличие заключалось в том, что среди организованных гильдиями ремесленников, например каменщиков и плотников, после 1700 г. стало куда меньше патентообладателей, чем раньше. Однако снижение количества выданных патентов было общим явлением, а не следствием корпоративной системы.

В XVIII в. инфраструктура знаний вне гильдий не только не сократилась, но и стала более обширной. Значительно расширилась сеть учреждений по обучению и образованию в области геодезии, навигационных технологий, фортификационного оборудования и сооружений и подобных отраслей. Наряду с обучением, которое вели частные преподаватели, появлялось все больше учебных заведений, финансировавшихся государственными учреждениями или некоммерческими организациями. В XVIII в. в Амстердаме, Роттердаме и Гронингене местные органы власти назначали публичных лекторов, в обязанности которых входило бесплатное обучение математике, астрономии и искусству навигации на голландском языке[1758]. В Амстердаме и Роттердаме учебные курсы по искусству и математике были связаны с местными институтами высшего образования, Athenaeum Illustre[1759] и Illustre School[1760]. Государство поддерживало образование морскому делу разными способами. В XVIII в. в многочисленных деревнях и небольших городах прибрежных провинций (и даже в удаленных от моря местах) государственные школьные учителя учили не только чтению, письму, арифметике и пению псалмов, но и искусству навигации. Иногда инициатива исходила от школьных администраций, но чаще – особенно после 1750 г. – кураторы местной системы образования требовали, чтобы кандидаты на должности учителей, помимо прочего, были в состоянии преподавать искусство навигации[1761]. Примерно в середине XVIII в. в Амстердаме и Роттердаме школы профессионального обучения мастеров, моряков, артиллеристов и военно-морских офицеров учреждались по совместной инициативе городских властей, Адмиралтейства Амстердама и Адмиралтейства ван де Мазе в Роттердаме, а также Амстердамской Палаты Голландской Ост-Индской компании[1762]. Армия присоединилась примерно через 40 лет. В 1789 г. были созданы школы подготовки артиллерийских офицеров, которые финансировались Государственным советом. В 1800 г. правительство Батавии построило школу для будущих офицеров инженерного корпуса, а в 1806 г. – аналогичный институт для будущих офицеров пехоты и кавалерии[1763].

После 1740 г. важные перемены в области навигационных технологий состояли не только в постоянном повышении стандартов Ост-Индской компании – например, в 1751 г. количество экзаменов для кандидатов на звание мастера выросло до четырех, и при подготовке к экзаменам надо было охватить больше теоретических и практических предметов. Следует отметить растущее значение экзаменаторов как посредников между комплексами знаний и распространением модели Ост-Индской компании на другие отрасли голландского судоходства, в частности на военно-морской флот. С середины XVIII в. отбор военно-морских офицеров (в меньшей степени – мичманов) и их обучение искусству судоходства стали более жесткими. В Амстердаме и Роттердаме были созданы государственные учреждения для обучения навигации будущего состава военно-морского флота и Ост-Индской компании. Адмиралтейства, такие как палаты Ост-Индской компании, ввели обязательные экзамены. Для приема экзаменов у штурманов они назначали своих экзаменаторов, которые иногда выступали в качестве консультантов по технологическим вопросам[1764]. Корнелис Доуз был одним из первых экспертов, занимавших эту должность. В итоге военно-морской флот перещеголял Ост-Индийскую компанию, учредив в 1780-х гг. Commissie tot de zaaken, het bepaalen der lengte op zee en de verbetering der zeekaarten[1765], который как по своим задачам (распространение информации о лучших методах определения долготы на море и доведения карт до самых высоких стандартов), так и по своему составу (профессор института высшего образования, экзаменатор мореплавателей и издатель книг по морской тематике и морских карт) олицетворял апогей взаимодействия комплексов лямбда-знаний и омега-знаний.

В середине XVIII в. коммерческое и финансируемое государством формальное обучение объединились в некоммерческом варианте. Самым ранним примером этого нового вида обеспечения образования были Fundaties van Renswoude[1766], основанные в 1756 г. в Делфте, Гааге и Утрехте благодаря завещательным распоряжениям Марии Дуйст ван Ворхут, вдовы утрехтского аристократа. Идея Fundaties заключалась в том, чтобы отобрать одаренных детей из местного детского дома, определить их в отдельное учреждение и подготовить по «математике, рисованию карандашом и красками, скульптуре и резьбе, возведению дамб для защиты страны от наводнений и подобным гуманитарным наукам». Теоретическая часть обучения была возложена на учителей, служивших в самих фондах. Практическая, профессиональная часть обеспечивалась мастером или организацией по договорам, заключавшимся между регентами Фонда и внештатными преподавателями[1767]. В 1798 г. в Гронингене был создан частный некоммерческий институт, предложивший обучение в тех же областях, что и Фонды ван Ренсвуда: рисование, архитектура и искусство навигации. В 1806 г. аналогичная инициатива была предпринята в маленьком городке Эльбург[1768]. Подготовка мореходов была конкретной целью Kweekschool voor de Zeevaart[1769], основанного в 1785 г. в Амстердаме патриотическим фондом Vaderlandsch Fonds tot aanmoediging van ’s lands zeedienst[1770]. Vaderlandsch Fonds был ассоциацией, созданной во время четвертой англо-голландской войны для поддержки вдов моряков и поощрения молодых людей к вступлению в морскую профессию. Институт предложил комплексную программу подготовки моряков по всем отраслям судоходства в звании от юнги и простого матроса до морского кадета[1771].

В XVIII в. в строительной специальности появились новые возможности формального обучения под эгидой ремесленных гильдий. Те, кто стремился стать мастером-каменщиком или плотником, уже не осваивали навыки ремесла днем в мастерской, а все чаще добровольно посещали вечерние занятия по рисованию и математике, чтобы углубить знания художественных и теоретических аспектов строительства. Впервые дополнительные возможности подготовки и обучения были предложены konstscholen или tekencollegies, руководимыми частными инструкторами, а после 1750 г. еще и учителями рисования в детских домах и школах рисования, основанных местными научными, художественными и рационализаторскими обществами, такими как Mathesis Scientiarum Genitrix в Лейдене, Kunstoefening в Арнеме и общенациональным Maatschappij tot Nut van ‘t Algemeen, которые считали своим долгом содействовать «просвещенному образованию»[1772].

Великие научные общества, основанные в 1750 – 1780 гг., – Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen, Zeeuwsch Genootschap der Wetenschappen, Bataafsch Genootschap der Proefondervindelijke Wijsbegeerte, Provinciaal Utrechtsch Genootschap van Kunsten en Wetenschappen, Tyler’s Genootschap и Felix Meritis– внесли заметный вклад в инфраструктуру знаний. Эти новые институты публиковали задачи с вознаграждением, издавали трактаты, организовывали лекции по технологическим предметам или (как, например, Общество Тейлера в Харлеме) создавали коллекции технологических моделей, чем еще более упрощали взаимодействие различных комплексов знаний. Большинство топографов никогда не вступали в научные общества, а общество Zeeuwsch Genootschap der Wetenschappen даже активно выступало против приема «простых» мастеров, однако среди членов этих ассоциаций нередко можно было найти не только городских регентов и университетских профессоров, но и инженеров-гидравликов, военно-морских офицеров, экзаменаторов лоцманов, часовщиков и руководителей управления общественных работ. Часовых дел мастера Стивен Хогендейк и Виллем Вритс были отцами-основателями Bataafsch Genootschap в Роттердаме и Felix Meritis в Амстердаме[1773]. Около 1730 г. появились частные лекторы по натурфилософии, которые привлекли внимание самых разных слоев общества[1774].

Практика передачи технологических знаний типографским способом распространялась не только на землеустроительные работы, фортификацию и навигационные технологии, но и на другие виды деятельности. Современное состояние строительства мельниц в Нидерландах было изложено в ряде великолепных публикаций под названием «мельничные книги». Первая мельничная книга была выпущена издателем из Амстердама Юстусом Данкертсом в 1686 г. Ее написал шведский конструктор Питер Линперг, приехавший в Нидерланды с целью изучения голландских ветряных мельниц. Книга Architectura Mechanica Moole boek содержала как рисунки, так и объяснения внешнего вида, передаточных механизмов и, кроме того, приложения с различными типами ветряных мельниц. В 1727 г. книгу Линперга переиздали, но в 1730-х гг. ее вытеснили две новые, созданные в самой Голландии, мельничные книги, авторы которых превзошли своего предшественника как по качеству, так и по количеству иллюстраций и описаний: Theatrum machinarum universale, of groot algemeen moolen-boek, написанная Йоганнисом ван Зилем (с гравюрами Яна Шенка), и Groot volkomen moolen-boek, написанная Лендертом ван Натрусом и Якобом Полли. В этих работах авторы подробно описали все типы ветряных мельниц, текст сопровождался рисунками с указанием размеров и всех подробностей. На гравюрах ин-фолио были отображены почти все важные детали. Впоследствии книга ван Зиля была дополнена столь же подробным руководством по другим достижениям в ремесле деревообделочников, в том числе в изготовлении лестниц[1775]. Эти книги о мельницах пользовались большим спросом не только у иностранцев. Их использовали в учебных заведениях и покупали сами механики-конструкторы[1776].

Что касается кораблестроения, первые большие исследования современного состояния отрасли опубликовали в 1671 г. амстердамский регент Николас Витсен и в 1697 г. практикующий корабельный плотник Корнелис ван Ик из Роттердама. В 1750-х гг. появилась новая волна публикаций, вызванная ожесточенными спорами об оптимальном судостроительстве (подробнее мы поговорим об этом ниже). В ответ на обвинения в некомпетентности и отсталости голландских судостроителей, выдвинутые адмиралом из Амстердама Корнелисом Шрийвером, одним из аргументов которого был голландский перевод недавно опубликованного руководства Elements de l’architecture navale, написанного Дюамелем дю Монсо, несколько корабельщиков решили дать собственные более или менее подробные описания с иллюстрациями из своей практики[1777]. Переводная книга Дюамеля дю Монсо и недавно опубликованные руководства голландских кораблестроителей быстро нашли путь к библиотечным полкам первого учебного заведения Соединенных провинций и послужили основой формального курса по кораблестроению в Fundatie van Renswoude в Делфте[1778].

В XVIII в. знания в области гидравлики стали распространяться в печатном виде гораздо шире, чем во времена Стевина или Лигватера. Рассуждения Листинга о знаниях по гидравлике в его трактате о реконструкции дамбы между Амстердамом и Муйденом (1702 г.) были еще неупорядоченными и ограниченными[1779], но после 1730 г. стали появляться монографии и статьи, включенные в труды научных обществ, более систематично и масштабно освещающими управление реками, строительство дамб и шлюзов. В начале 1730-х гг. проблема корабельного червя побудила Захариаса л’Эпи составить первое общее исследование природных условий Голландии, основных гидравлических проблем, с которыми столкнулась страна, и лучших способов их решения[1780]. В 1749 г. был опубликован труд Корнелиса Вельсена Rivierkundige verhandeling, в котором автор дал развернутый анализ проблем контроля рек Мерведе, Ваал и Лек, протекающих в самом сердце Голландской республики[1781]. В 1777 и 1778 гг. были опубликованы исследования строительства дамб Адольфа Ипея и Питера ван Блейсвейка[1782]. Корнелис Ределикхайд рассматривал тонкости строительства шлюзов в нескольких трудах, опубликованных в 1770-х гг. и в начале 1780-х гг.[1783] В трудах общества Bataafsch Genootschap, опубликованных в этот период, среди других научных работ была статья Ламбертуса Бикера объемом более 200 страниц, посвященная основным принципам управления реками и их применению в Голландской республике, а также методам улучшения судоходных условий на реках в местах впадения притоков, изложенным в Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen, эссе Христиана Брюнингса, отмеченном наградой[1784].

Гораздо более распространенным способом передачи технологических знаний стали масштабные модели. В конце XVIII в. в Нидерландах основные эксперты по инфраструктуре знаний, такие как Пибо Стенстра (лектор в Атенеуме в Амстердаме и экзаменатор лоцманов в Ост-Индской компании), Стивен Хогендейк (основатель Bataafsch Genootschap) и Йоахим Асмус (глава технологического управления военно-морского флота), начали создавать собственные коллекции технологических моделей. На 1807 г. частное собрание школы Asmus насчитывало не менее 112 наименований. В XVIII в. в различных университетах, научных обществах и других учреждениях появились «шкафы-витрины» с технологическими моделями и инструментами для публичного обозрения[1785]. Лейденский «кабинет-витрина с физическими приборами» – отнюдь не единственная коллекция такого рода. Например, в 1783 г. для участников Oeconomische Tak была собрана коллекция моделей технологических устройств и инструментов, а после 1790 г. для коллекции музея Тейлера в Харлеме Мартинус ван Марум приобрел около 20 моделей кабестанов, кранов, ветряных мельниц и подобных механизмов[1786].

Анализируя инфраструктуру знаний, мы все еще не обнаруживаем сокращения диапазона деятельности по сравнению с эпохой расцвета голландского технологического лидерства. Институты и информационные каналы, которые мы рассмотрели, и после 1700 г. не показывали сокращения затрат на доступ к «полезным» знаниям. Благодаря непрекращающемуся совершенствованию средств распространения информации технологическое знание в Голландской республике в XVIII в. популяризируется все шире и быстрее. Однако это еще не вся картина. Тот факт, что после 1700 г. мы не видим каких-либо признаков сокращения или упадка инфраструктуры знаний в Нидерландах, не исключает отставания ее развития в XVIII в. по сравнению с другими странами Европы – в том смысле, что в решающих аспектах она развивалась не так активно, как в Британии и во Франции, и гораздо медленнее, менее комплексно и более ограниченно, что мешало сохранить высокие темпы внедрения инноваций. Если рассматривать положение дел в международном контексте того времени, возможно, оно было менее благоприятным, чем выглядело.

Действительно ли это было так? Разумеется, это не относится к роли голландских университетов в создании и передаче технологических знаний. Вопреки предположениям Маргарет Джейкоб[1787], в XVIII в. качество и количество усилий голландских университетов в «прикладной науке» не снизились по сравнению ни с их собственными достижениями в прошлом, ни с ролью университетов в Британии или Франции. После 1750 г. «летаргии в публичной науке» в университетах не наблюдалось. Правда, во второй половине XVIII в. уменьшилось количество геодезистов и военных инженеров, обучавшихся в Duytsche mathematicque в Лейдене и на голландском курсе в университете Франекера, существовавших до 1803 и 1811 гг. соответственно. Это сокращение не компенсировалось при учреждении аналогичного факультета в университете Гронингена после 1727 г.[1788] Однако весьма примечательно, что со второй четверти XVIII в. в университетах и в других высших учебных заведениях отмечается явный рост и совершенствование способов создания и передачи технологических знаний.

Голландские курсы по геодезии и фортификации были отнюдь не единственными каналами передачи знаний. Как мы уже видели, в Роттердаме в учебных заведениях Athenaeum Illustre и Illustre School (основаны в 1709 и 1715 гг.) читались лекции по математике, астрономии и навигации, а позже в официальные обязанности некоторых профессоров в Лейдене и Гронингене входило преподавание технологических предметов. В 1785 г. в Лейдене при назначении на должность профессора математики Кристиану Дамену было поручено преподавать в числе прочих предметов архитектуру, фортификацию и гидравлику. В Гронингене профессор Петрус Дриссен с 1797 г. читал химию, медицину и естественную историю, а также курс применения химии в сельском хозяйстве[1789]. Однако в академической системе существовало много других способов создания и передачи технологических знаний. Сам по себе официальный перечень обязанностей необязательно означал интерес к технологии. Профессора и лекторы, которые формально должны были преподавать такие предметы, как «натурфилософия», «математика», «медицина», «астрономия», «химия» и «естественная история», в действительности могли вести глубокие исследования в области технических наук и преподавать технические предметы.

В Лейденском университете пионером этой тенденции был Виллем Якоб С’Гравесанде. Он проявлял интерес к технологиям еще до прихода в 1717 г. на кафедру астрономии и математики. Находясь в Англии в 1715 – 1716 гг. в качестве секретаря голландского посла при дворе короля Георга I, он вместе с философом-экспериментатором Джоном Дезагульером испытал свои силы в совершенствовании паровой машины Севери. После назначения в Лейдене он, опираясь на свой опыт работы с новой технологией, стал сотрудничать с Романом де Бадевальдом и Джозефом Фишером фон Эрлахом в создании паровых двигателей (когда в 1721 г. служил советником у ландграфа Гессен-Касселя), а шесть лет спустя поручил Яну ван Мушенбруку [Мюссенбруку] из Лейдена построить модель парового двигателя, чтобы демонстрировать на уроках физики, как «с помощью огненной воды можно [было бы] организовать подъем из глубоких шахт или затопленных мест с большим успехом, чем с помощью нескольких дренажных мельниц»[1790]. В 1734 г. в круг его профессорских обязанностей был официально внесен курс по экспериментальной физике, частью которого стала паровая техника. Кроме того, С’Гравесанде весьма интересовался усовершенствованием дренажных мельниц. В 1739 г., отталкиваясь от идеи Даниеля Фаренгейта, он построил ветряную мельницу с центробежной помпой, которую испытывал в деревне Ваубрюгге близ Лейдена. Его преемник Петрус ван Мушенбрук разделял склонность С’Гравесанде к применению идей на практике. Он заказал за свой счет модель парового двигателя Севери и много лет занимался исследованием прочности материалов[1791].

Введенную С’Гравесанде и ван Мушенбруком традицию продолжили их ученики Йохан Лулофс и Жан Алламанд. В 1742 – 1768 гг. Лулофс был профессором математики и астрономии и вел многолетнее исследование характеристик ветряных мельниц. Он обращался к трудам мастеров, таким как Haerlemmer-Meerboeck конструктора Яна Адриана Лигватера, организовывал эксперименты с дренажными мельницами, оснащенными архимедовым винтом, а на стенах Лейдена измерял воздушные потоки, бьющие в крылья мельниц. Он занимался как проблемой повышения уровня моря и затопления земель в Голландии, так и другими вопросами, связанными с гидравликой[1792]. Жан Алламанд, который в 1749 – 1787 гг. заведовал кафедрой философии и математики, на которой читали и экспериментальную физику, был страстным поклонником пара. Маргарет Джейкоб, прочитав лишь дневник одного фризского студента, изобразила Алламанда отсталым и самодовольным профессором, который не смог обучить «даже одного студента, внесшего значительный вклад в разные аспекты голландской науки»[1793]. В действительности Алламанд был на переднем крае пропаганды паровых технологий в Нидерландах. Он не только купил для коллекции физических приборов университета частную модель парового двигателя Севери, созданную ван Мушенбруком, но и приобрел модели паровой машины Ньюкомена и разновидность паровой машины, изобретенную Уильямом Блейки. Став в 1769 г. членом-консультантом Bataafsch Genootschap, он прочитал в 1772 г. в Роттердаме публичную лекцию о «большой выгоде», которую могут получить Нидерланды от замены ветряных дренажных мельниц «огненными машинами». Наконец, Алламанд был еще и «выдающимся учителем» Ринзе Люве Бравера, который в 1780 г. построил малогабаритный двигатель типа ньюкоменского, чтобы поднимать воду в поместье Яна Хопа «Грюнендаль» в Хемстеде[1794]. Кристиан Дамен, который в 1787 г. сменил Алламанда в физике, расширил коллекцию физических приборов университета, чтобы можно было вести наглядное обучение с помощью нескольких моделей устройств, «которые широко использовались на нашей родине»[1795]. Как и Алламанд, он стал членом-консультантом Bataafsch Genootschap, а в 1789 г. вместе со своим коллегой Яном Хендриком ван Свинденом из Амстердама написал очень благоприятный отзыв о работе двигателя Boulton & Watt в Блейдорпе[1796].

К 1800 г. роль Лейдена как пионера паровых технологий, по всей вероятности, окончательно подошла к концу – в коллекции приборов университета в 1807 г. по-прежнему не было модели двигателя Boulton & Watt[1797], – однако это не означало, что эпоха исследований и обучения технологиям закончилась. Ян Фредерик ван Бек Калкоен внес новаторский вклад в теорию кораблестроения, в 1799 г. стал экстраординарным профессором[1798], а в 1803 г. – полным профессором натурфилософии, преподавал математику, астрономию и гидравлику. Он серьезно занимался вопросами навигации и исследовал другие вопросы вроде эффективных способов погрузки лошадей на транспорт[1799]. В то время как ван Бек Калкоен занимался вопросами наземных и водных перевозок, лектор по естественной истории Йоханнес ле Франк ван Берки посвятил большую часть своего великого труда Natuurlijke historie van Holland, начатого в 1769 г. и завершенного в 1811 г., описанию современных методов ведения сельского хозяйства[1800].

Лейден не был единственным в своем роде. Подобное возрождение интереса к технологиям, хотя и в более скромных масштабах, происходило в университете Утрехта. В 1723 – 1740 гг. ван Мушенбрук преподавал в этом университете философию и математику как профессор, и параллельно вел исследования прочности материалов. В период 1764 – 1804 гг. кафедрой математики, астрономии и физики заведовал Йохан Фредерик Хеннерт, признанный сторонник сотрудничества с миром mercatores, nautae, artifices и ruricolae[1801],[1802]. Хеннерт был сосредоточен на приложении науки к практическим целям. Он обучал своих учеников не только чистой математике, но и тому, как использовать математику для решения любых технологических проблем. Его лекции по прикладной математике были связаны с навигацией, судостроением и фортификацией, архитектурой, проблемами гидравлики, промышленных механизмов и машин, таких как глиномялки и отжимный пресс для сахарного тростника[1803]. Его интерес к технике проявился и в выборе конкретных тем исследований. Лулофса интересовали ветряные мельницы, а Хеннерт был очарован водяными мельницами. Главное различие состояло в том, что Хеннерт не испытывал того же экспериментаторского зуда, что Лулофс[1804].

В университетах на севере пошли тем же путем. В 1760 – 1770-х гг. гронингенская медицинская профессура, например Петрус Кампер, Волтер ван Доверен и Винолд Мунникс, провели обширные исследования чумы крупного рогатого скота, которая снова бушевала во многих районах Нидерландов. Они считали, что вакцинация молодняка – лучшее средство борьбы с этой болезнью. В 1769 г. Петрус Кампер выступил с серией публичных лекций о растущем падеже крупного рогатого скота, на которую живо отреагировала пресса[1805]. Антониус Бругманс, профессор математики и физики, который, как и Кампер, раньше работал во Франекере, в 1767 г. приехал в Гронинген, где стал вести курсы по гидростатике и прикладной механике[1806]. Петрус Дриссен, ученый следующего поколения, обладал специальными знаниями в сельскохозяйственной химии, имел большой опыт в области промышленной техники и стал «оракулом» промышленности[1807]. В 1790 г. на кафедру математики и физики пришел Якоб Барт де ла Фай, посвятивший часть своих курсов теории гидравлики. В 1799 г. он стал инициатором составления доклада, представленного Сенатом Совету попечителей, с требованием создать Theatrum physicum[1808] – просветительское заведение, в котором были бы собраны «важнейшие физические приборы и механизмы, особенно характерные для Нидерландов, – модели мельниц, шлюзов и гидротехнических сооружений»[1809].

В университете Франекера растущий интерес к технологиям поначалу касался главным образом вопросов гидравлики. Николас Ипей, профессор математики и фортификации, зарекомендовал себя как эксперт по морским дамбам[1810]. В 1768 г. сотрудник университетского ботанического сада Дэвид Миз направил ответ на вопрос с вознаграждением, заданный Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen о лучших методах, с помощью которых можно остановить разрушение берегов озера Харлеммермер[1811]. В 1777 г. Адольф Ипей, сын Николаса, еще будучи преподавателем ботаники и медицины, опубликовал исследование по устройству дамб. После 1785 г., будучи профессором медицины, он занялся широким кругом технологических дисциплин. Венцом его исследовательской работы стал восьмитомный труд по химии, изданный в 1804 – 1812 гг., который оказался бездонным кладезем информации по промышленным технологиям[1812].

Ученые из Athenaeum в Амстердаме также гораздо больше занимались технологиями, чем требовали их официальные обязанности. Пибо Стенстра в 1763 – 1788 г. читал лекции по математике, астрономии и навигации, при этом он был признанным авторитетом в вопросах гидравлики[1813]. Ян Хендрик ван Свинден, в свое время ученик Николаса Ипея и Антониуса Бругманса и бывший профессор, читавший философию, логику и метафизику в Франерере, в 1785 г. пришел в Athenaeum на кафедру философии, астрономии, физики и математики и показал себя как высокомотивированный, продуктивный и прекрасно подготовленный эксперт в области навигационных и паровых технологий и других технологических предметов[1814]. Вместе с Питером Ньювландом и Жераром Хулстом ван Келеном он написал в числе прочих трудов первое полноценное руководство по определению долготы в море на голландском языке[1815].

Дошли ли до внеакадемических кругов технологические знания, полученные в ходе исследований в университетах и других учебных заведениях и преподававшиеся на лекциях? Ответ – весьма вероятно. С 1730-х гг. профессора и преподаватели все чаще публиковали свои труды на голландском языке. Благодаря этому доступ к академическим знаниям стал, безусловно, намного проще. Самым известным ранним примером перехода на родной язык стал учебник ван Мушенбрука Beginselen der natuurkunde, опубликованный в 1736 г. И это не было исключением. В том же десятилетии появилось периодическое издание Uitgeleeze natuurkundige verhandelingen, в котором известные ученые (в том числе и ван Мушенбрук) публиковали новые результаты исследований на голландском языке[1816]. Во второй половине XVIII в. заметно увеличился объем технической литературы на голландском языке, написанной профессорами и преподавателями высших учебных заведений. Затем авторские публикации на голландском языке стали регулярно появляться в трудах научных обществ, в журналах, называющих себя «медицинскими», «химическими», «физическими», «кабинетными», «хранилищными», «научных занятий», а то и вовсе культурными периодическими изданиями, например, Vaderlandsche Letterofeningen или Algemeene Konst– en Letterbode[1817]. И многие созданные профессорами и преподавателями монографии и учебники, такие как исследование Ипея по возведению дамб, тома по естественной истории Голландии Ле Франка, руководство по определению долготы ван Свиндена и многотомная работа Ипея по химии, также были опубликованы на голландском языке.

Технологические знания могут дойти до широкой аудитории благодаря продвижению людей, получивших образование в высших учебных заведениях, на руководящие посты. В конце концов, нет ничего необычного в том, что специалист по вопросам техники, преподающий в какой-нибудь школе illustre или университете, находит применение своим знаниям вне академического мира. После 1740-х гг. известно не так уж много примеров научных диссертаций по технологическим вопросам. Например, в 1745 г. в Лейдене Питер ван Блейсвейк под руководством ван Мушенбрука подготовил диссертацию по строительству дамб. В 1756 г. Йоханнес ван дер Валл получил степень доктора философии за работу по навигации De navigandi arte. Позже они оба сделали замечательную карьеру вне мира науки. Ван Блейсвейк стал Великим пенсионарием Голландии[1818], ван дер Вал – учителем в Fundatie van Renswoude в Делфте, преподавателем по математике, физике и астрономии города Делфт, а также экзаменатором мастеров и лоцманов в палате Ост-Индской компании в Делфте[1819]. Но защита диссертации не была необходимым условием для передачи знаний. В XVIII в. в Голландии все ведущие специалисты в области гидравлики – Николас Крукиус, Корнелис Вельсен, Мельхиор Болстра и Дирк Клинкенберг прошли и практическую подготовку, и обучение в Лейденском университете. В 1717 г. Крукиус был зачислен студентом для изучения медицины, Вельсен в 1727 г. и Болстр в 1732 г. были студентами-геодезистами в Duytsche mathematicque, а Клинкенберг в 1751 г. тоже был студентом и изучал астрономию и геометрию[1820]. В 1773 г. директор отдела общественных работ в Амстердаме Йоханнес Кройц получил степень доктора философии в Лейдене после защиты тезисов по темам из философии, физики и гидравлики[1821]. Прямые контакты с мастерами и другими группами практиков могут помочь в распространении знаний за пределами академического мира. С’Гравесанде, ван Мушенбрук и их преемники в Лейдене часто обращались к специалистам-ремесленникам на предмет создания новых приборов и устройств для университетской коллекции физических приборов и для своих частных коллекций, которые они использовали как наглядные пособия в преподавании и исследованиях[1822]. Мельхиор Болстра, геодезист из Рейнланда, был настолько очарован недавно изобретенным дренажным устройством С’Гравесанде, что после провала эксперимента в Ваубрюгге попытался купить его у «господина профессора»[1823]. Якоб Гроневеген из Веркендама разработал свою водоподъемную мельницу на основе идей С’Гравесанде. Центробежная мельница, на которую он в 1761 г. получил патент от Штатов Голландии, была усовершенствованным вариантом модели С’Гравесанде[1824].

C 1720-х гг. к ученым нередко обращались за экспертной консультацией по техническим вопросам. Штаты Голландии неоднократно беспокоили профессоров С’Гравесанде, Якоба Виттихиуса, Лулофса, Алламанду и Дионисия ван де Вейнперсе из Лейденского университета просьбами проконсультировать их по проектам, связанным с выправлением русла рек. Преподаватель Стенстра из амстердамской школы Athenaeum выполнял аналогичную работу для города Амстердам, а Николас Ипей из Франекерского университета – для Фрисландии[1825]. Столкнувшись со свирепствовавшей в середине XVIII в. чумой крупного рогатого скота, провинциальные органы власти неоднократно обращались к специалистам медицинских факультетов Лейденского и Утрехтского университетов[1826]. В 1750-х гг. ученый-эксперт по ветряным мельницам Йохан Лулофс консультировал Штаты Голландии по новым изобретениям в строительстве мельниц[1827]. Йоханнес Российн, возглавлявший в 1775 – 1815 гг. кафедру физики в Утрехтском университете, в 1779 г. по просьбе городского совета Утрехта выступил консультантом при установке водяного колеса для механизированного хлопкопрядильного завода, который планировалось построить недалеко от города. Это был один из первых прядильных заводов в Голландской республике, где намеревались использовать прядильные машины Аркрайта с приводом от водяного колеса. Примерно через 10 лет Российн консультировал Штаты Утрехта при создании парового двигателя для дренажа польдера Мейдрехт, а также через посредника ван Линдера поддерживал контакт с поставщиком – фирмой Boulton & Watt[1828].

Со временем консультативная деятельность ученых-теоретиков была институционализирована. В 1754 г. Штаты Голландии создали должность Генерального инспектора рек. Первым на эту должность был назначен Йохан Лулофс, который занимал ее до своей смерти в 1769 г. Он вспоминал, что в начале 1760-х гг. на эту работу уходило столько же времени, сколько и на его преподавательскую деятельность в Лейденском университете[1829]. В 1743 – 1796 гг. в области навигационных технологий лектора по математике, астрономии и навигации в Athenaeum Illustre и экзаменатора мастеров и лоцманов в палате Ост-Индской компании в Амстердаме почти всегда назначали на основе личного договора. В 1780-х и 1790-х гг. пост экзаменатора мастеров и лоцманов в палате Ост-Индской компании в Зеландии занимал профессор философии, математики, физики и астрономии из школы Illustre в Мидделбурге. Наибольшая степень институционализации была достигнута во флоте. В 1787 г. адмиралтейство Амстердама создало «Комитет по делам определения долготы и совершенствования морских карт», в состав которого, помимо других участников, десятилетиями входили один-два члена, не являвшиеся учеными, и по крайней мере один профессор. Основная задача этого комитета заключалась в распространении самых современных знаний в области морской картографии, определения долготы и других навигационных предметов среди широкого круга мореходов[1830].

Тезис о том, что в XVIII столетии объем и качество достижений голландских университетов в «прикладной науке» сократились, и что после 1750 г. наука была поражена «летаргией», явно противоречит фактам[1831]. В действительности со второй четверти XVIII в. голландские университеты и другие высшие учебные заведения стали играть важную роль в расширении и укреплении связей между «пропозициональными» и «прескриптивными знаниями» и разными способами помогали снизить затраты на доступ к «полезным» знаниям.

Трудность гнездилась где-то в другом месте. В XVIII в. инфраструктура знаний в Голландской республике развивалась таким образом, что в разных областях экономической деятельности стало труднее поддерживать высокие темпы внедрения инноваций. В развитии институтов и информационных технологий, несомненно, угадывалось определенное тяготение к конкретным областям технологий. Когда голландцы в эпоху между Войной за испанское наследство и Батавской революцией 1790-х гг. говорили или писали о технологических инновациях, предмет обсуждения почти всегда был определенным образом связан с водой. Большинство вопросов, связанных с вознаграждением по техническим предметам, которые с 1750-х гг. предлагались созданными на основании указа научными обществами, такими как Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen, Bataafsch Genootschap der Proefondervindelyke Wysbegeerte и Zeeuwsch Genootschap der Wetenschappen, были связаны с ремонтом судов и дренажем. Во второй четверти XVIII в. возрожденный интерес к технологиям у профессорско-преподавательского состава высших учебных заведений первоначально был в основном направлен на проблемы, связанные с водой, и лишь позднее стали частично освещаться вопросы, связанные с сельским хозяйством и промышленностью. Самые напряженные публичные дебаты по технологическим вопросам второй половины XVIII в. были связаны с гидравликой и проблемам морского дела, такими как производительность дренажных мельниц с улучшенным архимедовым винтом и недавно изобретенным водоподъемным наклонным колесом, плюсы и минусы использования паровых двигателей на польдерах с системой дренажа, оптимальный метод строительства кораблей или наиболее эффективный метод борьбы с заиливанием в развилках рек.

Обратной стороной этого предвзятого отношения к гидравлическим и морским вопросам в Голландской республике стало более медленное, и не такое масштабное, как в Британии и Франции, взаимодействие между «пропозициональным» и «прескриптивным» знанием в промышленности. Если обратиться к модели Мокира, то дело было не в отсутствии расширения омега-знаний и не в отсутствии взаимосвязи между омега-знаниями и лямбда-знаниями, а в отсутствии роста «полезных знаний», используемых в промышленности. В Нидерландах XVIII в. взаимодействие между «наукой» и промышленностью началось позже и развивалось медленнее, чем в Британии и Франции.

В Голландской республике обмен между омега-знаниями и лямбда-знаниями в промышленности действительно начался не ранее последней четверти XVIII в. Например, идея назначать лекторов, оплачиваемых городскими властями, преподавать химию неакадемическим кругам общества впервые была выдвинута еще в 1714 г.[1832], но воплотилась в жизнь лишь к концу XVIII в. В 1785 г. в Амстердаме городской врач Дирк ван Рейн был назначен профессором в школу Athenaeum Illustre преподавать в числе прочих предметов химию как на латыни, так и на голландском языке, а в 1798 г. в Дордрехте действующий лектор по хирургии и анатомии начал читать курс химии. В 1780-х гг. в Алкмаре и Делфте и в 1796 г. в Роттердаме появились преподаватели по химии, оплачиваемые государством[1833]. Специальные химические журналы – Chemische Oefeningen, Chemischeen Physische Oefeningen и Scheikundige Bibliotheek, рассчитанные как на «любителей химии», так и на аптекарей и производителей химических веществ, появились лишь в 1780-х гг.[1834] В 1788 г. издатель из Дордрехта Абрахам Блюссе начал издавать серию описаний ремесел и отраслей промышленности, основанную и на зарубежных моделях, и на отечественных источниках. В серии вышло 24 выпуска, и издавалась она до 1820 г. Спектр тематик серии охватывал как мыловарение, пивоварение, производство бумаги, рафинирование сахара, производство фаянса, так и выращивание марены, шелководство, производство свечей, производство уксуса, переплет книг, гравировку и создание орга́нов[1835]. Около 1800 г. для первого агента национальной экономики Йоханнеса Гольдберга был составлен сборник из 30 разрозненных рукописных описаний различных профессий (в том числе описание изготовления штифтов, шляп, кирпича, обжиг извести, переработка сахара и производство свинцовых белил)[1836]. Тем не менее лишь немногие из этих технологических описаний когда-либо использовались для создания и передачи знаний среди практиков ремесел и в самих отраслях. И хотя серия Блюсса отчасти была рассчитана на ремесленников (а некоторые из томов действительно были составлены экспертами из торговли)[1837], нет доказательств, что они действительно нашли свой путь в мастерские, на мельницы или в мануфактуры.

В конце XVIII в. многие голландские эксперты были убеждены, что относительное отсутствие контактов между наукой и промышленностью в Нидерландах действительно представляет собой серьезную проблему. Химия была, по их мнению, особенно ярким примером. В 1784 г. Provinciaal Utrechts Genootschap, например, предложило награду за лучший трактат о том, почему химию больше ценили и более широко практиковали «наши соседи», чем сами голландцы. Как обладатель золотой медали Бодевин Тибол из Гронингена, так и авторы второго лучшего исследования Теодор Шонк и Петирус Кастелейн из Амстердама – все аптекари по профессии – подчеркивали, что отсутствие статуса и практического применения химии в Соединенных провинциях вызывает сожаление не только из-за того, что знание химии важно в деле приготовления лекарств, но и ввиду ее полезности в промышленном производстве. Такие отрасли, как окраска тканей, производство анилиновых красителей, ситценабивное дело, керамика, производство стекла и солеварение невозможно довести до совершенства без химической науки[1838]. В 1796 г. Шонк и его коллега-аптекарь Антони Лаверенбург подготовили для муниципального совета Амстердама рекомендации по созданию спонсируемой городом химической лаборатории, в которых еще раз подчеркнули незаменимость химии для промышленности. «Это неоспоримая истина, что фактически ни одна фабрика или отрасль не может быть полезна и приносить прибыль, если ими управлять без надлежащего знания химии, – писали они и делали вывод, – именно по этой причине во всех странах, где химия широко применяется, фабрики и отрасли процветают, а там, где химия обычно игнорируется или не используется, – о процветании речи нет»[1839].

Процесс создания знаний и его ограничения

В XVIII в. в Нидерландах технологическое обучение – на тот момент – достигло своего предела. По мере снижения темпов внедрения новых продуктов и технологий возможности обучения в процессе использования и обучения в процессе работы в целом сокращались, соответственно, снижался потенциал дальнейшей специализации. Третий путь технологического обучения, а именно формальное обучение, не обнаруживал значительного прогресса. После 1700 г. формальное обучение во многих секторах голландской экономики развивалось не настолько результативно, чтобы можно было сохранить такие же высокие темпы внедрения инноваций, как в предыдущем периоде. Плодотворные в прошлом способы создания знаний приносили все меньше и меньше отдачи.

Важным исключением оказались морские и гидравлические технологии – область, в которой формальное обучение развивалось значительно активнее в XVIII в., чем раньше. Вслед за навигационными технологиями, которые начали развиваться еще до 1700 г., в других «водных» отраслях – кораблестроении, управлении реками, возведении дамб, строительстве мельниц, разработке плотин и паровых механизмов – взаимодействие между «пропозициональным» и «прескриптивным» знанием усиливалось. Кроме того, в создании знаний широкое распространение получили формальная процедура оценки, испытаний и обратной связи. Нет никаких сомнений в том, что в XVIII в. в Голландской республике нововведения в этих сферах деятельности были, по крайней мере частично, основаны на молчаливом знании, которое за эти годы выросло благодаря обучению в процессе использования и обучению в процессе работы, но подробно останавливаться на этом конкретном вопросе не имеет смысла, поскольку ничего нового или неожиданного в этом нет[1840]. Новым было растущее значение другого источника знания, а именно знания, «классифицировавшие и описывавшие природные явления и закономерности», что Мокир определил как «пропозициональное знание». В XVIII в. инновации в связанных с водой технологиях больше, чем раньше, разрабатывались на основе систематических наблюдений и описаний природных явлений и закономерностей, которые были зафиксированы и переданы в явной воспроизводимой форме – в словах, артефактах и визуальных представлениях. Эти систематические наблюдения и описания частично заимствованы из мира академического обучения.

Начиная с 1720-х гг. в Голландской республике все больше судовладельцев, особенно в районе Роттердама, стали использовать в судостроении общие принципы, основанные на систематических наблюдениях за природными явлениями и закономерностями, а в определенной степени и на экспериментах. Именно это и было предметом дискуссии об оптимальных методах кораблестроения, возникшей в начале 1750-х гг. между династией кораблестроителей Звейндрехт cum suis[1841] и принципиальным сторонником английского и французского методов проектирования кораблей адмиралом Корнелисом Шрайвером. В ответ на обвинения Шрайвера в некомпетентности и отсталости сторонники ван Звейндрехтов утверждали, что теория кораблестроения им известна. Они серьезно размышляли о теоретических принципах своего дела и были далеки от того, чтобы руководствоваться неточными общими правилами, почерпнутыми из практики. Эксперименты Питера ван Звейндрехта с масштабными моделями кораблей, которые буксировали в наполненных водой резервуарах, были основаны на понимании гидростатики. Он ознакомился с недавно опубликованной Дюмалем дю Монсо книгой Elements de l’architecture navale (1752) еще до того, как ее достоинства стал громко превозносить Шрайвер[1842]. Таким образом, ван Звейндрехт cum suis самостоятельно и независимо установили связь между двумя наборами знаний, но не так, как это было в «английской» и «французской» моделях, которые упорно предпочитал Шрайвер.

Если обратиться к гидравлике, эффект расширенного обмена между «пропозициональным» и «прескриптивным» знанием прекрасно проявился в работе по управлению реками экспертов-практиков Николаса Крукиуса и Корнелиса Вельсена. Комплексный количественный и весьма систематизированный подход Крукиуса к проблемам регулирования русла рек (и другим вопросам гидравлики) сформировался под серьезным влиянием трех ученых – Германа Бургаве, путеводной звезды европейской медицины первой половины XVIII в., Виллема Якоба С’Гравесанде, который вскоре после прихода на кафедру математики и астрономии в Лейдене стал главным поборником ньютоновской науки на континенте, и итальянского инженера и основателя Института искусств и наук в Болонье Луиджи Фернандо Марсильи, который уже долгое время переписывался с Бургаве, а в 1722 – 1723 гг. жил в Голландии. Со всеми троими он познакомился благодаря своим отношениям с Лейденом. Именно Марсильи был основным источником вдохновения для Крукиуса, когда тот в 1730 г. придумал для речных карт кривые равных глубин, которые со временем стали нормой для картографии Голландской республики[1843]. Кроме того, опубликованная в 1749 г. грандиозная работа Корнелиса Вельсена по управлению реками Rivierkundige verhandeling, не только содержала обширные сведения, полученные из практического опыта борьбы с проблемами голландских рек, но и отражала подробное знакомство автора с общими публикациями по гидродинамике, такими как Traite des mouvements des eaux Эдме Мариотта и с ньютоновской наукой в изложении С’Гравесанде и его коллеги Петруса Мушенбрука[1844].

Во второй половине XVIII в. обмен информацией между двумя комплексами знаний в области управления реками значительно упростился, так как благодаря возникновению новых обществ – Hollandsche Maatschappij в Харлеме и Bataafsch Genootschap в Роттердаме – появились новые каналы коммуникаций. Членами этих обществ были не только представители научных кругов, ученые-любители и покровители из политической элиты, но и выдающиеся и перспективные эксперты в различных областях техники: после 1750 г. в области гидравлических технологий это были Ян Ноппен, Дирк Клинкенберг, Кристиан Брунингс и Ян Бланкен Янс. Встречи, вопросы с вознаграждением и серии публикаций этих обществ создали еще больше возможностей для распространения информации из разных областей знаний. В 1774 г. первый том трудов общества Bataafsch Genootschap открывался статьей Ламбертуса Бикера объемом более 200 страниц, посвященной основным принципам управления реками и их применению в Голландской республике[1845]. В 1773 г. Hollandsche Maatschappij опубликовало в переводе на голландский язык небольшой трактат ассоциированного члена Паоло Фризи, профессора математики и философии из Милана, о разделении и слиянии рек, который частично был основан на теоретических наработках и практическом опыте, полученном в начале XVIII в. экспертами в Италии в результате длительных обсуждений управления рекой Рено на участке между Болоньей и Феррарой[1846]. В 1768 г. Кристиан Брунингс сменил Лулофса на посту генерального инспектора голландских рек, своим посвящением в гидравлические технологии он был обязан Яну Ноппену. В 1787 г. он опубликовал в трудах Hollandsche Maatschappij статью о возможности навигации на реках в местах притоков, в которой нашло отражение подробное знакомство с теорией движения воды, изложенной венецианским ученым Джованни Полени[1847].

Начиная с 1730-х гг. росла роль формального обучения в создании технологических знаний о возведении дамб. Попытки противостоять корабельному червю первоначально сводились к методу проб и ошибок, хотя «пробы» велись уже систематически. В 1732 г. Штаты Голландии и Совет по управлению водными ресурсами Западной Фрисландии провели контролируемый эксперимент по защите дамб от прожорливого червя. Сваи покрыли разными веществами, которые считались эффективными средствами от червей – смолой, свинцовыми белилами, льняным маслом и толченым стеклом. Сравнительный осмотр состояния свай должен был выявить самое эффективное средство – по крайней мере, таков был ожидаемый результат[1848]. В дальнейшем вошли в практику систематические наблюдения in situ и тщательная аргументация предложений по ремонту и реконструкции дамб, изложенных в письменных меморандумах и сопровождавшихся подробными характеристиками (а иногда и чертежами) вертикальных разрезов дамб. Внешние эксперты, которые уже имели репутацию сторонников всеобъемлющего количественного и систематического подхода к работам по выправлению русла рек, а именно Корнелис Вельсен, в то время чиновник Государственного секретариата Голландии, а также руководители органов управления водных ресурсов Рейнланда Крукиус и Ноппен, играли важную, хотя и не решающую роль как консультанты на этапе подготовки и отбора предложений наряду с руководителями и наблюдателями из местных органов водных ресурсов[1849]. С другой стороны, неожиданная необходимость реконструкции системы защиты от моря привела в научных кругах к росту интереса к проблемам проектирования дамб, который достиг высшей точки в 1770-х гг., когда был опубликован трактат о морских дамбах Адольфа Ипея, лектора из Франкера, и расширенный голландский вариант докторской диссертации ван Блейсвейка о дамбах, что, в свою очередь, способствовало дальнейшему развитию технологий возведения дамб[1850].

Что касается дренажных мельниц (и ветряных мельниц вообще), то вплоть до середины XVIII в. знания о них были почти исключительно эмпирическими. Искусство строительства мельниц лишь частично передавалось в текстах, рисунках и чертежах, и в печатном виде полностью не распространялось. В то время основным способом распространения инноваций в этой области в Нидерландах оставалось обучение в процессе работы, и прогресс достигался путем проб и ошибок, а совершенствования достигалось подбором вариантов, формальное обучения использовалось ограниченно. Поток от омега-знаний до лямбда-знаний был лишь тонким ручейком. Это, безусловно, не имело никакого отношения к тому, что ранняя теория ветряных мельниц была трудно сопоставима с реальностью. Когда в начале 1750-х гг. профессор Йохан Лулофс в сотрудничестве с геодезистом Болстра из Рейнланда сравнил реальную производительность дренажных мельниц с мощностью, прогнозируемой в соответствии с современными теориями, разработанными во Франции, то обнаружил, что мельницы на самом деле «выдают намного больше» (курсив автора), чем обещают математическая и механическая теории, (что) доказало дефектность последних»[1851]. Однако сам факт проведения университетским профессором совместного эксперимента с геодезистом из органов управления водными ресурсами подтверждает, что уже невозможно исключить взаимодействие между различными комплексами знаний на социальном уровне. С конца 1730-х гг. контакты между экспертами из разных слоев общества в этой отрасли технологий заметно участились. В 1739 г. Болстра уже пытался купить недавно изобретенную центробежную дренажную мельницу, разработанную предшественником Лулофса – С’Гравесанде, которую незадолго до этого безуспешно испытывали в Вюрбругге[1852]. Начиная с 1750-х гг. геодезисты, инженеры и университетские ученые все чаще совместно участвовали в оценке новых вариантов дренажных мельниц, таких как улучшенные vijzelmolens[1853] или мельницы с наклонным водоподъемным колесом. В отличие от специалистов-теоретиков по ветряным мельницам из Франции этим экспертам удалось добиться практических результатов. Вместо того чтобы тратить время на вычисления и абстрактные рассуждения, они сосредоточились на точном статистическом сравнении эмпирических данных о полезном выходе разных типов дренажных мельниц[1854]. С середины XVIII в. к внешним экспертам часто обращались за консультациями, помимо прочего, по качеству новых устройств для подъема воды. Испытания стали обычной частью процедуры оценки новых изобретений. Аналогичная ситуация была с новыми решениями в конструкции плотин[1855].

В области энергии пара до 1770-х гг. положение дел было противоположным. Доказательства знания технологии получения и использования пара за пределами мира университетских ученых довольно долго были редки. Самым ранним из известных на сегодня примеров, вероятно, является патент, выданный в 1716 г. Якобу ван Бримену из Роттердама, обученному «различным механическим искусствам», на компактную мобильную «машину», которая, по словам изобретателя, могла поднимать воду на высоту по меньшей мере 18 м «с помощью равномерного огня», что особенно удобно для использования в фонтанах[1856]. Другим примером была паровая машина Ньюкомена, работавшая в свинцовом руднике в Валлонии, о которой Адриан Боммене, глава отдела общественных работ в Веере, написал в своем частном меморандуме, составленном около 1750 г.[1857] В конечном итоге технология получения и использования пара дошла до широкой общественности благодаря появлению голландского перевода руководства по экспериментальной физике Джона Теофила Дезагюлье, в третьей части (опубликованной в 1751 г.) которой содержался подробный обзор истории и строительства паровых двигателей. Спустя короткое время часовщик Стевен Хогендейк из Роттердама, много лет занимавшийся проблемами усовершенствования местного водоснабжения, предложил магистрату города отправить суперинтенданта дренажных работ Мартена Валтмана в Лондон, чтобы изучить применение энергии пара в местных системах водоснабжения и оценить его возможную полезность для родного города[1858]. В 1757 г. миссия Валтмана завершилась довольно пренебрежительным отчетом, и муниципальные власти решили полностью закрыть этот вопрос, однако Хогендейк продолжал поддерживать интерес к паровой энергии и основал Bataafsch Genootschap. Именно решимость членов этого роттердамского общества привела к первым публичным дебатам о плюсах и минусах нового источника энергии, к началу экспериментальных проектов с паровыми двигателями и к увеличению притока знаний из мира науки.

Пора разобраться – почему в разных областях существовали столь разные способы создания знаний? Почему в промышленном секторе формальное обучение после 1700 г. развивалось так, что нельзя было сохранить высокие темпы внедрения инноваций предыдущего периода? А в области морских и гидравлических технологий взаимодействие между «пропозициональным» и «прескриптивным» знанием становилось более тесным, и формальное обучение развивалось на основе широкого распространения процедуры оценки знаний, испытаний и обратной связи? Как объяснить эти тенденции?

Решение этой проблемы невозможно найти без пропозициональных знаний, которые могли бы служить эпистемологической базой для разработки новых методов. В Голландской республике XVIII в. эпистемологическая база для создания новых продуктов и процессов в промышленности расширялась. Наглядный пример – химическая наука. «Полезные» знания, применявшиеся в химической промышленности Британии и других европейских стран, частично были основаны на совокупности химических знаний, накопленных в Нидерландах до 1750 г. С 1702 г. в Лейденском университете на медицинском факультете преподавал Герман Бургаве, сначала как частный лектор, а с 1718 г. – в должности полного профессора химии, курс химии которого высоко оценили учащиеся из-за рубежа. То, что он начал читать лекции, было, вероятно, прямым ответом на просьбу группы иностранных (предположительно британских) студентов, и аудитория, посещавшая его курс химии, возможно, в основном состояла из иностранцев[1859]. Именно благодаря студентам с Британских островов лекции Бургаве по химии появились в печатном виде. В 1727 г. вышел пиратский перевод на английский язык сборника лекций Бургаве, который он читал на латыни (опубликован в 1724 г.). Перевод был частично основан на записях британских студентов, что вызвало сильно раздражение у auctor intellectualis[1860], после чего он, наконец, решил выпустить свой учебник. Elementa chemia был опубликован в 1732 г. и стал чрезвычайно популярным. В 1735 г. его перевели на английский язык, а несколько лет спустя опубликовали на французском и немецком языках. В Англии к 1750 г. он уже стал чем-то вроде «классики». Известно, что один из передовых промышленных химиков Англии середины XVIII в. Томас Генри сказал, что Elementa Бургаве была единственной книгой, которую ему постоянно рекомендовали учителя, когда он был учеником аптекаря[1861]. Идеи, заимствованные из учения о химии Бургаве, были использованы шотландскими инженерами Джоном Ребуком и Джеймсом Уаттом в производстве серной кислоты и при усовершенствовании парового двигателя[1862]. Как мы видели, в Нидерландах не хватало пропозициональных знаний об энергии пара. Профессора из университетов Лейдена и Утрехта от С’Гравесанде до Дамена и Российна были хорошо осведомлены о работе пара и очень заинтересованы в его применении. То, что этот интерес был в основном сосредоточен на применении энергии пара для решения проблем дренажа, не отменяет того факта, что пропозициональная база, как совершенно очевидно, имела место. Несмотря на утверждения Джоэла Мокира[1863], в XVIII в. в Голландской республике эпистемологическая база для развития техники в омега-области стала более широкой. В этом отношении Нидерланды не отличались от Британии.

Другое объяснение уменьшения числа инноваций во многих видах деятельности предположительно связано с типичной характеристикой технологического развития Нидерландов. Ян де Фрис утверждал, что технологические успехи Соединенных провинций не могут продолжаться, потому что источники энергии, на которых они основаны (торф и ветер), достигли своего верхнего предела быстрее, чем, скажем, уголь, к тому же сосредоточенная вокруг каналов транспортная система «испытывает трудности в связи с суровыми географическими ограничениями». «Технологические усовершенствования в голландской промышленности, – утверждал он, – правильно воспринимать как предел усовершенствований многовековой технологической традиции, а не как ступеньку технологии индустриальной революции»[1864]. Подобный аргумент, хотя и с другим акцентом, был выдвинут Э.Э. Ригли, по мнению которого в Голландской республике невозможен долгосрочный устойчивый рост, потому что главный (по его мнению) источник энергии, а именно торф, будет исчерпан в течение относительно короткого времени, к тому же максимальные температуры горения торфа относительно низки[1865]. И, напротив, промышленное поступательное развитие Британии стало возможным благодаря более интенсивному использованию того, что Ригли называет минеральным источником энергии, а именно – угля, который сделало экономику менее зависимой от продуктивности земли (по крайней мере, ее поверхности), а большой объем запасов которого обеспечил более устойчивый рост производства, чем при использовании торфа. Это тем более верно, что при сжигании угля выделяется намного больше тепла, чем при сжигании торфа, и тепловую энергию угля можно эффективно превращать в механическую энергию с помощью недавно изобретенного парового двигателя. Именно Британия, а не Голландская республика, первой перешла к «энергетической экономике на основе минеральных ресурсов»[1866].

Аргументы, подчеркивающие ограничения, связанные с источниками энергии и инфраструктурой, присущи конкретному технологическому пути развития Нидерландов, и, по моему мнению, не очень убедительны. Замедление технологического прогресса в Голландской республике началось задолго до того, как возможности «технологической традиции» были полностью исчерпаны. Например, эффективность ветряных мельниц как доказывает история XIX и XX столетий, еще можно было значительно увеличить[1867]. К тому же Голландская республика сама находилась на пути к «энергетической экономике на основе минеральных ресурсов», хотя и не в той степени, что Британия. По оценкам ван Зандена, в 1608 г. доля торфа в потреблении энергии в провинции Голландия составила примерно 90 % против 2 % угля и 8 % древесины (без учета лошадиной силы, энергии воды и ветра), однако в 1802 – 1809 гг. в Нидерландах доля торфа уже составляла лишь 53 % против 17 % угля и 30 % древесины (без учета других источников энергии)[1868]. Как мы видели в главе 3, Голландия в XVII и XVIII вв. в пивоварении, винокурении, сахароварении, мыловарении и производстве стекла в значительной степени перешли на использование угля вместо торфа. Правда, голландские отрасли промышленности были обременены более высокими издержками, чем британские, поскольку весь уголь импортировался (из Британии, Льежа и Германии), кроме того, их обременяли обязательства как внутри страны, так и за рубежом[1869]. Однако нет оснований полагать, что такие затраты неизбежно являются непреодолимым препятствием на пути дальнейшего технологического развития и экономического роста. На самом деле в Голландии разрыв между ценами на торф и уголь постепенно сокращался[1870]. Кроме того, дополнительные издержки из-за высоких цен на исходные ресурсы компенсировались дополнительным повышением производительности за счет технологических инноваций[1871]. Это возвращает нас к важному моменту: замедление внедрения инноваций в большинстве отраслей голландской экономики, не связанных с водой.

Все это не означает, что в Нидерландах XVIII в. не имела значения зависимость от пути развития. На самом деле она была мощным фактором, объясняющим наличие разных тенденций в создании знаний – замедление инноваций во многих отраслях голландской экономики, с одной стороны, и внедрение инноваций в морских и гидравлических технологиях – с другой, но все это происходило иначе, чем считалось до сих пор.

В первую очередь, зависимость от траектории развития видна в ориентации на технологии, связанные с водой. Причина, по которой после 1700 г. технологические инновации почти всегда были связаны с водой, в том, что такой путь развития сложился ранее, – это результат условий, «которые сами [были] наследием, зависимым от событий и действий» в прошлом[1872]. Влияние навигационных и гидравлических технологий можно объяснить растущей важностью этих отраслей для правящих элит Голландской республики. Богатство regenten со второй половины XVII в. все в большей степени зависело от вложений в недвижимость, акции Ост-Индской компании и облигации Штатов провинций и Союза. Их участие в торговле и промышленном производстве, напротив, сокращалось. Как отметил Питер Берк, амстердамские regenten все чаще становились рантье, а не предпринимателями, к 1700 г. этот сдвиг в целом завершился[1873]. Данные о правящих элитах Лейдена, Хорна и Гауды в XVIII в. показывают, что объем инвестиций в коммерцию и производство сократился до пустяковой суммы по сравнению с вложениями в землю, дома, облигации Штатов Голландии или акции Ост-Индской компании[1874]. Ценность последних инвестиций, очевидно, частично была связана с развитием гидравлических и морских технологий, поскольку достижения, например, в области управления реками, дренажа, возведения дамб, кораблестроения и судоходства, могут повысить безопасность земельной собственности, повысить качество почвы и безопасность, скорость и обороноспособности судов.

Правящие элиты не только имели материальный интерес в этих областях, но и могли существенно влиять на их развитие. Regenten можно было найти в руководстве любого учреждения, которое играло важную роль в создании и использовании новых знаний в этих отраслях технологии. Они служили heemraden[1875] или hoogheemraden[1876] в советах по управлению водными ресурсами, представителями в провинциальных органах власти, выступали покровителями официальных научных обществ, председательствовали в университетах, были советниками в адмиралтействах и директорами Ост-Индской компании и часто выполняли многие из этих функций одновременно. Например, граф Унико Вильгельм ван Вассенар, человек, которому Лендер ван Звейндрехт в 1757 г. посвятил свой вклад в дебаты по кораблестроению, был советником hoogheemraad Рейнланда, директором Ост-Индской компании, а также бывшим советником Адмиралтейства ван де Мазе[1877]. Некоторые regenten были действительно достаточно хорошо осведомлены в вопросах гидравлики и морских вопросах. Так, в 1734 г. первоначальное предложение по проекту новой морской дамбы на участке между Дименом и Мейдербергом было составлено дайк-ривом[1878] Якобом ван дер Дуссеном, отпрыском семьи регента из Амстердама, который имел большой опыт работы в разных региональных советах по управлению водными ресурсами[1879]. Ян Якобс Харцинк, изобретатель усовершенствованного спирального водоподъемного колеса для дренажных мельниц (schepschijf), запатентованного Штатами Голландии в 1759 г., был heemraad и олдерменом в Ватерграфсмере, а также членом династии регентов из Амстердама[1880]. В 1745 г. будущий пенсионарий[1881] Питер ван Блейсвейк получил степень доктора философии в Лейдене, написав диссертационное исследование по дамбам. Регентская элита, раскинувшая свою сеть во всех соответствующих учреждениях среднего звена, обладала властью, некоторыми экспертными знаниями, и могла поощрять инновации в конкретных областях технического развития.

Однако regenten, как правило, были сторонниками инноваций, а не самими новаторами. Движущей силой инноваций в области гидравлики и морских технологий в основном были технологические эксперты из региональных советов по водным ресурсам, провинциальных правительств, адмиралтейств, палат Ост-Индской компании, ученые из высших учебных заведений, а также некоторые частные изобретатели и представители среднего класса (особенно в Роттердаме). Regenten, контролировавшие процесс принятия решений в таких учреждениях, действительно способствовали внедрению изобретений и усовершенствований в этих отраслях, но, как правило, не были главной движущей силой в этих вопросах. Тот факт, что технологические эксперты в этих учреждениях сыграли важную инициирующую роль в развитии знаний в технологиях, связанных с водой, указывает на другой аспект зависимости от траектории развития. В XVII и начале XVIII в. в Рейнланде именно в этих отраслях технологической науки в государственных и полугосударственных учреждениях были созданы постоянные должности инспектора и наблюдателя, а в Ост-Индской компании и адмиралтействах – также экзаменатора навигаторов. Эти учреждения стали своего рода «нишей» для развития и передачи высокоспециализированных знаний и навыков[1882]. Николас Крукиус занимал такую должность в нескольких учреждениях сразу: он был инспектором совета по управлению водными ресурсами Рейнланда в Халфвеге и Спарндаме и выполнял функции экзаменатора лоцманов в палате Ост-Индской компании в Делфте. Чем больше эти профессиональные эксперты после 1720 г. укрепляли свои личные контакты через двустороннее общение, неформальные общества и официальные научные общества[1883], чем больше им удавалось установить связи с миром ученых (и получать увеличившийся приток омега-знаний), тем легче было продолжать внедрение инноваций в области гидравлики и морских технологий. Таким образом, особая ориентированность на «водные» технологии связана не только с ролью правящих элит, но и с тем, что ученые из высших учебных заведений обратились к практике, а движущей силой процесса развития благодаря политике государственных и полугосударственных институтов стали профессиональные технологические эксперты.

Зависимость от сложившейся траектории развития в Нидерландах была выражена в особых условиях создания знаний о технологиях, связанных с водой. В Британии и Франции технологический прогресс шел явно иначе. Эти две страны в настоящее время символизируют две разные модели взаимоотношений между технологией, наукой и экономическим развитием в Европе XVIII в.

В британской модели[1884] экономические изменения, которые привели к промышленной революции, были частично связаны с ростом культуры общества в целом, что создавало благоприятные условия для распространения научного, «механического», ньютоновского способа мышления среди инженеров и промышленников. Таким образом, научная революция отчасти вывела индустриальную революцию через более или менее рыночный процесс спроса и предложения на новые «полезные» знания. Упрочение связей между наукой и промышленностью в XVIII в. в Британии считается двойственным процессом. С одной стороны, люди, претендующие на роль экспертов в науке, предпринимали решительные действия, чтобы передать свои глубокие знания более широкой аудитории. Их цель состояла в том, чтобы завоевать место для науки в обществе и превратить ее в «общественное» предприятие. Донося науку до широкой публики посредством трактатов и учебников, читая лекции в кофейнях и обществах, создавая гениальные инструменты и проводя эксперименты, которые позволяли приобщиться к сути природы всем, кто хотел, эти практики «натурфилософии» надеялись легитимизовать свой путь следования знаниям, чего не было в ранние годы Королевского общества, когда сама наука воспринималась как угроза господствующему религиозному и политическому порядку. Наука защищалась поначалу как религия религий, но с наступлением XVIII в. находилось все больше практических доказательств ее пользы. Важнейшей основой этих претензий на легитимность были достижения Исаака Ньютона[1885]. С другой стороны, апостолы науки смогли охватить более широкую аудиторию именно потому, что важные общественные группы были готовы поддерживать стремление к научным исследованиям в практических целях. В начале XVIII в. в Англии натурфилософы впервые нашли источник поддержки у землевладельцев, позже к ним присоединились торговцы, промышленники и городской средний класс. Так спрос нашел предложение на рынке.

Что касается «французской» модели, то «растущий консенсус», как считал Кен Олдер, объяснялся тем, что в XVIII в. во Франции производство «было более инновационным и динамичным, чем ранее признавалось», но не таким, как в Британии. Во Франции не было промышленной революции, индустриализация шла медленнее и более сложным путем, при этом появление относительно небольшого числа крупномасштабных производств сочеталось с сохранением обширного жизнеспособного ремесленного сектора[1886]. Как и в Британии, технологический прогресс, который в определенной мере обусловил промышленное развитие, был отчасти связан с ростом новой, «просвещенной» науки, но этому способствовал не рынок, как по другую сторону Ла-Манша. В отличие от Британии экономические, технологические и научные изменения во Франции были гораздо более зависимыми от стимулов и ограничений, вытекающих из нормативной базы, созданной и поддерживаемой центральным государством. Однако центральное государство отнюдь не было монолитным. Оно проводило значительно менее последовательную, согласованную и строгую политику, чем думают историки. Результат зависел от сложного процесса конфликтов, переговоров и договоренностей между группами интересов – военными инженерами, инспекторами предприятий, Academiciens, предпринимателями, ремесленниками и т. д. – каждая из которых стремилась завоевать или сохранить определенное влияние на деятельность органов центрального государства[1887].

Происходившие в XVIII в. в Нидерландах изменения в технологиях, связанных с водой, в целом не соответствуют ни «британской», ни «французской» модели взаимосвязи между технологией, наукой и экономическим развитием. Отмечено лишь несколько случаев, сходных с этими моделями. В области паровых технологий мы нашли «проектировщика» Уильяма Блейки, который в обычной коммерческой манере своей страны попытался «продать» свои знания о паровых двигателях потенциальным клиентам в Голландии. Или же Хогендейк, ван Линдер и их соотечественники из Bataafsch Genootschap, которые попробовали на практике использовать спрос на потенциальную поставку паровых двигателей фирмы Boulton & Watt. Но в противовес этим примерам «британского стиля» мы обнаружили пример из практики голландской Ост-Индской компании, которая к 1750 г. разработала сложную систему надзора, отбора и экспертных заключений в области навигационных технологий, которая легко могла удовлетворить самым высоким стандартам во Франции. Тем не менее в Голландской республике XVIII в. большая часть нововведений в гидравлических и морских технологиях не соответствовала ни одной из этих траекторий развития, но следовала по «среднему» пути.

В Голландской республике основной определяющей силой разработки технологий, связанных с водой, был не рынок и не деятельность органов центральной власти, а некая совокупность государственных и полугосударственных учреждений на провинциальном, региональном и местном уровнях. В Нидерландах XVIII в. изменения в «водных» технологиях, как правило, не были результатом взаимодействия частных продавцов и покупателей «полезных» знаний или целенаправленного вмешательства центральных государственных органов, чтобы поощрить инновации. Они были результатом инициатив и решений различных институтов «среднего уровня» государственного или полугосударственного характера. К этим государственным институтам среднего уровня относились, в частности, местные и региональные органы управления водными ресурсами, правительства провинций, официальные научные общества, университеты и другие высшие учебные заведения. Адмиралтейства и палаты Ост-Индской компании тоже можно считать элементами этой совокупности. Адмиралтейства были агентствами Генеральных штатов и, таким образом, формально, их можно назвать государственными организациями, однако действовали они децентрализовано. Это означало, например, что правила, касающиеся кораблестроения или обучения и отбора офицеров, необязательно согласовывались между советами адмиралтейства. К востоку от мыса Доброй Надежды Ост-Индская компания действовала как суверенная власть с делегированными полномочиями Генеральных штатов, но ее нельзя назвать органом центральной власти.

Фактические изменения в технологиях были следствием инициатив и решений, которые принимали либо отдельные институты среднего уровня, либо, что случалось чаще, совместно несколько таких институтов. В последнем случае результат определялся не рыночными силами или принудительными мерами высших инстанций, а последовательным процессом обсуждения, консультаций и переговоров. Несмотря на то что деньги были важной составляющей этого процесса, они не имели решающего веса. Например, стоимость ремонта и реконструкции дамб в Западной Фрисландии и в районе между Дименом и Мейдербергом в 1732 – 1743 гг., которая, согласно расчетам Баара, составила почти 8 200 000 гульденов, более чем на 60 % была оплачена за счет Штатов Голландии. Остальную часть оплатили за счет взносов и займов, подписанных региональными органами по управлению водными ресурсами, которые отвечали за восстановление дамб[1888]. Тем не менее в каждом конкретном случае власти провинций лишь ограниченно влияли на выбор технического решения. Обратной стороной расплывчатого процесса обсуждения, консультаций и переговоров между учреждениями среднего звена было то, что в случае слишком большого расхождения интересов участвующих сторон, особенно если ни одна из сторон не обладала явным преимуществом (в финансовом отношении или иначе), результатом мог быть полный тупик. Именно это и произошло в 1730-х гг. при попытке принять план переустройства на реке Мерведе между Горинхемом и Дордрехтом. Различия в интересах голландских городов, участвовавших в решении проблемы (Горинхем, Дордрехт, Роттердам, Шейдам, Делфт и Брилл), оказались слишком серьезными, чтобы достичь изобретательного, кропотливо выработанного компромисса[1889]. Как следствие, разработка технологических средств и устройств для решения проблемы в этом конкретном случае надолго затормозилась.

Почему в XVIII в. Нидерланды не следовали ни английской, ни французской модели взаимодействия между технологиями, наукой и экономическим развитием? На «французскую» часть вопроса ответить легче. Поскольку центральные государственные органы в Соединенных провинциях были в целом более слаборазвиты, чем во Франции, то голландским властям, как правило, было нецелесообразно проводить в этой сфере аналогичную политику стимулирования и ограничений, какую проводило французское правительство. Было не так уж много отраслей деятельности, в которых центральные государственные органы Голландской республики обладали бы такими возможностями, как у французского государства. К таким отраслям можно отнести строительство военных кораблей, навигационные технологии, производство оружия и чеканку монеты, и в них голландское центральное правительство продемонстрировало относительно высокую степень вмешательства. Более сложная часть вопроса – почему Нидерланды не последовали английской модели?

Дело в том, что ключевые механизмы, лежавшие в основе функционирования рынка для новых «полезных» знаний в Британии, в Соединенных провинциях до последних десятилетий XVIII в. отсутствовали. Рыночная модель не функционировала. В Нидерландах и в Британии контекст развития «публичной науки» сильнейшим образом различался как со стороны предложения, так и со стороны спроса.

Обратимся сначала к предложению. В Голландской республике попытки «узаконить» науку предпринимались задолго до середины XVIII в., а переход от преимущественно «религиозной» защиты к более утилитарной начался только после 1750 г. Долгое время существование науки оправдывалось исключительно на основании аргумента, что исследования природы доказывают существование и всемогущество бога – научные исследования использовались в богословских целях. В Голландской республике к этому физико-теологическому подходу к природе относились весьма благосклонно. Разумеется, и в Британии прибегали к физико-теологии. Несмотря на это, появившиеся в Нидерландах физико-богословские трактаты, особенно Het regt gebruik der wereltbeschouwingen, изданный Бернардом Ньювентайтом в 1715 г., несли гораздо более ортодоксальный отпечаток, чем аналогичные работы в Британии. В переводе на английский язык работа Ньювентайта была лишена своих истинных ссылок на традиционную христианскую доктрину[1890].

Разницу риторики можно объяснить различием религиозно-политических контекстов. В Голландской республике церковь и государство никогда не были так тесно переплетены, как в Англии. В частности, это означало, что в Соединенных провинциях открыто или молчаливо выражаемая в политических кругах симпатия к «ньютоновской» науке не всегда сопровождалась с поддержкой в церковной сфере, как это было в Англии. В Англиканской церкви латитудинарии, или представители низкой церкви, – в отличие от высокой церковной партии – более благосклонно относились к науке и с конца XVII в. постепенно набирали силу, как и симпатизирующая науке партии вигов. В Голландии доброжелательное отношение regenten к науке не нашло отклика в голландской реформатской церкви до середины XVIII в. – напротив, в конце XVII и первой половине XVIII в.[1891] в этом отношении главенствовала ортодоксальная тенденция. Кроме того, в Нидерландах умеренные верующие-кальвинисты намного раньше латитудинариев в Англии столкнулись с другим грозным противником: группой радикальных философов, которые ставили под сомнение основы самой религии. Во второй половине XVII в. Голландская республика стала родиной так называемого радикального Просвещения. Когда около 1650 г. картезианство совершило прорыв в нидерландском академическом мире, ряд мыслителей, в том числе Адриан Корбаг, Лодевейк Мейер, Йоханнес Бреденбург и, что самое главное, Барух де Спиноза, довели новую философию до крайности и стали нападать на божественный авторитет Библии и даже подвергли сомнению само существование бога[1892]. Теперь любой, кто хотел защитить новый подход к науке, должен был обороняться не только от консервативных теологов, которые ценили божественность выше «бесплодного обучения»[1893], но и от радикальных философов, которые ценили независимость ума выше любой формы традиционной веры. Апологетика религии была необходимой предпосылкой для обоснования науки. «Нападая на Спинозу, его радикальных картезианских коллег и их популяризаторов», как выразился Вийнанд Мийнхардт, «умеренные философы и богословы надеялись притупить нападение ортодоксов (…) на них самих. Они надеялись показать, что установки новой философии и основанные на них новые взгляды на науку, политику и теологию совсем не обязательно приведут к атеизму, они хотели пропагандировать себя как защитников религиозного и нравственного порядка»[1894].

В этом контексте защита науки с точки зрения практической полезности выглядела гораздо менее эффективной, чем аргументы в пользу ее «религиозной корректности». Поскольку в конце XVII – первой половине XVIII в. науку в Нидерландах надо было защищать, то, с одной стороны, приходилось выступать против мощной ортодоксальной тенденции в реформатской церкви, а с другой – против радикальных картезианцев и приверженцев Спинозы. Сторонники науки стали подчеркивать ее практическую ценность только после середины XVIII в., когда ортодоксия больше не господствовала в реформатской церкви, радикализм голландского Просвещения был приручен и начал меняться политический контекст. По мере того как требования экономических реформ становились все громче, науку было легче представить как деятельность, приносящую явную практическую пользу и легитимизировать как чрезвычайно патриотическое предприятие[1895].

Что касается спроса, то источник поддержки науки, который в первые десятилетия XVIII в. оказался критически важным в Британии, в Голландской республике был представлен слабо. С 1730-х гг. у науки в Нидерландах, как и в Англии и Шотландии, была широкая аудитория в лице городского среднего класса, а фигура «исправившегося» лендлорда, который обращался к услугам химиков-практиков и натурфилософов, чтобы повысить ценность своего имения, большую часть XVIII в. играла в этой стране лишь скромную роль на заднем плане. Когда «исправившиеся» лендлорды, наконец, стали более заметны, а именно в 1760-е и 1770-е гг.[1896], вели они себя весьма нерешительно и интересовались только улучшением практического земледелия. В отличие от Британии эти приземленные господа практически не пытались улучшить инфраструктурные объекты в сельской местности, например водопроводы и транспортные пути или поднять эксплуатацию природных ресурсов на новый уровень[1897]. Одна из причин в том, что приземленный класс в прибрежных провинциях Голландской республики имел меньше веса в обществе, чем в Англии или Шотландии. Другая – в том, что в любом случае минеральных ресурсов в Голландии было намного меньше, чем органических. Это не означает, что в Нидерландах земельная собственность мало ценилась. В прибрежных провинциях хорошо заботились о вложениях в землю, но до 1760 – 1770-х гг. – как правило, лишь косвенным образом, то есть путем расширения и улучшения гидротехнических сооружений и объектов, таких как дамбы, шлюзы и дренажные мельницы.

В связи с этим возникает вопрос: почему в первой половине XVIII в. относительный недостаток спроса на науку со стороны «исправившихся» лендлордов не компенсировался растущим спросом на практическое применение науки в интересах промышленности? Почему выдвинутая в 1714 г. идея назначить преподавателей, оплачиваемых городскими властями, для обучения химии неакадемической общественности, не была встречена с ликованием? Думаю, что по двум причинам. Прежде всего, следует напомнить, что в Голландской республике в XVIII в. правящие элиты почти не имели отношения к промышленному производству. Амстердамские regenten уже в значительной степени превратились из предпринимателей в рантье. Инвестиции правящих элит городов в производство уменьшились до незначительных сумм. Таким образом, regenten едва ли интересовались практическим применением науки в промышленности.

Вторым важным фактором в ведущих отраслях промышленности стала роль торговцев. После 1700 г. производители в таких отраслях, как рафинирование сахара и ситценабивное дело зависели в отношении поставок сырья и продажи товара от торговцев, однако сами торговцы вряд ли интересовались производственным процессом. Как показал Пулвейк, в первые десятилетия XVII в. во время подъема сахарного производства в Амстердаме большинство предпринимателей в отрасли по-прежнему совмещали функции производителя и торговца или занимались только производством[1898]. Однако в XVIII в. положение дел в сахароварении Роттердама, согласно анализу Виссера, изменилось. Торговцы, владевшие сахарными заводами, обычно рассматривали свое производство лишь как ценное вложение денег, полученных в торговле. Они посвящали свое время политике, административным задачам или литературным занятиям, но никак не управлению процессом сахароварения. Эта задача оставалась в руках смотрителя[1899]. В ситценабивной индустрии после 1700 г. производители почти полностью оказались подчинены торговцам. В отличие от Англии и Франции XVIII в., где предприниматели в ситценабивном деле обычно работали на свой страх и риск и имели собственную сеть коммерческих агентов, в Соединенных провинциях набойщики, как правило, зависели в плане получения капитала, сырья и сбыта готовой продукции от торговцев – даже дизайн хлопчатобумажных изделий заранее оговаривался с партнерами из торгового сектора[1900]. В XVIII в. в Голландской республике в ведущих отраслях производства доминировали торговцы, которые, по-видимому, не имели серьезного стимула заботиться о практическом применении достижений науки.

Основной вопрос этой главы – почему в XVIII в. в Нидерландах технологический прогресс в одних отраслях деятельности остановился, а в ряде других секторов – продолжал развиваться до XIX в.? Замедление технологического развития было более заметным в сельском хозяйстве, рыболовстве, внутренних перевозках и в таких отраслях промышленности, как производство тканей, пивоварение, производство керамики и рафинирование сахара, чем в гидротехнике, кораблестроении, навигационных технологиях, чеканке монеты и производстве оружия. Это торможение важно объяснить для понимания заката технологического лидерства Голландской республики. Лидирующее положение в технологическом развитии трудно удержать навсегда, если во многих секторах экономики оно практически остановилось.

Изменение относительных цен на факторы производства не объясняет торможение. То, что произошло в сфере технологий, не имеет отношения к времени, темпам и направлению изменений цен на труд, капитал и природные ресурсы. Оказывается, что фактически внедренные новшества отличаются от теоретической модели, и эти отклонения в определенной степени обусловлены внерыночными силами – свою долю ответственности за технологический застой несут внерыночные факторы. В этом Голландская республика не отличается от других стран или регионов, которые подчиняются закону Кардуэлла. Однако застой вызван не прямым препятствованием нововведениям в форме насилия, запугивания и других незаконных средств, и не парализующим действием правил и нормативных требований, разработанных гильдиями, neringen и органами, регулировавшими часть экспортных отраслей. Основной источник застоя находился гораздо глубже. В значительно большей степени, чем любое непосредственное сопротивление и любой официальный запрет, внедрение инноваций затормозила общая тенденция городских правительств защищать интересы корпоративных организаций вне экспортных отраслей и относительно высокий уровень децентрализации в Голландской республике.

Тем не менее внерыночные факторы отнюдь не всегда были препятствием для технологических инноваций. В секторах, где инновации внедрялись в течение почти всего XVIII в., – гидравлическая инженерия, кораблестроение, судоходство, производство оружия и чеканка монеты, – роль полугосударственных и правительственных организаций в принятии решений о новшествах была относительно большой. Чем больше отрасль регулировалась относительно централизованной государственной и полугосударственной организацией, а не рыночным обменом, тем больше шансов было на внедрение технологических новинок. Так что внерыночные факторы сами по себе не могут полностью объяснить ослабление технологического лидерства Нидерландов.

Важнейшим фактором торможения стало изменение методов и форм передачи знаний. После 1700 г. инновации стали появляться реже. В этой главе показано, что причина снижения темпов заключалась не в низкой доступности знаний (это было следствием, а не причиной застоя в инновациях), и не в разрушении инфраструктуры учреждений и информационных каналов, которые способствовали созданию и передаче знаний, а скорее, в провале попыток обеспечить дальнейшее развитие технологического обучения, которое пострадало не от снижения отдачи, а от введения формального обучения. Возможности получения дополнительных знаний при обучении в процессе использования и обучении в процессе работы были исчерпаны, поскольку темпы внедрения новых продуктов и процессов снизилась, а потенциал для дальнейшей специализации соответственно уменьшился. Правда, формальное обучение могло бы предложить новые возможности для инноваций за счет более активного взаимодействия между «пропозициональным» и «прескриптивным» знанием (как позже докажут события в Британии и Франции). Тем не менее после 1700 г. в Нидерландах этот путь оставался в значительной степени неиспользованным за исключением сферы морских и гидравлических технологий. Еще более усугубили ситуацию в голландской экономике изменения механизмов защиты и поощрения изобретательской деятельности, которые привели к тому, что утратила актуальность патентная система и выросла роль отношений с институциональными клиентами. В Голландской республике институциональных клиентов больше интересовали новые изобретения в гидротехнике, кораблестроении, навигации, чеканке монеты и производстве оружия, чем технологические улучшения в сельском хозяйстве, рыболовстве, внутреннем транспорте и в большинстве отраслей промышленности.

Таким образом, в XVIII в. в Нидерландах наблюдалась заметная разница в способах создания технологических знаний. В большинстве отраслей голландской экономики обучение в процессе работы и обучения в процессе использования все еще оставались доминирующими формами создания знаний, даже когда они сочетались с элементами формального обучения. Примечательно, что обмен знаниями между наукой и промышленностью едва ли начался до конца XVIII в. И, напротив, в технологиях, связанных с водой, формальное обучение в этот период явно значительно продвинулись через растущее взаимодействие между «пропозициональным» и «предписывающим» знанием. Кроме того, расширилось распространение формальной процедуры оценки, испытаний и обратной связи при создании знаний. Эти тенденции в создании знаний частично можно объяснить в рамках знакомой структуры зависимости от траектории развития. В Голландской республике технологии, связанные с водой, не только традиционно привлекали первоочередное внимание правящей элиты, но и долгое время вызывали особый интерес у ученых высших учебных заведений, внимательно следивших за текущими практическими вопросами, а также у растущего корпуса профессиональных технологических экспертов, появление которых было тесно связано с расширением сети государственных и полугосударственных учреждений в этой области технологической деятельности.

Причина, по которой взаимодействие между «пропозициональным» и «прескриптивным» знанием в других секторах экономики не обрело той же значимости, что и в этих конкретных областях деятельности, коренилась как в более широком культурном и политическом контексте Нидерландов XVIII в., так и в конкретных характеристиках социально-экономической ситуации. Взаимодействие не могло процветать, пока предложение и спрос на «полезные» знания оставались относительно слабыми. В Голландской республике конкретный религиозно-политический контекст подразумевал, что научные занятия вплоть до середины XVIII в. оправдывались с точки зрения религиозной корректности, а не практической полезности. И не было слышно призывов к изменениям от «исправившихся» лендлордов и промышленных предпринимателей.

Algemeen Rijksarchief, Brussels

American Philosophical Society, Philadelphia

Archief Hoogheemraadschap Delfland, Delft

Archief Hoogheemraadschap Rijnland, Leiden

Archives départementales de Seine Maritime, Rouen

Archives Nationales, Paris

Archivio di Stato, Florence

Archivio di Stato, Milan

Archivio di Stato, Venice

Biblioteca Universitaria Bologna

Bibliothèque Municipale de St. Brieuc

Bibliothèque Nationale de France, Paris

Birmingham Reference Library, Birmingham

British Library, London

Deutsches Museum, München

Deutsches Zentralarchiv, Berlin

Gemeentearchief Delft

Gemeentearchief Den Haag

Gemeentearchief Dordrecht

Gemeentearchief Rotterdam

Gemeentearchief Zaanstad

Hauptstaatsarchiv Dresden

Hauptstaatsarchiv Düsseldorf

Herzog August Bibliothek, Wolffenbüttel

International Institute of Social History, Amsterdam

Kongelige Bibliotek, Copenhagen

Koninklijke Bibliotheek, Brussels

Koninklijke Bibliotheek, The Hague

Kungliga Bibliotek, Stockholm

Landeshauptarchiv Sachsen, Dresden

Museum Boerhaave, Leiden

National Archives, London

Nationaal Archief, The Hague

Nederlands Scheepvaartmuseum, Amsterdam

Noord-Hollands Archief, Haarlem

Regionaal Archief Alkmaar

Regionaal Archief Leiden

Rigsarkiv Copenhagen

Riksarkiv Stockholm

Royal Society of Arts, London

Staatsarchiv Aurich

Staatsarchiv Hamburg

Staatsarchiv Münster

Staatsarchiv Potsdam

Staatsarchiv Wolffenbüttel

Stadsarchief Amsterdam

Stadsarchief Antwerpen

Stadsarchief Gent

Stadsarkiv Copenhagen

Stadtarchiv Augsburg

Stadtarchiv Nuremberg

Streekarchief Midden-Holland, Gouda

Het Utrechts Archief

Universiteitsbibliotheek Amsterdam

Universiteitsbibliotheek Leiden

Universitetsbibliotek Uppsala

Westfries Archief, Hoorn

Aeneae, Hendrik, Wiskunstige beschouwing van een hellend water-scheprad (Amsterdam 1774).

Agricola, Georgius, De re metallica libri XII (Basel 1556).

Algemeene Bibliotheek vervattende naaukeurige en onpartijdige berigten van de voornaemste werken, in de geleerde waereld, 1 (1777) – 5 (1786).

Algemeene Vaderlandsche Letter-oefeningen, 1 (1779) – 31 (1809).

Allamand, J. N. S., ‘Histoire de la vie et des ouvrages de Mr. ’s Gravesande’, in: Oeuvres philosophiques et mathématiques de Mr. G. J. ‘s Gravesande rassemblées et publiées par Jean Nicolas Sebastien Allamand, 2 vols. (Amsterdam 1774), vol. I, ix – lix.

Allgemeines Magazin der Natur, Kunst und Wissenschaften, 1 (1756) – 12 (1767).

Amman, Jost, Eygentliche Beschreibung aller Stände auf Erde (Frankfurt am Main 1558).

Andriessen/Andreae, Simon, Een schoon tractaet van sommighe werckingen der alchemistische dingen (Reeß 1581).

–, Constboeck nyerlyck uuten alchemistischen gront vergadert (Reeß 1581).

Aster, F. L., Gesammelte Nachrichten von dem Verfahren der Holländer wann sie wasserdichten Mauerwerk machen (Dresden/Leipzig 1784²).

–, Gesammelte Nachrichten von dem Cemente aus Trasse und wasserdichten Mauerwerke der Holländer (Dresden/Leipzig 1791).

Bakker, R., Den opkomst, bloei, verval der stad Delft in derzelver fabryken en trafyken (Delft 1800).

Battus, Carolus, Secreet-boeck waer in vele diversche secreten ende heerlicke consten… te samen ende by een ghebracht zyn (Dordrecht 1600, 1609; Amsterdam 1656).

Becher, Johann Joachim, Närrische Weiszheit und weise Narrheit oder ein hundert so politische als physikalische mechanische und mercantilistische Concepten und Propositionen (Frankfurt 1682).

Beckmann, Johann, Beyträge zur Geschichte der Erfindungen, 5 vols. (Leipzig 1784 – 1805). Beeck Calkoen, J. F. van, Wiskundige scheepsbouw en bestuur (Amsterdam 1805).

Behrens, Ernst Christian August, Die practische Mühlen-Baukunst (Schwerin 1789). Bélidor, Bernard Forest de, Architecture hydraulique, 4 vols. (Paris 1737 – 1753).

‘Bemerkungen über Holland, aufgesetzt im Jahr 1774, aus dem Französischen’, in: Neue Beiträge zur Völker– und Länderkunde, vol. 1 (Leipzig 1790) 195 – 234.

Bemerkungen auf einer Reise nach Holland im Jahre 1790 (Oldenburg 1792).

Bentivoglio, Guido, Relationi (Paris 1631).

Berkhey, J. le Francq van, Natuurlyke historie van Holland, 9 vols. (Amsterdam 1769 – 1811).

Bernardin de Saint-Pierre, Jacques-Henri, ‘Observations sur la Hollande’, in: idem, Oeuvres complètes, mises en ordre… par L. Aimé-Martin, vol. 1 (Brussels 1820), 271 – 283. Bernouilli, Johann, Sammlung kurzer Reisebeschreibungen und anderer zur Erweiterung der Länder und Menschenkennis dienender Nachrichten, vol. 1 (Berlin 1781).

Beschrijving van de hoedanigheden en het gebruik van teer en vernist van koolen (Amsterdam 1785).

Besondere privilegien ende handvesten verleent aan d’inwoonders van Westzaanden en Crommenie etc. (Zaandam 1661).

Besson, Jacques, Theatrum instrumentarum et machinarum (Lyons 1578).

Beyer, Johann Matthias, Theatrum machinarum molarium oder Schauplatz der Mühlen-baukunst, 3 vols. (Dresden 1767 – 1788).

Bicker, Lambertus, ‘Rivierkundige grondwaarheden bijzonderlijk toegepast op de rivieren onzes lands tot herstelling derzelven’, Verhandelingen van het Bataafsch Genootschap der Proefondervindelijke Wijsbegeerte, 1 (1774) 1 – 210.

–, ‘Historie der vuurmachines of stoomwerktuigen hier te lande’, Nieuwe Verhandelingen van het Bataafsch Genootschap der Proefondervindelijke Wijsbegeerte, 1 (1800) 1 – 132.

Biringuccio, Vanuccio, Pyrotechnia (Venice 1558).

Björnståhl, J. J., Reize door Europa en het Oosten, Vijfde deel, bevattende het dagboek der reize door Zwitserland, Duitschland, Holland en Engelland (Utrecht/Amsterdam 1783).

Blainville, de, Travels through Holland, Ger many, Switzerland and Italy, 3 vols. (London 1767).

Blakey, William, Observations sur les pompes à feu avec balanciers et sur la nouvelle machine à feu (s.l. 1777).

Blankaart, Stephanus, De nieuwe hedendaagsche stof-inleiding ofte chymia (Amsterdam 1678).

Bleekrode, S., De nieuwste verbeteringen en uitvindingen met betrekking tot de wind– en korenmolens (Groningen 1844).

Bleiswijk, Pieter van, Specimen physico-mathematicum inaugurale de aggeribus (Leiden 1745).

–, Natuur– en wiskundige verhandeling over het aanleggen en versterken der dijken (Leiden 1778).

Blith, Walter, The English improver improved or the survey of husbandry surveyed (London 1652).

Blom, Anthony, Verhandeling van den landbouw in de colonie Suriname (Haarlem 1786). Böckler, Georg Andreas, Theatrum machinarum novum. Schauplatz der mechanischen Künsten von Mühl– und Wasserwercken (Nuremberg 1661, 1673²).

De Boekzaal van Europe, 1 (1692) – 17 (1708).

Boerhaave, Herman, Elements of chemistry, 2 vols (London 1735).

De Borger, 1 (1778) – 2 (1780).

Bossut, Charles and Guillaume Viallet, Recherches sur la construction la plus avantageuse des digues (Paris 1764).

Bouguer, Pierre, Traité du navire, de sa construction et de ses mouvemens (Paris 1746).

Brahms, Albert, Anfangs-gründe der Deich– und Wasser-Baukunst, 2 vols. (Aurich 1754 – 1757).

Branca, Giovanni, Le machine (Rome 1629).

Brandt, Gerard, Daghwijzer der geschiedenissen (Amsterdam 1689).

Briavoinne, W., ‘Sur les inventions et perfectionnements dans l’industrie depuis la fin du XVIII^e siècle jusqu’à nos jours’, Memoires couronnés par l’Académie Royale des Sciences et Belles Lettres, 13 (Brussel 1838).

Brouwer, Rinze Lieuwe, Wederlegging der aanmerkingen van den heer P. Steenstra over de vuur– machines (Amsterdam 1774).

Büsch, Johann Georg, Bemerkungen auf einer Reise durch einen Teil der Vereinigten Niederlande und Englands (Hamburg 1786).

–, Versuch einer Mathematik zum Nutzen und Vergnügen des bürgerlichen Lebens, 3 vols. (Hamburg 1790 – 1793).

Calkoen, Nicolaus, Dissertatio philosophica inauguralis sistens observationaes quasdam hydraulices (Utrecht 1772).

Carr, John, A tour through Holland along the right and left banks of the Rhine to the South of Germany in the summer and autumn of 1806 (London 1807).

Carr, William, Remarks of the government of severall parts of Germanie, Denmark, Sweedland, Hamburg, Lubeck and Hansiactique towns, but more particularly of the United Provinces (Amsterdam 1688).

Cau, C. (ed.), Groot Placaet-boeck, 10 vols. (The Hague 1658 – 1797). Chaptal, Jean Antoine, Chimie appliquée aux arts, 4 vols. (Paris 1807). Chemische oefeningen, 1 (1785) – 3 (1788).

Chemische en physische oefeningen, 2 vols. (Leiden 1793).

Chemisches Jour nal für die Freunde der Naturlehre, Arzneygelehrheit, Haushaltungskunst und Manufaktur, 1 (1778) – 4 (1780).

Coren, J., Observationes rerum in senatu iudicatorum in item consilia quaedam (The Hague 1633).

Coryat, Thomas, Coryat’s crudities, 2 vols. (Glasgow 1905²) (1611¹).

Court, Pieter de la, Interest van Holland ofte gronden van Hollands welvaren (Amsterdam 1662).

–, Aanwijsing der heilsame politike gronden en maximen van de Republike van Holland en Westvriesland (Leiden/Rotterdam 1669).

Courtanvaux, François César le Tellier de, Journal du voyage de M. le marquis de Courtanvaux

sur la frégate l’Aurore (Paris 1768).

Creutz, Johannes Samuel, Specimen philosophicum inaugurale exhibens varias theses philosophicas (Leiden 1773).

De Caus, Salomon, Les raisons des forces mouvantes avec diverses machines tant utilles que plaisantes (Heidelberg 1615).

De Denker, 1 (1764) – 12 (1775).

Degner, Johannes Hartman, Dissertatio physica de turffis (Utrecht 1729).

Demachy, J. F., L’art du distillateur d’eaux fortes (Paris 1773).

–, L’art du distillateur liquoriste (Paris 1775).

Denys, G., L’art de naviguer par les nombres (Dieppe 1668).

Desaguliers, Jean Théophile, Korte inhoud der philosophische lessen (Amsterdam 1732).

–, De natuurkunde uit ondervindingen opgemaakt, 2 vols. (Amsterdam 1736 – 1751).

Desmarest, Nicholas, ‘Premier mémoire sur les principales manipulations qui sont en usage dans les papeteries de Hollande, avec l’explication physique des résultats de ces manipulations’, Histoire de l’Académie des Sciences, 1771 (Paris 1774) 335 – 364.

–, ‘Lettre a M. l’abbé Bossut… sur les différentes sortes de pozzolanes, et particu lièrement sur celles qu’on peut tirer de ‘Auvergne’, in: Observations sur la physique, sur l’histoire naturelle et sur les arts, vol. XIII (1779) 192 – 204.

–, ‘Papier’, in: Encyclopédie méthodique. Arts et métiers mécaniques, vol. 5 (Paris 1788) 463 – 592.

–, ‘Second mémoire sur la papeterie etc.’, Histoire de l’Académie des Sciences, 1774

(Paris 1778) 599 – 687.

Dethmar, F. W., Freundliche Erinnerung and Holland und seine Bewohner, 4 vols. (Essen/Rotterdam 1838 – 1841).

Douwes, Bernard Joannes, Verhandeling over de proportiën tusschen de vermogens der gewoone watermolens werkende met een staand scheprad en der nieuwlings door de heeren gebroeders Eckhardt uitgevondene hellende schepradmolens (The Hague 1779).

Drebbel, Cornelis, Een kort tractaet van de natuere der elementen (Rotterdam 1621). Driessen, Petrus, Natuur– en scheikundige waarnemingen over enige gewigtige onderwerpen der geneeskunde en oeconomie in ons vaderland (Leiden 1791).

Droysen, Johann Friedrich, Bemerkungen gesammelt auf einer Reise durch Holland und einer Theil Frankreichs im Sommer 1801 (Göttingen 1802).

Duhamel du Monceau, Henri, Eléments de l’architecture navale, ou Traité pratique de la con struction des vaisseaux (Paris 1752).

–, Grondbeginselen van den scheepsbouw, of werkdadige verhandeling der scheepstimmerkunst (The Hague 1757).

Eckhardt, Anthony, Beschouwende vergelijking tusschen de watermolens met hellende en met staande schepraders (The Hague 1778).

– and Frederik, Berigt betreffende de water-molens met hellende schepraderen (Amsterdam, s.l. [1810]).

Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, vol. X (Neufchâtel 1765).

L’Epie, Zacharias, Onderzoek over de oude en tegenwoordige natuurlyke gesteldheid van Holland (Amsterdam 1734).

Ercker, Lazarus, Beschreibung allerfürnemisten mineralischen Ertzt und Bergwercks arten (Frankfurt am Main 1580).

–, Uytvoerige openinge der onderaardsche wereld (The Hague 1745).

Errard, Jean, Le premier livre des instruments mathematicques mechaniques (Nancy 1584, fac simile edition 1999).

Esdré, Adrianus, Specimen geometrico-practicum inaugurale de arte libellandi (Leiden 1773).

Eversmann, Friedrich August Alexander, ‘Fortgesetzter Auszug aus dem Reisejournals eines Deutschen. Reise durch einer Theil der Provinz Holland’, Bergmännisches Journal, 4 (1791) 75 – 109.

–, Technologische Bemerkungen auf einer Reise durch Holland (Freyberg/Annaberg 1792). Ferber, Johann Jacob, Nachrichten und Beschreibungen einiger chemischen Fabriken nebst Joh. Chr. Fabricius mineralogischen und technologischen Bemerkungen auf einer Reise durch verschiedene Provinzen in England, und Schottland (Halberstadt 1793). Fournier, Georges, Hydrographie (Paris 1643).

Freitag, Adam, Architectura militaris (Leiden 1631).

Garzoni, Thomaso, La piazza universale di tutti le professioni del mondo (Venice 1609).

Genees– Natuur– en Huishoudkundig Kabinet, 1 (1779) – 4 (1788).

Glauber, Johan Rudolf, Miraculum mundi (Amsterdam 1653).

–, Des Teutschlandts Wohlfahrt (Amsterdam 1656).

Goeree, Willem, D’algemeene bouwkunst (Amsterdam 1681).

Göttingsche Policey– und Amts Nachrichten, 1 (1755) – 2 (1756).

Grimm, Johann Friedrich Carl, Bemerkungen eines Reisenden durch Deutschland, Frankreich, England und Holland, vol. 3 (Altenburg 1775).

Groenewegen, Jacob, Uitvoerige en nauwkeurige verhandeling van de verbeterde geoctroyeerde tregtermolen (The Hague 1763).

Guicciardini, Lodovico, Descrittione di tutti i Paesi Bassi, altrimenti detti Germania inferiore (Antwerp 1567).

Hänel, Christiaan Hendrik, Dissertatio medica inauguralis de camphora (Leiden 1739).

Hall, Richard, Observations made by Richard Hall of the city of Dublin, hemp and flax dresser, on the methods used in Holland in cultivating and raising of hemp and flax (Dublin 1724).

Halle, Johann Samuel, Werkstätte der heutigen Künste oder die neue Kunsthistorie, 6 vols. (Brandenburg/Leipzig 1761 – 1779).

Hamburgisches Magazin, 1 (1747) – 20 (1780).

Handlungszeitung, oder wochentliche Nachrichten von Handel, Manufakturwesen und Oekonomie, 1 (1784) – 2 (1785).

Hartlib, Samuel, His legacie or an enlargement on the discourse of husbrandry used in Brabant and Flanders (London 1652).

Hartsinck, Jan Jacob, Beschryving en afbeelding van eene geoctroyeerde schep-schijf (Amsterdam 1771).

Hedendaagsche Vaderlandsche Letter-oefeningen, 1 (1772) – 7 (1778).

Hennert, Johan Frederik, Cursus matheseas applicatae, 6 vols. (Utrecht 1768 – 1775).

Heyden, Jan van der and Jan van der Heyden jr., Beschryving der nieuwlyks uitgevonden en geoctrojeerde slang-brand-spuiten (Amsterdam, 1690, 1735²).

Hollands algemeene bloey of ruine door het al of niet gebruiken van eige manufacturen (Leiden 1754).

Hollands Magazijn, voorzien van aardrijkskundige, historische, philosophische etc. aanmerkingen, beschrijvingen, brieven etc., 3 vols. (Haarlem 1750 – 1758).

Hollandtsche Mercurius behelzende het ghedenckweerdighste in Christenryck voorghevallen, 1 (1650) – 22 (1671).

Hondius, Henricus, Korte beschrijvinge ende af-beeldinge van de generale regelen der fortificatie, de artillerie, munitien ende vivres (The Hague 1624).

Honig Jzn. Jr., Jacob, Geschiedenis der Zaanlanden, 2 vols. (Haarlem 1849).

L’ Honoré, Samuel François, La Hollande au dix-huitième siècle (The Hague 1779).

Horst, Tileman van der, Theatrum machinarum universale of keurige verzameling van verscheide grote en zeer fraaie waterwerken, schutsluizen, waterkeringen, ophaal– en draaibruggen (Amsterdam 1736).

–, Théatre universel des machines (Amsterdam 1737).

Hughes, George W., Report on some of the most important hydraulic works of Holland (s.l. 1843).

Jacob, William, A view of the agriculture, manufactures, statistics and state of society of Germany and parts of Holland and France taken during a journey through those countries in 1819 (London 1820).

Jacobsson, Johann Karl Gottfried, Technologisches Wörterbuch oder alphabetischer Erklärung aller nüßlichen mechanischen Künste, Manufakturen, Fabriken und Handwerken, herausgegeben von Otto Ludwig Hartwig, 8 vols. (Berlin 1781 – 1795).

Jars, Gabriel, Voyages métallurgiques ou récherches et observations sur les mines et forges de fer, 3 vols. (Lyons/Paris 1774 – 1781).

‘Journaal der reizen van den Agent van Nationale Oeconomie der Bataafsche Republiek (Ao 1800) ’, Tijdschrift voor Staathuishoudkunde en Statistiek, XVIII (1860) and XIX (1861).

Jousse, Mathurin, L’art de charpenterie (Paris 1702).

Justi, Johann Heinrich Gottlob von et al., Schauplatz der Künste und Handwerke, vol. I–XIII (Berlin/Stettin/Leipzig 1762 – 1777).

–, Volledige verhandeling der manufakturen en fabrieken (Utrecht 1782). Justice, James, The Scots gardiners director (Edinburgh 1754).

Kabinet der natuurlijke historien, wetenschappen, konsten en handwerken, 8 vols. (Amsterdam 1719 – 1723).

Kampen, Nicholas, The Dutch florist or true method of managing all sorts of flowers with bulbous roots (Newcastle upon Tyne 1763).

Kneppel, Jacob, Olyslagers handboek (Amsterdam 1789).

Koning, Cornelis de, Tafereel der stad Haarlem en derzelver geschiedenis van de vroegste tijden af tot op de tegenwoordigen toe, 4 vols. (Haarlem 1807).

De Koopman, of bijdragen ten opbouw van Neêrlands koophandel en zeevaart, 1 (1768) – 6 (1776).

Korte deductie van de gedeputeerden van de dorpen Oostzaanden, Westzaanden, Saerdam, Wormer, Jisp, Assendelft, Rijp, Graft, etc. (Zaandam 1661).

Korte schets van ’s lands welwezen door de laatste vrede (s.l. 1714).

La Lande, Joseph-Jêrome de, Art de faire le papier (Paris 1761).

Lancilotti, Carlo, De brandende salamander ofte ontleedinge der chymicale stoffen (Amsterdam 1680).

Leeghwater, Jan Adriaensz., Haerlemmer-meer boeck (Amsterdam 1643).

–, Een kleyn chronykje ende voorbereidinge vande afkomste ende ’t vergroten van de dorpen van Graft en de Rijp (Amsterdam 1654).

Leti, G., Teatro Belgico o vero ritratti historici, chronologici, politici e geographici delle sette Provincie Unite (Amsterdam 1690).

Leupold, Jacob, Theatri machinarum hydraulicarum (Leipzig 1724).

Linguet, Simon Nicolai Henri, Canaux navigables ou développement des avantages qui résultent de l’exécution de plusieurs projets en ce genre pour la Picardie, l’Artois etc. (Amsterdam 1769).

Linpergh, Pieter, Architectura mechanica moole boek (Amsterdam [1686]).

Lipsius, Justus, Poliorceticon sive de machinis, tormentis, telis, libri quinque (Antwerp 1605). Listingh, Nicolaas, Incitamentum et adiumentum Dat is opweckinge ende aanleydinge to het uytvinden van bequaame middelen en gronden om de zee-dycken in Hollandt ende West-Vrieslandt… beter als tot nog toe te beschermen (Amsterdam 1702).

Lois, Samuel, Cronycke ofte korte waere beschryvinge der stad Rotterdam (The Hague/Delft 1746).

Loosjes, A., Beschrijving der Zaanlandsche dorpen (Haarlem 1794). Lorini, Buonaiuto, Delle fortificationi (Venice 1607).

Lugt, Hendrik, Verwers handboekje of korte beschrijving om verscheiden kleuren op wollen stoffen te verwen (Westzaandam 1799).

Luyken, Jan, Spiegel van ’t menschelyk bedrijf (Amsterdam 1704).

Luzac, Elie, Hollands rijkdom, behelzende den oorsprong van den koophandel en van den magt van dezen staat, 4 vols. (Leiden 1780 – 1783).

Marperger, Paul Jacob, Beschreibung des Tuchmacher-handwercks und der aus grob und fein sortirter Wolle verfertigten Tücher (Dresden/Leipzig 1723).

Marshall, Joseph, Travels through Holland. Flanders, Germany etc. in the years 1768, 1769 and 1770, 2 vols. (London 1772).

Martens, Martinus, Wiskunstige beschouwing der wind-molens (Amsterdam s.a.).

Meyer, Cornelio, L’arte di restituire a Roma la tralasciata navigazione del suo Tevere (Rome 1683, 1685²).

–, Nuovi ritrovamenti divisi in due parti (Rome 1696).

Meyer, J. H. L., ‘Bemerkungen auf einer Reise durch Holland, England und Nordwestdeutschland im Jahre 1771 und 1774’, Neues Geographisches Magazin, 1 (1785) 89 – 100, 2 (1786) 38 – 71.

Miller, Philip, Groot en algemeen kruidkundig hoveniers en bloemisten woordenboek (Leiden 1745).

–, The method of cultivating madder as it is now practised by the Dutch in Zealand (London 1758).

Moryson, Fynes, An itinerary containing his ten years travell through the twelve dominions of Germany etc., 4 vols., (Glasgow 1907 – 1908²).

Mountague, William, The delights of Holland (London 1696).

Natrus, Leendert van, Groot volkomen moolenboek (Amsterdam 1734).

Natuurkundige verhandelingen van de Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen te Haarlem, 1 (1799) – 5 (1809).

Nederlandsche Jaerboeken, 1 (1747) – 19 (1765).

Nemnich, Philipp Andreas, Original-Beiträge zur eigentlichen Kenntnis von Holland (Tübingen 1809).

Neues Hamburgisches Magazin, 1 (1767) – 18 (1777).

Die neueste Entdeckungen in der Chemie, gesamlet von. Dr. Lorenz Crell 1 (1781) – 12 (1784).

Nieuwe Nederlandsche Jaerboeken, 1 (1766) – 28 (1793).

Nieuwe Vaderlandsche Letter-oefeningen, 1 (1768) – 5 (1771).

Nieuwe Verhandelingen van het Bataafsch Genootschap der Proefondervindelyke Wijsbegeerte, 1 (1801) – 5 (1806).

De nieuwe wijze van landbouwen, voorgeschreven door de heeren Tull en Du Hamel du Monceau, 2 vols (Amsterdam 1762 – 1763).

Noordkerk, H. (ed.), Handvesten, ofte privilegien ende octroyen… der stad Amsterdam, 3 vols. (Amsterdam, 1748 – 1778).

Noppen, Jan et al., Rapport van observatien en proefbevindingen over de werkingen en vermogens van een ordinaire scheprad-molen met een verbeterde vyzel-molen van F. Obdam (Leiden 1765). Nugent, Thomas, The Grand Tour containing an exact description of the most of the cities, towns and remarkable places of Europe (London 1749).

Nyenborgh, Johan, Toonneel der ambachten (Groningen 1659).

Oeconomische courant, ter bevordering van nationale huishoudkunde, nijverheid, koophandel etc., nrs. 1 – 306 (1799–1803).

Oeder, Johann Ludwig, ‘Aus den Berichten eines Kameralisten von seinen Reisen nach der Schweiz, Frankreich, Holland und England im Jahr 1759 und 1763’, Beyträge zur Oekonomie-, Kameral– und Polizeywissenschaft (Dessau 1782) 82 – 172.

De Onderzoeker, 1 (1768) – 4 (1772).

Het ontroerd Holland of kort verhaal van de voor naamste onlusten, oproeren en oneenigheden (Harderwijk 1750).

De Opmerker, 1 (1772) – 6 (1778).

Paape, Gerrit, De plateelbakker of Delftsch aardewerkmaker (Dordrecht 1794).

Paauw, S. van der, Verhaal van de middelen tot verversching door het water in de grachten der stad Leyden (Leiden 1828).

–, Algemeen register van de prijsvragen, medailles en premien uitgeschreven en toegekend door de Nederlandsche Maatschappij ter bevordering van Nijverheid te Haarlem sedert hare oprichting (Haarlem 1849).

Pfeiffer, Johan Friedrich von, Die Manufacturen und Fabriken Deutschlands nach ihrer heutigen Lage betrachtet (Frankfurt am Main 1780).

Phillips, John, A treatise on inland navigation (London 1784).

–, A general history of inland navigation foreign and domestic (London 1792).

Polley, Jacob, Theatrum machinarum universale of keurige verzameling van verscheide grote en zeer fraaie waterwerken, schutsluizen, waterkeringen, ophaal– en draaibruggen (Amsterdam 1737).

Porta, Iohannes Baptista, Magiae naturalis libri viginti (Frankfurt am Main 1591).

Post, Pieter, Afbeeldinge van weinighe schoorsteenwercken (Amsterdam 1654).

Premiums by the Society established at London for the Encouragement of Arts, Manufactures and Commerce (London 1758 – 1764).

Ramelli, Agostino, Le diverse et artificiose machine (Paris 1588).

Redelykheid, Cornelis, De nieuw uitgevonden sluis met in– en uitschuivende deuren, afgebeeld op zes koperen platen (The Hague/Amsterdam 1774).

–, De nieuw uitgevonden diep-machine, afgebeeld op drie koperen platen (The Hague/Amsterdam 1774).

–, Middel dienende tot verzekering der sluizen tegens zwaren stormen en hogen watervloeden (The Hague/Amsterdam 1776).

Reisig, J. H., De suikerraffinadeur (Dordrecht 1793).

Resolutiën van de hooghmogende heeren Staten Generaal, 1685 – 1796.

Riem, Andreas, Reisen durch Deutschland, Frankreich und Holland etc., 4 vols. (s.l., 1796 – 1797).

Roque, J. de la, Voyage d’un amateur des arts en Flandre, dans les Pays-Bas, en Hollande, en France, en Savoye, en Italie, en Suisse, fait dans les années 1775, 1776, 1777, 1778, 3 vols. (Amsterdam 1783).

Rosenthal, Gottfried Erich, Litteratur der Technologie (Berlin/Stettin 1795).

Rumpelt, Georg Ludwig, Veterinarische und ökonomische Mittheilungen von einer Reise durch einige Provinzen Deutschlands, Hollands, Englands, Frankreich und der Schweiz (Dresden 1802).

Ruuscher, Melchior de, Natuerlyke historie van de cochenille (Amsterdam 1729).

Sack, A. von, Reize naar de Surinaamen, verblijf aldaar en terugtogt over Noord-Amerika naar Europa, vol. 2 (Haarlem 1824).

Sander, Heinrich, Beschreibung seiner Reisen durch Frankreich, die Niederlande, Holland, Deutschland und Italien, 2 vols. (Leiden 1783 – 1784).

Schagen, Gerrit Pietersz., Wonder-vondt van de eeuwighe bewegingh (Alkmaar 1607).

Scheltema, J., Rusland en de Nederlanden beschouwd in derzelver wederkeerige betrekkingen, 4 vols. (Amsterdam 1817 – 1819).

Schoockius, Martinus, Tractatus de inundationibus (Groningen 1652).

–, Tractatus de turffis (Groningen 1658).

–, Liber de cervisia (Groningen 1661).

–, Tractatus de butyro (Groningen 1664).

Schott, Gaspar, Technica curiosa sive mirabilia artis libris XII comprehensa (Nuremberg 1664).

Scotto, Benedetto, Globe maritime, figure en XLVIII feuilles (Paris 1619).

Seetzen, U. J., ‘Ueber Appingedam und dessen Gewerbe’, Journal für Fabrik, Manufaktur, Handlung und Mode, 20 (May 1801) 396 – 412.

–, ‘Nachricht von einer bei Groningen befindliche Lohmühle’, Journal für Fabrik, Manufaktur, Handlung und Mode, 21 (September 1801), 196 – 198.

–, ‘Nachricht von der Meersalz-Raffinerie in Groningen’, Journal für Fabrik, Manufaktur, Handlung und Mode, 21 (November 1801) 370 – 373.

Sems, Johan and Dou, Jan Pietersz., Practyk des lantmetens (Leiden 1600).

Silo, Adam, De nieuwe en korte manier van Hollandsche scheeps-bouw-konst: Bestaande in afteekeningen van verscheide soorten en charters van scheepen en andere vaar-tuygen (Amsterdam 1757).

Sinclair, John, Hints regarding the agricultural state of the Netherlands compared with that of Great Britain etc. (London 1815).

Smeaton, John, ‘An experimental enquiry concerning the natural powers of water and wind to turn mills, and other machines’, Philosophical Transactions, 51 (1759) 100 – 174.

Smith, Adam, An inquiry into the nature and causes of the wealth of nations (London 1776). Soeteboom, Hendrik, De Zaanlants Arkadia (Amsterdam 1658).

De Staatsman, 1 (1779) – 6 (1783).

Steenstra, Pybo, Dissertatio physico-mathematica inauguralis de pulveris pyrii theoria (Leiden 1763).

Stetten, Paul von, Kunst-, Gewerbe– und Handwerksgeschichte der Reichsstadt Augsburg (Augsburg 1779 – 1788).

Stevin, Hendric, Wisconstigh filosofisch bedrijf (Leiden 1661). Stevin, Simon, Wisconstighe ghedachtenissen (Leiden 1608).

–, Nieuwe maniere van sterctebou, door spilsluyzen (Leiden 1633).

Strada, Octave de, Desseins artificiaulx de toutes sortes des moulins à vent, à l’eau, à cheval et à la main, 2 vols. (Frankfurt am Main 1617 – 1618).

Stradanus, Johannes, Nova reperta (Antwerp [1590]).

Sturm, Leonhardt Christoph, Vollständige Mühlen Baukunst (Augsburg 1718).

–, Durch einen grossen Theil von Teutschland und der Niederlanden bis nach Paris gemachete architectonische Reise-Anmerckungen (Augsburg 1719).

Sweertius, Franciscus, Athenae Belgicae (Antwerp 1628).

Temple, William, Observations upon the United Provinces of the Netherlands (London 1673²).

Theti, Carlo, Discorsi delle fortificationi, espugnationi e difese delle città e d’altri luoghi (Venice 1589).

Thouin, André, Voyage dans la Belgique, la Hollande et l’Italie, 2 vols., ed. baron Trouvé (Paris 1841).

Transactions of the Society for the encouragement of arts, manufacture and commerce, 1 (1782) – 57 (1850/51).

Udemans, Willem, Korte verhandeling van den Nederlandsche Scheepsbouw (Amsterdam 1757).

Uffenbach, Zacharias Conrad von, Merkwürdige Reisen durch Niedersachsen, Holland und Engelland, 3 vols. (Frankfurt am Main/Leipzig/Ulm 1753 – 1754).

Uilkens, J. A. Technologisch handboek of beschrijving van het gebruik, hetwelk de mensch van de voortbrengselen der natuur maakt, uitgegeven door de Maatschappij tot Nut van ’t Algemeen, 3 vols. (Amsterdam 1809 – 1819).

Uitgeleeze natuurkundige verhandelingen waarin berigt gegeeven word van veele voornaame deelen van de natuurkunde en natuurlijke historie, 3 vols. (Amsterdam 1734 – 1741).

De Vaderlander, 1 (1776) – 4 (1779).

Vaderlandsch Kabinet van Koophandel, Zeevaart, Landbouw, Fabryken etc., 3 vols. (Amsterdam 1786 – 1790).

Vaderlandsche Letter-oefeningen, 1 (1761) – 7 (1767). Velius, Dirk, Chronyck van Hoorn (Hoorn 1648³).

Velsen, Cornelis, Rivierkundige verhandeling, afgeleid uit waterwigt en waterweegkundige grond– beginselen, en toepasselijk gemaakt op de rivieren den Rhijn, de Maas, de Waal, de Merwede en de Lek (Amsterdam 1749).

Verantius, Faustus, Machinae novae (Venice 1600).

Verhandelingen van het Bataafsch Genootschap der Proefondervindelyke Wijsbegeerte, 1 (1774) – 12 (1798).

Verhandelingen van het Bataviaasch Genotschap van Kunsten en Wetenschappen, 1 (1781) – 5 (1786).

Verhandelingen van het Provinciaal Utrechtsch Genootschap van Kunsten en Wetenschappen, 1 (1781) – 10 (1821).

Verhandelingen uitgegeeven door de Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen te Haarlem, 1 (1754) – 30 (1793).

Verhandelingen uitgegeeven door de Maatschappij ter bevordering van de Landbouw, 1 (1778) – 16 (1821).

Verhandelingen uitgegeeven door de Oeconomische Tak van de Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen te Haarlem, 2 vols. (Haarlem 1790).

Verhandelingen uitgegeeven door het Zeeuwsch Genootschap der Wetenschappen, 1 (1769) – 15 (1792).

Verhandelingen van het Genootschap onder de zinspreuk ‘Floreant liberales artes’, 2 vols. (Amsterdam 1771 – 1777).

Vernatti, Philip, ‘A relation of the making of ceruss’, Philosophical Transactions, no. 137 (1678) 935 – 936.

Vitruvius Pollio, De architectura libri decem (Amsterdam 1649).

Volkmann, Johann Jacob, Neueste Reisen durch die Vereinigten Niederlande (Leipzig 1783).

Volledige beschrijving van alle konsten, ambachten, handwerken, fabrieken, trafieken, derzelver werkhuizen, gereedschappen enz., 24 vols. (Dordrecht 1788 – 1820).

Vredeman de Vries, Johannes, Architectura oder Bauung der Antiquen aus Vitruvius…. am dag gebrachet (Antwerp 1577).

Wagenaar, Jan, Amsterdam in zijne opkomst, aanwas, geschiedenissen, voorregten, koophandel, gebouwen etc., 7 vols. (Amsterdam 1760 – 1768).

Wassenaer, Claes, Historische verhael alder ghedenck-weerdichste geschiedenisse, 7 vols. (The Hague 1622 – 1637).

Weigel, Christoff, Abbildung der gemein-nußlichen Haupt-Stände (Regensburg 1698). Weigel, Erhard, Vorstellung der Kunst– und Handwercke (Jena [1672]).

Werktuig– en wiskundige verhandelingen uitgegeven door de Bataafsche Maatschappij der Wetenschappen te Haarlem (Amsterdam 1802).

Westerhovius, Arnoud Hendrik, Algemeen kunstwoordenboek der wetenschappen (Leiden 1734).

Wheeler, William, Wercking van het geoctroyeerde water-scheprad (Amsterdam 1649). Wiebeking, C. F., Beiträge zum praktischen Wasserbau und zur Maschinenlehre (Düsseldorf 1792).

– and Claus Kröncke, Allgemeine auf Geschichte und Erfahrung gegründete theoretisch-prac– tische Wasserbaukunst, vol. 1 (Darmstadt 1798).

Witsen, Nicolaes, Aeloude en hedendaegsche scheeps-bouw en bestier (Amsterdam 1671).

–, Architectura navalis et regimen nauticum ofte Aeloude en hedendaegsche scheeps-bouw en bestier (Amsterdam 1690).

Woltmann, Reinhard, Beyträge zur hydraulischen Architectur, vol. 1 – 4 (Göttingen 1791 – 1799).

Worlidge, J., Systema agriculturae. The mystery of husbandry discovered (London 1669). Woude, Cornelis van der, Kronycke van Alcmaer met syn dorpen (Alkmaar 1645, 1742). Yk, Cornelis van, De Nederlandsche scheepsbouwkonst open gestelt (Amsterdam 1697).

Ypey, Adolf, Verhandeling over de zeedijken in het algemeen en die der Vijf Deelen in het bijzonder (Harlingen 1777).

–, Systematisch handboek der beschouwende en werkdadige scheikunde, 9 vols. (Amsterdam 1804 – 1812).

Zeising, Heinrich, Theatri machinarum, 6 vols. (Leipzig 1614 – 1629). Zonca, Vittorio, Novo teatro di machine et edificii (Padua 1656).

Zumbach de Koesfelt, Conrad, Korte schets verhandelende het droogmaken van de Groote Meer of geneesmiddel tegen Hollands ondergang door ’t water (Leiden 1742).

–, Eerste beginselen in de geometria practica et architectura militaris (Leiden 1748). Zwyndregt, Leendert van, Verhandeling van den Hollandschen scheepsbouw raakende aan de verschillende charters der oorlogsschepen (The Hague 1757).

Zyl, Johannis van, Theatrum machinarum universale of groot algemeen moolenboek (Amsterdam 1734, 1761²).

Acta Borussica. Denkmäler der Preussischen Staatsverwaltung im 18. Jahrhundert (Berlin 1892 – 1936).

Advielle, Victor (ed.), ‘Voyage en Hollande fait en 1719 [par Pierre Sartre] ’, Bulletin de la Société de Géographie de Lille (Paris 1896), 5 – 64.

Blok, P. J. (ed.), Relazioni Veneziane. Venetiaanse berichten over de Verenigde Nederlanden van 1600 – 1795 (Rijks Geschiedkundige Publicatiën Grote Serie 7) (The Hague 1909).

Boer, M. G. de (ed.), ‘Twee memoriën over den toestand der Britsche en Zuid Nederlandsche ijzerindustrie door G. M. Roentgen uit de jaren 1822 en 1823’, Economisch– Historisch Jaarboek, IX (1923) 3 – 155.

Boislisle, A. M. de (ed.), Correspondance des controleurs généraux des finances avec les intendants des provinces, 3 vols. (Paris 1874 – 1897).

Boyd, John P. and Mina R. Bryan (eds.), The papers of Thomas Jefferson, vol. 13 (Princeton 1956).

Bricka, C. F. and Laursen, L. (eds.), Kancelliets brevbøger, vols. I–XVIII (Copenhagen 1885 – 1932).

Brugmans, H. (ed.), ‘Statistiek van den in– en uitvoer van Amsterdam (1 okt.1667 – 30 sept. 1668) ’, Bijdragen en Mededelingen van het Historisch Genootschap, 19 (1898) 125 – 183. Bruijn, Jaap R., Femme S. Gaastra and Ivo Schöffer (eds.), Dutch Asiatic shipping in the 17th and 18th centuries, 3 vols. (Rijks Geschiedkundige Publicatiën Grote Serie 165, 166, 167) (The Hague 1979 – 1987).

Bussemaker, C. H. Th., Verslag van een voorlopig onderzoek te Lissabon, Sevilla, Madrid, Escurial, Simancas en Brussel naar archivalia belangrijk voor de geschiedenis van Nederland (The Hague 1905).

Calendar of Home Office Papers of the reign of George III 1766 – 1775 (London 1878 – 1899). Clément, Pierre (ed.), Lettres, instructions et mémoires de Colbert, 7 vols. (Paris 1861 – 1882).

Crone, E., E. J. Dijksterhuis, R. J. Forbes, M. G. J. Minnaert and A. Pannekoek (eds.), The principal works of Simon Stevin, 5 vols. (Amsterdam 1955 – 1966).

Depping, G. B. (ed.), Correspondance administrative sous le règne de Louis XIV, vol. III (Paris 1852).

Dillen, J. G. van (ed.), Bronnen tot de geschiedenis van het bedrijfsleven en gildewezen van Amsterdam, 3 vols. (Rijks Geschiedkundige Publicatiën Grote Serie 69, 78, 144) (The Hague 1929 – 1974).

Dobbelaar, P. J. (ed.), ‘Een statistiek van den in– en uitvoer van Rotterdam, ca. 1753’, Economisch-Historisch Jaarboek, 7 (1921) 210 – 230.

Doorman, G. (ed.), Octrooien voor uitvindingen in de Nederlanden uit de 16 e – 18 e eeuw (The Hague 1940).

– (ed.), Octrooien voor uitvindingen in de Nederlanden uit de 16 e – 18 e eeuw. Eerste aanvulling (The Hague 1942).

– (ed.), Het Nederlandsch octrooiwezen en de techniek der 19e eeuw (The Hague 1947).

– (ed.), Techniek en octrooiwezen in hun aanvang (The Hague 1953).

Dovillée, M. T. (ed.), Relation du beau voyage que fit aux Pays-Bas en 1548 le Prince Philippe d’Espagne (Brussels 1964).

Eysten, J. (ed.), Adviezen van den Hollandschen ingenieur Johan van Valkenburg over de bevestiging van Rostock (The Hague 1912).

Frencken, H. G. Th. (ed.), Tboek van wondre (Leiden 1934).

Gilliodts-Van Severen, L. (ed.), Cartulaire de l’ancienne Estaple de Bruges, 4 vols. (Bruges 1904 – 1906).

Groenveld, S. and J. Vermaere (eds.), ‘Zeeland en Holland in 1569. Een rapport voor de Hertog van Alva’, Nederlandse Historische bronnen II (The Hague 1980) 103 – 174.

Grouchy, vicomte de, (ed.), ‘Voyage en Pays-Bas en 1778, par Louis Desjobert, grand maître des eaux et forêts au départment de Valois, Senlis et Soissons, publié par le vicomte de Grouchy’, De Navorscher, 58 (1909), 524 – 540, 59 (1910) 5 – 21, 194 – 208, 337 – 353, 60 (1911) 17 – 33, 133 – 147.

Häpke, R. (ed.), Niederländische Akten und Urkunden zur Geschichte der Hanse und zur Deutsche Seegeschichte, 2 vols. (München/Lübeck 1913 – 1923).

Hampe, Th. (ed.), Nürnberger Ratsverlässe über Kunst und Künstler im Zeitalter der Spätgotik und Renaissance (1449) 1474 – 1618/32, 2 vols. (Vienna/Leipzig 1904).

Heeringa, K. (ed.), Bronnen tot de geschiedenis van den Levantschen handel (1590–1726), 3 vols. (Rijks Geschiedkundige Publicatiën Grote Serie 9, 10 and 34) (The Hague 1910 – 1917).

Hoogewerff, G. J. (ed.), De twee reizen van Cosimo de’Medici Prins van Toscane door de Nederlanden (1667–1669). Journalen en documenten (Amsterdam 1919).

Hoving, A. J. (ed.), Nicolaes Witsens Scheeps-bouw-konst open gestelt (Franeker 1994).

Hullu, J. de and A. G. Verhoeven (ed.), Andries Vierlingh, Tractaet van Dyckagie (Rijks Geschiedkundige Publicatiën Kleine Serie 20) (The Hague 1920).

Kernkamp, G. W. (ed.), De regeeringe van Amsterdam soo in’t civiel als crimineel en militaire (1653–1672) ontworpen door Hans Bontemantel, 2 vols. (The Hague 1897).

– (ed.), ‘Memoriën van Ridder Theodorus Rodenburg betreffende het verplaatsen van verschillende industrieën uit Nederland naar Denemarken, met daarop genomen resolutiën van koning Christian IV’, Bijdragen en Mededelingen van het Historisch Genootschap, 23 (1902) 188 – 257.

– (ed.), ‘Memoriën van den Zweedschen resident Harald Appelboom’, Bijdragen en Mededeelingen van het Historisch Genootschap, 26 (Amsterdam 1905) 290 – 375.

– (ed.), ‘Bengt Ferrner’s dagboek van zijn reis door Nederland in 1759’, Bijdragen en Mededelingen van het Historishc Genootschap, 31 (1910) 314 – 509.

– (ed.), ‘Johann Beckmann’s dagboek van zijne reis door Nederland in 1762’, Bijdragen en Mededelingen van het Historishc Genootschap, 33 (1912) 311 – 473.

Klaveren, G. van (ed.), ‘Bescheiden betreffende een verdwenen Nederlandsche nijver heid: de vingerhoedindustrie (17^e en 18^e eeuw) ’, Economisch-Historisch Jaarboek, 3 (1917) 3 – 69.

Lindblad, J. Th. (ed.), Dutch entries in the pound-toll registers of Elbing 1585 – 1700 (Rijks Geschiedkundige Publicatiën, Grote Serie 225) (The Hague 1995).

Nanninga, J. G. (ed.), Bronnen tot de geschiedenis van den Levantschen handel (1727–1816), 3 vols. (Rijks Geschiedkundige Publicatiën 95, 115 – 120) (The Hague 1952 – 1966).

Neill, P. (ed.), Journal of a horticultural tour through some parts of Flanders, Holland and the North of France in the autumn of 1817 (Edinburgh 1823).

Nierop, L. van (ed.), ‘Stukken betreffende de nijverheid der refugiés te Amsterdam’, Economisch-Historisch Jaarboek, 7 (1921) 147 – 195, 9 (1923) 157 – 213.

– (ed.), ‘Gegevens over de nijverheid van Amsterdam, bijeengelezen uit de adver tenties in de Amsterdamsche courant, 1667 – 1794’, Jaarboek Amstelodamum, 27 (1930), 264 – 311, 28 (1931) 95 – 182.

Paauw, S. van der (ed.), Algemeen register van de prijsvragen, medailles en premien uitgeschreven en toegekend door de Nederlandsche Maatschappij ter bevordering van Nijverheid te Haarlem sedert hare oprichting (Haarlem 1849).

The papers of Benjamin Franklin, vol. 9 (New Haven 1966).

Peeters, F. A. H. (ed.), Alle de werken van Goossen van Vreeswyck, een 17de-eeuwse bergmeester en alchymist (Tilburg 1982).

Pessina, Mario (ed.), Relazioni di Marsilio Landriani sui progressi delle manifatture in Europa alla fine del Settecento (Milan 1981).

Posthumus, N. W. (ed.), ‘Statistiek van den in– en uitvoer van Rotterdam en Dordrecht in het jaar 1680’, Bijdragen en Mededelingen van het Historisch Genootschap, 34 (1913) 529 – 537.

– (ed.), Bescheiden betreffende de provinciale organisatie der Hollandsche lakenbereiders (Werken Nederlandsch Historisch Genootschap 38) (Utrecht 1917).

– (ed.), Bronnen tot de geschiedenis van de Leidsche textielnijverheid, 6 vols. (Rijks Geschied kundige Publicatiën Grote Serie 8, 14, 18, 22, 39, 49, (The Hague 1910 – 1922).

– and W. L. J. de Nie (eds.), ‘Een handschrift over textielververij in de Republiek uit de eerste helft der zeventiende eeuw’, Economisch– Historisch Jaarboek, 20 (1936) 212 – 257.

– (ed.), Nederlandse prijsgeschiedenis, 2 vols. (Leiden 1943 – 1964).

Quarg, Götz (ed.), Conrad Keyser von Eichstätt Bellifortis, 2 vols. (Düsseldorf 1967).

Roberts, David H. (ed.), Eighteenth century shipbuilding. Remarks concerning the navies of the Engish and the Dutch from observations made by Blaise Ollivier, Master shipwright of the Kingdom of France (Rotherfield 1997).

Scherenberg, R., ‘Verhandeling in 1807 opgesteld behelzende eene beschrijving van zijne tapijtfabriek te Baarn’, Het Gooi. Jaarboekje voor geschiedenis en plaatsbeschrijving, 1 (1906), 1 – 18.

Scherft, P. e.a. (ed.), Het ‘testament’ van Adriaan Bommenee. Praktijkervaringen van een Veerse bouw– en waterbouwkundige uit de 18e eeuw (Werken uitgegeven door het Koninklijk Zeeuwsch Genootschap der Wetenschappen, deel 4, Middelburg 1988).

Spedding, J., R. L. Ellis and D. D. Heath (eds.), The works of Francis Bacon, vol. I (London 1857).

Thirsk, J. and J. P. Cooper (eds.), Seventeenth-century economic documents (Oxford 1972). Timmer, E. M. A., ‘Vier eeuwen brouwerscontracten uit de achttiende eeuw’, Economisch Historisch Jaarboek, 4 (1918) 84 – 121.

Titley, A. (ed.), John Smeaton’s diary of his journey to the Low Countries 1755 (Leamington Spa 1938).

Unger, W. S. (ed.), Bronnen tot de geschiedenis van Middelburg in de landsheerlijke tijd, vol. 3 (Rijks Geschiedkundige Publicatiën Grote Serie 75) (The Hague 1931).

Vries, Joh. de (ed.), ‘De statistiek van in– en uitvoer van de Admiraliteit op de Maaze, 1784 – 1793’, Economisch-Historisch Jaarboek, 29 (1961–1962) 188 – 259, 30 (1963–1964) 236 – 307.

Waard, C. de (ed.), Journal tenu par Isaac Beeckman de 1604 à 1634, 5 vols. (The Hague 1939 – 1953).

Watson, Winslow C. (ed.), Men and times of the revolution or Memoires of Elkanah Watson including his journals of travels in Europe and America from the year 1777 to 1842 (New York 1857).

Westerman, J. C. (ed.), ‘Een memorie van 1751 over de tabaksindustrie en den tabaks– handel in de Republiek’, Economisch-Historisch Jaarboek, 22 (1943) 68 – 81.

Winkelman, P. H. (ed.), Bronnen voor de geschiedenis van de Nederlandse Oostzeehandel in de zeventiende eeuw, 6 vols. (Rijks Geschiedkundige Publicatiën, Grote Serie 133, 163, 178, 184, 185, 186) (The Hague 1971 – 1983).

Woude, A. M. van der (ed.), ‘De Goldberg-enquête in het Departement van Texel, 1801’, AAG Bijdragen 18 (1973) 95 – 250.

Zuiden, D. S. van (ed.), ‘Nieuwe bijdrage tot de kennis van de Hollandsch-Russische relaties in de 16^e – 18^e eeuw. Bronnenpublicatie uit de Amsterdamsche notarisproto– collen’, Economisch-Historisch Jaarboek, 2 (1916) 258 – 294.

Abels, P. H. A. M., Goudriaan, K., Habermehl, N. D. B. and Kompagnie, J. H. (red.), Duizend jaar Gouda. Een stadsgeschiedenis (Hilversum 2002).

Adriaenssen, L. F. W., ‘De Amsterdamse geschutgieterij. Over het oorlogsindustriële ondernemerschap van de stedelijke overheid’, Jaarboek Amstelodamum, 94 (2002), 44 – 89.

Agtmaal, Wietske van, ‘Het diamantvak in Amsterdam: van oudsher een joodse negotie’, in Fischer e.a. (eds.), Venter, fabriqueur, 114 – 129.

Aiolfi, Sergio, Calicos und gedrucktes Zeug. Die Entwicklung des englischen Textilveredelung und der Tuchhandel der East India Company, 1650 – 1750 (Stuttgart 1987).

Al, N. en Lesger, C., ‘Twee volken […] besloten binnen Amstels wallen? Antwerpse immigranten in Amsterdam omstreeks 1590’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 21 (1995) 129 – 144.

Alberts, W. Jappe, Jansen, H. P. H. and J. F. Niermeyer, Welvaart in wording. Sociaal-economische geschiedenis van Nederland van de vroegste tijden tot het einde van de middeleeuwen (The Hague 1977²).

Alder, Ken, Engineering the Revolution. Arms and Enlightenment in France 1763 – 1815 (Princeton 1997).

Algemene Geschiedenis der Nederlanden, 15 vols. (Bussum 1979 – 1982).

Allan, F., Geschiedenis en beschrijving van Haarlem van de vroegste tijden tot op onze dagen, 4 vols. (Haarlem 1871 – 1888).

Allen, Robert C., ‘Collective invention’, Journal of Economic Behavior and Organization, 4

(1983) 1 – 24.

–, ‘Economic structure and agricultural productivity in Europe, 1300 – 1800’, European Review of Economic History, 3 (2000) 1 – 25.

Almquist, Helge, Göteborgs historia, 2 vols. (Göteborg 1929 – 1935).

Almquist, J. A., Bergskollegium och Bergstagstaterna 1637 – 1857 (Stockholm 1857).

Alting-Mees, N., ‘Rotterdammers als technici naar het buitenland’, Rotterdams Jaarboekje, 2^de reeks, 3 (1915), 113 – 115.

Amburger, E., Die Anwerbung ausländischer Fachkräfte für die Wirtschaft Rußlands vom 15. bis ins 19. Jahrhunderts (Wiesbaden 1968).

Ames, E. and Rosenberg, N., ‘Changing technological leadership and industrial growth’, Economic Journal, 73 (1963) 13 – 31.

Ammann, Hektor, Die wirtschaftliche Stellung der Reichsstadt Nür nberg im Spätmittelalter (Nuremberg 1970).

Amsinck, C., ‘Die Hamburger Zuckerbäcker’, in: K. Koppmann (ed.), Aus Hamburgs Vergangenheit, Erste Folge (Hamburg/Leipzig 1886) 209 – 231.

Amstel-Horák, M. H. V. van, ‘Nieuwbouw van twee sluizen in een benauwde tijd: Halfweg 1556 – 1558’, in: Ludy Giebels (ed.), Zeven eeuwen Rijnlandse uitwatering, 47 – 74. Angenot, L. H. J., ‘De openbare werken in Nederland vóór 1900’, Spiegel Historiael, 11 (1976), 486 – 493.

Ankum, L. A., ‘Een bijdrage tot de geschiedenis van de Zaanse olieslagerij’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 73 (1960), 39 – 57, 215 – 251.

Anthiaume, A., Évolution et enseignement de la science nautique en France et principalement chez les Normands, 2 vols. (Paris 1920).

Antwerpen in de XVIde eeuw (Antwerpen 1975).

Arends, G. J., Sluizen en stuwen. De ontwikkeling van de sluis– en stuwbouw in Nederland tot 1940 (Delft 1994).

Arntz, W. J. A., ‘Eenige gegevens voor een geschiedenis van de Nederlandsche steen– industrie’, Klei. Tijdschrift gewijd aan de belangen van de Nederlandsche klei-industrie, 35 (1943) 33 – 36.

–, ‘Export van Nederlandsche baksteen in vroegere eeuwen’, Economisch Historisch Jaarboek, 23 (1947), 57 – 133.

Asaert, G., De Antwerpse scheepvaart in de XV e eeuw (1394–1480). Bijdrage tot de ekonomische geschiedenis van de stad Antwerpen (Brussel 1973).

–, ‘Scheepvaart en visserij’, Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 4 (Haarlem 1980) 128 – 134.

Asaratnam, S., Merchants, companies and commerce on the Coromandel Coast 1650 – 1740 (Delhi 1986).

Ash, Eric H., ‘«A perfect and an absolute work»: Expertise, authority and the rebuilding of Dover harbor, 1579 – 1583’, Technology and Culture, 41 (2000), 239 – 268.

Ashtor, E., ‘The factors of technological and industrial progress in the Middle Ages, Journal of European Economic History, 18 (1989), 7 – 35.

–, Technology, industry and trade. The Levant versus Europe, 1250 – 1500 (Ashgate 1992).

– and Cevidalli, G., ‘Levantine alkali ashes and European industries’, Journal of European Economic History, 12 (1983) 475 – 522.

Astill, Grenville and John Langdon (eds.), Medieval farming and technology in Northwestern Europe (Leiden 1997).

Åström, S.-E., ‘Technology and timber exports from the Gulf of Finland, 1661 – 1740’, Scandinavian Economic History Review, 23 (1975), 1 – 14.

–, ‘Britain’s exports from the Baltic 1775 – 1830. Some new figures and viewpoints’, Scandinavian Economic History Review, 37 (1989), 57 – 71.

Aten, Diederik, «Als het gewelt comt». Politiek en economie in Holland benoorden het IJ 1500 – 1800 (Hilversum 1995).

Augsburger Stadtlexicon. Geschichte, Gesellschaft, Kultur, Recht, Wirtschaft (Augsburg 1985).

Augusta 955 – 1955. Forschungen und Studien zur Kultur – und Wirtschaftgeschichte Augsburgs (Augsburg 1955).

Augustijn, Beatrijs, Zeespiegelrijzing, transgressiefasen en stormvloeden in maritiem Vlaanderen tot het einde van de XVIde eeuw, 2 dln. (Brussel 1992).

Baar, P. J. M. de, ‘Simon Jacobsz. Hulsebos, uitvinder van de vijzelmolen’, Jaarboekje 1980 Rijnlandse Molenstichting, 40 – 58.

Baars, C., De geschiedenis van de landbouw in de Beijerlanden (Wageningen 1973).

–, ‘Geschiedenis van de bedijking van het Deltagebied’, Landbouwkundig Tijdschrift/PT, 91 (1979), no. 2, 29 – 37.

–, ‘Geschiedenis van de dijkbouw in het Deltagebied’, Landbouwkundig Tijdschrift/PT, 92 (1980), nr. 1, 15 – 18.

–, ‘Nederlandse bedijkingsdeskundigen’, PT/Civiele Techniek, 37 (1982) nrs. 2 – 12 (1983), nrs. 5, 7/8 and 11.

–, ‘Leeghwater: een herwaardering’, Spiegel Historiael, 21 (1986) 2 – 9.

–, ‘De paalwormfurie van 1731/32 en de schade aan de West-Friese zeedijk’, Waterschapsbelangen, 74 (1988), 809 – 815.

–. ‘Herstel van de paalwormschade aan de Zuiderzeedijken bewesten en beoosten Muiden’, Waterschapsbelangen, 75 (1989), 437 – 446.

–, ‘Paalwor mschade aan de Friese zeedijken’, Waterschapsbelangen, 75 (1989), 802 – 811.

–, ‘Het dijkherstel onder leiding van de Staten van Holland’, Waterschapsbelangen, 75 (1989), 196 – 204.

–, ‘Nabeschouwing over de paalwormplaag van 1731/32 en de gevolgen daarvan’, Waterschapsbelangen, 76 (1990) 504 – 509.

Bade, K. L., ‘Altes Handwerk, Wanderzwang und Gute Policey: Gesellenwanderung zwischen Zunftökonomie und Gewerberefor m’, Vierteljahrschrift für Sozial– und Wirtschaftsgeschichte, 69 (1982) 1 – 17.

Baggerman, Arianne, Een lot uit de loterij. Het wel en wee van een uitgeversfamilie in de achttiende eeuw (The Hague 2000).

Bakker, J. S., ‘De opmars van de zelfzwichting in ons land’, Molennieuws nr. 26 (1987) 15 – 18.

Bakker, M. e.a., Hugenoten in Groningen. Franse vluchtelingen tussen 1680 en 1720 (Groningen 1985).

Bakker, M. S. C., Hooff, G. van, Lintsen, H. en Verbong, G., ‘Industrialiseren en innoveren in Nederland in de negentiende eeuw’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 5 (1988) 327 – 336.

–, ‘Engeland als leverancier van techniek en technische kennis. Enkele gevallen uit de achttiende en negentiende eeuw’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 7 (1990) 35 – 53.

–, ‘Suiker’, in: H. W. Lintsen et al. (eds.), Techniek in Nederland. De wording van een moderne samenleving 1800 – 1890, vol. 1 (Zutphen 1992) 215 – 251.

–, ‘A la recherche des ingénieurs disparus – les hydrauliciens néerlandais au dixhuitième siècle’, History of Technology, 19 (1997) 143 – 158.

Ballot, Charles, L’introduction du machinisme dans l’industrie française (Genève 1978²). Barbour, Violet, Capitalism in Amsterdam in the 17th century (Baltimore 1950).

–, ‘Dutch and English merchant shipping in the seventeenth century’, Economic History Review, 2 (1930) 261 – 290.

Barendse, J., Hollands tuin. De Westlandse tuinbouw van vroeger tot nu (Maasdijk 1951).

Barentsen, W., ‘De zeedijk van zijn ontstaan tot het jaar 1730’, Orgaan van de Vereniging van Waterstaatkundige ambtenaren van de Rijkswaterstaat, 45 (1961) 195 – 206, 46 (1962) 1 – 16.

Barker, T. C., Pilkington Brothers and the glass industry (London 1960).

Basalla, G., The evolution of technology (Cambridge 1988).

Baud, P., L’évolution chimique en France. Étude historique et géographique (Paris 1932).

Bauters, P., Vlaamse molens (Antwerpen 1978).

Bavel, Bas J. P. van, ‘Land, lease and agriculture. The transition of the rural economy in the Dutch river area from the fourteenth to the sixteenth century’, Past and Present, nr. 172 (2001) 3 – 43.

–, ‘Early proto-industrialization in the Low Countries? The importance and nature of market-oriented and non-agricultural activities on the countryside of Flanders and Holland’, Revue Belge de Philologie et d’Histoire, 81 (2003) 1109 – 1165.

– and Jan Luiten van Zanden, ‘The jump-start of the Holland economy during the late-medieval crisis, c. 1350 – c. 1500’, Economic History Review, 57 (2004) 503 – 532. Bayerl, G., Die Papiermühle. Vorindustrielle Papiermacherei auf dem Gebiet des alten deutschen Reiches. Technologie, Arbeitsverhältnisse, Umwelt, 2 vols. (Frankfurt am Main/Bern 1987).

Beckers, Danny, «Het despotisme der Mathesis». Opkomst van de propaedeutische functie van de wiskunde in Nederland, 1750 – 1850 (Hilversum 2003).

Beekman, A. A., Nederland als polderland. Beschrijving van den eigenaardigen toestand der belangrijkste helft van ons land (Zutphen 1932).

Beenakker, J., Van rentersluze tot strijkmolen. De waterstaatsgeschiedenis en landschapsontwikkeling van de Schageren Niedorperkoggen tot 1653 (Alphen 1988).

Beer, Carel (ed.), The art of gunfounding. The casting of bronze cannon in the late 18th century (Rotherfield 1991).

Beernink, G., ‘Een glasfabriek te Nijkerk’, Bijdragen en Mededelingen Gelre, XVII (1914) 153 – 187.

Beers, J. K. en Bakker, C., Westfriezen naar de Oost (Hoorn 1990).

Beiträge zur Wirtschaftsgeschichte Nürnbergs, 2 vols. (Nürnberg 1967).

Bel, J. G. van, De linnenhandel van Amsterdam in de XVIIIe eeuw (Amsterdam 1940).

Belfanti, Carlo Marco, ‘Guilds, patents, and the circulation of technical knowledge. Northern Italy during the early modern age’, Technology and Culture, 45 (2004) 569 – 589.

Belonje, J., De Heer Hugowaard 1629 – 1929. Een geschiedenis van den polder (Alkmaar 1929).

–, De Schermeer 1633 – 1933 (Wormerveer 1933).

–, Het hoogheemraadschap van de Uitwaterende Sluizen in Kennemerland en West-Friesland 1544 – 1944 (Wormerveer 1945).

Bender, Henning, Aalborgs industrielle udvickling fra 1735 til 1940 (Aalborg 1987).

Beningni, Paola, ‘Francesco Feroni, empolese, negoziante in Amsterdam’, Incontri, N. S. 1 (1985/86) 97 – 121.

Berg, Maxine, The age of manufactures, 1700 – 1820 (London 1985).

– (ed.), Markets and manufacture in early industrial Europe (London 1991).

– and Bruland, Kristine (eds.), Technological revolutions in Europe. Historical perspectives (Northampton (Mass.) 1998).

Berg, W. E. J., De Refugiés in de Nederlanden na de herroeping van het Edict van Nantes (Amsterdam 1845).

Berg, J. van den, ‘Orthodoxy, rationalism and the world in eighteenth-century Holland’, in D. Baker (ed.), Sanctity and secularity: the Church and the world (Oxford 1973) 173 – 192.

Berg, N. P. van den, ‘De suikerindustrie op Java onder het bestuur der Oost-Indische Compagnie’, De Economist, 41 (1892), 495 – 519, 612 – 635.

Berkel, K. van, ‘Enige opmerkingen over de aard van de technische innovatie in de Repubiek rond 1600’, Tijdschrift voor de Geschiedenis der Geneeskunde, Wiskunde, Natuurkunde en Techniek, 3 (1980) 125 – 144.

–, In het voetspoor van Stevin. Geschiedenis van de natuurwetenschap in Nederland 1580 – 1940 (Amsterdam 1985).

–, ‘«Seecker instrument om verre te sien». Rondom de geboorteakte van de telescoop’, in S. C. Derks (ed.), Nederland in de wereld. Opstellen bij honderd jaar Rijks Geschiedkundige Publicatiën (The Hague/Amsterdam 2002) 187 – 200.

–, Citaten uit het boek der natuur. Opstellen over Nederlandse wetenschapsgeschiedenis (Amsterdam 1998).

Berkenvelder, F. C., ‘Some unknown Dutch archivalia in the Gdansk archives’, in: W. G. Heeres e.a. (red.), From Dunkirk to Danzig. Shipping and trade in the North Sea and the Baltic 1350 – 1850 (Hilversum 1988), 145 – 166.

Bernet Kempers, A. J., Oliemolens (Arnhem/Zutphen 1976).

–, De grutterij uit Wormerveer (Arnhem 1961).

Berveglieri, R., ‘Tecnologia idraulica olandese in Italia nel secolo XVII: Cornelius Joanszoon Meijer e Venezia (gennaio – aprile 1675) ’, Studi Veneziani N. S. 10 (1985) 81 – 97. Bestman, U., Irsigler, F. and Schneider, J., Hochfinanz, Wirtschaftsräume, Innovationen.

Festschrift für Wolfgang von Stromer, 3 vols. (Trier 1987).

Beutin, L., ‘Die wirtschaftliche Niedergang Venedigs in 16. und 17. Jahrhundert’, Hansische Geschichtsblätter, 76 (1958) 42 – 72.

– and Entholt, H., Bremen und die Niederlande (Weimar 1939).

–, ‘Nordwestdeutschland und die Niederlande seit dem Dreissigjahrigen Kriege’, Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftsgeschichte, 32 (1939) 105 – 147.

Bicker Caarten, A., Zuid-Hollands molenboek (Alphen a/d Rijn 1965).

–, Middeleeuwse watermolens in Hollands polderland 1407/08 – rondom 1500 (Wormerveer 1990).

Bie, R. J. van der, ‘Bekommering en ongewraakte vreugd’. Tabaksteelt in Nijkerk (1635–1900) (Amsterdam, s.a.).

Bieleman, Jan, Geschiedenis van de landbouw in Nederland 1500 – 1950 (Meppel 1992).

Bierens de Haan, J. A., Van Oeconomische Tak tot Nederlandsche Maatschappij voor Nijverheid en Handel (Haarlem 1952).

–, De Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen 1752 – 1952 (Haarlem 1952).

Biesta, P., ‘De bombazijnindustrie te Groningen’, Maandblad ‘Groningen’. Geïllustreerd maandblad voor volkstaal, 22 (1939) 1 – 5.

–, ‘Geschiedenis van de Groninger brei-industrie’, Groninger Volksalmanak 1940, 103 – 157.

Bijlsma, R., ‘Engelsche tabakspijpmakers in oud-Rotterdam’, Rotterdams Jaarboekje, Tweede reeks, 4 (1916), 44 – 45.

–, ‘Rotterdams waterstad-nijverheid 1588 – 1648’, Rotterdams Jaarboekje, Tweede reeks, 5 (1917) 45 – 54.

–, Rotterdams welvaren 1550 – 1650 (The Hague 1918).

–, ‘Immigratie van Duitsers in Suriname’, West-Indische Gids, 2 (1920) 413 – 417.

–, ‘Surinaamsche plantage-inventarissen uit het tijdperk 1713 – 1742’, West-Indische Gids, 3 (1921) 325 – 332.

Blanksma, J. J., ‘Steenkool als brandstof omstreeks 1600’, Chemisch Weekblad, 28 (1931) 210 – 213, 314 – 316.

–, ‘Over kwik, kwikoxyden, kwiksulfiden, cinnabar, vermiljoen’, Chemisch Weekblad, 44 (1948) 456 – 464.

Blaug, M., ‘A survey of the theory of process-innovations’, Economica, 30 (1963) 13 – 32.

Bloch, Marc, ‘Avènement et conquêtes du moulin à eau’, Annales d’histoire économique et sociale, 7 (1935) 538 – 563.

Blockmans, W. P., ‘De representatieve instellingen in het Zuiden, 1384 – 1482’, Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 4 (Haarlem 1980) 156 – 163.

–, G. Pieters, W. Prevenier and R. W. M. van Schaïk, ‘Tussen crisis en welvaart: sociale veranderingen 1300 – 1500’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 4 (Haarlem 1980) 42 – 86.

–, ‘Voracious states and obstructing cities. An aspect of state formation in preindustrial Europe’, in Charles Tilly and Wim Blockmans (eds.), Cities and the rise of states in Europe AD 1000 – 1800 (Boulder 1994) 218 – 250.

–, ‘The economic expansion of Holland and Zeeland in the fourteenth-sixteenth centuries’, in E. Aerts et al. (eds.), Studia historia oeconomica. Liber amicorum Herman van der Wee (Louvain, 1993) 41 – 58.

Bloom, H. I., The economic contribution of the Jews of Amsterdam in the seventeenth and eighteenth centuries (s.l 1937).

Bochove, Christiaan van, ‘De Hollandse haringvisserij tijdens de Vroegmoderne Tijd’, Tijdschrift voor Sociale en Economische Geschiedenis, 1 (2004) 3 – 27.

Bodmer, W., Die Entwicklung der Schweizerischen Textilwirtschaft im Rahmen der übrigen Industrien und Wirtschaftszweige (Zürich 1960).

Boekel, P. N., De zuivelexport van Nederland tot 1813 (Utrecht 1929).

Boeles, W. B. S., Frieslands Hoogeschool en het Rijksathenaeum te Franeker, 2 vols. (Leeuwarden 1878 – 1889).

Boelmans Kranenburg, H. A. H., ‘Visserij van de Noordnederlanders’, in: G. Asaert, J. van Beylen and H. P. H. Jansen (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 1 (Bussum 1976) 285 – 294.

Boer, J. de, Tusschen Kil en Twiske. Geschiedenis van de polder Assendelft (Wormerveer 1946).

Boer, J. F. M. de, ‘Van heien en heipalen en het probleem van de Amsterdamse bodem’, Jaarboek Amstelodamum, 47 (1955) 27 – 47.

Boer, M. G. de, ‘De ondergang der Amsterdamsche gilden’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 47 (1932) 129 – 149, 225 – 245.

Bogucka, Maria, ‘The role of Baltic trade in European development from the XVIth to the XVIIIth centuries’, Journal of European Economic History, 9 (1980) 1 – 20.

–, ‘Danzig an der Wende zur Neuzeit: von der aktiven Handelsstadt zum Stapel und Produktionszentrum’, Hansische Geschichtsblätter, 102 (1984) 91 – 104.

–, Das alte Danzig (München 1987).

Boissonnade, P., L’industrie du papier en Charente et son histoire (s.l. 1899).

–, Le socialisme d’état, l’industrie et les classes industrielles en France pendant les deux premiers siècles de l’ère moderne (1453–1661) (Paris 1927).

Bonke, H., De kleyne mast van de Hollandse coopsteden. Stadsontwikkeling in Rotterdam 1577 – 1795 (Amsterdam 1996).

– et al., Cornelis Corneliszoon van Uitgeest. Uitvinder aan de basis van de Gouden Eeuw (Zutphen 2002, 2004²).

–, ‘Van Amsterdam tot Japara’, in: idem, Cornelis Corneliszoon van Uitgeest. Uitvinder aan de basis van de Gouden Eeuw (Zutphen 2002, 2004²) 153 – 178.

Bonnassieux, L. J. P. M., Conseil de Commerce et Bureau de Commerce 1700 – 1791. Inventaire analytique des procès-verbaux (Genève 1979).

Boomgaard, J. E. A. et al., De uitwateringssluizen van Katwijk 1404 – 1984 (Leiden 1984). Boonenburg, K., ‘Windmolens in het buitenland’, Zesde jaarboek van de Hollandsche Molen (1957–1960), 91 – 102.

Boorsma, P., Duizend Zaanse molens (Wormerveer 1950).

Boot, J. A. P. G., ‘Aziatische katoenen garens en de 18^e eeuwse Achterhoek’, Textielhistorische Bijdragen, 4 (1962), 30 – 42.

–, ‘Het linnenbedrijf in Twente omstreeks 1700’, Textielhistorische bijdragen, 7 (1965) 21 – 64.

– en Blonk, A., Van schiettot snelspoel. De opkomst van de Twents-Gelderse textielindustrie in het begin van de 19e eeuw (Hengelo 1957).

Booy, E. P. de and Engel, J., Van erfenis tot studiebeurs. De Fundatie van de vrijvrouwe van Renswoude te Delft (Delft 1985).

Borger, G. J., De Veenhoop. Een historisch-geografisch onderzoek naar het verdwijnen van het veendek in een deel van Wst-Friesland (Amsterdam 1975).

–, ‘Ontwatering en grondgebruik in de middeleeuwse veenontginningen in Nederland’, Geografisch Tijdschrift, Nieuwe Reeks X (1976) 343 – 353.

–, ‘De ontwatering van het veen: een hoofdlijn in de historische nederzettingsgeografie in Nederland’, Geografisch Tijdschrift, Nieuwe Reeks XI (1977) 377 – 387.

–, ‘Vorming en verandering van het Hollandse landschap’, Holland, 10 (1978) 86 – 100.

–, ‘De bedreiger bedreigd. De wisselwerking tussen menselijke invloed en natuurlijke processen in de bewoningsgeschiedenis van een waterrijk gebied’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 103 (1988) 523 – 533.

Bos, H. J. M., ‘Johan Frederik Hennert, wiskundige en filosooof te Utrcht aan het eind der achttiende eeuw’, Tijdschrift voor de Geschiedenis der Geneeskunde, Natuurwetenschappen, Wiskunde en Techniek, 7 (1984) 19 – 32.

Boschma-Aarnoudse, C., Tot verbeteringe van de neeringe deser Stede. Edam en de Zeevang in de late Middeleuwen en de 16de eeuw (Hilversum 2003).

Bosman, Wim, ‘The origin of the drainage windmill’, Transactions fifth symposium The International Molinological Society (1982) 137 – 142.

Bots, H., ‘Les Provinces-Unies, centre de l’information européenne au XVII^e siècle’, in J. Adhemar et al., L’Informazione in Francia nel seicento (Bari/Paris 1983) 283 – 306.

– e.a. (ed.), Vlucht naar de vrijheid. De Hugenoten en de Nederlanden (Amsterdam 1985).

Bots, J., Tussen Descartes en Darwin. Geloof en natuurwetenschap in de achttiende eeuw in Nederland (Assen 1972).

Bots, J. A. H. and G. H. M. Posthumus Meyjes (eds.), La Révocation de l’Édit de Nantes et les Provinces-Unies 1685. Colloque international du tricentenaire (Amsterdam/Maarssen 1986).

Bouwens, Bram, Focus op formaat. Strategie, schaalvergroting en concentratie in de Nederlandse papieren kartonindustrie 1945 – 1993 (Utrecht 2003).

Boven, Graddy, ‘«Een ellendigen talmery doch loffelyck middel» Pampus was alleen te passeren met scheepskamelen’, Ons Amsterdam, 47 (1995) 80 – 84.

Boyer, Marjorie N., ‘Resistance to technological innovation: the history of the pile driver through the 18th century’, Technology and Culture, 26 (1985) 56 – 68.

–, ‘A fourteenth-century pile driver: the engin of the bridge of Orléans’, History of Technology, 8 (1983) 31 – 41.

Braam, A. van, Bloei en verval van het economisch-sociale leven aan de Zaan in de 17de en 18de eeuw (Wormerveer s.a.).

–, ‘Over de omvang van de Zaandamse scheepsbouw in de 17^e en 18^e eeuw’, Holland, 24 (1992) 33 – 49.

–, Zaandam in de Middeleeuwen (Hilversum 1993).

Braun, Hans-Joachim, Technologische Beziehungen zwischen Deutschland und England von der Mitte des 17. bis zum Anfang des 18. Jahrhunderts (Düsseldorf 1974).

Braunstein, Ph., ‘Relations d’affaires entre nurembergeois et vénitiens à la fin du

XIV^e siècle’, Mélanges d’archéologie et d’histoire de l’école français de Rome, LXXVI (1964) 227 – 269.

–, ‘Wirtschaftliche Beziehung zwischen Nürnberg und Italien im Spätmittelalter’, in: Beiträge zur Wirtschaftsgeschichte Nürnbergs (Nuremberg 1967), vol. I, 377 – 406.

–, ‘Innovations in mining and metal production in Europe in the Late Middle Ages’, Journal of European Economic History, 12 (1983) 573 – 591.

Bredius, A., ‘De nalatenschap van Jan van der Heyden’s weduwe’, Oud Holland 30 (1912) 129 – 151.

Breen, J. C., ‘Jan van der Heyden’, Jaarboek Amstelodamum 11 (1913) 29 – 92.

Brenner, Robert, Merchants and revolution. Commercial change, political conflict and London’s overseas traders, 1550 – 1653 (Cambridge 1993).

Briels, J. G. C. A., ‘Zuidnederlandse onderwijskrachten in Noord-Nederland, 1570 – 1630. Een bijdrage tot de kennis van het schoolwezen in de Republiek’, Archief voor de Geschiedenis van de Katholieke Kerk in Nederland, 14 (1972) 89 – 169, 277 – 298, 15 (1973) 108 – 149, 263 – 297.

–, Zuidnederlandse boekdrukkers en boekverkopers in de Republiek der Verenigde Nederlanden omstreeks 1570 – 1630. Een bijdrage tot de geschiedenis van het boek (Nieuwkoop 1976).

–, De Zuidnederlandse immigratie 1572 – 1630 (Bussum 1978).

–, Zuid-Nederlanders in de Republiek 1572 – 1630. Een demografische en cultuurhistorische studie (Sint Niklaas 1985).

–, ‘De Zuidnederlandse immigratie 1572 – 1630’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 100 (1987) 331 – 355.

Brink, P. van den, ‘In een opslag van het oog’. De Hollandse rivierkartografie en waterstaatszorg in opkomst, 1725 – 1754 (Alphen aan den Rijn 1998).

Broeshart, A. C., De geschiedenis van de brandweer in Nederland (Meppel 1980).

Brongers, J. A. en P. J. Woltering, ‘Prehistory in the Netherlands. An economic-technological approach’, Berichten van de Rijksdienst van het Oudheidkundig Bodemonderzoek, XXIII (1973) 7 – 47.

Brouwer Ancker, A. J. M., De gilden (The Hague 1895).

Brünner, E. C. G., De order op de buitennering van 1531. Bijdrage tot de kennis van de economische geschiedenis van het graafschap Holland in de tijd van Karel V (Utrecht 1918).

Bruggen, H. E. van, ‘Beschouwing over het aangeven van de hoofdafmetingen van de Nederlandse zeeschepen en de daarbij gebruikte maateenheden (1600–1800)’, Mededelingen van de Nederlandse Vereniging voor Zeegeschiedenis, no. 20 (1970) 25 – 34.

–, ‘Aspekten van de bouw van oorlogsschepen in de Republiek tijdens de achttiende eeuw’, Mededelingen van de Nederlandse Vereniging voor Zeegeschiedenis, no. 28 (1974) 29 – 42 and no. 29 (1974) 5 – 21.

–, ‘Schepen, ontwerp en bouw’, in: F. J. A. Broeze, J. R. Bruijn en F. S. Gaastra (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 3 (Bussum 1977), 15 – 58.

Bruijn, Jaap R. and Karel Davids, ‘Jonas vrij. De Nederlandse walvisvaart, in het bijzonder de Amsterdamse, in de jaren 1640 – 1664’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 38 (1975), 142 – 178.

–, ‘Zeevarenden’, in: F. J. A. Broeze, J. R. Bruijn en F. S. Gaastra (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 3 (Bussum 1977), 146 – 190.

–, ‘Mercurius and Mars uiteen. De uitrusting van de oorlogsvloot in de zeventiende eeuw’, in: S. Groenveld et al. (eds.), Bestuurders en geleerden. Opstellen over onderwerpen uit de Nederlandse geschiedenis van de 16de, 17de en 18de eeuw, aangeboden aan prof.dr. J. J. Woltjer (Amsterdam 1985) 97 – 106.

–, ‘Productivity, profitability and costs of private and corporate Dutch ship ownership in the seventeenth and eighteenth centuries’, in: James D. Tracy (ed.), The political economy of merchant empires. State power and world trade 1350 – 1750 (Cambridge 1991) 174 – 194.

– and Femme S. Gaastra, ‘The Dutch East India Company’s shipping, 1602 – 1795, in a comparative perspective’, in: Jaap R. Bruijn and Femme S. Gaastra (eds.), Ships, sailors and spices. East India companies and their shipping in the 16th, 17th and 18th centuries (Amsterdam 1993), 177 – 208.

–, The Dutch Navy of the seventeenth and eighteenth centuries (Columbia 1993).

Bruin, G. de, Buscruytmaeckers. Ervaringen en lotgevallen van een merkwaardig bedrijf in Holland (Amsterdam 1952).

Bruijn, Guido de, Geheimhouding en verraad. De geheimhouding van staatszaken ten tijde van de Republiek (1600–1750) (The Hague 1991).

Bruijn, J. G. de, Inventaris van de prijsvragen uitgeschreven door de Hollandsche Maatschappij der Wetenschappen 1753 – 1917 (Haarlem/Groningen 1977).

Bruland, Kristine, British technology and European industrialization. The Norwegian textile industry in the mid-nineteenth century (Cambridge 1989).

Brulez, W., ‘De zoutinvoer in de Nederlanden in de 16^e eeuw’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 68 (1955) 181 – 192.

–, De fir ma Della Faille en de internationale handel van Vlaamse fir ma’s in de 16e eeuw (Brussel 1959).

–, ‘De diaspora der Antwerpse kooplui op het einde van de 16^e eeuw’, Bijdragen voor de Geschiedenis der Nederlanden, 15 (1960) 229 – 306.

–, ‘Het gewicht van de oorlog in de nieuwe tijden. Enkele aspecten’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 91 (1978) 386 – 406.

Brusse, P. and M. Windhorst, ‘«Tot welvaren van de stadt en de verbeteringh van de neringhe». Arbeidsmarktregulering en economische ontwikkeling in de Amersfoortse textiel 1450 – 1800’, Textielhistorische Bijdragen, 30 (1990) 7 – 19.

Bütfering, Elisabeth, ‘Niederländische Exulanten in Frankenthal, Neu-Hanau und Altona: Herkunftgebiete, Migrationswege und Ansiedlungsorte’, in: W. Ehbrecht and H. Schilling (eds.), Niederlande und Nordwestdeutschland. Studien zur Regionalund Stadtgeschichte Nordwestkontinentaleuropas im Mittelalter und in der Neuzeit (Cologna/Vienna 1983) 347 – 417.

Buis, Jaap, Historia forestris. Nederlandse bosgeschiedenis, 2 vols. (AAG Bijdragen 26 – 27) (Wageningen 1985).

Bulferetti, L. and C. Costantini, Industria e commercio in Liguria nell’età del Risorgimento (1700–1861) (Milan 1966).

Bunge, Wiep van, ‘Introduction’, in: Wiep van Bunge (red.), The early Enlightenment in the Dutch Republic, 1650 – 1750 (Leiden 2003) 1 – 18.

Buning, E., P. Overbeek and J. Verveer, ‘De huisgenoten des geloofs. De immigratie van de Hugenoten 1680 – 1720’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 100 (1987) 350 – 373.

Burger, C. P., Amsterdamsche rekenmeesters en zeevaartkundigen in de zestiende eeuw (Amsterdam 1908).

Burke, Peter, Venice and Amsterdam. A study of seventeenth-century elites (London 1974).

Bussel, P. W. E. A., Korenmolens. Van ambacht tot industrie (Eindhoven 1981).

Butel, P., ‘Bordeaux et la Hollande au XVII^e siècle: l’exemple du négociant Pellet (1694–1772) ’, Revue d’histoire économique et sociale, XLV (1967) 58 – 86.

–, La croissance commerciale de Bordeaux dans la seconde moitié du XVIIe siècle (Lille 1973).

Buter, Adriaan, De kadans van de getouwen. Heren en knechten in de Nederlandse textiel (Amsterdam/Brussels 1985).

Buijnsters-Smets, L., ‘De «volledige beschrijving van alle konsten, ambachten» enz.

(1788–1820), een vergeten poging tot herstel van de vaderlandse handnijverheid aan het einde van de achttiende eeuw’, Antiek, 13 (1978–1979) 471 – 484.

Caizzi, B., Industria e commercio della Republica Veneta nel XVIII secolo (Milan 1965). Cardwell, Donald S. L., Turning points in western technology (New York 1972).

Carmiggelt, A. and A. J. Guiran, ‘Archeologisch en bouwhistorisch onderzoek van de uitwateringssluizen in de dam van Rotterdam: synthese en discussie’, in: A. Carmiggelt, A. J. Guiran and M. C. van Trierum (eds.), Boorbalans 4 Archeologisch onderzoek in het tracé van de Willemspoortunnel te Rotterdam. Sluizen en schepen in de dam van de Rotte (Rotterdam 2001) 113 – 137.

Carus-Wilson, A. M., ‘An Industrial Revolution of the thirteenth century’, Economic History Review, 11 (1941) 39 – 60.

Catz, J. P. A., ‘Uit de geschiedenis van de lijndraaierij te Gouda’, in: Gouda zeven eeuwen stad (Gouda 1972) 149 – 182.

Chambers, J. D. and G. E. Mingay, The agricultural revolution 1750 – 1880 (London 1978 (6)).

Chassagne, Serge, ‘La diffusion rurale de l’industrie cotonnière en France (1750–1850) ’, Revue du Nord, 61 (1979) 97 – 114.

Chaudhuri, S., Trade and commercial organisation in Bengal, with special reference to the English East-India Company 1650 – 1720 (Calcutta 1975).

Christensen, A. E., Dutch trade to the Baltic about 1600 (The Hague 1941).

Christensen, Axel, Industriens historie i Danmark indtil c. 1730 (Copenhagen 1943).

Cipolla, Carlo M., Before the Industrial Revolution. European society and economy, 1000 – 1700 (New York 1976).

Ciriacono, Salvatore, ‘Silk manufacturing in France and Italy in the XVIIth century. Two models compared’, Journal of European Economic History, 10 (1981) 167 – 199.

–, ‘Venise et la Hollande, pays de l’eau (XV^e – XVII^e siècle) ’, Revue Historique nr. 578 (1991) 292 – 310.

–, Acqua e agricoltura. Venezia, l’Olanda et la bonifica europea in età moder na (Milan 1994).

–, ‘La production et le commerce du blanc de céruse à Venise à l’époque moderne’, in: Laurence Lestel, Anne-Cécile Lefort and André Guillerme (eds.), La céruse: usages et effects, Xe – Xxe siècles (Paris 2003) 7 – 24.

Clasen, C. P., Die Augsburger Weber. Leistungen und Krisen des Textilgewerbes um 1600 (Augsburg 1981).

–, ‘Die Augsburger Bleichen im 18. Jahrhundert’, in: C. Grimm (ed.), Aufbruch ins Industriezeitalter, vol. 2 (…), 184 – 225.

Clercq, P. de, ‘In de schaduw van ‘s Gravesande. Het Leids Physisch Kabinet in de tweede helft van de achttiende eeuw’, Tijdschrift voor de Geschiedenis der Geneeskunde, Natuurwetenschappen, Wiskunde en Techniek, 10 (1987) 149 – 189.

Clow, A. and N. L., The Chemical Revolution. A contribution to social technology (London 1952).

–, ‘Ceramics from the fifteenth century to the rise of the Staffordshire potteries’, in: C. Singer (ed.), History of Technology, IV (Oxford 1958) 328 – 351.

Coldeweij, J. A., ‘Papiermakerij op de Veluwe: hoofdof bijzaak?’, Bijdragen en Mededelingen der Vereeniging «Gelre», 61 (1962–1964) 225 – 258.

Cole, C. W., Colbert and a century of French mercantilism, 2 vols. (London 1964²). Coleman, D. C., The British paper industry 1495 – 1860 (Oxford 1958).

–, ‘An innovation and its diffusion: the «New Draperies’’, Economic History Review, 22 (1960) 417 – 429.

–, Industry in Tudor and Stuart England (London 1975).

Colenbrander, S., ‘De zijdeweverij in Haarlem in de zeventiende en achttiende eeuw’, in: A. J. de Graaff, L. Hanssen and I. de Roode (eds.), Textiel aan het Spaarne (Haarlem 1997) 63 – 82.

–, ‘Haarlems stadsbestuur in textiel’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Ondernemers en bestuurders. Economie en politiek in de Noordelijke Nederlanden in de Late Middeleeuwen en Vroegmoderne Tijd (Amsterdam 1999) 85 – 108.

Cools, R. H. A., Strijd om den grond in het lage Nederland (Rotterdam/The Hague 1948). Conde, Bartolomeu, O Rio Novo do Principe. Causas e vantagens da sua construçao (www.prof2000.pt/users/secjeste/bconde).

Conradis, H., Die Nassbaggerung bis zur Mitte des 19. Jahrhunderts (Berlin 1940).

Coornaert, E., Un centre industriel d’autrefois. Le draperie – sayetterie d’Hondschoote (XIV e – XVIIsiècles) (Paris 1930).

Coppejans-Desmedt, H., Bijdrage tot de studie van de gegoede burgerij te Gent in de XVIIIe eeuw (Brussel 1952).

Cotter, Charles H., A history of nautical astronomy (London 1968).

Coutant, Y., Moulins des Flandres (Colmar 1986).

–, ‘L étude des moulins à vent médiévaux: nouvelles pistes’, Revue du Nord 74 (1992), 5 – 24.

– and P. Groen, ‘The early history of the windmill brake’, History of Technology 19 (1997) 1 – 17.

Craeybeckx, J., ‘Les industries d’exportation dans les villes flamandes au XVII^e siècle, particulièrement à Gand et Bruges’, in: Studi in onore di Amintore Fanfani 4 (Milan 1962) 414 – 468.

Cramer, H. G. D., ‘Papiermakerij in vroegeren tijd’, Bijdragen en Mededelingen der Vereeniging «Gelre», 14 (1911) 233 – 244.

Crol, W. A. H., ‘De kruitmolen aan de Schie’, Rotterdams Jaarboekje, 9 (1951) 196 – 212.

Cruson, C., ‘De hugenoten als refugiés’, De Gids, 148 (1985) 225 – 231.

Cumont, G., ‘Manufactures établies à Tervuren par Charles de Lorraine et industries créées ou soutenues en Belgique par le gouvernement autrichien’, Annales de la Société d’Archéologie de Bruxelles, XII (1898) 92 – 112.

Cunningham, William, Alien immigrants to England (London 1897).

–, The growth of English industry and commerce, 3 vols. (Cambridge 1896 – 1903).

Cutcliffe, Stephen H. and Robert Post (eds.), In context. History and the history of technology.

Essays in honor of Melvin Krantzberg (Bethlehem 1990).

Dahl, Per, Svensk ingenjörskonst under stormaktstiden. Olof Rudbecks tekniska undervising och praktiska verksamhet (Uppsala 1995).

Dalgård, S., Dansk-Norsk hvalfangst 1615 – 1660 (Copenhagen 1962).

Dam, J. D. van, ‘Ontwikkelingen in de Delftse aardewerkindustrie 1580 – 1660’, in: De stad Delft. Cultuur en maatschappij van 1667 – 1813 (Delft s.a.), 135 – 143.

Dam, P. J. E. M. van, ‘Gravers, of zetters en berriedragers. Werkgelegenheid aan de Spaarndammerdijk omstreeks 1510’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 18 (1992) 447 – 478.

–, ‘Innovatie in de waterbouw in de late middeleeuwen: sluizen en paalwerk te Spaarndam’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 10 (1993) 42 – 62.

–, ‘Spuien en heien. Innovatie en de rol van de stedelijke elite bij sluisbouw te Spaarndam in de 15^de eeuw’, in: Ludy Giebels (ed.), Zeven eeuwen Rijnlandse uitwatering in Spaarndam en Halfweg. Van beveiliging naar beheersing (Leiden 1994) 29 – 46.

–, Vissen in veenmeren. De sluisvisserij op aal tussen Haarlem en Amsterdam en de ecologische transformatie in Rijnland 1440 – 1530 (Hilversum 1998).

–, ‘Ecological challenges, technological innovations. The modernization of sluice building in Holland, 1300 – 1600’, Technology and Culture, 43 (2002) 500 – 520.

Damsma, D. and Noordegraaf, L., ‘Een vergeten plattelandsnijverheid. Vlasarbeid, bevolkingsgroei en proto-industrialisatie in Zuid-West Nederland 1700 – 1900’, Economisch en Sociaal-Historisch Jaarboek, 44 (1982) 145 – 154.

Danhieuz, L., ‘Visserij van de Zuidnederlanders’, in: G. Asaert, J. van Beylen and H. P. H. Jansen (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 1 (Bussum 1976) 277 – 294.

Darby, H. C., The draining of the Fens (Cambridge 1950).

Dardel, E., La pêche harenguiere en France. Étude d’histoire économique et sociale (Paris 1941).

Dardel, P., Histoire de Bolbec des origines à la Révolution, vol. II Le commerce et l’industrie à Bolbec avant 1789 (Paris 1939).

–, Les manufactures de toiles pointes et de serges imprimées à Rouen et à Bolbec aux XVII et XVIIIe siècles (Rouen 1940).

David, P. A., Technical choice, innovation and economic growth. Essays on American and British experience in the nineteenth century (London 1975).

– and M. Thomas, ‘Introduction: Thinking historically about economic challenges’, in: P. A. David and M. Thomas (eds.), The economic future in historical perspective (Oxford 2003) 1 – 27.

Davids, Karel, Wat lijdt den zeeman al verdriet. Het Nederlandse zeemanslied in de zeiltijd (1600–1900) (The Hague 1980).

–, ‘Van Anthonisz. tot Lastman. Navigatieboeken in Nederland in de zestiende en het begin van de zeventiende eeuw’, in: Lucas Jansz. Waghenaer van Enchuysen. De maritieme cartografie in de Nederlanden in de zestiende en het begin van de zeventiende eeuw (Enkhuizen 1984) 73 – 88.

–, Zeewezen en wetenschap. De wetenschap en de ontwikkeling van de navigatietechniek in Nederland tussen 1585 en 1815 (Amsterdam/Dieren 1986).

–, ‘On the diffusion of nautical knowledge from the Netherlands to north-eastern Europe, 1550 – 1850’, in: W. G. Heeres e.a. (ed.), From Dunkirk to Danzig. Shipping and trade in the North Sea and the Baltic 1350 – 1850 (Hilversum 1988), 217 – 236.

–, ‘Dutch contributions to the development of navigation technology in the 17th century’, in: Ch.Wilson en D. Proctor (eds.), 1688. The seaborne alliance and diplomatic revolution. Proceedings of an international symposium held at the National Maritime Museum, Greenwich, 5 – 6 October 1988 (London 1989), 59 – 74.

–, ‘Een huis vol handboeken. Het Huis van Keulen en de vakliteratuur voor de zeevaart’, in: E. O. van Keulen, W. F. J. Mörzer Bruyns and E. K. Spits (eds.), ‘In de Gekroonde Lootsman’. Het kaarten-, boekuitgeversen instrumentsmakershuis Van Keulen te Amsterdam 1680 – 1885 (Utrecht 1989) 44 – 60.

–, Dieren en Nederlanders. Zeven eeuwen lief en leed (Utrecht 1989).

–, ‘Navigeren in Azië. De uitwisseling van kennis tussen Aziaten en navigatiepersoneel bij de voorcompagnieën en de VOC, 1595 – 1795’, Tijdschrift voor Zeegeschiedenis, 9 (1990), 5 – 18.

–, ‘Universiteiten, illustre scholen en de verspreiding van technische kennis in Nederland, eind 16^e – begin 19^e eeuw’, Batavia Academica, VIII (1990) 3 – 34.

–, ‘The transfer of windmill technology from the Netherlands to north-eastern Europe from the 16th to the early 19th century’, in: J. P. S. Lemmink and J. S. A. M. van Koningsbrugge (eds.), Baltic Affairs. Relations between the Netherlands and North-eastern Europe 1500 – 1800 (Nijmegen 1990) 33 – 52.

–, ‘The transfer of technology between Britain and the Netherlands, 1700 – 1850’

in: J. R. Bruijn en W. F. J. Mörzer Bruyns (eds.), Anglo-Dutch Mercantile Marine Relations 1700 – 1850 (Amsterdam 1991), 7 – 23.

–, ‘De technische ontwikkeling van Nederland in de vroeg-moderne tijd. Literatuur, problemen en hypothesen’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 8 (1991), 9 – 37.

–, ‘Ondernemers in kennis. Het zeevaartkundig onderwijs in de Republiek gedurende de zeventiende eeuw’, De zeventiende eeuw, 7 (1991), 37 – 48.

–, ‘Technological change and the professionalism of masters and mates in the Dutch mercantile marine, 1815 – 1914’, Collectanea Maritima, V (1991) 282 – 304.

–, ‘Sources of technological change in the Dutch Guianas, c. 1670 – 1860’, in: A. Lafuente, A. Elena en M. L. Ortega (eds.), Mundialización de la ciencia y cultura nacional (Madrid 1993) 659 – 672.

–, ‘Technological change and the economic expansion of the Dutch Republic, c. 1580 – 1680’, Economic and Social History in the Netherlands, 4 (1993), 79 – 104.

–, ‘Shifts of technological leadership in early modern Europe’, in: Karel Davids en Jan Lucassen (eds.), A Miracle Mirrored. The Dutch Republic in European perspective (Cambridge 1995), 338 – 366.

–, ‘Openness or secrecy? Industrial espionage in the Dutch Republic’, Journal of European Economic History, 24 (1995), 333 – 348.

–, ‘Beginning entrepreneurs and municipal governments at the time of the Dutch Republic’, in: C. Lesger and L. Noordegraaf (eds.), Entrepreneurs and entrepreneurship in early modern times. Merchants and industrialists within the orbit of the Dutch staple market (The Hague 1995), 167 – 184.

–, ‘Neringen, hallen en gilden. Kapitalisten, kleine ondernemers en stedelijke overheid in de tijd van de Republiek’ in: C. A. Davids, W. Fritschy and L. A. van der Valk (red.), Kapitaal, ondernemerschap en beleid. Studies over economie en politiek in Nederland, Europa en Azië van 1500 tot heden (Amsterdam 1996) 195 – 220.

– and Jan Lucassen (eds.), A Miracle Mirrored. The Dutch Republic in European perspective (Cambridge 1995).

–, ‘Maritime labour in the Netherlands, 1570 – 1870’, Research in Maritime History, 13 (1997) 41 – 71.

–, ‘Successful and failed transitions. A comparison of windmill-technology in Britain and the Netherlands in the early modern period’, History and Technology, 14 (1998), 225 – 247.

–, ‘Patents and patentees in the Dutch Republic, 1580 – 1720’, History and Technology 16 (2000), 263 – 283.

–, ‘Amsterdam as a centre of learning in the Golden Age of the Dutch Republic, 1580 – 1700’, in: P. K. O’Brien, D. Keene, M. C. ’t Hart and H. van der Wee (eds.), Urban achievement in Early Modern Europe. Golden Ages in Antwerp, Amsterdam and London (Cambridge 2001), 305 – 325.

–, ‘From De la Court to Vreede. Regulation and self-regulation in Dutch economic discourse between 1660 and the Napoleonic Era’, Journal of European Economic History, 30 (2001), 245 – 289.

–, ‘De aartsvader der deskundigen: Jan Hendrik van Swinden tussen wetenschap, politiek en maatschappij’, in: Frans van Lunteren, Bert Theunissen and Rienk Vermij (eds.), De opmars van deskundigen. Souffleurs van de samenleving (Amsterdam 2002) 33 – 43.

–, ‘Innovations in windmill technology in Europe, 1500 – 1800’, Atti XXXIV Settimana di Studi Economia ed energia, secc.XIII–XVIII ‘Economia e energia secc.XIII–XVIII’, Prato, 2003, 271 – 291.

–, ‘Public knowledge and common secrets. Secrecy and its limits in the early modern Netherlands’, Early Science and Medicine, 10 (2005) 411 – 427.

–, ‘River control and the evolution of knowledge. A comparison between regions in China and Europe, 1400 – 1850’, Journal of Global History, 1 (2006) 59 – 79.

–, ‘Apprenticeship and guild control in the Netherlands, c. 1450 – 1800’, in: B. de Muynck, S. Kaplan and H. Soly (eds.), Learning on the shop floor. Historical perspectives on apprenticeship (New York/London 2007) 65 – 84.

Davis, Ralph, The rise of the English shipping industry in the 17th and 18th centuries (London 1962).

Davis, Robert C., Shipbuilders on the Venetian Arsenal. Workers and workplace in the preindustrial city (Baltimore 1991).

Dehing, Pit and ’t Hart, Marjolein., ‘Linking the fortunes: currency and banking, 1550 – 1800’, in: Marjolein ’t Hart, Joost Jonker and Jan Luiten van Zanden (ed.), A financial history of the Netherlands (Cambridge 1997) 37 – 63.

Dekker, C., ‘De aanstelling van de molenmeesters in Delfland van de 15^e tot de 18^e eeuw’, Zuid-Hollandse Studiën. IX (1961) 49 – 88.

–, Zuid-Beveland. De historische geografie en de instellingen van een Zeeuws eiland in de middeleeuwen (Assen 1971).

–, Een schamele landstede. Geschiedenis van Goes tot aan de Satisfactie in 1577 (Goes 2002).

Dekker, R. M., ‘Arbeidsconflicten in de Leidse textielindustrie’, in: H. A. Diederiks, D. J. Noordam and H. D. Tjalsma (eds.), Armoede en sociale spanning. Sociaal-historische studies over Leiden in de achttiende eeuw (Hilversum 1985) 69 – 86.

–, ‘De staking van de Amsterdamse katoendrukkersknechts in 1744’, Textielhistorische Bijdragen, 26 (1986) 24 – 37.

–, ‘«Getrouwe broederschap». Organisatie en acties van arbeiders in pre-industrieel Holland’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 103 (1988) 1 – 19.

Denewet, Lieven, ‘Cornelis Corneliszoon is niet de uitvinder van de houtzaagwindmolen’, Molinologie, no. 18 (2002) 20 – 24.

–, ‘Die erste Wasserschöpfmühle befand sich in Flandern (Gent, Hoosmolen, 1316) ’, Mühlenbrief no. 9 (April 2007) 14 – 15.

Derville, A., ‘Le marais de Saint-Omer’, Revue du Nord, 62 (1980) 73 – 95.

–, ‘Moulins, cultures industrielles et marchands dans les campagnes artésiennes et flamandes’, Revue du Nord, 72 (1990), 575 – 592.

Die Deutsche Oelmühlen-industrie. Festschrift zum 25. Jährigen Bestehen des Verbandes der deutschen Oelmühlen (Berlin 1925).

Devliegher, Luc, De molens in West-Vlaanderen (Tielt 1984).

Devyt, C., ‘De compagnie der zaagmolens 1750 – 1824. Molendorp te Bredene’, Biekorf, 75 (1974) 259 – 276.

Deyon, P., ‘La concurrence internationale des manufactures lainières aux XVII^e et XVIII^e siècle’, Annales ESC, 27 (1972) 20 – 31.

– and Guignet, P., ‘The Royal Manufactures and economic and technological progress in France before the Industrial Revolution’, Journal of European Economic History, 9 (1980) 611 – 632.

Dibbits, H. A. M. C., Nederland-Waterland. Een historisch-technisch overzicht (Utrecht 1950).

Dickinson, H. W. and A. A. Gomme, ‘Some British contributions to Continental technology’, Actes du VIe Congrès International d’Histoire des Sciences (Amsterdam 1950), vol. I, 306 – 323.

Dictionary of American Biography, 20 vols. (repr. New York 1946 – 1958).

Diederiks, H. A., Een stad in verval. Amsterdam omstreeks 1800 (Meppel 1982).

Dienne, M. Comte de, Histoire du dessèchement des lacs et marais en France avant 1789 (Paris 1891).

Diepeveen, W. J., De vervening van Delfland en Schieland tot het einde der zestiende eeuw (Leiden 1950).

Dillen, J. G. van, ‘Vreemdelingen te Amsterdam in de eerste helft der zeventiende eeuw. I. De Portugeesche Joden’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 50 (1935) 4 – 39.

–, ‘Gildewezen en publiekrechtelijke bedrijfsorganisatie’, in: idem, Mensen en achtergronden (Groninger 1964) 149 – 176.

–, ‘Gilden en neringen’, in: idem, Mensen en achtergronden (Groninger 1964) 177 – 180.

–, Van rijkdom en regenten. Handboek tot de economische en sociale geschiedenis van Nederland tijdens de Republiek (The Hague 1970).

Dinklage, Karl, ‘Die älteste österreichische Bleiweißfabrik und ihre Gründung in Klagenfurt im Jahre 1761’, Blätter für Technikgeschichte, 18 (1956) 122 – 137.

Dirr, Pius, ‘Augsburger Textilindustrie im 18. Jahrhundert’, Zeitschrift des Historischen Vereins für Schwaben und Neuburg, 37 (1911) 1 – 106.

Dobbelaar, P. J., De branderijen in Holland tot het begin der negentiende eeuw (Rotterdam 1930).

Dobelmann, Werner, Mühlen des Osnabrücker Nordlandes (Berge 1980).

Domonkos, O., ‘Wanderrouten ungarischen Handwerksgesellen und deren Bedeutung für den technischen Fortschriftts’, Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte, 1 (1982), 99 – 111.

Doorman, G., ’Hollandsche oude baggermolens’, De Ingenieur, 63 (1951 A), 413 – 418.

–, ‘De Amsterdamsche moddermolen’, Maandblad Amstelodamum, 38 (1951) 147 – 151.

–, ‘Cornelis Dircksz. Muys, de uitvinder van de Amsterdamsche moddermolen’, De Ingenieur, 64 (1952 A) 83 – 85.

–, ‘Cornelis Cornelisz. van Uitgeest en de hollandse uitvindingen op het einde van de 16^e eeuw’, in: Gedenknummer Octrooiwet 1912 – 1952 (The Hague 1952), 92 – 100.

–, De middeleeuwse brouwerij en de gruit (The Hague 1955).

–, ‘Het haringkaken en Willem Beukelsz.’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 69 (1956) 371 – 386.

Doorn, D. van, Gedenkschrift uitgegeven ter gelegenheid van het 700 – jarig bestaan van het Hoogheemraadschap van Schieland (Rotterdam 1973).

Doran, E. J., ‘The origin of leeboards’, Mariner’s Mirror, LIII (1967) 39 – 53.

Dornie, F., L’ industrie textile dans la Maine et ses débouchés internationaux (1650–1815) (Le Mans 1955).

Dosi, G. ‘Technological paradigms and technological trajectories. A suggested interpretation of the determinants and directions of technological change’, Research Policy, 11 (1982) 147 – 162.

–, Technical change and industrial transformation (New York 1984).

– and C. Freeman (eds.), Technical change and economic theory (London 1988).

Douwes, F. G. H, ‘Scheepsbouw te Amsterdam in vroeger eeuwen’, Ons Amsterdam, 13 (1981) 34 – 44, 80 – 89.

Druenen, P. G. van, ‘Gilden, trafieken en de rol van de overheid’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 5 (1988) 419 – 426.

Duba, W.,’Werkverschaffing in Haarlem, 1771 – 1824’, Jaerboek Haerlem 1985, 48 – 64.

Duco, D. H., Goudse pijpen. De geschiedenis van de pijpmakerij in Gouda vanaf haar ontstaan tot heden (Amsterdam 1978).

–, ‘De kleipijp in de zeventiende eeuwse Nederlanden’, in: P. Davey (ed.), The archeology of the clay tobacco pipe V: Europe 2 (Oxford 1981), 111 – 468.

–, De tabakspijp als Oranjepropaganda (Leiden 1992).

Dudok van Heel, S. A. C., ‘Een grote concentratie van zeepzieders aan het Damrak. Amsterdamse zeepziederijen in de 16^e en vroege 17^e eeuw’, Jaarboek Amstelodamum, 83 (1991) 45 – 112.

Duin, P. van and Robert Ross, The economy of the Cape Colony in the eighteenth century (Leiden 1987).

Dunk, Thomas van der, ‘Een Duits architect in Rotterdam in de Republiek. Die Reiseanmerkungen van Leonhard Christoph Sturm (1660–1719)’, Rotterdams Jaarboekje, 11^de reeks, 2 (2004) 157 – 189.

Duplessis, Robert S., ‘Capital and finance in the early modern Veluwe paper industry’, AAG Bijdragen 28 (1986) 185 – 198.

–, ‘Probate inventories, investment patterns and entrepreneurial behavior in the Zaanstreek (Holland) 1690 – 1709, 1740 – 1749’, in: M. Barlant, A. J. Schuurman and P. Servais (eds.), Inventaires après décès. Apports à une histoire de la vie économique et quotidienne XIVe – XIXe siècle (Louvain-la-Neuve 1988) 97 – 108.

Durie, A. J., The Scottish linen industry in the eighteenth century (Edinburgh 1979).

Dutton, H. I., The patent system and inventive activity during the Industrial Revolution (Manchester 1984).

Dijksterhuis, E. J., Simon Stevin (The Hague 1943).

Eamon, William, Science and the secrets of nature. Books of secrets in medieval and early modern culture (Princeton 1994).

Ebeling, Dietrich, ‘Rohstofferschlliessung im Europäischer Handelssystem der frühen Neuziet am Beispiel der Rheinisch-Niederländischen Holzhandels im 17. und 18. Jahrhundert’, Rheinische Vierteljahrsblätter, 52 (1988) 150 – 170.

–, Die Holländerholzhandel in den Rheinlanden (Stuttgart 1992).

Eeghen, I. H. van, ‘De ijsbreker’, Jaarboek Amstelodamum, 46 (1954), 61 – 75.

–, ‘Het Amsterdamse Sint-Lucasgilde in de 17^de eeuw’, Jaarboek Amstelodamum, 52 (1960) 65 – 102.

Eerenbeemt, H. F. J. M. van den, ‘De Republiek als bakermat van de Industriële Revolutie’, Industriële Archeologie, 17 (1985) 3 – 8.

–, ‘De zijdeteelt in Nederland in de zeventiende eeuw’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 46 (1983) 142 – 153.

–, ‘De zijdeteelt in Nederland in de tweede helft van de 18^e eeuw. Mr. W. H. van Hasselt als stimulator van een innovatie’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 48 (1985) 130 – 149.

Eggen, J. L. M., De invloed door Zuid-Nederlanders op Noord-Nederland uitgeoefend op het einde der XVIe en het begin der XVIIe eeuw (Gent 1908).

Eimer, G., Die Stadtplanung im schwedischen Ostseereich 1600 – 1715. Mit Beiträge zur Geschichte des Idealstadt (Stockholm 1961).

Eisenstein, Elisabeth L., The printing press as an agent of change (Cambridge 1980²).

Eisma, Marianne, ‘Met reclame door het lint. Lint en passement te Amsterdam in de zeventiende en achttiende eeuw’, Textielhistorische Bijdragen, 42 (2002), 129 – 148.

Ek, Sven B., Väderkvarnar och vattenmöllar. Et etnologisk studie i kvarnarnas historia (Stockholm 1962).

Elias, J. E., De vroedschap van Amsterdam 1578 – 1795 (Amsterdam 1963²).

Elkar, R. S., ‘Lernen durch Wandern? Einige kritische bemerkingen zum Thema «Wissenstransfer durch Migration» ’, in: K. Schulz (ed.). Handwerk in Europa. Vom Spätmittelalter bis zur Frühen Neuzeit (München 1999) 213 – 232.

Elster, Jon, Explaining technical change. A case study in the philosophy of science (Cambridge 1983). Elzinga, S., Het voorspel van den oorlog van 1672 (Haarlem 1926).

Elvin, Mark, The pattern of the Chinese past (London 1973). Emeis, J. A., Waar men 4 eeuwen om zeep ging (Amsterdam 1954).

Emmer, P. C., ‘Suiker, goud en slaven. De Republiek in West-Afrika en West-Indië 1674 – 1800’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 9 (Bussum 1980) 465 – 483.

Endrei, W., L’évolution des techniques du filage et du tissage du Moyen Âge à la Revolution Industrielle (Paris 1968).

–, ‘Changements dans la productivité lainière au Moyen Âge’, Annales ESC, 26 (1971) 1291 – 1299.

– and W. von Stromer, ‘Textilherstellung und hydraulische Erfindungen und ihre Innovatoren – die Seidenzwirnmühle’, Technikgeschichte, 41 (1974) 89 – 117.

Engelbrecht, W. A., Schets der historische betrekkingen Portugal-Nederland (The Hague 1940).

Engels, Marie-Christine, Merchants, interlopers, seamen and corsairs. The ‘Flemish’ community in Livorno and Genoa (1615–1635) (Hilversum 1997).

Engelsing, R., Sozialund Wirtschaftsgeschichte Deutschlands (Göttingen 1973).

Enthoven, Victor, Zeeland en de opkomst van de Republiek. Handel en strijd in de Scheldedelta c. 1550 – 1621 (Leiden 1996).

Epstein, Larry, ‘Craft guilds, apprenticeship and technological change in preindustrial Europe’, Journal of Economic History, 58 (1998) 684 – 713.

–, ‘Journeymen mobility and the circulation of technical knowledge, XVIth – XVIIIth centuries’, in: Liliane Hilaire-Pérez and Anne-Françoise Garçon (eds.), Les chemins de la nouveauté: innover, inventer au regard de l’histoire (Paris 2001) 411 – 429.

Eßer, Raingard, Niederländische Exulanten im England des 16. und frühen 17. Jahrhunderts (Berlin 1996).

Faber, J. A., Drie eeuwen Friesland. Economische en sociale ontwikkelingen van 1500 tot 1800, 2 vols. (Wageningen 1972).

–, H. A. Diederiks and S. Hart, ‘Urbanisering, industrialisering en milieuaantasting in Nederland in de periode van 1500 tot 1800’, AAG Bijdragen 18 (1973) 252 – 271.

–, ‘The economic decline of the Dutch Republic in the second half of the eighteenth century and the international terms of trae’, in: W. G. Heeres et al. (eds.), From Dunkirk to Danzig. Shipping and trade in the North Sea and the Baltic, 1350 – 1800 (Hilversum 1988) 107 – 116.

Fagel, R. and J. W. Marsilje, ‘Subsidies voor drapeniers in het zestiende-eeuwse Haarlem’, Haerlem Jaarboek 1993 (Haarlem 1994) 9 – 35.

Ferguson, Eugene S., ‘The mind’s eye: non-verbal thought in technology’, Science, 197 (1977) 827 – 836.

Fester, G., Die Entwicklung der chemischen Technik bis zu Anfangen der Grossindustrie (Berlin 1923).

Fink, Paul, Geschichte des Basler Bandindustrie 1550 – 1800 (Basel 1983).

Fisher, F. J., London and the English economy 1500 – 1700 (London 1990).

Flinn, Michael, ‘The travel diaries of Swedish engineers of the eighteenth century as sources of technological history’, Transactions of the Newcomen Society, 31 (1957/59) 95 – 109.

Fockema Andreae, S. J., ‘Waterkrachtmolens in Nederland’, Tijdschrift KNAG, LXIX

(1952) 153 – 158.

–, ‘De trekvaart Haarlem-Leiden driehonderd jaar’, Haerlem Jaarboek 1957, 76 – 83.

Forberger, Rudolf, Die Manufaktur in Sachsen vom Ende des 16. bis zum. Anfang des 19.

Jahrhunderts (Berlin 1958).

Forbes, R. J., Short history of the art of distillation from the beginning up to the death of Cellier Blumenthal (Leiden 1948).

–, ‘The marsh mills of Simon Stevin’, in: E. Crone, E. J. Dijksterhuis, R. J. Forbes (eds.), The principal works of Simon Stevin, V (Amsterdam 1966) 309 – 411.

–, ‘The sailing chariot’ in: E. Crone, E. J. Dijksterhuis, R. J. Forbes (eds.), The principal works of Simon Stevin, V, (Amsterdam 1966) 3 – 8.

Force, J. C. la, ‘Technological diffusion in the eighteenth century: the Spanish textile industry’, Technology and Culture, 5 (1964) 322 – 343.

Formsma, W. J. et al. (ed.), Historie van Groningen. Stad en land (Groningen 1976). Frank, Andre Gunder, ReOrient. Global economy in the Asian Age (Berkeley 1998). Freeman, C., The economics of the Industrial Revolution (Cambridge 1983).

Freudenberger, Herman, The Waldstein woolen mill. Noble entrepreneurship in eighteenth-century Bohemia (Boston 1963).

–, The industrialization of a Central European city: Brno and the fine woollen industry in the 18th century (Edington 1977).

Fries molenboek (Leeuwarden 1980).

Frijhoff, Willem, La société néerlandaise et ses gradués 1575 – 1814 (Amsterdam 1981).

–, ‘Migrations religieuses dans les Provinces-Unies avant le second Refuge’, Revue du Nord, LXXX (1998) 573 – 598.

Fuchs, J. M., Beurt en wagenveren (The Hague 1946).

Fuks-Mansfeld, R. G., De Sefardim in Amsterdam tot 1795. Aspecten van een Joodse minderheid in een Hollandse stad (Hilversum 1989).

Fussell, G. E., The farmer’s tools 1500 – 1900 (London 1952).

–, ‘Low Countries’ influence on English farming’, English Historical Review, 74 (1959) 611 – 622.

Gaastra, Femme S., De geschiedenis van de VOC (Zutphen 2002 (4)).

Gädtgens, P. and G. Kaufmann, ‘Die Feldentwässerungsmühle im Vierländer Freilichtmuseum Rieck-haus in Curslack’, Jahrbuch Altonaer Museum in Hamburg, 6 (1968) 139 – 178.

Gales, B. P. A., ‘De weg naar het hemelrijck is geplaveid met goede voornemens. Schachten en steenkoolwinning in Limburg tusen 1750 en 1850’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 5 (1988) 294 – 326.

Galland, G., Hohenzoller n und Oranien. Neue Beiträge zur Geschichte der niederländischen Beziehungen im 17. Und 18. Jahrhundert und anderes (Strasbourg 1911).

García Tapia, Nicolás and José A. García-Diego, Vida y tecnica en el Renacimiento (Valladolid 1987).

–, Tecnica y poder en Castilla durante los siglos XVI y XVII (Salamanca 1989).

–, Ingenieria y arquitectura en el Renacimiento español (Valladolid 1990).

Garçon, Anne-Françoise and Liliane Hilaire-Perez, ‘Open technique between community and individuality in eighteenth-century France’, in: Ferry de Goey and Jan Willem Veluwenkamp (eds.), Entrepreneurs and institutions in Europe and Asia 1500 – 2000 (Amsterdam 2002) 237 – 256.

Gasparetto, A., Il vetro di Murano dalle origini ad oggi (Venice 1958). Gayot, Gérard, Les draps de Sedan 1646 – 1870 (Paris 1998).

Gelder, H. E. van, ‘De «draperye» van Den Haag’, Jaarboek Vereeniging Die Haghe 1907, 229 – 350.

–, ‘Twee negotiaties ten behoeve der Hollandse porceleinindustrie’, EconomischHistorisch Jaarboek, 1 (1915) 250 – 264.

Gelderblom, Oscar, Zuid-Nederlandse kooplieden en de opkomst van de Amsterdamse stapelmarkt (1578–1630) (Hilversum 2000).

Gerding. M. A. W., Vier eeuwen turfwinning. De verveningen in Groningen, Friesland, Drenthe en Overijssel tussen 1550 en 1950 (Wageningen 1995).

Gerentz, Sven, Kommerskollegium och näringslivet (Stockholm 1951).

Geselschap, J. E. J., ‘De gilden’, in: Gouda zeven eeuwen stad (Gouda 1972) 63 – 90.

–, ‘Nieuwe uitvindingen bereiken Gouda’, in: Gouda zeven eeuwen stad (Gouda 1972) 429 – 442.

Geuenich, Joseph, Geschichte der Papierindustrie im Düren-Jülicher Wirtschaftsraum (Düren 1969).

Giebels, Ludy (ed.)., Waterbeweging rond Gouda van 1100 – heden. Geschiedenis van Rijnlands waterstaat tussen IJssel en Gouwe (Leiden 1988).

– (ed.), Zeven eeuwen Rijnlandse uitwatering in Spaarndam en Halfweg. Van beveiliging naar beheersing (Leiden 1994).

Gieraths, G., ‘Benjamin Raule, sein Leben und insbesondere seine volkswirtschaflichen Ansichten’, Economisch-Historisch Jaarboek, 10 (1924) 219 – 302.

Gies, Frances and Joseph, Cathedral, forge and waterwheel. Technology and invention in the Middle Ages (New York 1994).

Gill, Conrad, The rise of the Irish linen industry (London 1926).

Gille, B., Les ingénieurs de la Renaissance (Paris 1964).

–, Histoire des techniques (Paris 1978).

Gillispie, G. C., Science and polity in France at the end of the Old Regime (Princeton 1980).

Gimpel, Jean, The medieval machine. The Industrial Revolution of the Middle Ages (Aldershot 1988²).

Gittins, L., ‘Innovations in textile bleaching in Britain in the eighteenth century’, Business History Review, 53 (1979) 194 – 204.

Glamann, K., ‘Det ældste dankse kommercekollegium’, in: S. Ellehøg (ed.), Festschrift til Astrid Friis (Copenhagen 1963) 123 – 142.

Glete, Jan, Navies and nations. Warships, navies and state building in Europe and America, 1500 – 1800, 2 vols. (Stockholm 1993).

Godfrey, E. S., The development of English glassmaking, 1560 – 1640 (Oxford 1975).

Goedewaagen, D. A., ‘De geschiedenis van de pijpmakerij te Gouda’, in: Goudsche pijpen (s.l. 1942), 1 – 6.

Golinski, Jan, Science as public culture. Chemistry and Enlightenment in Britain 1760 – 1820 (Cambridge 1992).

González Enciso, A. and J. Patricio Merino, ‘The public sector and economic growth in eighteenth-century Spain’, Journal of European Economic History, 8 (1979) 553 – 592. Goodman, David C., Power and penury. Government, technology and science in Philip’s II Spain (Cambridge 1988).

Goris, J. A., Études sur les colonies marchandes méridinionales (portugais, espagnols, italiens) à Anvers de 1488 à 1567 (Louvain 1925).

Goslinga, G. C., The Dutch in the Caribbean and in the Guianas 1680 – 1791 (Assen 1985).

Goudsblom, J., ‘De hennepkloppers van Krommenie’, De Zaende, 3 (1948) 291 – 304, 344 – 363, 4 (1949) 8 – 16, 54 – 62, 79 – 88, 112 – 116.

Goudszwaard, N. B., Vijfenzestig jaren nijverheidsonderwijs (Assen 1981).

Gouzévitch, Dmitri and Irina, ‘Een heel lange weg. Frans de Wollant’, in: Emmanuel Waegemans and Hans van Koningsbrugge (eds.), Noorden Zuid-Nederlanders in Rusland 1703 – 2003 (Groningen 2004) 313 – 363.

Graadt van Roggen, W., ‘De historische ontwikkeling van de chemische industrie in Nederland’, Chemisch Weekblad, 49 (1953) 594 – 609.

Graaf, J. H. G. de, Moordrecht in touw (Bloemendaal 1970).

Graaff, A. J. de, Hanssen, L. and Roode, I. de (eds.), Textiel aan het Spaarne. Haarlem: van linnen damast tot zijden linten (Haarlem 1997).

Grassmann, A. (ed.), Lübeckische Geschichte (Lübeck 1988).

Grendler, Paul F., Schooling in Renaissance Italy. Literacy and learning 1300 – 1600 (Baltimore 1989).

Griffiths, Richard T., ‘Eyewitnesses of the birth of the Dutch cotton industry 1832 – 1839’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 40 (1977) 113 – 182.

–, Industrial retardation in the Netherlands 1830 – 1850 (The Hague 1979).

Groot, A. de, ‘De Arnhemsche ambachtsgilden in de 17^de en 18^de eeuw’, Bijdragen en Mededeelingen Gelre XLII (1930) 79 – 119.

Groot, A. G. de, ‘Meekrap in Zuid-Holland’, Zuid-Hollandse Studiën, VIII (1959) 139 – 173.

Groot, A. H. de, The Ottoman empire and the Dutch Republic. A history of the earliest diplomatic relatons 1610 – 1630 (Leiden 1978).

Groot, Peter, ‘Cornelis Cornelisz. en zijn uitvindingen’, in: H. Bonke e.a (eds.), Cornelis Corneliszoon van Uitgeest. Uitvinder aan de basis van de Gouden Eeuw (Zutphen 2002, 2004²) 11 – 22.

Grundmann, G., ‘Auf den Spuren der Niederländer in Hamburg’, in Hamburg gestern und heute. Gesammelte Vorträge und Ansprachen zur Architektur, Kunst und Kulturgeschichte der Hansestadt (Hamburg 1972) 99 – 114.

Gruys, J. A. and J. Bos, T’ gulde jaar 1650 in the Short Title Catalogue, Netherlands (The Hague 1995).

–, Vriesema, P. C. A. and C. De Wolf, ‘Dutch National Bibliography 1540 – 1800:

the STCN’, Quaerendo, 13 (1983) 149 – 160.

Guillerme, André, ‘French technology of water during the Napoleonic occupation of Holland’, Industriële Archeologie, 6 (1986) 111 – 115.

–, Le temps de l’eau. La cité, l’eau et les techniques. Nord de la France fin IIIe – début XIXe siècle (Seyssel 1983).

Gurp, Gerald van, Brabantse stoffen op de wereldmarkt. Proto-industrialisering in de Meijerij van ‘s-Hertogenbosch 1620 – 1820 (Tilburg 2004).

Gustafsson, Bo, ‘The rise and economic behaviour of medieval craft guilds’, in: idem (ed.), Power and economic institutions. Reinterpretations in economic history (Aldershot 1991) 69 – 106.

Gutmann, Myron P., Toward the modern economy. Early industry in Europe 1500 – 1800 (Philadelphia 1988).

Haaften, M. van, Het Wiskundig Genootschap, zijn oudste geschiedenis, zijn werkzaamheden en zijn beteekenis voor het verzekeringswezen (Groningen 1923).

Habermehl, N. D. B., ‘De Kweekschool voor de Zeevaart vanaf de oprichting in 1785 tot de vernietiging in 1811’, Mededelingen van de Nederlandse Vereniging voor Zeegeschiedenis, nr. 42 (1981) 5 – 40.

Habets, A. C. J., ‘Het waterrad van Léopold Genneté’, Spiegel Historiael, 13 (1978) 620 – 625.

Habib, Irfan, ‘The technology and economy of Mughal India’, The Indian Economic and Social History Review, 17 (1980) 1 – 34.

Hacquebord, L., Smeerenburg. Het verblijf van Nederlandse walvisvaarders op de westkust van Spitsbergen in de 17e eeuw (Groningen 1984).

Hadfield, C., World canals (Newton Abbot 1986).

Hall, A. R., ‘Early modern technology, to 1600’, in: Melvin Kranzberg and Carol W. Pursell (eds.), Technology in Western civilization (New York 1967) 1 – 85.

Hall, Bert S., ‘«Der Meister sol auch kennen schreiben und lesen». Writings about technology, ca. 1400 – ca. 1600 A. D. and their cultural implications’, in: D. SchmandtBesserat (ed.), Early technologies (Malibu 1979) 47 – 58.

Hallema, A., ‘De gevangenisarbeid in concurrentie met het particuliere bedrijfsleven en de strijd om het Amsterdamsche tuchthuismonopolie ten tijde der Republiek’, Economisch-Historisch Jaarboek, 19 (1935) 114 – 201.

– and J. A. Emmens, Het bier en zijn brouwers. Een geschiedenis van onze oudste volksdrank (Amsterdam 1968).

Hamilton, S. B., ‘Continental influences on British civil engineering to 1800’, Archives Internationales d’Histoire des Sciences, XI (1958) 347 – 355.

Hanson, C. A., Economy and society in Baroque Portugal 1668 – 1703 (London 1981).

Harcourt, Glenn (ed.), Hendrick Goltzius and the Classical Tradition (Long Beach 1992).

Hardonk, R., Koornmullenaers, pampiermaeckers en coperslaghers. Korte historie der waterradmolens van Apeldoorn, Beekbergen en Loenen (Apeldoorn 1968).

Harkx, W. A. J. H., De Helmondse textielnijverheid in de loop der eeuwen. De grondslag van de huidige textielindustrie 1794 – 1870 (Tilburg 1967).

Harris, J. R., ‘Attempts to transfer English steel techniques to France in the eighteenth century’, in: Sheila Marriner (ed.), Business and businessmen. Studies in business, economics and accounting history (Liverpool 1978) 199 – 233.

–, ‘Industrial espionage in the eighteenth century’, Industrial Archaeology Review, VII (1985) 127 – 139.

–, ‘Michael Alcock and the transfer of Birmingham technology to France before the Revolution’, Journal of European Economic History, 15 (1986) 7 – 58.

–, Essays in industry and technology in the 18th century: England and France (Hampshire 1992).

–, ‘The first British measures against industrial espionage’, in: I. Blanchard, A. Goodman and J. Newman (eds.), Industry and finance in early modern history. Essays presented to George Hammersley (Stuttgart 1992) 205 – 225.

–, ‘A French industrial spy. The engineer Le Turc in England in the 1780s’, Journal of the International Committee for the History of Technology, 1 (1995) 15 – 36.

Harris, L. E., Vermuyden and the Fens (London 1952).

–, The two Netherlanders: Humphrey Bradley and Cornelis Drebbel (Leiden 1961).

Hart, S., ‘Zaanse vaklui trekken naar Ierland’, De Zaende, 6 (1951) 321 – 324.

–, ‘Een bijdrage tot de geschiedenis van de Zaanse houthandel’, in: idem, Geschrift en getal (Dordrecht 1976) 71 – 92.

–, ‘Cornelis Cornelisz. van Uitgeest en de oudste industriewindmolens in de Zaanstreek’, in: idem, Geschrift en getal (Dordrecht 1976) 93 – 108.

–, Geschrift en getal (Dordrecht 1976).

’t Hart, Marjolein C., The making of a bourgeois state. War politics and finance during the Dutch revolt (Manchester/New York 1993).

–, Joost Jonker and Jan Luiten van Zanden (ed.), A financial history of the Netherlands (Cambridge 1997).

’t Hart, P. D., De stad Utrecht en haar inwoners (Utrecht 1983).

Harten, J. H. D., ‘Stedelijke invloeden op het landschap in de 16^de, 17^de en 18^de eeuw’, Holland, 10 (1978) 114 – 134.

Hashagen, Inge, Als sich noch die Flügel drehten… Die Geschichte der ehemaligen Windmühlen und der einzige Wassermühle in der Wesermarsch (Fischerhude 1986).

Hasquin, H., ‘Nijverheid in de Zuidelijke Nederlanden, 1650 – 1795’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 8 (Bussum 1979) 124 – 159.

Al-Hassan, A. Y. and D. R. Hill, Islamic technology. An illustrated history (Cambridge 1986).

Hassinger, H., ‘Der Stand der Manufakturen der deutschen Erbländern der Habsburgermonarchie am Ende des 18. Jahrhunderts’, in: F. Lütge (ed.), Die wirtschaftliche Situation in Deutschland und Österreich um die Wende vom 18. zum 19. Jahrhundert (Stuttgart 1964) 110 – 176.

–, Johann Joachim Becher. Ein Beitrag zur Geschichte des Merkantilismus (Vienna 1951).

–, ‘Johann Joachim Bechers Bedeutung für die Entwicklung der Seitenindustrie in Deutschland’, Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftsgeschichte, 38 (1951) 209 – 246.

Hazewinkel, H. C., ‘Lakmoesindustrie in Oud-Utrecht’, Jaarboekje Oud-Utrecht, 5 (1928) 168 – 196.

–, ‘De opkomst van drie nieuwe industrieën in XVII^de-eeuwsch Rotterdam’, Rotterdams Jaarboekje 4^de reeks, 2 (1934) 65 – 84.

Headrick, Daniel R., The tentacles of progress. Technology transfer in the age of imperialism 1850 – 1940 (Oxford 1988).

–, When information came of age. Technologies of knowledge in the age of reason and revolution, 1700 – 1850 (Oxford 2001).

Heckscher, E., Svensk ekonomisk historia från Gustav Vasa, 2 vols. (Stockholm 1936 – 1949).

Heek, C. L., ‘De opkomst van de tapijtfabrieken te Hilversum in de tweede helft van de 18^e eeuw’, Het Gooi. Jaarboekje voor geschiedenis en plaatsbeschrijving, 1 (1906) 37 – 62.

Heerding, A., Cement in Nederland (Amsterdam 1971).

Heide, G. D. van der, ‘Dijkbouw door de eeuwen heen’, in: J. E. Bogaers et al. (ed.), Honderd eeuwen Nederland (The Hague 1959) 265 – 291.

–, ‘Dijken in de strijd tegen het water’, in: J. J. J. M. Beenakker and H. S. Danner (eds.), Strijd tegen het water. Het beheer van land en water in het Zuiderzeegebied (Zutphen 1992) 75 – 88.

Heiningen, H. van, Diepers en delvers. Geschiedenis van de zanden grindbaggeraars (Zutphen 1991).

Heirwegh, J. J., ‘Une société par actions dans les Pays-Bas Autrichiens. La compagnie des moulins à scier bois près d’Ostende’, Contributions à l’histoire économique et sociale, 7 (1976) 97 – 150.

Helden, A. van., The invention of the telescope (Transactions of the American Philosophical Society, 67 (Philadelphia 1977)).

Heller, Henry, Labour, science and technology in France 1500 – 1620 (Cambridge 1996).

Henderikx, P. A., ‘De zorg voor de dijken in het baljuwschap Zuid-Holland en in de grensgebieden ten oosten daarvan tot het einde van de 13^e eeuw’, Geografisch Tijdschrift, Nieuwe Reeks, XI (1977) 407 – 427.

–, ‘Waterbeheersing en afwatering in de Alblasserwaard tot de invoering van de bemaling in de vijftiende eeuw’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 103 (1988) 554 – 570.

–, ‘De ontginningen en de zorg voor afwatering en dijken in het Hollands-Utrechtse veengebeid (tiende tot dertiende eeuw) ’, in: J. J. J. M. Beenakker et al., Holland en het water in de middeleeuwen. Strijd tegen het water en beheersing en gebruik van het water (Hilversum 1997) 57 – 70.

Henny, Xenia, ‘Hoe kwamen de Rotterdamse schilders aan hun verf?’, in: Nora Schadee (ed.), Rotterdamse meesters uit de Gouden Eeuw (Zwolle 1994) 43 – 53.

Henstra, D. J., ‘Kantnijverheid te Leeuwarden in de 17^de en 18^de eeuw’, De Vrije Fries, 72 (1992), 75 – 87.

Herzberg, H. and H. J. Rieseberg, Mühlen und Müller in Berlin. Ein Beitrag zur Geschichte der Produktivkräfte (Berlin 1986).

Herzig, A., Das alte Hamburg (1500–1848/49) (Berlin 1989).

Heslinga, M. W., ‘Dutch mill as a geographical technical term’, Transactions third symposium The International Molinological Society (1973) 47 – 56.

Het Huis Enschedé 1703 – 1953 (Haarlem 1953).

Heuvel, C. M. J. M. van den, ‘Pampiere bolwercke’. De introductie van de Italiaanse stedeen vestingbouw in de Nederlanden (1540–1609) en het gebruik van tekeningen (Groningen 1991).

Heuvel, Charles van den, ‘Willem Goeree (1635–1711) en de ontwikkeling van een algemene architectuurtheorie in de Nederlanden’, Bulletin KNOB, 96 (1997) 154 – 176.

Heuvel, N. H. L. van den, De ambachtsgilden van ’s-Hertogenbosch vóór 1629 (Bois-le-Duc 1946).

Hickson, C. R. and E. A. Thompson, ‘A new theory of guilds and European economic development’, Explorations in Economic History, 28 (1991) 127 – 158.

Hilaire-Perez, Liliane, ‘Invention, politique et société en France dans la deuxième moitié du XVIII^e siècle’, Revue d’histoire moderne et contemporaine, 37 (1990) 36 – 63.

–, Inventions et inventeurs en France et en Angleterre au XVIIIe siècle 4 dln. doctorat Université de Lille, Paris I, 1994.

– and Cathérine Verna, ‘Dissemination of technical knowledge in the Middle Ages and the early modern era: New approaches and methodological issues’, Technology and Culture, 47 (2006) 536 – 565.

Hill, Donald R., Studies in medieval Islamic technolog y (ed. by David King) (Aldershot 1998).

Hills, Richard L., Machines, mills and uncoutable costly necessities. A short history of the drainage of the Fens (Norwich 1967).

–, Power from wind. A history of windmill technology (Cambridge 1994).

Hinrichs, Carl, Die Wollindustrie in Preussen unter Friedrich Wilhelm I (Berlin 1933).

Hintze, O., Die Preußische Seidenindustrie im 18. Jahrhundert und die Begründung durch Friedrich den Großen, vol. 3 (Berlin 1892).

Hodgen, M. T., Change and history. A study of dated distributions of technological innovations in England, A. D. 1000 – 1899 (New York 1952).

Hoefer, F. A., ‘Mededeelingen omtrent het onderwijs in de versterkingskunst aan onze hooge en illustre scholen’, Bijdragen tot de Vaderlandsche Geschiedenis, 6^de serie, 7 (1928) 205 – 242.

Högberg, S., Utrikeshandel och sjöfahrt på 1700-talet. Stapelvaror i svensk export och import 1738 – 1808 (Stockholm 1969).

Hofenk de Graaff, J. H., Geschiedenis van de textieltechniek (Amsterdam 1992).

Hoftijzer, P. G., ‘Opkomst en ondergang van een Engelse wolfabriek te Leeuwarden in 1686’, De Vrije Fries, 71 (1991) 71 – 78.

–, ‘Nederlandse boekverkopersprivileges in de zeventiende en achttiende eeuw’, Jaarboek van het Nederlandse Genootschap van Bibliofielen 1993, 49 – 62.

–, ‘Metropolis of print: the Amsterdam book trade in the seventeenth century’, in: Patrick O’Brien et al., Urban achievement in early modern Europe. Golden ages in Antwerp, Amsterdam and London (Cambridge 2001) 249 – 263.

Hollestelle, J., De steenbakkerij in de Nederlanden tot omstreeks 1560 (Assen 1961).

–, ‘De Nederlandse steenbakkerij in de zeventiende en achttiende eeuw’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 44 (1981) 11 – 21.

Hollister-Short, G., ‘Leads and lags in late seventeenth-century English technology’, History of Technology, 1 (176) 159 – 183.

Holt, Richard, ‘Medieval technology and the historians: The evidence for the mill’, in: Robert Fox (ed.), Technological change. Methods and themes in the history of technology (Amsterdam 1996) 103 – 121.

Homburg, Ernst, ‘From colour maker to chemist: episodes from the rise of the colourist’, in: Robert Fox and Agustí Nieto-Galan (eds.), Natural dyestuffs and industrial culture in Europe 1750 – 1880 (Canton 1999) 219 – 258.

Honig, G. J., ‘De molens van Amsterdam. De invloed van de molens op het industrieele leven in de Gouden Eeuw’, Jaarboek Amstelodamum, 27 (1930) 79 – 159.

–, ‘Zaanse papiermakerij overgebracht naar Zweden’, De Zaende, 4 (1949) 76 – 78.

Hoof, J. P. C. M. van, ‘Met een vijand als bondgenoot. De rol van het water bij de verdediging van het Nederlandse grondgebied tegen een aanval over land’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 103 (1988), 621 – 651.

Hooff, G. van, ‘Van kalandermolenaars tot modern appreteerbedrijf ’, Textielhistorische Bijdragen, 25 (1985), 30 – 44.

–, ‘De rol van de Nederlandse machinenijverheid bij de introductie van twee buitenlandse innovaties in Nederland: de boekdruksnelpers en de steenvormmachine’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 5 (1988) 354 – 368.

Hoogewerff, G. J., ‘Cornelis Jansz. Meijer, Amsterdamsch ingenieur in Italië (1629–1701) ’, Oud-Holland, 38 (1920) 83 – 103.

–, De geschiedenis van de St. Lucasgilden in Nederlanden (Amsterdam 1947).

Hoppenbrouwers, H., ‘Over de oorsprong van de oudste ijzergieterij in Nederland’, Gelre. Bijdragen en Mededelingen, 52 (1952) 119 – 141.

–, ‘De «Olde Hut» te Ulft. De geschiedenis van de Koninklijke Fabrieken Diepenevolck en Reigers B. V.’, Gelre. Bijdragen en Mededelingen, 55 (1955–1956) 95 – 179. Hoppenbrouwers, Peter, ‘Agricultural production and technology in the Netherlands, c. 1000 – 1500’, in G. Astill and J. Langdon (eds.), Medieval farming and technology. The impact of agricultural change in Northwest Europe (Leiden 1997), 89 – 114.

Houtte, H. van, Histoire économique de la Belgique à la fin de l’Ancien Régime (Gent 1920).

Houtte, J. A. van, Esquisse d’une histoire économique de la Belgique (Louvain 1943).

– and R. van Uytven, ‘Nijverheid en handel’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 4 (Haarlem 1980) 87 – 111.

Hoving, A. J. and A. A. Lemmers, In tekening gebracht. De achttiende-eeuwse scheepsbouwers en hun ontwerpmethoden (Amsterdam 2001).

Hovy, J., Het voorstel van 1751 tot instelling van een beperkt vrijhavenstelsel in de Republiek (Groningen 1966).

Howell, Martha, Women, gender and patriarchy in late medieval cities (Chicago 1986).

– and Robert C. Duplessis, ‘Reconstructing the early modern economy: the cases of Leyden and Lille’, Past and Present, nr. 94 (1982) 49 – 84.

Hoynck van Papendrecht, A., De Rotterdamse plateelen tegelbakkers en hun product 1590 – 1851 (Rotterdam 1920).

Hudig, F. W., Das Glas (Vienna 1923).

Hufbauer, K., The for mation of the Ger man chemical community (1720–1795) (Berkeley 1982).

Hughes, Thomas P., ‘Technological momentum in history: Hydrogenation in Germany, 1893 – 1933’, Past and Present, nr. 44 (1969) 106 – 132.

–, Networks of power. Electrification in western society, 1880 – 1930 (Baltimore 1983).

Huizinga, Johan, ‘Die Einfluß Deutschlands in der Geschichte der Niederländischen Kultur’, Archiv für Kulturgeschichte, XVI (1926) 208 – 221.

–, ‘Die Mittlerstellung der Niederlande zwischen Westund Mitteleuropa’, in idem, Verzamelde Werken, 9 vols. (Haarlem 1948 – 1953), vol. 2, 284 – 303.

Hul, D. van den, Klokkenkunst te Utrecht tot 1700 (Culemborg 1982).

Hulshof, A., ‘Een Duitsch econoom (Johan Joachim Becher) in en over ons land omstreeks 1670’, Onze Eeuw, X (1910) 65 – 96.

Hulshof, A. and C. H. de Jonge, ‘Velours d’Utrecht’, Historia, 9 (1943) 3 – 11.

Hulshof, M., ‘Goudse ambachtsgilden’, in: K. Goudriaan et al. (eds.), De gilden in Gouda (Zwolle 1997) 65 – 85.

Hunter, M., Science and society in Restoration England (Cambridge 1981).

Hyde, Charles K., Technological change and the British iron industry 1700 – 1870 (Princeton 1977).

Ibelings, Bart, ‘Het begin van het slagturven in Holland’, Historisch-Geografisch Tijdschrift, 1 (1996) 1 – 10.

–, ‘Turfwinning en waterstaat in het Groene Hart van Holland vóór 1530’, Tijdschrift voor Waterstaatsgeschiedenis, 2 (1996) 74 – 80.

–, ‘De Hollandse paardenmarkten van de heer van Wassenaer: de drie «V’s» (1554–1610) ’, Holland. Regionaal Historisch Tijdschrift, 29 (1997) 91 – 106.

–, ‘Aspects of an uneasy relationship’, in: Peter Hoppenbrouwers and Jan Luiten van Zanden (eds.), Peasants into farmers? The transformation of rural economy and society in the Low Countries (Middle Ages – 19th century) in light of the Brenner debate (Turnhout 2001) 256 – 274.

Infelise, M., ‘Le cartiere Remondini nel settecento’, Archivio Veneto, V serie, CXI (1978) 5 – 31.

Inkster, Ian, Science and technolog y in history. An approach to industrial development (New Brunswick 1991).

–, Technolog y and industrialisation. Historical case studies and inter national perspectives (Ashgate 1998).

–, Scientific culture and urbanisation in industrialising Britain (Ashgate 1998).

Iongh, Iane de, Van Gelder Zonen, 1784 – 1934 (Haarlem 1934).

Irwin, J. and P. R. Schwartz, Studies in Indo-European textile history (Ahmedabad 1966).

Israel, Jonathan I., ‘The economic contribution of Dutch Sephardic Jewry to Holland’s Golden Age 1595 – 1763’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 46 (1983) 505 – 536.

–, Dutch primacy in world trade, 1585 – 1740 (Oxford 1989).

–, ‘The politics of international trade rivalry during the Thirty Years War: Gabriel de Roy and Olivares’ mercantilist projects’, in: idem, Empires and entrepots. The Dutch, the Spanish monarchy and the Jews, 1585 – 1713 (London 1990) 213 – 246.

–, The Dutch Republic. Its rise, greatness and fall (Oxford 1995).

–, Radical Enlightenment. Philosophy and the making of modernity 1650 – 1750 (Oxford 2001).

Jochmann, W. and H. D. Loose (eds.), Hamburg. Geschichte der Stadt und ihrer Bewohner, vol. I, Von den Anfängen bis zur Reichsgründung (Hamburg 1982).

Jackson, Gordon, Hull in the eighteenth century. A study in economic and social history (Hull 1972).

Jackson, Melvin H. and Carel de Beer, Eighteenth-century gunfounding (Newton Abbot 1973).

Jacob, Margaret C., The cultural meaning of the Scientific Revolution (New York 1988).

–, Scientific culture and the making of the Industrial West (Oxford 1997).

Jacobs, Els M., Koopman in Azië. De handel van de Verenigde Oost-Indische Compagnie tijdens de 18de eeuw (Zutphen 2000).

Jaeger, F. M., ‘Over J. J. Becher en zijn relaties met de Nederlanden’, Economisch-Historisch Jaarboek, 5 (1919) 60 – 135.

–, Cornelis Drebbel en zijne tijdgenoten (Groningen 1922).

James, J. A. and Jonathan S. Skinner, ‘The resolution of the labor-scarcity paradox’, Journal of Economic History, 45 (1985) 513 – 540.

Janse, H., Bouwers en bouwen in het verleden (Zaltbommel 1965).

Jansen, H. P. H., Hollands voorsprong (Leiden 1976).

–, Welvaart in wording. Sociaal-economische geschiedenis van Nederland van de vroegste tijden ott het einde van de Middeleeuwen (The Hague 1977).

–, ‘Scheepvaart van het Noorden’, in: G. Asaert, J. van Beylen and H. P. H. Jansen (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 1 (Bussum 1976) 75 – 107.

–, ‘Handelvaart van de Noordnederlanders’, in: G. Asaert, J. van Beylen and H. P. H. Jansen (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 1 (Bussum 1976) 261 – 276. Jansma, T. S., ‘De betekenis van Dordrecht en Rotterdam omstreeks het midden der zestiende eeuw’, in: idem, Tekst en uitleg (The Hague 1974) 146 – 178.

Janssen, Dietrich, Emder Mühlengeschichte (Emden 1985).

Janssen, F. A. W. G., Zetten en drukken in de achttiende eeuw. David Wardenaar’s beschrijving der boekdrukkunst (Haarlem 1982).

Janssen, G. B., Baksteenfabricage in Nederland 1850 – 1920 (Zutphen 1987).

Janssen, J. A. M. M., Op weg naar Breda. De opleiding van officieren voor het Nederlandse leger tot aan de oprichting van de Koninklijke Militaire Academie in 1828 (The Hague 1989).

Jantzen, H. F., Tweehonderdvijftig jaar blauwsel. Een en ander uit de geschiedenis van de N. V.

Verffabrieken Avis Westzaan (s.l. 1951).

Jegel, A., Alt-Nürnberger Handwerksrecht (Neustadt 1965²).

Jeremy, David J., ‘Damming the flood. British government efforts to check the outflow of technicians and machinery 1780 – 1843’, Business History Review, 51 (1977) 1 – 34.

–, Transatlantic industrial revolutions. The diffusion of textile technologies between Britain and America 1790–1830s (Cambridge Mass. 1981).

Jespersen, A., ‘Danish windmills. The outlines of a pattern of millwright tradition’, Transactions Newcomen Society, 31 (1957/59) 301 – 310.

Jeurgens, Charles A., De Haarlemmer meer. Een studie in planning en beleid 1836 – 1858 (Amsterdam 1991).

Jirlow, R. and J. M. G. van der Poel, De inheemse Nederlandse ploegen (Wageningen 1948).

Jörg, C. J. A., Porcelain and the Dutch China trade (The Hague 1982).

Jørgensen, J. O. Bro, Industriens historie i Danmark tiden 1730 – 1820 (Copenhagen 1943).

Johnson, William A. (ed.), Christoffel Polhem. The father of Swedish technology. Minnesskrift (s.l. 1911).

Jol, G. A., Ontwikkeling en organisatie der Nederlandsche brouwindustrie (Haarlem 1913).

Jones, Eric. L., The European miracle. Environments, economies and geopolitics in the history of Europe and Asia (Cambridge 1981).

Jones, S. R. H., ‘Technology, transaction costs, and the transition to factory in the British silk industry, 1700 – 1870’, Journal of Economic History, 47 (1987) 71 – 96.

Jong, C. de, Geschiedenis van de oude Nederlandse walvisvaart, 3 vols. (Johannesburg/Pretoria 1972 – 1979).

–, ‘Walvisvaart’, in: F. J. A. Broeze, J. R. Bruijn en F. S. Gaastra (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 3 (Bussum 1977) 335 – 352.

Jong, J. J. de, Met goed fatsoen. De elite in een Hollandse stad Gouda 1700 – 1780 (Amsterdam 1985).

Jong, M. A. G. de, ‘Staet van oorlog’. Wapenbedrijf en militaire hervormingen in de Republiek der Verenigde Nederlanden (1585–1621) (Leiden 2002).

Jonge, C. H. de, Oud-Nederlandsche majolica en Delftsch aardewerk. Een ontwikkelingsgeschiedenis van omstreeks 1550 – 1800 (s.l. 1947).

Jongste, J. A. F. de, Onrust aan het Spaarne. Haarlem in de jaren 1747 – 1751 (Amsterdam 1984).

Jonker Hzn., H., Hoofdstukken uit de geschiedenis van de polder Wieringerwaard 1610 – 1960 (Amsterdam 1960).

Jorink, Eric, Het Boeck der Natuere. Nederlandse geleerden en de wonderen van Gods Schepping 1575 – 1715 (Leiden 2006).

Julin, A., Les grandes fabriques en Belgique vers le milieu du XVIIIe siècle (1764) (Brussels 1903 – 1904).

Kamermans, Johan A., Materiële cultuur in de Krimpenerwaard in de zeventiende en achttiende eeuw. Ontwikkeling en diversiteit (Wageningen 1999).

Kampen, S. G. van, De Rotterdamsche particuliere scheepsbouw in de tijd van de Republiek (Assen 1952).

Kappelhof, A. C. M., ‘«Om stadtsneringe ende welvaren te vorderen». Een vroege glasblazerij in Breda (1617–1619) ’, Industriële Archeologie, 11 (1991) 2 – 16.

Kaptein, H., ‘Passchier Lammertijn. Uitvinder of bedrieger?’, Alkmaarse Historische Reeks, 9 (1993) 57 – 79.

–, De Hollandse textielnijverheid 1350 – 1600. Conjunctuur en continuïteit (Hilversum 1998).

– and P. Schotsman, ‘Alkmaar als bakermat van de Hollandse industriemolens’, Alkmaarse Historische Reeks, 12 (2004) 183 – 226.

Kausche, Dietrich, ‘Hamburg und die Niederlande 1660 – 1730’, Zeitschrift des Vereins für Hamburgische Geschichte, 67 (181) 75 – 103.

Kellenbenz, H., The rise of the European economy. An economic history of Continental Europe 1500 – 1750 (London 1976).

–, ‘The fustian industry of the Ulm region in the fifteenth and early sixteenth century’, in: N. B. Harte and K. G. Ponting (eds.), Cloth and clothing in medieval Europe (London 1983) 258 – 276.

Keller, A. G., A theatre of machines (Norwich 1964).

–, ‘A Renaissance humanist looks at «new» inventions. The article «Horologium» in Giovanni Tortelli’s De Orthographia’, Technology and Culture, 11 (1970) 345 – 364.

–, ‘Mathematical technologies and the growth of the idea of technical progress in the sixteenth century’, in: A. G. Debus (ed.), Science, medicine and society in the Renaissance (New York 1972) 11 – 27.

Kernkamp, G. W., ‘De Droogscheerderssynode. Een bijdrage tot de geschiedenis van de lakenindustrie in Holland in de 17^e en 18^e eeuw’, in: Geschiedkundige opstellen, uitgegeven ter eere van Dr. H. C. Rogge (Leiden 1902) 85 – 133.

Kerridge, Eric, ‘Turnip husbandry in Hugh Suffolk’, Economic History Review, 2nd series 8 (1955/56) 390 – 392.

–, The agricultural revolution (London 1967).

Kersbergen, A. C., ‘Rotterdamsche diamantbewerkers’, Rotterdams Jaarboekje, 4^de reeks, 6 (1938) 122 – 125.

Kerssies, J. A., ‘Het geheim van de Engelse glasoven. Brandstoftechnologie in de zeventiende-eeuwse glasnijverheid’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 4 (1987) 69 – 84.

Ketner, F., Handel en scheepvaart van Amsterdam in de vijftiende eeuw (Leiden 1946).

Keunen, G. H., ‘De poldermolens in Noord-Holland’, in: Molens in Noord-Holland.

Inventarisatie van het Noord-Hollands molenbezit (Amsterdam 1981) 17 – 43.

–, ‘Waterbeheersing en de ontwikkeling van de bemalingstechniek in WestNederland. De historische ontwikkeling van poldermolensen gemalen tot heden’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 103 (1988) 571 – 606.

Keyser, M., ‘Het intekenboek van Benjamin Bosma: natuurwetenschappelijk en wijsgerig onderwijs te Amsterdam, 1752 – 1790. Een verkenning’, Jaarverslag KNAG over 1981 – 1985 (1986) 65 – 81.

Kingma, J., ‘Overtomen in Nederland’, Industriële Archeologie, 11 (1991) 48 – 64.

–, ‘De wereld van hout en de mechanische zagerij’, in: H. Bonke e.a., Cornelis Corneliszoon van Uitgeest. Uitvinder aan de basis van de Gouden Eeuw (Zutphen 2002, 2004²) 59 – 84.

Kingma, Vibeke, ‘Katoendrukkerijen in Amsterdam en Nieuwer-Amstel in de 17^de en 18^de eeuw’, Textielhistorische Bijdragen, 38 (1998) 7 – 30.

Kirk, Thomas, ‘A little country in a world of empires: Genoese attempts to penetrate the maritime trading empires of the seventeenth century’, Journal of European Economic History, 25 (1996) 407 – 421.

Kisch, H., Prussian mercantilism and the rise of the Krefeld silk industry (Philadelphia 1968). Kisch, Peter, Die Reise nach Batavia. Deutsche Abenteurer in Ostindien 1609 bis 1695 (Hamburg 1994).

Kleeberg, Wilhelm, Mühlengeschihcte des Landkreises Burgdorf (Hannover 1978).

–, Niedersächsische Mühlengeschichte (Hannover 1979²).

Klein, P. W., De Trippen in de 17e eeuw. Een studie over het ondernemersgedrag op de Hollandse stapelmarkt (Assen 1965).

–, ‘De zeventiende eeuw’ (1585–1700) ’, in J. H. van Stuijvenberg (ed.), De economische geschiedenis van Nederland (Groningen 1977) 79 – 118.

–, ‘Nederlandse glasmakerijen in de zeventiende en achttiende eeuw’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 44 (1982) 31 – 43.

–, ‘«Little London»: British merchants in Rotterdam during the seventeenth and eighteenth centuries’, in: D. C. Coleman and Peter Mathias (eds.), Enterprise and history. Essays in honour of Charles Wilson (Cambridge 1984) 116 – 134.

Klever, Wim, Mannen rond Spinoza (1650–1700). Presentatie van een emanciperende generatie (Hilversum 1997).

Kloek, J. and W. W. Mijnhardt, 1800. Blauwdrukken voor een samenleving (The Hague 2001).

Klötzer, W., ‘Reichsstadt und Merkantilismus. Über die angebliche Industriefeindlichkeit von Frankfurt am Main’, in: V. Press (ed.), Städtewesen und Merkantilismus in Mitteleuropa (Cologne/Vienna 1983) 135 – 155.

Klooster, W., Illicit riches. The Dutch trade in the Caribbean, 1648 – 1795 (Leiden 1995). Kloot Meyburg, B. W. van der, ‘Een productiekartel in de Hollandsche steenindustrie in de zeventiende eeuw’, Economisch-Historisch Jaarboek, 2 (1916) 208 – 238.

–, ‘Eenige gegevens over de Hollandse steenindustrie in de zeventiende eeuw’, Economisch-Historisch Jaarboek, 11 (1925) 77 – 160.

–, ‘Bijdrage tot de geschiedenis van de meekrapcultuur in Nederland’, EconomischHistorisch Jaarboek, 18 (1934) 58 – 153.

Knaap, G. J., ‘Coffee for cash. The Dutch East India Company and the expansion of coffee cultivation in Java, Ambon and Ceylon 1700 – 1730’, in: J. van Goor (ed.), Trading companies in Asia, 1600 – 1800 (Utrecht 1986) 33 – 49.

Knoppers, J. V. Th., ‘De vaart in Europa’, in: F. J. A. Broeze, J. R. Bruijn en F. S. Gaastra (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 3 (Bussum 1977) 226 – 261.

Knotter, Ad, ‘De Amsterdamse bouwnijverheid in de 19^e eeuw tot ca. 1879. Loonstarheid en trekarbeid op een dubbele arbeidsmarkt’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 10 (1984) 125 – 154.

– and Jan Luiten van Zanden ‘Immigratie en arbeidsmarkt in Amsterdam in de 17^e eeuw’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 13 (1987) 403 – 431.

–, ‘Bouwgolven in Amsterdam in de 17^e eeuw’, in: Paul Klep et al. (eds.), Wonen in het verleden. Ekonomie, politiek, volkshuisvesting, cultuur en bibliografie (Amsterdam 1987) 25 – 37.

Köberer, W., ‘Der Einfluß Lucas Jansz. Waghenaers auf die deutsche Seekartografie’, in: Lucas Jansz. Waghenaer van Enchuysen. De maritieme cartografie in de Nederlanden in de zestiende en het begin van de zeventiende eeuw (Enkhuizen 1984) 104 – 110.

Köhn, G. ‘Ostfriesen und Niederländer in der Neugründung Glückstadt von 1620 bis 1652’, Hansische Geschichtsblätter, 90 (1972) 81 – 83.

Kolbe, E. A., ‘Zur Geschichte der ehemaligen staatlichen Schwefelsäaurefabrik in Wien-Heiligenstadt und der ehemalige K.u.K. Salmiakfabrik in Nußdorf ’, Blätter für Technikgeschichte, 12 (1950) 75 – 90, 18 (1956) 138 – 139.

Koldeweij, E. F. ‘How Spanish is «Spanish leather» ’, in: H. W. M. Hodges et al., Conservation of the Iberian and Latin American cultural heritage (London 1992) 84 – 88.

–, ‘De oorsprong van het goudleer en de Europese context’, in: F. Scholten (ed.), Goudleer. Kinkarakawa. De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989) 18 – 22.

–, ‘Goudleer in de Noordelijke Nederlanden’, in: F. Scholten. (ed.), Goudleer. Kinkarakawa. De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989) 23 – 34.

–, ‘De goudleermakerij van Hans le Maire’, in: F. Scholten (ed.), Goudleer. Kinkarakawa.

De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989) 35 – 52.

–, De verschijningsvormen en patronen van het goudleer’, in: F. Scholten (ed.), Goudleer. Kinkarakawa. De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989) 53 – 63.

Kolman, C. J., Naer de eisch van ’t werck. De organisatie van het bouwen te Kampen 1450 – 1650 (Utrecht 1993).

Koninckx, C., ‘Recruitment of Dutch shipwrights for the benefit of the Royal shipyard of the Admiralty at Karlskrona in 1718’, in J. P. S. Lemmink and J. S. A. M. van Koningsbrugge (eds.), Baltic Affairs. Relations between the Netherlands and North-eastern Europe 1500 – 1800 (Nijmegen 1990) 127 – 140.

Koningsberger, J. C. and R. Oosting, ‘Over Zuiderzee en Pampus gevaren’, in Ruimte voor verandering. Jaarboek Flevoland 1994, 27 – 43.

Kooijmans, L., Onder regenten. De elite in een Hollandse stad. Hoorn 1700 – 1780 (Amsterdam 1985).

Koreman, J. G. J., ‘Aspecten van de Maastrichtse lakennijverheid en – handel, in hoofdzaak gedurende de late middeleeuwen’, in: Miscellanea Trajectensia. Bijdragen tot de geschiedenis van Maastricht (Maastricht 1962) 195 – 225.

Korthals Altes, J., Polderland in Italië (The Hague 1928).

Krabbe, C. P., Ambacht, kunst, wetenschap. De bevordering van de bouwkunst in Nederland (1775–1880) (Amsterdam 1997).

Kraker, A. M. J. de, Landschap uit balans. De invloed van de natuur, de economie en de politiek op de ontwikkeling van het landschap in de Vier Ambachten en het Land van Saeftinghe tussen 1488 en 1609 (Utrecht 1997).

–, ‘Zeeuws Vlaanderen als strategisch manipuleerbaar landschap’, NEHA-Jaarboek voor Economische, Bedrijfsen Techniekgeschiedenis, 65 (2002) 32 – 48.

Kranenburg, H. A. H., De zeevisscherij in Holland in den tijd der Republiek (Amsterdam 1946).

Krans, R. H., ‘«De kraen subject». De Rotterdamse stadskraan in het handelsverkeer tot ca.1880’, Rotterdams Jaarboekje, 10th series, 2 (1994) 150 – 208.

Krantz, F. and Hohenberg, P. M. (eds.), Failed transitions to modern industrial society: Renaissance Italy and seventeenth-century Holland (Montreal 1975).

Krelage, E. H., Drie eeuwen bloembollenexport. De geschiedenis van den bloembollenhandel en der Hollandsche bloembollen tot 1938 (The Hague 1946).

Kriedte, Peter, ‘Proto-industrialisierung und großer Kapital. Das Seidengewerbe in Krefeld und seinem Umland bis zum Ende der Ancien Regime’, Archiv für Sozialgeschichte, 23 (1983) 219 – 266.

Kriste, G. J., De Amsterdamse stadsfabriek in de jaren 1575 – 1600 (unpubl. MA thesis Amsterdam s.a.).

Kroker, Werner, Wege zur Verbreitung technologischer Kenntnisse zwischen England und Deutschland in der zweiten Hälfte des 18. Jahhunderts (Berlin 1971).

Krotov, P. A., ‘Russische «navigators» in Nederland tussen 1708 en 1715’, Tijdschrift voor Zeegeschiedenis, 21 (2002) 15 – 23.

–, ‘Nederlanders en Vlamingen op de Russische vloot in de tijd van Peter de Grote’, in: Emmanuel Waegemans and Hans van Koningsbrugge (eds.), Noorden Zuid-Nederlanders in Rusland 1703 – 2003 (Groningen 2004) 280 – 292.

Kuhn, W., ‘Die niederländische nordwest-deutschen Siedlungensbewegungen des 16. und 17. Jahhunderts’, in: Geschichtliche Landeskunde undUniversalgeschichte. Festgabe H. Aubin (Hamburg 1950).

Kuile, G. J. ter, De Twentse watermolens (Arnhem 1973²).

La Force, J. C. ‘Technological diffusion in the 18th century. The Spanish textile industry’, Technology and Culture, 5 (1964) 322 – 343.

–, ‘Royal textile factories in Spain, 1700 – 1800’, Journal of Economic History, 36 (1964) 337 – 363.

Lambooij, Herman, Getekend land. Nieuwe beelden van Hollands Noorderkwartier (Alkmaar Lamet, S. A., Men in government. The patriciate of Leiden 1550 – 1600 (Ann Arbor 1979).

Lammerts, M. D., ‘Militaire scholen in Nederland vóór de oprichting van de (Koninklijke) Militaire Academie’, Ons Leger, 27 (1941) 373 – 378.

Landels, J. G., Engineering in the Ancient World (London 1978).

Landers, John, The field and the forge. Population, production and power in the pre-industrial West (Cambridge 2003).

Landes, David, The unbound Prometheus. Technological change and the industrial development in Western Europe from 1750 to the present (Cambridge 1969).

Lane, F. C., Navires et constructeurs à Venise pendant la Renaissance (Paris 1965).

–, Venice. A maritime Republic (Baltimore 1973).

–, ‘Progrès technologique et productivité dans les transports maritimes de la fin du Moyen Age au début des Temps Modernes’, Revue Historique, nr. 251 (1974) 277 – 302.

Layton, Edwin O., ‘Mirror-image twins: the communities of science and technology in 19th century America’, Technology and Culture, 12 (1971) 562 – 580.

–, ‘Technology as knowledge’, Technology and Culture, 15 (1974) 31 – 41.

Lebrun, P., L’industrie de la laine à Verviers pendant le XVIIIe et le début du XIXe siècle. Contribution à l’étude des origines de la révolution industrielle (Liège 1948).

Leenders, K. A. H. W., ‘De diffusie van een techniek. De vergraving van het veen in de Nederlanden, 1150 – 1950’, Tijdschrift van de Belgische Vereniging voor Aardrijkskundige Studies, 20 (1987) 197 – 216.

–, Verdwenen venen. Een onderzoek naar de ligging en exploitatie van thans verdwenen venen in het gebied tussen Antwerpen, Turnhout, Geertruidenberg en Willemstad 1250 – 1750 (Brussels/

Wageningen 1989).

Leeson, R. A., Travelling brothers. The six centuries’ road from craft fellowship to trade unionism (London 1979).

Leeuw, R. A., ‘Ontwikkelingen in de Delftse aardewerkindustrie, bloei en verval’, in: De stad Delft. Cultuur en maatschappij van 1667 – 1813 (Delft s.a.) 143 – 152.

Leeuwen-Canneman, M. C. van, ‘Poldervorming in oostelijk Delfland aan het eind van de Middeleeuwen’, Hollandse Studiën, 12 (Dordrecht 1982) 73 – 111.

Lemmers, A. A., Techniek op schaal. Modellen en het technologiebeleid van de Marine 1725 – 1885 (Amsterdam 1996).

Lemmink, J. P. S. and Koningsbrugge, J. S. A. M. van (eds.), Baltic Affairs. Relations between the Netherlands and North-eastern Europe 1500 – 1800 (Nijmegen 1990).

Lesger, Clé, Hoorn als stedelijk knooppunt. Stedensystemen tijdens de late middeleeuwen en vroegmoderne tijd (Hilversum 1990).

–, ‘Lange-termijn processen en de betekenis van politieke factoren in de Nederlandse houthandel ten tijde van de Republiek’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 55 (1992) 105 – 142.

– and Leo Noordegraaf (eds.), Entrepreneurs and entrepreneurship in early modern times.

Merchants and industrialists within the orbit of the Dutch staple market (Den Haag 1995).

– and Leo Noordegraaf (eds.), Ondernemers en bestuurders. Economie en politiek in de Noordelijke Nederlanden in de Late Middeleeuwen en Vroegmoderne Tijd (Amsterdam 1999).

–, Handel in Amsterdam ten tijde van de Opstand. Kooplieden, commerciële expansie en verandering in de ruimtelijke economie van de Nederlanden ca. 1550 – c. 1630 (Hilversum 2001).

Leupen, P. H. D., ‘De representatieve instellingen in het Noorden, 1384 – 1482’. Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 4 (Haarlem 1980) 164 – 171.

Lever, Bert and Alexander Sapozhnikov, ‘«Adieu lieve generaal, leeft gezond en gelukkig». Nederlandse genie-officieren in Russische dienst aan het einde van de achttiende eeuw en het begin van de negentiende eeuw’, Jaarboek van het Centraal Bureau voor Genealogie, 55 (2001) 181 – 214.

Levere, Trevor, ‘Relations and rivalry: interactions between Britain and the Netherlands in eighteenth-century science and technology’, History of Science, 9 (1970) 42 – 53. Lieburg, M. J. van, Het Bataafsch Genootschap der Proefondervindelijke Wijsbegeerte te Rotterdam 1769 – 1984 (Amsterdam 1985).

Lindeboom, G. A., Herman Boerhaave. The man and his work (London 1968).

Linden, H. van der, De Cope (Assen 1956).

– and G. H. Keunen, ‘Windbemaling in Rijnland’, in: P. J. M. de Baar (ed.), 25 jaar Rijnlandse molenbemaling (Leiden 1983) 32 – 42.

–, ‘De voorgeschiedenis van de Rijnlandse poldermolen’, in: P. J. M. de Baar (ed.), 25 jaar Rijnlandse molenbemaling (Leiden 1983), 9 – 19.

–, ‘De Nederlandse waterhuishouding en waterstaatsorganisatie tot aan de moderne tijd’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 103 (1988) 534 – 553.

Lindqvist, Svante, Technology on trial. The introduction of steam power technology into Sweden, 1713 – 1736 (Uppsala 1984).

Lintsen, H. W., ‘Van windbemaling naar stoombemaling: innoveren in Nederland in de negentiende eeuw’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 2 (1985) 48 – 63.

–, ‘Stoom als symbool van de industriële revolutie’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 5 (1988) 337 – 353.

–, Molenbedrijf en meelfabriek in Nederland in de negentiende eeuw (The Hague 1989).

– and R. Steenard, ‘Steam and polders. Belgium and the Netherlands, 1790 – 185 – ’, Tractrix, 3 (1991) 121 – 147.

– et al. (eds.), Geschiedenis van de techniek in Nederland. De wording van een moderne samenleving 1800 – 1890, 6 vols. (Zutphen 1992 – 1995).

–, ‘Het verloren technisch paradijs’, in H. W. Lintsen et al. (eds.), Geschiedenis van de techniek in Nederland. De wording van een moderne samenleving 1800 – 1890, vol. 6 (Zutphen 1995) 33 – 50.

Lintum, C. te, ‘De textielindustrie in Oud-Rotterdam’, Rotterdams Jaarboekje, Eerste Reeks, 7 (1900) 1 – 57.

Loenen, J. C. van, De Haarlemse brouwindustrie vóór 1600 (Amsterdam 1950).

Lösel, M. ‘Die Kleinweidenmühlen’, in: Räder im Fluss. Die Geschichte der Nürnberger Mühlen (Nuremberg 1986) 239 – 243.

Lohrmann, D., ‘Energieprobleme im Mittelalter. Zur Verknappung von Wasserkraft und Holz in Westeuropa bis zum Ende des 12. Jahrhunderts’, Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftgeschichte, 66 (1979) 297 – 316.

–, ‘Turmwindmühlen und Windwagen im 14 – 15. Jahrhundert. Bemerkungen zu zwei unedierten Ingenieursschriften’, Technikgeschichte, 67 (2000) 25 – 40.

Long, Pamela O., ‘The contribution of architectural writers to a «scientific outlook» in the fifteenth and sizteenth centuries’, Journal of Medieval and Renaissance Studies, 15 (1985) 265 – 298.

–, Openness, secrecy, authorship. Technical arts and the culture of knowledge from Antiquity to the Renaissance (Baltimore 2001).

Lootsma, S., ‘Vroegere Zaankanters in het buitenland’, Zaanlandsch Jaarboek, 2 (1934) 187 – 217.

–, ‘De beschuitbakkerij te Wormer en Jisp’, in: idem, Historische studiën over de Zaanstreek, I (Koog aan de Zaan 1939) 34 – 114.

–, ‘Bijdrage tot de geschiedenis der stijfselmakerij’, in: idem, Historische studiën over de Zaanstreek, I (Koog aan de Zaan 1939) 115 – 175.

–, ‘Een en ander over den Zaanschen scheepsbouw’, in: idem, Historische studiën over de Zaanstreek, I (Koog aan de Zaan 1939) 179 – 221.

–, ‘De geschiedenis der zeildoekweverij tot ca. 1860’, in: idem, Historische studiën over de Zaanstreek, II (Koog aan de Zaan 1950) 36 – 180.

–, ‘De Zaanse verfmolens’, in: idem, Historische studiën over de Zaanstreek, II (Koog aan de Zaan 1950) 181 – 212.

Lottman, E. B. M., ‘De bijdrage van de Amsterdamse weeshuizen aan de bouwkundige opleiding in de achttiende eeuw’, Jaarboek Amstelodamum, 69 (1977) 140 – 155.

–, ‘De bijdrage van de Rotterdamse en Schiedamse «tekenscholen» aan het bouwkundig onderwijs circa 1750 – 1850’, Rotterdams Jaarboekje 9^de reeks, 1 (1983) 243 – 272.

Lourens, Piet and Jan Lucassen, ‘Mechanisering en arbeidsmarkt in de Groningse steenbakkerijen gedurende de negentiende eeuw’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 1 (1984) 188 – 215.

– and Jan Lucassen, ‘Ambachtsgilden in Nederland: een eerste inventarisatie’, NEHA-Jaarboek voor economische, bedrijfsen techniekgeschiedenis, 57 (1994) 34 – 62.

– and Jan Lucassen, ‘Ambachtsgilden binnen een handelskapitalistische stad: aanzetten voor een analyse van Amsterdam circa 1700’, NEHA-Jaarboek voor economische, bedrijfsen techniekgeschiedenis, 61 (1998) 121 – 162.

Lucas, Adam Robert, ‘Industrial milling in the Ancient and Medieval worlds. A survey of the evidence for an Industrial Revolution’, Technology and Culture, 46 (2005) 1 – 30.

Lucassen, Jan, Naar de kusten van de Noordzee. Trekarbeid in Europees perspektief, 1600 – 1900 (Gouda 1984).

–, Dutch long distance migration. A concise history 1600 – 1900 (Amsterdam 1991).

– and Rinus Penninx, Nieuwkomers, nakomelingen, Nederlanders. Immigranten in Nederland 1550 – 1993 (Amsterdam 1994).

– and Maarten Prak, ‘Guilds and society in the Dutch Republic (16th – 18th centuries) ’, in: S. R. Epstein, H. G. Haupt, C. Poni and H. Soly (eds.), Guilds, economy and society (Sevilla 1998) 63 – 78.

– and Richard W. Unger, ‘Labour productivity in ocean shipping, 1450 – 1875’, International Journal of Maritime History, 12 (2000) 127 – 141.

Lucassen, L. and B. de Vries, ‘The rise and fall of a West-European textile-worker migration system’, Revue du Nord, nr. 15 hors série, 2001, 23 – 42.

Luu, Lien Bich, Immigrants and the industries of London 1500 – 1700 (Aldershot 2005). Mackenney, Richard, Tradesmen and traders. The world of the guilds in Venice and Europe c. 1250 – 1650 (London 1987).

Mackenzie, Donald and Judy Wajcman (eds.), The social shaping of technology (Milton Keynes 1985).

Mackey, Brian, ‘Overseeing the foundation of the Irish linen industry: the rise and fall of the Crommelin legend’, in: Brenda Collings and Philip Ollerenshaw (eds.), The European linen industry in historical perspective (Oxford 2003) 99 – 122.

Maclean, J., ‘Het handelsen nijverheidsonderwijs van 1800 – 1850’, Kleio, 18 (1977) 3 – 30.

–, ‘Loodwitfabricage in de negentiende eeuw’, Rotterdams Jaarboekje, 8st^e reeks, 7 (1979) 233 – 252.

–, ‘Gegevens over de Nederlandse en Belgische glasindustrie’, Economischen Sociaal Historisch Jaarboek, 42 (1979) 107 – 155.

–, ‘Koperindustrie in Nederland 1750 – 1850’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 43 (1980) 39 – 63.

Macleod, Christine, Inventing the Industrial Revolution. The English patent system, 1660 – 1800 (Cambridge 1988).

Maddison, Angus, Dynamic forces in capitalist development. A long-run comparative view (Oxford 1991).

Maffioli, C. S. and L. C. Palm (eds.), Italian scientists in the Low Countries in the XVIIth and XVIIIth centuries (Amsterdam 1989).

–, ‘Italian hydraulics and experimental physics in eighteenth-century Holland. From Poleni to Volta’, in Maffioli and Palm (eds.), Italian scientists in the Low Countries in the XVIIth and XVIIIth centuries (Amsterdam 1989) 243 – 276.

Magnusson, Roberta, Water technology in the Middle Ages. Cities, monasteries and waterworks after the Roman Empire (Baltimore/London 2001).

Maistre, André, Le Canal des Deux Mers. Canal Royal du Languedoc, 1660 – 1800 (Toulouse 1968).

Malanima, Paolo, La decadenza di un’ economia cittadina. L’industria di Firenze nei secoli XVI–XVIII (Bologna 1982).

Mandemakers, C. A., ‘Enkele aspecten van de schoenmakerij in en bij de Langstraat omstreeks 1800 – 1860’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 44 (1982) 51 – 60. Mandich, Giulio, ‘Le privative industriali veneziane, 1450 – 1550’, Rivista del diritto commerciale, 34 (1936) I, 518 – 547.

Mann, J. de Lacy, The cloth industry in the West of England from 1640 to 1880 (Oxford 1971).

Manno, Antonio (ed.), Cultura, scienze e technice nella Venezia del Cinquecento: Giovan Battista Bendetti e il suo tempo (Venice 1987).

Martin, G., Les papeteries d’Annonay (1634–1790) (Besançon 1897).

–, La grande industrie en France sous le règne de Louis XIV (Paris 1899).

–, La grande industrie en France sous le règne de Louis XV (Paris 1900).

Marx, Leo and Smith, Merritt Roe (eds.), Does technology drive history? The dilemma of technological determinism (Cambridge Mass. 1994).

Mathias, Peter, The brewing industry in England 1700 – 1810 (Cambridge 1959).

–, ‘Skills and the diffusion of innovations from Britain in the eighteenth century’, Transactions of the Royal Historical Society, 5th Series, 25 (1975) 93 – 113.

Mathorez, J., ‘Notes sur la colonie hollandaise de Nantes’, Revue du Nord, 4 (1913) 1 – 46.

Mayhew, Alan, Rural settlement and farming in Germany (London 1973).

Mayr, Otto, The origins of feedback control (Cambridge, Mass. 1970).

Mazzoui, M., The Italian cotton industry in the later Middle Ages 1100 – 1600 (Cambridge 1981).

McClelland, James E., Science reorganized. Scientific societies in the eighteenth century (New York 1985).

McConnell, Anita, ‘A profitable visit: Luigi Fernando Marsigli’s studies, commerce and friendships in Holland, 1722 – 23’, in C. S. Maffioli and L. C. Palm (eds.), Italian scientists in the Low Countries in the XVIIth and XVIIIth centuries (Amsterdam 1989) 189 – 207.

McGaw, J., Most wonderful machine. Mechanization and social change in Berkshire paper making 1801 – 1885 (Princeton NJ 1987).

McGowan, Alan, ‘The Dutch influence on British shipbuilding’, in: Ch.Wilson en D. Proctor (eds.), 1688. The seaborne alliance and diplomatic revolution. Proceedings of an international symposium held at the National Maritime Museum, Greenwich, 5 – 6 October 1988 (London 1989) 89 – 97.

Meilink, P. A., De Nederlandse Hanzesteden tot het laatste kwartaal der veertiende eeuw (The Hague 1912).

Meischke, R., ‘Het Amsterdamse fabrieksambt van 1595 – 1625’, Bulletin Koninklijke Nederlandse Oudheidkundige Bond, 93 (1994) 100 – 122.

Mentink, G. J., ‘Fabricage van klein geweer te Culemborg in de periode 1759 – 1810’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 44 (1982) 22 – 30.

Merwick, Donna, Possessing Albany, 1630 – 1710. T he Dutch and English experiences (Cambridge 1990).

Meulen, R. van der, De Hollandsche zeeen scheepster men in het Russisch (Amsterdam 1909).

Middelhoven, P. J., ‘De Amsterdamse veilingen van Noord-Europees naaldhout 1717 – 1808. Een bijdrage tot de Nederlandse prijsgeschiedenis’, Economischen SociaalHistorisch Jaarboek, 41 (1978) 86 – 114.

Minard, Philippe, La fortune du colbertisme. État et industrie dans la France des Lumières (Paris 1998).

Minchinton, W., The British tinplate industry (Oxford 1957).

Mitchell, A. R., ‘The European fisheries in early modern history’, in: E. E. Rich et al.

(eds.), Cambridge Economic History of Europe, V part 1 (Cambridge 1977) 134 – 184.

Mitchell, David M., ‘The linen damask trade in Haarlem’, in: A. J. de Graaff, L. Hanssen and I. de Roode (eds.), Textiel aan het Spaarne (Haarlem 1997) 5 – 33.

–, ‘Linen damask production: technology transfer and design, 1580 – 1760’, in: Brenda Collings and Philip Ollerenshaw (eds.), The European linen industry in historical perspective (Oxford 2003) 61 – 97.

Møller, A. M., Frederik den Fjerdes Kommercekollegium og Kongelige Danske Riget styrke og magt (Copenhagen 1983).

Moerman, H. J., ‘Seylsteen en kompas’, Tijdschrift KNAG, 41 (1924) 497 – 523, 38 (1931) 200 – 220.

Moerman, J. D., ‘Beken, sprengen en watermolens op de Veluwe’, Tijdschrift KNAG, 51 (1934) 167 – 206.

–, ‘Veluwse beken en de daling van het grondwaterpeil’, Tijdschrift KNAG, 51 (1934), 495 – 520, 676 – 697.

Mörzer Bruyns, W. F. J., Het Schip Recht door Zee. De octant in de Republiek in de achttiende eeuw (Amsterdam 2003).

Moes, J. K. S. and B. M. A. de Vries (eds.), Stof uit het Leidse verleden. Zeven eeuwen textielnijverheid (Utrecht 1991).

–, ‘Stof uit het Leidse verleden’, in: J. K. S. Moes and B. M. A. de Vries (eds.), Stof uit het Leidse verleden. Zeven eeuwen textielnijverheid (Utrecht 1991) 7 – 31.

Mokyr, Joel, The lever of riches. Technological creativity and economic progress (New York/ Oxford 1990).

–, ‘Technological inertia in economic history’, Journal of Economic History, 52 (1992) 325 – 338.

–, ‘Progress and inertia in technological change’, in: John James and Mark Thomas (eds.), Capitalism in context.Essays in honor of R. M. Hartwell (Chicago 1994) 230 – 254.

–, ‘Cardwell’s Law and the political economy of technological progress’, Research Policy 23 (1994) 561 – 574.

–, ‘The political economy of technological change: resistance and innovation in economic history’, in: Maxine Berg and Kristine Bruland (eds.), Technological revolutions in Europe (Cheltenham 1998) 39 – 64.

–, ‘The industrial revolution and the Netherlands: Why did it not happen?’, De Economist, 148 (2000) 503 – 520.

–, The Gifts of Athena. Historical origins of the knowledge economy (Princeton 2002).

Molà, Luca, The silk industry of Renaissance Venice (Baltimore 2000).

Montias, John Michael, Artists and artisans in Delft. A socio-economic study of the seventeenth century (Princeton 1982).

–, ‘Cost and value in seventeenth-century Dutch art’, Art Histor y, 10 (1987) 455 – 466.

–, ‘Estimates of the number of Dutch master painters, their earnings and their output in 1650’, Leidschrift, 6 (1990) 59 – 64.

Moortel, Aleydis van de, A cog-like vessel from the Netherlands, Flevoberichten nr. 331 (Lelystad 1991).

Morineau, Michel, ‘La balance du commerce franco-néerlandais et le resserrement économique des Provinces-Unies au XVIII^e siècle’, Economisch-Historisch Jaarboek, 30 (1965) 170 – 235.

Mowery, David C. and Rosenberg, Nathan, ‘The influence of market demand upon innovation: a critical review of some recent empirical studies’, Research Policy, 8 (1979) 103 – 153.

Mukerji, Chandra, ‘Intelligent uses of engineering and state power’, Technology and Culture, 44 (2003) 655 – 676.

Mulder, Floris, ‘De Haarlemse textielnijverheid in de periode 1575 – 1800’, in: Haarlem ging op wollen zolen. Opkomst, bloei en ondergang van de textielnijverheid aan het Spaarne (Schoorl 1995) 53 – 109.

Müller, Leos, The merchant houses of Stockholm c. 1640 – 1800. A comparative study of earlymodern entrepreneur behaviour (Uppsala 1998).

Muller, E., and K. Zandvliet (eds.), Admissies als landmeters in Nederland voor 1811 (Alphen aan de Rijn, 1987).

Muller, F., ‘De eerste stoom-machines van ons land’, De Ingenieur, 41 (1937) 11 – 21.

Muller, S., ‘Zijdebalen’, Bouwkunst. Tweemaandelijks tijdschrift gewijd aan de esthetiche, kunsthistorische en technische studie etc., 4 (912) 1 – 13.

Multhauf, Robert P., ‘Some observations on the historiography of the Industrial Revolution’, in: Stephen H. Cutcliffe and Robert Post (eds.), In Context. History and the history of technology. Essays in honor of Melvin Krantzberg (Bethlehem 1990), 42 – 52.

–, ‘The light of lamp-lanterns: Street Lighting in 17th century Amsterdam’, Technology and Culture, 26 (1985) 236 – 252.

Murphey, R., ‘The Ottoman attitude towards the adoption of Western technology:

the role of the Efrenci technicians in civil and military applications’, in: P. Dumont and J.-P. Bacque-Grammont (eds.) Contributions à l’histoire économique et sociale de l’Empire Ottoman (Louvain 1983) 287 – 298.

Murray, W. G. D., ‘De Rotterdamse tinnegieters’, Rotterdams Jaarboekje, 4^de reeks, 6 (1938) 1 – 32.

–, ‘De Rotterdamsche toeback-coopers’, Rotterdams Jaarboekje, 5^de reeks, 1 (1943) 19 – 83.

Musset, Alain, ‘De Tlaloc à Hippocrate. L’eau et l’organisation de l’espace dans le bassin de Mexico (XVI^e – XVIII^e siècle) ’, Annales ESC, 46 (1991) 261 – 298.

Musson, A. E., ‘Continental influences on the Industrial Rveolution in Great Britain’, in: Barrie M. Ratcliffe (ed.), Great Britain and the world, 1750 – 1914. Essays in honour of W. O. Henderson (Manchester 1975) 71 – 85.

– and E. Robinson, Science and technolog y in the Industrial Revolution (Manchester 1969).

Muijsken, J., ‘Berekening van het nuttig effect van den vijzel’, De Ingenieur, 46 (1932) 77 – 91.

Mijnhardt, W. W., Tot heil van ’t menschdom. Culturele genootschappen in Nederland, 1750 – 1815 (Amsterdam 1988).

–, ‘The Dutch Enlightenment: Humanism, nationalism and decline’, in: Margaret C. Jacob and Wijnand W. Mijnhardt (eds.), The Dutch republic in the eighteenth century. Decline, enlightenment and revolution (Ithaca 1992) 197 – 223.

–, ‘The construction of silence’ in Wiep van Bunge (red.), The early Enlightenment in the Dutch Republic, 1650 – 1750 (Leiden 2003) 231 – 262.

Nanninga Uiterdijk, ‘Een baggermachine van ’t jaar 1562’, Bijdragen tot de Geschiedenis van Overijssel, X (1890) 66 – 73.

–, ‘Uit Lotharingen naar Kampen gevluchte bontdrukkers, 1757’, Bijdragen tot de Geschiedenis van Overijssel, 2^de serie i (1896) 120 – 122.

Needham, Joseph et al., Science and civilisation in China, 7 vols. (Cambridge 1954 – 1998).

Nef, J. U., ‘The progress of technology and the growth of large-scale industry in Britain, 1540 – 1640’, Economic History Review, 5 (1934) 3 – 24.

Nelson, Richard R. and S. G. Winter, ‘In search of a useful theory of innovation’, Research Policy, 6 (1977) 36 – 70.

–, Understanding technical change as an evolutionary process (Amsterdam 1987).

– and Gavin Wright, ‘The rise and fall of American technological leadership: the postwar era in historical perspective’, Journal of Economic Literature, 30 (1992) 1931 – 1964.

Neve, R. G. de, ‘De nijverheid domineert’, in: P. H. A. M. Abels et al. (eds.), Duizend jaar Gouda. Een stadsgeschiedenis (Hilversum 2002) 343 – 365.

Nie, W. L. J. de, De ontwikkeling der Noord-Nederlandsche textielververij van de 14e tot de 18e eeuw (s.a. 1937).

Niemeijer, A. F. J., Van accijnsbrief tot Zuidam. Scheepsbouw te Haarlem van 1274 tot heden (Haarlem 1990).

Nierop. H. van, ‘Similar problems, different outcomes: the Revolt of the Netherlands and the Wars of Religion in France’, in: Karel Davids and Jan Lucassen (eds.), A Miracle Mirrored. The Dutch Republic in European perspective (Cambridge 1995) 26 – 56. Nierop, L. van, ‘Amsterdam’s vroedschap en de nijverheid der refugiés’, De Economist, 65 (1916) 820 – 837.

–, ‘De zijdenijverheid van Amsterdam historisch geschetst’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 45 (1930) 18 – 40, 151 – 172, 46 (1931) 28 – 55, 113 – 143.

Nimwegen, O. van, De subsistentie van het leger. Logistiek en strategie van het Geallieerde en met name het Staatse leger tijdens de Spaanse Successieoorlog in de Nederlanden en het Heilige Roomse Rijk (1701–1712) (Amsterdam 1995).

Nitz, H. J., The medieval and early modern rural landscape of Europe under the impact of the commercial economy (Göttingen 1987).

Noordegraaf, L., ‘Textielnijverheid in Alkmaar 1500 – 1850’, Alkmaarse Historische Reeks, V (1982) 41 – 64.

–, Hollands welvaren? Levensstandaard in Holland 1450 – 1650 (Bergen 1983).

–, ‘The New Draperies in the Northern Netherlands, 1500 – 1800 in N. Harte (ed.), The New Draperies in the Low Countries and England 1300 – 1800 (Oxford 1997) 173 – 195.

Noordhollands molenboek (Haarlem 1969).

North, D. C. and R. P. Thomas, The rise of the Western world. A new economic history (Cambridge 1973).

–, ‘Innovation and diffusion of technology. A theoretical framework’, in Fourth International Conference on Economic Histiry Bloomington 1968 (Paris 1973) 223 – 231.

–, ‘Sources of productivity change in ocean shipping, 1600 – 1850’, Journal of Political Economy, 76 (1968) 953 – 970.

–, Institutions, institutional change and economic performance. The political economy of institutions and decisions (Cambridge 1990).

Notebaart, J. C., Windmühlen. Der Stand der Forschung über das Vorkommen und der Ursprung (The Hague/Paris 1972).

Nováky, György, ‘On trade, production and relations of production. The sugar refineries of 17th century Amsterdam’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 23 (1997) 459 – 489.

Nusteling, H. P. H., ‘The Netherlands and the Huguenot émigrés’ in: J. A. H. Bots et al.(eds.), La Révocation de l’Édit de Nantes et les Provincces Unies 1685 (Amsterdam 1986) 17 – 34.

–, ‘Strijd om de binnenvaart’, in: W. Th. M. Frijhoff, H. P. H. Nusteling and M. Spies (eds.), Geschiedenis van Dordrecht, vol. 2, 1572 – 1813 (Utrecht 1998) 149 – 169.

Oers, R. van, Dutch town planning overseas during VOC and WIC rule (1600–1800) (Delft 2000).

Olechnowitz, K.-F., Der Schiffbau der Hansischen Spätzeit (Weimar 1960).

Oleson, John Peter, Greek and Roman mechanical water-lifting devices. The history of a technology (Toronto 1984).

Olson, Mancur, The rise and decline of nations. Economic growth. stagflation and social rigidities (New Haven 1982).

Oord, C. J. A. van den, Twee eeuwen Bosch boekbedrijf 1350 – 1650. Een onderzoek naar de betekenis van Bosche boekdrukkers, uitgevers en librariërs voor het regionale socio-culturele leven (Tilburg 1984).

Oordt van Lauwenrecht, H. van, ‘De suikerraffinage te Rotterdam’, Rotterdams Jaarboekje, 2^de reeks, 6 (1918) 48 – 56.

Oostindie, Gert, Roosenburg en Mon Bijou. Twee Surinaamse plantages, 1720 – 1870 (Dordrecht 1989).

Ormrod, D., The Dutch in London. The influence of an immigrant community 1540 – 1800 (London 1973).

–, The rise of commercial empires. England and the Netherlands in the age of mercantilism, 1650 – 1770 (Cambridge 2003).

Ostende, J. H. van den Hoek, ‘Een baggermolen met hellend scheprad’, Maandblad Amstelodamum, 50 (1963) 162 – 164.

–, ‘Stadsvuilwatermolens’, Maandblad Amstelodamum, 65 (1978) 5 – 11.

–, ‘Chocolaadmolens’, Jaarboek Amstelodamum, 71 (1979) 65 – 78.

–, ‘De houtzaagmolens buiten de Muiderpoort in de stadsrietlanden’, Jaarboek Amstelodamum, 75 (1982) 91 – 103.

Otruba, G. ‘Anfänge und Verbreitung der böhmischen Manufakturen bis zum Beginn des 19. Jahrhunderts’, Bohemia, 6 (1965) 230 – 331.

–, M. Lang and M. Steindl (eds.), Österreichische Fabriksprivilegien vom 16. bis 18. Jahrhundert (Vienna 1981).

Ottenheym, K., Philips Vingboons (1607–1678). Architect (Zutphen 1989).

–, ‘Architectuur’, in: J. Huisken, K. Ottenheym en G. Shwarz (eds), Johan van Campen. Het klassieke ideaal in de Gouden Eeuw (Amsterdam 1995), 155 – 199.

–, ‘De Vitruvius-uitgave van Johannes de Laet (1649) ’, Bulletin KNOB, 97 (1998) 69 – 76.

Ottevanger, G. et al., Molens, gemalen en andere waterstaatkundige elementen in Midden-Delfland (The Hague 1985).

Overton, Mark, Agricultural revolution in England. The transformation of the agrarian economy 1500 – 1850 (Cambridge 1996).

Ovitt, G., The restoration of perfection. Labor and technology in medieval culture (New Brunswick 1987).

Pacey, A., The maze of ingenuity. Ideas and idealism in the development of technology (New York 1975).

Paping, R. F. J., ‘Industriële windmolens op de Groninger klei, 1770 – 1860’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 9 (1992) 69 – 94.

Parker, Geoffrey, The military revolution. Military innovation and the rise of the West, 1500 – 1800 (Cambridge 1988).

–, The Dutch Revolt (Harmondsworth 1990).

Parker, H. T., The Bureau of Manufactures during the French Revolution and under Napoleon: The Bureau of Commerce in 1781 and the polices with respect to French industry (Durham 1979).

Parlevliet, D., ‘De Rijnlandse ontginningen: op hoogveen of laagveen’, Historisch Geografisch Tijdschrift, 21 (2003) 60 – 59.

Pauw, C., ‘De Spaanse lakenfabrieken te Guadalajara en de Leidse lakenindustrie in het begin der achttiende eeuw’, Economisch-Historisch Jaarboek, 24 (1950) 34 – 79.

Pelinck, E., ‘De functionarissen belast met de zorg voor de stadsbouwwerken te Leiden (1575–1818) ’, Leids Jaarboekje, 59 (1967) 59 – 76.

Penner, H., Ansiedlung mennonitischer Niederländer im Weichselmündungsgebiet von der mitte des 16. Jahrhunderts bis zum Beginn der preußischer Zeit (Danzig 1940).

Persson, K. G., Pre-industrial economic growth. Social organization and technological progress in Europe (New York 1988).

Petersen, H.-P., ‘«Ihr Korn mahlen zu lassen, wo und wie Ihnen beliebet» – Müller in Dithmarschen’, in: R. Nissen (ed.), Glück zu! Mühlen in Schleswig-Holstein (Heide 1981) 67 – 78.

Petersen, H., Geschichte der Mühlen zwischen Eider und Königsau (Neumünster 1988).

Peuter, R. E. M. A. de, ‘De overdracht van technische kennis en de emigratie van technici vanuit de Republiek naar de Zuidelijke Nederlanden: Brussel 1650 – 1800’, Jaarboek voro de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 2 (1985) 11 – 31.

Phillips, Carla Rahn and William D. Phillips, Spain’s golden fleece. Wool production and the wool trade from the Middle Ages to the nineteenth century (Baltimore 1997).

De physique existentie dezes lands. Jan Blanken inspecteur-generaal van de waterstaat (1755–1838) (Amsterdam 1987).

Pinkse, V. C. C. J., ‘Het Goudse kuitbier. Gouda’s welvaren in de late middeleeuwen 1400 – 1568’, in: Gouda zeven eeuwen stad (Gouda 1972) 91 – 128.

Pöge, G., Die Windund Wasser mühlen des Kreises und der Stadt Flensburg (Schleswig 1980).

Poel, J. M. G. van der, ‘De teelt van meekrap’, in: Ceres en Clio. Zeven variaties op het thema landbouwgeschiedenis (Wageningen 1964) 129 – 164.

–, Honderd jaar landbouwmechanisatie in Nederland (Wageningen 1967).

–, ‘Landbouw in de Noordelijke Nederlanden 1770 – 1840’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 10 (Bussum 1981) 159 – 182.

Poelmans, W. J. L., ‘De eerste kalandermolen in Rotterdam’, Rotterdams Jaarboekje, 2^de reeks, 9 (1921) 116 – 123.

Poelwijk, Arjan, ‘Weten regelgeving in de Amsterdamse zeepnijverheid, ca. 1500 – 1630’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Ondernemers en bestuurders. Economie en politiek in de Noordelijke Nederlanden in de Late Middeleeuwen en Vroegmoderne Tijd (Amsterdam 1999) 417 – 431.

–, «In dienste vant suyckerbacken». De Amsterdamse suikernijverheid en haar ondernemers, 1680 – 1630 (Hilversum 2003).

Polak, M. S., Historiografie en economie van de ‘muntchaos’. De muntproductie van de Republiek (1606–1795), 2 vols. (Amsterdam 1998).

Polderdijk, F. P., ‘De houtzaagmolens bij Nieuwland. (1632) 1722 – 1902. Bijdrage tot de geschiedenis der houtzaagindustrie in Zeeland’. Archief. Vroegere en latere mededeelingen voornamelijk in betrekking tot Zeeland (1936) 50 – 106.

Poldervaart, M., ‘Eendenkooien, een typisch Nederlandse creatie’, Historisch Geografisch Tijdschrift, 17 (1990) 49 – 53.

Pols, K. van der, ‘Early steam pumping engines in the Netherlands’, Transactions of the Newcomen Society, 46 (1972–1973) 13 – 14.

–, ‘De introductie van de stoommachine in Nederland’, in: Ondernemende geschiedenis.

22 opstellen geschreven bij het afscheid van mr. H. van Riel als voorzitter van de Vereniging het Nederlandsch Economisch-Historisch Archief (The Hague 1977) 183 – 198.

Poni, C., ‘All’origine del sistema di fabbrica: tecnologia e organizzazione produttiva dei mulini da seta nell’Italia settentrionale (secc. XVII–XVIII) ’, Rivista Storica Italiana, 88 (1976) 444 – 497.

–, ‘Archéologie de la fabrique’, Annales ESC, 27 (1972) 1475 – 1496.

Popkin, Jeremy, ‘Print culture in the Netherlands on the eve of the Revolution’, in: Margaret C. Jacob and Wijnand W. Mijnhardt (eds.), The Dutch republic in the eighteenth century. Decline, enlightenment and revolution (Ithaca 1992) 273 – 307.

Popplow, Marcus, ‘Die Verwendung von lat.machina im Mittelalter und in der Frühen Neuzeit’, Technikgeschichte, 60 (1993) 7 – 26.

–, ‘Erfindungsschutz und Maschinenbücher: Etappen der Institutionalisierung technischen Wandels in der Frühen Neuzeit’, Technikgeschichte, 63 (1996) 21 – 46.

–, Neu, nützlich und erfindungsreich. Die Idealisierung von Technik in der frühen Neuzeit (Münster 1998).

–, ‘Models of machines: A «missing link». Between early modern engineering and mechanics’ Preprint 225 Max Planck Institute für Wissenschaftsgeschichte (Berlin 2002).

Pos, Arie, ‘So weetmen wat te vertellen alsmen out is. Over het ontstaan en de inhoud van het Itinerario’, in: Roelof van Gelder, Jan Parmentier and Vibeke Roeper (eds.), Souffrir pour parvenir. De wereld van Jan Huygen van Linschoten (Haarlem 1998) 135 – 151. Postema, Jan, Johan van den Corput 1542 – 1611. Kaartmaker, vestingbouwer, krijgsman (Kampen 1993).

Posthumus, N. W., Geschiedenis van de Leidse lakenindustrie, 3 vols. (The Hague 1908 – 1939).

–, ‘Eene kartelovereenkomst in de zeventiende eeuw in den Amsterdamschen zijdehandel’, Economisch-Historisch Jaarboek, 6 (1920) 215 – 222.

–, ‘De industriële concurrentie tussen Noord en Zuid. Nederlandse nijverheidscentra in de XVII^e en XVII^e eeuw’, in: Mélanges d’histoire offerts à Henri Pirenne (Brussels 1926) 369 – 378.

–, ‘De neringen in de Republiek’, Mededelingen der Koninklijke Akademie van Wetenschappen, Afdeling Letterkunde 84 (Amsterdam 1937).

–, ‘Kinderarbeid in de zeventiende eeuw’, Economisch-Historisch Jaarboek, 22 (1943) 48 – 67.

–, De uitvoer van Amsterdam 1543 – 1545 (Leiden 1971).

Postma, C., Het hoogheemraadschap van Delfland in de middeleeuwen 1290 – 1589 (Hilversum 1989).

Prak, M., Gezeten burgers. De elite in een Hollandse stad. Leiden 1700 – 1780 (Amsterdam 1985).

–, ‘Sociale geschiedschrijving van Nederlands ancien régime’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 14 (1988) 133 – 159.

Prakash, Om, T he Dutch East India Company and the economy of Bengal 1630 – 1720 (Princeton 1985).

Prevenier, W. and W. P. Blockmans, De Bourgondische Nederlanden (Antwerpen 1983).

Price, J. L., Holland and the Dutch Republic in the seventeenth century. The politics of particularism (Oxford 1994).

Priester, Peter, De economische ontwikkeling van de landbouw in Groningen 1800 – 1910. Een kwalitatieve en kwantitatieve analyse (Wageningen 1991).

–, Geschiedenis van de Zeeuwse landbouw circa 1600 – 1910 (Wageningen 1998).

Pringsheim, Otto, Beiträge zur wirtschaftlichen Entwicklungsgeschichte der Vereinigte Niederlande im 17. und 18. Jahrhundert (Leipzig 1890).

Prooije, L. A. van, ‘De invoer van Rijns hout per vlot 1650 – 1795’, Economischen SociaalHistorisch Jaarboek, 53 (1990) 30 – 79.

–, ‘Dordrecht als centrum van de Rijnse houthandel in de 17^e en 18^e eeuw’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 55 (1992) 143 – 158.

–, ‘Verspreiding van houtzaagmolens in de tijd van de Republiek’, in: J. C. Coppens et al.’, Vierhonderd jaar houtzagen met wind (Sprang-Capelle 1996) 33 – 40.

Prud’homme van Reine, R. B., Jan Hendrik van Kinsbergen (1735–1819). Admiraal en filantroop (Amsterdam 1990).

Pullan, Brian (ed.), Crisis and change in the Venetian economy in the sixteenth and seventeenth centuries (London 1968).

Puijenbroek, F. J. M., Onder de voet gelopen. Het ontstaan en verdwijnen van de kleinnijverheid na 1800: de Brabantse klompenmakerij (Tilburg 1969).

Puype, J. P., ‘‘Guns and their handling at sea in the 17th century: a Dutch point of view’, Journal of the Ordnance Society, 2 (1990) 11 – 23.

–, ‘Introduction of the carronnade into Dutch naval service in the late 18th century’, in: Robert D. Smith (ed.), British naval armaments (London 1989) 29 – 39.

Quaisar, A. J., The Indian response to European technology and culture A. D. 1498 – 1707 (Delhi 1982).

Raa, F. J. G. ten and F. de Bas, Het Staatsche leger 1568 – 1795, 10 vols. (Breda 1911 – 1964).

Raben, Remco, Batavia and Colombo. The ethnic and spatial order of two colonial cities, 1600 – 1800 (Leiden 1996).

Radkau, Joachim, Technik in Deutschland vom 18. Jahrhundert bis zur Gegenwart (Frankfurt am Main 1989).

Räder im Fluss. Die Geschichte der Nürnberger Mühlen (Nuremberg 1986).

Raedts, C. E. P. M., ‘Goossen van Vreeswijk, een Nederlandse «Bergmeester» van grote betekenis’, Studies over de sociaal-economsiche geschiedenis van Limburg, 7 (1962) 41 – 89.

Raistrick, Arthur, Dynasty of iron founders. The Darbys and Coalbrookdale (London 1953). Ramsay, G. D., The Wiltshire woollen industry in the sixteenth and seventeenth centuries (London 1965).

Rapp, R. T., ‘The unmaking of the Mediterranean trade hegemony. International trade rivalry and the Commercial Revolution’, Journal of Economic History, 35 (1975) 499 – 525.

–, Industry and economic decline in seventeenth-century Venice (Cambridge Mass. 1976).

Ravesteyn, L. J. CJ. van, ‘Van een oude suikertrafiek en een oud Rotterdams bedrijf ’, Rotterdams Jaarboekje, 3^de reeks, 5 (1937) 94 – 126.

Ravesteyn, W. van, Onderzoekingen over de economische en sociale ontwikkeling van Amsterdam gedurende de XVe en het eerste kwart der XVIIe eeuw (Amsterdam 1906).

Raychaudhuri, T., Jan Company in Coromandel 1605 – 1690. A study in the interrelations of European commerce and traditional economy (The Hague 1962).

Raynaud-Nguyen, I., ‘Lucas Jansz. Waghenaer et l’hydrographie française’, in: Lucas Jansz. Waghenaer van Enchuysen. De maritieme cartografie in de Nederlanden in de zestiende en het begin van de zeventiende eeuw (Enkhuizen 1984) 96 – 103.

Ree-Scholtens, G. F. (ed.) van der, Deugd boven geweld. Een geschiedenis van Haarlem, 1245 – 1995 (Hilversum 1995).

Reesse, J. J., De suikerhandel van Amsterdam van het begin der 17e eeuw tot 1813 (Haarlem 1908).

Regtdoorzee Greup-Roldanus, S. C., Geschiedenis der Haarlemmer bleekerijen (The Hague 1936).

Reichwein, G., ‘Schelpkalkbranderijen’, Industriële Archeologie, 15 (1985) 60 – 74.

Reinders, H. R., Modderwerk (Lelystad 1978).

Reinders, P. and Th. Wijsenbeek-Olthuis (eds.), Koffie in Nederland. Vier eeuwen cultuurgeschiedenis (Delft/Zutphen 1994).

Reinders Folmer-van Prooijen, C., Van goederenhandel naar slavenhandel. De Middelburgsche Commercie Compagnie 1720 – 1755 (Middelburg 2000).

Reininghaus, W. ‘Wanderungen von Handwerkern zwischen Hohem Mittelalter und Industrialisierung. Ein Versuch zur Analyse der Einflußfaktoren’, in: G. Jaritz en A. Müller (eds)., Migration in der Feudalgesellschaft (Frankfurt 1988) 179 – 237.

Reith, R. Arbeit und Lebensweise im städtischen Handwerk. Zur Sozialgeschichte Augsburger Handwerksgesellen im 18. Jahrhundert (1700–1806) (Göttingen 1988).

–, ‘Arbeitsmigration und Technologietransfer in der Habsburgmonarchie in der zweiten Hälfte des 18. Jahrhunderts – Die Gesellenwanderung aus der Sicht der Kommerzienkonzesse’, Blätter für Technikgeschichte, 56 (1994) 9 – 33.

–, ‘Zunftiges Handwerk, technologische Innovation und protoindustriellen Konkurrenz. Die Einführung der Bandmühle und der Niedergang der Augsburger Bortenmacherhandwerks vor der Industrialisering’, in C. Grimm (ed.), Aufbruch ins Industriezeitalter, vol. 2 (Munich 1985) 238 – 249.

–, ‘Arbeitsmigration und Gruppenkultur deutscher Handwerksgesellen im 18. und frühen 19. Jahrhundert’, Scripta Mercaturae, 23 (1989) 1 – 35.

Renes, J., ‘Het begin van het slagturven in Nederland’, Historisch-Geografisch Tijdschrift, 1 (1983) 6 – 7.

Reuter, O., Die Manufaktur im fränkischen Raum (Stuttgart 1961).

Reyne, A., ‘Nieuwe suikerrietvariëteiten tegen het einde der 18^de eeuw in Suriname ingevoerd’, West-Indië. Landbouwkundig tijdschrift, 6 (1921) 20 – 26.

–, ‘Geschiedenis van de cacaocultuur in Suriname’, West-Indische Gids, VI (1924) 1 – 20, 49 – 72, 107 – 126, 193 – 214.

Reynolds, Terry S., Stronger than a hundred men. A history of the vertical water wheel (Baltimore 1983).

Riemersma, J. C., ‘Trading and shipping associations in 16th-century Holland’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 65 (1952) 330 – 338.

Riemsdijk, J. van, Het brandersbedrijf in Schiedam in de 17e en 18e eeuw (Schiedam, s.a.).

Riley, J. C., International government finance and the Amsterdam capital market 1760 – 1815 (Cambridge 1980).

–, ‘The Dutch economy after 1650: decline or growth?’, Journal of European Economic History, 13 (1984) 521 – 569.

Rink, Oliver A., Holland on the Hudson. An economic and social history of Dutch New York (Ithaca 1986).

Roberts, Lissa, ‘Going Dutch. Situating science in the Dutch Enlightenment’, in William Clark, Jan Golinski and Simon Schaffer (eds.), The sciences in Enlightened Europe (Chicago 1999) 350 – 388.

–, ‘Science becomes electric. Dutch interaction with the electrical machine during the eighteenth century’, Isis, 90 (1999) 680 – 714.

–, ‘An Arcadian apparatus. The introduction of the steam engine into the Dutch landscape’, Technology and Culture, 45 (2004) 251 – 276.

Robinson, Eric, ‘The early diffusion of steam power’, Journal of Economic History, 34 (1974) 91 – 107.

–, ‘The transference of British technology to Russia, 1760 – 1820’, in: Barrie M.

Ratcliffe (ed.), Great Britain and the world, 1750 – 1914. Essays in honour of W. O. Henderson (Manchester 1975) 1 – 26.

Roding, J., Christiaan IV van Denemarken (1588–1648). Architectuur en stedebouw van een Luthers vorst (Alkmaar 1991).

Rodríguez Pérez, Yolanda, De Tachtigjarige Oorlog in Spaanse ogen. De Nederlanden in Spaanse historische en litaire eksten (circa 1548 – 1673), s.l. 2003.

Römelingh, J., ‘Hendrik Ruse’, Spiegel Historiael, 8 (1973) 565 – 569.

Roeper, Vibeke, ‘d’Hollandtsche Magellaen. De wereld van Jan Huygen van Linschoten’, in: Roelof van Gelder, Jan Parmentier and Vibeke Roeper (eds.), Souffrir pour parvenir. De wereld van Jan Huygen van Linschoten (Haarlem 1998) 11 – 29.

Roessingh, H. K., ‘Beroep en bedrijf op de Veluwe in het midden van de achttiende eeuw’, AAG Bijdragen 13 (1965) 181 – 274.

–, Inlandse tabak. Expansie en contractie van een handelsgewas in de 17e en 18e eeuw in Nederland (Wageningen 1976).

–, ‘’Landbouw in de Noordelijke Nederlanden 1650 – 1815’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 8 (Bussum 1979) 16 – 69.

–, ‘De veetelling van 1526 in het kwartier van Veluwe’, AAG Bijdragen, 22 (1979) 3 – 58.

Roever, J. G. de, Jan Adriaensz. Leeghwater (Amsterdam 1944).

Roever, N. de, ‘De Kroniek van Staets. Een bladzijde uit de geschiedenis van het Fabrieksambt der stad Amsterdam 1594 – 1628’, Jaarverslag Koninklijk Oudheidkundig Genootschap, 28 (1886) 27 – 67.

–, ‘Over den invloed door den Zuid-Nederlanders uitgeoefend op den bloei van het Noorden en bijzonder op dien van Amsterdam’, Handelingen van het Taalen Letterkundig Congres, (1887) 140 – 143.

Rommes, Ronald, Oost West, Utrecht best. Driehonderd jaar migratie en migranten in de stad Utrecht (begin 16 e – begin 19e eeuw) (Amsterdam 1998).

Roodenburg, M. C., ‘Produktiewijze en produktieomvang van grof aardewerk van huishoudelijk gebruik gedurende de 17^e eeuw in Delft’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en techniek, 3 (1986) 63 – 75.

Roorda, D. J., Partij en factie (Groningen 1978²).

–, ‘De loopbaan van Willem Meester’, Spiegel Historiael, 16 (1981) 614 – 622.

–, ‘Contrasting and converging patterns: relations between church and state in western Europe, 1660 – 1715’, in: A. C. Duke and C. A. Tamse (eds.), Britain and the Netherlands VII (The Hague 1981) 134 – 153.

Roorda van Eysinga, N. P. H. J., De geboorte van het hoogheemraadschap van Delfland. Ontstaan en bedijking in de vroege middeleeuwen (Alphen aan de Rijn 1988).

Rooijakkers, Gerard, ‘Ongemeen vernuftig en naarstig. De Republiek der Verenigde Nederlanden als innovatiecentrum van materiële cultuur uit het Verre Oosten’, Volkskundig Bulletin, 15 (1989) 1 – 33.

Rosenband, Leonard N., Papermaking in eighteenth-century France. Management, labor, and revolution at the Montgolfier Mill, 1761 – 1805 (Baltimore and London 2000).

Rosenband, Leonard N., ‘John U. Nef. The conquest of the material world’, Technology and Culture, 44 (2003) 364 – 370.

Rosenberg, Nathan, Perspectives on technology (Cambridge 1976).

–, Inside the black box. Technology and economics (Cambridge 1982).

–, ‘Path-dependent aspects of technological change’, in: idem, Exploring the black box. Technology, economics, and history (Cambridge 1994) 9 – 23.

Rosendaal, J. C. H. M. Bataven! Nederlandse vluchtelingen in Frankrijk, 1787 – 1795 (Nijmegen 2003).

Roth, Paul W., ‘Industriespionage im Zeitalter der Industriellen Revolution’, Blätter für Technikgeschichte, 38 (1976) 40 – 54.

Rothstein, Nathalie, ‘Dutch silks. An important but forgotten industry of the 18th century as a hypothesis’, Oud-Holland, 79 (1969) 152 – 171.

Rotteveel, J. Ph. A., ‘De Rotterdamse windmolens’, Rotterdams Jaarboekje, 7^de reeks, 7 (1969) 268 – 305.

Rowland, I. D., Howe, T. N. and M. J. Dewar (eds.), Vitruvius. Ten books on architecture (Cambridge 1999).

Royen, Paul C. van, Zeevarenden op de koopvaardijvloot omstreeks 1700 (Amsterdam 1987).

Ruestow, Edward G., The microscope in the Dutch Republic. The shaping of discovery (Cambridge 1996).

Russen en Nederlanders. Uit de geschiedenis van de betrekkingen tussen Nederland en Rusland, 1600 – 1917 (Amsterdam 1989).

Ruttan, Vernon W., Technolog y, growth, and development. An induced innovation perspective (Oxford 2001).

Rutten, F. M., ‘De nuttelicke vindinge van het houtzagen. De ocrooien voo houtzagen van Cornelis Cornelisz. van Uitgeest’, in: J. C. Coppens et al.’, Vierhonderd jaar houtzagen met wind (Sprang-Capelle 1996) 11 – 32.

Rydberg, Sven, Svenska studieresor till England under Frihetstiden (Uppsala 1951). Rijpma, E., De ontwikkelingsgang van Kampen tot omstreeks 1600 (Groningen 1924). Saathoff, G., Mühlen in Ostfriesland (Aurich 1979).

Sabbatini, Renzo, ‘Firenze-Amsterdam: un caso di spionaggio industriale tra sei e settecento’, Incontri, 4 (1989) 84 – 91.

Sabbe, Etienne, De Belgische vlasnijverheid, 2 vols. (Kortrijk 1975).

Sabel, Charles and Jonathan Zeitlin, ‘Historical alternatives to mass production: politics, markets and technology in nineteenth-century industrialization’, Past and Present, no. 108 (1985) 133 – 176.

Sahal, D., Patterns of technological innovation (s.l 1981).

Salter, W. E. G., Productivity and technical change (Cambridge 1960).

Saul, S. B., ‘The nature and diffusion of technology’, in: A. J. Youngston (ed.), Economic development in the long run (London 1972).

Schaffer, Simon, ‘Natural philosophy and public spectacle in the eighteenth century’, History of Science, 21 (1983) 1 – 43.

Schaïk, P. van, ‘De economische betekenis van de turfwinning in Nederland. Een historische verkenning’, Economisch-Historisch Jaarboek, 32 (1969) 141 – 205, 33 (1970) 186 – 235.

–, Van polderpeil en molenzeil 1764 – 1964 (Drachten 1974).

–, Christiaan Brunings 1736 – 1805. Waterstaat in opkomst (Zutphen 1984).

Scheffler, Wolfgang, Mühlenkultur in Schleswig-Holstein. Die Mühlen des Kresies Eckernförde und Nordfrieslands (Neumünster 1982).

Schepper, Hugo de, ‘Belgium nostrum’ 1500 – 1650. Over integratie en desintegratie van het Nederland (Antwerp 1987).

Schilling, H., Niederländische Exulanten im 16. Jahrhundert (Gütersloh 1972).

–, ‘Die Niederländische Exulanten des 16. Jahrhunderts. Ein Beitrag zum Typus der frühneuzeitlichen Konfessionsmigration’, Geschichte in Wissenschaft und Unterricht, 43 (1992) 67 – 79.

–, ‘Innovation through migration: the settlements of Calvinist Netherlanders in sixteenthand seventeenth-century Central and Western Europe’, Social History/Histoire sociale, 16 (1983) 7 – 33.

–, ‘Confessional migration and social change. The case of the Dutch refugees of the sixteenth century’, in: Paul Klep and Eddy van Cauwenberghe (eds.), Entrepreneurship and the transformation of the economy (10th – 20th centuries). Essays in honour of Herman Van der Wee (Leuven 1994) 321 – 333.

Schlugleit, D., Geschiedenis van het Antwerpse diamantslijpersambacht (1582–1797) (Antwerpen 1935).

Schmauderer, E., ‘J. R. Glaubers Einfluss auf die Frühformen der chemischen Technik’, Chemie-Ingenieur-Technik, 42 (1970) 687 – 696.

Schmookler, J., Invention and economic growth (Cambridge Mass. 1966).

Scholliers, E., ‘De eerste schade van de scheiding. De sociaal-economische conjunctuur 1585 – 1609’, in: «1585: Op gescheiden wegen…» Handelingen van het colloquium over de scheiding der Nederlanden, gehouden op 22 – 23 november 1985 te Brussel (Leuven 1988) 35 – 52.

Scholten, F. (ed.), Goudleer. Kinkarakawa. De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989).

Schot, J. W., ‘De meekrapnijverheid: de ontwikkeling van de etchniek als een proces van variatie en selectie’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 3 (1986) 43 – 62.

–, ‘Innoveren in Nederland’, in: H. W. Lintsen et al. (eds.), Techniek in Nederland. De wording van een moderne samenleving 1800 – 1890, vol. 6 (Zutphen 1995) 217 – 240.

Schuddebeurs, H. G., Onderlinge brandverzekeringsinstellingen in Nederland van 1663 tot 1948 (Rotterdam 1948).

Schultz, E., Van zee tot land. Waterbeheersing van de Nederlandse droogmakerijen (Lelystad 1992).

Schumacher, B., Niederländische Ansiedlungen in Herzogtum Preussen zur Zeit Herzog Albrechts (1523–1568) (Leipzig 1903).

Schumacher, M., Auslandsreisen Deutscher Unter nehmer 1750 – 1851 under besonderer Berücksichtigung von Rheinland und Westfalen (Cologne 1968).

Schwarz, L. D., London in the age of industrialisation. Entrepreneurs, labour force and living conditions 1700 – 1850 (Cambridge 1992).

Schwarzwalder, H., Geschichte der Freien Hansestadt Bremen, vol. 1. Von den Anfängen bis zur Franzosenzeit (Bremen 1975).

Schweizer, W. F., ‘Spinnewielverbeteringen en organisatie van spinwerk in Nederland omstreeks 1800’, Textielhistorische Bijdragen, 3 (1961) 55 – 72.

Scoville, Warren C., ‘Minority migration and the diffusion of technology’, Journal of Economic History, 11 (1951) 347 – 360.

–, ‘The Huguenots and the diffusion of technology’, Journal of Political Economy, 50 (1952) 294 – 311, 392 – 411.

–, The persecution of the Huguenots and French economic development, 1680 – 1720 (Berkeley 1960).

Sella, D., Commerci e industrie a Venezia nel sec. 17 (Venice 1961).

–, Crisis and continuity. The economy of Spanish Lombardy in the 17th century (Cambridge 1979).

Sentin-Senden, L., ‘De aanleg van een uitwatering te Katwijk’, in: J. E. A. Boomgaard (ed.), De uitwateringssluizen van Katwijk 1404 – 1984 (Leiden 1984) 18 – 30.

Sigmond, Peter, Nederlandse zeehavens tussen 1500 en 1800 (Amsterdam 1989).

Silberstein, M., Erfindungsschutz und merkantilistische Gewerbeprivilegien (Wintherthur 1961).

Sillem, Wilhelm, ‘Zur Geschichte der Niederländer in Hamburg von die Ankunft bis zur Abschluß der Niederländischen Contracts 1605’, Zeitschrift für Hamburgischen Geschichte, 7 (1883) 481 – 598.

Simoês, J. M. dos Santos, Carreaux céramiques hollandaises en Portugal et en Espagne (The Hague 1959).

Simson, P., Geschichte der Stadt Danzig, 2 vols. (Danzig 1913 – 1918).

Sipman, A., Hellend scheprad. Geschiedenis en bouw (Zutphen 1977).

–, Molenbouw. Het staande werk van de bovenkruiers (Zutphen 1975).

Slicher van Bath, B. H., De agrarische geschiedenis van West-Europa 500 – 1850 (Utrecht/Antwerpen 1976³).

–, ‘The rise of intensive husbandry in the Low Countries’, in: J. S. Bromley and E. H. Kossmann (eds.), Britain and the Netherlands, 1 (London 1960) 130 – 153.

Sliggers, B. C. ‘Honderd jaar natuurkundige amateurs in Haarlem’, in: A. Wiechmann and L. C. Palm (eds.), Een elektriserend geleerde. Martinus van Marum 1750 – 1837 (Haarlem 1987) 67 – 103.

Sloof, J. H. M., ‘De duikers en volmolens te Gouda en de gevolgen daarvan voor Rijnlands waterstaat’, in: Ludy Giebels (ed.), Waterbeweging rond Gouda (Leiden 1988) 25 – 38.

Sloos, Louis Ph., ‘Van den Turk doodgeschoten. De Rotterdamse uitvinder Cornelis Redelykheid (1728–1788) en de «verdediging van Nederland» ’, Rotterdams Jaarboekje, 11^de reeks (2004) 190 – 204.

Smit, W. J., De katoendrukkerij in Nederland tot 1813 (Rotterdam 1928).

Smith, J. G., The origins and early development of the heavy chemical industry in France (Oxford 1979).

Smith, W. D., ‘The function of commercial centers in the modernisation of European capitalism: Amsterdam as an information exchange in the seventeenth century’, Journal of Economic History, 44 (1984) 985 – 1005.

Smits, J. P., E. Horlings and J. L. van Zanden, Dutch GNP and its components, 1800 – 1913 (Groningen 2000).

Sneep, J., H. A. Treu and M. Tydeman (eds), Vesting. Vier eeuwen vestingbouw in Nederland (Zutphen 1982).

Snelders, H. A. M., ‘Chemistry at the Dutch universities, 1669 – 1900’, Academiae Analecta, 48 (1986) 69 – 75.

–, ‘Professors, amateurs, and learned societies. The organization of the natural sciences’, in: Margaret C. Jacob and Wijnand W. Mijnhardt (eds.), The Dutch republic in the eighteenth century. Decline, enlightenment and revolution (Ithaca 1992) 308 – 323.

–, De geschiedenis van de scheikunde in Nederland. Van alchemie tot chemie en chemische industrie rond 1900 (Delft 1993).

Sneller, Z. W., ‘De opkomst der Nederlandsche katoenindustrie’, Bijdragen voor de Vaderlandsche Geschidenis en Oudheidkunde, 6^de reeks, 4 (1926) 237 – 274, 5 (1927) 101 – 113.

–, ‘Een mechanische katoenspinnerij in Nederland in het laatst der 18^e eeuw’, Bijdragen voor de Vaderlandsche Geschidenis en Oudheidkunde, 7^de reeks, 1 (1931) 167 – 188.

–, Rotterdams bedrijfsleven in het verleden (Amsterdam 1940).

Soest, H. A. B. van, ‘Concernerende de kunst van ’t goudleer’, in: F. Scholten (ed.), Goudleer. Kinkarakawa. De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989) 13 – 17.

Soly, H., Urbanisme en kapitalisme te Antwerpen in de 16e eeuw. De stedebouwkundige ondernemingen van Gilbert van Schoonbeke (s.l. 1977).

Sombart, Werner, Die Juden und das Wirtschaftsleben (Leipzig 1911).

Soom, A., ‘Ostbaltische Holzhandel und die Holzindustrie im 17. Jahrhundert’, Hansische Geschichtsblätter, 79 (1961) 80 – 100.

Spaans, J., Haarlem na de Reformatie. Stedelijke cultuur en kerkelijk leven 1577 – 1620 (The Hague 1989).

Spierenburg, Pieter, ‘Early modern prisons and the dye trade. The fate of convict rasping as proof for the insufficiency of the economic approach to prison history’, Economic and Social History in the Netherlands, 3 (1991) 1 – 18.

Spooner, Frank C., ‘On the road to industrial precision. The case of coinage in the Netherlands (1672–1791) ’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 43 (1980) 1 – 18.

–, Risks at sea. Amsterdam insurance and maritime Europe, 1766 – 1780 (Cambridge 1983).

Spronsen, J. W. van, ‘The beginnings of chemistry’, in Th. H. Lunsingh Scheurleer and G. H. M. Posthumus Meyjes (eds.), Leiden university in the seventeenth century (Leiden 1975) 329 – 343.

Stapleton, Darwin H., Accounts of European science, technolog y and medicine written by American travelers abroad, 1735 – 1800, in the collection of the American Philosophical Society (Philadelphia 1985).

Staudenmaier, John, Technology’s storytellers. Reweaving the human fabric (Cambridge Mass. 1985).

Stein, Robert L., The French sugar business in the eighteenth century (Baton Rouge 1988).

Stern, Walter M., ‘Fish supplies for London in the 1760s: an experiment in overland transport’, Journal of the Royal Society of Arts, 118 (1969/1970) 360 – 365, 430 – 435.

–, ‘The stimulus given by the Society of Arts to herring curing in Britain’, Journal of the Royal Society of Arts, 122 (1973/1974) 532 – 536, 628 – 631, 711 – 714.

Stewart, Larry, The rise of public science. Rhetoric, technology and natural philosophy in Newtonian Britain, 1660 – 1750 (Cambridge 1992).

Stipriaan, A. van, ‘The Surinam rat race. Labour and technology on sugar plantations 1750 – 1900’, Nieuwe West-Indische Gids, 63 (1989) 94 – 117.

Stol, Taeke, De veenkolonie Veenendaal. Turfwinning en waterstaat in het zuiden van de Gelderse vallei, 1456 – 1653 (s.l. 1990).

–, ‘Strijd tegen het water. Problemen van twee havensteden in het laagland’, in: M. de Roever (ed.), Amsterdam. Venetië van het Noorden (Amsterdam 1991) 86 – 103, 190 – 191, 202 – 203.

Storper, Michael and Walker, Richard, The capitalist imperative. Territory, technology and industrial growth (Oxford 1989).

Strien, C. D. van, British travellers in Holland during the Stuart period. Edward Browne and John Locke as tourists in the United Provinces (Amsterdam 1989).

Strien-Chardonneau, M. van, Le voyage de Hollande. Récits de voaygeurs français dans les Provinces-Unies 1748 – 1795 (Leiden s.a.).

Stromer, Wolfgang von, ‘Eine «Industrielle Revolution» des Spätmittelalters’, in: Ulrich Troitzsch and Gabrielle Wohlauf (eds.), Technikgeschichte (Frankfurt 1980) 105 – 138.

–, ‘Nuremberg as epicentre of invention and innovation towards the end of the Middle Ages’, History of Technology, 19 (1997) 19 – 45.

Stroop, J. P. A., Molenaarstermen en molengeschiedenis (Arnhem 1979).

Stråle, G. H., Alingsås manukaturverk. Ett bidrag till den svenska industriens historia under frihetstiden (Stockholm 1884).

Supple, Barry, Commercial crisis and change in England 1600 – 1642 (Cambridge 1959).

Surdèl, S., ‘Vitruvius in de middeleeuwen: een verkenning’, Bulletin KNOB, 97 (1998) 51 – 68.

Swigchem, C. A. van, Abraham van der Hart, 1747 – 1820. Architect, stadsbouwmeester van Amsterdam (Amsterdam 1965).

–, ‘De stadsfabriek in de tweede helft van de achttiende eeuw’, Delftse studiën. Een bundel historische opstellen over de stad Delft geschreven voor dr. E. H. ter Kuile (Assen 1967) 293 – 328.

Sijnke, P. W., ‘De stadskranen van Middelburg’, Zeeuws Tijdschrift, 32 (1982) 92 – 94.

Szper, F., Nederlandsche nederzettingen in West-Pruisen gedurende de Poolschen tijd (Enkhuizen 1913).

Tanaka-Van Daalen, Isabel, ‘Goudleer voor Japan’, in: F. Scholten (ed.), Goudleer.

Kinkarakawa. De geschiedenis van het Nederlands goudleer en zijn invloed in Japan (Zwolle 1989) 64 – 86.

Tann, Jennifer, ‘Marketing methods in the international steam-engine market: the case of Boulton and Watt’, Journal of Economic History, 38 (1978) 363 – 389.

– and M. J. Breckin, ‘The international diffusion of the Watt engine 1775 – 1825’, Economic History Review, 31 (1978) 541 – 564.

Taverne, E., In het land van belofte; in de nieue stadt. Ideaal en werkelijkheid van de stadsuitleg in de Republiek 1580 – 1680 (Maarssen 1978).

Teivens, Arno, Latvijas dzirnavas (Daugava 1985).

Tenenti, Alberto, Piracy and the decline of Venice 1580 – 1615 (Berkeley 1967).

Theunissen, Hans e.a. (ed.), Topkapi en Turkomanie. Turks-Nederlandse ontmoetingen sinds 1600 (Amsterdam 1989).

Thirsk, J., Economic policy and projects: the development of a consumer society in early modern England (Oxford 1978).

–, ‘New crops and their diffusion: Tobacco growing in seventeenth-century England’, in: C. W. Chalklin and M. A. Havinden (eds.), Rural change and urban growth 1500 – 1800 (London 1974) 76 – 103.

Thoen, Erik, Landbouwekonomie en bevolking in Vlaanderen gedurende de late Middeleeuwen en het begin van de Moderne Tijden. Testregio de kasselrijen van Oudenaarde en Aalst (Gent 1988).

–, ‘The birth of «The Flemish husbandry»: agricultural technology in medieval Flanders’, in: Grenville Astill and John Langdon (eds.), Medieval farming and technology in Northwestern Europe (Leiden 1997) 69 – 88.

Thom, H. B., Die geschiedenis van die skaapboerderij in Suid-Afrika (Amsterdam 1936). Thomson, J. K. J., Clermont de Lodève 1633 – 1789. Fluctuations in the prosperity of a Languedocian clothmaking town (Cambridge 1982).

–, ‘State intervention in the Catalan calico-printing industry in the eighteenth century’, in: Maxine Berg (ed.), Markets and manufactures in early industrial Europe (London 1991) 57 – 89.

Thurkow, A. G., ‘De droogmakerij van Bleiswijk en Hillegersberg, een opmerkelijke onderneming’, Holland, 22 (1990) 33 – 54.

Thurlings, T. L. M., De Maashandel van Venlo en Roer mond in de 16 e eeuw, 1473 – 1572 (Amsterdam 1945).

Thijs, A. K. L., De zijdenijverheid te Antwerpen in de zeventiende eeuw (Brussel 1969).

–, ‘Schets van de ontwikkeling der katoendrukkerij te Antwerpen (1753–1813) ’, Bijdragen tot de Geschiedenis, 53 (1970) 157 – 190.

–, Van «werkwinkel» tot «fabriek». De textielnijverheid te Antwerpen (eind 15de – begin 19de eeuw) (Brussel 1987).

Thijssen, L., 1000 jaar Polen en Nederland (Zutphen 1992).

Tielhof, M. van, De Hollandse graanhandel 1470 – 1570. Koren op de Amsterdamse molen (The Hague 1995).

–, ‘Stedelijke regulering van diensten op de stapelmarkt: de Amsterdamse korengilden’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Ondernemers en bestuurders. Economie en politiek in de Noordelijke Nederlanden in de Late Middeleeuwen en Vroegmoder ne Tijd (Amsterdam 1999) 491 – 523.

–, ‘The mother of all trades’. The Baltic grain trade in Amsterdam from the late 16th to the early 19th century (Leiden 2002).

–, ‘Eendenkooien in Rijnland in de vroegmoderne tijd’, Tijdschrift voor Waterstaatsgeschiedenis, 13 (2004) 47 – 59.

– and P. J. E. M. van Dam, Waterstaat in stedenland. Het Hoogheemraadschap van Rijnland vóór 1857 (Utrecht 2006).

Tierie, G., Cornelis Drebbel 1572 – 1633 (Amsterdam 1932).

Tieskens, D. W., Het kleine bouwen. Vier eeuwen maquettes in Nederland (Zutphen 1983).

Timmer, E. M. A., De generale brouwers van Holland. Een bijdrage tot de geschiedenis der brouwnering in Holland in de 17de, 18de, 19de eeuw (Haarlem 1918).

Tjalsma, H. D., ‘Leidse textielarbeiders in de achttiende eeuw’, in: J. K. S. Moes. and B. M. A.de Vries (eds.), Stof uit het Leidse verleden. Zeven eeuwen textielnijverheid (Utrecht 1991) 91 – 100.

Tracy, James D., A financial revolution in the Habsburg Netherlands. Renten and renteniers in the county of Holland, 1515 – 1565 (Berkeley 1985).

–, Holland under Habsburg rule 1506 – 1566. The formation of a body politic (Berkeley 1990).

–, The rise of merchant empires. Long distance trade, in the early modern world 1350 – 1750 (Cambridge 1990).

Troitzsch, Ulrich, Ansätze technologischer Denkens bei der Kameralisten des 17. und 18. Jahrhunderts (Berlin 1966).

– and Wohlauf, Gabrielle (eds.), Technik-Geschichte. Historische Ansätze und neuere Beiträge (Frankfurt 1980).

Trompetter, C., Agriculture, proto-industry and Mennonite entrepreneurship. A history of the textile industries in Twente 1600 – 1815 (Amsterdam 1997).

Tucci, Ugo, ‘Venetian ship-owners in the XVIth centuries’, Journal of European Economic History, 16 (1987) 277 – 296.

Tunzelmann, G. N. von, Steam power and British industrialization (London 1978).

–, Technolog y and industrial progress. The foundations of economic growth (Cheltenham 1995).

Turner, G. l’E., Van Marum’s scientific instruments in Teyler’s Museum. Descriptive catalogue (Haarlem, s.d.).

Tussenbroek, G. van, Onder de daken van Zaltbommel. Bouwen en wonen in de historische binnenstad (1350–1650) (Utrecht 2003).

Tutein Nolthenius, A., ‘Getijmolens’, Tijdschrift KNAG, 71 (1954) 186 – 199.

Tyghem, F. van, Op en om de middeleeuwse bouwwerf. De gereedschappen en toestellen gebruikt bij het bouwen van de vroege middeleeuwen tot omstreeks 1600, 2 vols. (Brussels 1966).

Ufkes, T., ‘Vlielanders, Friezen en andere Nederlanders te Danzig. Zeventiendeen achttiende-eeuwse gegevens in het burgerboek en de geloofsbrieven’, Jaarboek van het Centraal Bureau voor Genealogie en het Iconografisch Bureau, 45 (1991) 163 – 184.

De uitwateringssluizen van Katwijk 1404 – 1984 (Leiden 1984).

Unger, Richard W., ‘Technology and industrial organization in Dutch shipbuilding to 1800’, Business History, 17 (1975) 56 – 72.

–, ‘The Netherlands herring fishery in the late Middle Ages and: the false legend of Willem Beukelsz. van Biervliet’, Viator, 9 (1978) 335 – 356.

–, Dutch shipbuilding before 1800. Ships and guilds (Assen 1978).

–, ‘Dutch herring, technology and international trade in the seventeenth century’, Journal of Economic History, 40 (1980) 253 – 279.

–, The ship in the medieval economy (London 1980).

–, ‘Energy sources for the Dutch Golden Age: peat, wind and coal’, Research in Economic History, 33 (1984) 221 – 253.

–, ‘Technical change in the brewing industry in Germany, the Low Countries and England in the Late Middle Ages’, Journal of European Economic History, 21 (1992) 281 – 313.

–, A history of brewing in Holland 900 – 1900. Economy, technology and the state (Leiden 2001).

Unger, W. S., ‘Adriaen May. Vlaamsch drapenier in Noord-Nederland’, in: Mélanges d’histoire offerts à Henri Pirenne (s.l. 1926) 563 – 572.

Uselding, Paul, ‘Studies of technology in economic history’, Research in Economic History, supplement 1 (1977) 159 – 220.

Usher, A. P., History of mechanical inventions (Cambridge 1954).

Utterström, G., ‘Migratory labour and the herring fisheries of western Sweden in the 18th century’, Scandinavian Economic History Review, 7 (1959) 3 – 40.

Uytven, R. van, ‘The fulling mill. Dynamic of the revolution in industrial attitude’, Acta Historiae Neerlandicae, 5 (1971) 1 – 14.

–, ‘Haarlemse gruit, Goudse kuit en Leuvense peterman’, Acta Lovaniensis, 4 (1975) 334 – 351.

Vance, James E., Capturing the horizon. The historical geography of transportation since the sixteenth century (Baltimore 1990).

Vandenbroeke, C., ‘Landbouw in de Zuidelijke Nederlanden 1650 – 1815’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 8 (Haarlem 1979) 73 – 101.

– and W. Vanderpijpen, ‘Landbouw en platteland in de Zuidelijke Nederlanden 1770 – 1844’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 10 (Haarlem 1981) 183 – 209.

–, ‘Zuinig stoken. Brandstofverbruik en brandstofprijzen in België, Engeland en Frankrijk sinds de 15^e eeuw’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 51 (1988) 93 – 125.

Vanheule, L., ‘Octrooibrieven en andere documenten in betrekking met de windmolens binnen de provincie Westvlaanderen’, Backten de Kupe, 16 (1974) 53 – 61.

Veen, H. Th. van and A. P. McCormick, Tuscany and the Low Countries: an introduction to the sources and an inventory of four Florentine libraries (Florence 1985).

Veen, J. van, Dredge, drain, reclaim. The art of a nation (The Hague 1949). Veen, B. van der et al., Groninger molenboek (Groningen 1981).

Veen, Sytze van der, Een Spaanse Groninger in Marokko. De levens van Johan Willem Ripperda (1682–1737) (Amsterdam 2007).

Ven, G. P. van de (ed.), Aan de wieg van Rijkswaterstaat. De wordinggeschiedenis van het Pannerdens kanaal (Zutphen 1976).

– (ed.), Leefbaar laagland. Geschiedenis van de waterbeheersing en landaanwinning in Nederland (Utrecht 2003 (5)).

Venema, Janny, Beverwijck. A Dutch village on the American frontier, 1652 – 1664 (Hilversum 2003).

Verbeek, Theo, ‘Notes on Ramism in the Netherlands’, in: Mordechai Feingold, Joseph Freedman and Wolfgang Rother (eds.), The influence of Petrus Ramus. Studies in sixteenth and seventeenth century philosophy and sciences (Basel 2001) 38 – 53.

Verbong, G., ‘De ontwikkeling van het turksroodverven in Nederland’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 3 (1986) 183 – 204.

–, ‘De mechanisering van het katoendrukken in Nederland’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 5 (1988) 369 – 389.

Verhe-Verkein, H., ‘De nieuwe nijverheden te Gent in de XVII^e en XVII^e eeuw’, Handelingen Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, Nieuwe serie I (Gent 1944) 205 – 222.

Verhulst, A., ‘La laine indigène dans le anciens Pays-Bas entre le XII et le XVII siècle. Mise-en-oevre industrielle, production et commerce’, Revue Historique, 248 (1972) 281 – 322.

–, Landschap en landbouw in middeleeuws Vlaanderen (s.l. 1995).

Verkade, M. A., De opkomst van de Zaanstreek (Utrecht 1952).

Vermij, R. H., ‘Bedrijfsspionage in de achttiende eeuw. Een agent van de tsaar te «Zijdebalen» ’, Maandblad Oud-Utrecht, 63 (1990) 107 – 110.

–, Secularisering en natuurwetenschap in de zeventiende en achttiende eeuw (Utrecht 1991).

Verstegen, S. W. and A. Kragten, ‘De Veluwse kopermolens in de negentiende eeuw:

een raadsel voor historiografen?’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 1 (1984) 172 – 187.

Verster, J. B. L., De Nederlandsche lederindustrie tot 1939 (Doetinchem 1940).

Vervliet, H. D. L., ‘De typografie gedurende de 15^de tot 18^de eeuw’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 9 (Haarlem 1980) 198 – 206.

Vieyra, D., ‘Uit oude archieven’, Pharmaceutisch Weekblad, 74 (1937) 444 – 452. Vilar, P., La Catalogne dans l’Espagne moderne (Paris 1962).

Vis, D., Drie eeuwen verf. Een en ander uit de geschiedenis van de Zaanse verfindustrie (s.l. 1943). Visser, C., Verkeersindustrieën te Rotterdam in de tweede helft der achttiende eeuw (Rotterdam 1927).

Visser, H. A., Zwaaiende wieken. Over de geschiedenis en het bedrijf van de windmolens in Nederland (Amsterdam 1956).

Visser, J. de, ‘De Gentse katoenindustrie voor de Industriële Revolutie’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 44 (1981) 44 – 50.

Vlessing, O., ‘The Portuguese-Jewish mercantile community in seventeenth-century Amsterdam’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Entrepreneurs and entrepreneurship in early modern times. Merchants and industrialists within the orbit of the Dutch staple market (The Hague 1995) 223 – 243.

Vlieger, J. H. de and E. Homburg, ‘Technische vernieuwing in een oude trafiek. De Nederlandse loodwitindustrie.1600 – 1870’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 9 (1992) 9 – 68.

Vliet, A. P. van, Vissers en kapers. De zeevisserij vanuit het Maasmondgebied en de Duinkerker kapers (ca. 1580 – 1649) (The Hague 1994).

Vogel, Jaap, ‘De zijdelintindustrie te Haarlem, 1663 – 1780’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 3 (1986) 76 – 91.

–, Een ondernemend echtpaar in de achttiende eeuw: Pieter Merkman jr. en Isabella van Leeuwarden. De Haarlemse garenlintindustrie (Rotterdam 1987).

Vollmer, G., ‘Eine Fabrikenstatistik des Herzogthums Kleve aus dem Ende des 18. Jahrhunderts’, Düsseldorfer Jahrbuch, 46 (1954) 181 – 203.

Voorbeijtel Cannenburg, W., ‘Fransche oorlogsschepen in 1666 in Nederland gebouwd’, Jaarverslag Nederlands Historisch Scheepvaartmuseum 1950/51, 31 – 36.

Voorn, H., ‘Bentse Bruk. The first paper mill in Norway’, The Paper Maker, 24 (1955), no. 2, 31 – 41.

–, The paper mills of Denmark and Norway and their watermarks (Hilversum 1959).

–, De geschiedenis der Nederlandse papierindustrie, 3 vols. (Haarlem 1960 – 1985).

Voort, J. P. van de, De Westindische plantages van 1720 tot 1795. Financiën en handel (Eindhoven 1973).

–, ‘Noordzeevisserij’, in: L. M. Akveld, S. Hart and W. J. van Hoboken (eds.), Maritieme Geschiedenis der Nederlanden, vol. 2 (Bussum 1977) 289 – 308.

Voorthuijsen, W. D., De Republiek der Verenigde Nederlanden en het mercantilisme (The Hague 1964).

Voskuil, J. J., Van vlechtwerk tot baksteen (Arnhem 1979).

–, ‘Tussen Twisk en Mathenesse. Faseverschillen in de verstening van de huizen op het platteland van Holland in de 16^e eeuw’, Volkskundig Bulletin, 8 (1982) 1 – 46.

Vrankrijker, A. C. J. de, ‘De textielindustrie van Naarden’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 51 (1936) 152 – 164, 264 – 283.

Vries, B. W. de, From pedlars to textile barons. The economic development of a Jewish minority group in the Netherlands (Amsterdam 1989).

–, De Nederlandse papiernijverheid in de negentiende eeuw (The Hague 1957).

Vries, Jan de, The Dutch rural economy in the Golden Age, 1500 – 1700 (New Haven/London 1974).

–, ‘Holland: commentary’, in: F. Krantz and P. M. Hohenberg (eds.), Failed Transitions to Modern Industrial Society: Renaissance Italy and Seventeenth-Century Holland (Montreal 1975) 55 – 57.

–, The economy of Europe in an age of crisis 1600 – 1750 (Cambridge 1976).

–, ‘An inquiry into the behaviour of wages in the Dutch Republic and the Southern Netherlands, 1580 – 1800’, Acta Historiae Neerlandicae, 10 (1978) 79 – 97.

–, ‘Landbouw in de Noordelijke Nederlanden 1490 – 1650’, in: Algemene Geschiedenis der Nederlanden, vol. 7 (Bussum 1980) 12 – 43.

–, Barges and capitalism. Passenger transportation in the Dutch economy (1632–1839) (Utrecht 1981).

–, ‘The decline and rise of the Dutch economy’, in: G. Saxonhouse and G. Wright (eds.), Technique, spirit and form in the making of the modern economies. Essays in honor of William N. Parker (New York 1984) 149 – 189.

–, ‘Art history, economic history and history’, in: David Freedberg and Jan de Vries (eds.), Art in history, history in art (Santa Monica 1991) 248 – 282.

– and Ad van der Woude, Nederland 1500 – 1815. De eerste ronde van moderne economische groei (Amsterdam 1995).

– and Ad van der Woude, The first modern economy. Success, failure and perseverance of the Dutch economy, 1500 – 1815 (Cambridge 1997).

–, ‘Dutch economic growth in comparative-historical perspective, 1500 – 2000’, De Economist, 148 (2000) 443 – 466.

Vries, Joh. de, De economische achteruitgang der Republiek in de achttiende eeuw (Leiden 1968²).

Vuyk, A., Boskoop. Vijf eeuwen boomkwekerij 1499 – 1966 (Boskoop 1966).

Waal, P. G. A. de, De leer van het boekhouden in de Nederlanden tijdens de 16 e eeuw (Roermond 1927).

Waard, C. de, De uitvinding der verrekijkers. Eene bijdrage tot de beschavingsgeschiedenis (The Hague 1906).

Wadsworth, A. P. and J. de Lacy Mann, The cotton trade and industrial Lancashire 1600 – 1780 (Manchester 1931).

Wagner, Helga, Jan van der Heyden 1630 – 1712 (Amsterdam 1971).

Wai, C. M. and K. T. Liu, ‘The origin of white lead – from the East or the West’, Journal of Chemical Education, 68 (1991) 25 – 27.

Wailes, Rex, The English windmill (London 1954).

Walker, Michael J., The extent of the guild control in trade in England, c. 1660 – 1820 (unpublished Ph.D. thesis, Cambridge 1986).

Wall, Ernestine van der, ‘The religious contexts of the early Dutch Enlightenment. Moral religion and society’, in: Wiep van Bunge (ed.), The Early Enlightenment in the Dutch Republic, 1650 – 1750 (Leiden 2003) 39 – 62.

Walton, G. M., ‘Obstacles to technical diffusion in ocean shipping’, Explorations in Economic History, 8 (1970–1971) 123 – 140.

Warnsinck, J. C. M., De Kweekschool voor de Zeevaart en de stuur manskunst 1785 – 1935 (Haarlem 1935).

Waters, D. W., ‘The English Pilot. English sailing directions and charts and the rise of English shipping, 16th to 18th centuries’, The Journal of Navigation, 42 (1989) 3170 – 354.

–, ‘Waghenaer’s The Mariners Mirrour, 1588, and its influence on English hydrography’, in: Lucas Jansz. Waghenaer van Enchuysen. De maritieme cartografie in de Nederlanden in de zestiende en het begin van de zeventiende eeuw (Enkhuizen 1984) 89 – 95.

Watts, D., The West Indies: patterns of development, culture and environmental change since 1492 (Cambridge 1987).

Watts, Martin, ‘The effects of 18th and 19th century technology on English windmill development’, Transactions fifth symposium The International Molinological Society (1982), 493 – 508.

–, ‘The rise of the governor’, Transactions sixth symposium The International Molinological Society (1985), 337 – 348.

Wee, Herman van der, The growth of the Antwerp market and the European economy (fourteenthsixteenth century), 3 vols. (The Hague 1963).

– and E. van Cauwenberghe (eds.), Productivity of land and agricultural innovation in the Low Countries (1250–1800) (Leuven 1978).

–, ‘Antwoord op een industriële uitdaging: De Nederlandse steden tijdens de late middeleeuwen en nieuwe tijd’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 100 (1987) 169 – 184.

–, ‘Industrial dynamics and the process of urbanization and de-urbanization in the Low Countries from the Late Middle Ages to the eighteenth century. A synthesis’, in: idem (ed.), The rise and decline of urban industries in Italy and the Low Countries (Late Middle Ages – Early Modern Times) (Leuven 1988) 307 – 381.

–, ‘Continuïteit en discontinuïteit in de economische ontwikkeling van Nederland, 1500 – 1815’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 21 (1995) 273 – 280.

Wegener Sleeswijk, A., De Gouden Eeuw van het fluitschip (Franeker 2003).

Wendt, Eimar, Admiralitetskollegium historia, vol. 1 (Stockholm 1950).

Werner, Th.G., ‘Nürnberg. Erzeugung und Ausfuhr wissenschaftlicher Geräte im Zeitalter der Entdeckungen’, Mitteilungen des Vereins für Geschichte der Stadt Nürnberg, 53 (1965) 69 – 149.

–, ‘Die Anfänge der deutschen Zuckerindustrie und die Augsburger Zuckerraffinerie von 1573’, Scripta Mercaturae, 6 (1972), 176 – 188, 7 (1973), 89 – 98.

Westera, L. D., ‘Gotelingen en mignons’, Cultuurhistorisch Jaarboek voor Flevoland 1992, 31 – 39.

–, ‘Het maatschappelijk vermogen van de familie Brants. Een doopsgezinde Amsterdamse ondernemersfamilie in de achttiende eeuw’, NEHA-jaarboek voor economische, bedrijfsen techniekgeschiedenis, 58 (1995) 114 – 148.

–, ‘De geschutgieterij in de Republiek’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Ondernemers en bestuurders. Economie en politiek in de Noordelijke Nederlanden in de Late Middeleeuwen en Vroegmoderne Tijd (Amsterdam 1999) 575 – 602.

Westerman, J. C., Blik in het verleden. Geschiedenis van de Nederlandse blikindustrie in hare opkomst van gilde-ambacht tot grootbedrijf (Amsterdam 1939).

–, Geschiedenis van de ijzeren staalgieterij in Nederland (Utrecht 1948).

Westra, F., Nederlandse ingenieurs en de fortificatiewerken in het eerste tijderk van de tachtigjarige oorlog, 1573 – 1604 (Alphen aan de Rijn 1992).

Weijs, L. J., C. J. J. van de Watering en C. J. F. Slootmans, Tussen hete vuren, vol. 2, Techniek en produkt, familiebetrekkingen en archivalia van de Bergen op Zoomse pottenmakers (Tilburg 1970).

White, Lynn, Medieval technology and social change (Oxford 1962).

–, Medieval religion and technology. Collected Essays (Berkeley 1978).

Wieringen, J. S. van, ‘De overgang van het Oud-Nederlandse naar het NieuwNederlandse stelsel 1648 – 1704’, in: Sneep, J., H. A. Treu and M. Tydeman (eds), Vesting. Vier eeuwen vestingbouw in Nederland (Zutphen 1982), 37 – 51.

Wiersum, E. and J. van Sillevoldt, ‘De katoendrukkerij Non plus ultra’, Rotterdams Jaarboekje, 2^de reeks, 9 (1921) 67 – 90.

Wiest, Ekkehard, Die Entwicklung des Nürnberger Gewerbes zwischen 1648 und 1806 (Munich 1967).

Wildeboer, H., ‘De ontwikkeling van de brandspuit in de zeventiende en achttiende eeuw’, Jaarboek voor de Geschiedenis van Bedrijf en Techniek, 10 (1993) 9 – 41.

Wilkins, Mira, ‘The role of private business in the international diffusion of technology’, Journal of Economic History, 34 (1974) 166 – 188.

Willems, C., ‘Verwikkelingen om de Weesper porseleinfabriek in 1759. Samuel Simons en de graaf van Gronsveld’, Jaarboek Amstelodamum, 80 (1988) 137 – 148.

Wilson, Charles, Anglo-Dutch commerce and finance in the eighteenth century (Cambridge 1941).

–, Holland and Britain (s.l., s.a.).

–, ‘Cloth production and international competition in the seventeenth century’, Economic History Review, 2nd series, 13 (1960) 209 – 221.

–, ‘Taxation and the decline of empires: an unfashionable theme’, in: idem, Economic history and the historian. Collected essays (New York 1969) 114 – 127.

–, England’s apprenticeship, 1603 – 1763 (London/New York 1984²).

Winckers, J. A. A. G., ‘Bijdrage tot de economische geschiedenis van de Maastrichtse lederambachten’, Studies over de sociaal-economische geschiedenis van Limburg, XII (1967) 27 – 105.

Winter, P. J. van, Hoger beroepsonderwijs avant-la-lettre. Bemoeiïngen met de vorming van landmeters en ingenieurs bij de Nederlandse universiteiten in de 17e en 18e eeuw (Amsterdam 1988).

Wintle, Michael, ‘De economie van Zeeland in 1808. Een rapport van landdrost Abraham van Doorn over de economie in het najaar van 1808’, Archief. Mededelingen van het Koninklijk Zeeuwsch Genootschap van Wetenschappen 1985, 97 – 136.

Wiskerke, C., De afschaffing der gilden in Nederland (Amsterdam 1938).

–, ‘De geschiedenis van het meekrapbedrijf in Nederland’, Economisch-Historisch Jaarboek, 25 (1949–1951) 1 – 144.

Wit, A. de, ‘Reders en regels. Visserij, overheid en ondernemerschap in het zeventiendeeeuwse Maasmondgebied’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Ondernemers en bestuurders. Economie en politiek in de Noordelijke Nederlanden in de Late Middeleeuwen en Vroegmoderne Tijd (Amsterdam 1999) 633 – 648.

Wittop Koning, J. A., ‘J. R. Glauber en zijn Pharmacopoea Spagyrica’, Pharmaceutisch Weekblad, 85 (1950) 273 – 283.

Woelderink, B., ‘Het bezoek van Simon Stevin aan Dantzig in 1591’, Tijdschrift voor de Geschiedenis van de Geneeskunde, Natuurkunde, Wiskunde en Techniek 3 (1980) 178 – 186.

Wolff, M., ‘De eerste vestiging der Joden in Amsterdam, hun politieke en economische toestand’, Bijdragen voor Vaderlandsche Geschiedenis en Oudheidkunde, 4^de serie, 9 (1911) 365 – 400, 10 (1912) 134 – 182), 5^de serie, 1 (1913) 88 – 101, 350 – 376. Woodcroft, B., Chronological index of patents of invention, 2 vols. (London 1854).

–, Subject matter index, made from titles only of patents of invention, 2 vols. (London 1854).

–, Alphabetical index of patents of invention (London 1854).

Woordenboek der Nederlandsche Taal, 29 vols. (Leiden 1993 – 2001).

Woude, A. M. van der, Het Noorderkwartier (Utrecht 1983²).

–, ‘The long-term movement of rent for pasture land in North Holland and the problem of profitability in agriculture (1750–1800) ’, in: Herman van der Wee and E. Van Cauwenberghe (eds.), Productivity of land (Leuven 1978) 171 – 182.

–, ‘Sources of energy in the Dutch Golden Age. The case of Holland’, NEHA-Jaarboek voor Economische, Bedrijfsen Techniekgeschiedenis, 66 (2003) 64 – 84.

Wrigley, E. A., Continuity, chance and change. The character of the industrial revolution (Cambridge 1988).

–, ‘The Dutch triumph from an English viewpoint’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 21 (2003) 281 – 285.

Wijn, J. W., Het krijgswezen in de tijd van Prins Maurits (Utrecht 1934).

Wijnands, D. Onno, ‘Tulpen naar Amsterdam.: plantenverkeer tussen Nederland en Turkije’, in: Hans Theunissen e.a. (ed.), Topkapi en Turkomanie. Turks-Nederlandse ontmoetingen sinds 1600 (Amsterdam 1989) 97 – 106.

Wijsenbeek-Olthuis, Th.F., ‘Ondernemen in moeilijke tijden. Delftse bierbrouwers en plateelbakkers in de achttiende eeuw’, Economischen Sociaal-Historisch Jaarboek, 41 (1982) 65 – 78.

–, Achter de gevels van Delft. Bezit en bestaan van rijk en arm in een periode van achteruitgang (1700–1800) (Hilversum 1987).

Yajima, S., ‘Dutch books in science and technology brought to Japan in XVIII and XIX centuries’, Archives Internationales d’Histoire des Sciences, 6 (1953) 76 – 79.

Yernaux, J., La métallurgie liègeoise et son expansion au XVIIe siècle (Liège 1939).

Yntema, Richard, The brewing industry in Holland, 1300 – 1800 (Unpubl. Diss., Chicago 1992).

–, ‘Entrepreneurship and technological change in Holland’s brewing industry, 1500 – 1650’, in: Clé Lesger and Leo Noordegraaf (eds.), Entrepreneurs and entrepreneurship in early modern times. Merchants and industrialists within the orbit of the Dutch staple market (The Hague 1995) 185 – 202.

Ysselstein, G. T. van, Geschiedenis der tapijtweverijen in de Noordelijke Nederlanden, 2 vols. (Leiden 1936).

–, Van linnen tot linnenkasten (Amsterdam 1946).

–, White figurated linen damask from the 15th to the beginning of the 19th century (The Hague 1962).

–, ‘Het Haarlemse smalweversgilde’, Jaarverslag Stichting Textielgeschiedenis 1957, 28 – 46.

Zanden, Jan Luiten van, ‘Kosten van levensonderhoud en loonvorming in Holland en Oost-Nederland 1600 – 1850’, Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis, 11 (1985) 309 – 323.

–, ‘De telling van de veestapel en de graanproduktie in Zwollerkerspel in 1526. Een stukje van de legpuzzel’, AAG Bijdragen, 28 (1986) 93 – 107.

–, ‘De economie van Holland in de periode 1650 – 1805: groei of achteruitgang? Een overzicht van bronnen, problemen en resultaten’, Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 102 (1987) 562 – 609.

–, ‘Economic growth in the Golden Age: the development of the economy of Holland, 1500 – 1650’, in: Karel Davids and Leo Noordegraaf (eds.), The Dutch economy in the Golden Age. Nine studies (Amsterdam 1993) 5 – 26.

–, ‘Holland en de Zuidelijke Nederlanden in de perode 1500 – 1570: divergerende ontwikkelingen of voortgaande economische integratie?’, in E. Aerts et al. (eds.), Studia historia oeconomica. Liber amicorum Herman van der Wee (Louvain, 1993) 357 – 367.

–, The rise and decline of Holland’s economy. Merchant capitalism and the labour market (Manchester 1993).

–, ‘Werd de Gouden Eeuw uit turf geboren? Over het energiegebruik in de Republiek in de zeventiende en achttiende eeuw’, Tijdschrift voor Geschiedenis, 110 (1997) 484 – 499.

–, ‘Wages and the standard of living in Europe, 1500 – 1800’, European Review of Economic History, 3 (1999) 175 – 199.

–, ‘A third road to capitalism’, in: P. Hoppenbrouwers and J. L. van Zanden (eds.), Peasants into farmers? The transformation of rural economy and society in the Low Countries (Middle Ages – 19th century) in light of the Brenner debate (Turnhout 2000) 85 – 102.

–, ‘Taking the measure of the early modern economy. Historical national accounts for Holland in 1510/1514’, European Review of Economic History, 6 (2002) 131 – 163.

–, ‘The ecological constraints of an early modern economy. The case of Holland 1350 – 1800’, NEHA-Jaarboek voor Economische, Bedrijfsen Techniekgeschiedenis, 66 (2003) 85 – 102.

– and Arthur van Riel, The strictures of inheritance. The Dutch economy in the nineteenth century (Princeton 2004).

Zandvliet, Kees, Mapping for money. Maps, plans and topographic paintings and their role in Dutch overseas expansion during the 16th and 17th centuries (Amsterdam 1998).

Zappey, W. M., Porselein en zilvergeld in Weesp (Dordrecht 1982).

Zeeuw, J. W. de, ‘Peat and the Dutch Golden Age. The historical meaning of energyattainability’, AAG Bijdragen, 21 (1978) 3 – 31.

Zeiler, F. D., ‘Kampen textielstad’, Textielhistorische Bijdragen, 32 (1992) 7 – 26.

Zeischka, Siger, Minerva in de polder. Waterstaat en techniek in het Hoogheemraadschap van Rijnland (1500–1856) (Amsterdam 2007).

Zoetmulder, S. H. A. M., De Brabantse molens (Helmond 1974).

Zorn, W., Handelsund Industriegeschichte Bayerisch-Schwabens 1648 – 1870 (Augsburg 1961).

Zuiden, D. S. van, Bijdrage tot de kennis van de Hollandsch-Russische relaties in de 16de – 18de eeuw (Amsterdam 1911).

–, ‘De oudste cacao-aanplant in Suriname’, West-Indische Gids, 3 (1921) 79 – 82.

Zuidervaart, H. J., Van ‘konstgenoten’ en hemelse fenomenen. Nederlandse sterrenkunde in de achttiende eeuw (Rotterdam 1999).

Zutphen, W. H., ‘Hendric Stevin’, Historia, 10 (1944/45) 56 – 60.

Zutphen, A. van, Nederlandsche uitvindingen, ontdekkingen etc. (Dordrecht 1818).

Zwet, H. van, ‘De 52 watermolens van de Schermer’, Alkmaarse Historische Reeks, 12 (2004) 65 – 140.

–, ‘De achtkantige binnenkruier van de Hollandse industriemolens. Kosten en technieken’, Alkmaarse Historische Reeks, 12 (2004) 141 – 181.