Великолепный материал. С большим интересом прочитал рассказы Елены Лавровой из ее сборника «Сепар». Автор не только выразительно смогла показать события, которые происходили в Донбассе 14-го и в последующие годы, но и выразила в своем труде большее – показала разные социальные и общественные группы и их отношение к войне. Герои книги делают порой непростой выбор – остаться им с привычной украинской властью и уехать из Донбасса в Киев или на Западную Украину, оставив своих родных, или же остаться пусть и под обстрелами, но со своей Родиной, принять сторону России.

Рассказы Елены Лавровой переносят читателя из одной общественной группы в другую c целью показать отношение к происходящему в Донбассе разных слоев населения. Картины крестьянского быта плавно перетекают в военные события – один сын уезжает в Киев и поступает в «Азов», а другой сын идет в ополчение. Рвутся семейные связи, и у всякого человека складывается свое понимание происходящего. Есть над чем задуматься. Помните, как в Гражданскую войну, в какой-нибудь 17-й или 18-й год 20-го века, когда один брат был за красных, а другой – за белых? Тут эта тема глубоко раскрыта. Здесь мы видим и педагогическое сообщество в вузе, когда преподаватели обсуждают вопрос о том, уезжать им в Киев из Донецка или остаться под обстрелами и с неопределенностью… Для лицемера-ректора, который менял уже не один раз свою маску, и его зама карьера стоит на первом месте, но зато остальной преподавательский состав решает остаться вместе с Россией, и этих русских патриотов не пугают ни обстрелы, ни лишения, которые могут быть у них в будущем… Обязательно читайте труд сей – в нем многое.

А сколько в рассказах Елены Лавровой раскрыто характеров? Здесь мы можем увидеть и лицемерие чиновников, больших руководителей, которые меняют свою позицию в угоду новой власти. Здесь мы видим и простого шахтера, который своей настоящей Родиной считает Россию, и здесь же перед нами предстает престарелый человек, который теряет свою жену под обстрелом, – борьба за убеждения и обычное шкурничество проходят в одном временном отрезке в этом замечательном материале. Автор также показывает, во что вчерашний «хороший» человек может превратиться сегодня, в роковые времена, как он быстро меняет свой облик, превращаясь вдруг из друга во врага и из любящего мужа – в постороннего человека.

Часто автор шла по грани, показывая с одной стороны человеческую доброту, участие, а с другой стороны – жестокость, граничащую с садизмом. Вот мы видим азовцев, которые в прошлом «добрые» хлопцы, а сегодня являются карателями-убийцами, пытающими человека ради потехи, и попавшего к ним в плен разведчика, принимающего смерть добровольно и осознанно – ради идеи, ради чести.

Время от времени в рассказах Елены Лавровой возникает животное – это собака. Собаки в рассказах разные, но ситуации с ними очень похожи друг на друга. Здесь люди, которые сами лишены покоя и нормальной еды, обязательно заботятся о своих четвероногих друзьях, спасают их от смерти, кормят. Да, смерть, опасность и ненаигранная человечность идут рядом в рассказах Елены Лавровой. Это не случайно, ведь автор хочет сказать нам всем: «Вы люди! И в любой ситуации оставайтесь, пожалуйста, человеком, не забывайте о тех, кто находится рядом с вами…»

Читая рассказы Елены Лавровой, я невольно поймал себя на мысли, что ведь материал-то отличный, и материал-то этот надо бы в школе детям проходить. Мы все говорим о патриотическом воспитании… Однако какое воспитание может быть вот без таких книг, которые и волнуют читателя, и вызывают гордость за героизм наших воинов-защитников, и учат нас всех любви к своей земле.

Да, в рассказах есть многое. Так, на примере Павло, танкиста из ВСУ, попавшего в плен к мирным жителям Донбасса, мы можем видеть саму натуру тех солдат, которые воюют на стороне Киева. Павло унижается перед ополченцами, встает перед ними на колени, хотя они и не угрожают ему никак, а затем этот же Павло крадет у четы стариков, которые ему спасли жизнь, их семейные реликвии. С одной стороны мы видим воинов, защищающих свою честь и землю, а с другой стороны перед нами встают образы грабителей, трусливых воров в форме ВСУ.

Автор смогла сделать почти невозможное в своих рассказах – не применяя крепких выражений, она смогла показать менталитет украинцев, или даже отличие менталитета людей Донбасса от менталитета остальной Украины. С одной стороны мы видим менталитет людей производства, характер которых выкован в тяжких трудах, людей, сохранивших историческую память о предках из России, а с другой стороны – менталитет той отсталой, крестьянской Украины, которую возглавил Киев.

Рассказы Елены Лавровой – это постоянный выбор ее героев. С кем они? С привычной уже им Украиной или с Большой Россией, с которой их связывает историческая память? Слезы и горе, героизм и самоотверженность переплелись в труде автора. Люди еще не верят, что «свои» могут стать настоящими карателями, как в кино, которое они когда-то смотрели про гитлеровцев.

Здесь же показана и власть киевского режима в образе чиновников, их отношение к беженцам из Донбасса… Наглые, надсмехающиеся лица украинских чиновников, которые выгнали беженцев на улицу из пансионата, и образы бандитов из «Азова» прямо выражают в произведении образ киевского режима во всех его красках. Здесь же предстает перед читателями простой украинский персонал, который неприязненно относится к беженцам лишь потому, что они русские и жители Донбасса. На этом примере мы можем видеть, на что способна пропаганда и, с другой стороны, насколько же правильно утверждение о древней памяти, связывающей человека с его историей.

Советую сборник рассказов Елены Лавровой прочитать, чтобы понять многое, что происходило в Донбассе все эти годы и почему наш русский Донбасс восстал… Из этого труда вы узнаете многое.

Этой фразой из рассказа «Ностальгия» объясняется главное смысловое значение художественного произведения, ранящего душу и будоражащего совесть.

У автора Елены Лавровой были спокойная размеренная жизнь, работа преподавателем в одном из высших учебных заведений Горловки. Были мир и относительное материальное благополучие. Был и престиж, завоёванный писательской деятельностью. Как вдруг всё это покрылось мраком страданий. И писатель по призванию принялась делать то, что было ей предназначено судьбой. Так из-под её пера вышли «Рассказы о войне в Донбассе», по сути явившиеся хроникально-документальным свидетельством переломной истории не только данного края, но по большому счёту России в целом.

В Донбассе шли на референдум о независимости как на праздник. Верили в лучшее. Но государственный переворот в Киеве и объявление так называемой антитеррористической операции (АТО) ударили обстрелами и разрушениями. Разрушениями не только зданий, но судеб человеческих, разрушением понятий добра и зла, разрушением жизни.

11 мая 2014 года героиня одного из рассказов голосует на референдуме против отделения Донбасса от Украины, считая, что «отделять неправильно, надо договариваться», а в результате попадает в пансионат для беженцев на территории незалежной и там сводит счёты с жизнью. А вот другой сюжет. Благополучная шахтёрская семья (да и не одна!) рассыпалась вдребезги под воздействием столкновения идеологий, и родные братья оказались по разные стороны, а их отец в числе самых первых уходит в народное ополчение («Ушёл к Мотороле»).

Поначалу не верилось, что война уже дохнула в лицо. Но вот нога нацистов реально оставила след в донецкой степи, и взору предстали ужасающие свидетельства пыток и погребений людей заживо. Ополченец Александр Орлов, перед тем как нацики ему, ещё живому, предлагают поторговаться за жизнь, цитирует слова французского философа эпохи Возрождения Мишеля де Монтеня: «Не за всякую цену можно купить себе жизнь» («Сепар»). Это ли не сила духа!

Противоположные черты характера демонстрирует сбежавший с поля боя под воздействием животной жажды жизни механик-водитель родом из украинской глубинки («Быдло»). Ему контрастом – донбасское гостеприимство, благородство, милосердие и воля без наказания. Таков народ Донбасса. И тут мерзейшим поступком воровства подчёркивается важная деталь: МАЙНО для щирого хохла превыше всего.

Тогда как в рассказе «Террористка баба Нина» героиня, в малом возрасте пережившая ужасы фашистской оккупации Донбасса в 1941 году, говорит: «Бог с ним, с имуществом. Имущество – дело наживное». Её воспоминания детально оживляют в памяти роман Фадеева «Молодая гвардия», написанный в 1945 году. Осенью 41-го Ниночке Шевелёвой десять лет, и она была связной у партизан. На старости лет – одинокая старуха, потерявшая мужа и двух своих сыновей. Она живёт в полуразрушенном доме, но духом не пала и продолжает коротать свой век под нескончаемыми обстрелами.

Особая ценность современных «Рассказов о войне в Донбассе» состоит в том, что ни один из них не вымышлен. «Реальность бывает страшнее самых страшных снов» (цитата из рассказа «Икона»). Более того, автор зачастую является личной участницей происходящего. Вот она вместе с детьми спасает с крыши девятого этажа беспородного здоровенного пса («Собака на крыше»), в страхе под очередным обстрелом вбежавшего сюда. А вот под именем Елена Львовна автор присутствует на собрании кафедры мировой литературы университета, который по приказу Министерства просвещения Украины собираются эвакуировать из Горловки прочь («Раскол»). В случае неподчинения данному приказу «наступала новая жизнь со многими неизвестными» (цитата).

В рассказе «Мотя» Елена Лаврова – это Елена Ивановна, являющаяся олицетворением человечности и одним из тех прекрасных, сильных людей, не сбежавших от войны, а продолжающих здесь выживать: «Горловка – большой шахтёрский город в Донбассе, город, над которым гремит война»…

Гремит уже десятый год кряду!!! Здесь люди сходят с ума в буквальном смысле слова, терял на глазах своих детей («Икона»). Здесь уходят из жизни лучшие из лучших. Такие, как молодой, воспитанный, в совершенстве владеющий французским и обладающий немалыми знаниями иностранной литературы красавец – преподаватель вуза Алексей Иванов («Позывной Флобер»).

Здесь медики каждодневным изнурительным трудом совершают подвиги. А кто-то, напротив, бежит от нескончаемых ужасов войны прочь («Смерть кота Мура»). Здесь национальный вопрос обостряется настолько, что донецкие украинцы по происхождению становятся истинно русскими, а русские – охохлячиваются и, спасая свою шкуру, бегут прочь. Растёт и растёт число скитальцев по белу свету, где их, по большому счёту, вообще никто нигде не ждёт, не исключая и Россию («Скиталица»).

Не раз каждый из нас наверняка задаёт себе вопрос: сколько несчастий может пережить человек и не сойти при этом с ума? Из гражданской войны, на которой каждый сам выбирает, с кем ему быть в одном строю и против кого воевать, война в Донбассе давно уже перешла в иную стадию. Никто по сию пору не даёт ей должной характеристики. А покуда это так, не исключено, что эхо этой войны отзовётся даже там, где пока ещё вовсе не подозревают, что своим чёрным крылом она зависнет над каждым, где бы он ни был.

Интуиция мне подсказывает, что писатель из Донбасса Елена Лаврова устами героини одного из своих рассказов говорит лично о себе: «Переживая очередное несчастье, Ольга Борисовна не знала, что самое большое, самое ужасное несчастье судьба приберегла для неё напоследок, и это несчастье называлось „война“».

Чтобы война не коснулась крылом, надо не оставаться в стороне. Читайте эти рассказы. Читайте. И начинайте действовать.

Василий Петрович вышел из дому, постоял на крылечке, с наслаждением вдыхая тёплый сентябрьский воздух, и раздумывал, покурить сейчас или погодить и покурить после работы. Пролетела, каркая, чёрная крупная ворона. Василий Петрович проводил её взглядом.

«Ишь, раздобрела, – подумал он. – Нынче много вам пищи по посадкам. Потом покурю, – решил он. – Сначала работу сделаю».

Надо было сколотить дополнительные полки в подвале дома и приделать несколько крючков для одежды. Надо было хорошо обустроить подвал к зиме. Там было безопасно, но это при условии, что не накроет прямой наводкой крупным снарядом. В таком случае дом бы разрушился, мог заняться пожар, и было бы трудно выбраться наружу: вход в подвал был в передней. Василий Петрович, предвидя, что война может затянуться надолго, запланировал сделать второй, запасной выход из подвала. Каждый день Василий Петрович помаленьку копал этот самый запасной выход, таскал вёдра земли в огород, где Галина Ивановна разравнивала эту землю граблями.

Подвал теперь был их спасением, и его следовало сделать уютным – по мере сил, конечно. Ещё в начале войны, когда стало прилетать с украинской стороны, Василий Петрович сколотил в подвале топчаны из горбыля. Жена, Галина Ивановна, принесла с чердака старые пуховые перины, подушки и ватные одеяла и постелила на топчаны, радуясь, что в своё время не дала детям сжечь «это старьё», как они выражались, на костре.

– Не дам, – сказала им тогда Галина Ивановна и перетащила всё это добро, доставшееся ей от бабушки, на чердак.

Она оставила без внимания смех и добродушное подтрунивание детей: мол, не современная ты, мама, теперь это не в моде, теперь нейлон, лавсан и что там ещё – химическое, а ты со своими перьями и пухом возишься. К тому же бабушка умерла на одной из этих перин, а теперь чёрт знает, на которой из них. И подушки тоже! На которой из них лежала её мёртвая голова, поди знай. Неприятно же!

– Пусть будут! – коротко сказала Галина Ивановна и спрятала подальше ключ на чердак, чтобы дети в её отсутствие не привели свои угрозы в исполнение и не сожгли пух и перья в угоду лавсану и нейлону.

И вот теперь, через много лет, всё это добро пригодилось. В подвале было прохладно в летнюю жару и сыровато, так что пух и перья замечательно грели, потому как буржуйка, сваренная из железяк Василием Петровичем, к утру остывала. Железяки он тоже не позволял сыну выбросить.

– Пусть лежат, – говорил он. – Места не пролежат!

И ведь не пролежали. Пригодились!

В подвале были полки, но все они были заняты банками с солениями и компотами. Дополнительные полки нужны были для всяких мелочей, всякой всячины, которую приходилось класть прямо на топчаны. Это было неудобно.

– Книгу некуда положить, – жаловалась Галина Ивановна.

У Василия Петровича вертелось на языке, мол, так пусть Миша возьмёт и соорудит полочку, но он языку воли не давал, потому что сын был занят весь день и приходил по вечерам поздно. А то и вовсе не приходил. Поэтому Василий Петрович и решил сделать дополнительные полки, потому что они и в самом деле были необходимы.

Чем занимался Михаил последние несколько месяцев, Василий Петрович не знал. И Галина Ивановна не знала. Сын приходил домой сильно уставшим, поспешно ел и падал в постель. И Василий Петрович приметил, но никому не говорил, что сын стал носить странную обувь. Название ботинок походило на бутсы, но это были не бутсы, хотя тоже на «б». Василий Петрович всё не мог запомнить название этих ботинок, пока не догадался сравнить их название с названием кости – «берцовая». Ботинки были крепкие, высокие, с толстой рифлёной подошвой. Василий Петрович был бы рад носить такие замечательные ботинки. Наверное, на несколько сезонов хватит. А если аккуратно носить, то лет на десять. Почитай, до конца жизни.

Ещё десять лет Василий Петрович рассчитывал прожить. Он спросил сына, где он их взял и сколько за них заплатил. Сын отвечал, что достанет ему такие ботинки бесплатно, но позже. Кое о чём отец догадывался, но догадки свои держал при себе. Все молчали. И он молчал. И ни о чём никого не спрашивал. Надо будет – скажут.

Василий Петрович поискал глазами Галину Ивановну. Во дворе её не было. Значит, она на огороде за домом. Он спустился с крыльца, обошёл дом и увидел жену. Она и в самом деле была на огороде, сгребала в кучки ботву. Сегодня выдался день затишья, и можно было устроить уборку.

Василий Петрович смотрел на жену, а она его не видела. Он смотрел и гордился, какая Галя у него статная, даже в шестьдесят два года. Он же был на десять лет старше. Работа у неё в руках спорилась. Крепко и уверенно стояли на земле её ноги. Четверых родила, а не раздобрела, как некоторые бабы. Соблюдает себя. Не сдаётся.

Василий Петрович вздохнул и отправился в сарайчик на краю огорода мастерить полки. За ним трусил старый спаниель Тимоша, спутник по рыбалке и охоте. Проходя мимо жены, Василий Петрович хотел сказать ей, какая она у него ладная да ловкая, но не сказал.

Стругая доски на верстаке в сарайчике, прочищая иногда рубанок от стружки, Василий Петрович думал о том, что всё так хорошо сложилось в его жизни. Сорок пять лет назад, отслужив в армии, приехал он в Донбасс из посёлка Знаменка Орловской области в поисках работы. Из Донбасса родом был его армейский друг Толян. Он-то и посоветовал Василию Петровичу, что лучше всего приехать в Донбасс и стать шахтёром. И зарплата хорошая, и уважение. И девчата красивые в Горловке. Василий Петрович собрался и приехал.

Он думал, что Горловка – это поселок вроде его родной Знаменки на Орловщине, а оказалось, что это довольно-таки большой город. И Василий Петрович стал шахтёром. А вскоре увидел он свою Галю. А увидел он её в парикмахерской, где она работала. Пришёл подстричься, а ушёл с сердцем, полным радости. Начали с Галей встречаться. Василий Петрович – высокий, русоволосый, с голубыми глазами. Руки, как лопаты. А Галя – черноволосая, чернобровая, кареглазая дивчина.

Василий Петрович ласково звал жену «моя хохлушечка». А его хохлушечка по-украински ни бум-бум. Родители её ещё кое-как могли объясняться на этом языке, но всегда говорили на русском, потому что в Донбассе все говорили на русском и только песни в праздники пели не только русские, но и украинские, непременно на украинском языке. Даже Василий Петрович со временем научился петь их на украинском.

Галина Ивановна, слыша от мужа ласковое «хохлушечка», в пику называла его «москалём». Василий Петрович улыбался в свои сталинские усы и говорил, что от этого слова веет родиной, Москвой.

Василий Петрович закончил выстругивать первую доску и подумал, что теперь может позволить себе маленький перекур. Он вышел из сарайчика, сел на лавочку, сколоченную им же лет тридцать назад, и закурил. Пуская сизый дымок, он следил за женой, как она сгребает маленькие кучки ботвы в одну общую кучу. Издалека донеслось кряканье уток.

«Много их развелось на местном ставке. Надо бы пойти пострелять завтра, – подумал Василий Петрович. – Будет хороший обед, а то всё курятина да курятина».

Курочки у них были свои. Больше никакой живности не было, если не считать Тимошу. Но Тимоша не был живностью. Он был почти человек. Василий Петрович нередко беседовал с ним, а пёс слушал и кивал головой. Понимал. Поддакивал.

Были у Василия Петровича и Галины Ивановны дети: три сына и дочь. Дочь Ирина выучилась на врача, вышла замуж и жила в Ростове. Старший сын Иван был электриком и жил со своей семьёй в Краснодаре. Средний сын Андрей после школы пошёл, как отец, в шахту, но в шахте ему не понравилось. Через два месяца он уволился и стал водителем фургона при каком-то складе. Он всё ещё не был женат и жил с отцом и матерью в их просторном доме.

Младший сын Михаил был шахтёр, как и отец, не женат и тоже жил в отцовском доме. Конечно, хорошо было бы, если бы все дети жили рядом, но что поделаешь! Так получилось, что старшие живут отдельно, и надо смириться. Детьми Василий Петрович и Галина Ивановна были довольны, гордились ими, хотя немного расстраивал Андрей, гуляка и большой любитель пива. Андрей словно родился с бутылкой пива в руке.

– Тебе нельзя, – строго говорил ему отец. – Ты же водитель!

Андрей смеялся:

– Я не людей развожу по магазинам, а овощи да селедку.

Василий Петрович закончил курить и побрёл строгать вторую доску – для боковин полки.

Дочь его внешне была похожа на него, на отца: светленькая, с голубыми глазами. Андрей – тоже. А вот Иван и Михаил были в мать – чернобровую, черноокую, черноволосую хохотушку-хохлушку Галю. Россия и Украина перемешались в их семье прочно, не растащить. Но перемешались они всё-таки на русской основе, так думал Василий Петрович, принимаясь за вторую доску. Впрочем, с Андреем вышла осечка. Непонятная, странная осечка.

Жизнь Андрей вёл скрытную. Никогда о ней не рассказывал. С кем дружил? Кого любил? О чём думал? Если друзья и были, то в дом их Андрей не приводил. Если девушка у него была, то где он с ней встречался, родители не знали. Из деликатности не спрашивали, когда женится. Надеялись, что всё будет путём.

Но всё пошло наперекосяк в конце 2013 года. То есть для них, для родителей, вышло а перекосяк, а для Андрея, может быть, всё шло как надо. Но сначала что-то пошло не так в Киеве.

Василий Петрович следил за событиями «по ящику» и переживал, что Янукович хочет подписать документ об ассоциации Украины с ЕС.

– С Россией надо бумажки подписывать! С Россией-матушкой, а не с Европами этими. Чужие они нам! А матушка не выдаст. Ну куда этот шапошник лезет!

Шапошником Василий Петрович звал Януковича за старые грехи его.

Когда стало известно, что президент отложил подписание документа, Василий Петрович радовался:

– Понял, дурак, что не надо подписывать. Так и страну недолго загубить, что попало подписывая.

А 21 ноября начался Майдан.

– Ничего! – рассуждал Василий Петрович. – Посидят-посидят, жрать захочется – уйдут.

Но протестующие не только не уходили, их становилось всё больше и больше. И жрать им кто-то давал, и пить давал, и, наконец, они зажгли первые шины. Смрад горящих покрышек накрыл улицы Киева.

– Чего же Янукович их не разгонит? – недоумевал Василий Петрович. – Вот Путин Болотную разогнал, и все дела! Тихо и порядок! Чего же он ждёт? Что-то в последнее время всё Бога поминал к месту и не к месту. На Бога надейся, а меры принимать надо.

В начале декабря пришёл Андрей с работы весёлый и непривычно разговорчивый. За ужином внезапно объявил:

– Я уволился.

Все умолкли и посмотрели на него, ожидая продолжения. Продолжение всех ошеломило:

– Мы с друзьями уезжаем в Киев!

– Зачем? – спросил Василий Петрович, но он уже понял зачем.

– Жизнь будем менять! Надоели воры у власти. Мы к власти придём.

– Кто – мы? – испуганно спросила Галина Ивановна.

– Мы, молодые!

– Какие такие молодые! – не выдержал Василий Петрович. – Тебе уже тридцать пять стукнуло.

– Это ещё молодость, – снисходительно улыбался Андрей. – Всех из власти повыгоним и молодых посадим. Прогрессивных. В ЕС войдём. Не жизнь будет, а малина!

– Как бы той малины не объесться, – съехидничал Василий Петрович. – Так вот та Европа сидит и ждёт вас. А ты читал, во что та ЕС некоторые восточные страны превратила? Ну, Болгарию, например. Читал?

– Это всё пропаганда! – заявил Андрей. – Меньше свои совковые передачи слушай! Ты меня слушай! Вступим в ЕС, знаешь какие зарплаты и пенсии будут?! В евро! А режим – безвизовый. Берёшь маман под ручку и катишься в Германию. Или, там, в Италию.

– Зачем мне катиться в Германию или в Италию? – начал закипать Василий Петрович. – Мне и здесь хорошо! А начальник нашей шахты чуть не каждый месяц за границу ездит. Оформил визу и едет. Какая разница?

– Тебе хорошо, – начал тоже закипать Андрей, – а мне здесь – плохо! Я хочу как человек пожить. Понимаешь, как человек!

– А чего тебе дома-то не хватает? – встряла Галина Ивановна в мужской разговор. – Работа есть! Дом есть! Мебель есть. Если тебе машину хочется, то мы с отцом накопим, будет тебе машина.

И тут встрял Михаил, до того молчавший:

– Так ведь ему не «Фольксваген» подержанный хочется, так ведь? Ему что покруче подавай да новенькое! Там, в Европе, между прочим, своих таксистов хватает. Унитазы захотелось европейские чистить? Или санитаром в хосписе горшки выносить?

Андрей не сдавался:

– Мир хочу посмотреть.

– Ага, – подначивал Михаил. – Много ты мира увидишь в чужом унитазе.

Андрей встал и с шумом отодвинул стул:

– Что хотите, то и говорите! А я – еду! Прозябайте тут, если нравится!

Наутро Андрей укатил в Киев. Василий Петрович ходил мрачный и всё спрашивал себя: чего это Андрею, паршивцу, не хватало? Живи да радуйся! И не находил ответа.

А Майдан в Киеве всё длился и длился. И когда пролилась первая кровь, Василий Петрович не мог без боли сердечной смотреть на жену, так она переживала. А поделать ничего нельзя было. Андрей не давал о себе знать, не звонил. Где он был? С кем? Что ел? Что пил? Где спал? Был ли жив? По вечерам, включив телевизор, Василий Петрович внимательно слушал новости из Киева и вглядывался в мелькавшие на экране картинки с Майдана: нет ли там сына. Но сына там не было.

Двадцать третьего февраля узнали, что президент Янукович бежал из страны.

– Всё! – сказал Василий Петрович Тимоше. – Просрали страну!

Тимоша огорчённо постучал хвостом по полу.

В середине марта пришла неожиданная весть: Путин подписал указ о присоединении Крыма к Российской Федерации.

Василий Петрович, слушая по телевидению новости, качал головой в недоумении и приговаривал:

– Ай да Путин! Ай молодца! Р-р-аз, и готово! За это дело, мать, надо бы выпить.

Вечером за ужином, пропустив рюмку водки за Путина, рюмку за воссоединение Крыма с Россией, Василий Петрович внезапно спросил жену:

– А ты не против? Может, ты против? Может, тебе обидно, ты же украинка.

– Да какая я украинка! – махнула рукой Галина Ивановна и засмеялась. – Скажешь тоже! У меня только паспорт. Украинского-то как и в тебе!

И вместе они снова выпили за Путина.

В конце апреля 2014 года Михаил принёс Василию Петровичу гостинец. Василий Петрович и Галина Ивановна обедали. Михаил выпростал гостинец из полиэтиленового мешка и поставил его перед отцом на стол.

– Мне? – спросил Василий Петрович, вытирая полотенцем руки.

– Тебе, – отвечал Михаил. – Тебе же их хотелось. Ну вот!

– Где взял? – спросил Василий Петрович, лаская корявыми пальцами берцы.

– Там уже больше нет, – лаконично ответил сын. – Ты примерь.

Василий Петрович примерил. Берцы были чуть-чуть великоваты.

«С шерстяным носком хорошо будет, – подумал Василий Петрович. – Крепкая обувь! Аккуратно носить, так до смерти хватит».

– А себе? – спросил Василий Петрович сына.

– У меня есть, – ответил сын и мигнул отцу, чтобы тот вышел на крылечко покурить.

Сели покурить. Василий Петрович прихватил с собой берцы и поставил рядом на крылечке. Любовался, пока курил. Сын молчал, но Василий Петрович чувствовал, что он хочет что-то сказать. Василий Петрович ждал.

– Ты, это, батя, – начал сын, закуривая вторую сигарету, – матери скажи, что я уехал в командировку. Далеко. Чтобы не волновалась. Я в дом заходить не буду. Просто я уйду сейчас. То есть за мной сейчас заедут. Не прощаясь. Сам понимаешь, слёзы и всё такое… А ты ей потом скажешь, хорошо? Будто сам не знал, а потом узнал.

Василий Петрович молча кивнул головой. Докурил сигарету, поднялся:

– Ты погоди-ко. Я щас!

Василий Петрович ушёл в дом, а через несколько минут вернулся со свёртком. Отдал сыну.

– Шо там?

– Посмотри.

Михаил развернул полотно. В свёртке лежала армейская фляга времён Отечественной.

– Деда?

– Деда! Ты, это, не потеряй в командировке-то. Домой принеси!

– Так точно! – тихо сказал сын и поднялся.

Обнялись. К воротам тихо подкатила старенькая голубая «семёрка». Михаил быстро пошёл к воротам, и Василий Петрович смотрел ему вслед. И хотя верующим он не был, быстро три раза перекрестил удаляющегося сына. Хлопнула дверца «семёрки».

Василий Петрович переобулся в берцы, прямо на крылечке, и сидел, вытянув ноги, чтобы как следует их рассмотреть. Из дома вышла Галина Ивановна, вытирая руки фартуком.

– А Миша где?

– Так это, – начал Василий Петрович, продолжая рассматривать берцы, – он тебе шо, не рассказал? В командировку он уехал. Длительную. Приехали за ним, он и попрощаться не успел. Побежал, крикнул, чтобы ты не волновалась.

– Понятно! – сказала Галина Ивановна и села на ступеньку рядом с мужем. – Так я и знала!

Она утёрла фартуком глаза.

– Шо ты знала? – притворялся Василий Петрович, полируя берцы носовым платком.

Галина Ивановна вынула его из пальцев мужа.

– Ну не обувь же им вытирать! Стирать-то мне! – упрекнула она. – А то и знала, что в Славянск он поедет! И про того ирода заранее знала, что в Киев поедет. Разные они.

Под «иродом» Галина Ивановна имела в виду Андрея. Василий Петрович покосился на жену.

– Прям-таки знала! Я вот не знал.

– Ты не знал, а я догадывалась. Только не по-людски это, втихаря уезжать. Надо было посидеть, проводить. Хоть бы живыми вернулись!

– Лучше встретим. Тогда посидим, – подвёл итог муж.

Больше они о сыновьях не разговаривали. Вместе ждали вестей. А вести приходили не часто. Чаще узнавали о новостях по радио и по телевидению. И вести были тревожные. Чем ближе было лето, тем тревожнее они становились. Василий Петрович сделался мрачен и молчалив, а Галина Ивановна всё чаще пила валерьянку и корвалол.

Василий Петрович пристрастился ходить на митинги. Ему нравилось находиться в гуще народа, нравилось слушать перед митингом торжественное «Вставай, страна огромная…», нравились охрипшие ораторы-женщины и веяние русских триколоров над головой. Ему тогда, в марте-апреле, как и многим другим жителям Донбасса, казалось, что всё будет хорошо, несмотря ни на что. Ему казалось, что русские войска вот-вот придут на помощь, как в Крыму, произойдёт воссоединение Донбасса с Россией, и всё будет прекрасно!

Но что-то пошло не так. Третьего мая все узнали о трагедии в Одессе, случившейся накануне.

Галина Ивановна плакала и всё повторяла:

– Ты ходишь на митинги! А что, если и вас сожгут заживо!

– В Горловке нет нациков, – убеждал Василий Петрович. – В Горловке такое не произойдёт.

Но Галина Ивановна плакала и просила его на митинги не ходить. Боялась за него. А Василий Петрович всё равно ходил и чувствовал себя причастным к историческим событиям, совершающимся на его глазах.

А потом подлетело 11 мая. Утро выдалось солнечное, ясное, тёплое. Листья на деревьях развернулись в полную силу, и цвели каштаны.

Василий Петрович и Галина Ивановна нарядились как на праздник. Василий Петрович надел серый костюм, который он носил вот уже двадцать лет только по большим праздникам, и поэтому костюм выглядел, как будто его вчера купили в магазине. К костюму он надел белую рубашку. И, конечно, на ногах Василия Петровича красовались берцы, хотя, правду сказать, было в них немного жарковато. Но, надевая берцы, Василий Петрович чувствовал себя немножко причастным к ополченцам, и это было ему приятно.

Галина Ивановна надела новое весеннее платье, синее в белый горошек, с белым кружевным воротником, и синие туфельки. На её правом запястье красовался золотой браслет, подаренный ко дню рождения старшим сыном Иваном. А на левом запястье скромно пристроился магнитный браслет, который Галина Ивановна не снимала ни днём ни ночью вот уже двадцать лет, веря в его целебную силу.

В кармане пиджака Василия Петровича лежали два паспорта – его и жены. А нарядились муж и жена как на праздник, потому что 11 мая в Донбассе проводился референдум: каждого жителя спросили, хочет ли он независимости от Украины. А потом обещали сразу же второй референдум, на котором каждого жителя должны были спросить, хочет ли он, чтобы Донбасс присоединился к России.

Правда, второй референдум зажилили, и потом о нём никто не вспоминал. А почему зажилили, Василий Петрович не знал и строил потом разные предположения. И сильно обижался на новую донецкую власть, что второго референдума она не провела. И немножко сердился на Путина, потому что в одном из его предположений Путин тайно просил донецкую власть второй референдум не проводить. Вот и не провели.

Василий Петрович и Галина Ивановна хотели, чтобы Донбасс стал независимым от Украины. И ещё больше они хотели, чтобы Донбасс присоединился к России. Им было невыносимо думать, что в Одессе так деловито были заживо сожжены люди, ходившие на митинги за федерализацию Украины, и многие украинцы и правительство это массовое убийство одобрили. В ТАКОЙ Украине, где заживо сжигают граждан за убеждения, они жить не хотели.

Пока Василий Петрович с супругой шли на избирательный участок, нарядные, в приподнятом настроении, им навстречу шли толпы уже проголосовавших людей. Эти люди, как и Василий Петрович с супругой, были нарядны и улыбались.

– Как хорошо! – сказала Галина Ивановна. – Впервые в жизни иду на избирательный участок с радостью. Одно только заботит: почему Путин просил референдум отложить?

– Кто его знает! – отвечал Василий Петрович. – Если просил, значит, были причины. Только после Одессы не стоит ждать. Если будем ждать, то и референдума не видать, и нацики здесь появятся как пить дать. Нет, нельзя откладывать. Думаю, Путин всех здешних тонкостей не ведает. Что советники доложат, то для него и правда. А советники тоже всё ли знают?

– Смотри, смотри! – зашептала Галина Ивановна. – Это же ополченцы!

У входа в школу, где был размещён избирательный участок, стояли четверо крепких рослых ребят в камуфляжной форме с автоматами. Оружие ребята держали как младенцев, на обеих руках, прижав к груди.

Проходя мимо ребят, Василий Петрович уважительно поклонился и приветственно приподнял над седой головой соломенную шляпу. Парни вежливо улыбнулись в ответ, но глаза их оставались серьёзны и внимательны.

На избирательном участке в местной школе толпился народ, к столам и урнам стояли длинные очереди, играла музыка, да не просто абы какая, а патриотические песни военных лет, что взбадривало избирателей так же, как осознание, что сейчас они выбирают судьбу своего края – Донбасса. Повсюду слышались возбуждённые голоса, у людей сияли глаза, и никто ни о чём не спорил, такое было единодушие.

– Праздник! Чисто праздник! – удовлетворённо повторял Василий Петрович и ласково сжимал руку супруги.

Когда через пару дней они узнали о результатах голосования, Василий Петрович сказал:

– Ну, мать, новая жизнь начинается, без этой хунтовой Украины. Сами себе хозяева теперь. Только всё-таки где второй референдум?

В шестом часу вечера в дверь постучали. Сначала я не хотела открывать. Я лежала уже полчаса и тупо глядела в потолок. Только что закончился обстрел. Вода из кранов не текла, видимо, опять перебили водовод. Электричества не было. Видимо, опять порвали провода или перебили кабель. Телефон не работал. Легла связь. Да хоть бы и была. Запаса энергии у батареи было на донышке. Соответственно, не работали телевизор и Интернет.

Была середина августа 2014 года. Фантастическая жара иссушила поля и степь. Трава в степи царапала ноги, как железная проволока. Раскалённый асфальт и бетон к вечеру превращали пустынный город в пекло. Ничего не хотелось: ни двигаться, ни вставать, ни думать. И всё-таки уже полчаса я лениво думала о том, что, как только дадут воду, надо будет первым делом набрать её во все ёмкости, которые были в доме, и в ванну. Потом надо будет помыть полы и посуду, горой высящуюся в кухонной раковине. Потом устроить постирушку. И принять душ. А уж если дадут электричество, то перво-наперво накормить телефон. Позвонить подружке. Потом посмотреть новости по телевидению. Потом посмотреть новости по Интернету. Помахать друзьям лапкой в фейсбуке: мол, я жива, не волнуйтесь!

Воды и электричества в нашем районе не было четвёртый день, поэтому все мысли о том, что я сделаю, когда появятся вода и электричество, были необузданными фантазиями. Мечтать надо было о том, что сбудется в ближайшие часы. Через час, когда немного спадёт зной, я встану возьму две пятилитровые пластиковые бутыли, засуну их в сумку «кравчучки», позову с собой соседей. Они тоже возьмут пустые бутыли, и мы двинемся вниз по дороге, мимо девятиэтажек, мимо церквушки, мимо стай лающих собак, к роднику, бьющему на окраине города. До родника мы пойдём прямо посередине улицы, потому что давно уже не бегают по нашим дорогам ни автомобили, ни автобусы, ни троллейбусы. Не бегают с того времени, как начались артиллерийские обстрелы города противником.

До родника примерно километра четыре. В одну сторону. Обратно идти тяжелее, потому что в гору и с грузом. Хорошо, если повезёт и не начнётся обстрел. А если не повезёт, то идти будем под грохот канонады, уповая, что снаряды не упадут близко. Чтобы дойти живым туда. И живым вернуться домой. А у родника видимо-невидимо народу. Очередь. Все стоят и ждут, а ёмкости наполняются не быстро. Родничок маленький. И ещё нужно уповать, чтобы снаряд не упал возле этого родничка – источника жизни для целого района – и не засыпало бы его землёй. Вот обо всём этом я размышляла, лёжа на своей тахте, когда в дверь постучали ещё настойчивей.

И тогда меня вдруг подкинуло. Я вскочила. Ведь только что был обстрел! Вдруг что-то случилось! Вдруг кто-то ранен и кому-то нужна помощь. Соседи мои без серьёзной причины стучать не станут.

Я подлетела к входной двери, забыв о зное и тяжести в ногах, и распахнула её. За дверью стояли дети. Толпа детей разного возраста: от шести до двенадцати. Мальчики и девочки. Не всех детей родители вывезли из обстреливаемого города. Кто-то не успел. У кого-то не было для этого достаточно денег.

Я молча смотрела на детей. Дети – на меня. Девочка постарше выступила вперёд и сказала:

– Тётя Лена, помогите!

И тут они заговорили все сразу, перебивая друг друга, так что не было никакой возможности понять, что же они от меня хотят и какой помощи ждут. Пришлось наводить порядок. И выяснилось, что на крыше нашей девятиэтажки сидит собака. Нет! Не так! На раскалённой крыше нашей девятиэтажки сидит большая беспородная собака.

Сразу же явился вопрос: как собака могла попасть на крышу? Ведь надо было подняться по лестнице на девятый этаж, потом ещё один пролёт лестницы, ведущий на чердак, а уж оттуда подняться по очень крутой лесенке в семь ступеней на крышу. Ответа на свой вопрос, разумеется, не получила. Но следом явился ещё один вопрос, не менее загадочный: каким образом дети узнали, что на крыше сидит собака?

Пока мы поднимались на девятый этаж, я сама себе ответила на оба вопроса, потому что из сбивчивых ответов детей решительно ничего невозможно было понять. Перед обстрелом пёс гулял во дворе. Когда раздались первые залпы «Градов», от страха он ринулся в ближайший подъезд, в панике преодолел все девять этажей и очутился на чердаке. Там он по железной лесенке выскочил на крышу. И напрасно, потому что свист пролетавших снарядов там был ещё слышнее. Пёс залёг за балку и ждал, распластавшись на раскалённой солнцем крыше, когда весь этот ужас прекратится. Там его и обнаружили дети. Теперь оставался невыясненным вопрос, что делали дети на крыше. Я не стала устраивать детям допрос, потому что догадалась: дети были на крыше по той же причине, по какой там частенько бывала и я.

С крыши открывался вид на степь и перелески. Дом наш стоит на краю юго-западной части города. Перед домом пролегает дорога на север. И сразу за домом начинается степь с посадками. Степь на юг и на запад. Театр военных действий чаще всего можно было наблюдать на западе. Во время обстрелов там можно было увидеть много интересного: передвижение танков и САУ, БТР и БМП, гаубиц и «Градов», вспышки огня, вылетающего из дул орудий, разрывы снарядов и мин и дым, чёрными клубами понимающийся в бесстрастное небо. На всё это я ходила смотреть, хотя понимала опасность сидения на крыше. Дети делали то же самое. Просто мы с ними не совпали во время этих походов.

Дети пытались внушить мне версию, что во время обстрела прятались в подъезде, когда мимо них наверх промчался обезумевший от ужаса пёс. Они якобы пошли следом за ним и обнаружили его на крыше. Думаю, что они были на крыше, когда туда примчался пёс. Я сделала вид, что приняла их версию, и мы очутились на крыше. Здесь было ещё хуже и тяжелее, чем внизу.

Крыша была покрыта рубероидом, намазанным отработкой, то есть отработанным машинным маслом. Возможно, это была смесь отработки и битума. Крыша была раскалена, как сковорода. Пахло адом. Сверху палило солнце, клонящееся к западу.

Мы с детьми прошлись вдоль крыши на север, перелезли через балку высотой в полметра, и по другую её сторону я увидела пса. Это был чёрный и лохматый, безнадёжно беспородный и огромный пёс. Он лежал, вытянувшись вдоль балки. Изо рта вывалился малиновый язык. Пёс часто и быстро дышал, и его бока ходили ходуном.

– Плошку! Воды! Пить! Быстро! – командовала я. – Почему сами не догадались?!

Через десять минут дети принесли тазик с водой, и я поставила его у морды пса. Пёс хлебал торопливо и жадно. Драгоценная вода стекала с морды на рубероид. Влага испарялась на глазах. Мы столпились полукругом возле пса и смотрели, как он пьёт. Тазик опустел.

Малиновое безжалостное солнце спускалось слишком медленно. Надо было что-то делать. Дети расселись вдоль балки, как воробьи на проводе, и смотрели на меня. Я смотрела на собаку. Пёс не смотрел ни на кого. Он положил морду на передние лапы и закрыл глаза. В его позе была покорность судьбе и безнадёжность. Он решил, что здесь, на крыше, он в полной безопасности.

Надо было что-то делать. Что? Конечно, ночью сильный жар спадёт, и пёс вполне может переночевать на крыше. Но! Но утром задачу, как его спустить с крыши, всё равно надо будет решать. Уж лучше её решить сейчас. Но как? Пёс был не только огромен, но и незнаком нам. Он прибился ко двору недавно. Был ли он прежде домашним? Или всегда жил на улице? Впрочем, не всё ли равно.

Его надо выманить из-за балки, заставить перескочить через неё. Уговорить пройти десяток метров до двери, за которой был чердак. Надо было заставить его спуститься по железной лесенке, а уж потом убедить сойти по лестнице этаж за этажом вниз, во двор.

Я посвистела псу. Он даже глаз не открыл. Ему было наплевать на меня и на мои намерения. У него не было никаких планов, кроме того, чтобы лежать за спасительной балкой. Я посмотрела вдаль, на запад. А что, если сейчас начнётся обстрел? Детей – вниз! Сама буду сидеть с псом. Может, тогда ему будет не так страшно. А то в панике он может метнуться за парапет и рухнуть вниз с девятого этажа. А как я его удержу, если это случится?

Оставить пса здесь и положиться на авось – мол, само рассосётся – значит погубить его. Завтра снова взойдёт беспощадное августовское солнце, а он будет лежать здесь, пока не умрёт от обезвоживания. Даже если поить его, это не решит проблемы. Нет тени. Укрыться негде. У него случится тепловой удар. Это смерть.

Только бы не начался обстрел!

– Идите вниз, – сказала я детям. – Идите по домам. Вас родители хватятся.

– Они знают, – сказал Ванька. – Мы их просили помочь, но они сказали, что боятся. И тогда мы пошли к вам.

Значит, дети полагают, что я не боюсь? Но я тоже боюсь: боюсь обстрелов, боюсь больших незнакомых собак, боюсь злых людей. Но ведь я не могу им сказать об этом. Они ждут, что я что-то сделаю и спасу собаку.

– Здесь нужен мужчина, – неуверенно сказала я.

А почему, собственно говоря, здесь нужен мужчина, а не женщина? Мужчина решителен. Он всегда что-то придумает. Мужчина – наше всё! Мужчина – стена! Мужчина… Но мужчины среди нас не было.

– Ваня, где твой отец? – спросила я. – Может, позовём его на помощь?

– Не позовём, – усмехнулся Ванька. – Он в ополчении.

Я обвела глазами моё маленькое войско.

– У кого ещё отца нет дома? – обтекаемо спросила я.

Почти все подняли руки, кроме Васи и Лены.

– У Васьки его никогда и не было, – пояснил Лёшка.

На ходу мне пришлось заниматься ещё и воспитанием:

– Так не бывает, чтобы отца не было. Где-то он есть. Рано или поздно найдётся. Он, наверное, тоже в ополчении.

Васька кинул на меня быстрый взгляд, потом на детей и слегка улыбнулся. Так, кажется, спасаем не только пса!

– А наш папка сбежал! – заявила Лена.

– Как это сбежал? – не поняла я. – Куда сбежал? Зачем?

– Он на Украину сбежал, – терпеливо, как маленькой, объяснила мне Лена. – Спасаться от обстрелов. Сказал, что мы с мамой – русские сепаратисты и ватники. И уехал.

Чёрт знает, как на это реагировать! Не буду никак реагировать. Мне о собаке думать надо.

Значит, они просили помочь матерей. Каждая из их матерей годилась по возрасту мне в дочери или даже во внучки. И ни одна не согласилась помочь, потому что боялись. Я бы на их месте тоже боялась.

Что-то надо делать! Что?

– Его можно выманить мясом, – сказала я и сразу же поняла всю безнадёжность этого проекта.

В холодильнике у меня не было даже хлеба. Хлеб привозили утром, и его тотчас разбирали. Я сегодня не успела прийти за хлебом. Только капуста и пара варёных картофелин сиротливо лежали на полке холодильника. Вряд ли пёс соблазнится, даже если он голоден, на капусту с картошкой. Не собачья это еда.

– У кого дома есть мясо или колбаса? – спросила я, загодя понимая, что спрашиваю напрасно. – Или рыбные консервы?

Дети молчали.

– Хлеб и морковь, – сказала Танюшка, наматывая на указательные пальцы подол пёстрого платьишка.

– Яблоки и капуста.

– Абрикосы и капуста.

– Свёкла и помидоры.

– Огурцы и помидоры.

– Ясно, – прервала я. – Колбасы нет ни у кого.

– Колбасу я бы и сам… – мечтательно сказал Ванька.

В общем, все мы были без мяса и без колбасы. Украина устроила нам блокаду. Гуманитарка ещё не наладилась. Магазины закрылись. Подвоз продуктов прекратился. Все ели только то, что бабки продавали на рынке. Да и тех было немного. Боялись обстрелов. Особенно после того, как снаряд попал в женщин, торгующих фруктами и овощами на улице. Никто из торговок не выжил.

Стало быть, вариант с выманиванием пса с помощью еды отпадал сам собой. Думай, думай, думай! Думай, что делать!

– А мой папа сказал, чтобы пропадал он пропадом, война на дворе, люди погибают. А мне его жалко, – басом сказал Юрка.

– Молодец, – рассеянно похвалила я правильного пацана.

Господи, что же делать?!

– Скоро ночь, – тихо сказала Анютка.

Да, скоро наступит ночь, и до того, как она наступит, я должна что-то сделать. Дети ждут.

– Значит, колбаса отменяется, – подытожила я. – Колбасой выманить не удастся.

Может, принести ошейник с поводком? Надеть ошейник и пёс сам пойдёт? А если не пойдёт? Если будет упираться? Да и носил ли он прежде ошейник? И даст ли он его на себя надеть? Скорее всего, не даст. От страха он может порвать мне руки, а это не входило в мои планы. Руки мне были нужны как никогда прежде. И тут же мне вспомнился рассказ Джека Лондона о ездовой собаке, порвавшей артерию на ноге золотоискателя. Золотоискатель истёк кровью за несколько минут. Нет, вариант с ошейником отпадает.

Бедный пёс! Сколько в нашем городе таких бедных псов! После первого обстрела города «Градами» в конце июля люди стали бежать из города. В особенности те, у кого были автомобили. Рано утром я шла по улице и видела мужчин и женщин, торопливо загружающих легковушки всяким барахлом. Из-за этого барахла в легковушках не хватало места домашним животным. Их второпях бросали прямо на улице. Это в лучшем случае. Некоторые хозяева были в такой панике, что забывали выпустить своих питомцев или запирали их в домах и квартирах, обрекая на мучительную смерть от голода и жажды. Конечно, так поступали не все. Но забрать с собой кота или кошку было легче, чем большую собаку. Но кошек тоже бросали. По улицам города носились стаи голодных псов, среди них были овчарки и московские сторожевые, доберманы и эрдельтерьеры. Они бегали возле мусорных баков, но там не всегда было чем поживиться. К следующему лету все эти собаки погибли, не пережив зимы. Выжили только беспородные псы.

Чёрный пёс, лежавший на крыше за балкой, был беспородным, но сейчас он мог – не выжить. Я вспомнила другого беспородного пса, который сидел вместе с нами у подъезда на скамейке. Люди, не уехавшие из фронтового города, старались держаться вместе. К тому же в квартирах стояла невыносимая духота. При первых же звуках пальнувшего «Града» пёс стремглав нёсся в подъезд – спасаться. Мы все скакали за ним.

И ещё я вспомнила, как задолго до войны вышла я в степь со своей Герой, эрдельтерьером, погулять. Тогда было много собак, гуляющих с хозяевами в степи. Я увидела, как два кобеля сцепились в драке. Один был свиноподобный огромный ротвейлер, а другой – изящный, стремительный доберман. У добермана была хозяйка. Она беспомощно кудахтала и взывала к хозяину ротвейлера – отогнать пса. Хозяин, тоже свиноподобный, как и его пёс, стоял и не двигался. Он явно боялся собственной собаки. Драка разгоралась не на шутку. Псы стояли на задних лапах, сцепившись передними, яростно рычали и пытались ухватить друг друга за горло.

Я отцепила поводок от ошейника Геры, подскочила к собакам и схватила ротвейлера за загривок. Ростом он был немногим ниже меня. Так, оторвав его от добермана, я передала его хозяину. Хозяин успел защёлкнуть карабин поводка. Всё это я проделала тогда механически, не думая. У меня было только одно желание – спасти добермана, уступавшего ротвейлеру в весе. Хозяин поспешно увёл ротвейлера, даже не поблагодарив меня.

Не надо думать! Надо делать!

Багрово-малиновое солнце коснулось края горизонта. Дети ждали и глядели на меня. Я встала. Ни одной мысли не было в голове. Я подошла к чёрному псу, схватила его за шиворот и, напрягая все силы, не давая опомниться ни ему, ни себе, перетащила его через балку. И поволокла дальше, к спасительной двери. И пёс не успел опомниться. Я подтащила его к двери и швырнула вниз. Было не до церемоний. Полтора метра полёта не причинили псу вреда. Он ничего не сломал и помчался вниз, вниз, вниз по пролётам лестниц, к выходной двери. Мы гурьбой мчались вслед за ним. Пёс вылетел на улицу и был таков. Сегодня он был спасён. Дети потом мне рассказывали, что видели его. Но я его больше никогда не видела.

А за спасённого пса боги послали мне наутро подарок. Я пришла с родника и обнаружила на крыльце щенка. Ему было не более полутора месяцев. У него были глупые голубые глаза и огромные стоячие уши. Кроме ушей, пожалуй, больше ничего и не было. Так, сущий пустяк.

Я перешагнула через щенка. Мне надо было донести пятилитровый баллон с водой до четвёртого этажа. Поднимаясь по лестнице, я знала, что это мой щенок. Когда я спустилась, он лежал всё в той же позе, на боку, зажмурив глаза. Он спал. Я взяла его на руки. Щенок был девочкой.

Я принесла щенка домой и назвала Чарой в честь восточно-европейской овчарки, с которой я росла в детстве. Моя жизнь началась с Чарой, и последняя моя собака будет Чарой, думала я. Но я ошиблась. Чара оказалась не последней моей собакой.

Ольга Борисовна проснулась рано, но не вставала с постели, и вовсе не потому, что она боялась разбудить соседку по комнате и её ребёнка. Она всегда была деликатна и старалась никого и никогда не тревожить понапрасну. Ей не хотелось вставать, потому что было ещё темно. Можно было ещё поспать, понежиться в тёплой мягкой постели. Но заснуть не удавалось, и Ольга Борисовна лежала, глядя на медленно светлеющий прямоугольник окна, стараясь ни о чём не думать.

Захныкал ребёнок, трёхлетняя Маша. Заворочалась в постели и зашикала на ребёнка её молодая мать Ирина. И только тогда Ольга Борисовна решилась встать, принять душ и умыться, потому что по опыту знала, что если захныкала Маша, то заснуть больше не удастся. К тому же пойти в ванную комнату первой было выгодно. Ирина с Машей подолгу сиживали там, и пришлось бы долго ждать своей очереди.

Ольга Борисовна осторожно спустила ноги на пол и нашарила тапочки. Посидела, привыкая к вертикальному положению тела. Она никогда не торопилась сразу вставать. Знала, что в её возрасте может закружиться голова и можно упасть. Посидев некоторое время, она осторожно встала, накинула кремовый махровый халат, взяла палочку, висевшую на спинке кровати, и направилась в ванную комнату, прислушиваясь на ходу, что в организме не так, где болит. Как всегда, утром болели колени. Ничего не попишешь – артроз!

«Почему у меня такое плохое настроение? – позволила себе вопрос Ольга Борисовна, становясь под тёплый душ. – Что такое случилось? Почему мне тревожно?»

Вчерашним утром, 23 декабря 2015 года, администрация пансионата предупредила жильцов – беженцев из Донбасса, – чтобы они никуда не уходили после завтрака, а ждали прибытия важных людей, чиновников из Киева. Все беженцы должны собраться к 11.00 в одном из конференц-залов.

Все беженцы заволновались. Это были женщины с детьми, старики и старухи. Весь день все бегали друг к другу в комнаты, обсуждали новость и строили предположения, зачем важные дяденьки из столицы приедут, что они хотят сообщить или предложить. Предположения были разные, но в основном оптимистичные. Всегда, когда кто-то приезжал в пансионат, будь то чиновники или волонтёры, они что-нибудь привозили полезное и приятное для беженцев. Почти все надеялись, что киевские чиновники тоже с пустыми руками не приедут, привезут гуманитарку: детям – игрушки, старикам – лекарства, женщинам – одежду и обувь для детей, и всем – продукты питания, потому что кормить в пансионате по сравнению с 2014 годом стали скромнее. Гораздо скромнее. Все уже загодя радовались будущим гостинцам, и только одна Ольга Борисовна ничего хорошего от визита киевских чиновников не ждала. Их внезапный визит попахивал чем-то зловещим и непредсказуемым. Ольга Борисовна это чуяла, но свои крайне пессимистичные предположения вслух не высказывала и народ не смущала.

«В конце концов, моё чутьё меня может обманывать, – думала она. – А вдруг я неправа, а они – правы. Но если я права, я это скоро узнаю. Не буду обольщаться вместе со всеми пустыми надеждами. Зато и разочаровываться не придётся».

Одним из самых дерзких предположений Ольги Борисовны было, что их переселят в другой пансионат. Поплоше. Скромнее, чем этот. Когда их, беженцев из Донбасса, растерянных и несчастных, в сентябре 2014 года поселили в этот пансионат под Киевом, Ольга Борисовна сразу подумала, что он слишком хорош для таких целей. Это был пансионат для состоятельных людей, которые могли оплатить люксы, плавание в бассейне, блаженство в финской сауне, дорогие заморские напитки в баре, игру в теннис или бильярд и посиделки в ресторане. Расположен пансионат был в обширном парке и ласково назывался «Солнышко».

Понятно, что беженцев в количестве около двухсот человек разместили не в люксах, а в обычных двухместных номерах. И единственной доступной роскошью для них был парк, где можно было гулять сколько душе угодно, и ещё относительная близость столицы, куда при желании можно было выбраться, чтобы побродить по улицам и полюбоваться на витрины магазинов. Правда, мало кто выбирался. С ребёнком не особо выберешься. А старикам больше нужен покой, чем приключения на столичных улицах.

Приключений хватало и в самом пансионате. Инициатором приключений был обслуживающий персонал пансионата. Беженцы думали, что всех их, испытавших ужасы войны, обстрелы городов, посёлков и сёл Донбасса, сограждане родной страны встретят если не с распростёртыми объятиями, то по крайней мере с пониманием и сочувствием. Единичное понимание и сочувствие они встречали, не без этого. Однако сразу же все они столкнулись с холодным любопытством, недоверием и тайным (а иногда и явным) недоброжелательством, словно у всех них на лбу стояла незримая печать «Сделано в Донбассе», а раз сделано в Донбассе, значит, опасное, непредсказуемое и, может быть, даже заразное. Зараза называлась «сепаратизм».

Некоторые эти люди, ныне именуемые беженцами, про себя немножко гордились тем, что бежали не в Россию, как некоторые, а вглубь своей собственной, родной страны, Украины, с которой они чувствовали большую внутреннюю связь, чем с Россией, объявленной властями агрессором. Многие из беженцев были носителями украинского языка, который считали таким же родным, как и русский. Они полагали, что Украина поможет им. Они на это рассчитывали. Помощь они получили, но клеймо «Сделано в Донбассе» – значит, потенциальный сепар, никуда не делось. И первой это дала понять обслуга пансионата. Как только беженцы немножко обжились на новом месте, у них появились некоторые претензии и пожелания, чтобы повысить свой комфорт.

– Будьте рады тому, что у вас есть, – был ответ. – Вы, донецкие, больно уж требовательны.

И это «донецкие» вытравить из сознания как самих донецких, так и из сознания «настоящих украинцев» было невозможно.

«В сём христианнейшем из миров // Все поэты – жиды», – написала когда-то Марина Цветаева.

Такими «жидами» почувствовали себя донецкие беженцы на Украине. Точнее, их заставили это почувствовать. Слово «донецкий» вызывало у некоторых украинцев сочувствие, но чаще – лёгкое опасение, словно люди, стоящие перед ними, были не вполне украинцы, хотя паспорта у них были украинские. Донецких это обижало, но они не могли этого изменить.

Ольга Борисовна тоже почувствовала на себе это отношение. Как-то она нечаянно разбила дешёвую вазу, стоявшую на тумбочке в коридоре. Просто закружилась голова, Ольга Борисовна пошатнулась и задела эту злополучную вазу. На звон разбитого стекла пришла коридорная. Ольга Борисовна принялась извиняться, на что коридорная, вместо того чтобы утешить старушку и сказать, что ваза эта – сущие пустяки, злобно сказала: мол, всё-то у вас, у донецких, через ж**у, ходить нормально и то не умеете. Ольга Борисовна была до того расстроена и поражена высказываниями коридорной в её адрес и в адрес «тупорылых донецких террористов», что, придя в комнату, плакала, потому что за все свои 78 лет она никогда ничего подобного не слышала.

Итак, Ольга Борисовна сделала предположение, что их – беженцев – хотят переселить в пансионат скромнее этого, и, как мы увидим дальше, оказалась права, но слегка ошиблась.

Во вторник в 11.00 все беженцы собрались в конференц-зале. Все почему-то волновались, несмотря на оптимистичные предположения, и дети, как ни странно, вели себя спокойно, не бегали по залу и не кричали. Ольга Борисовна сидела в первом ряду. Она пришла загодя, чтобы занять хорошее место, откуда всё будет видно и слышно.

В 11.00 никто не появился, но обслуга пансионата уверяла, что скоро появится. И действительно, в 11.15 к пансионату подкатили чёрные роскошные джипы. В притихший конференц-зал первыми быстрым шагом вошли охранники в тёмных костюмах и встали в проходах, перед подиумом и позади людей. Их взгляды, как прожекторы, прощупывали зал во всех направлениях. Люди оторопели, испугались и вжались в кресла.

Наконец через зал не спеша прошествовали трое выхоленных мужчин в дорогих костюмах, в облаке дорогого парфюма, в сопровождении референтов с кожаными портфелями, взошли на подиум и вальяжно расселись в креслах перед кафедрой. Это были чиновники из столицы. Ольга Борисовна разглядывала их упитанные гладкие лица. Много на своём веку видела она чиновников – советских, российских, украинских, – и на всех этих чиновниках была печать, объединявшая их в один клан сильных мира сего. Сказывалось это не только в их дорогих костюмах, обуви, портфелях, часах и автомобилях, а в поведении, преувеличенно демократичном и одновременно высокомерном по отношению к тем, кого они считали «народом». «Я – и народ», читалось на их лбах, «я снисхожу до народа», «сам я не народ, я – избранный». И эта избранность, случайная и немотивированная, казалась им почти божественной и данной навсегда.

Вышел на подиум и встал за трибуну, подобострастно кланяясь в сторону киевских чиновников, главный администратор пансионата.

«Оперение похуже, – подумала Ольга Борисовна. – Знает своё место. Интересно, что скажут».

Нехорошее предчувствие сдавило ей сердце. Она пыталась понять, откуда явилось это нехорошее предчувствие, и поняла. Чиновники, переговариваясь друг с другом, чему-то посмеивались, но ни один из них не взглянул в зал, где доверчиво ожидали даров женщины с детьми, старики и старухи.

Главный администратор прокашлялся и, изредка взглядывая поверх голов людей в зале, представил членов делегации.

– Начальник… начальник… начальник… – простучало по ушам собравшихся, и все дружно похлопали начальникам, один из которых, видимо, самый начальственный начальник из всех прибывших, встал и вышел к трибуне.

Он скользнул взглядом по лицам людей, сидевших в первом ряду, и широко, демократично улыбнулся:

– Дорогие беженцы, – начал он, – должен вам сообщить, что в пансионат, в котором вы сейчас живёте, вас поселили представители волонтёрских организаций. Но поселили они вас незаконно.

«Вот оно, – стукнуло сердце Ольги Борисовны. – Вот оно! Я так и знала!»

Между тем с трибуны лился ровный и безразличный бархатный баритон преуспевшего в жизни человека:

– Мы просим вас в течение недели выехать из пансионата.

– Как выехать?! Почему выехать?! Куда выехать?! – всплеснулась волна человеческого отчаяния. Закричали все сразу.

Чиновник на трибуне, опустив глаза и протянув правую руку ладонью к народу, терпеливо ждал отлива первого возмущения. Сидящие чиновники о чём-то переговаривались и посмеивались. Может, анекдоты друг другу рассказывают, подумала Ольга Борисовна.

Когда установилась тишина, он продолжил:

– Решение принято окончательное и обсуждению не подлежит. Пансионат является частной собственностью. Понимаете, частной собственностью, – повторил и отчеканил чиновник. – Владельцы пансионата не обязаны заботиться о вашем дальнейшем размещении. Вы должны выехать. Куда, каждый решает сам. Вы можете снять себе квартиру. Или комнату. У кого-то есть родственники, друзья, знакомые наконец, и они вам, я думаю, не откажут в помощи. Если вам не к кому обратиться, если у вас нет ни родственников, ни друзей, которые вам могли бы помочь, обратитесь в государственные организации, в учреждения социальной защиты населения. Адреса и телефоны мы оставим у администратора. Ещё раз повторяю, что вы можете сделать и куда обратиться. – И он аккуратно, слово в слово повторил то, что сказал перед этим. И закончил свою речь резко: – Вопросы прошу не задавать, потому что я всё сказал.

И три чиновника легко и быстро понеслись к выходу, а за ними понеслась их охрана, оставляя за спинами бурлящую, галдящую и всхлипывающую толпу женщин, детей, стариков и старух.

Первые полчаса были ужасны. Ольга Борисовна сидела среди кричащих людей, плачущих детей, не понимающих, что происходит и почему кричат взрослые. Кричали друг другу, потому что больше некому было адресовать своё отчаяние. Кричали, что с ними поступают бесчеловечно и несправедливо. Некоторые старики и старухи плакали как дети. Одна Ольга Борисовна не кричала и не плакала, а тихо сидела, опершись подбородком на набалдашник палки, и смотрела в пол неподвижным и невидящим взглядом.

В конце концов все успокоились и побрели по своим комнатам, обсуждая на ходу, что делать. Для начала решили ничего не делать. Да, ничего не делать и ждать. Может быть, всё как-то само утрясётся, забудется, и их оставят в покое. Может быть, это была пустая угроза. Ведь не могут же их просто выбросить на улицу. Ведь это их родное государство, оно их не оставит в беде. Оно обязано о них позаботиться. Они лояльны по отношению к новой власти. И власть просто обязана это оценить и быть лояльной по отношению к ним. Ведь они могли бы бежать в Россию, но побежали вглубь родной страны, потому что нет ничего роднее и дороже родины.

Пока всё это обсуждали, собираясь группами в комнатах, к ним заглядывали дежурные по коридору и говорили, гася всякую надежду на лучшее:

– Завтраков больше не будет. Свежее бельё в конце недели выдавать не будем. Несвежее бельё сдадите в субботу. Если не сдадите сами, будем ходить и собирать.

Но и на этот недружественный жест беженцы решили не обращать внимания. Сами позавтракаем. Обойдёмся и без казённого постельного белья, решили все. У каждого что-нибудь постелить найдётся.

Ольга Борисовна вернулась в свою комнату, села на кровать и погрузилась в раздумья. Не хотелось ни читать, ни гулять. Вообще ничего не хотелось. Она легла и укрылась одеялом. Вскоре пришли Ирина с Машей.

– Вы спите? – спросила Ирина.

– Нет, я не сплю, – отвечала Ольга Борисовна. – Я размышляю.

– Что же делать? – спросила Ирина. – Если они решили нас отсюда выжить, они выживут. Все решили ничего не делать и ждать. Это тоже способ борьбы, ведь правда? Но всё-таки мне кажется, что это бессмысленно. Надо что-то делать и как-то устраиваться.

– Вы правы! – сказала Ольга Борисовна. – Надо что-то предпринимать. Они только так говорят, что ничего не надо делать, но потихоньку все будут искать способы устроить свою судьбу. Так что не ждите, а думайте, как вам быть дальше. Вы можете вернуться?

– Куда?

– Домой. Я, наверное, не так спросила. Вы хотите вернуться?

– Хочу. Но я боюсь. Это так страшно, когда бьют «Грады».

Ольга Борисовна знала, как это страшно, когда бьют «Грады». Она знала, что два снаряда легли возле дома, где жила Ирина. Машенька после этого дня стала заикаться.

Ирина одела Машеньку, и они ушли гулять. Ольга Борисовна посидела ещё некоторое время, размышляя о том, что скоро Новый год, а настроение не только не предпраздничное, а совсем минорное. Чтобы как-то развеяться и встряхнуться, Ольга Борисовна оделась и тоже вышла погулять.

Она медленно шла по главной аллее, опираясь на палку. В парке было славно. Лёгкий морозец бодрил. Чистый снег на газонах был истоптан воронами. Они перелетали с дерева на дерево и шумели как цыганский табор.

«Что-то их слишком много сегодня, – подумала Ольга Борисовна. – И почему так зловещ их вид и неблагозвучны голоса?»

Она жила в пансионате чуть больше года, а если быть точной, год и четыре месяца, и никак не могла привыкнуть к тишине, прорезаемой этим хриплым карканьем воронья. Хотя, как это ни странно, без этого карканья тишина могла бы показаться слишком утомительной, слишком подозрительной, слишком напряжённой. Полная тишина всегда чревата внезапным взрывом. За год и четыре месяца Ольга Борисовна не разучилась вслушиваться в тишину, зная, что она зловеща и коварна.

Год и четыре месяца Ольга Борисовна старалась ни о чём не вспоминать. Жила одним днём, приучив себя к определённому распорядку. Она не вспоминала о прошлом и не думала о будущем. Так было проще и легче. Она не смотрела телепередачи, не слушала радио и общалась с людьми только в силу острой необходимости и исключительно на бытовые темы. Она построила вокруг себя крепостную стену, вырыла снаружи ров и наполнила его водой. Мысли о прошлом и будущем были врагами и поджидали снаружи, ища лазейку, мост, готовые заслать за крепостные стены лазутчика. Поскольку Ольга Борисовна была медицинским работником с почти пятидесятилетним стажем, она понимала, что таким способом она спасает свою душу, ибо воспоминания о прошлом могли бы её разрушить, а мысли о неопределённом будущем могли бы её смутить и расстроить.

Ольга Борисовна знала, что многие люди ищут опоры в церкви, но она, как всякий бывший советский человек, имеющий среднее медицинское образование, не была верующей, в церковь никогда не ходила и к религии относилась скептически. Ей приходилось искать опору в самой себе и в книгах, которые она читала всякую свободную минуту, благо в пансионате была большая и хорошо организованная библиотека, до которой ещё не добрались новые власти, ведающие культурой. Так, при помощи самодисциплины и литературы, Ольга Борисовна спасалась от действительности, но сегодня действительность внезапно, резко и грубо напомнила о себе.

И ничто – ни пятьдесят лет безупречной службы, ни звание заслуженного работника здравоохранения, ни почтенный возраст – не обеспечили ей то, что она рассчитывала иметь в старости – уважение, обеспеченность и покой. Война взмахнула своим чёрным крылом, хрипло каркнула, и всё – покой, благополучие, устроенность – исчезло в мгновение ока, как будто их и не было никогда. А ведь Ольга Борисовна заслужила их как никто другой.

Её жизнь была полна тревогами, волнениями, заботами, хлопотами, переживаниями, известными всякой женщине, у кого муж был шахтёром. Она знала, что в шахте может случиться всякое, что муж может не вернуться, или вернуться искалеченным, или заболеть силикозом, и это были постоянное напряжение и постоянный страх. И, чтобы снять напряжение и отогнать страх, Ольга Борисовна загружала себя работой и домашними делами.

Здравпункт шахты, где она работала медсестрой, славился безупречным порядком и исключительной чистотой. Когда под землёй случались катастрофы, внешний порядок её безупречного, стерильного мира нарушался стонами обгоревших страдальцев с чёрными от угольной пыли лицами и огромными, безумными от боли глазами. Она оказывала им первую помощь, выполняя указания врача, делала противошоковые и обезболивающие уколы, бинтовала раны, накладывала шины, внешне спокойная, уверенная, с точными движениями сильных и успокаивающих рук.

Когда пришла беда – её личная беда, – Ольга Борисовна не смогла перебинтовать раны мужа, утешить его прикосновением тёплых рук. Он и ещё трое его товарищей попали там, внизу, на невообразимой глубине, в огненную ловушку. Спасательные отряды не сумели их вызволить. Ольга Борисовна не билась в истерике, не кричала. Она помогала другим шахтерам, тем, кого смогли поднять на поверхность. Когда всё кончилось и последнего раненого скорая увезла в клинику, Ольга Борисовна осознала, что она стала вдовой и теперь дочь-подростка она должна поднимать сама и одна. Она справилась.

Дочь Марина после института иностранных языков стала учительницей английского языка. Вышла замуж. Родила дочь. И развелась. Всё пошло немножко не так, как хотелось Ольге Борисовне. Она продолжала работать и помогала дочери воспитывать внучку. А потом нагрянула новая беда: у Марины обнаружили рак. После четырёх лет борьбы за жизнь Марина умерла. И Ольга Борисовна осталась с внучкой Танечкой. И снова справилась. Танечка тоже училась в институте иностранных языков и даже у тех же самых преподавателей, у которых училась её мать Марина. Правда, работала она в какой-то фирме, а не в школе.

Ольга Борисовна не раз задавала себе вопрос: сколько несчастий может пережить человек и не сойти при этом с ума? Переживая очередное несчастье, Ольга Борисовна не знала, что самое большое, самое ужасное несчастье судьба приберегла для неё напоследок, и это несчастье называлось «война».

Десятого февраля 2014 года Танечке исполнилось 32 года, и она всё ещё не была замужем, у неё не было детей. Ольга Борисовна деликатно обходила эту тему стороной, хотя её очень волновало, будут ли у неё правнуки.

Между тем в Киеве было неспокойно. В Киеве было нехорошо. В конце февраля из страны бежал президент. А в марте Путин взял Крым. Последнее событие не раздосадовало Ольгу Борисовну, потому что она прекрасно помнила, как Хрущёв росчерком пера подарил Крым со всеми его обитателями Украине. Как барскую шубу с плеча. Обитателей никто не спрашивал. Пастух не спрашивает стадо, что оно хочет. Стадо обязано хотеть того же, что хочет пастух. Но в этот раз крымчан спросили, с кем они хотят быть. И крымчане ответили: с Россией. В общем, Ольга Борисовна в сердце своём вынуждена была признать, что Крым возвратился домой, и это было справедливо.

Но Ольга Борисовна была сильно раздосадована на президента. Он не должен был потворствовать бесчинствующей толпе, он обязан был применить власть и силу, а вместо всего этого взял да сбежал. И к власти пришли другие люди. Что это были за люди, Ольге Борисовне было неведомо. Она всегда старалась держаться подальше от политики. Меньше знаешь – крепче спишь, полагала она. Круг её интересов замыкался на семье, работе и сериалах. Этого ей было вполне достаточно. Больше она ничего не успевала. Да, ещё она любила вязать. Так и сидела вечерами и вязала носочки, шапочки, свитера себе и Танечке, слушая сериалы и изредка взглядывая на экран. Президент олицетворял силу и власть и создавал тот минимум покоя и стабильности в стране, который был необходим для обывателя. И когда президент перестал олицетворять силу и власть, рухнули покой и стабильность. Это было всё, что хотела понимать Ольга Борисовна. Могли ли новые люди у власти снова создать покой и стабильность, она не знала. И никто не знал поначалу.

В середине апреля украинская армия, танки, гаубицы, САУ, «Грады» и прочая военная техника двинулась на Славянск, захваченный сепаратистами. Началась антитеррористическая операция – АТО. Началась война.

Ольгу Борисовну очень смущало слово «каратели». Она вспоминала советские военные фильмы, в которых фашисты ехали на грузовиках наказывать советских крестьян за то, что в их селе переночевали партизаны. «Карать» означало «наказывать» – расстреливать беззащитных людей, вешать их… Дальше этой мысли Ольге Борисовне идти не хотелось, потому что волей-неволей эти мысли навевали нехорошие ассоциации.

События 2 мая в Одессе застигли Ольгу Борисовну врасплох. Она не знала, что и думать. Сначала ей казалось, что это неправда, что не могут люди, граждане Украины, заживо жечь и убивать людей, таких же граждан Украины, только за то, что им больше нравится Россия, а не Европа. Это казалось диким и неправдоподобным.

Но поверить всё-таки пришлось. Всё оказалось правдой. Несколько дней Ольга Борисовна ходила сама не своя. Она думала об убитых. Ей было жаль их до слёз. Но она думала и об убийцах, пыталась найти им оправдание. Но оправданий не находилось. Эти убийцы поступили как каратели. И чем больше она думала об убитых в Одессе и об их убийцах, тем более чудовищным ей казалось это преступление против человечности.

– Их арестовали? – спросила она Таню.

– Кого?

– Этих убийц в Одессе.

– Ба, их не только не арестовали, но их даже искать не стали. Власть хочет всех, кто не за неё и не с ней, устрашить, запугать, чтобы не возникали. Понимаешь?

– Это же неправильно, – растерянно сказала Ольга Борисовна. – Они же преступники, эти убийцы.

Слово «каратели» она боялась произносить и обходилась нейтральным «убийцы».

На референдум 11 мая Ольга Борисовна пошла, но только затем, чтобы проголосовать против отделения Донбасса от Украины. Она считала, что отделяться – это неправильно. Надо договариваться. Да, считала она, представители Донбасса и Украины должны сесть за стол переговоров. И пусть страна станет федерацией. От этого ведь она не перестанет быть единой, рассуждала Ольга Борисовна. Вон Россия – федерация, Германия – тоже. Отчего и Украине не стать? То, что случилось в Одессе 2 мая, сильно её смутило и нарушило покой, но это же была не причина разваливать страну. Преступников, думала она, всё равно изловят, будут судить и накажут. Не может быть, чтобы они остались безнаказанными.

Таня проголосовала за отделение Донбасса.

– Почему? – спросила Ольга Борисовна внучку.

– Ба, ты посмотри, кто пришёл к власти. Они же Бандеру прославляют. Это всё добром не кончится, вот увидишь!

«Если бы мы жили в Одессе, а не в Горловке, – думала Ольга Борисовна, – то Танечка могла бы пойти на Куликово Поле, и её там могли бы убить? Получается, что я на стороне убийц, если я против отделения Донбасса?»

Ольга Борисовна задумалась ещё крепче.

Так исподволь политика, которой Ольга Борисовна прежде не интересовалась, заинтересовалась ею, и Ольге Борисовне волей-неволей пришлось подчиниться и втянуться во все эти дела, которые совсем не были похожи на вязание.

Ольга Борисовна была против войны. Она так и сказала Танечке:

– Я – за мир!

– А я за что? – ответствовала Таня. – Только ты за какой-то абстрактный мир, а я за мир после нашей победы. Улавливаешь разницу? Ты, ба, за такой мир, когда всё должно остаться как было. Это обывательская точка зрения.

Ольга Борисовна хотела было обидеться, но передумала. Однако спросила:

– Почему же обывательская?

– А потому! Лишь бы было всё тихо-мирно, и не трогайте меня в моём болоте. Какая там будет власть, всё равно! Пусть будет любая. Моя хата с краю. А что там, за моим болотом, мне всё равно.

– Но ведь всегда можно мирно договориться, – возражала Ольга Борисовна.

– С нормальными людьми – можно, – согласилась внучка. – Но ты сама подумай, ба: как можно договориться с убийцами, если они твёрдо решили тебя убить? Ты их что, уговаривать будешь? Умолять? Ты посмотри, кто к власти пришёл! Как можно договориться с тем, кто в тебя стреляет? Ты его даже не видишь, и он тебя не видит. Дернул за верёвочку, пушка выстрелила, и он пошёл чай пить. Куда снаряд полетел, в кого, ему пофиг. О каком мире ты говоришь, ба? Не мы к ним пришли с танками и гаубицами. Они к нам пришли, а раз пришли и стреляют в нас, мы должны сопротивляться и отвечать. Иначе нас в бараний рог свернут.

– Ну ведь можно было договориться о федерации.

– Они не хотят федерации, ба. Они хотят единую и неделимую Украину. И чтобы все заговорили на украинском языке. И хотят, чтобы Украина вошла в Европейский союз. А мы – русские. Мы хотим разговаривать и учиться на русском языке. И мы хотим быть с Россией. Или, точнее, хотим быть Россией.

Ольга Борисовна пыталась осмыслить то, о чём говорила ей Таня. Ясно было одно: Украина раскололась, между людьми пробежала трещина, и надо было срочно решать, прыгать ли ей, Ольге Борисовне, через трещину к внучке, оставшейся на другой стороне, пока не поздно, пока трещина не стала настолько широкой, что и перепрыгнуть будет невозможно. И всё-таки она медлила, потому что в её сознании не укладывалось, как можно быть по разные стороны в таком простом вопросе, как единство страны. Но и АТО не укладывалось в её сознании.

Между тем в Славянске война разгоралась.

– Если Стрелков не удержит город, – сказала как-то вечером Таня, – они придут сюда, в Горловку.

– Кто? – не поняла Ольга Борисовна.

– Каратели, – коротко бросила Таня. – И вырежут и перевешают всех сепаратистов, всех, кто голосовал на референдуме за отделение.

Сердце Ольги Борисовны ухнуло в пятки.

– Не преувеличивай, – строго сказала она. – Девяносто процентов населения не перевешаешь! Это несколько миллионов.

– Ну, выборочно, – засмеялась Таня. – Каждого сотого или тысячного.

Ольге Борисовне было не до смеха.

В начале июля Славянск пал, и война двинулась на Донецк и Горловку. Начались первые обстрелы. Заслышав грохот «Градов», Ольга Борисовна и Таня уходили в дом. Дом был, как им казалось, самой надёжной защитой. Впрочем, другой защиты и не было. В городе не было бомбоубежищ. Никто не предполагал, что сюда придёт война в поисках жертв. Люди прятались в подвалах частных домов. Подвалы многоэтажных домов не были оборудованы, да и подвалами в прямом смысле они не были. Это были скорее полуподвалы, нулевые этажи, запущенные и грязные. Там никто не прятался. Говорили, что на другом конце города было настоящее бомбоубежище, но оно было одно на весь трёхсоттысячный город.

В стареньком доме Ольги Борисовны подвала не было. Был, правда, маленький подпол, где хранилась картошка на зиму, но там бабушка с внучкой с трудом могли поместиться вдвоём, да и то стоя. Стены подпола были земляные, там сильно пахло сыростью. Спрятаться на часок там было можно, но прожить хотя бы пару дней уж никак. Поэтому, заслышав в небе грохот, бабушка и внучка ложились на пол в кухне, где были постелены для таких случаев три ватных одеяла. Окно кухни было с деревянными ставнями, поэтому они могли не опасаться осколков стекла. Они пережидали обстрелы, лёжа на полу, и чувствовали временами, как пол под ними вздрагивает. Это означало, что где-то не очень далеко упала и разорвалась мина или снаряд от «Града». Таня в такие минуты ругалась сквозь зубы. А Ольга Борисовна пыталась припомнить слова молитв, которым в детстве её обучала бабушка. Но помнила она немного.

К августу город опустел. Автобусы, троллейбусы и трамваи с улиц исчезли. Исчезли и личные автомобили. Зато появились стаи голодных бродячих собак, шнырявших между переполненными мусорными баками. Закрылись банки и почта. Многие магазины были закрыты, потому что в них нечего было продавать. Украина устроила Донбассу продовольственную и финансовую блокаду.

В тот день Ольга Борисовна встала пораньше, чтобы отправиться на центральный рынок в поисках крупы и макарон. Запасы их в доме иссякли. Таня хотела идти с ней, но Ольга Борисовна ушла тихонько и тайно из дома, пока Таня спала. Тане ни к чему было ходить по опасным улицам. Внезапно мог начаться обстрел.

«Я пожила, – думала Ольга Борисовна, бодро стуча тростью об асфальт и держа в другой руке сложенную хозяйственную тележку. – Я пожила, а вот ей жить да жить. Пусть сидит дома. Так надёжней и безопасней. И мне спокойней».

Солнце летело ей навстречу, как огненный снаряд, выпущенный из гигантской пушки за горизонтом.

На рынке было несколько очередей, и Ольга Борисовна пристроилась в хвост одной из них. Продавали манку и макароны.

«Манку всё равно возьму, – думала Ольга Борисовна, – ну и пусть молока нет. На воде сварю. Всё-таки еда. Лишь бы досталась».

Так, в беспокойстве, достанутся ли ей манка и макароны, Ольга Борисовна стояла, опершись на трость, как вдруг вдалеке послышался гул. Он усиливался и приближался, с грохотом треснуло небо над крышей рынка. Очередь мгновенно распалась, как ртуть на маленькие шарики, когда к ней прикоснутся пальцем. Все очереди распались, растеклись и снова стеклись в толпы у выходов. Люди боялись выйти наружу, но они были наготове, чтобы бежать при малейшей возможности.

Продавщица бросила поверх коробок с товаром пустые мешки, а сама скорчилась и спряталась под каменный прилавок. Ольга Борисовна не могла двигаться столь проворно, как другие, поэтому она пошла не спеша к ближайшему выходу. Стоя среди людей, слушая грохот снаружи, она ловила возгласы:

– По центру ударили!

– Это «Грады» и гаубицы!

– Сволочи!

– Фашисты!

– Твари!

Пожилой мужчина выглянул на мгновение наружу и сказал, повернувшись к толпе:

– Кажись, на Штеровке дым.

Ольгу Борисовну как будто ударили в самое сердце. Её дом был на Штеровке. Стуча тростью по бетонному полу, она прошла сквозь толпу и выглянула наружу. Действительно, в той стороне, где находился её дом, поднимались к небу чёрные клубы дыма.

Ольга Борисовна, не обращая внимания на предупреждающие крики оставшихся позади людей, поспешила в направлении этих чёрных сигналов опасности. Она шла быстрее, чем обычно, невзирая на боль в колене, её сердце бешено колотилось в горле и порывалось выпрыгнуть наружу.

Пока она шла, обстрел прекратился.

«Нет, – говорила себе Ольга Борисовна, – это горит не мой дом. Там ведь Таня! Она спит. Конечно, она проснулась и спряталась в подполе. Господи, пронеси», – молила старуха.

Но Господь не пронёс свою чашу мимо её и Таниных уст. Через час, поворачивая на Штеровку, Ольга Борисовна поняла, что катастрофа произошла именно с ней. Точнее, с её домом. И с Таней.

Её дом лежал в руинах. Всё, что могло в нём сгореть, сгорело, и чёрный дым, устремлявшийся к небу, сделался серым. Возле дома стояла красная пожарная машина, суетились, таща за собою шланги, пожарные.

Ольга Борисовна остановилась возле дома и смотрела на развалины.

– Отойди, бабка, – сказал пожарный с лицом, покрытым копотью. – Зашибём нечаянно. Мешаешь!

– Это мой дом, – едва шевеля губами, сказала Ольга Борисовна. Трость и хозяйственная сумка выпали из её рук в дорожную пыль. И она села в эту пыль рядом с ними. – Это мой дом, и в нём – Таня!

– Уберите бабку! – заорал кому-то пожарный. – Бабку уберите, мать вашу!

Тотчас чьи-то руки подхватили Ольгу Борисовну под локти, подняли с земли, отряхнули от пыли её платье, сунули в руку трость и повели прочь от дома. Она оглядывалась на дымящийся, развороченный взрывом дом и шёпотом кричала:

– Там Таня! Пустите! Спасите Таню!

И чей-то густой голос над её ухом гудел:

– Нет Тани! Прямое попадание. Всё в мелкие клочья. Соболезную! Прямое попадание. Ничего не осталось.

Старуха обратила к говорившему мужчине лицо, залитое слезами, не узнавая в нём соседа, жившего в доме рядом:

– Там Таня! Спасите Таню!

И тут с другой стороны заговорил женский грудной голос:

– Тихо, Борисовна, тихо! Таню убило. Я в окно видела. Она во дворе стояла, а потом вошла в дом. И тут ударило.

Ольга Борисовна повернула лицо к говорившей женщине, не узнавая в ней жену соседа.

– Надо ей позвонить! – догадалась она.

– Кому?

– Тане! Может, она в подполе спряталась. – И Ольга Борисовна растерянно поглядела на свои руки. – Телефон! В сумке был телефон.

– Вот ваша сумка. Я её держу, – отвечала соседка. – Только некому звонить.

Трясущимися руками, прислонив к бедру трость, Ольга Борисовна шарила в недрах сумки, нащупывая телефон. Она нашла его и принялась нажимать кнопки. Но телефон молчал.

– Связь легла, – сказала соседка. – Кабель перебит. У вас, Борисовна, есть кто-нибудь из родственников, куда вам пойти?

– Таня! – сказала Ольга Борисовна. – Кроме внучки у меня никого нет.

Вдали что-то грохнуло и треснуло.

– Рая! – заорал сосед жене. – Быстрее! В машину!

– Едемте с нами! – решила соседка. – Там разберёмся, куда вас. Едемте прямо сейчас. Здесь нас поубивают.

И Ольгу Борисовну запихнули в автомобиль на заднее сиденье, рядом села соседка Рая, а на переднем сиденье был десятилетний мальчик с испуганным бледным лицом.

– У вас паспорт при себе или дома остался? – спросила Рая.

С тех пор как началась война, выходя из дома, Ольга Борисовна всегда брала с собой паспорт. Она пошарила трясущимися пальцами в глубоком кармане юбки, вынула паспорт и показала его Рае.

– Спрячьте и не потеряйте! Это важно!

Ольга Борисовна послушно вернула паспорт в глубину кармана. Она сидела на каких-то узлах, почти упираясь головой в крышу машины.

Прибежал Коля, муж Раи, плюхнулся на сиденье и нажал на сцепление. Над их головами с треском порвали коленкор неба.

– Бля-я-я-я! – заорал Коля и поддал газу.

Ольга Борисовна долго сидела, недоумевая, куда и зачем её везут. Наконец она повернулась к Рае и сказала:

– Там ведь Таня! Надо её спасти! Остановитесь! Поверните назад!

– Заткни её, Райка! – заорал Коля. – Заткни её, а то я выкину её вон! – И он разразился таким фонтаном отборного мата, что даже перекрыл на несколько секунд грохот и треск над головой.

Они благополучно выскочили из обстреливаемого города и понеслись на запад. Всю дорогу Николай, намертво вцепившись в руль, варьировал основную тему своего фантастически изобретательного мата, и его ничто и никто не мог остановить. Впрочем, никто и не пытался.

Так Ольга Борисовна оказалась за пределами Горловки, а потом за пределами Донецкой области, а потом за пределами всякого понимания, что и зачем с нею происходит. Супруги-соседи довезли Ольгу Борисовну до первого крупного украинского города, до первого волонтёрского пункта, занимавшегося проблемами беженцев из Донбасса, и укатили дальше устраивать свою судьбу.

Молоденькие волонтёры задавали Ольге Борисовне вопросы. Она отвечала на все вопросы «да». И когда они спросили, сколько ей лет, и она ответила «да», они переглянулись и попросили у неё паспорт. Пока они выписывали из паспорта данные, Ольга Борисовна всё время нажимала кнопки телефона, у которого давно села батарейка.

Потом её куда-то вели, посадили за стол, велели отобедать. Она отобедала, не чувствуя вкуса пищи и едва ли осознавая, что именно она ела. Потом её опять куда-то вели, посадили в автобус, в котором сидели другие люди, и куда-то повезли. Ольга Борисовна подчинялась, делала, что велят, и по краю её помутившегося сознания временами пролетало, как раскалённый снаряд, – «Таня!». Она содрогалась от душевной боли и начинала стонать сквозь зубы, и люди спрашивали её, где болит, совали ей болеутоляющие таблетки, и она покорно глотала их, и хотела спать, спать, спать… и не могла заснуть.

Вечером автобус въехал на территорию пансионата. Ольгу Борисовну проводили в комнату и посадили на кровать. У ног её поставили большую сумку в голубую и белую клеточку. Сумку ей дали волонтёры, и позже, когда Ольга Борисовна придёт в себя, она обнаружит в этой сумке просторный махровый халат, два махровых полотенца, большое и маленькое, смену нательного белья, домашние тапочки, зубную щетку и пасту, душистое мыло. Теперь это было её имущество, не считая телефона и паспорта. Она так бы и сидела на кровати, но ей помогли лечь, и она лежала, глядя в стену и не слыша капризов ребёнка женщины, делившей с ней комнату.

Постепенно, через несколько недель, Ольга Борисовна стала способна воспринимать действительность. Она никому ничего не рассказывала о себе. Впрочем, никто её и не расспрашивал. У каждого в этом пансионате была своя история жизни, и чужие истории никого особо не интересовали. Ольга Борисовна ни с кем не сближалась и предпочитала одиночество. Во время одиноких своих прогулок в парке она вспоминала свой дом.

Она обходила в своём воспоминании каждый уголок каждой из трёх комнат. Особенно она любила свою комнату, светлую, с высоким потолком, о двух окнах, выходящих на запад. Вечерами она любила смотреть на закаты. В комнате стоял старый широкий диван, сделанный на заказ ещё её отцом, на котором она спала и отдыхала днём. В светлом юго-западном углу стояла ножная швейная машина «Зингер», доставшаяся ей от бабушки. В торце комнаты стоял стол с венскими стульями, а над столом висел старый оранжевый абажур с длинными кистями. Каждая вещь в этой комнате напоминала Ольге Борисовне о родных, давно ушедших. Она вспоминала свой двор, поросший утиной травкой, с тремя сарайчиками. В одном сарайчике её отец держал двух свиней. В другом сарайчике когда-то жили куры. За ними присматривала её мать. А в третьем сарайчике лежала гора угля. Им топили печи в доме.

Посередине двора росло ореховое дерево с раскидистой кроной. Под деревом в летний зной было славно. Там, под деревом, стоял большой стол, ножки которого были вкопаны в землю, с двумя широкими лавками по бокам. За этим столом проходила летом жизнь семьи. Здесь завтракали, обедали и ужинали, чистили картошку, мыли и резали овощи, читали книги и шили. Это был универсальный стол. Его и лавки отец смастерил своими руками.

И вот теперь ничего этого не было. Всё было разрушено и истреблено.

О Тане Ольга Борисовна долго боялась думать. Мысли о Тане и её ужасной судьбе были невыносимы. Краем сознания Ольга Борисовна допускала, что Таня жива, что она потеряла телефон и не может связаться с бабушкой, что она забыла номер телефона бабушки, но Таня где-то есть, жива и здорова, а дом… Что дом? Таня живёт у подруги. У неё было несколько подруг. Вот у одной из них она и живёт. И когда-нибудь они с ней встретятся.

Так протекли для неё эти месяцы: в прогулках по парку, воспоминаниях и мелких бытовых заботах. Когда воспоминания о доме и былой жизни становились нестерпимо болезненными, она читала. В пансионате была большая и хорошо подобранная библиотека на русском языке. До этой библиотеки ещё не добрались украинские неонацисты. Ольга Борисовна много читала, чтобы уйти от действительности. И вот теперь и эта более-менее налаженная жизнь готова была разрушиться.

Наступила суббота. Коридорные собрали постельное бельё и одеяла, но свежее бельё не выдали. Жильцов начали выживать. Ничего, решили жильцы. Они покопались в своих чемоданах и сумках, вытащили всё, чем можно было застелить голые матрацы и подушки, и всё теплое, чем можно было укрыться. Ольга Борисовна вместо простыни постелила на матрац большое полотенце, а вместо наволочки – маленькое. Укрываться пришлось махровым халатом и тёплой курткой, которую, как и тёплую обувь, в начале зимы привезли волонтёры.

Но конфискованные постельное бельё и одеяла были только началом. Сразу после Нового, 1915 года в пансионате отключили свет, тепло и воду. Это был удар ниже пояса, принимая во внимание усиливающийся мороз. Жильцы требовали у дежурных по этажу, чтобы те звонили начальству, чтобы начальство прибыло и навело порядок. Дежурные по этажу разводили руками, делали вид, что куда-то звонят, и к вечеру доложили, что пансионат задолжал коммунальным службам огромную сумму, коммунальные службы в конце концов рассвирепели и наказали хозяев пансионата. Делать было нечего! Все прекрасно понимали, что это отговорка, что всё отключено специально, чтобы заставить беженцев покинуть эти стены. Но беженцы решили не отступать.

Самые активные мамаши позвонили волонтёрам. Волонтёры привезли тёплые одеяла, детское питание, тушёнку, макароны, крупы, свечи, две огромных кастрюли и чугунную печку. Печку установили на границе парка и леса, в овражке. Кто-то помешивал варево. Кто-то собирал в лесу хворост. Кто-то подбрасывал хворост в печь. Кто-то сидел с детьми. Кто-то ехал в ближайший населённый пункт за хлебом. Жизнь закипела с новой силой. По утрам перед печкой, на которой грелась кастрюля с водой, выстраивалась очередь из женщин и детей для умывания. Старики умывались последними.

После завтрака начиналась готовка обеда. А после обеда – подготовка ужина. Так в хлопотах по выживанию проходил день. А когда тьма падала на пансионат, все уже лежали по постелям, накинув на себя и детей всё, что было тёплого, прижимаясь друг к другу, чтобы поскорее согреться.

Ольга Борисовна тоже хотела быть полезной в этом общем деле выживания. Она сидела на пеньке неподалёку от печи, временами вставала и помешивала варево половником.

Беженцы не сдались и зиму пережили без потерь. Никто из пансионата не выехал. Никто из детей не заболел. Наступал март, а вместе с мартом явились солнце, потепление и новые надежды.

Но по беженцам выстрелили из тяжёлых орудий! Внезапно дали свет, отопление и воду. Беженцы поздравляли друг друга и торжествовали. Они думали, что они победили. Они ошибались.

Одним свежим мартовским днём Ольга Борисовна сидела на скамейке на центральной аллее парка и грелась на солнышке. В 12.00 к пансионату подкатили два новеньких сине-жёлтых автобуса. Распахнулись дверки. Из автобуса, как пустые гильзы из затвора, вылетали мужчины в полевом камуфляже. Высокие, хорошо упитанные, они олицетворяли собой брутальную мужскую силу. На шевронах было написано «Айдар». Несколько человек, правда, были на костылях. У иных руки висели на перевязи. Подхватив пузатые рюкзаки, они шли мимо Ольги Борисовны к корпусу, не замечая её, громко переговариваясь на русском и украинском, а она следила за их крепкими берцами. Рифлёные подошвы, как гусеницы танков, давили мелкие лужицы и мокрые листочки.

Военных разместили в свободных дорогих номерах. Корпуса наполнились мужскими голосами, гоготанием, смехом, выкриками, хлопаньем дверей. Беженцы, напротив, притихли и старались не попадать воякам на глаза. Но пути их всё равно пересекались. Увидев молодых женщин с детьми, возвращающихся с прогулки, военные свистели им вслед и кричали:

– Бабы, готовьтесь! Вечером в гости придём!

Присутствие детей их не смущало.

К вечеру все вояки с дорожки заложили за воротник. В пансионате было шумно и тревожно. Вояки пели, курили в коридорах, играли в карты, кричали, устраивали потасовки. А потом им захотелось приключений и женщин.

Беженцы сидели, запершись в комнатах, и не смели и носа высунуть наружу. Соседке Ольги Борисовны Ирине захотелось навестить подругу, жившую этажом выше.

– Не ходите, – предупредила её Ольга Борисовна. – Пусть угомонятся, тогда и сходите.

– У неё Сашка приболел. Она просила лекарство принести. Я быстро. Я осторожно.

И она выскользнула наружу. Ольга Борисовна заперла за ней дверь.

Через полчаса в коридоре послышались шум, возня, приглушённые выкрики. Покрикивал женский голос. Густой и пьяный мужской голос на чём-то настаивал. Ольга Борисовна встала, крепко сжала в руке трость и открыла дверь.

Ирина отбивалась от высокого верзилы. Одной лапищей он прижимал её плечо к стене, а другой пытался расстегнуть штаны. Пьяный и расхристанный, с красными белками бешеных глаз, он был настойчив и омерзителен. От него за версту несло водкой и похотью.

– Немедленно прекратите! – вскричала Ольга Борисовна и хватила верзилу палкой поперёк спины. В комнате заплакала Маша.

От удивления верзила ослабил хватку и стал медленно разворачиваться всем фронтом к противнику. Ирина вырвалась и проскочила в комнату, обняв ребёнка и пытаясь унять его плач.

Вид противника очень удивил верзилу. Маленькая старушка с палкой наперевес! Верзила покачивался и мутными глазами смотрел сверху вниз.

– Вон! – кричала Ольга Борисовна. – Вон отсюда!

Верзила, продолжая покачиваться, начал обеими руками застёгивать ширинку. Наконец он справился и сказал с силой и ненавистью:

– У-у-у! Сепары! Вата! Чтоб вы все сдохли! Всё равно мы вас всех выё*ем!

Он стоял близко от Ольги Борисовны, и она задыхалась от смеси запахов пота, тушёнки, чеснока и водки. И, скользя взглядом снизу вверх, она прочла на его шевроне «Артилерiя».

В голове Ольги Борисовны произошло короткое замыкание. Она сделала шаг вперёд, встав к вояке почти вплотную, и, отбросив палку, вцепилась обеими руками в нагрудные карманы его военной куртки. Она трясла его за эти карманы и кричала срывающимся голосом:

– Убийца! Убийца! Убийца! Ты убил мою Таню! Ты убил мою внучку!

Опешивший вояка оторвал старческие руки от своих карманов и отшвырнул Ольгу Борисовну к стене.

– Дура старая! Ведьма!

Ольга Борисовна медленно сползала по стене на пол. Он повернулся и пошёл прочь, а вслед ему неслось:

– Убийца! Будь проклят навеки!

Ирина помогла ей подняться и привела в комнату. Ольга Борисовна сидела на кровати, и её била дрожь. Ирина собирала сумку. Она была готова наутро покинуть пансионат.

– Куда вы пойдёте? – спросила Ольга Борисовна.

– За ночь обдумаю. Пойду по чиновникам. К волонтёрам. Может, что подскажут. А не получится ничего, вернусь домой. Лучше дома под бомбами, чем быть здесь изнасилованной.

Беженцы, пережившие зиму в нечеловеческих условиях, дрогнули и один за другим стали исчезать из пансионата. Близкое присутствие воинов своей доблестной армии они не выдержали. Женщины не могли пройти спокойно по коридорам и территории пансионата. К ним грубо приставали пьяные вояки и обзывали их грязными словами. Свою задачу – очистить пансионат от беженцев – храбрые воины «Айдара» выполнили блистательно. К лету почти все беженцы выехали.

Осталась только Ольга Борисовна. Её никто не трогал. С ней никто не разговаривал. Её не замечали. Как и чем она питалась, была ли она здорова, никого не интересовало.

Но в начале мая её заметили. Дежурная по этажу вошла утром без стука и без приветствия в комнату. Ольга Борисовна сидела у столика и пила молоко. Пакеты молока и хлеб ей привозил сердобольный водитель «Газели» при пансионате. Другой пищи у неё теперь не было.

Дежурная подошла к кровати и взяла подушку. Потом она деловито оглядела комнату и остановила свой начальственный взор на беженке. Маленькая старушка ждала свой приговор.

– Всё! – сказала дежурная по этажу. – Через час вас чтобы тут не было.

– Да! – ответила Ольга Борисовна. – Через час меня тут не будет.

– Вот и хорошо! – ответствовала дежурная, удаляясь с подушкой в объятиях.

Ольга Борисовна подождала, пока в коридоре стихнут шаги дежурной. Затем она поднялась и ушла в ванную комнату. Когда она вернулась, солнце заглянуло в окно. Ольга Борисовна улыбнулась ему. Потом она пошарила в сумке и вынула голубой полиэтиленовый пакетик. Вынула из пакетика шприц и жгут, села на кровать, опираясь спиной о стену. Будучи медицинским работником, Ольга Борисовна знала, как уйти бескровно, без гримас, судорог и лишней суеты.

Когда через час дежурная по этажу заглянула в комнату удостовериться, что Ольга Борисовна собралась и готова покинуть пансионат, то вылетела в коридор со страшной руганью в адрес проклятых донецких сепаров и террористов, чтоб они все сдохли, от них одни проблемы…

А Ольга Борисовна ничего этого не слышала. Она действительно покинула пансионат, как и обещала, и летела теперь на восток, с интересом рассматривая расстилающийся внизу ландшафт. Вот кусочком зеркала блеснуло внизу Горловское водохранилище. Вот она пересекла проспект Победы, теперь улицу Ленина, а вот и Штеровка показалась. А вот и её дом, целый и невредимый, даже свежепокрашенный. А вот и двор, и ореховое дерево, а под ним – стол, на лавках у стола сидят родители, и Марина, и Таня, и муж. Они радостно улыбаются и протягивают к ней руки для объятий.

Он пришёл в сознание, открыл глаза и застонал, ощутив сильную боль в ноге. Надо было посмотреть, что с ней случилось. Он опёрся руками о землю, покрытую жухлой травой, приподнял верхнюю часть тела, повернулся на бок и с трудом сел, чуть было снова не потеряв сознание от острой боли. Он посмотрел на ноги. Правая была в крови от паха до ступни. Штанина превратилась в лохмотья. Он сделал попытку согнуть ногу в колене, но она не слушалась. Из обрывков ткани и кровавого месива выглядывала белая кость.

«Голень, – подумал он. – Плохо!»

Затем он посмотрел по сторонам. Метрах в пяти от себя слева он увидел свой автомат. Справа дымилась воронка. Возле воронки лежали ребята.

– Колька! Ваня! – позвал он.

Ему никто не ответил. Ребята лежали неподвижно. Он лёг на спину, чтобы набраться сил. Мозг его спокойно просчитывал, что надо сделать. Перетянуть ногу жгутом, чтобы остановить кровь. Взять свой автомат. Доползти до ребят, чтобы удостовериться, что они не ранены, а мертвы. Если ребята ранены, действовать по ситуации. Если они мертвы, то доползти до рощицы, к которой они втроём пытались добежать, но не добежали, когда их обстреляли из миномётов. Дальше действовать по ситуации. Он снова сделал попытку сесть, но неудачно повернулся на бок и снова потерял сознание.

Когда он очнулся, то стал выполнять намеченный план. Он засунул руку за пазуху и вынул из внутреннего кармана бинт. И в этот момент он услышал шорох травы под чьими-то ногами. Он повернул голову и увидел их. Атошников было трое. Держа автоматы наперевес, они стояли и смотрели на него. Он смотрел на них. Один был долговязый, с жёлтым лошадиным лицом. Он был старше двух других. У двоих, помоложе, были обыкновенные румяные лица без особых примет.

– Ну шо, – глумливо улыбаясь, сказал самый долговязый. – Попалси, сепар!

Двое других загоготали. Они подошли вплотную. Один из них наклонился и обшарил карманы сепара. Не найдя ни оружия, ни телефона, он выпрямился, повернулся к своим друзьям и сказал:

– Разведчики, блин! Вон его автомат. Петро, обезвредь.

Петро принёс автомат сепара, вынул из него магазин и, взяв за дуло, забросил автомат подальше.

Долговязый атошник вынул из руки пленника бинт. Ловко раскрутил его, соорудил из него жгут и перетянул раненую ногу юноши выше колена.

– Кровушку я тебе остановлю. Ты нам живой нужен, – усмехаясь, сказал атошник. – Давайте-ка его в рощу.

Двое повесили автоматы на шеи, подхватили пленника под мышки и поволокли к роще. К той самой роще, куда он не успел добежать с ребятами. Раненая нога, колотясь о землю, причиняла нестерпимую боль. Пленник застонал. В роще они посадили его у дерева и прислонили к стволу спиной. Теперь они могли хорошо рассмотреть его, а он рассматривал их. Пленник был хорошего роста, стройный, со спортивной фигурой. У него было приятное открытое лицо, серые глаза и светло-русые волосы. Он был в камуфляже без знаков отличия. Пленник, в свою очередь, видел перед собой трёх здоровенных парней, тоже в камуфляже. На шевронах выделялись жёлто-голубые полоски.

Долговязый атошник присел перед пленником на корточки, чтобы их взгляды были на одном уровне.

– Слышь, сепар! Мы могли бы прикончить тебя здесь же. Но мы тебя не прикончим. При одном условии. Жить хочешь?

Пленник опустил веки и слегка наклонил голову.

– Конечно, хочешь! Кто же жить-то не хочет! – разглагольствовал атошник. – Даже последняя мышь жить хочет. В общем, так, ты делаешь, что мы велим, а мы тебе оставляем жизнь. Идёт?

Пленник молчал.

– Слышь, ты! Немой, чи шо? Отвечай, когда тебя спрашивают.

Пленник молчал, опустив веки. Ему было тошно смотреть на эти наглые ухмыляющиеся физиономии. Владельцы этих физиономий явно торжествовали. Их распирало от такой удачи – поймать сепара. Они предвкушали развлечение, о котором потом можно будет долго помнить и рассказывать всем желающим.

Атошник в бандане защитного цвета подошёл к пленнику, грубо взял его рукой за щёки, запрокинул ему лицо и заглянул в открывшийся рот.

– Язык на месте, – сообщил он двум другим. – Может, падла, говорить. Просто не хочет.

– Заговорит! – убеждённо сказал долговязый атошник. – Ещё как заговорит! Жить захочет, заговорит! Мыкола, проверь его на звук!

Мыкола, атошник в бандане, прицелился и пнул пленника по раненой ноге. Пленник взвыл.

– Ага! – сказал долговязый атошник. – Звук есть!

– Ну, раз звук есть, – усмехнулся долговязый, – будем записывать. Петро, вынимай бандуру.

Третий атошник, самый молодой, в кепи, вынул телефон и настроил на видеозапись.

– Слухай сюда! – сказал долговязый, обращаясь к пленнику. – Щас я бандуру включу и буду тебя снимать. А ты, говно собачье, расскажешь, кто ты, откуда и зачем. Но, самое главное, скажешь, что ты из российской армии, понял, блин? Даже если ты просто местный сепар, скажешь, что тебя Путин послал, понял? И скажешь, что вас таких много. И ещё скажешь, что ты раскаиваешься и больше не будешь. И Путина прокляни, скажи, что он – х**ло! Понял? Всё понял? А в конце скажешь: слава Украине, героям слава! Не забудь! А теперь повтори, что ты должен сказать на камеру. Давай, репетируй!

Атошник стоял и ждал. Пленник сглотнул и шёпотом сказал:

– Пить.

– Получишь пить, когда отрепетируешь. Повтори, что ты должен сказать.

Пленник поднял глаза и смотрел в небо. Он не мог повторить то, что сказал ему атошник. Не мог! Ни без камеры, ни перед камерой. Если бы он это сказал, он перестал бы быть Александром Орловым, ополченцем 23 лет. Он стал бы ничтожеством, которого презирали бы враги и проклинали бы свои. Он знал, на что шёл, и знал, что, если его поймают, он будет убит. Поскольку он ничего не мог сделать в том положении, в каком оказался, он знал, что будет молчать. Это будет его последний бой. И он его выиграет. Даже если умрёт.

– Эй, сепар! – вернул пленника к действительности спокойно-уверенный баритон долговязого. – Не молчи! Это бессмысленно. Скажешь, как велю, тебя вылечат, обменяем тебя на наших пленных. Поедешь домой. Ты ведь хочешь домой?

Хотел ли он домой? Он очень хотел домой. Его дом был в Донецке. Квартира на пятом этаже. Дома ждёт мама. Он звонит. Он входит. На костылях. Он видит лицо мамы, осветившееся улыбкой, и её внезапно хлынувшие слёзы радости. Мама обнимет его. Костыли падают. Мама поддерживает его и сажает на стул. Снимает с него куртку, встав перед ним на колени, развязывает шнурки на берцах.

– Ты жив! – говорит она. – Ты жив! Какое счастье! Это ничего, что ты ранен. Я поставлю тебя на ноги. Всё будет хорошо! Ты вернёшься в институт, допишешь дипломную работу и через год получишь диплом. Ты будешь работать, женишься, а я выйду на пенсию и стану нянчить внуков. Саша, ты вернулся! Какое счастье!

– Институт подождёт, – скажет он. – Я подлечусь, мама, и вернусь в армию. Война не кончена. Вот закончится война, тогда всё будет, как ты говоришь, а пока…

– Мыкола, – рокотал баритон долговязого, – а сепар меня не слушает. Мыкола, в лицо не бей! Картинку испортишь. Повтори-ка по лапе!

Пленник снова получил пинок в раненую ногу и отключился.

Когда он очнулся, долговязый стоял над ним, расставив ноги, и мочился на его раненую ногу.

– Для дезинфекции, – делано добродушно пояснил он, застёгивая ширинку. – А то гангрена начнётся. Ну, давай репетировать. Помнишь, что ты должен сказать? Я тебе напомню. Тезисы! Путин – х**ло! Ты – русский солдат! Россия – агрессор! Ты раскаиваешься, что пришёл на Донбасс воевать! Слава Украине, героям слава! И своё имя-фамилию не забудь вначале, гнида. Давай!

Пленник молчал.

Долговязый присел перед ним на корточки.

– Слышь, ты, сепар! Ты же видишь, всё кончено. Отпрыгался ты. Ну не хочешь на камеру, не надо. Нас же здесь никто не слышит. Тебя никто не слышит. Скажи, что я требую. И будешь свободен. Мы тебя тут оставим и уйдём. Тебя сепары найдут. Может быть. А не найдут, ты сам к ним доползёшь. К утру доползёшь. Ей-богу, отпустим. Ты только скажи, что я велю. И всё! Скажешь? Имей в виду, что, если не скажешь, мы тебя тут прикончим, сепар. Только лёгкой смерти не жди. Мы с тобой знаешь что сделаем? Про Каддафи слыхал? Вот мы с тобой всё то же самое сделаем. Будешь говорить?

Пленник молчал и смотрел в небо. Лёгкие тучки появились на горизонте.

«Наверное, будет дождь, – подумал он. – Интересно, что сейчас делает мама? Наверное, на работе. Читает лекцию студентам. Интересно, о чём? Или о ком? Когда я уходил к ребятам, она в этот день читала о Достоевском».

– Эй, сепар? Смотри на меня! На меня смотри, подонок! Куда ты там пялишься? Что ты там увидел? Будешь говорить? Давай! Время уходит, а время дорого. Ну?

Пленник перевёл взгляд на лицо долговязого атошника.

«Парень как парень, – подумал он. – До войны я с такими парнями, вроде этого, пиво пил в киевском баре и разговаривал».

– Мыкола! Петро! Обработайте его как следует, но не по лицу. Может, ещё надумает говорить.

Они били пленника ногами сильно, сосредоточенно, пыхтя и сопя от усилий. Пленник стонал и вскрикивал.

– Хорош! – приказал долговязый.

Атошники перестали пинать пленника и закурили.

– Курить хочешь? – спросил долговязый атошник, наклоняясь к поверженному противнику. – Ну как знаешь!

Он тоже закурил и рассматривал человека, лежащего у его ног, как будто видел его впервые. Человек лежал на спине и не шевелился. Глаза его были закрыты.

– Мыкола, а вы не перестарались? Он живой?

– Щас потыкаем палочкой в падаль, – отозвался Мыкола и носком ботинка несколько раз толкнул неподвижное тело.

Пленник застонал.

– Та живой, падло! Ишь, сигналы подаёт.

– Петро, у тебя водка есть? – спросил долговязый.

– Ну есть! – отозвался Петро.

– Дай ему хлебнуть. Чуть-чуть! Чтоб очухался.

– Водку на сепара переводить! – заворчал Петро, но долговязый так на него глянул, что он не стал развивать мысль и, замолчав, достал плоскую флягу из нагрудного кармана.

Пленнику насильно разжали зубы и влили в рот глоток водки. Он закашлялся и открыл глаза. Его снова подхватили под мышки и, посадив, прислонили спиной к стволу дерева. Взгляд пленника, мутный и полусознательный, постепенно прояснялся.

– Видишь, сепар, мы добрые. Мы тебя не убиваем. Мы даём тебе шанс, – принялся уговаривать его долговязый. – Ты нам не веришь, а мы слово сдержим. Сдержим? – обратился он к подчинённым.

Те ухмыльнулись и согласно покивали головами.

– Такой пустяк надо сделать, а ты не хочешь. Ты что, жизнь не любишь, сепар? Жить так сладко! У тебя, небось, и девушка есть. А может, и не одна? Ты ведь хочешь увидеть свою девушку, сепар?

Пленник смотрел вдаль. Перед его взором расстилалась степь, а вдали виднелись голубоватые холмы. Да, он хотел бы увидеть свою девушку. Она осталась там, на позициях. Она его ждёт. Они вместе ушли в ополчение с последнего курса, когда началась война. Александр не хотел, чтобы она, его Ольга, тоже шла на войну, но она настояла.

– Чем я хуже тебя? – спросила она. – Разве я не удержу автомат? Разве я меньше твоего люблю родину? И, в конце концов, мы будем вместе.

Последний аргумент был решающим.

– Молчит, сука! Бить дальше – копыта откинет, удовольствие испортит. Нет, сепар, больше мы тебя бить не будем. Не доставим тебе такого удовольствия. Времени больше нет. Я тебя последний раз спрашиваю: будешь говорить? Ты подумай! Ты можешь купить себе жизнь! Жизнь! Понимаешь? А цена – сказать, что я требую.

Что этот долговязый атошник и те двое знают о жизни и её цене?! Пленник перевёл взгляд на лицо атошника и, разлепив ссохшиеся губы, сиплым голосом вымолвил:

– Монтень!

– Шо? Какой Монтень? Чего Монтень?

Атошники переглянулись.

– Это на каком языке? – спросил долговязый. – Может, ты нерусский?

Они отошли от пленника и зашептались. Никогда в жизни не слышали эти трое о Монтене. Как и о многом другом. Однажды, ещё за два года до войны, Александр сидел в своей комнате за компьютером, когда к нему в дверь постучалась мать. Она вошла, держа в руке томик «Опытов» Монтеня.

– Послушай, – сказала она, опускаясь на стул, – как Монтень замечательно сказал! – И она прочла – «Не за всякую цену можно купить себе жизнь!» Правда, здорово сказал? – спросила она сына.

– Надо обдумать, – ответил он.

А вот теперь некогда обдумывать. Надо поступать. Атошники вернулись.

– Ты русский или иностранный наёмник? – спросил долговязый.

– Я русский, – ответил пленник едва слышно. И добавил: – Я из Донбасса.

– Ну, тем хуже для тебя! Если бы ты был наёмник, тебя можно было бы выгодно обменять. Надумал говорить, что требую? Покупаешь жизнь?

– Нет!

– Ну и дурак! – С этими словами долговязый ударил пленника в лицо. – Ты сам выбрал, так что получай! Сиди и смотри! Ребята, ройте ему могилу!

Мыкола и Петро отцепили от поясов сапёрные лопатки и, прикинув размеры, принялись копать землю рядом с пленником.

– Смотри, смотри, сепар! – приказал долговязый. – Это твоя могила! Твоя! Ты в неё ляжешь живым! И мы тебя закопаем, понял? Живым закопаем, понял? А пока они копают, прикинь, ещё не поздно. Может, заговоришь!

Пленник смотрел, как ему копают могилу. Он был спокоен. Долговязый стоял и ждал.

Они думают, что он расплачется, запросит пощады, будет их умолять, скажет то, что они требуют. Никогда! Неужели они этого не понимают? Жаль маму! И Олю жаль! Жаль, что он не успел познакомить маму с Олей. Вдвоём им было бы легче переживать его смерть. Господи, взгляни на меня! Пошли чудо, Господи! Накрой это место миномётным огнём! Прямо сейчас!

Пленник не замечал, что его губы шевелятся, творя необычную молитву. Долговязый, внимательно наблюдавший за его лицом, сказал:

– Да ты, сепар, никак молишься? Ты шо, верующий?

Он наклонился, рванул ворот куртки пленника и обнажил его грудь. На груди лежал серебряный крест на серебряной цепочке, обвивавшей крепкую загорелую шею пленника.

– Эй, пацаны, да он верующий! – крикнул долговязый. – Вот сука! Веру нашу православную присвоил! Бог за нас, понял, сепар! Если бы он был за вас, то ты бы не попался!

«А сколько ваших попалось, – думал пленник. – Сопли пускали! Богом клялись, что их заставили идти воевать против Донбасса. Боже, за кого Ты на самом деле? Или Ты наблюдатель над схваткой? Или всё идёт по Промыслу Твоему, а Промысел Твой нам неведом? Боже, укрепи меня! Дай мне силы вынести всё это молча!»

В пленнике боролись животная жажда жизни и человеческое достоинство. И он всё просил и просил Бога, чтобы человеческое достоинство в нём победило.

«Боже, – молил он, – дай мне силы! Укрепи меня! Укроти во мне эту жажду жизни! Я не животное, Господи! Я – человек!»

– Петро, – скомандовал долговязый, – сорви это! – И он указал пальцем на крест пленника.

Петро бросил лопату и подошёл. Наклонился и, порвав цепочку, выпрямился, держа крест на широкой ладони крестьянина.

– Серебро! – пробормотал он. – Продать можно.

Он вернулся к лопате, сунув крест с цепочкой в нагрудный карман.

– Сепар, а сепар, открой глаза! – приказал долговязый.

Тёмные ресницы пленника дрогнули, но глаз он не открыл.

– Живой!

У долговязого внезапно задёргалось от ярости лицо, но он сдержал себя.

– Ладно, так слушай, быдло донбасское! Сепар дохлый! Вата использованная! Мы всё равно вас добьём! Это наша земля! И мы её отвоюем! А вас всех перестреляем! Всех! До одного! И родственников ваших! И знакомых! И баб ваших, чтобы не плодились! Чтобы неповадно было! И будет здесь пустыня! А когда дух ваш выведем, мы эти земли настоящими украинцами заселим! Патриотами! Понял, сепар? По-нашему будет!

Пленник пошевелил губами. Он что-то хотел сказать. Долговязый наклонился, чтобы услышать. И услышал:

– Не будет!

Долговязый бил пленника ногами, пока не устал. Но бил аккуратно, сдерживая ярость, чтобы не убить раньше времени.

Когда яма была готова, он спросил:

– Не передумал, сепар?

Пленник ответил:

– Нет!

– Ты не думай, что так легко отделаешься, – злобно сказал долговязый. – Ты меня достал! Ребята, начинайте!

Они долго мучили и терзали его, как обещали. Сначала он кричал от боли и унижения. Потом стонал, а потом умолк, сколько они ни старались. Они проверили, жив ли он ещё. Он был жив и в сознании.

– Хватит, ребята, – приказал долговязый. – Свяжите его и кладите!

Мыкола и Петро связали пленнику руки за спиной, подхватили его за руки и за ноги и бросили в яму. Пленник уже не чувствовал боли. Боль куда-то ушла. И вместе с ней ушли животный страх и животная жажда жизни. Он лежал и смотрел в небо. Тучи уже были над ним.

«Должно быть, пойдёт дождь», – подумал он.

Первая лопата земли упала ему на ноги.

– Сепар, – сказал высокий, – ты можешь ещё передумать. Давай! Когда до головы дойдём, будет поздно. Давай!

Ещё одна лопата земли упала пленнику на живот. Они засыпали его, живого. Но ему было уже всё равно. Он не мог купить себе жизнь за ту цену, что предлагали враги. Не мог!

– Ну? – спросил долговязый, когда тело было уже засыпано землёй до шеи. – Передумал?

Пленник закрыл глаза. Земля упала ему на лицо.

– Сволочь! – крикнул долговязый. – Как же ты меня достал!

Трое атошников, вычистив лопаты о траву, уходили от засыпанной могилы всё дальше и дальше. Вдали раскатывался над степью гул канонады. Петро, пока ещё могилу было видно, всё время оглядывался и наконец спросил:

– Богдан, а Богдан, а сепар з ями не вилізе?

– Не вылезет, – хмуро отвечал долговязый.

– Богдан, а адже він живий.

Богдан посмотрел на часы:

– Десять хвилин пройшло. Він уже здох.

– Богдан, я сбегаю подивлюся, а раптом не здох. А раптом він виліз!

– Гаразд, збігай!

Петро побежал назад к яме. Добежав, он остановился и замер, глядя на то место, где должна была находиться голова пленника. Ровно и спокойно лежала земля, прибитая лопатами. Петро вынул из нагрудного кармана серебряный крест с цепочкой и бросил на могилу. Перекрестился и побежал назад.

Догнав Богдана с Мыколой, он сказал:

– Чи не виліз! Зовсім здох!

И они продолжали свой путь, хохоча и размахивая руками. И хлынул осенний дождь, смывая их следы.

Анна Михайловна была крайне возбуждена. Она неслась на всех парах в кабинет ректора, чтобы получить последние указания, перед тем как появиться на кафедре мировой литературы и провести решающее собрание. Пробегая мимо деканата, она увидела, что приёмная полна народу. Люди стояли группами и о чём-то возбуждённо разговаривали. Несколько человек сидели за столами секретарей и что-то писали.

Анна Михайловна заскочила в приёмную и спросила молодую женщину, проходящую мимо:

– Что, уже пишете?

– Пишем! – отвечала женщина.

– Форму… Форму можно? Есть форма?

– Да, – отвечала женщина. – Есть. Вон на том столе.

Анна Михайловна подлетела к указанному столу и взяла лист бумаги, на котором было напечатано: «ЗАЯВА».

Размахивая на ходу бланком заявления, Анна Михайловна влетела в приёмную ректора и плюхнулась в кожаное кресло. Перед нею была очередь человек в пять.

Очередь прошла быстро. Она вошла в кабинет. Ректор сидел за столом, явно не в духе, судя по выражению его обрюзгшего лица.

«Чёрт, – подумала Анна Михайловна, – надо было сначала у секретарши справиться, в каком он настроении. Впрочем, ждать-то некогда».

Ректор сделал приглашающий жест. Анна Михайловна пролетела через просторный кабинет и приземлилась на стул.

– Что? – спросил он. – Собрание провели?

– Я как раз по этому вопросу.

Борис Семёнович Флюгеренко, огромный, грузный, с животом, который впору было возить впереди на тачке, тем не менее умел лихо подпрыгивать и переобуваться в воздухе. В СССР он был членом коммунистической партии, на хорошем счету у начальства и быстро делал карьеру, написав диссертацию на актуальную историческую тему о роли компартии в деле становления рабочего движения в 30-е годы на Украине. Его назначили деканом.

Когда социалистическое государство развалилось, Борис Семёнович подпрыгнул, по-новому завязал шнурки и, приземлившись, стал украинским националистом умеренного толка. На новой, независимой Украине он стал делать карьеру ещё бодрее, чем прежде, потому что новое начальство оценило его отречение от коммунистической партии. Его назначили проректором по науке.

Когда в 2004 году к власти пришёл Ющенко, Борис Семёнович снова подпрыгнул, опять по-новому завязал шнурки и написал докторскую диссертацию на тему голодомора на Украине. В этой диссертации он громил коммунистов. Новое начальство оценило его прыжок и назначило ректором. Борис Семёнович мог бы с полным правом воскликнуть, что достиг он высшей власти, но не воскликнул, потому что обнаружил в себе новые амбиции, соблазн удариться в политику и попытаться стать губернатором. Но к власти пришёл Янукович, и пришлось снова подпрыгнуть и завязать шнурки по новой моде. Однако его планы были самым бессовестным образом смяты бегством президента и начавшейся гражданской войной. Надо было снова подпрыгивать и менять узел на шнурках. Или не подпрыгивать. Но Борис Семёнович уже так привык подпрыгивать при смене власти, что и в этот раз решил подпрыгнуть и узел поменять. Теперь в пользу новой власти в Киеве.

Когда Анна Михайловна вошла в кабинет, он просчитывал в уме, не прогадал ли он, крепко ли завязаны шнурки по-новому, заметит ли новая власть в Киеве его усилия, может и не заметить, потому что этой самой новой власти было не до Бориса Семёновича. Он раскладывал в уме варианты, что нужно сделать, чтобы новая власть всё-таки его заметила, оценила и предложила что-нибудь стоящее, например, членство в Академии наук. Политику он решил пока что отложить, потому что, возможно, придётся ещё не раз подпрыгивать. Всё-таки Янукович, сбежав, оставался легитимным президентом. И мало ли что!

Он тяжело смотрел на Анну Михайловну, и мысли его блуждали далеко. Наконец он промычал:

– Инструкции получили?

– Получила, – с готовностью отозвалась Анна Михайловна, – но хотелось бы лично от вас.

«Подмётки рвёт на ходу», – недовольно подумал он.

Борис Семёнович взял со стола бумагу и прочёл: «Приказы № 1132 и № 1129. Сентябрь 2014 года. Учитывая сложную общественно-политическую ситуацию на востоке Украины и продолжение вооружённого конфликта, с целью сохранения жизни и здоровья граждан Украины, а также обеспечения конституционного права каждого на надлежащие, безопасные и здоровые условия труда и обучения, университет будет продолжать свою образовательную деятельность на базе…».

Борис Семёнович бросил бумагу, и она, спланировав, плавно улеглась на полированную столешницу.

– Переезжаем мы! На территорию Украины. Ваша задача – заставить весь коллектив кафедры – подчёркиваю, ВЕСЬ! – написать заявления на увольнение и принятие на работу на новом месте. Как вы там будете их уговаривать, дело ваше. Помните, что мы не должны оставлять этим, – он махнул рукой в сторону окна, – ничего и никого!

– А вы знаете, что сказала Соколова? – полюбопытствовала Анна Михайловна.

У Бориса Семёновича сузились глаза.

– Что она сказала?

– Она сказала, – понизила голос Анна Михайловна, как будто Соколова подслушивала за дверью, – что ничего не отдаст: ни книг, ни компьютеров, ни учебных пособий, ни программ, ни учебных планов – вообще ничего!

Знал ли он! Что Соколова! Сам секретарь горсовета Глебов вчера сказал ему, что ни одна скрепка не уйдёт из университета. Сказал, мол, голыми уйдёте! И Соколова туда же! Сговорились! Он собственными руками сделал Соколову деканом. Поддерживал молодое, так сказать, дарование! И вот теперь она будет вместо него здесь! В этом кабинете! На его месте! Предатели! Предатели! Все, кто останется, предатели!

Он надеялся, что никто не останется: ни преподаватели, ни студенты. Пусть «эти» останутся с носом! Останутся ни с чем! Чёрт с ними, с книгами и компьютерами! Он заберёт с собой главную ценность – людей, преданных Украине!

– Скажите тем, кто останется, что они лишатся учёных степеней и званий, – сказал Борис Семёнович с нажимом. – Но я надеюсь, что предателей в нашей среде не будет. А эти пусть подавятся! Мы всё равно вернёмся!

«Этих», то есть пророссийскую власть в Донецке, он ненавидел потому, что они смяли его планы и разрушили сытую устоявшуюся жизнь. Впрочем, всё, что относилось к России, он давно и тайно ненавидел.

Он был уроженцем Западной Украины, города Тернополя, а точнее, села Гнилицы. Этого названия он стеснялся и всем говорил, что родился в самом Тернополе. Правду знали только почтовые служащие, которым не было до этого никакого дела, и начальники отдела кадров, которым до этого было дело, но они умели молчать.

Судьба забросила его в Донбасс, и он давно покушался уехать назад, на запад, но здесь так споро, так славно пошла вверх его карьера, что он волей-неволей пустил корни. Отстроил себе просторный дом о двух этажах, отстроил дом сыну, прикупил три квартиры, обставил дома и квартиры отличной мебелью, завёл четыре автомобиля по числу членов семьи и гаражи, на счету в банке лежал круглый капиталец. И вот теперь всё это приходилось бросать, всё, кроме капитала. Это было обидно до тошноты.

Когда каблучки Анны Михайловны, покинувшей его кабинет, отцокали по коридору, Борис Семёнович встал и принялся ходить кругами по кабинету. Пол из ламината попискивал под его каблуками.

Борис Семёнович был зол. Столько усилий было положено, чтобы устроить жизнь в университете так, как ему было удобно. Он четыре года строил свою маленькую империю. За четыре года он расставил на ключевые места преданных ему людей. Принцип подбора этих людей определялся их преданностью украинской культуре и украинским ценностям.

Он создал разветвлённую сеть доносчиков из этих же людей, чья преданность была куплена за должность. Они информировали его со страстью, которой он сам же и брезговал, но виду не подавал. Благодаря этой сети доносчиков он знал о каждом преподавателе, чем тот дышит. И если преподаватель взволнованно дышал при упоминании России, русского языка и русской культуры, то его брали на заметку. Пока что на заметку. Существовал у него план вытеснения этих людей из университета и замены их украинствующими. Но все эти планы полетели к чертям собачьим.

Он злился, что все его усилия оказались напрасными. Сколько государственных денег он вложил в оборудование кабинетов истории! Какая там стояла мебель! Какие висели жалюзи! Какие интерактивные доски! Какие компьютеры! И всё это придётся оставить здесь! Он даже задохнулся от злобы.

Два дня назад на летучке деканы ему доложили, что несколько преподавателей-мужчин и несколько студентов ушли в ополчение. Борис Семёнович рвал и метал.

– Позор! – кричал он деканам. – Позор, как вы допустили? Проглядели! Недовоспитали!

Деканы переглядывались и пожимали плечами. Как они могли предотвратить и не допустить? Это был выбор взрослых людей. А он орал и орал. Все боялись, что его хватит кондрашка. Но кондрашка его в этот день не посетила. Когда Борис Семёнович прокричался и умолк, деканы выложили свою нехитрую мысль о выборе взрослых людей. Борис Семёнович только махнул рукой и велел принести личные дела всех этих негодяев, как он выразился, чтобы посмотреть их фотографии и запомнить хорошенько. Пусть только вернутся, кипел он, всех выгоню в шею. Но потом ему, наконец, пришло в голову, что они если и вернутся, то в Донецк, а никак не в тот украинский город, куда переезжал университет.

Вчера он встречался с главарём «этих». Главарь сам пригласил его, и пришлось ехать. Нельзя было не поехать. Встретил его, главу университета, как попало. В камуфляже. Руки не подал. Сразу взял быка за рога!

– Вы с нами или вы с ними? Да, вот так, прямо сейчас, здесь и скажите. Имейте в виду, что нам нужны высшие учебные заведения. Нам нужны опытные кадры. Если вы с нами, то идите и работайте, как работали. Если вы с ними, то, будьте так добры, пишите заявление. Да, прямо здесь и прямо сейчас! У меня в кабинете. Приказ Министерства образования Украины вышел несколько дней назад. Уверен, что вы уже определились.

Ну, правильно уверен! Конечно, определился. Не в вашу пользу. Сел и написал заявление. Обрубил все концы! Сжёг все мосты!

Борис Семёнович дошёл до своего стола и решал: а не закурить ли ему? Курить он бросил несколько месяцев назад, а сейчас неудержимо потянуло. Он нажал кнопку вызова секретарши на селекторе. Секретарша, немолодая и непривычно грустная, тотчас явилась.

– Галина Сергеевна, а пошлите кого-нибудь за сигаретами, – попросил он, вынимая из кармана деньги. – «Парламент», крепкие.

Галина Сергеевна взяла деньги и исчезла.

Он оперся руками о стол и мрачно смотрел в окно, но что там, за окном, он не видел.

Главарь этот, мерзавец, такой самоуверенный, такой спокойный, словно это не его город бомбят, а какой-то другой, на другом конце земли. Откуда у них это спокойствие и эта самоуверенность? Ещё несколько дней назад казалось, что всё это ненадолго, ну от силы месяц-другой. Вот ударят в полную силу украинские войска, войдут в города и сметут всю эту пророссийскую нечисть! Так казалось! А когда вышел этот злополучный министерский указ, то стало понятно, что не ударят, не войдут и не сметут. Что, возможно, эта война надолго. Если вышел такой указ, то даже ежу понятно, что это на год-два, а то и все три. Проводить такую сложную акцию, как эвакуация вузов в безопасные города Украины, так просто не станут. Дело серьёзное.

Стало быть, нужно набраться терпения, ждать и дождаться. Ничего, год-два можно потерпеть. А потом всё вернётся на круги своя! Надо увезти всех преподавателей и всех студентов. Оставить «этим» только стены с начинкой. Без людей! А материальная часть на новом месте, ничего, всё образуется и всё появится. Министерство даст денег, купим книги, компьютеры, соберём библиотеку, составим новые учебные планы и программы. У «этих» теперь всё на русском. Всё поменяли. Ничего, ничего! Мы вернёмся! Вернёмся, и всё будет по-прежнему! И на украинском языке! А «этих», как тараканов, повыведем! Дустом их, дустом! Ракетами! Бомбами! Снарядами! Пулями! Ножами! Голыми руками!

Борис Семёнович вынул платок из кармана и вытер вспотевший лоб. Вошла секретарша, принесла сигареты. Он сел за стол и закурил, с облегчением и наслаждением.

«А если кто-то останется? – кольнуло его опасение. – А вдруг кто-то не захочет уехать на новое место? Ведь как было бы здорово: всем коллективом, всем сразу – вот, посмотрите, как мы любим Украину! А вы останетесь ни с чем и ни с кем! Пустое место! Так вам будет и надо! Ишь, вузы им нужны! Обойдётесь! Не вузы вам, а верёвка с мылом! А вдруг кто-то заартачится и испортит всю картину? Ну, когда вернёмся, с ними разберёмся, – подумал он, прикуривая вторую сигарету. – Хорошо разберёмся!»

Прежде чем появиться на кафедре, Анна Михайловна забежала в туалет посмотреться в зеркало. Из зеркала смотрела на неё красивая женщина в расцвете лет. Модная стрижка, утренний макияж, строгий бежевый деловой костюм от лучшего портного Донецка. Высокая, стройная, она сама себе напомнила стрелу, выпущенную из лука, устремлённую вперёд. Её большие фиалковые глаза глядели на себя придирчиво и слегка восторженно.

Предстояло дело, в успехе которого она не была уверена. Борис Семёнович потребовал, чтобы эвакуировались все. Мотивы понятны. Спасти институт, спасти людей. Почти каждый день украинская артиллерия стреляет из тяжёлых орудий по городу. Много разрушений. Много жертв. То и дело приходится при обстреле вести студентов в подвал и там пережидать. Надо делать акцент на страхе перед обстрелами. Надо убеждать, что стреляет не украинская армия, а ополченцы. Специально! Чтобы вызвать ненависть у населения к Украине. Конечно, это абсурд, но надо эту идею взять на вооружение. Пригодится! Легковерные всегда найдутся.

Анна Михайловна глубоко вздохнула, перекрестилась и, повернувшись на каблуках, стремительно вышла в коридор. У неё слегка кружилась голова и было ощущение великих перемен. Было ощущение, что она резко входит в холодную воду. Перехватывало дыхание.

Она помедлила у двери кафедры, открыла её и вошла. Все были в сборе, все шестнадцать человек. Анна Михайловна прошла к своему столу, бросила на стол бланк с формой заявления, и он, спланировав, плавно улёгся на столешницу. Все проводили лист бумаги настороженными взглядами. Заведующая кафедрой села, обвела присутствующих взглядом, послав им одну из самых обворожительных улыбок из своего арсенала.

– Приветствую вас, – начала она и глубоко вздохнула.

Она почувствовала, что вода чересчур холодная. Все сидели с непроницаемыми лицами.

«Слишком все спокойны, – подумала она. – Это не к добру».

– Дорогие кафедряне, – бодро продолжала она, – вы знаете, какие нам предстоят перемены в жизни. Все знакомы с указом министерства. Повторяться не буду. – Она подбавила в голос немножко бодрости: – Мы переезжаем в Энск. Университет эвакуируется. Сейчас мы с вами напишем два заявления – на увольнение и на принятие на работу. Вот форма заявлений. Вверху листа – на увольнение. Внизу – на принятие. А потом, как напишем, отметим это дело!

Она наклонилась, пошарила рукой под столом, выпрямилась и поставила на стол бутылку шампанского «КРЫМ».

– У всех есть бумага?

Никто, кроме Олеси Степановны и Юрия Анатольевича, не пошевелился, и листов бумаги перед ними не появилось.

Анна Михайловна сначала внутренне похолодела, но быстро справилась и взяла инициативу в свои руки.

– Олеся Степановна, Юрий Анатольевич, вот вам форма, напишете и передайте другим.

Она взяла лист со стола и протянула его Олесе Степановне. Та подсела к Юрию Анатольевичу, и они принялись усердно писать, время от времени заглядывая в форму бланка. Все остальные сидели молча.

Юрий Анатольевич оторвал взгляд от своего заявления и произнёс извиняющимся тоном:

– Мне докторскую диссертацию скоро защищать. Как я её здесь теперь защищу? Так всё неопределённо.

И среди всеобщей тишины прозвучал чёткий ответ:

– В России защитите!

Ну да, конечно же, это Софья Георгиевна! Как бы её нейтрализовать?

Анна Михайловна сделала выпад:

– Софья Георгиевна, откуда у вас эти сведения? Впервые слышу про защиты в России для украинских граждан. У нас свои учёные советы есть.

– Так то для украинских граждан. А мы больше не украинские. Нам будет можно.

Юрий Анатольевич, сорокалетний мужчина, молвил, краснея:

– Нет, нет, я лучше в Киеве. Или в Харькове.

– Вольному – воля, спасённому – рай! – отрезала Софья Георгиевна и отвернулась.

– А я, – внезапно подала голос молоденькая и хорошенькая Олеся Степановна, – не только потому, что мне надо защищать кандидатскую диссертацию, но также из патриотических побуждений. – И она строго посмотрела на Юрия Анатольевича.

Он ещё гуще покраснел и что-то буркнул, никто не разобрал, что именно. У него вообще была эта манера – бурчать себе под нос неизвестно что.

Олеся Степановна дописала своё заявление и пододвинула бланк сидящей рядом с нею Софье Георгиевне. Та брезгливо, одним пальцем, передвинула его по столу по направлению к Елене Львовне, Елена Львовна приняла эстафету и тоже одним пальцем передвинула Наталье Александровне…

Так лист бумаги путешествовал по периметру стола без остановок, пока его маршрут не закончился напротив Анны Михайловны.

– Я уже написала, – сказала она.

– Мы и не сомневались, – как можно вежливее парировала Надежда Андреевна.

Анна Михайловна смотрела на бланк, не востребованный большинством присутствующих.

«Они сговорились, – подумала она. – Они заранее всё решили. Надо что-то делать!»

И она пошла ва-банк. Она встала, набрала полную грудь воздуха и выпалила:

– А вы знаете, что все, кто останется здесь, будут лишены учёных степеней и званий?!

Она рассчитывала на эффект разорвавшейся бомбы. Она рассчитывала, что все эти доктора и кандидаты наук, профессора и доценты сразу же перепугаются. До того перепугаются, что немедленно напишут заявления. Потерять в одночасье солидный статус научного работника, внушительное звание и неплохую зарплату, с её точки зрения, было немыслимо! До того невероятно, что она даже и мысли не допускала, что кто-то не испугается и не пойдёт на попятный.

Все почему-то заулыбались. Заведующая кафедрой ожидала иной реакции. Она теряла почву под ногами. Это был их с Борисом Семёновичем главный козырь, который должен был сработать в критический момент.

– Вы всё потеряете! – воскликнула она. – Всё! Понимаете? Вы останетесь ни с чем! Столько усилий будет потеряно зря! Столько денег было вложено!

О последней фразе она пожалела тотчас, как она вылетела из её уст, но было поздно.

– Ну, деньги-то не мы вкладывали, чтобы защититься, – засмеялась Елена Львовна. – Мы защищались без вложений. Честно!

Анна Михайловна отлично поняла намёк, но виду не подала. Это она год назад на каждом углу рассказывала, во сколько денежных единиц обошлась ей защита докторской диссертации. Получалось около десяти тысяч долларов. Народ слушал и ахал, а за её спиной смеялся.

– А кто нас лишит статуса и званий? – полюбопытствовала Софья Георгиевна, и в её голосе явно угадывалось ехидство.

– Как это кто?! Министерство образования Украины! – отбивалась Анна Михайловна.

Тут уж все засмеялись, кроме Олеси Степановны и Юрия Анатольевича.

– А какое отношение к нам имеет Министерство образования Украины? – спросила Елена Львовна. – У нас своё Министерство образования есть.

– А такое! – выставила Анна Михайловна мощную гаубицу и пальнула. – Когда здесь снова будет Украина, вы останетесь без статуса и без званий. И без работы.

– А может, по милости вашей армии и вашего государства, и без жизней! – пальнула в ответ из САУ Елена Львовна.

Наталья Александровна подкатила свой «Град» и выпустила сразу все ракеты – двумя пакетами:

– А вы, сидючи в безопасном месте вашего фашистского государства, будете платить подоходные налоги, на эти деньги ваша хунта, которой вы не брезгуете служить, купит оружие и снаряды, чтобы убивать нас. Чем вы лучше в таком случае этой самой хунты?!

Ракеты попали в цель! Анна Михайловна судорожно открывала и закрывала рот, но овладела собой и выстрелила из миномёта:

– Смею напомнить, что наши семьи и наши квартиры остаются здесь! И они тоже подвергаются опасности.

Людмила Ивановна всплеснула руками:

– Это просто сюр какой-то! Ну ладно мы! Мы теперь по разные стороны баррикад! Но вы готовы платить пятипроцентные налоги, чтобы снарядами, на них купленными, разносить собственные жилища и убивать родственников! Простите, моего разума не хватает всё это садо-мазо понять!

– Мы спасём студентов! – крикнула Анна Михайловна. Она начала терять самообладание. – Все студенты уедут с нами!

– Отнюдь нет, – парировала Ксения Михайловна. – Я провела опрос в моих группах. Все не уедут.

– Не уедут, – подтвердила Наталья Александровна. – Я тоже провела опрос.

– Большинство уедет! – не сдавалась Анна Михайловна и пальнула из крупнокалиберного пулемёта: – И кто же их в Энске учить будет? А вам здесь не хватит нагрузки на всех!

– Ну, это не наши, а ваши проблемы, кто их там учить будет, – засмеялась Людмила Ивановна. – Вы лучше о своей нагрузке позаботьтесь.

– И, кстати, возвращаясь к теме, – подала голос Елена Львовна, – ваше высказывание «Когда здесь снова будет Украина» не имеет под собой решительно никаких оснований. Здесь никогда больше не будет Украины! Ничего украинского! Здесь будет Россия! И только Россия здесь будет!

– Вы не победите! – надменно улыбаясь, заявила Анна Михайловна. – Вас ждёт в худшем случае судьба Югославии, а в лучшем – Приднестровья.

– Судьба Югославии должна беспокоить прежде всего саму Украину, – спокойно ответствовала Софья Георгиевна. – А что касается нас, то лучше иметь судьбу Приднестровья, чем жить в одном государстве с фашистами, сжигающими заживо своих граждан, как это было в Одессе, да и в других местах.

Все покивала головами в знак согласия.

– Ясно! – сказала Анна Михайловна. – Вы остаётесь.

– Мы остаёмся, – подтвердила Елена Львовна.

За окном порвали коленкор и послышались тяжёлые удары. Пол под ногами завибрировал. Все вздрогнули.

– По центру бьют «Градами». С этой стороны безопасно, – сказала Наталья Александровна.

Никто и не двинулся с места. Все знали, что с этой стороны безопасно. Но когда близко грохнул за окнами второй пакет, все встали и отошли подальше от окон, чтобы, если вылетят стёкла, никого не задело.

– Ваша доблестная армия бьёт по мирному городу! Ай, герои, с женщинами, стариками и детьми сражаться! – гневно выкрикнула Софья Георгиевна.

Анна Михайловна молча торопливо собирала в портфель личные вещи с письменного стола. Больше аргументов не осталось. Всё было кончено! Наступала новая жизнь со многими неизвестными, а пока надо было спешить в подвал. Она вылетела за дверь, не прощаясь ни с кем. За ней поспешила Олеся Степановна.

– В подвал поскакали, – констатировала Наталья Александровна.

За окном треснуло, грохнуло, и здание зашаталось.

– А не пойти ли и нам в подвал? – задумчиво спросила рассудительная Людмила Ивановна. – Что-то жарко становится.

Все согласились. Юрий Анатольевич открыл выдвижной ящик письменного стола, выгреб и сложил в портфель книги и диски.

Проходя мимо него, Софья Георгиевна вдруг остановилась и сказала:

– Юрий Анатольевич, вы пятнадцать лет русскую литературу преподаёте. Не знаю, как вы там её преподаёте, но вся русская литература прошла мимо вас.

Он замер, глядя в пустой ящик. За окном гремела канонада.

Пятимесячный ярко-рыжий щенок жил во дворе под скамейкой. Он не помнил, как он оказался в этом месте. Были смутные воспоминания о тёплом животе матери с сосцами, полными сладкого молока, о братьях и сёстрах, спящих или играющих рядом, была безмятежность и уверенность, что жизнь прекрасна. А потом подрастающие братья и сёстры днём стали куда-то исчезать и снова возвращаться к ночи, и это вызвало в ярко-рыжем щенке лёгкое беспокойство. Он держался рядом с матерью, понимая, что она – источник безопасности и жизни.

Они жили в подвале многоэтажного дома. Вход в подвал был с торца здания. К железной двери сбегали вниз семь бетонных ступенек. К счастью, бетонными были только ступеньки, а пол перед дверью был земляной. Собаки прорыли ход под дверью в подвал и спасались там зимой от стужи. В подвале было сухо и гораздо теплее, чем на улице. Тепло шло от труб. Ещё в подвале был песок. Мать щенка, чёрно-белая Зося, сделала в песке под трубами ямку, и эта ямка и стала колыбелью её щенков. Зосей собаку прозвали мужики, каждый вечер пившие пиво в беседке и угощавшие собаку рыбными косточками.

Ярко-рыжий щенок был девочкой. И похоже, что мать выделяла её среди всех щенков за цвет шкурки и особую ласковость. Когда щенку исполнилось три месяца, мать стала водить щенков на поле – учила их охотиться на кротов и полёвок и попутно, раскапывая норы, учила, какие корни можно есть, а какие не стоит. Рыжий щенок всегда держался возле матери. Другие щенки, выслушав урок, разбегались по полю.

Были и другие источники пищи. Зося водила щенков к входу в продовольственный магазин. Там они побирались. Иногда люди, выходившие из магазина, давали что-нибудь: сушку, сухарик, кусочек булки. Но редко. Иногда что-нибудь давали прохожие. Чаше всего чёрствый хлеб или куриные косточки. Хорошо, если хлеб был умеренно чёрствым и поломан на куски. Но случалось, что собакам кидали полбуханки, и она была тверда, как камень. Случалось, что и косточки бросали в полиэтиленовом пакете, не дав себе труда вытряхнуть их из пакета на землю.

Если бы Зося умела рассуждать, как люди, она думала бы примерно так: «Милые мои, спасибо вам. Однако если я собака, то это вовсе не значит, что ко мне можно относиться по-скотски! Размочите хлеб в молоке для моих детей и не заставляйте их глотать полиэтилен, это опасно».

Но Зося была собака и испытывала только досаду, разгрызая хлеб-булыжник и аккуратно отделяя плёнку от косточек. Но и дары прохожих были редкостью.

Самыми лучшими помощниками были дворники и мусорные баки. Дворники выкапывали из недр мусорных баков пищевые отходы и отдавали собакам. Дворники были добры, некоторые из них ласкали собак и давали им забавные клички. Ярко-рыжего щенка они прозвали Рыжуха. По воскресным дням, когда дворники отдыхали, Зосе самой удавалось вспрыгнуть на край железного контейнера и покопаться в нём в поисках чего-нибудь съедобного.

Будучи наблюдательной, она заметила, что в последнее время съедобного в баках было всё меньше и меньше. Почему, она не знала. Впрочем, она относила это на счёт конкуренции. В мусорных баках по утрам копались люди с сумками. В сумки они складывали всё, что можно было съесть и обглодать. Собакам они ничего не оставляли. Они приходили, как только начинался рассвет, и надо было успевать прийти до них, иначе интересы людей и собак сталкивались, и эти люди прогоняли собак, швыряли в них чем ни попадя. В таких случаях на них было не грех и полаять. Но когда Зося поняла бесполезность лая, она стала помалкивать и уходила в поисках другого мусорного бака, где не было людей. Но таких баков почти не было.

В общем, собаки перебивались как могли. Надежнее всего была степь. Там, по крайней мере, не было конкуренции.

Зося обучала щенков не только добывать пищу, но и различать звуки. Между домом с родным подвалом и степью существовала дорога. Дорогу надо было перебегать быстро, когда поблизости не было громадных гудящих и фырчащих чудовищ. Однажды Зося показала щенкам, что происходит с собакой, когда она попадает под колёса такого чудовища. Собака лежала на обочине дороги и не шевелилась. Щенки втягивали воздух, не отводя взглядов от неподвижного тела. Они чуяли, что пахнет смертью.

Иногда громыхало над головой, когда они копали ямки в степи. Пропадало солнце, громыхало, и что-то вспыхивало и гасло, а потом начинался дождь. Зося была спокойна. Щенки тоже не боялись. Но иногда начинало греметь и громыхать над степью, и что-то свистело и визжало в вышине, но сияло солнце, и дождь не шёл. В этих случаях Зося проявляла большое беспокойство. Она прекращала раскапывать мышиные норы и прислушивалась. Свист заканчивался далёким ударом, как будто что-то громадное и тяжёлое рушилось сверху, земля вздрагивала. Зося собирала щенков и спешила в подвал. В подвале, она считала, было безопасно.

В конце апреля случилась беда. Вся семья была в степи. Зося, как всегда, добывала пищу, усердно работая лапами и отбрасывая в сторону комья свежей земли. Щенки наслаждались молодой травой, солнечным теплом. Они носились кругами вокруг матери, нападали друг на друга, падали, образуя кучу-малу, имитировали драку и снова неслись по кругу, всё больше и больше удаляясь от матери. И вдруг начался грохот над их головами. Зося прекратила работу и сделала попытку собрать детей, чтобы срочно вести их в подвал. Но в это время близко от неё что-то упало и взорвалось, рассыпая вокруг тучи осколков. Один из них пробил тело Зоси насквозь. Щенки бросились врассыпную. Но двоих из них осколки настигли.

Вверху продолжало громыхать. Трое оставшихся в живых, в том числе и ярко-рыжий щенок, в панике бежали по степи, пока на их пути не встретился лесок. Они сели под акацией, тяжело дыша и вывалив розовые языки, смотрели на то место, где была их мать. Издалека они видели, что она лежит и не двигается. Это их озадачило. Отдышавшись, они, несмотря на продолжающийся грохот, осторожно стали приближаться к лежащей неподвижно матери. То, что они увидели, подойдя к ней, озадачило их ещё больше. У Зоси был вырван осколком бок, и кровь, изливаясь из недр тела, нехотя впитывалась в землю. Поодаль лежали их убитые осколками братья.

Щенки сели возле тела матери. Они не знали, что им делать дальше. Пахло свежей травой, свежей землёй и смертью.

Первым очнулся от оцепенения ярко-рыжий щенок. Он первым понял, что матери больше нет и надо идти в подвал, где было тише и безопасней, чем в степи. Двое других пошли за ним.

В подвале они легли кучкой на привычное место, положив чёрные головы на спину рыжего щенка. Им хотелось, чтобы рядом была мать. Но матери не было. И когда снаружи прекратился грохот, они не шелохнулись, хотя были голодны, и заснули.

Когда ярко-рыжий щенок проснулся, он был один. Братья ушли, видимо, искать пищу. Щенок встал и пошёл к выходу. Он протиснулся под дверью, поднялся по ступеням и отправился на поиски чего-нибудь съестного. Он вспомнил, что мать водила их к магазину, где проходило много людей. Но был вечер, дверь магазина была закрыта, и было безлюдно.

Щенок потоптался возле двери и побрёл во двор по соседству. В общем это был, конечно, не двор, а пространство между двумя многоэтажными домами, и в этом условном дворе росли деревья, стояли мусорные баки под ними, а поодаль – три зелёные скамейки. Скамейки были заняты. На них наслаждались вечерней прохладой старые женщины. А под двумя скамейками лежали псы. Под крайней скамейкой – чёрный хромой пёсик со стоячими ушами. Вид у пёсика был несчастный. Видно, у него болела задняя лапа, отдавленная автомобилем. А под скамейкой посередине лежал рослый чёрный пёс. Он спал, раскинувшись на спине. Он был здоров, сыт, и ему было хорошо.

Ярко-рыжий щенок отправился поначалу к мусорным ящикам. От них остро пахло чем-то съедобным. Щенок обошёл ящики кругом. Они были высокими, и сколько бы он ни подпрыгивал, толку от этих прыжков не было никакого. В ящиках шныряли крупные крысы и мыши. Щенок погнался было за одной крысой, соскочившей с края ящика прямо у него перед носом. Но крыса, пробежав немного, внезапно остановилась, развернулась, и щенок увидел оскаленную пасть, полную острых белых зубов. Он попятился. Он ещё не осознавал, что он во много раз крупнее и тяжелее крысы и его пасть тоже полна крепких ярко-белых зубов, которыми он мог бы запросто перекусить крысу пополам. Он попятился и сел. Крыса убежала.

Потом крысы и мыши все убежали, потому что появились кошки. Они запрыгнули в мусорные ящики и принялись доедать то, что не доели грызуны. Щенок бродил вокруг и тосковал. Живот подвело. Хотелось пить. Он побрёл к скамейкам и вежливо поздоровался с колченогим пёсиком, лизнув его в нос. Пёсик ответил и тотчас закрыл глаза. Он был бы рад гостю, но ему было больно и тошно.

Ярко-рыжий щенок обошёл скамью и предстал перед человеческой публикой. Человеческая публика представляла собою трёх древних старух в длинных платьях и платочках на головах.

– Новенький! – сказала одна из них. – Хорошенький какой! Прямо золотой! Иди сюда, я тебя поглажу.

И она сделала приглашающий жест рукой. Извиваясь всем телом, показывая всем своим видом, что он несказанно рад, щенок подошёл. Старухи погладили его по голове, почесали за ухом. Потом потеряли к нему интерес и занялись своими бесконечными разговорами о болезнях и пенсиях. Щенок сидел перед ними и ждал, не дадут ли ему чего-нибудь поесть. Не дали. И тогда он решил познакомиться с большим чёрным псом, спящим под скамейкой. Пёс проснулся, встал, понюхал щенка и удалился по своим собачьим делам. Щенок побрёл под третью скамейку, на которой никто не сидел и под которой никто не лежал. Он лёг и пригорюнился. И незаметно заснул.

Разбудил его знакомый грохот и гром. Дождя не было. Напротив, занималось ясное солнечное утро. И щенок вспомнил, что грохот без дождя опасен. Он встал и побежал в подвал. Но в подвале его ждал сюрприз. Место под трубами, где прошло его младенчество, было занято. На этом месте, где когда-то Зося родила щенков, лежала незнакомая большая собака. Щенок подошёл было познакомиться, но собака повернула к нему лобастую голову и оскалилась. Щенок потоптался немного возле своего родного логова и пошёл себе восвояси. Поскольку в небе ещё грохотало и временами что-то пролетало в вышине, шипя и свистя, он решил спасаться во дворе под скамейкой. Там он вырыл себе уютную ямку и лёг в неё дожидаться тишины.

С той поры ямка под скамейкой во дворе стала его домом. Утром приходила дворничиха, гладила щенка по голове, рылась в мусорных баках, выуживала из них что-нибудь съестное и бросала ему. Он жадно ел всё подряд: и рыбные головы, и хребты, и куриные косточки, чёрствые куски хлеба, вылизывал обёртки из-под масла и пустые консервные банки. Он всё время хотел есть, потому что бурно рос. Еды катастрофически не хватало.

Дворничиха тоже называла щенка Рыжухой. Когда дворничиха уходила, сделав свои дела, Рыжуха рыла во дворе землю, но мышей не находила. Она обегала в поисках пищи ближние дворы, но собаки, которые там жили, изгоняли её со злобным лаем. Им совсем не нужны были конкуренты. Собак было много, а пищи мало. Самим не хватало. Она возвращалась к своей скамейке, ставшей её домом, ложилась в ямку, свернувшись калачиком, и грустила.

Рыжуха грустила, потому что ей не хватало не только пищи, но и общения. Хромой пёс под первой скамейкой общаться не любил, но ласки золотого щенка терпел. Чёрный пёс под второй скамейкой золотого щенка игнорировал. Братья были неизвестно где. Дворничихе было всегда некогда. Щенку хотелось игр, возни, догонялок. Было кратковременное общение с жителями дома. В большинстве случаев с женщинами. Они мимоходом восхищались красотой подрастающего щенка, превратившегося в подростка. Но им и в голову не приходило, что Рыжуха частенько голодает. Мужчины относились по-разному. Чаще всего проходили мимо, даже не взглянув. Некоторые подзывали и трепали Рыжуху по голове. Но был один молодой мужчина, живший в крайнем подъезде, ненавидевший её и вообще всех собак. Идя мимо, он норовил пнуть Рыжуху и говорил:

– Я тебя всё равно изведу! Всех вас изведу!

Рыжуха, завидев, как он выходит из подъезда, спешила прочь. А однажды он, увидев, как она убегает, позвал сладким голосом:

– На, на, на! Мясо! Иди, я тебе мяса дам.

И в самом деле, у него в руке был восхитительный кусок мяса, и у Рыжухи потекли слюни. Она смотрела издалека на этот кусок мяса, но слишком хорошо помнила пинки, доставшиеся ей от этого человека. Интуиция подсказывала ей, что мясо брать нельзя. Зато к молодому человеку радостно заковылял чёрный пёсик. Человек бросил ему мясо, сел в автомобиль и уехал. А Рыжуха спустя час наблюдала, как чёрного пёсика корчило в судорогах, изо рта его шла пена, и к вечеру он умер. Та же судьба постигла и большого чёрного пса. Но как молодой человек ни соблазнял мясом Рыжуху, она не подходила и мясо из его рук не брала.

– Сука! – ругался он. – Сука проклятая! Я найду способ!

И может быть, он бы и нашёл, но его автомобиль попал под обстрел, и молодой человек погиб – заживо сгорел в своём автомобиле по дороге в Донецк. Но ничего этого Рыжуха не знала. Просто молодой человек, отравитель двух собак, внезапно исчез из её жизни. И она его забыла.

У Рыжухи появилось новое знакомство. Она приметила, что из крайнего подъезда два раза в день выходит немолодая женщина с собакой на поводке. Собака была большая и беспородная, но красивая, с пышным султаном хвоста и стоячими ушами. Типаж овчарки. Возможно, это была галахическая овчарка. Конечно, всех этих слов Рыжуха не знала. Собака ей понравилась. Она решила подойти и познакомиться.

На полусогнутых лапах, извиваясь всем телом, почти в узел завязываясь от смиренного подобострастия, лишь бы её приняли в компанию, подошла Рыжуха к женщине с собакой. И она была ласково принята обеими. Женщина потрепала её по голове, с собакой они обнюхались, соблюдая собачий этикет. Женщина вынула из рюкзака свёрток, в котором оказались размоченные в горячей воде куриные лапки. Это лакомство Рыжуха слопала в один присест.

Женщина что-то говорила Рыжухе, что именно, собака не понимала, но, судя по интонации, говорила что-то хорошее. Женщина несколько раз повторила «Чара», указывая на свою собаку. И Рыжуха поняла, что это её имя.

Теперь у Рыжухи появились друзья. Два раза в день Рыжуха получала куриные лапки, а иногда и головы. Жизнь становилась прекрасной!

Время шло. Рыжуха расцвела. Из неуклюжего подростка она превратилась в красивую крупную собаку с золотой шелковистой шерстью. Жители двух домов, окаймлявших двор, глядя на Рыжуху, вспоминали, что в 146-й квартире жила семья, и в этой семье жил золотистый ретривер. Когда началась война, семья спешно покинула город. Ретривера с собой не взяли. Просто выпустили на улицу и уехали. Он присоединился к стае одичавших собак, а потом исчез непонятно куда. Рыжуха была похожа на него, как клон. Посторонние люди продолжали называть её Рыжухой, так же называла её и женщина с собакой.

Дружба Рыжухи с женщиной из крайнего подъезда продолжалась. И однажды Рыжуха до того осмелела, что отправилась вместе с ними на прогулку в степь, которая начиналась сразу за домами. Надо было только перейти дорогу. Правда, женщина нервничала, потому что у Рыжухи не было ни ошейника, ни поводка. Она бежала рядом. А дорогая была та самая, через которую Зося водила щенков в степь выкапывать из норок мышей. И дорога эта не была безопасной. По ней стало бегать ещё больше рычащих и фырчащих огромных чудовищ.

Стояли жаркие сентябрьские деньки. Они шли втроём на запад по дороге, ведущей к дачам. Женщина спустила свою собаку с поводка, и две подружки побежали вперёд. Золотое солнце висело уже низко над горизонтом. Они дошли до первой посадки. За горизонтом что-то ворчало и громыхало, словно там переворачивалось с боку на бок огромное железное чудовище. Женщина остановилась и опасливо прислушалась. Собаки затеяли весёлую возню.

«Ладно, – решила женщина, – пройдёмся до второй посадки. До темноты ироды стрелять не станут. Может быть, не станут. А если станут, то придётся давать дёру».

И они отправились ко второй посадке, видневшейся в полукилометре. Слева степь стала полого подниматься, переходя в невысокие холмы. Собаки скакали по склонам, и женщина радовалась, что они набегаются и наиграются вволю. Она перевела взгляд на горизонт, за которым раздавалось глухое угрожающее ворчание. А когда посмотрела на склон, по которому только что прыгали собаки, то увидела, что собака одна. Второй не было. Рыжуха исчезла. Сначала женщина подумала, что собака отбежала. Но она не появлялась. Женщина призывно посвистела. Прибежала её собака Чара, и женщина взяла её на поводок.

– Чара, – спросила она, – где Рыжуха?

Чара знала, где Рыжуха, но сказать не могла. Она потянула хозяйку в сторону холма. Хозяйка шла за Чарой, и вдруг у самого подножия холма та остановилась. Хозяйка посмотрела, и у неё похолодело сердце. Чара стояла у края круглой дыры. Это был бетонный коллектор, края которого были утоплены в земле, так что получилось подобие воронки.

Женщина посвистела, и из-под земли послышалось слабое поскуливание. Видимо, бегая по склону холма, Рыжуха соскользнула в эту воронку и теперь была в ловушке на дне бетонного колодца. Женщина стояла, охваченная ужасом. Как глубок был этот колодец? Есть ли на дне вода? Не сломала ли Рыжуха лапы или рёбра?

Солнце коснулось края горизонта. Ворчание и громыхание за горизонтом усилились.

– Рыжуха, – позвала женщина, осторожно пытаясь заглянуть в яму. – Рыжуха, я здесь!

Ответом было жалобное поскуливание.

– Рыжуха, – сказала женщина. – Я не могу остаться с тобой на ночь. Утром я приду и вызволю тебя. Потерпи, пожалуйста! Сейчас я ничего не могу сделать. Солнце садится, и через полчаса станет темно. Прости меня, что тебе придётся здесь переночевать одной. Ничего не бойся, если будет грохотать. В этом смысле ты в безопасности. Жди меня!

И женщина с Чарой отправились к домам, видневшимся вдали. Всю дорогу назад женщина плакала, а Чара притихла и не требовала от хозяйки игр. Когда они достигли дороги, пролегавшей мимо этих домов, уже пала темнота и раздавались первые залпы украинских САУ.

Рыжуха лежала на дне бетонного колодца и ничего не понимала. Только что она весело играла с Чарой. Они бегали наперегонки по склону холма, и вдруг она заскользила вниз, вниз, вниз и провалилась под землю. Она упала, пролетев три метра, и приземлилась на рыхлую землю на дне. Пахло сыростью.

Рыжуха легла и прижалась боком к бетонной стенке. Она слышала, как кричала, свистела и что-то ей говорила хозяйка Чары. Тон был ласковый, успокоительный. А потом она осталась одна. Стало совсем темно, и Рыжуха начала плакать. Ей было страшно.

Через некоторое время над головой загромыхало. Рыжуха плотнее прижалась к стене, перестала плакать и только дрожала всем телом. Ей захотелось пить. Неподалёку упал снаряд. Удар был такой силы, что земля сотряслась. Струйки рыхлой почвы с шорохом посыпались сверху. И тогда Рыжуха завыла. Но её слышали только звёзды, равнодушно мерцающие над краем колодца.

Всю ночь гремело в вышине. Всю ночь снаряды падали и разрывались вдали и поблизости. И всю ночь Рыжуха выла не переставая. Когда кружок неба над её головой посветлел и исчезли звёзды, грохот прекратился. Но Рыжуха продолжала выть.

Ранним утром, когда ещё солнце не показалось на востоке, на запад по дороге мимо бетонного колодца проехал автобус. И остановился. Сквозь шум работающего двигателя люди различили собачий отчаянный вопль. Из автобуса вышли вооружённые люди в камуфляже.

Один из ополченцев нагнулся над краем колодца и позвал её:

– Эй, псина! Как же ты сюда попала?

Вой был ответом.

Ополченцы обсудили проблему. Кроме автоматов у них с собой ничего не было. Водитель достал пластмассовое голубое ведёрко из-под сиденья, налил воды, привязал верёвку. Ребята осторожно спустили ведёрко на дно. Потом разломили батон хлеба и побросали куски вниз.

– Заедем к тебе вечером, когда обратно поедем, – крикнул один из них вниз, – привезём лестницу. Вызволим. Не боись!

Ребята подняли два молодых деревца, лежавших неподалёку. Видно было, что деревца лишь недавно срезаны осколками снарядов. Два ополченца осторожно вставили их в жерло коллектора. К одной из веток они привязали яркий пластиковый пакет, чтобы он сразу бросался в глаза. Так они пометили эту яму, чтобы на обратном пути её легко было найти.

Ополченцы сели в автобус и уехали. Рыжуха чувствовала себя обманутой и покинутой всеми. Она очень хотела пить, но к воде не притронулась. Не притронулась она и к хлебу. Она хотела наверх, на солнышко, под свою скамейку. И она продолжала выть и плакать.

…Елена Ивановна, придя домой, вытерла слёзы и начала звонить во все службы города, отвечающие за спасение живых существ. Горячая линия не отвечала, МЧС – тоже. Ответила пожарная часть. Выслушав просьбу Елены Ивановны, дежурная ехидно спросила:

– А ещё вам котика с дерева не снять? – и бросила трубку.

За окном уже выло и грохотало, посвистывали снаряды, пролетая мимо в тёмном небе. Елена Ивановна принялась звонить друзьям. Друзья ответили, что придут спасать собаку, и Елена Ивановна, покормив Чару и кошек, легла в постель. Но сон не шёл. Она привыкла за этот год спать под канонаду, но её беспокоило состояние Рыжухи, сидящей в одиночестве и в темноте глубоко под землёй, а это было хуже канонады и заснуть не давало. Елена Ивановна представляла, как Рыжуха лежит на дне колодца, и её охватывал ужас, который испытывала собака. Это была ловушка, яма, колодец, из которого собака не могла выбраться самостоятельно. Это походило на погребение заживо, только без засыпания землёй. И главное, Рыжуха не знала, выберется она или нет. Сейчас её, должно быть, охватило жуткое чувство одиночества и сиротства. Это было невыносимо, и Елена Ивановна стонала сквозь зубы от бессилия, мысленно подгоняя время к рассвету. Очутиться под землёй казалось ей несчастьем, хуже которого и быть не может.

«У человека, – думала она, – как и у животного, есть инстинктивный страх оказаться ниже уровня земли. Недаром древние греки поместили Аид, царство мёртвых, под землю. Да, – сказала она себе, – однако земля не только поглощает, как поглотила она Персефону, но и возвращает её на землю, чтобы цвела жизнь».

И вспомнила Елена Ивановна, как в детстве с замиранием сердца читала она рассказ Николая Гарина-Михайловского «Тёма и Жучка». Жучку злой человек бросил в старый заброшенный колодец в саду. Об этом мальчику Тёме рассказала няня. Ночью мальчик идёт к колодцу. Ему страшно, но он должен спасти свою собаку. Он обвязывается верёвкой и спускается в колодец. Обвязывает верёвкой Жучку. Вылезает наверх и вытаскивает собачку из колодца. Елена Ивановна вспомнила, как она плакала от жалости к Жучке и как восхитил её поступок храброго мальчика. Жучка, побыв некоторое время под землёй, была спасена и как бы возродилась. Это было символично.

«Завтра, – подумала, – я сама спущусь в коллектор. Лишь бы там были скобы. Если их нет, то придётся где-то добывать лестницу. С верёвками мне не справиться. Мужчины что-нибудь придумают».

Когда начался рассвет, канонада внезапно стихла, будто кто-то нажал на кнопку выключателя.

В девятом часу утра все – две подруги с мужьями – были на условленном месте. Однако, как выяснилось, ни у кого дома не нашлось подходящей веревки или лестницы. Пятеро человек шагали по пыльной степной дороге на запад под встающим над их головами жарким солнцем. Они обсуждали планы спасения собаки. Неподалёку была очистная станция. Было решено, что мужчины пойдут на эту станцию в поисках чего-нибудь, что помогло бы вытащить Рыжуху наверх, а женщины будут ждать у коллектора.

Более всего Елена Ивановна боялась, что вражеские гаубицы начнут стрелять днём, и прикидывала, что тогда делать.

– Ляжем на землю и будем лежать, авось пронесёт! – сказала Лариса.

– Можно к Рыжухе в коллектор прыгнуть, – предложила Ольга. И они засмеялись.

Была одна надежда, что стрелять не начнут. Всё зависело от везения.

На дороге то там, то здесь встречались им свежие воронки. Елена Ивановна вспомнила, как месяц назад по дачам били вражеские гаубицы. На дачах в это время были люди. Они спрятались в своих домиках. И снаряд влетел прямо в один из них. Это был дачный домик пятидесятилетней женщины, врача по профессии. Она тоже ушла в дом, когда начался обстрел. Домик был разбит вдребезги. Хоронить было некого.

Наконец дошли до коллектора. К их удивлению, в его жерло были вставлены два молоденьких деревца, очевидно погибших от осколков снарядов.

– Странно, – сказала Елена Ивановна. – Кто бы это мог сделать? Я этого не делала.

Мужчины отправились на очистную станцию. Женщины окружили жерло коллектора.

– Рыжуха, – крикнула вниз Елена Ивановна, – ты здесь? Мы пришли. Потерпи немного.

Снизу донеслось поскуливание.

– Не плачь, Рыжуха! Мы тебя спасём! Кто у тебя был?

– Смотрите, – сказала Ольга, – как посечены осколками деревья на склоне холма.

На дороге со стороны дач показался автомобиль. Через несколько минут возле женщин остановился старенький «Москвич». На его крыше была плашмя привязана длинная деревянная лестница.

Из автомобиля вышел живописно одетый старик: на голове – бандана из камуфляжной ткани, джинсы с прорехами на коленях и свободная пёстрая рубаха. Ни дать ни взять бывший хиппи. Старик отвязал лестницу и подошёл к женщинам.

– Где собака? – спросил он.

Они указали ему на дыру в земле.

– Щас! – сказал старик, положил лестницу у ног, вытащил из нагрудного кармана рубахи небольшую трубку и раскурил её.

– Собака чья?

– Моя! – сказала Елена Ивановна.

– Большая?

– Не маленькая.

– Злая?

– Вряд ли. Она ещё подросток.

– Ты что, о своей собаке не знаешь, злая она или нет?

– Она со вчерашнего дня моя, – нашлась Елена Ивановна. – А откуда вы узнали про собаку?

– Ополченцы мимо дачи ехали, спросили, нет ли лестницы, чтобы вечером собаку достать из коллектора. Ну, я подумал: чего до вечера-то ждать? Ополченцы поедут назад, а собака-то – вот она!

– В каком смысле – вот она? – нахмурилась Елена Ивановна.

– А мне сторож нужен. Я не думал, что собака хозяйская.

– Хозяйская! – отвечала Елена Ивановна.

– У тебя же есть Чара, – тихо сказала Лариса.

– Будет две собаки! А деревцами вы яму пометили? – спросила Елена Ивановна.

– Не, – отвечал старик, – это ополченцы. Тут ведь вдоль дороги по обочине много таких ловушек.

– Так ведь и человек может в них провалиться в темноте, – ужаснулась Елена Ивановна.

– Может, – согласился старик. – Если кто не знает, то может.

– Вы лестницу установите, – сказала Елена Ивановна, – а я сама спущусь. Меня она не покусает.

Он докурил трубку, вытряхнул из неё пепел и сунул в карман.

– Отойди, хозяйка, – сказал он. – Это мужское дело. Не покусает.

Крякнув, он поднял лестницу и стал осторожно опускать её в коллектор. Установив её, он стал спускаться вниз. Через некоторое время показалась его рука с голубым пластмассовым ведёрком, полным воды. Женщины приняли его.

– Собака где? – крикнула Елена Ивановна в нетерпении.

Над краем бетонного кольца показалась голова старика.

– Не ори! – сказала голова. – Цела твоя собака! Щас!

И голова в бандане уплыла вниз.

Елена Ивановна стояла наготове. И вот наконец из бетонного колодца плавно показались голова старика и солнечная голова Рыжухи в крепкой его руке, державшей её за шиворот. Елена Ивановна подхватила собаку и поставила её на землю. Лапы были целы. Рыжуха отбежала от края коллектора, стояла и жмурилась. Видно было, что она в смятении и от прошедшей страшной ночи, и от солнечного света, и от большой компании людей, смотревших на неё.

– Метра три глубины, – сказал старик, выбравшись наружу. – Там почва мягкая, листья. Главное, ничего не сломала. Оклемается!

– Там внутри есть скобы? – спросила Елена Ивановна.

– Ни одной! Мать их, как делают коллекторы, что без лестницы не спустишься!

Вернулись мужчины с пустыми руками. На очистную станцию их не пустили: режимный объект и военное время.

Рыжуха сидела поодаль и ждала, сияя на солнце, как сгусток золота.

«Возродилась, – думала Елена Ивановна, глядя на собаку. – Не назвать ли мне тебя Персефона? Или Прозерпина. Нет, слишком длинно. Да и вычурно для собаки. Как же мне тебя наречь?»

Елена Ивановна поблагодарила старика. Мужчины покурили.

– Я бы вас подкинул до города, – сказал старик, устраивая и привязывая лестницу на крыше «Москвича», – да там воронки. Прям слалом будет.

– Спасибо, – отвечала Елена Ивановна. – Ничего, мы дойдём потихоньку. С нами ведь Рыжуха.

Прежде чем расстаться со стариком, Елена Ивановна спросила его:

– Не боитесь жить на даче? Вон что творится.

– А шо бояться, я в подвале сплю, – отвечал старик. – Там по такой жаре прохладненько. А шум мне не мешает.

Они шли по дороге к домам, вырастающим им навстречу. Говорят, что ещё тридцать лет назад здесь была степь. А теперь стоят девятиэтажные дома, и издали не разобрать, то ли ты в Москве, то ли в Петербурге. А это ни то и ни другое. Это Горловка, большой шахтёрский город в Донбассе, город, над которым гремит война.

Рыжуха бежала впереди и всё время оглядывалась. Ей хотелось есть и пить. И выспаться. Попрощавшись с друзьями, Елена Ивановна вошла во двор и направилась к своему подъезду, а собака потрусила к скамейке.

– Рыжуха, – позвала Елена Ивановна, – пойдём со мной.

Рыжуха постояла, подумала и согласилась.

Они поднялись на четвёртый этаж пешком, потому что лифт из-за войны не работал. Елена Ивановна отперла ключом замок и распахнула дверь.

– Входи! – пригласила она.

И Рыжуха вошла. Теперь у неё были новая мама и свой дом. И она сразу попала в объятия Чары. Пока собаки приветствовали друг друга, Елена Ивановна вошла в ванную комнату умыться. Рыжуха оставила Чару и пошла за хозяйкой. Ей было всё интересно в новом доме.

Елена Ивановна вытирала полотенцем руки и задумчиво смотрела на собаку.

– Нет, – сказала она, – ты не Рыжуха. Давай-ка я тебе новое имя дам, ибо ты родилась заново.

Она брызнула на собаку водой из-под крана и объявила:

– Нарекаю тебя Мотей!

Когда снаряд ударил в броню и «Булат» внутри загудел как колокол, Павло не выдержал. Он зажал уши руками. Его охватила паника. Танк выдержал удар, но не выдержала психика механика-водителя. Ему показалось, что сейчас второй снаряд пробьёт броню и будет рикошетить и метаться внутри танка, превращая живые тела в кровавое месиво. Боекомплект детонирует, и всё запылает, как огромная стальная печь, в которой люди – дрова.

Крохотный остаток разума заставил его выключить двигатель, а дальше и остаток разума исчез. Павло открыл люк и, не помня себя, вывалился наружу, пополз прочь от танка, в сторону, в сторону, в сторону… куда, зачем, почему – неважно… лишь бы подальше от этого ада, в котором всё громыхает, лязгает, визжит, свистит, ахает, бухает, взрывается и горит.

Инстинкт подсказывал ему, что нельзя ни в коем случае вставать. Тот, кто встанет, погибнет. Надо ползти, ползти, ползти… Тот, кто ползёт, останется жив. И он полз, извиваясь всем телом, как чудовищно огромный червяк. Он полз через лужи чужой липкой крови. Он полз между трупами без голов, между трупами без рук и ног. Он полз по оторванным головам, рукам и ногам. Он полз по чужим, вывалившимся на снег кишкам. И ни одной мысли не было в его голове, только животный страх, гнавший его вперёд и вперёд, неважно куда, лишь бы дальше, дальше, дальше от танков и гаубиц, ракет и САУ, «Градов» и «Ураганов» – от гремящей и грохочущей войны. За его спиной оставалось Дебальцево, перед ним расстилалась степь, покрытая снегом.

Увидев перед глазами белое чистое пространство, на котором не было ни единого танка, сержант ВСУ механик-водитель Павло Коваль вскочил и побежал. Это была ошибка. Пуля его догнала, ударила сзади и прошила насквозь ляжку. Павло упал. Он упал лицом в густую высокую траву, пригнувшуюся к земле под тяжестью февральского снега, и некоторое время лежал, оглушенный болью. Как ни странно, именно боль вернула ему разум.

Он снова пополз вперёд, в степь, постанывая и волоча раненую ногу. Метров через сто он остановился. Ему казалось, что он уполз далеко. Он поднял голову, оглянулся и увидел на горизонте свой танк. «Булат» горел. Чёрные клубы дыма оскверняли голубое небо. Павло перекрестился и мысленно поздравил себя с тем, что он жив и что у него отличная чуйка. То, что пронеслось у него в воображении, когда он был ещё в танке, свершилось в действительности. Он знал, что если первый снаряд, пущенный ополченцами, ударил в броню, то следующий уничтожит танк. Так и случилось.

Он старался не думать о тех, кто остался в танке, и остался навсегда. Так было проще – не думать. Но воображение рисовало страшные картины живых горящих и обугливающихся тел. Павло не мог справиться с воображением. Он видел себя в этом танке. И ему стало так жаль себя, такого молодого и сильного, такого полного жизни, что он уронил лицо в снег и зарыдал в голос. Когда приступ жалости к себе прошёл, он стал жадно слизывать снег со стеблей травы, утоляя жажду. После приступа жалости явился приступ животной жажды жизни. Павло засмеялся, колотя кулаками в мёрзлую землю. Боль в ноге вернула его к действительности.

Он сел, вынул из внутреннего кармана куртки аптечку, перетянул ногу выше раны эластичным бинтом, насыпал в дырку, проделанную пулей, кровоостанавливающий порошок и замотал место ранения бинтом прямо поверх штанов. Затем он проглотил таблетку кетанова, заедая её снегом. В аптечке лежали два презерватива. Павло вынул из другого кармана телефон и военный билет, натянул на них презервативы, чтобы они не промокли, положил в аптечку, пристроил её на прежнее место и снова посмотрел в сторону танка.

Танк всё ещё горел, и всё так же клубы чёрного и тёмно-серого дыма вздымались вверх. В той стороне стоял всё тот же ужасающий грохот и вой, и пора было убираться отсюда. И Павло пополз вперёд.

Сырой февральский снег лип к рукам и одежде, осложняя движение вперёд, и время от времени Павло отдыхал, роняя голову в снежную траву, пахнувшую прелью, и судорожно слизывая с неё снег. За ним тянулся тёмный извилистый след, как будто по степи прокатился мотоцикл с огромными колёсами. Павло полз на юго-восток, хотя понимал, что ему было надо на северо-запад, но в той стороне гремел бой, и туда он ползти не мог. Животная жажда жизни гнала его вперёд, прочь от грома орудий и смерти, и что там его ожидало впереди, он не думал и не воображал. Надо было как можно дальше уползти от гибельного места, и это было всё, что он на данный момент понимал. Время от времени Павло ложился на спину и отдыхал, глядя в постепенно темнеющее небо. Солнце село, и надвигалась ночь.

Ночь пала резко, безлунная. Слабо белел снег перед глазами, а сверху свалилась темнота, и в выси слабо, как искорки снега, мерцали звёзды.

«Хорошо, – подумал Павло, – что нет сильного мороза, так, минус два, и это терпимо, но надо всё время двигаться, двигаться, двигаться, чтобы этот слабый мороз не стал неторопливым убийцей. Не спать, не спать, не спать…» – повторял про себя Павло, ползя и ползя вперёд неведомо куда.

Слева далеко-далеко послышался едва различимый вой. Павло вздрогнул. Автомат остался в танке. Павло был совершенно безоружен. Он прекратил движение и прислушался. Да, это был вой, но было непонятно, выли ли то собаки или это охотились степные волки. И собакам, и волкам, и воронам было чем поживиться сегодня в степи. Петро вжался в землю. Вой доносился издалека, приближался и прокатился мимо бывшего механика-водителя в сторону, где умолкли орудия и было много пищи. Павло перекрестился.

Он полз всю ночь, с остановками, во время которых он отогревал руки за пазухой и в карманах. Он не знал теперь, в какую сторону он двигался: на юго-восток, на юго-запад или на север. А может, он вообще полз по кругу, возвращаясь к тому месту, где взорвался «Булат».

Он проглотил ещё две таблетки кетанова, чтобы ослабить боль. В аптечке осталась ещё одна, последняя. Он берёг её на крайний случай. Окрасился зеленоватым, а затем розовым цветом восток. Наступало утро, а вместе с ним пришло потепление. Снег подтаивал, и теперь Павло полз в снежно-водной каше, сильно замедлявшей продвижение вперёд.

Встало солнце. Снег начал таять быстрее, превращаясь в воду. Замёрзшая и ещё не оттаявшая земля плохо принимала влагу, и временами бывшему танкисту казалось, что он не ползёт, а плывёт по степи. Его одежда промокла насквозь. Бронежилет он ещё ночью снял и бросил. Павло устал и хотел спать. Но с отчаянием и упорством маньяка он полз вперёд, плохо понимая, где он находится. Временами он ронял голову на мокрую траву и спал быстрым мимолётным сном, не приносившим облегчения.

Павло и в страшном сне себе представить не мог, что окажется в таком ужасном положении. А начиналось всё так весело, так славно, так многообещающе! Он родился и жил с родителями, рабочими химзавода, в городе Белая Церковь. После школы служил в армии в танковой части и стал механиком-водителем. Пришёл из армии, стал работать водителем автобуса. После работы пил пиво с приятелями, гулял в парке и ухаживал за девушками. Имел намерение когда-нибудь жениться и обзавестись своим домом, стать отцом семейства, чтобы все уважали, как уважали его отца и мать. Был он обычным хорошим парнем.

Когда в Киеве началась майданная заваруха, Павло некоторое время не мог понять, зачем она была нужна. Жили ведь они неплохо. Зачем было всё менять? Хорошо зарабатывали. Денег на всё хватало: и поесть, и выпить, и одеться, и развлечься. Даже откладывали деньги на чёрный день, на свадьбу, на новую обстановку и на автомобиль для Павла. Отец и мать были запасливы и прижимисты, и именно благодаря их благоразумной семейной экономической политике их дом был полной чашей.

А потом у всех в головах словно что-то щёлкнуло. И щёлкнуло тогда, когда Путин вернул России Крым. С их точки зрения, он коварно и втихую отжал Крым. Да так неожиданно для всех! Так ловко! Неважно, что в Крыму никто из них никогда не был и даже не собирался ехать. Отдыхали летом обычно в Одессе или под Одессой. Так было ближе и дешевле. Но Крым они считали украинской землёй, и никто из них даже не слышал никогда, что 19 февраля 1954 года Хрущёв указом передал Крымскую область из состава РСФСР в состав УССР. Барин подарил Крым Украине как свою вотчину, вместе с холопами, не спрашивая их мнения, потому что когда это холопов спрашивают?! А Путин жителей Крыма спросил, хотят ли они быть в России. Это тоже возмущало семью Павла. Их возмущало всё! Сволочи жители Крыма! В Россию им захотелось! Собрали чемоданы и катитесь в свою Россию! А мы Крым своими, щирыми украинцами заселим! Путин вообще негодяй! Тут и обсуждать нечего!

Ни родители Павла, ни Павел не знали истории Крыма, да никогда и не интересовались этим Крымом. Просто знали: есть Крым, ну и хорошо, что есть. И вот, когда в марте 2014 года Крым вновь вошёл в состав России, у них возникло чувство, что к ним в кладовку залез грабитель и унёс старое ватное бабушкино одеяло, давно ими забытое и не нужное никому. Но порядок есть порядок. Оно, одеяло, должно было лежать в чулане, и всё тут! Крым был собственностью, как одеяло, и покушение на собственность, пусть даже государственную, они переживали как покушение на личную собственность. И переживание это приняло форму ненависти к Путину, к русским и к России в целом. А когда ещё это русское быдло из Донбасса не захотело идти вместе со всей Украиной в Европу, а пожелало прибиться к России, ненависть возросла во сто крат. И они приветствовали антитеррористическую операцию в Донбассе как справедливую акцию против сепаратизма.

Им сказали по телевидению, что Россия решила захватить Донбасс, как Крым, что она ввела туда свои войска, которые помогают сепаратистам. Они немедленно поверили. Им даже и в голову не пришло, почему это Крым украинские войска сдали без единого выстрела, а в Донбасс новое правительство послало танки и гаубицы, «Грады», САУ и прочее вооружение. Впрочем, нашли объяснение и оправдание – опомнились! И уж Донбасс-то не отдадут! Нипочём не отдадут! Жителей в лепёшку танками раскатают, агрессора прогонят с позором и заселят Донбасс правильными патриотами Украины! Истинными украинцами!

Когда однажды Павло пришёл домой, распираемый гордостью, и объявил, что едет добровольцем на восток, домочадцы пришли в восторг! Явились по звонку родственники, ближние и дальние, три дня и три ночи шло веселье, подогреваемое водкой и заедаемое борщом и солёным салом!

Отец отозвал Павла в сторону и, дыша ему в лицо перегаром, дал напутствие:

– Ты, это, сепаров и русню не жалей, дави их! Пали по ним! Вишь, какие они! Их пожалеешь, они тебя – нет! Вишь, Украину раздербанить хотят! Снова под себя положить! Давай, сынок! На тебя вся надежда!

Мать тоже дала наставление:

– Ты, это, сынок, там не зевай! Петро вон вернулся, телевизор плоский привёз, микроволновку, побрякушки всякие золотые жене. Приглядись там!

– Мамо, а ничё, шо Петро без ноги вернулся?

– Ничё! Без ноги, да не без головы!

– Мамо, я же на танке!

– И шо? На танке-то можно и машину притащить. Тросом причепил – и тащи! Не зевай!

К концу третьего дня у Павло было твёрдое убеждение, что он идёт не на войну, а на увеселительную прогулку, из которой можно извлечь большую выгоду. И он пошёл на войну. И попал в Дебальцево.

…К полудню ему показалось, что он видит серые шиферные крыши каких-то строений. Он приподнялся на руках и вгляделся в горизонт. Пот заливал глаза. Он вытер лоб рукавом. Да, это были крыши. Павло обрадовался. У него появилась конкретная цель. Он пополз быстрее, несмотря на то что силы были на исходе. Вскоре он смог увидеть, что впереди было небольшое село. К шестнадцати часам Павло достиг дороги, ведущей к домам. Он пополз по дороге, изнемогая и постанывая. И наткнулся на препятствие.

Павло увидел перед своим носом берцы. Крепкие берцы. Выше был край коричневой юбки, заляпанный грязью. Павло сел, чтобы увидеть владельца военных ботинок. Перед ним стояла рослая румяная старуха в меховой жилетке. Голова старухи была повязана шерстяным платком. Она смотрела на беглого танкиста с иронией и брезгливостью. И вдруг он вспомнил, что забыл сорвать шеврон – зелёный танк на чёрном фоне.

– Далеко собрался? – язвительно спросила старуха.

«Вот оно, донбасское быдло, – подумал Павло. – Щас заверещит, позовёт мужиков, и те заколют меня вилами».

Он пожалел, что у него нет оружия. Пусть бы они подбежали, а он бы всех их из автомата… из автомата! Всех бы положил!

– Ранен? – спросила старуха.

Он кивнул.

– А ползёшь-то куда?

– Не знаю, – честно ответил Павло.

– Ладно, – сказала старуха, – ползи за мной.

Она повернулась и пошла по дороге. Павло полз за ней и ненавидел её, потому что теперь он от неё зависел. И не просто зависел. Теперь вся его жизнь была в её руках.

Старуха свернула с дороги к калитке. Калитку она даже и не вздумала придержать, и та чуть было не хлопнула парня по голове.

«У, сука старая, – закипел он внутри, – вата использованная!»

Они пересекли двор, и старуха взошла на крыльцо ладного домика, весело глядевшего на запад тремя окнами в голубых переплётах.

– Стоять! – приказала старуха, подумала и поправилась: – Лежать!

«Как собаке, – подумал он. – Сволочь!»

Старуха исчезла за дверью, но через пару минут вышла в сопровождении старика с окладистой седой бородой и развесистыми усами. Седые волосы вились над высоким лбом. В руке у старика был колун. Старик стоял на крыльце и неторопливо разглядывал гостя.

– С Дебальцева? – спросил он.

Парень кивнул.

– Дезертир?

– Я ранен, – отвечал Павло. – Мой танк подбили.

– Значит, дезертир! – подвёл черту старик. – Где твой танк – и где наше село! Сбёг! Ну а теперя ты пленный!

Павло разнервничался. Сказалось сразу всё: и пережитый ужас, и ранение, и бессонная страшная ночь в степи.

Старик что-то шепнул старухе. Старуха сошла с крылечка, пересекла двор и исчезла в маленьком домике. Старик терпеливо ждал. Наконец эта истерика ему надоела.

– Хватит! Сопли подбери! – крикнул он парню. – Мужик ты али баба?

Над трубой маленького домика показался серый дымок. Старуха вышла наружу, кивнула старику и пошла к калитке.

«Щас народ приведёт, – подумал Павло. – Или полицию. Или ополченцев. Кого-нибудь приведёт! И мне конец!»

– Не выдавайте меня! – отчаянно крикнул он.

– Дурень! – презрительно сказал старик. – Ползи за мной!

Он пошёл к маленькому домику, и Павло послушно пополз за ним.

Домик оказался баней. В предбаннике стояла старенькая раскладушка, застеленная ярким лоскутным одеялом, стол, покрытый весёленькой расцветки клеёнкой, и три стула. Старик указал парню на противоположный угол:

– Там разденься! И всё оставь на полу.

Он сел на раскладушку и внимательно наблюдал, как Павло разматывает бинт, снимает жгут, стаскивает с себя военную форму и бросает рядом с собой на пол. Кровь из раны не текла.

– Трусы тоже снимай! – приказал старик. – Не сглазим мы твои сокровища!

Павло, слегка стесняясь, стянул и трусы.

Он сидел на полу, голый и грязный, ждал приказаний.

– Ну и воняет от тебя! Давай! – приказал старик, открывая дверь в банное помещение, и оттуда дохнуло живительным теплом и духом берёзового веника.

Внутри стояла в правом углу печь с каменкой, рядом на подставке – бак из обрезанной железной бочки, в которой плавал деревянный ковш, вдоль одной стены тянулся деревянный полок с приступком для парения, а вдоль противоположной – широкая деревянная лавка для мытья. На ней стояла деревянная шайка с запаренным берёзовым веником.

– На счастье твоё, – сказал старик, – сегодня у нас банный день был. Так что давай, ложись на лавку-то! А разговаривать после бани будем.

Он оттащил лавку от стены и установил её посередине, чтобы сподручнее было ходить вокруг. Павло подполз к лавке. Старик помог ему взгромоздиться на неё и улечься лицом вниз.

– Ну, – сказал старик, – приступим, помолясь!

Он вынул веник из шайки и окатил тело лежашего на лавке человека тёплой водой. Павло вздрогнул и застонал от удовольствия. А потом удовольстие стало расти, когда старик тёр его молодое тело мочалкой с мылом, окатывал горячей водой и снова тёр, а потом взялся за веник, поддав парку. Павло кряхтел и постанывал, а старик работал веником с неистовством и покрикивал:

– Ну шо? Хорошо, подлец?! Хорошо, зараза?! Ты зачем, гад фашистский, в меня из танка стрелял, сука западенская?!

– Я не западенская, – кричал в ответ парень, – я с Киевщины!

– Ты зачем, падла с Киевщины, в меня из танка палил?! – приговаривал старик, работая сразу обеими руками двумя вениками.

В предбаннике старуха собирала промокшую до нитки одежду парня в мешок. Собрав, она вынесла его во двор, где уже разгорелся костёр. Мешок с форменной одеждой танкиста ВСУ был приговорён к сожжению.

Отмыв и отпарив парня, старик бросил ему полотенце, глядел, как тот вытирается, потом подставил плечо, дал крепкую палку для опоры и повёл в предбанник. Там лежало на стуле чистое исподнее – семейные чёрные трусы и белая майка.

– Надевай! – приказал старик. – Чистое всё! Сейчас расстреливать будем. Чистым помирать веселей!

Павло уже понимал, что старик шутит и никто его расстреливать на данный момент не собирается.

Посадив парня на раскладушку, старик ловко забинтовал Павлу рану на ноге, накинул ему на плечи ватное одеяло, подоткнул со всех сторон, оставив свободными руки до локтей, налил полный гранёный стакан сизой самогонки из бутыли, принесённой старухой. Налил и себе полстакана.

Хряпнули! Закусили квашеной капусткой и солёным огурчиком. Старуха принесла хлеб, борщ в большой кастрюле и тарелку с ложкой.

– Давно не ел? – спросила старуха, держа наготове половник.

– Два дня.

– Ну, это пустяки, – сказала старуха.

Смотрели, как бывший танкист ВСУ быстро управляется с борщом.

После третьей тарелки Павла развезло от самогонки и от еды.

Пришёл сельский фельдшер Фёдор Степаныч. Осоловевшего парня положили на раскладушку и влили ему в рот ещё полстакана самогону. Павел отключился.

Фёдор Степаныч промыл и прозондировал рану, обнаружил, что пуля прошла насквозь, не задев кости, залил перекисью водорода, помазал вокруг входного отверстия йодом, молвив, что всё равно больше в сельской аптечке ничего нет, и забинтовал.

Павло могуче храпел. Его повернули на правый бок и покрыли одеялом. После чего фельдшер со стариком, Григорием Александровичем, бывшим трактористом, дербалызнули ещё самогончика и разошлись по своим делам.

Павло спал много часов кряду. Просыпался на полминутки, пил воду из чайника, заботливо поставленного на полу возле раскладушки, и снова проваливался в сон. Ему ничего не снилось.

Когда он проснулся и ему больше не захотелось спать, он сел на своём раскладном ложе и огляделся. Солнечный луч с любопытством заглядывал в небольшое оконце. В ногах раскладушки лежали чёрные штаны, голубая футболка и серый свитер. У ног терпеливо ожидали кирзовые сапоги с всунутыми в голенища портянками. Прислонившись к столу, стояли старенькие костыли. Их принёс из амбулатории фельдшер. На столе красовались трёхлитровая кастрюля с борщом, хлеб, тарелка и ложка, стоял стаканчик самогонки.

Павло оделся, обулся и поел. Взял костыли и поковылял к двери. На гвозде у выхода висел видавший виды, но чистенький ватник. Павло усмехнулся и накинул его на плечи. Ну вот, и он теперь ватником стал. Рассказать ребятам, со смеху лопнут.

Он вышел из бани. Куры бродили во дворе и разгребали когтистыми лапами подтаявший снег в поисках чего-нибудь съестного. Посреди двора чернело кострище. Из дома вышел старик, постоял на крыльце, жмурясь, как кот, на утреннем солнышке, увидел своего поимника.

– Чеши сюда, – приглашающим жестом махнул рукой старик.

Приноравливаясь к костылям, медленно и осторожно, Павло пересёк двор и сел на крылечке рядом со стариком.

– Зовут как? – спросил старик, протягивая початую пачку «Примы».

– Павло.

– А меня – Григорий Лександрыч. А старуху мою – Ульяна Алексевна. Ну, рассказывай, хлопчик.

Павло откашлялся, затянулся сигаретой и принялся за рассказ, кое-где привирая, кое-что утаивая. Старик внимательно слушал, поглядывая на курносый профиль рассказчика.

Когда тот закончил, старик спросил:

– Родственники есть?

– Мамо! А где мои документы и телефон? Позвонить бы ей!

– Документы твои у меня. И телефон твой тоже у меня. Документы пока не отдам, а телефон – на! Звони!

Старик вынул из-за пазухи телефон и протянул Павлу.

– Керосину тебе залил от своей зарядки. Подошла.

Павло набрал номер. Сердце его тяжело и часто забилось.

– Мамо, – сказал он в трубку, – я жив!

Долго пережидал бурную реакцию матери. Потом стал отвечать на вопросы.

– Танк сгорел. Я ранен. В ногу. Навылет. Нет, не в плену. Лежу в госпитале.

При этих словах Павло покосился на Григория Лександрыча. Тот сидел с невозмутимым видом.

– В Харькове. Нет, не приезжай. Меня скоро выпишут. Я сам приеду. Не плачь, мамо. У меня всё хорошо.

Он отключил телефон и сунул его в карман.

– Отдай! – приказал старик. – Ты не забывай, ты не на курорте. Ты в плену. Мне не надо, чтобы ты своим позвонил, а они сюда мину пришлют почтой. Верни!

Павло помедлил и вернул старику телефон.

– Ладушки! – сказал старик, пряча телефон за пазуху. – Бить тебя по голове мне вовсе не хочется.

– А то бы ударил?

– А ты не сомневайся! Я в молодости кулаком-то быка валил.

И старик выставил под нос парня жилистый, здоровенный, как кувалда, кулак.

После этого эпизода между противными сторонами наступило некоторое охлаждение отношений. Но со стариком был какой-никакой контакт. Хотя бы раз в день он сидел с Павлом на крылечке, и они вместе курили, молча и сосредоточенно. Правда, Павлу не на чем было сосредоточиваться, он просто сидел и сидел, а старик не просто сидел, а напряжённо о чём-то думал.

Со старухой, Ульяной Алексеевной, контакта не получалось. Она раз в день приносила в предбанник кастрюлю борща, ставила её на стол и молча уходила. Взгляды, которые она бросала на Павла, нельзя было назвать дружелюбными.

«У, сука колорадская, москалька злобная, – думал о ней Павло, провожая её взглядом. – Был бы у меня автомат, ты бы у меня сплясала гопака!»

Прошло два дня. Павло ел, пил, спал, курил, справлял нужду и ни о чём не думал, даже ненавидеть сепаров – старика и старуху – ему было лень. Раненая нога его не слишком беспокоила. Рана заживала.

На третий день он проснулся рано, разбуженный громкими мужскими голосами и хохотом, доносившимся со двора. Он встревожился. Он видел, что старик с кем-то говорил по телефону. Наверное, звонил ополченцам. Теперь его увезут и расстреляют. В худшем случае. В лучшем бросят в подвал, а потом обменяют. Надо бы бежать, но куда он убежит на одной ноге?

Пока он размышлял, что делать, дверь распахнулась, и вошли двое в военной форме. Один – высокий, статный, лет сорока, с усталым обветренным лицом, обведённым тёмной бородкой с усами. Другой – пониже ростом и помоложе, с гладко выбритым лицом и цепкими серыми глазами. Павло приковался взглядом к их автоматам наперевес.

Высокий подошёл к раскладушке, взял двумя пальцами одеяло и откинул его, обнажив забинтованную ногу парня. Сердце Павла ухнуло в пятки. Всё! Расстреляют! Ему казалось, что он уже умер.

– Дяденька, – сказал он тоненьким голосом, – я ранен.

– Разматывай, – сказал «дяденька» и указал дулом автомата на бинт.

Трясущимися руками Павло принялся разматывать бинт. Обнажилась рана.

– Заматывай! – приказал «дяденька».

Павло принялся скатывать бинт в рулон. Он делал это нарочито медленно. Он продлевал себе жизнь, пусть на минуты, но и это было дорого. Скатав бинт, он начал перевязывать рану, думая при этом, что если его сейчас расстреляют, то какая разница, будет перевязана рана или нет.

– Надень штаны и выйди во двор! – приказал высокий.

Топая берцами, ополченцы вышли. Павло не знал, что высокий – это сын, а тот, что пониже ростом, – племянник старика. Григорий Александрович в первый же день позвонил сыну, спрашивая его, как быть с пленным.

– Приеду, посмотрю! – коротко ответил сын. И вот теперь он был здесь.

Павло вышел во двор и сел на приступочку возле бани. Он ждал своей участи. Пятнистый уазик стоял во дворе, возле него стояли и курили несколько ополченцев. При появлении Павла они дружно повернулись в его сторону. Один из них презрительно сплюнул и сказал друзьям:

– Вот это вот, оно и есть танкист?

Все засмеялись. И в самом деле, в просторных и длинных штанах, в обширном ватнике Григория Александровича Павло выглядел совсем тоненьким мальчишкой. Ополченцы отвернулись от него и заговорили о своём.

«Это они будут меня расстреливать, – понял Павло. И ему снова показалось, что он умер. – Здесь, у баньки, или поведут вон со двора, чтобы кровью его не запачкать? – Он придвинул к себе поближе костыли. – А может, бухнуться перед ними на колени? Может, пожалеют? Умирать таким молодым! Это несправедливо!»

Между тем в доме сын говорил отцу:

– Батя, мне с ним возиться некогда. Бои идут. Делай с ним что хочешь! На твоё усмотрение. Можешь расстрелять. И на всякий случай – вот, возьми. Трофейный!

И он подал отцу пистолет.

– Да у меня колун есть, – рассмеялся Григорий Александрович. – И кулак!

– Возьми! – настаивал сын. – Мало ли что у него в голове!

– Пусто у него в голове, – отвечал старик.

– Тем более! В пустоте-то всякая плесень и заводится!

Старик взял пистолет и заткнул за ремень. Выпустил поверх рубаху.

– Ладно! Борща поедите?

– Некогда, батя. В другой раз.

Сын обнял отца и мать. И вышел.

Когда Павло увидел его, он снова «умер», уже в третий раз за это утро.

Он свалился с приступочки прямо в лужу и закричал:

– Дяденьки, не убивайте меня!

– Вот такие говнюки воюют, – сказал ополченец, открывая дверцу уазика.

Ополченцы засмеялись, сели в машину и уехали.

– Вставай! – сказал старик. – Сегодня тебя не расстреляют. До сортира успеешь добежать?

К концу февраля Дебальцево было взято ополченцами, о чём старик не без удовольствия сообщил Павлу.

В дом зачастили односельчане стариков. Они приходили по одному или по два под разными предлогами: занять соли, морковку, пару картофелин. Но приходили они с одной целью: взглянуть в лицо одного из тех, кто стрелял из вражеского танка. Взглянуть в лицо врага. Павло, сидевший на приступочке предбанника, ловил на себе их любопытствующие взгляды и поёживался. Одна из посетительниц подошла и плюнула ему под ноги. Павел ушёл в предбанник сильно обиженный.

– Кто-то из ваших архаровцев дом её снарядом разнёс, – пояснил вечером старик. – Живёт в сараюшке. Думаешь, ей сладко?! Едва сама уцелела.

– А я при чём? – ворчал Павел.

– Так, может, ты и разнёс, – сказал старик. – Скажи спасибо, что тебя тут на куски не порвали. Сельчане дюже злые на вас.

С тех пор, завидев гостей стариков, Павел скрывался в своём убежище.

Дни бежали. Солнце становилось всё жарче. Снег давно сошёл. Нога Павла заживала. Он наслаждался жизнью, но ему было скучно. Он сказал об этом Григорию Александровичу.

– Книгу дать? – спросил тот. – У меня библиотека хорошая. Хошь про любовь? Или детектив? У меня хороший детектив есть, «Преступление и наказание» называется. – И старик лукаво усмехнулся.

Название книги показалось знакомым, но читать Павлу не хотелось.

– Не, – отвечал он, – я читать не люблю. Мне бы кино посмотреть.

– Ладно, – сказал старик. – Посмотришь!

Вечером он пригласил Павла в дом смотреть телевизор.

В доме стариков Павел не столько смотрел кино по телевизору, сколько исподтишка зыркал по сторонам, высматривая, что у них есть ценного. Ценного вроде бы ничего не было. Старенький пузатый телевизор на комоде, полированная шкатулка возле телевизора, книжный шкаф, стол со стульями, широкая кровать, выцветший ковёр на стене над кроватью, на противоположной – старые фотографии в деревянных рамочках, молодые мужчины в военной форме времён Великой Отечественной. Цветы на подоконниках, самотканые половики. Скромно и чистенько.

– У меня дед на Втором Украинском воевал, – сказал Павло, чтобы подлизаться.

Старик покосился на него:

– Дед на Втором Украинском воевал, а ты куды полез? На своих?

Павло промолчал.

– Вот и получается, что ты хуже немецкого фашиста, – подвёл итог безжалостный старик.

Павел не без самодовольства подумал, что обстановка в трёхкомнатной квартире его родителей была куда богаче. И мебель была полированная, и хрусталь, и фарфор, и ковры новые в каждой комнате, и два про запас в «тёщиной комнате», и техника всякая. У стариков даже компьютера не было. Впрочем, зачем им компьютер? Быдло донбасское! А у него был ноутбук и игры всякие скачаны.

Теперь каждый вечер Павло приходил в дом смотреть кино, какое крутили после программы новостей. Новости он не смотрел. Не хотел расстраиваться, тем более что телевидение было российское. Украинских программ в этом селе уже не было. Несколько раз Павло просил старика отдать ему телефон. Но старик не отдавал. Позволял только раз в неделю звонить матери, да и то в своём присутствии.

На ночь его запирали. Но больше никаких притеснений не было. Раз в неделю он мылся в бане после стариков.

Старуха вообще распоясалась. Пришла к нему в предбанник как-то утром, бухнула на стол сумку с овощами, дала небольшой тупой нож и сказала, чтобы он сам себе готовил, потому что он уже почти здоров, а она ему не кухарка. Пришлось возиться с морковками, картошкой, капустой, луком и свёклой. Нарезанные овощи и шматок сала он сваливал в кастрюльку и нёс на кухню, где старуха выделила ему одну конфорку. Борщ получался не таким вкусным, как у старухи, но голодным Павло не был. Хлеба ему давали вволю. Самогонки больше не давали. Просить он не осмеливался. Ему надоела однообразная еда, ему хотелось мамкиных котлет и чего-нибудь сладкого. Впрочем, он получал к чаю два кусочка сахару. По причине военного времени харчи у стариков были скудными.

Старик вырезал ему крепкую палку с ручкой, а костыли отнёс назад в амбулаторию Фёдору Степанычу. Павел чувствовал себя вполне сносно. Приближался май.

Однажды старик пришёл к нему в предбанник и выложил на стол два автобусных билета, деньги, телефон, документы Павла и узелок.

– Это тебе на местный до города, – сказал он, – а в городе на автовокзале пересядешь на другой. Доедешь до Киева. Купишь там себе билет до Белой Церкви. Вот деньги. И поесть на дорогу. Старуха моя тебе пирожков с капустой напекла. Уезжаешь завтра в 8.00. Я тебя разбужу.

Весь день Павло слонялся по двору. Он не мог найти себе места от распирающей его радости. Наконец-то он увидит мать и отца. Его не отдадут ополченцам. Не бросят в подвал. Не расстреляют. Он будет жить. Жить!

Он заходил в дом. Смотрел какие-то телепрограммы, пока старики занимались хозяйством во дворе.

Ночь он почти не спал. Думал о родных и стариках. Идиоты они, старики эти! Быдло – оно и есть быдло! Уж он бы с пленными врагами никогда так не поступил! Уж он бы показал им кузькину мать! Павло нарочно раздувал в себе ненависть, чтобы не чувствовать себя благодарным за подаренную жизнь.

Он не стал дожидаться, когда старик разбудит его. Он встал, оделся и ждал, когда старик отопрёт дверь. Павло посмеивался. Ещё немного, и он будет свободен. Свободен!

В указанное время пришёл Григорий Александрович. Отпер дверь и выпустил Павла во двор. Ульяна Алексеевна стояла на крылечке. Павло взглянул на её ноги. Всё ещё берцы носит. Наверное, сын подарил. Ничего, ничего! Будет на его улице праздник!

Он слегка поклонился старухе. Она наклонила в ответ голову, отвернулась и ушла в дом.

«Сука ватная! Терррористка-сепаратистка! Да пошла ты!»

Старик довёл Павла до автобусной остановки. Посадил в подошедший автобус, полный народу. Павлу уступили сидячее место. Старик помахал рукой на прощание.

– Больше не попадайся! – напутствовал он парня.

Автобус тронулся. Павел закрыл глаза. Он представил себе лицо старухи и тихо засмеялся.

Когда Григорий Александрович вернулся в дом, он застал жену в комнате. Она держала в руках полированную шкатулку и смотрела внутрь. Григорий Александрович подошёл и тоже посмотрел. Шкатулка была пуста.

– Ты мои серьги не брал? – спросила она.

Серьги, прежде лежавшие в шкатулке, были золотыми, с красными рубиновыми камнями. Серьги были семейной ценностью, их носила мать Ульяны Алексеевны, а матери они достались от её матери.

– Не брал, – отвечал Григорий Александрович. – Вот пащенок! Знал бы, шкатулку бы спрятал. Я тебе новые серьги куплю. После войны.

И он привлёк жену к себе.

В городе Павло пересел в огромный двухэтажный автобус, идущий до Киева. Устроившись поудобнее в кресле, он вынул из внутреннего кармана пиджака золотые серьги с рубинами, любовался ими, держа на ладони, и думал о том, как обрадуется подарку мать. К чему такие роскошные серьги старухе?! Отжила своё! Быдло донбасское!

Налюбовавшись блеском золота, он спрятал серьги в карман и заснул. Он спал крепким сном и снов не видел.

Баба Нина открыла глаза и прислушалась. Был предрассветный час, ещё темно и тихо. Она не понимала, что её разбудило. Наверное, тишина и разбудила, подумала она. Весь вечер и всю ночь над селом, где она жила, с украинской стороны, свистя, проносились снаряды, падая на близлежащий город, на северо-западе гремела канонада. Иногда снаряды падали и на село, и тогда, если на месте падения снаряда оказывался дом, то он рушился, и занимался пожар. Тихо бывало только по утрам, когда украинские артиллеристы отдыхали после ночных «трудов». А где-то с 12.00, выспавшись и наевшись каши с мясом, они принимались за своё чёрное дело.

Жители села за полтора года войны отвыкли от тишины. Они привыкли засыпать в сырых подвалах своих домов под грохот танковых, гаубичных и «Градовых» выстрелов, доносившихся с улиц. Тишина казалась им неестественной и подозрительной. В тишине зрела будущая канонада. Тишина была чревата ужасом и смертью. А канонада стала привычной и будничной. Под неё занимались днём хозяйственными и прочими делами и привычно, на слух, определяли, где упало, далеко или близко. Если близко, то на всякий случай прятались в подвалы, пока снова не начинало падать далеко.

Баба Нина тоже не доверяла тишине. В тишине она спала вполуха и всегда была настороже, часто просыпаясь и прислушиваясь. В подвал своего дома старушка никогда не спускалась; он и оборудован-то для житья не был. Впрочем, а какой и у кого был? До войны никому бы и в голову не пришло оборудовать подвал своего дома в подобие жилого помещения. В подвалах хранили банки с закрутками. Банки с закрутками отлично себя чувствовали в темноте и прохладе. Спускали в подвалы всяческий хлам, старую сломанную мебель например. Выбросить жалко, починить руки не доходят, и пусть лежит, а вдруг когда-нибудь дойдут руки-то.

А вот пришло лихое время, и пришлось людям спускаться в свои подвалы, проводить в них электричество, а и то зря старались, потому что украинская артиллерия специально била по подстанциям, чтобы лишить жителей городов и сёл освещения, отопления и информации. Ставшие бесполезными электрические лампочки впоследствии пришлось заменять старомодными, но надёжными керосиновыми лампами, а у кого керосиновых ламп не было, то допотопными свечами, спасавшими человечество от тьмы на протяжении тысячелетий. Пришлось спускать в подвалы раскладушки и кухонные столы, мастерить топчаны или нары, прибивать дополнительные полки для всякой всячины, необходимой в хозяйстве: кастрюль, сковородок, посуды, одежды, детских игрушек и книг.

Да, в подвал баба Нина не спускалась, хотя подвал в её доме был. Она боялась не столько подвала, сколько крутой деревянной лестницы, по которой нужно было туда спускаться. Ступенек было девять, они полусгнили, заменить их было некому, и, подломись одна из них, можно было сломать себе не только ногу, но и шею. Поэтому подвал как средство защиты и спасения от обстрелов баба Нина отвергла раз и навсегда. Она спала в доме. Или в летней кухне, если позволяли сезон и погода. Теперь, правда, у неё не было ни дома, ни подвала. Его завалило кирпичами и досками.

Баба Нина опустила голову на старые тряпки, свёрнутые валиком, заменявшие ей подушку. Но тотчас услышала то, что её разбудило: писк! Не мышиный писк и не крысиный! Это был плач новорождённого котёнка. Крысы и мыши давно не досаждали бабе Нине. Никакая уважающая себя крыса или мышь не пойдет туда, где нечем поживиться. А поживиться у старушки было нечем.

Баба Нина осторожно опустила ноги в шерстяных носках на пол и сразу попала в старые калоши, заменявшие ей домашние тапочки.

Она встала, вздула свечу и осмотрела углы жилища, в котором обитала последнюю неделю. Свет свечи выхватывал то выбеленную известью печурку, на плите которой стояли две помятые кастрюли, то окошко, заколоченное изнутри досками, то угол, заваленный тряпьём, то ложе, на котором спала старушка, – древнюю раскладушку, застеленную не менее древним ватным матрацем и красным ватным одеялом.

Баба Нина сделала шаг к тряпью, сваленному в углу. Да, так и есть! Это была соседская кошка Машка, пробравшаяся в её лачугу, улёгшаяся на тряпьё и теперь занимавшаяся трудным и ответственным делом – она рожала. Один котёнок уже ползал возле брюха матери, тыкался в него носиком, но вскоре зачмокал и заработал лапками. Баба Нина стояла и умилялась, глядя на роженицу.

«Что ж, – думала она, – значит, Бог послал! Будем жить вместе».

Баба Нина вернулась на своё ложе и прилегла, ожидая рассвет. Кошка пришла к ней в её бедную лачугу, потому что ей некуда было больше идти. Дом по соседству, в котором обитала Машка с хозяевами, был разрушен двумя снарядами, влетевшими в крышу. Два других снаряда влетели в крышу дома бабы Нины. Хозяева соседского дома во время обстрела, сгубившего их дом, сидели в подвале и едва успели выскочить, когда занялся пожар. Когда дом сгорел, они собрали, что уцелело в летней кухне, а уцелело немногое, и уехали. А о Машке забыли. Или не забыли. Им было не до Машки.

А баба Нина во время обстрелов спала в летней кухне. Кухня тоже пострадала. С неё взрывной волной сорвало шиферную крышу. А баба Нина, когда начался обстрел, постелила матрац и одеяло на полу возле раскладушки и лежала, молясь Господу о спасении. Господь сохранил ей жизнь, но отнял дом. Зачем Он сохранил ей жизнь и это убогое жилище? Зачем? Должно же этому быть какое-то объяснение?

Баба Нина уснула. А когда проснулась, её семья пополнилась. Теперь у неё были кошка и четверо котят. Баба Нина встала и начала хлопотать по хозяйству. Хозяйство было более чем скромное. Она сварила себе манную кашу на воде. Молоко надо было теперь беречь для кошки. Она покормила кошку, полюбовалась на котят. Трое были рыжими, а один – бело-рыжий.

«В папашку», – подумала баба Нина.

Машка-то была обычной серой полосатой кошкой.

Старушка взяла палку, ведёрко и отправилась к колонке за водой. Колонка была в дальнем конце улицы. Баба Нина шла и отмечала, какие изменения на улице произвела ночь. Три дома были разрушены. Возле дымящихся развалин хлопотали растерянные хозяева. Им помогали соседи, собирая в кучи во дворе то, что не успело сгореть: остатки мебели, посуды, полуобгоревшие ковры. Возле двух домов стояли автомобили с поднятыми крышками багажников. Люди собирались уехать как можно дальше от родных разорённых гнёзд. Те, чьему сердцу ближе была Россия, устремлялись туда. Те, чьему сердцу была ближе Украина, искали там убежища. Их не смущало, что именно украинская армия разбила их дома и чуть было не убила их самих. Они оправдывали свою армию тем, что во всём виноваты Путин и Россия.

Соседи бабы Нины, хозяева Машки, после разрушения их дома звали её уехать, готовы были взять её с собой. Они уезжали в Днепропетровск. Но баба Нина ехать с ними отказалась. Куда и зачем ей было ехать? Здесь прошла вся её жизнь. Здесь похоронены её родители, муж и двое сыновей. Здесь она и умрёт. Она не хотела на старости лет скитаться по казённым или чужим домам и людям, тем более на Украине, лишившей её покоя, пенсии и дома. Да, она умрёт здесь, и только здесь!

Где-то впереди слышались рыдания женщин. Там был ещё один разрушенный дом.

«Лишь бы никто не погиб, – думала баба Нина, ковыляя по обочине дороги. – Бог с ним, с имуществом! Имущество – дело наживное. А вот жизнь человеческую не восстановишь».

Возле разрушенного дома она остановилась. Здесь никто не хлопотал. Во дворе стояли и плакали женщины. А на траве лежали два тела, покрытые простынями. Возле тел сидел на пожухлой траве Трофимыч, пенсионер, и покачивался из стороны в сторону. Баба Нина перекрестилась.

– Неужели жена и дочь? – спросила она у женщины, стоявшей у изгороди.

– Да, – отвечала женщина. – Были в гостях, не успели добежать до дому. Тела – в клочья!

Баба Нина заплакала. Жена Трофимыча, Зина, работала когда-то с ней на одном заводе. И вот Зины больше не было. И дочери её и Трофимыча, учительницы Маши, больше не было. Так, плача, баба Нина побрела дальше. У колонки никого не было. Старушка нажала рычаг. Вода не шла. Баба Нина постояла, попробовала ещё раз, но безуспешно. Она побрела назад. Проходя мимо дома Трофимыча, она увидела санитарный фургон. Санитары клали тела погибших женщин, или, точнее, то, что осталось от тел, на носилки. Трофимыч всё так же сидел на земле и молча покачивался из стороны в сторону.

– Похоже, рехнулся Трофимыч, – сказала женщина, всё ещё стоявшая у изгороди. – Скорую бы ему!

Баба Нина побрела домой. Трофимычу она ничем помочь не могла. И никто ему теперь помочь не мог. Дома нет, семьи нет. Всё оборвалось в одну секунду.

«Чья же злая воля лишает нас всего, что нам дорого? – думала баба Нина. – И за что? За то, что мы – русские? За то, что мы не согласны жить так, как хочет жить Киев?»

Но задумываться над всеми этими вопросами было некогда. Надо было где-то добывать воду.

Чтобы добыть воду, надо было идти к роднику на противоположной окраине села, а она уже устала. Дойдя до дома, баба Нина присела отдохнуть на лавочке у ворот и снова задумалась.

Село на сегодняшний день было под ополчением. А месяц назад здесь были каратели, вэсэушники. После жестокого боя, когда над селом в течение шести часов гремела канонада, всё внезапно стихло. А ещё через час вошли во двор шестеро в камуфляже с автоматами на груди, весёлые, мордатые, довольные. Баба Нина только что помыла посуду после скудного обеда и присела отдохнуть на чисто вымытом крылечке, а потом она собиралась пойти в огород – прополоть и проредить морковь.

Каратели искали дома для постоя. У бабы Нины был кирпичный, просторный дом о четырёх комнатах, обставленных ещё советской крепкой мебелью. На стенах комнат висели фотографии родственников бабы Нины. Мужчины в военной форме времён Отечественной. Женщины, причёсанные по моде 30-х и 40-х годов. За каждой фотографией были заложены букетики скромных цветов, которые баба Нина сама собирала в степи и меняла, как только они засохнут. На фотографиях – открытые, приятные лица. Никого из них давно уже не было в живых.

На полированных поверхностях двух столов лежали полотняные белые скатерти с вышивкой и мережкой. Кровати застелены лоскутными покрывалами, сшитыми руками хозяйки. На полу – разноцветные половички, связанные её же руками. Чисто и уютно было в доме бабы Нины.

Навстречу вошедшим чужакам бросился Шарик и остервенело залаял. Шарик был небольшим псом, но хорошим сторожем. Ни слова не говоря, один из карателей вскинул автомат и дал короткую очередь. Баба Нина остолбенела.

– Эй, бабка, – крикнул один из карателей, – твой дом?

Баба Нина медленно поднялась.

– Ты зачем пса убил? – крикнула она. – Ну, давай, теперь в меня стреляй! Вы же любите стрелять в беззащитных!

– Заткнись, – посоветовал ей тот, кто стрелял в пса. – Надо будет, и тебя пристрелю, если будешь возникать. Отвечай: твой дом?

– Мой дом! – крикнула слабым голосом баба Нина, глядя на мёртвого Шарика. – И я вас сюда не приглашала!

– Был твой, теперь – наш! – подвёл итог тот, кто стоял впереди других. – А ты выметайся! Вон в сарайке можешь пока пожить. Из милости! – И говоривший это вояка засмеялся.

Засмеялись и другие, по-хозяйски входя в чужой дом. Они шли один за другим мимо бабы Нины, пахнущие потом и табаком, а один даже толкнул её плечом, так что она чуть было не слетела с крыльца. От гнева и бессилия она чуть было не зарыдала, но сдержалась, медленно спустилась с крыльца и побрела к Шарику, чтобы похоронить его в огороде.

Вторую половину дня она копала могилу для любимого пса. Копала медленно, часто отдыхая, а могила всё казалась ей мелкой. И, отдохнув, она снова принималась копать, углубляя её и выравнивая стенки. И пока она копала, она слышала, как в её доме хозяйничали чужие люди. Они что-то выкрикивали, смеялись, слышались грубая брань, звон разбитой посуды, треск и хруст стекла под берцами, топот. Она слышала, что через двор к её постояльцам приходили в гости другие каратели, послышалась разухабистая музыка, и баба Нина поняла, что вся эта компания выпивает, а напившись, она принялась выкрикивать хором славу Украине и героям. В конце концов затянули гимн, «Ще не вмерла…».

Потом началось шествие через весь огород в деревянный маленький скворечник в дальнем конце огорода. Сначала пришёл разведчик. Полупьяный, расхристанный, он подошёл, пошатываясь, к бабе Нине и таинственным шёпотом, подмигивая, спросил, где у неё сортир. Баба Нина концом черенка лопаты указала ему где. Оккупант буркнул, что далеко тащиться, и стал расстёгивать штаны, чтобы помочиться прямо в могилу пса. Но храбрая маленькая старушка встала между могилой и карателем, держа лопату наперевес, и сказала, что если он посмеет это сделать, то она отрубит этой самой лопатой все его причиндалы и в этой могиле их закопает. Солдат понял, что она не шутит и сделает, что обещала. Обозвав её старой ведьмой, он отправился в сортир, по дороге топча грядки. После разведчика началось паломничество в то место, куда баба Нина поклялась больше никогда не заглядывать. А потом веселье оккупантов возобновилось с новой силой.

«Хоть бы наши сюда мины заслали», – думала баба Нина, роняя слёзы в могилу, которую всё копала и копала, и вспоминала, что давным-давно она всё это уже слышала, только на другом языке.

Осенью 1941 года Ниночке Шевелёвой исполнилось восемь лет. И этой же осенью в Сталино, Макеевку и Горловку вошли фрицы. Отец Ниночки ещё летом был призван в Красную армию и воевал. Село, где жила Ниночка с матерью, было неподалёку от Горловки. В нём тоже был расквартирован дивизион. Во дворах сельчан и за околицей стояли вражеские орудия.

Мать Ниночки, как пришли гитлеровцы, переоделась в старое матушкино выцветшее платье и низко повязывала платок, чтобы не так бросались врагам в глаза её молодость и красота. К ним в дом тоже пришли четверо фашистов. Весёлые, мордатые, довольные, они первым делом выселили женщину с ребёнком в летнюю кухню, а сами заняли комнаты, приказав приносить им хворост из посадок, чтобы топить две печи в доме. Наводя свои порядки, они сорвали со стен фотопортреты родственников и выбросили их в огород. Мать Ниночки, собрав портреты, принесла их в летнюю кухню и спрятала в углу, забросав тряпками, сказав спасибо, что не сожгли.

Началась трудная трудовая жизнь ребёнка. Дневальные, дежурившие у орудий за околицей, привыкли, что мимо них несколько раз в день туда и обратно проходит Ниночка. Туда – с пустыми руками, а обратно – с вязанкой хвороста. Мать Ниночки старалась без особой надобности не выходить со двора. Работала на огороде, готовя землю к весенним посадкам. Земля была их главной кормилицей. Кроме того, фрицы приказали ей каждый день мыть полы в комнатах.

Однажды, собирая в посадке хворост, Ниночка услышала тихий свист. Она оглянулась по сторонам и никого не заметила. Через некоторое время свист повторился, и её позвал женский голос. Ниночка доверчиво пошла на этот голос. В густых зарослях стояла незнакомая женщина средних лет и улыбалась.

– Как тебя зовут? – спросила женщина.

Ниночка ответила.

– Я давно за тобой наблюдаю, – сказала женщина. – Ты здесь каждый день собираешь хворост. Ты Танина дочка, верно? Можешь мне помочь?

– А кто вы? – спросила Ниночка.

– Я советский человек, – отвечала женщина. – И я хочу, чтобы фашисты убрались с нашей земли. А ты этого хочешь?

– Хочу! – отвечал ребёнок. – Они наш дом отняли. А мы с мамой живём в летней кухне. Там тесно. И работать заставляют. Мама полы в доме моет каждый день, а они нарочно сапогами грязными его топчут.

– Так можешь мне помочь? – снова спросила женщина. – Зови меня тётя Люба.

– Могу! – отвечал ребёнок.

– Тогда вот что. У вас по соседству живет дядя Миша. Знаешь его?

Конечно, Ниночка знала дядю Мишу, мужчину лет шестидесяти. И жену его знала, тётю Лизу.

– Передай это дяде Мише, но так, чтобы никто не видел и не знал. Сможешь? – И женщина протянула Ниночке свёрнутую вчетверо бумажку. – И мама твоя тоже не должна ничего знать. Поняла?

Ниночка отлично поняла. Она преисполнилась чувством ответственности. Она сняла правый ботинок и спрятала бумажку в носок. Потом обулась и ждала дальнейших распоряжений.

– Дядя Миша тоже с тобой передаст записку. Завтра я буду тебя ждать здесь. Запомни: никто не должен знать!

– Вы партизанка? – спросила Ниночка.

Женщина улыбнулась.

– Это военная тайна, понимаешь? И запомни: если у тебя найдут эту записку, скажешь, что нашла в леске. Поняла? Иди!

Женщина помогла Ниночке взвалить вязанку хвороста на плечи и исчезла. Как сквозь землю провалилась. Ниночка отправилась домой.

Вечером, как стемнело, огородами она прокралась к дяде Мише. У них в доме тоже жили фрицы, а он с женой ютился в летней кухне, как и Ниночка с матерью. Войдя, Ниночка поздоровалась и спросила, нет ли у соседей свечки. Пока тётя Лиза рылась в ящике, отыскивая свечку, Ниночка шепнула дяде Мише, чтобы он проводил её. Когда они вышли из кухни, Ниночка сунула ему в руку свечку, сказав, что это ей не надо, и записку. Крайне удивлённый, дядя Миша спрятал записку в карман, даже не спросив, от кого она, а Ниночка побежала домой.

Рано утром, когда ещё только начинался рассвет, в дверь летней кухни, где спали мать с дочерью, тихо постучали. Ниночка проснулась и сразу поняла, что это дядя Миша. Она выскочила за дверь, стараясь не разбудить мать. Дядя Миша передал ей записку для тёти Любы. Так Ниночка стала связной между партизанским отрядом и подпольщиками в селе. Что было в этих записках, она не знала и никогда в них не заглядывала. Но она знала, что в этих записках содержится важная информация, которая приблизит победу над гитлеровцами.

Ниночка с матерью пережили страшную зиму, питаясь раз в день мёрзлой картошкой, морковью и свёклой. У них не было ни хлеба, ни круп, ни керосина для лампы. Выпал снег, и начались лёгкие морозы. Закутавшись во всё, что было тёплого, Ниночка по-прежнему ходила в лесок за хворостом, который нужно было теперь выкапывать из-под снега. Фрицам, живущим в их доме, привезли уголь для печей. Иногда матери Ниночки, топившей две печи в доме и выгребавшей золу, офицеры-фашисты позволяли взять немного угля. Но этого не хватало, чтобы печь в летней кухне всегда была тёплой. Уголь, прикапливая его, мать Ниночки берегла для сильных морозов, а топили по вечерам вязанкой хвороста, добываемого ребёнком в лесу.

Ниночка исправно передавала записки то дяде Мише, то тёте Любе. Тётя Люба иногда приносила ей не только записки для дяди Миши, но и немного хлеба, который Ниночка прятала за пазухой.

Наступила весна. Жители села радовались, что пережили зиму. Радовались и Ниночка с матерью. Но радовались они рано. Однажды, когда Ниночка принесла дяде Мише очередную записку от тёти Любы, он поздним вечером поскрёбся в дверь их убогого жилища, вошёл и сказал:

– Немедленно собирайтесь и уходите степью. Дорогами не идите. Утром деревню оцепят, будут угонять сельчан в Германию.

– Откуда вы знаете? – испугалась Татьяна.

– Знаю! – сказал дядя Миша и посмотрел на Ниночку. – Уходите немедленно!

– А другие? – сказала Татьяна. – Их же надо предупредить.

– Кого смогу, предупрежу. По селу патрули шастают. И полицаи не дремлют.

– А вы? А ваша жена?

– Нас не тронут. Мы старые. Какие из нас работники! Собирайтесь! Да много с собой не берите!

Они взяли с собой только фотографии родственников и в эту же ночь пробрались степью к тому самому леску, где Ниночка встречалась с тётей Любой. Пока её дожидались, Ниночка всё рассказала матери. Должна же она была объяснить, кто за ними придёт. И за ними пришли!

Потом была жизнь в партизанском отряде. А потом пришла Победа! И они вернулись домой. И Татьяна отмывала комнаты, осквернённые фашистами, позвала священника заново освятить их. Вернулся отец. И началась новая, трудная, но счастливая жизнь.

Ниночка окончила школу, поступила в Донецкий индустриальный институт на углехимический факультет и стала в конце концов инженером на Горловском химическом заводе. Она вышла замуж за хорошего человека, работавшего на этом же заводе, родила двух сыновей. В девяностые умерли родители. Умер от рака муж. А потом один за другим умерли её сыновья. Старший, Алексей, был пожарным и одним из первых поехал ликвидировать последствия чернобыльской аварии. Он получил огромную дозу облучения и вскоре после возвращения из Чернобыля умер. Младший сын, Александр, погиб под завалом в шахте. Оба сына не успели жениться, и внуков у бабы Нины не было.

Выйдя на пенсию, Нина Васильевна стала для всех бабой Ниной и жила себе потихоньку. И не думала она, не гадала, что на старости лет придётся пережить почти то же самое, что пережила она в детстве. Снова пришла война. Но на этот раз война была не с фашистской Германией. На донецкую землю пришла украинская армия воевать с ополченцами, не признающими новых правителей, воспользовавшихся бегством законного президента и хаосом Майдана, который они сами же и создали.

Но украинская армия воевала не только с ополченцами. Она пришла уничтожить как можно больше жилых домов, школ, детских садов, больниц, магазинов, электрических подстанций, котельных, водопроводов, газовых труб – уничтожить всё то, что называется инфраструктурой, уничтожить всё то, без чего современный цивилизованный человек не может прожить. Украинская армия пришла запугать и деморализовать, подавить и покорить своей воле население Донбасса. Она пришла убить как можно больше людей, не покорившихся новой власти. Разрушить, убить и завладеть землёй и сокровищами земли. Люди для новой власти не были сокровищем. Они были обузой и расходным материалом. Людей надо было пустить в утиль…

Отдохнув, баба Нина побрела в свою лачугу. У неё был небольшой запас воды на непредвиденный случай.

«Завтра, – решила она, – пойду на родник».

Кошка встретила её радостным мяуканьем. Баба Нина налила ей молока в блюдечко и смотрела, как кошка лакала. Котята спали, сбившись в кучку, и лапки их подрагивали.

«Им что-то снится», – думала баба Нина, укладываясь на свою раскладушку.

Ей тоже захотелось подремать. И, погружаясь в дрёму, она вспоминала своё последнее столкновение с украинскими офицерами, оккупировавшими её дом.

У бабы Нины кроме Шарика были две курицы и петух. Курицы несли яйца, и это разнообразило скромное меню старушки. Однажды утром она услышала во дворе куриный переполох. Затем он затих. В дверях её жилища появился вояка, победивший двух куриц и петуха. Он держал их за шеи, которые минуту назад свернул. Победитель кур бросил птиц на стол и приказал:

– Бабка, слышь, ощипай курей да пожарь! Тушёнка надоела!

Баба Нина молча смотрела в голубые глаза атошника. В ней закипал гнев. Она выпрямилась во весь рост и заговорила:

– Во-первых, я тебе не бабка! Меня зовут Нина Васильевна Шевелёва. Во-вторых, кто тебе позволил трогать моих кур? Ты кто, офицер или вор? В-третьих, я тебе не кухарка! А теперь – вон отсюда!

На последней фразе она крепко ударила своей палкой в пол.

– Ты шо, бабка, сдурела? – заорал каратель. – Смотри ты, какая храбрая! Совести у тебя нет! Мы вас освобождаем, а вы нас за врагов держите!

– От кого вы нас освобождаете?

– От русских!

– Ах, от русских! Я и есть русская! Это вы от меня Донбасс освобождаете? А нас тут, донбасских русских, миллионы! Крематории будете строить?!

– От армии русской освобождаем, дура старая!

– Ах, от русской армии! Где ты здесь увидел русскую армию?! – кричала баба Нина. – Да мы были бы счастливы, если бы в Донбасс вошла русская армия! Слышишь, ты! Сопляк! Если бы русская армия здесь была, то вас бы тут давным-давно не было! Удобрением бы стала твоя армия!

Атошник пятился к двери.

– Да ты, ведьма старая, настоящая сепаратистка! И террористка! Может, у тебя и внуки в бандах сепаров!

– Это вы банда! Ведёте себя как гитлеровцы! Хуже гитлеровцев! Потому что вы тоже русские! Ты вот со мной на русском языке разговариваешь, а считаешь себя украинцем. Болван! А внуки мои – да! Все ополченцы – мои внуки! Все! Понял?! Пшёл вон! – И баба Нина замахнулась на оккупанта палкой.

Тот выскочил наружу, матерясь. Но через секунду заскочил обратно, схватил тушки куриц и исчез. Баба Нина села, тяжело дыша, на раскладушку. Ах, если бы не возраст! Если бы не возраст, она давно была бы у ополченцев. Стала бы снайпером. Или санитаркой. Или чистила бы на кухне картошку.

Над головой загремело.

«Сейчас расстреливать не придут, – подумала баба Нина. – Сейчас им не до меня. Ишь как ухает!»

Атошникам действительно было не до старухи. Через два дня ополченцы выбили их из села.

А ещё через два дня в крышу дома бабы Нины влетел вражеский снаряд, полностью разрушив его. Второй снаряд разорвался во дворе, оставив большую воронку. И почему-то бабе Нине казалось, что сделали это украинские артиллеристы по наводке того самого парня, с которым у неё вышла жаркая дискуссия. Старушка была просто уверена в этом. Она сама от обстрела не пострадала. Правда, с её летней кухни сорвало крышу, но односельчане собрали шифер там, где он валялся, и перекрыли крышу заново, а окошко летней кухни забили досками, потому что вылетели стёкла.

В летней кухне стало темно. Кто-то из соседей принёс керосин для лампы, пережившей прошлую войну. Кто-то принёс свечи. Подмазали печурку, утеплили дверь. Проверили, нет ли щелей в стенах. И жизнь потекла своим чередом. Можно было зимовать.

Баба Нина спала. Спала кошка, обняв лапками спящих котят. Они нипочём бы не заснули, если бы над крышей не гремела очередная канонада. Канонада убаюкала их. Тишине они не доверяли. Канонада говорила бабе Нине о том, что ничто не окончено, ничто не потеряно, что ополченцы сражаются, а раз они сражаются, они непременно победят!

Лиза разбудила сына и, пока он умывался, вскипятила воду для чая. Антон, свежий после умывания, вошёл на кухню и, шумно двигая табурет, сел за стол. Лиза поставила перед сыном тарелку овсяной каши. Помолились. Антон, попробовав кашу, вопросительно взглянул на мать, но она отвела взор, и он покорно принялся за еду.

– Да, – сказала мать, – без сахара! И без масла! Придётся сегодня есть простую кашу, как в военном училище. Иначе какой из тебя будущий разведчик?! Все разведчики говорят, что это очень вкусно! Каша без масла и сахара – настоящая мужская еда!

Лиза понятия не имела, дают ли в военном училище овсянку, а если дают, то вряд ли без сахара и без масла. Но приходилось придумывать правила на ходу, чтобы побудить Антона есть то, что она ему давала. Что было в доме, то и давала. Сахара и масла в доме не было уже неделю.

Антон мечтал учиться в военном училище и стать разведчиком. Лиза не знала, учат ли в военном училище на разведчиков, но мечту сына поощряла. Это была мужская мечта, она помогала Лизе растить сына и справляться с бытовыми трудностями. Она растила сына одна, и ей было нелегко.

Лиза смотрела, как он пьёт чай, и думала о том, где бы раздобыть хоть немного денег. До получки оставалось ещё три дня, а денег уже не осталось.

Антон допил чай и вопросительно взглянул на мать.

– В школу! – сказала она. – Сегодня я одна справлюсь. Закончу, зайду за тобой. Только от школы – ни на шаг! Как только услышишь, сразу вниз!

– Может, я дома посижу?

– Нет! Слышал, что вчера снаряд в квартиру влетел на седьмом этаже? Трое детей…

Лиза замолчала. Ей не хотелось произносить слово «убиты».

Антон вздохнул и побрёл в переднюю, где его дожидался рюкзак. В рюкзаке были пластиковая бутылка с водой, бутерброд и книга «Дети капитана Гранта». Антон надел рюкзак и ждал у двери. Лиза тоже вышла в переднюю, перекрестила сына и прислушалась. Было тихо.

– А ночью стреляли? – спросил Антон.

– Нет, – сказала Лиза. – Не стреляли. Беги!

Антон ушёл. Лиза вздохнула. Ночью стреляли, но она не хотела волновать сына. Ей было спокойнее, когда Антон находился в бомбоубежище в школе. Это был подвал в здании школы. Называть этот подвал бомбоубежищем было, конечно, преувеличением. Подвал не был оборудован как полагается. Но он находился ниже уровня земли, и в нём было три удобства: электрический свет, туалет и второй выход. Правда, свет был тусклым из-за слабых лампочек. Пол туалета был залит водой, зато в бачке воды не водилось. Второй выход был закрыт. На этом удобства заканчивались.

Мрачные кирпичные стены и серый бетонный потолок производили гнетущее впечатление. Дополняли интерьер трубы разного диаметра, протянутые по всем стенам подвала чуть выше уровня головы взрослого человека. Голый бетонный пол не манил прилечь на нём. К тому же на полу была короста пыли, с которой не могла справиться ни одна метла. Не лучшее место, чтобы проводить там часы. Но другого безопасного места не было.

Кто же мог предвидеть, что в Донбассе разразится война! Такое не могло привидеться даже в страшном сне. Реальность бывает страшнее самых страшных снов. В школьном подвале, считала Татьяна, было всё же безопаснее, чем дома. Преимущество школьного подвала, условно называемого бомбоубежищем, было в том, что школа была рядом с домом, где они жили. Только двор перебежать. Поскольку лежать на бетонном полу было невозможно, в школьный подвал люди снесли столы из классов. На этих столах они постелили покрывала и лежали, когда начинался обстрел. Народу набивалось в подвал много. В основном дети и старики. Лиза была уверена, что взрослые позаботятся о мальчике и уступят ему хотя бы половину стола. Ну, даже если и не уступят место на столе, Антон может посидеть в уголочке на рюкзаке. Главное, он был в безопасности. Лиза посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела на неё бледная, хрупкая тридцатилетняя женщина с измученными бессонницей и заботами серыми глазами. Она вздохнула. Пора и ей было идти на работу.

Лиза работала дворником. Несмотря на войну, необходимо было заботиться о городе, подметать дворы, вывозить мусор, иначе разведутся мыши и крысы. Лиза немножко гордилась тем, что в такое тяжёлое время она не бросила город, не уехала из него спасаться в какой-нибудь благополучный город на Украине или в России. Она не могла представить себя где-то в незнакомом месте. К тому же, чтобы уехать, нужны были деньги. Денег у Лизы не было. Совсем. Она жила от зарплаты до зарплаты. Иной раз она размышляла: а вот были бы у неё деньги, уехала бы она или нет? Может быть, и уехала бы, чтобы спасти сына. Но только в Россию. Ехать спасаться на Украину она считала полным безобразием и беспринципностью. Спасаться у тех, кто уничтожает твой город и людей, живущих в этом городе, – это просто извращение. Значит, ты берёшь сторону украинской армии, «правого сектора» и хунты, так думала она. А как потом, когда наступит мир, дончане и горловчане, уехавшие на Украину, будут возвращаться? Как они будут смотреть в глаза землякам? Нет, это стыдно! Стыдно и позорно! Будь у неё деньги, она поехала бы только в Россию. Но денег у неё не было, и оставалось уповать на волю Божию. И Лиза уповала.

Бежали из города те люди, у кого были автомобили и денежные накопления. Но то, что они бежали, не всегда спасало их. Уж лучше бы сидели дома. Лиза знала не один случай, когда снаряд настигал автомобиль на дороге, и он сгорал вместе со всеми, кто был внутри. А ещё она знала, что люди, уехавшие в другой город и думавшие, что они спаслись от обстрелов, погибали, попав под автомобиль.

«От судьбы не убежишь, – думала она, повязывая головной платок. – Бог знает лучше, как распорядиться нашими жизнями».

Если бы её поставили перед выбором, куда уехать и где спасаться, она охотнее уехала бы в Россию. Украина её пугала. Украина пришла в Донбасс с танками и пушками, она стреляла в дома, в детские сады, в больницы, в школы… Лиза похолодела. В школы! Сколько их уже пострадало! А что, если снаряд угодит в школу, где спасается Антон? Она встала перед иконой, висящей в углу комнаты, на колени и стала жарко молиться, чтобы со школой ничего не случилось, чтобы Бог отвёл беду, чтобы руки врагов, посылающие снаряды, отсохли до того, как коснутся орудия. Надо что-то придумать! Более надёжное место.

Помолившись, Лиза встала. Тревожно было у неё на душе. И вдруг её осенило. Церковь! Самое безопасное место на земле – церковь! Не будут же эти ироды стрелять по церквям! Ведь они тоже православные. Их тоже крестили православные священники.

«А матери украинских солдат, – подумала она, – осеняют своих сыновей крестным знамением, когда они идут убивать нас».

Эта мысль привела её в смятение и ужасно расстроила. Она обратила взор к иконе. Православные – на православных с мечом! Как же это может быть, Господи? Но икона безмолвствовала. Лиза снова вздохнула.

«Укрепи меня, Господи, – думала она. – Помоги мне не сомневаться в Тебе и Твоих намерениях! Помоги мне сохранить спокойствие души!»

Лиза была глубоко верующей христианкой. Вера была привита ей родителями. Когда она была маленькая, они рассказали ей о Христе и о том, что смерти нет, что всех ожидает новая жизнь за гробом. Тех, кто правильно жил, ожидает счастливая, беспечная и безбедная жизнь. А тех, кто жил неправильно, ожидает жизнь, полная лишений и страданий. И маленькая Лиза всему этому поверила, она решила жить правильно, чтобы в вечной жизни ей повезло.

А ещё родители повели её в церковь и сказали, что иконы – это окна в тот, вечный и счастливый мир, откуда приходят святые благословлять людей. И в это Лиза тоже безоговорочно поверила. С того времени она вглядывалась в лица святых, как если бы они не были написаны на деревянных досках, а были живыми, приходили в гости и с ними можно было разговаривать. Особенно полюбила она в церкви одну икону, на которой были Богоматерь с младенцем Иисусом. Батюшка говорил, что это список с иконы одного известного русского иконописца девятнадцатого века. Батюшка говорил, что оригинал находится в Киеве в церкви Святого Кирилла. Лиза никак не могла запомнить его фамилию, хотя и русского, потому что фамилия русской не была. Икона нравилась Лизе тем, что очертания фигурки младенца, сидящего у матери на коленях, в точности повторяли очертания её фигуры, что символизировало чарующее единство помыслов матери и сына. Золотой фон говорил Лизе об ином, прекрасном мире, а тёмно-красное одеяние Богоматери – о её грядущих страданиях; белое одеяние ребёнка Иисуса – о его невинности и чистоте. И больше всего нравились Лизе тёмные, глубокие глаза Богоматери с застывшим в них страдальческим выражением. Сын ещё маленький, а она уже знает, какая его ждёт судьба. Вот бы и ей так, Лизе, знать наперёд, какая судьба ожидает её сына!

«Нет, – тут же испугалась Лиза. – Хорошо, если бы знать, что судьба будет счастливой. А если нет? Это же ужас – знать, что счастливой судьба не будет, и совсем ужас наперёд знать, что судьба сына будет трагичной. Нет, – решила Лиза, – лучше ничего не знать наперёд. А вот как же, зная наперёд судьбу сына, могла жить Богоматерь? – подумала она. – Это же с ума можно сойти!»

Лизе настолько полюбилась эта икона, что она уговорила батюшку найти её изображение в Интернете, напечатать и напечатанное изображение освятить. Лиза сама сделала киот для иконы из деревянной рамки, украшенной бумажными белыми розами, и повесила дома в красный угол. После чего она почувствовала себя совершенно счастливой.

Женщина пришла на свой участок. Это был обширный двор, образованный двумя рядами девятиэтажных домов. Посередине двора была детская площадка. Вдоль домов стояли каштаны и рябины. Справа, под самым высоким каштаном, приютились три мусорных бака, окрашенных в жёлто-голубые цвета украинского флага. Начальник ЖЭКа сокрушался, что нет в бюджете денег на краску. Он твёрдо решил при первой же возможности баки перекрасить в тёмно-коричневый цвет. Этот цвет казался ему практичным. Лиза и другие работники ЖЭКа склонялись к зелёному, более весёлому. Но пока приходилось терпеть это жёлто-голубое наследие прошлого, пока не появятся деньги на краску.

Лиза поднялась на крыльцо, открыла висячий замок подсобки. Подсобку приходилось закрывать на громадный амбарный замок, потому что в ней повадились ночевать два бомжа. Лиза принесла им старый, со сбившейся ватой матрац, на котором, впрочем, вполне можно было спать. Приносила она бомжам также хлеб. Но начальник ЖЭКа узнал, что бомжи ночуют в подсобке, и велел подсобку запереть, хотя в глубине души Лиза не была с этим согласна. Должны же были бомжи где-то спать, думала она. А то они спят теперь в подвале, а там темно и сыро, бегают крысы. Бомжи никому не мешали. Рано утром они уходили. Но спорить с начальником ЖЭКа Лиза не решилась. Боялась потерять работу. Бомжи перетащили матрац в подвал, там теперь и ночевали. А Лиза по-прежнему носила им хлеб. Но когда началась война, бомжи исчезли.

Лиза надела спецовку, взяла метлу и спустилась во двор. Был август 2014 года. Уже начали падать листья и покрывать золотым ковром асфальт и газоны. Некогда шумный двор был пуст. На детской площадке не было детей. Кого-то из них увезли из обстреливаемого города родители, другие сидели дома, опасаясь выходить во двор. Не сидели на лавочках под деревьями старушки, обсуждающие две вечные важные темы – пенсии и здоровье. На стоянке давно не было автомобилей. Многие жители выехали кто куда.

В каждом подъезде оставалось меньше половины жильцов, чем было до войны. В основном остались старики, которые никуда не хотели ехать, и дети не могли их убедить покинуть город. Впрочем, некоторые старики хотели бы уехать, но дети оставили их сторожить квартиры. Ночи большинство этих оставшихся и оставленных стариков проводили в бомбоубежище при школе, а утром возвращались в свои квартиры, чтобы вечером снова покинуть их. В сущности, не было никакой нужды оставлять стариков охранять квартиры. В городе был введён комендантский час. Мародёров расстреливали на месте. Безлер крепко держал город железной рукой. Во всём чувствовался военный порядок. Бомбоубежище стало клубом стариков, где они общались, делились новостями, обсуждали политические новости и присматривали за детьми.

Лиза окинула взором двор. Он словно вымер. Но казалось, что вымер и город. Транспорт перестал ходить. На дорогах не было автомобилей, и пешеход, если бы вдруг ему вздумалось, мог идти посередине дороги, не боясь быть сбитым. Пустынно и одиноко было вокруг. Но Лиза не обращала на это внимания. Она делала своё дело, которое считала важным. А что может быть важнее жизни в чистоте и порядке, думала она, сметая листья с тротуара.

Лиза не любила вспоминать прошлое, но во время работы она иногда вспоминала то тот, то иной кусочек своей прошедшей жизни и старалась понять, что она сделала правильно, а что нет. Прошлое у неё было скудным, но другого прошлого – богатого – у неё не было, и то, что было, Лиза пыталась осмыслить.

Самым ярким событием её жизни было рождение Антона. С его отцом Лиза встретилась, когда ей исполнилось 18 лет и мать впервые отпустила её с подружками на дискотеку. Подружки быстренько были разобраны бойкими парнями и увлечённо принялись танцевать. Лиза долго стояла в углу одна.

«Конечно, – думала она, – я такая серая мышь, что на меня никто и не обратит внимания. Пойду лучше домой!»

И она уже было двинулась в сторону выхода, когда её перехватил на пути кудрявый парень и предложил потанцевать. Лиза согласилась. Парень был полон энергии и жизни. Черны были его кудри, черны молодые усы и аккуратная бородка, черны искрящиеся глаза и цвёл румянец во всю щеку. Рядом с ним бледная, светленькая, голубоглазая Лиза почувствовала себя нежной и слабой. Что она узнала о нём в этот вечер? Узнала, что он шахтёр, что зовут его Федя и ему 23 года.

Они стали встречаться. Лиза не знала, что это, любовь или что-то другое. У неё не было опыта. Федя был ей приятен, она даже скучала, когда его долго не было рядом. Она охотно подчинялась ему и его желаниям. И однажды он объявил ей, что хочет на ней жениться. Но при этом он не сказал ни слова о любви.

«Ну, раз он хочет на мне жениться, значит, он меня любит, – думала Лиза. – А люблю ли я его, я даже и не знаю. Надо кого-то спросить, как это, когда любят».

Но подружек спрашивать она стеснялась, ибо засмеют. А спрашивать мать стеснялась тем более. Так и дала согласие, не поняв ничего о любви. А через месяц Федя погиб при взрыве в шахте. Лиза так и не успела выйти за него замуж. Но погибший Федя оставил ей наследство. Мать сначала долго ругалась и даже называла Лизу шлюхой, но делать было нечего. И родился Антон. И все стали счастливы. И Лиза поняла, что такое любовь. Любовь – это когда ты готов умереть за любимое существо. Это было так просто!

Получить высшее или специальное образование Лизе не удалось. Надо было поднимать сына. А мать Лизы заболела и помогать не могла. И не было денег на дорогостоящее лечение матери. И мать Лизы умерла. Она не позволила дочери продать квартиру, чтобы появились деньги на лечение.

– Вот ещё, – сказала она. – Хочешь оставить Антона без жилья? Не будет этого!

И тогда Лиза поняла, что это тоже была любовь. А потом она одна растила Антона, трепеща над ним, оберегая каждый его шаг и каждый вздох. И так сильна была её любовь и страх потерять Антона, что Лиза пошла в церковь посоветоваться с батюшкой. А батюшка сказал ей, что любить сына – это хорошо, но надо больше любить Бога. Надо разделить любовь между сыном и Богом, и тогда пройдёт страх. Лиза любила Бога, но ещё больше любила она сына и Богоматерь, хотя никогда и никому не признавалась в этом. И она старалась разделить любовь поровну между сыном, Богоматерью и Христом. Она сделала это не затем, чтобы меньше любить сына, а чтобы меньше бояться за него. И всё равно боялась. И выражение её глаз, хотя она сама того не ведала, всё больше напоминало выражение глаз Богоматери на иконе. Так она и жила год за годом, пока не подлетел этот страшный 2014 год!

Когда Лиза относила очередную охапку листьев, чтобы бросить её в мусорный бак, её окружили знакомые бродячие собаки. Они привыкли к тому, что Лиза всегда раскапывала для них что-нибудь съедобное в мусорных баках. Но с каждым днём объедков в мусорных баках было всё меньше и меньше. К тому же ходили по дворам рано утром до рассвета вполне приличные на вид пожилые люди – не бомжи, они рылись в мусоре в поисках чего-нибудь съедобного. Эти люди были конкурентами собак, собаки их за это ненавидели и норовили тяпнуть за ноги. Когда человек терял бдительность, перегибался через край бака внутрь, ноги оставались беззащитными и доступными для собачьих зубов.

Лиза стала копаться в мусоре, чтобы найти хоть что-нибудь – обёртку от сливочного масла, которую можно было облизать, селёдочные головы с хребтами, банки из-под консервов, – но рано утром здесь уже побывали люди, кошки и крысы, и ничего не находилось подходящего. Собаки терпеливо ждали, надеясь и уповая, а Лиза боялась выпрямиться, потому что тогда она увидела бы их глаза.

И вдруг все собаки метнулись врассыпную и мгновенно исчезли из виду. Лиза знала, что это означает, но тотчас поняла, что добежать до ближайшего подъезда не успеет. Вдали что-то треснуло, зашипело, ахнуло, засвистело во множестве над головой, и Лиза присела возле бака. Это был «Град». Где-то впереди, через несколько домов, оглушительно ударило, земля затряслась, посыпались, зазвенев, стёкла. Лиза легла ничком, закрыв голову руками, и ждала. И снова вдали кто-то гигантскими руками с треском порвал коленкор. И снова над головой со смертоносным свистом пролетели снаряды и упали, вздыбив землю, гораздо ближе, чем прежде. Как только раздался удар, Лиза вскочила и прыжками помчалась к подъезду. Домофоны были с начала войны отключены, и в любой подъезд можно было войти свободно. Так же были отключены и лифты, чтобы во время обстрелов никто не застрял. Лиза вбежала в подъезд, взлетела на площадку между первым и вторым этажами и, задыхаясь, прислонилась к стене. Теперь она была в относительной безопасности. Она услышала чьи-то голоса, отдышалась и поднялась выше. На площадке четвёртого этажа собрались жильцы. Это были женщины среднего возраста и пожилые. Они вынесли табуреты и сидели, переговариваясь вполголоса. Здесь собрались все, кто остался, человек двенадцать.

– Сидеть надо между первым и вторым этажами, – сказала Лиза. – Идёмте туда.

– Всё равно, – сказала старуха, сидящая с краю. – Какая разница!

Раздался страшный удар, дом вздрогнул и зашатался. Одни женщины заплакали в голос. Те, кто постарше, стали громко молиться. Лиза тоже стала молиться.

Раздался ещё один удар! Где-то совсем рядом! Рыдания женщин перемежались словами молитвы. И только одна пожилая женщина не рыдала и не молилась Она стояла прямая, с гневно горящими глазами.

– Ах, мать вашу! Чтоб вы все сдохли! Чтоб ваши матери борщом и салом подавились! Чтоб ваши дети никогда не родились! Ублюдки помойные! Дети бл***й!

Лиза, молясь, искоса взглядывала в лицо этой неистовой женщины, посылавшей проклятия украинским артиллеристам. Лизу пугал этот мат ничуть не меньше, чем снаряды. Пугали её также глаза этой женщины, в которых горела ненависть к врагу.

Изредка в сознании Лизы проносилась мысль: «Откуда она все эти слова-то знает?!» Женщина, произносившая все эти ужасные фразы, была самая тихая из всех, кого Лиза знала во дворе. Это была неизменно вежливая, всегда с улыбкой, не забывавшая поздороваться и пожелать Бога в помощь женщина. Бабы сказывали, что она работает в поликлинике.

«Вот какая у нас интеллигенция!» – думала Лиза не то с восхищением, не то с осуждением. Она и сама не понимала.

Когда наступило затишье, рыдания стихли, молитвы замерли на устах женщин, и все осознали, что живы. Лиза робко тронула ругавшуюся женщину за руку.

– Вы бы лучше молились! – тихо сказала она. – Ругаться нехорошо!

Женщина сверкнула на неё глазами и неожиданно засмеялась.

– Каждый защищается, как умеет! – сказала она. – Кто-то сопли пускает, кто-то молится, а такие, как я, ругаются! Я бывший хирург и мой бог – скальпель. Впрочем, извините! Извините, дамы, если задела чьи-то чувства! – обратилась она к собранию, вынула из рюкзачка сигареты и закурила.

– Да чего там! – махнула рукой Петровна со второго этажа. – От страха и заплачешь, и молиться станешь, и обругаешься!

Старухи и женщины встали. Утренний «концерт» завершился. Впереди был дневной. Надо было собраться с силами. Все побрели по квартирам. Табуреты оставили на площадке.

Лиза спустилась на нижний этаж и выглянула во двор. Тихо было во дворе. Как будто несколько минут назад здесь ничего не происходило.

«Где же упало? – думала Лиза. – Наверное, где-то рядом. С той стороны дома. Надо посмотреть».

Она спустилась с крыльца и обошла дом с торца. Зрелище представилось её глазам сокрушительное. Снаряды упали на тротуар перед домом. Глубокие воронки зияли в асфальте. Множество мелких выбоин показывали, где скакали осколки. Покорёжен был огромный рекламный щит с портретом Януковича. Ни одного целого окна не было в доме вплоть до седьмого этажа со стороны улицы. Только на восьмом и девятом этажах окна уцелели. Весь газон перед домом был усыпан битым стеклом.

Молодая женщина вздохнула, вынула из кармана передника рабочие холщовые рукавицы и принялась за дело. А со стороны двора уже двигалась в её сторону бригада дворников с мётлами и тележками – помогать.

Убирая битое стекло, Лиза думала о сыне. Как-то он там? Испугался, наверное. Ничего, ничего, с Божией помощью всё образуется. Дворники ей сказали, что школа цела, что там даже рядом ничего не упало.

«Вот приберу, – думала Лиза, – пойду и буду с ним. Если, конечно, опять не начнётся. А непременно начнётся. Каждый день по нескольку часов утром, ироды, стреляют. Отдохнут, и днём начинают. И вечером. И ночью. А в промежутках между обстрелами надо успеть сходить на родник за водой. А там жуткие очереди, потому что все водоводы перебиты снарядами, и родник питает все окрестные девятиэтажки».

Иногда приходилось идти или возвращаться по страшной жаре, под канонаду. И никогда не было известно, вернёшься домой живым с водой или погибнешь.

В промежутках между обстрелами надо было добыть хлеба. Его привозили по утрам, и надо было тоже отстоять очередь. Хлеб продавали прямо с машин, потому что все магазины были закрыты. До наступления темноты надо было сделать все хозяйственные дела: помыться, постирать, поесть, убрать дом.

Электричества не было. Подстанции были подстрелены и сгорели. Украинская армия сознательно и целенаправленно разрушала инфраструктуру города. Она стремилась физически и морально уничтожить жителей Донбасса, которые все подряд в глазах украинской власти – от детей до стариков – были сепаратистами.

«Но ведь, действительно, мы и есть сепаратисты, – думала Лиза. – Разве девяносто процентов наших людей не проголосовали за независимость от Украины? Проголосовали! Разве девяносто процентов наших людей не хотели быть с Россией? Хотели! Но неужели нельзя было Украине смириться и не посылать армию уничтожать нас? Донбасс – не Украина! Мы – другие! Мы – русские! Мы хотим быть с Россией! Так задумано Богом! Отшатнуться к Европе – означает предать Россию. Нельзя предавать мать! Разве нам Европа мать? Разве нам мать Германия или Франция? Да они только и знали, что приходили к нам с оружием, пытаясь нас поработить! Украинцы считают нас предателями. Но ведь это они предали Россию!»

Закончив работу, Лиза отправилась в школу, опасливо поглядывая на небо, готовое каждую секунду взорваться с треском и свистом. Антон ждал её на пороге входа в подвал.

– Страшно было? – спросила Лиза.

– Не, нормально!

– Давай домой! Я тебя покормлю, а потом пойдём в церковь.

– Ма? – удивился Антон.

– Я тут подумала: ну, в этот раз они по школе не ударили. А вдруг вечером ударят? Они же любят бить по школам. А по церкви они не посмеют! Они же крещёные как-никак. Так что в церкви надёжнее.

– Ма, но в церкви подвала нет.

– Откуда ты знаешь, есть или нет? Да и к чему в церкви подвал? Церковь сама по себе защита. Там иконы святые, намоленные. Там батюшки. Свечи! Мы вот с прихожанками вечером обход сделаем, и я тебя отведу. Вечерний обстрел там переждём.

И Лиза с Антоном отправились домой обедать. И Лиза шла счастливая, что нашла самое надёжное место на земле, где её сыну не будут страшны никакие обстрелы.

В пятом часу вечера возле церкви собирались прихожане и прихожанки. Большой группой, держа в руках хоругви и иконы, они обходили свой район по периметру с пением молитв, чтобы предотвратить разрушения и смерть. Впереди шёл священник отец Иван с большим крестом. Они обходили свой район каждый вечер, и им казалось, что они делают нужное и важное дело. Каждый вечер, и каждую ночь, и каждый день, и каждое утро случались обстрелы из тяжёлой ствольной артиллерии, разрушались здания, подстанции, водоводы, газовые трубы, гибли мирные люди, но участникам крестных ходов казалось, что, оттого что они обходят район, разрушений меньше, чем могло бы быть. И ничто не могло переубедить их. Они задабривали своего христианского бога точно так же, как дикари задабривают злых духов.

Сегодня, в жаркий августовский вечер, собралось человек тридцать во главе с отцом Иваном. Лиза уже отвела Антона в церковь, где он сел на ступеньку паперти.

– Ма, – спросил он, – а вдруг начнётся обстрел, когда вы будете в пути?

– Ляжем на землю и переждём, – отвечала Лиза. – А ты войди внутрь и жди.

– Может, я лучше в школу пойду? Я там привык. Там ребята из нашего класса.

– Нет, сынок. Они бьют по школам. Специально разрушают школы, чтобы вам было негде учиться. А здесь надёжно. Сегодня утром школе повезло, а вечером может и не повезти. Ты знаешь, сколько уже школ повреждено и разрушено? Много!

– Ма, вот вы ходите и ходите с молитвами, а обстрелы не прекращаются. И разрушений стало больше. Разве ты не видишь? Какой в этом толк, в хождениях этих?

Лиза замахала на сына руками.

– Не говори так! Если бы мы не ходили с молитвами и иконами, всё было бы гораздо хуже.

– Ма, а как это проверить-то?

Лиза растерянно смотрела на сына: и в самом деле – как? Но тотчас она отогнала сомнения.

– А ничего не надо проверять, – сказала она как можно убедительнее. – Просто надо верить. И всё! Верь, что крестные ходы помогают. Просто верь!

Антон молча смотрел на мать, и она видела, что он сомневается в том, что она ему говорила. Она подумала, что недостаточно времени уделяет религиозному воспитанию Антона и надо будет вечером, когда они придут домой, поговорить с ним и укрепить его в вере. Лиза провела рукой по щеке сына и улыбнулась ему.

– Жди внутри, – сказала она.

Всё прошло удачно. С молитвами и иконами прихожане и хористы вернулись к тому месту, откуда крестный ход начал своё движение. Люди вошли в церковь, повесили иконы на стены, и отец Иван начал вечернюю службу. Лиза поставила Антона рядом с собой. Они стояли у стены, на которой висела любимая Лизой икона. Лиза всегда во время служб стояла рядом с нею и всегда несла её во время крестных ходов. Ей казалось, что Богоматерь как никто понимает её проблемы. У Богоматери тоже был сын, как ей не понимать! Она и поможет защитить Антона. Лиза целиком и полностью вверяла свою жизнь и жизнь сына этой иконе. Из иного мира глядела на неё Богоматерь и посылала своё благословение.

Как только отец Иван начал молитву Святому Духу: «Царь Небесный, Утешитель, Дух Истины, везде пребывающий и всё наполняющий…», начался очередной обстрел. Ничего необычного в этом не было. Так было каждый вечер. Служба продолжалась. Но прихожане, наполнявшие церковь, стали слышать, что снаряды ложатся всё ближе и ближе, пол всё сильнее подрагивал, подрагивали и колебались огоньки свечей, всё сильнее дребезжала церковная утварь.

Лиза почувствовала беспокойство. Сильное беспокойство. Она сделала шаг к стене, сняла любимую икону и вложила её в руки Антону.

– Держи! – шепнула она. – Крепко держи! Она поможет!

Так прошло ещё несколько минут. И вдруг над головами молящихся людей снарядами «Градов» сорвало купол, и открылось вечернее темнеющее небо. Вниз на людей посыпались куски штукатурки, арматуры и бетона.

Лиза упала и потеряла сознание. Когда она очнулась, то поняла, что лежит лицом вниз, что она почти не может дышать от известковой пыли, набившейся в рот и ноздри. Нижняя часть её тела была погребена под мелкими кусками штукатурки, но верхняя часть и голова были засыпаны только известковой пылью. Лиза попыталась пошевелить ногами, но тяжесть прочно придавливала их к полу. Она слышала голоса людей: «Снимите балку с груди», «Разбирайте завал!», «Осторожно, нога!», «Поднимайте!». Лиза осторожно высвободила руки, приподняла голову и с трудом разлепила веки. Со стороны она выглядела как известковая, внезапно ожившая статуя.

«Антон! – пронзила её мысль. – Что с Антоном?»

Она повернула голову вправо, туда, где стоял Антон до взрыва. Рядом с собой она увидела только гору кусков известки, мусора и бетона, из которого торжествующе торчали железные прутья арматуры. Там, где должна была находиться голова упавшего сына, лежал большой кусок бетона, и струйки крови просачивались, неудержимо просачивались, неумолимо просачивались сквозь известковую пыль. Лиза закричала, но голоса не было. Лиза тянула руки к этим струйкам крови у основания куска бетона, размозжившего голову её сына. Она хотела остановить их бег, уже понимая, что этот бег не остановишь и ничего не исправишь. И Лиза снова закричала, и на этот раз голос не изменил ей. Какие-то люди стали разбирать завалы извёстки, освобождая её тело, а она указывала этим людям на гору бетонных обломков рядом с ней, крича: «Антон! Антон! Антон!», и люди стали разбирать эту гору, освобождая тело её убитого сына.

И вдруг над нею раздался голос её сына:

– Ма, не кричи! Всё нормально! Я живой! Ну, перестань! Я оглох от твоих криков!

– Ты живой? – пролепетала Лиза.

Спасатели уже освободили её тело, убедились, что, кроме царапин и ушибов, повреждений у Лизы нет. Они помогли Лизе сесть и начали помогать тем, кто разбирал завалы над телом Антона.

– Ты живой? – переспросила Лиза, боясь, что Антон ей не ответит, и начала снова кричать от ужаса.

– Да живой я, мам! – сердито сказал голос Антона. – Хватит орать!

Лиза посмотрела наверх, но увидела только чёрное небо в звёздах. Она перестала кричать и тихо спросила:

– А где ты? Я тебя не вижу.

– Я рядом, мам, – отвечал Антон. – Меня эта тётенька, что на иконе нарисована, спасла. Она рядом стоит.

Лиза радостно улыбнулась и запричитала, раскачиваясь и прижимая руки к лицу:

– Спасла! Живой! Он живой! Богородица спасла!

Спасатели прекратили работу и сочувственно смотрели на Лизу, повторявшую и повторявшую эти слова.

– Тронулась тётка! – сказал один из них.

Другой спасатель наклонился, перевернул тело Антона, вынул из его рук икону, стряхнул с неё пыль.

– Дайте, дайте, дайте! – закричала Лиза, протягивая руки.

Икону отдали ей. Лиза целовала икону, прижимала её к груди и снова целовала, не обращая ни малейшего внимания на безжизненное тело сына, лежащее рядом.

– Крепко тронулась! – сказал спасатель и вздохнул. – Шо с ней делать-то? Может, ей психиатра надо? А где его теперь возьмёшь!

Подоспели санитары с носилками. Тело Антона унесли. Лизе помогли встать. Она стояла среди обломков полуразрушенной церкви и ликовала.

– Он живой! Живой! – сообщала она всем, кто проходил мимо.

Люди, занятые спасением раненых, косились на неё и торопливо бормотали на бегу:

– Да, да! Живой!

– Ну, хватит! – сказал голос Антона. – Ты им ничего не докажешь. Они тебя за сумасшедшую принимают. Пошли домой.

И Лиза побрела домой, прижимая к груди драгоценную икону.

Ранним мартовским утром пенсионерка Марина Дмитриевна, бывшая учительница математики, стояла в прихожей у зеркала, раздумывая, надеть ли ей старенькое пальто, выглядевшее моложе своих лет, или старенькую куртку, возраста не скрывавшую. Бывшая учительница математики собиралась пойти на рынок за овощами. Вздохнув, Марина Дмитриевна решила надеть куртку, чтобы пальто как можно дольше сохраняло моложавый вид и в нём можно было ходить в магазины и на прогулки.

Решение хозяйки пальто не порадовало. Она бы предпочла магазин или прогулку в парк. Куртка тоже вздохнула и подумала, что быть на вторых ролях в доме не очень-то почётно, но зато с хозяйкой она бывает всё-таки чаще, чем пальто.

Пока Марина Дмитриевна надевала куртку, ей послышалось снаружи на площадке поскуливание, и кто-то сказал «гав». Собака! Откуда здесь собака? У соседей по площадке собак не было. Марина Дмитриевна поглядела в дверной глазок. В дальнем углу площадки что-то лежало, то ли мешок, то ли… Бомж, догадалась бывшая учительница. Этого только не хватало! А почему он гавкает? Надо принять меры! И, не успев подумать, какие надо принять меры, она открыла дверь своей квартиры и храбро выглянула наружу.

Она увидела женщину средних лет, лежащую на боку прямо на голом полу. На женщине была коричневая куртка. Женщина спала, подложив под голову зелёный рюкзак. А у груди женщины примостился пёс средних размеров неизвестной породы, белый с рыжими пятнами на спине и на востренькой морде. Спящая женщина обнимала пса обеими руками. Пёс, поставив торчком ушки, настороженно смотрел на Марину Дмитриевну, раздумывая, гавкнуть ещё раз или погодить. Пока он раздумывал, пенсионерка, не сводя глаз со спящей женщины, заперла замок квартирной двери, опустила ключ в карман куртки и сделала шаг к лестнице. Её действия показались псу подозрительными, и он всё-таки предупредительно гавкнул. Женщина пошевелилась, открыла глаза и, увидев пожилую женщину, села, крепче прижала к себе собаку.

– Фу! – тихо сказала она. – Не шуми!

У неё было милое открытое лицо, правда, усталое и немного заспанное. На вид ей было под пятьдесят.

«Да, бомжиха!» – пронеслось в голове Марины Дмитриевны.

– Вы кто? – строго спросила она женщину. – Почему вы здесь спите прямо на полу? Это негигиенично!

«Что я несу!» – подумала она в следующий миг.

– Я сейчас уйду, – сказала женщина и стала подниматься.

Поднималась она медленно, и было видно, как ей тяжело. Собаку она держала правой рукой, а левой оперлась в пол и наконец поднялась. Она стояла перед Мариной Дмитриевной – среднего роста, худенькая, с испуганными серыми глазами на бледном миловидном лице. Собаку она так и не выпустила из рук.

– Я сейчас уйду, – повторила незнакомка.

«Нет, она не алкоголичка, – подумала Марина Дмитриевна и благосклонно кивнула женщине. – Наверное, попала в беду. Впрочем, какое мне дело! Всем не поможешь!»

И Марина Дмитриевна отправилась по своим делам, но она то и дело по дороге на рынок вспоминала испуганный взгляд женщины, и это пенсионерку беспокоило. Впрочем, вскоре она забыла об этом происшествии.

Через два часа, возвращаясь с рынка, Марина Дмитриевна возле подъезда своего дома приметила ту же женщину. Она сидела на лавочке. Пёс сидел возле неё, и она обнимала его одной рукой. Марина Дмитриевна молча прошла мимо, поднялась на свой этаж, вошла в свою квартиру, поставила сумку с картошкой и капустой на пол и собралась было снять куртку, но у неё заныло сердце. Пенсионерка спустилась вниз и выглянула из подъезда. Женщина всё так же сидела, безучастно глядя перед собой.

Некоторое время Марина Дмитриевна слушала, как яростно внутри неё препираются разум и сердце. Наконец она махнула рукой на разум, приводивший всяческие доводы против, и отдала предпочтение сердцу, приводившему доводы за.

Марина Дмитриевна подошла к женщине, сидевшей на лавочке. Пёс смотрел настороженно. Женщина – удивлённо.

– Как вас зовут? – спросила пенсионерка строгим учительским голосом.

– Варвара, – сказала женщина. – И Граф! – добавила она, указывая взглядом на собаку.

– А я Марина Дмитриевна. Вот что, идёмте ко мне. Я напою вас чаем. Горячим чаем! И Графу что-нибудь найдётся.

И бывшая учительница, не слушая слабого сопротивления Варвары, пошла вперёд, уверенная, что та идёт за ней. Варвара послушно шла, держа на руках пса.

– Вам, наверное, хочется ванну принять? – спросила Марина Дмитриевна, когда женщина сняла куртку и размотала головной платок. Это был вопрос, но он звучал как приказ. Варвара наклонила голову в знак согласия.

Пока Варвара мылась, Граф сидел под дверью ванной комнаты и тихо поскуливал. Хозяйка квартиры положила у его передних лап сосиску, пёс понюхал, но к сосиске не притронулся и продолжал посвистывать и поскуливать. Марина Дмитриевна постояла возле него, вздохнула и отправилась назад на кухню.

Минут через сорок Варвара вышла из ванной комнаты с порозовевшими щеками, в махровом халате хозяйки дома. Граф радостно завизжал и проглотил сосиску. Варвара прошла по приглашению хозяйки на кухню и села на табурет возле обеденного стола.

Скромна была кухня бывшей учительницы. Кроме кухонного стола, покрытого весёленькой клеёнкой, и двух табуретов стоял в ней старенький посудный шкаф, эмалированная белая мойка одиноко лепилась к серой стене, как ласточкино гнездо. Главной здесь была газовая печка с двумя конфорками и духовкой. Из этой пышущей жаром духовки хозяйка вынула противень, на котором красовались румяные пышки.

– Будем пить чай! – объявила Марина Дмитриевна.

Чай был налит в фаянсовые кружки с сиреневыми цветочками, и женщины приступили к чаепитию. Скромен и трогателен был их воскресный завтрак. Варвара пила чай истово и бесшумно, чем заслужила молчаливое одобрение своей покровительницы. Марине Дмитриевне не терпелось расспросить незнакомку о том, почему она ночевала в подъезде, но она сдерживала своё любопытство, понимая, что оно может быть неприятным для Варвары. Варвара, в свою очередь, понимала, что следует как-то объяснить своё положение. Так, некоторое время они пили чай молча, но наконец Варвара первой нарушила молчание и сказала только одну фразу, которая сразу всё объяснила:

– Я из Донбасса!

– Беженка?

– Беженка!

– Но для вас, таких, есть ведь специальные центры. Вы туда обращались?

– Есть. Обращалась. Меня направили в Тулу.

– В Тулу! И как же вы очутились в Волгограде?

– Это длинная история, – со вздохом сказала Варвара.

– А нам куда торопиться? Рассказывайте всё по порядку.

До войны Варвара жила хорошо. Она считала, что хорошо, зажиточно. У них с мужем был свой дом, три комнаты, и кусочек земли с плодовыми деревьями: яблонями, грушами, вишнями и черешнями. Часть земли была отведена под огород. Варвара занималась домом, садом и огородом, а муж Михаил работал электриком на шахте. Денег хватало, и даже удавалось понемножку откладывать на чёрный день. Варвара держала кур, делала закрутки, и каждую осень полки в подвале ломились от банок с солёными помидорами, огурцами, перцами, квашеной капусткой, компотами. Были свои картошка, лук, свёкла, яйца. Куриное мясо Варвара консервировала. И понемножку гнала самогон, чтобы было что выпить по праздникам. Словом, дом был полная чаша.

Одно было плохо: у Варвары и Михаила не было детей. В молодости это их огорчало, но потом они привыкли, что детей нет и не будет. Они помогали своим племянникам, двоим со стороны Варвары и одному со стороны Михаила. Давали им фрукты и овощи со своего огорода, делились банками с куриными консервами. Так тихо и мирно они жили и, наверное, так бы и состарились в своём уютном доме, но жизнь распорядилась иначе. А распорядилась она нехорошо и несправедливо.

В Донбассе началась АТО – антитеррористическая операция. Варвара поначалу не особо вникала в суть, кто против кого и кто эти самые «террористы». Но когда оказалось, что их сосед справа, Николай Николаич, а попросту Колян, охранник на местной ТЭЦ, с которым по праздникам Михаил опрокидывал стаканы самогонки за одним столом, ушёл в ополчение и, стало быть, стал, с точки зрения новых киевских властей, террористом, Варвара задумалась. Но когда оказалось, что их сосед слева, водитель автобуса Владимир Иванович, а попросту Вован, который был в компании Коляна и Михаила третьим, тоже ушёл в ополчение, Варвара задумалась ещё крепче.

– Мишаня, – спросила она за ужином, – какие же Колька и Вовка террористы? Обычные же мужики. И дети у них.

К её изумлению, муж побагровел и, отбросив вилку, заорал:

– Террористы и есть! Они Украину хотят развалить! Мать их! Донбасс отделить они хотят! К России хотят Донбасс присоединить. Как Крым! Сволочи!

Варвара никогда не видела мужа таким разъярённым. Она глядела на него во все глаза и не осмеливалась заговорить.

Муж взял вилку, злобно проткнул картофелину и выдохнул:

– Кацапы проклятые! Чтоб вы Крымом подавились!

Варвара никогда прежде не задумывалась, кто они с Михаилом по национальности. Жили себе и жили. Жили дружно – и вот на тебе!

– Мишаня, – кротко сказала она, – а я-то ведь русская. Я что, тоже террористка?

Михаил сопел, не поднимая глаз, и кромсал вилкой картофелину.

– Мишаня, – так же кротко сказала Варвара, – а ты ведь тоже русский.

Муж поднял на неё глаза. Тяжёл был взгляд его голубых глаз.

– По отцу – да, – ответил он. – А мать у меня украинка. И по матери, и по паспорту я украинец.

– Мишаня, – тихо сказала Варвара, – в паспорте об этом ничего не написано. У меня тоже паспорт украинский, но я-то русская.

– Может, в твоём украинском паспорте написано, что ты русская? – ехидно осведомился муж.

Варвара замолчала и принялась за еду. Муж насмешливо смотрел на неё. С этого дня между ними словно пробежала чёрная кошка. Что бы теперь ни делала Варвара, как бы ни старалась угодить мужу, теперь он всем был недоволен: картошка пригорела, курица жёсткая, борщ жидковат, полы плохо помыты, рубашка плохо поглажена.

Однажды, когда муж ушёл на работу, Варвара пошла к соседке Тосе, жене Коляна, поболтать. Позвали и жену Вована Машу, устроили девичник с рюмочкой самогона. Самогон знал своё дело и развязал языки женщин.

– Вы мне объясните, – настаивала Варвара, – почему ополченцев террористами называют? Зачем эта война нужна?

– Всё просто! – засмеялась Тося. – Война не нужна, но ведь не мы её начали, а эти деятели из Киева. А что же нам, лапки кверху – и делайте из нас, из русских, холуёв европейских? Никакие они не террористы. Террористами их Киев называет. Ополченцы хотят, чтобы Донбасс к своим притулился – к Москве. А Киев хочет, чтобы Украина притулилась к Европе, ко всяким там англичанам, французам, немцам.

– А к Европе-то зачем? – удивилась Варвара. – Мы же все русские. И язык у нас один на всех – русский. Если кто-то по-украински говорит, то русскому всё понятно. И наоборот. И какой украинец русского языка не знает? Украинца от русского попробуй отличи! А иностранца сразу видно.

– Правильно мыслишь! – одобрила Маша и засмеялась. – Значит, ты тоже террористка!

– Опаньки! – засмеялась и Варвара.

И женщины хлопнули ещё по рюмке самогонки. В голове у Варвары прояснилось и всё стало на свои места.

Дома она помалкивала, потому что отношения с мужем становились всё напряжённее. Всякое предложение он теперь начинал с фразы «вы, кацапы», «у вас, у кацапов». А потом он принёс в дом новое словечко «русня» и всякое предложение начинал «вы, русня», «у вас, у русни». Варвара не обижалась: русня так русня! Она не находила в этом слове ничего обидного и про себя посмеивалась, хотя муж явно вкладывал в это слово всё своё презрение к русским.

Но однажды Варвара не выдержала.

– Но ведь ты сам русня, – сказала она мужу. – Ты же сам говорил, что отец у тебя русский.

– Дура! – заорал муж. – Экая дура! Запомни, я – украинец! У евреев национальность определяют по матери.

– Ты разве ещё и еврей? – улыбнулась Варвара, пытаясь обратить всё в шутку.

Но шутки не получилось. Муж вышел из комнаты, так хлопнув дверью, что с притолоки посыпалась штукатурка. Когда, покурив во дворе, Михаил вернулся, то сказал Варваре:

– Ты к соседкам больше не ходи! Когда наша армия в город войдёт, начнётся зачистка, и им не поздоровится. Не хочешь быть под подозрением, не ходи!

– Зачистка? – удивилась Варвара. – Что это такое?

– Ополченцев расстреляем, а жён – в тюрьму лет на десять!

– А жён-то за что?

– Пусть отрекаются от мужей-террористов! – злобно ухмыльнулся Михаил и удалился в спальню.

Варвара сидела в кресле и смотрела на экран телевизора, не видя, что на экране показывают, и не слыша, о чём говорят.

Война приближалась к Горловке. В начале лета тревожные новости приходили из Донецка. Там шли бои за аэропорт. За горизонтом всё чаще погромыхивало. Иногда погромыхивание превращалось в канонаду. Варвара прислушивалась к ней с опаской. Четвертого июня украинская «сушка» ударила ракетой по штабу ополченцев. В этот день Михаил пришёл с работы хмурый и злой. Не говоря ни слова жене, он снял с антресолей старенький потрёпанный чемодан и начал складывать в него свою одежду.

– Ты куда? – заволновалась Варвара.

Михаил повернулся к ней и, не глядя жене в глаза, сказал:

– Я уезжаю к матери в Винницу. Мамка давно меня зовёт. Дом надо подремонтировать. Крышу подлатать. Забор повалился.

– А я? – растерянно спросила Варвара.

– А что ты? Сторожи дом. Должен же кто-то за ним присматривать.

– Мишаня, почему так вот, неожиданно?

– Почему неожиданно? Давно собирался. Вот собрался.

Михаил отвернулся и начал аккуратно складывать в чемодан новый костюм.

– Мишаня, – упавшим голосом спросила Варвара, – а зачем тебе новый костюм? Ты что, крышу в нём полезешь чинить?

Михаил закрыл чемодан, повернулся к жене и со злобой посмотрел на неё в упор.

– Пригодится! – коротко сказал он, пригладил пятернёй редкие волосы.

Михаил вытащил из шкафа зимнюю куртку и шапку и стал запихивать их в большую сумку.

– А куртка зимняя тебе зачем? – запаниковала Варвара. – Лето же, жара!

– Пригодится! – буркнул муж.

– Мишаня, – жалобно сказала Варвара, – я с тобой!

– Нет! – твёрдо сказал муж. – Я еду, а ты остаёшься сторожить дом. Да мамка тебя и не приглашала. Вот деньги на первое время. Потом ещё пришлю.

Варвара глядела на тоненькую стопку гривен на столе. Шестым чувством она понимала, что муж уезжает навсегда и денег он, конечно, больше не пришлёт.

– Уже вечер, – попыталась остановить его Варвара. – Транспорт уже не ходит. Подожди до утра.

Она наивно думала, что муж до утра может переменить мнение и остаться.

– Павло едет тоже, и у него в машине есть одно место. – Муж был непреклонен и поднажал на слово «одно». – Ну, пока!

Павло был мужнин приятель, тоже родом из Винницы.

Михаил подхватил чемодан, сумку и сухо попрощался, не поцеловав жену:

– Всё! Пока! Пошёл!

И вышел вон!

И Варвара осталась одна.

Всю ночь она плакала. Подушка промокла от тихо лившихся из глаз слёз. Она вспоминала, как хорошо и дружно они жили с мужем все эти годы, и не понимала, что с ним внезапно случилось. Вернее сказать, она понимала, но не хотела верить. И было ещё обиднее от сознания, что встала между ними не посторонняя женщина, а политика. С посторонней женщиной можно было бы и потягаться. Но как тягаться с политикой? Этого Варвара не знала.

Утро тоже застало её в слезах. Вставать с постели не хотелось. Да и ради кого было теперь вставать, одеваться и готовить завтрак? Так Варвара лежала и лежала, пока до её слуха не донеслись странные звуки. Она перестала плакать и прислушалась. Звуки доносились снаружи.

Варвара встала, оделась и вышла из дома на крыльцо. Утреннее солнце уже припекало. Двор был пуст. Звуки доносились с улицы. Варвара пересекла двор и выглянула за калитку. Он лежал возле калитки и плакал. Маленький. Не старше полутора месяцев. Белый щенок с рыжими пятнами на спинке и на мордочке. Увидев Варвару, он заплакал громче. Варвара, увидев его, тотчас забыла о своих несчастьях. Щенок был несчастнее её. Она подхватила его на руки и понесла домой. Теперь ей было кому приготовить завтрак. Варвара взяла из стопки денег, оставленных мужем, верхнюю купюру и пошла в магазин за молоком.

Тося и Маша вскоре узнали, что Михаил уехал в Винницу. Точнее, они стали интересоваться, почему это его не видно, и Варвара сказала им сама.

– А и хрен с ним! – сказала Маша. – Не жалей! Он не наш! Наш мужик подался бы в ополчение. А этот вишь куда метнулся! К мамкиному подолу в Винницу.

– И то правда! – сказала Тося, обнимая Варвару за плечи. – Давай-ка лучше хлопнем по рюмке чаю! И забудь его, свидомого! Он думает, что спасся. А его тамошний военкомат за жабры-то возьмёт и в строй поставит. И будет твой бывший муж в твою сторону стрелять! Блин!

И три подруги выпили по рюмке самогона за ополченцев и за их правое дело.

Прошёл месяц. Щенок подрос, весело бегал и прыгал во дворе – гонял кур. Варвара души в нём не чаяла. Она назвала его Граф – кратко, звучно и ёмко. Ночью они спали в обнимку. Прижимая к себе тёплое тельце щенка, Варвара чувствовала себя счастливой и почти забыла о своих прежних горестях. Она любила Графа, боялась его потерять и каждую секунду думала о нём, о его благополучии и безопасности.

Варвара посмеивалась над собой. Она и не знала прежде, что можно так сильно любить живое существо. Вся её жизнь сосредоточилась в этом бело-рыжем комочке безудержной энергии и веселья. Варвара вспомнила, как в молодости прочла рассказ, в котором одинокая женщина привязалась к своему попугаю так сильно, как привязываются только к человеку. Этот рассказ тогда очень Варвару насмешил. Но только теперь она поняла чувства той женщины из рассказа. Варвара очень захотела перечитать рассказ, но она забыла фамилию автора, а спросить было не у кого.

Заканчивались деньги. В подвале на полках были в банках всякие соленья, маринады, компоты, но всё это была не собачья еда. Варвара задумалась о работе. Она думала о том, что могла бы пойти в дворники, в уборщицы, стать продавцом или почтальоном. И пока она выбирала между этими перспективными возможностями, подскочил конец июля. И однажды жарким и душным днём уже не в отдалении, а над самим городом загремела канонада, на улицах стали рваться снаряды, истребляя осколками всё живое, что находилось поблизости.

Услышав грохот и гром, рокот, и рёв, и свист снарядов, Варвара, потеряв голову от страха, скатилась по деревянной лестнице в подвал, забилась в дальний угол между ящиками, в которых хранились яблоки, и закрыла глаза. Но тотчас открыла их и ужаснулась: наверху во дворе она забыла щенка.

Варвара вскочила, ринулась по лестнице наверх, вылетела во двор и оглядела его. Граф лежал, прижавшись к изгороди, и дрожал всем телом, не понимая, что происходит и почему всё вокруг него грохочет и рычит, воет, визжит и свистит. Варвара подбежала к нему, подхватила на руки и помчалась в подвал. Там они и сидели до вечера, боясь высунуть носы наружу.

С этого ужасного дня в душе Варвары поселился страх. Она не могла с ним справиться. Каждый день по городу стреляли из тяжёлых орудий. Каждый день приносил вести о смертях людей.

Когда в один из дней неподалёку от её двора упал и разорвался снаряд, из окон её дома вылетели все стёкла, Варвара не выдержала. Она зашла к Тосе и попросила её приглядеть за домом.

– Куда же ты пойдёшь? – спросила Тося. – Сейчас опасно. Сиди в своём подвале. А хочешь, приходи сидеть в моём. Или в Машкином. Вместе веселее.

– Нет, – сказала Варвара. – Я в Россию поеду. Я узнавала. Беженцев завтра в автобусе в Россию везут.

– А куры? – спросила Тося.

– Я затем и пришла. Возьми их себе.

– А щенок?

– А щенок – со мной.

– Тебя со щенком никуда не возьмут.

– Возьмут. Я его в сумку спрячу.

– Зря ты бежишь! – сказала Тося. – Наши ребята отгонят иродов.

– Я не могу! – тоскливо сказала Варвара. – Я не могу больше слышать этот гром. Я с ума сойду от страха.

– Мне тоже страшно, – сказала Тося. – И Машке страшно. Но мы никуда не побежим. Даже в Россию. И потом, ты уверена, что мы там нужны?

Эта фраза застряла в сознании Варвары как заноза.

– Может, мы там и не нужны, – бормотала она себе под нос, – но она нам нужна. Это как воздух.

Рано утром Варвара накормила щенка, засунула его в большую сумку, в стенках которой концом ножа заботливо провертела дырочки, чтобы ему было легче дышать, и покинула свой дом, где прожила много счастливых и спокойных лет. Ещё она взяла с собой тряпки, зубную щётку, гребешок, бутылку молока, бутылку воды, буханку хлеба и две алюминиевые плошки: себе и Графу. День застал их в дороге по пути к границе с Россией.

Первое, что Варвара сделала, когда они очутились по ту сторону границы, она вынула щенка из сумки и в сторонке от посторонних глаз вылила то, что накопилось на дне за часы их путешествия. Затем она вытерла сумку и щенка тряпками, накормила его хлебом с молоком, снова спрятала малыша в сумку, а уж потом направилась к палатке, внутри которой стоял стол, а за столом сидела молодая чиновница со списком мест, куда отправляли беженцев. Варвара не глядя ткнула пальцем в список и попала на Тулу. Варваре было всё равно, куда ехать. Да хоть в Сибирь, лишь бы там не стреляли.

А дальше начались настоящие мытарства. Щенка приходилось постоянно прятать: от соседей по плацкарту, от контролёров, от всякого недоброжелательного глаза. А щенку хотелось резвиться, бегать и прыгать, ему вовсе не хотелось смирно сидеть в тёмной сумке, провонявшей его мочой. Конечно, без щенка Варваре было бы куда легче, но щенок был, щенок существовал, и Варвара и за миллион рублей не рассталась бы с ним.

Когда они добрались наконец до Тулы, волонтёры поселили Варвару в захудалом общежитии, почему-то именуемом хостелом, по четыре человека в комнате и с удобствами на этаже. Когда соседи по комнате выяснили, кого прячет Варвара в сумке и выпускает по ночам побегать, они дружно выразили протест, пожаловались волонтёрам, и те предложили Варваре либо избавиться от щенка, либо покинуть помещение. Варвара выбрала последнее. Волонтёры посовещались, сунули ей в руки пятьсот рублей, дали старенький ошейник с поводком, поношенную тёплую куртку в предверии будущей зимы и посоветовали присоединиться к группе людей, отправлявшихся в Астрахань на заработки. Варвара приняла дары «волхвов» с благодарностью. Она положила деньги в карман, прокрутила в ошейнике, который оказался велик, добавочную дырку. Отмыла сумку. Наутро вместе с группой других беженцев и россиян, желающих подзаработать, она села в автобус, и их повезли в Астраханскую область собирать арбузы и овощи.

И снова начались мытарства. Останавливался автобус нечасто и ненадолго, а щенок писался часто. Снова и снова Варвара выслушивала от соседей по автобусу нелестные замечания в свой адрес и в адрес щенка, но, сжав зубы, она молчала и терпела. Она и не такое была готова вытерпеть, лишь бы не разлучаться с Графом.

На место они прибыли поздним вечером. Их высадили возле длинного деревянного барака, стоявшего прямо на краю поля. Вход в барак освещался тусклой лампочкой на одиноком фонарном столбе. Внутри барака были нары. На нарах были набросаны старенькие ватные одеяла, давно утратившие первоначальный красный и синий цвет, валялись в изголовьях серые ватные подушки. Все это Варвара разглядела в слабом свете двух голых лампочек под потолком. Женщины заселили левую сторону барака, а мужчины – правую. Сортир типа «скворечник» был за бараком, один на всех. Дверь болталась на одной кожаной петле. На торцовой стене барака были укреплены два пластиковых рукомойника. Под ними – оцинкованные вёдра. Это были все доступные удобства. Варвара разместилась на нарах поближе к двери, чтобы было удобно быстро выводить Графа, когда ему понадобится.

Поначалу она была удручена тем, что увидела. Такие бараки она видела лишь в старом кино. Но, лёжа на ватном одеяле и прижимая к себе щенка, она наслаждалась покоем и тишиной, затем незаметно заснула.

Жизнь постепенно наладилась. Август был жарким, но рядом с полем текла река – как сказали Варваре знающие люди, рукав дельты Волги. После работы в поле можно было помыться и искупаться. И постирать. Варвара целыми днями, прикрыв голову косынкой, собирала то баклажаны, то огурцы, то кабачки, то морковку, то лук. А потом пошла картошка. Овощи можно было брать понемногу с собой и добавлять к перловой каше с тушёнкой, которую выдавали из общего котла. Тушёнку Варвара вылавливала из каши для Графа.

Пока Варвара работала, Граф бегал рядом, обнюхивая землю и растения, рыл ямки и потихоньку подрастал. Поглядывая на него, Варвара прикидывала, вырастет ли он большим или будет маленьким псом. Похоже, что будет ни большим, ни маленьким, думала она. Средним. Впоследствии так и оказалось.

Подступала зима. Поля опустели. Спать уже приходилось не на ватных одеялах, а под ними. Ночами было прохладно. Надо было думать о зимовке.

Когда работа на полях закончилась, Варвара, как и все, кто работал, получила расчёт, но денег дали втрое меньше, чем обещали. Люди ворчали, но жаловаться было некому. Контракт не был подписан на бумаге, а устные договорённости хозяева, нанимавшие работников, выполнять не собирались.

Перед Варварой остро встал вопрос: что дальше? За время работы она сблизилась с соседками по бараку. Одна из них, средних лет, тихая, спокойная Тоня, всегда с опущенными долу глазами, сказала Варваре, что едет в Волгоград. А там – Бог поможет.

Они поездом добрались до Волгограда.

– Там церквей, храмов и соборов полно! – рассказывала Тоня. – Будем все обходить потихоньку. При некоторых церквях бесплатно кормят. А может, к женскому монастырю на зиму прибьёмся. Там в области есть город Дубовка. В нём – женский монастырь. До Дубовки километров пятьдесят. Будем какую-нибудь работу исполнять.

И они сразу поехали из Волгограда в Дубовку. Название города понравилось Варваре.

– Там дуб есть, – рассказывала Тоня, когда они ехали в автобусе. – Ему четыреста лет. Непременно сходим с тобой и посмотрим на него.

В монастыре их приняла старая монахиня, мать Евфимия.

– Трудницами я вас возьму, – сказала она, разглядывая лица женщин. – В курятнике и коровнике работницы нужны. Вас-то я помню, – сказала она Тоне. – А вы впервые у нас? – обратилась она к Варваре. – Откуда вы?

Варвара кратко рассказала.

– А документы у вас есть?

Варвара вынула из внутреннего кармана документ о пересечении российско-украинской границы и свидетельство на предоставление временного убежища на территории РФ.

Монахиня внимательно изучала бумаги. Затем вернула их владелице, и взор её задержался на Графе.

– С собакой нельзя, – сказала она. – У нас монастырь, а не псарня. Три дня я вам дам, чтобы вы пристроили пса.

– А курам и коровам, значит, можно? – отнюдь не смиренно спросила Варвара. – Я вон и котов приметила. Куда же я его пристрою? Кому он нужен, кроме меня?

– Коты ловят мышей. Господь поможет пристроить. Три дня! – сказала монахиня и встала со стула, показывая всем своим видом, что разговор окончен. – Да, – спохватилась она. – А распорядок у нас такой: в шесть – утреннее правило в церкви, в десять и в три – трапеза, в четыре – вечернее правило. Вечером можно дома чаю попить. На это есть благословение.

Мать Евфимия ушла.

– А всё остальное время? – спросила Варвара.

– А всё остальное время – работа, – сказала Тоня. – Ты с Евфимией не спорь. Раз она сказала – нельзя, значит, нельзя. Пойдём, покажу, где жить будем, где есть будем и где курятник.

Им отвели комнату с низкими сводами. Две кровати, застеленные одеялами защитного цвета. Вешалка, прибитая к стене. Иконы с лампадкой в красном углу. Небольшой стол и два табурета. Варвара привязала Графа к ножке кровати.

Женщины отправились в трапезную. В трапезной за длинным столом собрались человек двенадцать. Оставалось много свободных мест.

– Здесь не все, – шепнула Тоня. – Кто-то болен или стар и по кельям ест.

Перед каждой монахиней и трудницей стояли на столе алюминиевые плошки и ложки. В отдельных плошках были насыпаны дольки чеснока.

– Чеснок обязательно ешь, – снова шепнула Тоня. – Он от всякой заразы помогает.

Одна из монахинь стала раздавать еду, черпая её половником из большой миски.

– Что это? – спросила Варвара, разглядывая серую массу на донышке своей чашки.

– Кашу овсяную с тыквой Бог послал, – улыбнулась Тоня.

Начали хором читать молитву, перед тем как начать трапезу. Варвара молитву не знала и просто шевелила губами.

«Надо выучить, – подумала она. – Нехорошо не знать!»

После каши на воде Бог послал постные щи, варёную картошку, макароны, заправленные тушёной капустой. Варвара половину каши и часть макарон с капустой отложила в полиэтиленовый пакетик для Графа, горестно подумав, что он, наверное, эти блюда есть не станет. О мясе можно было только помечтать. Сама она поднажала на картошку с чесноком.

Граф и в самом деле то, что могла предложить ему Варвара из монастырской трапезной, почти не стал есть. Понюхал, лизнул разок и обиделся.

– Привыкай, – сказала Варвара. – На какие шиши я тебе мясо куплю?

Впрочем, она купила ему на другой день пакет сухого собачьего корма, который добавляла понемногу в кашу.

В храме трудницам вручили синодики с именами людей, которых нужно было помянуть во время службы. Варвара добросовестно читала поминальную книжицу.

После утреннего правила им выдали рабочую одежду, вилы и лопаты и отвели в курятник. На деревянной балке висела икона – юноша с соколом.

– Святой Трифон! Будет нам помогать, – сказала Тоня и перекрестилась на икону.

– Угу! – согласилась Варвара, тоже перекрестилась; она подумала, что хорошо бы этому Трифону вручить вилы.

Убирать навоз за курами, управляться с вилами и лопатой для Варвары было делом привычным. У неё жила дюжина кур, но в монастырском курятнике их было много, и много навоза пришлось убирать. Его выкидывали в открытое окно, а когда куча выросла до уровня подоконника, её нужно было перенести в большую кучу, что высилась неподалёку. Так день и прошёл: храм – трапезная – курятник – храм – трапезная – курятник. Варвара так устала, что у неё не было сил отвечать на ласки Графа, когда она вернулась в келью. Варвара покормила пса и упала в постель. И спала без сновидений.

Оставались сутки, отведённые Варваре для устройства пса на стороне. Даже если бы Варвара и была намерена его где-нибудь пристроить, у неё не оставалось на это времени. Она готовилась покинуть монастырь, потому что ни за что не хотела расставаться с Графом.

«Я у него одна, – думала она. – Кроме меня на целом свете у него никого нет. Разве я могу его оставить?! Будем вместе побираться и бродяжить».

В тяжёлом настроении пришла она вечером в келью после трудового дня. Сели с Тоней пить чай. В дверь постучали, и вошла мать Евфимия. Она присела на табурет, предложенный Тоней, отказалась от чая.

Варвара не стала дожидаться приговора и выпалила:

– Да уйду я сейчас! Только это неправильно – любить Бога больше, чем тварей, которых Он создал! Это человеческие выдумки, все эти правила! Бога надо любить через тех, кого Он создал!

Мать Евфимия улыбнулась:

– А я затем и пришла, чтобы сказать: оставайтесь! Только собаку свою никому не показывайте. Правила не я выдумала. Но я их нарушу. Выводите пса на задний двор, когда никто не видит. Ну, если и пожалуется кто, то прежде ко мне придёт.

Варвара не верила своим ушам. А когда до неё дошёл смысл сказанного матушкой Евфимией, она расплакалась.

Так в согласии, трудах и молитвах прожили они зиму. Наступил март. Тоня засобиралась снова в Астрахань на заработки. Там она хотела провести всю весну и лето, а осенью снова вернуться в монастырь. Она звала с собой Варвару. Но Варваре не хотелось покидать насиженное место.

Тоня уехала. А на следующее утро в келью подселили новую трудницу – крашеную под блондинку даму неопределённого возраста, уставшую от городской жизни, телефонных звонков, интернета, автомобилей, молодого любовника, пожелавшую расслабиться через тяжёлый физический труд денька на три-четыре. Дама искренне полагала, что эти четыре дня спишут ей грехи, копившиеся годами.

Увидев Графа, дама истерически взвизгнула:

– Ой, я боюсь собак! Почему здесь собака?

– Он безвредный, – начала было оправдываться Варвара, но в этот момент Граф гавкнул. И ещё раз, для порядка.

Дама исчезла и через несколько минут вернулась в сопровождении матушки Евфимии.

– Он привязан, – сказала Варвара.

– А вы уж потерпите, – обратилась матушка Евфимия к даме. – Как только освободится место в другой келье, я вас переведу.

Дама фыркнула и начала переодеваться в рабочий комбинезон, который принесла с собой. Евфимия ушла.

– Вы в трудницы надолго? – спросила Варвара.

– На три дня, – отвечала дама. – А что?

Варвару вдруг понесло.

– А то, – горячо заговорила она, – что вы на три дня здесь и уйдёте домой, а я здесь зиму прожила, потому что мне идти некуда.

Дама презрительно заметила:

– Я что, виновата, что у меня дом есть, а у вас нет! Небось, алкоголичка и бомжиха!

– Я не бомжиха! И тем более не алкоголичка! У меня есть дом. Я беженка из Донбасса.

– Не грузите меня вашими проблемами. Мне нет до вас никакого дела! У меня своих проблем предостаточно, – раздражённо отвечала дама.

Варвара махнула рукой и отвернулась.

Дама пожаловалась настоятельнице монастыря, что в келье проживает злая собака. Матушке Евфимии крепко влетело за «недосмотр». А Варваре вышло предписание либо избавиться от Графа, либо покинуть монастырь. И они покинули монастырь.

Весь март они скитались по городу. Варвара и Граф облюбовали главный железнодорожный вокзал. Чтобы попасть на вокзал, необходимо пройти через контрольный пульт и весь свой багаж пропустить через специальное устройство. Багажу Варвары был, это её рюкзак и сумка со сменой белья, та самая сумка, в которой она носила Графа, когда он был щенком. Но теперь он в сумке не помещался.

Варвара приспособилась, когда было нужно, носить Графа в большом зелёном рюкзаке советского производства. Рюкзак Варваре подарила Тоня. Он был крепким и немарким. Кто-то из постояльцев монастыря забыл его или оставил нарочно, его нашла мать Евфимия и отдала Тоне, а Тоня – Варваре. Граф отлично помещался в рюкзаке, наружу торчала только его белая голова с рыжим пятном на темени. Варвара привыкла носить за спиной десять килограммов и почти не чувствовала тяжести собачьего тела. Женщина не знала латинскую поговорку «Всё своё ношу с собой», а если бы знала, то она ей пришлась бы по душе. Иногда Варвара специально носила Графа в рюкзаке, чтобы ему не было холодно, а он грел ей спину.

Работники контрольного пункта досматривали «багаж» Варвары. Добрые люди улыбались. Но особо рьяные работники требовали, чтобы у Графа был намордник. В таких случаях Варвара наматывала на его морду эластичный бинт. Урывками они спали в креслах зала ожидания. Иногда их будил наряд полиции. Иной раз полицейские делали вид, что верят, будто Варвара дожидается поезда, и не требовали показать билет. Но чаще требовали и гнали с насиженного места.

Раз в неделю Варвара, спрятав Графа с головой в рюкзаке, покупала билет в душевую кабину на вокзале за 27 рублей. Она мылась, наслаждаясь горячей водой и одновременно боясь, как бы не гавкнул Граф и не выдал себя. Но, к её удивлению, Граф как будто понимал, что гавкать нельзя.

Днём бесцельно бродили по привокзальной площади, по улицам, примыкающим к вокзалу. Иногда бродили по парку. Сидели на скамейках возле чужих подъездов. Стояли возле часовен и церквей. Варвара никогда ничего не просила и не протягивала руку за подаянием, но нередко случалось, что добрые люди, намётанным глазом видя беду, написанную на милом лице женщины, подавали Варваре монеты в пять или десять рублей, приговаривая, что это для собачки. Варвара с благодарностью принимала деньги. Того, что подавали, хватало на хлеб, на пакетик дешёвого корма для Графа и на душевую на вокзале. Варвара не роптала. Плохо было то, что ей не удавалось выспаться. Она мечтала о тёплой, мягкой и чистой постели. Мечтать ещё о чём-то казалось ей недопустимой роскошью.

Как-то раз они с Графом оказались далеко от вокзала. Уже стемнело. Варвара зашла в подъезд дома, поднялась на последний этаж, легла прямо на полу лестничной площадки, подложила под голову рюкзак и заснула, держа Графа в объятиях. Там, спящей, её и обнаружила утром Марина Дмитриевна…

Бывшая учительница математики давненько не занималась общественно-полезными делами. Она соскучилась по ним. Поэтому, что называется, засучив рукава, она вознамерилась похлопотать за Варвару. Для начала она решила идти в районное управление ФМС. Она настояла, чтобы Граф остался дома. Его заперли на кухне, оставив ему плошку воды. К удивлению Варвары, он не сопротивлялся и не выл, когда они с хозяйкой покидали квартиру.

В коридоре местного управления ФМС толпился народ. Высидев перед нужной дверью около двух часов, Варвара и её Вергилий вошли в кабинет. За письменным столом сидела чиновница. Полненькая, накрашенная, хорошо одетая, она являла собой образец самодовольства и благополучия. Варвара кратко изложила ей суть своего дела. Чиновница слушала, постукивая крашеными ноготками по полированной столешнице.

Когда Варвара закончила свой печальный рассказ, чиновница вскинула на неё твёрдый взгляд голубых глаз:

– Понятно. Только вот это всё мне рассказывать не нужно. Если вы хотите временное убежище, то пишите заявление, соберите документы – в коридоре есть стенд, там всё написано. Как всё соберёте, тогда и приходите.

В её голосе проскальзывали нотки недовольства.

– Ей жить негде и не на что, – встряла Марина Дмитриевна.

– Это не ко мне! А вообще я хочу дать вам совет, – обратилась чиновница к Варваре. – Возвращайтесь к себе домой. У вас же больше не стреляют. Минские соглашения подписаны. У вас перемирие.

– Как это не стреляют! – вскипела Марина Дмитриевна. – Кто вам сказал, что не стреляют?! Перемирие? Вы телепередачи и новости о Донбассе смотрите? Там каждый день стреляют и перемирий не соблюдают. Там людей продолжают убивать!

Чиновница перевела спокойный и холодный взгляд на кипевшую от гнева Марину Дмитриевну.

– Вы тоже беженка? – спросила она.

– Нет, я не беженка! Я сочувствующая.

– А не могли бы вы сочувствовать немного тише? Вы не на базаре!

Чиновница перевела взгляд на Варвару.

– Возвращайтесь! Российское гражданство беженцу получить очень трудно. Да и зачем вам оно? Вы же гражданка Украины.

– Тьфу! – вскричала Марина Дмитриевна и вылетела в коридор.

Варвара тоже покинула кабинет.

– Бревно! – воскликнула бывшая учительница математики. – Бревно и то больше чувствует! Едем! Нам надо решить первостепенную задачу. Едем в приют для бездомных!

И они поехали в приют для бездомных людей.

В приюте их встретили приветливо. Директор приюта, моложавый, подтянутый мужчина лет пятидесяти, провёл женщин в свой кабинет, усадил в кресла и рассказал, что здесь можно переночевать, посидеть в комнате отдыха днём, посмотреть последние новости по телевизору, получить медицинскую помощь. Желающих устраивают на работу. Помогают получить документы.

Марина Дмитриевна кивала головой. Варвара спросила:

– А с собакой можно?

Директор замахал руками:

– Да вы что! Это же приют для людей! Здесь же чистое постельное бельё выдают! Какие собаки!

– Он небольшой, – всё ещё с надеждой сказала Варвара. – Он не злой.

– Вы что, издеваетесь? – возмутился директор. – Это приют для людей! Вы приходите. Примем! Но без собак!

– Я не могу без собаки, – сказала Варвара и встала. – Только с ним! Как я без него?! Он без меня не может.

Директор развёл руками.

– Ничем не могу помочь! Правила, знаете ли!

Разочарованные женщины побрели к двери.

– Постойте! – вдруг остановил их директор. – У меня есть идея.

И он изложил им свою идею. Женщины повеселели.

– Едем! – сказала Марина Дмитриевна. – А вдруг повезёт.

И они поехали.

Идея, пришедшая в голову директора, была проста и заманчива. Он посоветовал Варваре поехать в приют для животных. Там её могли принять с Графом, помочь оформить временное убежище, дать работу и угол для проживания.

Директор приюта для бездомных животных, приятная немолодая и усталая женщина, выслушала Варвару внимательно.

– Оставайтесь, – сказала она. – Я помогу. Нам руки нужны. Но платить за работу нам нечем. Приют живёт на пожертвования горожан. Единственное, что я могу предложить, – диванчик на ночь в подсобке для сотрудников и кашу, которую мы варим для собак и кошек. Кстати, вполне съедобная. Условия вас устроят?

– А моя собака? – спросила Варвара.

– Приходите с собакой. Всем места хватит.

Варвара кивнула головой.

– Условия устроят! – улыбнулась она. – Я люблю возиться с животными.

– Да уж лучше, чем спать по подъездам! – вставила своё слово Марина Дмитриевна.

Они вышли наружу и огляделись. Сияло весеннее молодое солнце. За загородкой две козы внимательно разглядывали незнакомок. Молодой мужчина стоял возле кучи песка и лопатой насыпал его в тачку. Юноша вёл под уздцы лошадь. В вольерах лаяли собаки. Где-то закричал осёл.

– Хорошо-то как! – засмеялась Варвара, запахивая куртку. – Тихо! Графу здесь понравится.

– Ну вот! – подвела итог Марина Дмитриевна. – Вот и устроилась! Теперь домой. А завтра – сюда. И имейте в виду: я к вам буду приезжать. Навещать, так сказать. Конечно, условия не ахти, но это лучше, чем совсем ничего. Вы довольны?

– Ещё как! – засмеялась Варвара. – Мне немного надо. Лишь бы кругом свои, русские. И Граф чтобы был рядом. И чтобы не стреляли.

Они лежали на свежевыпавшем снегу у самой кромки лесополосы. Наступал вечер. Скудное солнце сонно опускалось за горизонт. Командир подразделения разглядывал в бинокль местность. Перед ними расстилалась белая степь, по которой ветер гнал серые сухие шарообразные скелеты перекати-поля и трепал сухие саблеподобные стебли бурьяна. Подразделение должно было добраться до другой лесополосы, синеющей на горизонте, и там укрепиться.

– Вроде ничего подозрительного не видно, – сказал командир лежащему рядом Флоберу. – У тебя глаза молодые, погляди-ка. – И передал ему бинокль.

Алексей долго и пристально вглядывался в лесополосу. Северный ветер гнул на юг верхушки и оголённые ветви молодых дубов и акаций. Густо разросшийся терновник у подножия первой шеренги деревьев напоминал чёрную крепостную стену. В одном только месте эта крепостная стена прерывалась, образуя как бы вход в глубину леса, а дальше начиналась снова. Именно в этом месте Флобер заметил ракиты. Их длинные гибкие ветви змеились, взвевались и опадали, когда ветер на минутку утихал.

– Странно, – сказал Флобер. – Ракиты! Что они там летом пьют?

– Там родник, – сказал командир и взял из рук Флобера бинокль. – Бьёт прямо из-под большого камня. Вода холоднючая. Зубы ломит. И вкусная. Слышь, Флобер, что-то мне неспокойно. Не ждёт ли нас там кто-нибудь? Что делать будем?

Флобер искоса поглядел на заросшее пятидневной седоватой щетиной лицо командира. Тот отпускал к зиме бороду. Стояла середина декабря.

«Проверяет», – насмешливо подумал он.

Он знал, что командир хочет сделать его своим заместителем. Прежний заместитель был недавно убит в бою. Командир хотел сделать его своим заместителем и поэтому постоянно придирался к нему, постоянно проверял и нещадно шпынял. Флобер относился к этому с юмором.

– Ну, товарищ лейтенант, то бишь поручик, я тебя спрашиваю!

Если в командирских устах «товарищ лейтенант» прозвучало уважительно, то «поручик» – язвительно. Флобер усмехнулся.

– Думаю, надо проверить, прежде чем всем туда идти, – сказал он. – Больно густой терновник. А вдруг?..

– Лады! – сказал командир. – Зови Лешего и Байкера. Пусть проверят.

– Не надо Байкера, – попросил Флобер. – Можно я пойду вместо него?

Командир подумал.

– Давай! – разрешил он. – Иди с Лешим. Тем более что Байкер сегодня чихнул три раза. Простуда у него. Чихнёт не вовремя, и спалитесь. Вы направление на ракиты возьмите. Если там чисто, отправишь назад Лешего. Пойдёте, как смеркаться начнёт.

Флобер кивнул. Леший был опытен, бесстрашен, хотя временами безрассуден. Лешему, бывшему шахтёру, он, Флобер сначала не нравился. И Флобер, в свою очередь, недолюбливал Лешего. Как только Флобер появился во взводе, Леший язвительно называл его «наша интеллигенция» и при всяком удобном случае высмеивал его позывной. Флобер относился к выпадам Лешего терпеливо и снисходительно, а над своим позывным посмеивался вместе с остальными.

– Зачем ты его постоянно задеваешь? – спрашивали Лешего боевые товарищи. – Он хороший парень.

– А пусть не заносится, – отвечал Леший.

Из чего он решил, что Флобер заносится, Леший не сумел объяснить и злился. Флобер он, вишь ли! А почему сразу не Лев Толстой? В понимании Лешего, французского писателя не читавшего, Флобер был мелочь. Лешего раздражало, что имя французского, а не русского писателя стало для новичка позывным, если уж ему так захотелось называться писательским именем.

– Чего ты в своём Флобере нашёл? – сердился он.

– Человечность.

– А Чехов тебе не человечность? Достоевский – не человечность? Толстой – не человечность?

– Чехов и Толстой – было бы с моей стороны слишком нахально. А Достоевский – нахально и длинно.

Но Лешему пришлось пересмотреть своё отношение к новичку. В первом же бою Флобер был задет миномётным осколком в голову по касательной. Ему залило кровью лицо. Он вытер его рукавом. Кровь продолжала течь. Флобер поднял руку и провёл ладонью по голове. На темени была большая рваная рана. Кое-как он приладил куски кожи и, как мог, перевязал голову бинтом. Бинт тотчас стал красным от крови.

«Задета ли кость?» – думал Флобер, ползком возвращаясь под шквальным огнём противника на позицию.

Несколько раз он останавливался, отдыхал, стирал кровь с лица и полз дальше. Голова нестерпимо болела, двоилось в глазах. По пути на позиции он свалился в воронку от снаряда, а в воронке обнаружил раненную в живот медсестру Машу, пытавшуюся вытащить раненого ополченца с поля боя. Ополченец был уже мёртв, а Маша лежала рядом с ним, скорчившись, и стонала. Флобер ухватил правой рукой Машу за ворот куртки и, отталкиваясь ногами от земли и работая локтями, потащил её к своим. Он дотащил её до передовой, передал ополченцам, свалился в окоп и потерял сознание.

Рана оказалась не тяжёлой. Кость не была повреждена. Кожу зашили. Хуже было то, что Флобер получил сотрясение мозга. Он лежал в больнице вторую неделю. К нему, когда могли, ненадолго забегали проведать однополчане. Приносили сигареты. Коротко рассказывали о положении на фронте и исчезали. Двое за эту неделю исчезли навсегда. Каждый день приходили родители. Заглянула к нему Лариса Никаноровна, доцент кафедры, где он прежде работал. Принесла свежеиспечённый хлеб и сигареты. Хлеб испекла сама. Извинялась, что больше ничего принести не может. Магазины закрылись. Вообще всё закрылось. Передавала приветы от сотрудников кафедры.

Вечерами Флобер слушал, как противник обстреливает его город из тяжёлой артиллерии. Помогал в минуты опасности медицинским сёстрам спускать в подвал больницы тяжелораненых бойцов.

Ему предстояло скоро выписаться. За два дня до выписки к нему заглянул Леший. Он вошёл, и в палате на четверых сразу стало тесно. Полы белого халата, накинутого на могучие плечи Лешего, не доходили до середины его широченной груди. Леший примостился в ногах постели, и кровать под его тяжёлым телом ворчливо заскрипела.

– Эй, – сказал Леший, – какого чёрта ты валяешься?! Тебя ребята ждут.

– Я уже давно хожу, – оправдывался Флобер и сел, сунув босые ноги в тапочки.

– Вот это дело! – одобрил Леший. – Пойдём на улицу, курнём.

– Идём, – согласился Флобер.

Он встал.

– Шо ты тощий стал, – критически оглядев его высокую фигуру, сказал Леший. – Ну ничё, откормишься постепенно.

Они вышли в коридор.

– Слышь, Лёха, – сказал Леший. – Пойдём сначала на Машку посмотрим. Она велела тебя привести.

Они спустились на второй этаж и вошли в палату.

Маша лежала на кровати у окна. Мягкое осеннее солнце золотило русые волосы девушки, рассыпавшиеся по белой подушке. Глаза были закрыты, а миловидное лицо поразило Флобера своей бледностью. У него ёкнуло сердце. Леший на цыпочках подошёл к её кровати, наклонился и поцеловал в щёку. Маша открыла глаза.

– А, Ваня! – проговорила она слабым голосом и улыбнулась.

– Мы пришли, – сказал Леший и отступил в сторону, пропуская Флобера.

Они стояли возле её постели, рослые, как два тополя.

– Сядьте, – проговорила Маша, указывая глазами на стулья возле кровати. – Сядьте, чтобы мне не смотреть на вас снизу вверх.

Ребята сели.

– Спасибо, Лёша, – сказала она. – Если бы не ты…

Голос её прервался, и она судорожно сглотнула.

– Не нервничай, – сказал Леший. – Всё позади! Всё хорошо!

И столько нежности было в его рокочущем басовитом голосе, что Флобер сразу всё понял.

– Как ты? – спросил он и погладил тонкую Машину руку.

Маша хотела что-то ответить, губы её задёргались, и она отвернула лицо к стене.

Леший сделал знак Флоберу. Они поднялись.

– Выздоравливай! – сказал Флобер. – Я ещё приду.

– Я на минутку, – сказал Леший Маше. – Я сейчас вернусь!

Они вышли из палаты, спустились на первый этаж и вышли во двор. Закурили. Флобер заметил, что у Лешего подрагивали пальцы, когда он прикуривал от зажигалки сигарету.

– У Маши должен был быть ребёнок, – сказал Леший, не глядя на Флобера. – От меня. Пуля попала прямо в ребёнка и застряла в позвоночнике.

Флобер выругался.

Леший усмехнулся и взглянул ему в лицо.

– А я думал, что ты материться не умеешь, – коротко хохотнул он. – А ты вона ещё как умеешь!

Внезапно он смял зажжённую сигарету в кулачище, и глаза его налились кровью:

– Я этим иродам никогда не прощу! Никогда! Я их голыми руками буду рвать, зубами грызть!

И без всякого перехода спросил:

– У тебя девушка есть?

– Была. В Киеве.

– И куда делась?

– Никуда не делась. Продолжает жить в Киеве.

– Свидомая оказалась?

– И щирая, и свидомая, и упоротая. Пожелала мне сдохнуть на гиляке.

– Миленько! Другую найдёшь, – утешил Леший. – Нашу!

Успокоившись, Леший вернулся к Маше, а Флобер поднялся к себе в палату и долго лежал, отвернувшись к стене и размышляя о том, что произошло. Он думал о том, какой огонь ненависти к врагу бушует в сердце Лешего, и сочувствовал ему и Маше всей душой.

Он думал о том, что ещё совсем недавно, и года не прошло, была другая, мирная жизнь. И он, Алексей Иванов, был другим. Он с усмешкой вспомнил, каким он был глупым и недальновидным мечтателем и фантазёром

Он был родом из классической интеллигентной семьи: мать – учительница русского языка и литературы, отец – инженер по холодильным установкам. Родители хотели, чтобы их сын стал врачом или инженером. А он поступил, их не спрашивая, в институт иностранных языков на факультет французского языка.

– Ну, и кем ты теперь будешь? – ехидно спрашивал отец. – В школе штаны протирать? Есть в семье уже учительница. Детишек будешь учить по-французски лепетать? Разве это занятие, достойное мужчины? Не будет тебе моего благословения!

– Ты что, испугался экзаменов в политехе? – сочувственно спрашивала мать. – Отец бы тебе помог.

Не испугался! Он не хотел быть инженером. И не хотел быть учителем французского языка. Он хотел знать французский язык, стать переводчиком, поехать в Париж и жениться на француженке. Дальше этого его мечты не простирались. Зачем ему нужно было жениться на француженке, Алексей и сам не знал. Ну, может быть, повыпендриваться перед более удачливыми, чем он, одноклассниками. Вот, мол, смотрите, вы – в бизнесе и в банках, а у меня жена – француженка! А дети наполовину французы. И вообще, живу я в Париже, недалеко от Елисейских Полей.

В общем, дело было сделано, и Алексей выучился в институте иностранных языков, получив квалификацию учителя французского языка в средней школе. В школу он не попал. Как одного из лучших студентов выпуска его, по ходатайству декана, оставили на кафедре французского языка. Кафедра была женской по составу, и поэтому все преподавательницы с энтузиазмом приняли весть, что вчерашний студент Иванов, умный, воспитанный, интеллигентный красавец, стал их коллегой. Справедливости ради надо сказать, что на кафедре был один мужчина, сорокалетний холостяк Кухаренко Пётр Степанович, тучный и некрасивый, тонкий знаток французской грамматики и редкостный зануда. У преподавательниц кафедры Кухаренко считался мужчиной условно.

Первый год Алексей работал с интересом. Он учил младшекурсников разговорному французскому, но, когда думал о том, что на следующий учебный год ему придётся заниматься тем же, что и в этом году, он скучал. Первая половина его дня проходила в институте. Вторая половина дня принадлежала ему безраздельно. Он шёл домой, обедал вместе с матерью, читал, а вечером общался с отцом, вернувшимся с завода, и ломал голову над тем, куда бы ему пойти.

Пойти было некуда. В провинциальном шахтёрском городе с населением в треть миллиона не было ни драматического театра, ни филармонии. Было несколько концертных залов при крупных заводах, иногда приезжали гастролёры, но это были певцы эстрады, и они совершенно не интересовали Алексея. Были кинотеатры, но Алексей терпеть не мог смотреть фильмы в местах, где скапливалось много людей. Их реакция на кино не всегда совпадала с его реакцией. Они гоготали там, где ему не было смешно. Он раздражался. И перестал посещать кинотеатры.

Можно было пойти в кафе или ресторан, но это только теоретически. Скудное жалованье преподавателя не было рассчитано на это развлечение. Оставалось только сидеть дома и смотреть, что показывают по телевизору. Но и это не всегда было доступно. Алексей любил новости и политические передачи. Отец любил футбол. А мать любила чувствительные сериалы. Интересы редко совпадали, зато нередко совпадало время любимых передач. А телевизор был один. Мужчины всегда уступали женщине.

Можно было бы поехать в Донецк и побывать в театрах, на выставках, в концертных залах, но Донецк был в сорока километрах от Горловки, и возвращаться домой в двенадцатом часу ночи было бы просто не на чем – транспорт уже не ходил, а такси было слишком дорого.

Из развлечений оставался Интернет. И вечерами Алексей пропадал в Интернете.

И ещё он много читал. Он читал в оригинале Бальзака, Мопассана, Гюго и Флобера. Флобера он обожал и считал его гением. Роман Флобера «Мадам Бовари» он считал энциклопедией брака, а повесть «Простая душа» – совершенством с точки зрения формы и содержания. Французская литература была единственной связью Алексея с Францией. Париж сиял огнями где-то далеко-далеко, и француженки одна за другой выходили замуж, так и не дождавшись русского юношу Иванова.

К концу учебного года Алексей заскучал. Француженки не подозревали о его существовании. Та, которую он был готов полюбить, всё равно какой национальности, не появлялась. Преподавание французского языка было, как он понял, не его призванием. Одно дело – знать французский язык, говорить на нём, читать книги на французском языке, наслаждаясь тонкостями стиля. И совсем другое дело – учить французскому языку студентов или учеников. Здесь требовались дьявольское терпение и выдержка, которую Алексей предпочёл бы употребить на что-нибудь другое. Обучение языку стало казаться ему бесполезным и бессмысленным делом.

«На языке как минимум надо постоянно говорить, – думал он. – А как максимум каждый день читать на нём прозу и стихи. Обучаться языку в надежде, что когда-нибудь уедешь в страну к носителям этого языка и станешь употреблять его? Но подавляющее большинство людей, знающих иностранный язык, так никуда и не уедет».

Провести всю жизнь, сидя за столом перед студентами, ему не хотелось, это казалось парню пустой тратой времени. Он жаждал движения и роста. Он хотел ощущать кипение жизни.

В нём зрело решение сменить род деятельности. Но каким должен был быть этот род новой деятельности, Алексей ещё не знал. Сначала ему явилась мысль стать шахтёром. Спускаться в забой, испытать предел своих моральных и физических возможностей, преодолевать трудности и смотреть в лицо опасности казалось ему настоящим мужским делом. Потом он подумал, а не стать ли ему санитаром скорой помощи. Он уже начал было подумывать, а не переквалифицироваться ли ему в журналисты, как вдруг решение пришло извне, откуда он и не ждал.

Татьяна Викторовна, заведующая кафедрой, попросила всех сотрудников написать перспективные планы. Алексей написал, ориентируясь на образец – перспективный план Ларисы Никаноровны, замужней женщины средних лет, с которой он очень подружился. Татьяна Викторовна, заглянув в его план, сказала, что не худо бы ему, такому молодому и энергичному, поступить в аспирантуру, ибо кафедре нужны учёные.

– Только, – добавила она, – идите не в отдел аспирантуры, чтобы выбить целевое место, а сразу к ректору. Я его уже подготовила. Без его одобрения место не выбить.

Алексей подумал и согласился. И внёс в перспективный план пункт под названием «Поступить в аспирантуру». И записался на приём к ректору.

Ректор, дородный мужчина в цвете своих шестидесяти с копейками лет, очень любил женщин и совсем не любил мужчин. Институт был для него чем-то вроде гарема. Каждая студентка, преподавательница и лаборантка могла оказаться объектом его высочайшего внимания. Множество должностей в институте досталось молодым женщинам не просто так. И немало туповатых студенток преодолели сессии тоже не просто так. Другие мужчины, тем более молодые и симпатичные, и, уж не приведи бог, умные, вызывали в нём раздражение. Вообще, было не совсем понятно, как Алексею удалось проскользнуть в преподаватели. Видно, когда Николай Павлович подписывал пакетом бумаги, он недоглядел.

Секретарша впустила Алексея в кабинет высочайшего лица. В просторном кабинете царил сложный запах солёных арбузов, солёных огурцов, мочёных яблок, дорогого коньяка, дешёвой водки и сигарет «Прима». Арбузы и огурцы ректор солил собственноручно на своей даче в Зайцево. Яблоки замачивал в бочках его сторож, он же охранник, он же на все руки мастер и верный слуга Петрович. Дорогой коньяк Николай Павлович научился пить у коллег из столичных вузов во время научных конференций. А вот прилично закусывать так и не научился. В ход шли солёные арбузы и огурцы, а также мочёные яблоки. Сказывалось крестьянское происхождение Николая Павловича, скакнувшего из своей родной деревни на Херсонщине, где он начинал трудовую деятельность в качестве пастуха, сначала в компартию, потом – в вуз, а уж компартия подсадила его на высшие руководящие должности, где он сидел большую часть жизни, болтал ножками, портил девиц и неправильно закусывал правильный коньяк.

Почти всякого посетителя щедрый Николай Павлович угощал. Посетителей рангом повыше – дорогим коньяком. Посетителей рангом пониже – дешёвой водкой. И выставлял закуску собственноручного изготовления. И очень любил слушать, когда эти изделия нахваливали.

Справедливости ради надо признать, что до декабря 1991 года Николай Павлович вёл себя в соответствии с кодексом строителя коммунизма. Он был примерный семьянин, ответственный муж, добрый отец и ночевал дома. Если у него и были любовницы, то об этом мало кто знал, если не считать жены. А вот после 1991 года Николай Павлович как с цепи сорвался. Партии теперь можно было не бояться. Теперь она не могла вышибить из-под толстого зада Николая Павловича руководящее кресло только на том основании, что поведение его владельца было, по официальным меркам этой самой партии, безнравственным. Именно тогда Николай Павлович почувствовал себя полным барином во вверенном ему учреждении и ввёл право первой ночи. Именно тогда он перестал терпеть рядом с собой молодых соперников и вытеснял это немногочисленное племя из вуза вон. Николай Павлович не терпел посторонних мужчин в своём курятнике. Единственный, к кому он благоволил, был Пётр Степанович, потому что Пётр Степанович только условно считался мужчиной.

Когда ректор увидел в своём кабинете записавшегося на приём молодого преподавателя Алексея Иванова, он испытал чувство досады. Николай Павлович был невысок, коренаст и квадратен, с какой стороны на него ни посмотри. У него были напыщенные манеры вельможи, в которого насмешница судьба превратила его из потомственного пастуха. Но пастух из Николая Павловича не выветрился. Он это знал и немного стеснялся, утешая себя тем, что он занимает высокий пост, и воображал, что богат настолько, чтобы купить самую недоступную девушку или порядочную женщину. Ему не приходило в голову, что по-настоящему недоступная девушка ему откажет, а по-настоящему порядочная женщина пошлёт его к чертям собачьим.

Перед Николаем Павловичем стоял молодой и красивый соперник-самец. И у этого соперника-самца не было ни хорошего общественного положения, ни денег. Были низкий статус преподавателя и прекрасные внешние данные. Николай Павлович даже и раздумывать не стал. Немедленно подписал Иванову разрешение на поступление в аспирантуру, чтобы хотя бы на три года он исчез из стен института.

Алексей в довольно-таки унылом настроении возвращался на кафедру.

«Ну, – думал он, – защищу я кандидатскую диссертацию. Потом – докторскую. Буду читать лекции по стилистике французского языка в синем костюме и сером галстуке. Буду ездить на научные конференции в другие города, пить качественный коньяк с коллегами в казённых номерах гостиниц. Может быть, удастся выбить командировку во Францию. – Он улыбнулся. – Моя француженка будет уже второй раз замужем, и у неё будет уже шестеро детей. Не моих! А у меня будет русская жена, дети и студентка-любовница. А может, и не одна любовница, вон как у Николая Павловича! Я выращу пивной живот, – усмехался Алексей, – стану важным доктором наук, получу солидную должность».

Осенью он поступил в аспирантуру по специальности «Французская филология» при Институте филологии Киевского национального университета имени Тараса Шевченко. Ему дали научного руководителя, стипендию и место в общежитии. Вместе с научным руководителем они выбрали тему. Всё вроде бы складывалось удачно. Единственное, что напрягало, это упорное нежелание Зиновия Борисовича, научного руководителя, говорить с Алексеем по-русски, хотя Алексей точно знал, что Зиновий Борисович владеет русским так же хорошо, как и украинским. Проблема была в том, что Алексей украинский кое-как понимал, но говорить на нём не мог, а Зиновий Борисович сердился, что его аспирант столь невежествен, что, живя на Украине, украинским языком не владеет.

Но это было ещё не всё! Алексея смешило, что его научный руководитель повсюду появлялся в хорошем костюме, но под пиджаком у него была надета не рубашка с галстуком, а белая вышиванка. Вышиванка прямо указывала на то, что Зиновий Борисовыч был щирый украинец.

«Осталось добавить только оселедец и шаровары шириной с Чёрное море, – думал Алексей. – До чего же они любят рядиться в одежды прошлых веков! Это всё равно, если бы я сегодня надел красный кафтан шестнадцатого века и узорчатые сафьяновые сапоги с загнутыми носами. Или, того хуже, лапти, льняную рубаху с цветным пояском и льняные портки. И ведь, появись я в таком виде, сочтут, что я рехнулся. А тут ничего! Все делают вид, что так и надо, даже одобряют».

Алексей не сразу погрузился в свою научную работу и не замуровал себя в библиотеках. Он принялся наслаждаться Киевом, его древними соборами и, разумеется, Андреевским спуском. А ещё он заглядывал в пивные бары неподалёку от университета. Не то чтобы Алексей любил пиво. Но в баре можно было познакомиться с девушками. И не обязательно с девицами предосудительного поведения. Хотя эти тоже не исключались из его планов. В пивном баре он познакомился с симпатичной брюнеткой Ириной. У неё был статус порядочной девушки, но долго она не ломалась.

Наступил тот день, когда Алексей сел работать над своей первой научной статьёй. Был сырой ноябрьский вечер. Алексей сварил себе крепкого кофе, сел на стол и начал обдумывать первые фразы статьи. Но ему помешали. В комнату ввалился Игорёха, второй жилец комнаты, родом из Луганска, аспирант второго года обучения, бездельник и весельчак, выпивоха и бабник. Он заорал:

– Идём на майдан! Там заваруха! Посмотрим!

Алексей даже обрадовался поводу убежать от пустого листа бумаги. Они с Игорёхой оделись и вышли. На майдане кучковались, перемещались в разных направлениях люди. У некоторых в руках были флаги Евросоюза и Украины.

– Флаги они, конечно, случайно из кустов достали! – сказал насмешливо Алексей.

– Похоже на то, – отвечал Игорь. – Конечно, организаторы подсуетились. Это не стихийная революция.

Люди кричали «Слава Украине!» и «Революция!». Проезжающие мимо площади автомобили подавали гудки.

Делать на площади было больше нечего, и они отправились в общежитие.

– Как думаешь, – спросил Игорь, – проорутся и затихнут?

– Не знаю, – отвечал Алексей. – Всё зависит от того, насколько их будут подогревать. Я не понял: чего они хотят?

– Не хотят с Россией в Таможенный союз, а хотят в Европу.

Алексей вспомнил, как родители, когда ему было тринадцать лет, возили его в Москву, чтобы показать столицу. Кремль произвёл на него огромное впечатление. Вид старинных сторожевых башен, строгих и одновременно нарядных, говорил о мощи государства Российского. Отец и мать взирали на Кремль с благоговением. Алексей запомнил высказывание отца.

– Эх, какую державу развалили! – сказал он. – Будь у нас достаточно денег, переехали бы в Россию! А теперь нас, русских, в украинцы записали. Запомни, Алёша, ты – русский, и это всё – твоё! И Кремль! И Москва! И вся Россия!

– А Украина? – спросил Алёша.

– Украина? – улыбнулся отец. – Ты родился в СССР! Ты русский, волей случая родившийся в Донбассе. Донбасс хоть и приписан к Украине, но на самом деле это южный регион Российской империи, а потом – СССР.

– Так нет же больше империи и СССР! – сказал Алёша.

– Нет, так будет! – загадочно сказал отец.

Алёша знал, что его дед, инженер, родом из Челябинска; после войны он был послан в Горловку восстанавливать химическую промышленность. Все, кто окружал мальчика в Горловке, говорили на русском языке. За свои тринадцать лет украинский он слышал только в школе на уроках украинского языка. Ну, для него это были как уроки иностранного языка, вроде уроков английского. У Алёши не было ощущения, что он живёт на Украине. Он жил в Донбассе, а Донбасс, хотя и считался восточной частью Украины, всё-таки по духу своему украинским никогда не был.

Родители планировали свозить сына и в Киев, но для этой поездки всё как-то не хватало времени и денег.

– Церкви там красивые, – говорил отец. – Церкви бы тебе показать на Подоле!

Так и сложилось в представлении Алексея: Россия – Москва – Кремль – своё, родное, близкое; Киев – церкви – красота, но далёкое, не совсем своё.

…Вскоре стемнело. Но из-за дальней лесополосы уже застенчиво показался сияющий серебром краешек луны.

– Чёрт! – выругался Леший. – Придётся ползком. Давай покурим сначала.

Они отступили вглубь леса, отвернулись от ветра и закурили.

– Как Маша? – спросил Флобер.

– Плохо! Нужна коляска, а денег на неё нет.

– Соберём всем полком.

– У нас не будет детей, – сказал Леший.

Флобер не знал, что сказать в утешение.

– Не бери в голову, – добавил Леший. – Прорвёмся!

Они надели маскировочные белые накидки, натянули на шлемы белые маскировочные шапочки и поползли по мокрой и холодной, прижавшейся к земле траве, покрытой мокрым снегом, держа курс на ракиты. Ползти было тяжело. Мокрый снег налипал на одежду. Через некоторое время они остановились передохнуть.

Флобер осторожно перевернулся на спину и, распластавшись на снегу, смотрел в чёрную бархатную бездну, слабо освещаемую светлячками звёзд. Рядом сопел Леший.

«Доберемся до леска, – думал Флобер, – отправлю Лешего назад. Пока наши подойдут, сделаю из снега укрытие, костерок разожгу, руки согрею».

Он пошевелил пальцами в перчатках. Мороз, что ли, усиливается, подумал он, перевернулся на живот и коснулся локтя Лешего. Они двинулись дальше.

…В Киеве Алексей пробыл полгода. Седьмого апреля была провозглашена Донецкая Народная Республика. На другой день Алексей собрал вещи, взял билет на поезд и попрощался с Игорем.

– А я тоже уезжаю в Луганск. Не сегодня-завтра и наши ребята независимую республику объявят. Как бы здесь не застрять. Будет заваруха!

Они поняли всё без слов, пожали друг другу руки и пожелали удачи.

Алексей вернулся в Горловку и в тот же день пришёл в институт на кафедру. Его встретили одобрительными возгласами.

– Вы на каникулы? – спросила его заведующая.

– Нет, – отвечал Алексей. – Я вернулся, можно сказать, совсем.

У заведующей вытянулось лицо.

– То есть вы хотите сказать, что бросили аспирантуру?

– Да, – подтвердил он. – Я бросил аспирантуру. Мне в Киеве больше нечего делать. И потом, референдум на носу. Я приехал, чтобы проголосовать.

Заведующая растерялась.

– Но мы ведь вас не ждали. И ваше место занято.

– Моё место не занято, оно просто другое, – загадочно усмехнулся Алексей. – Не переживайте. Я ни на что не претендую.

– Я от вас такого не ожидала. Вы удивительно легкомысленны… – строго сказала заведующая.

– Ну, это с какой точки зрения поглядеть, – улыбнулся Алексей.

Вечером было объяснение с родителями.

– Зачем ты уехал? – всхлипывала мать, утирая слёзы платочком. – Я, конечно, рада, что ты дома, на виду, под присмотром, я о тебе позабочусь, но ты говоришь, что бросил аспирантуру. Ты поставил под удар всю свою научную карьеру. Ну скажи ему! – обращалась она к мужу.

Муж, сидя в кресле напротив них, покряхтывал, молчал и отводил глаза. Наконец он сказал:

– Ты что, не видишь, что Алёша уже большой мальчик и сам решает, что ему делать.

Сын держал руку матери и, взяв из её рук платок, утирал ей, как маленькой, слёзы:

– Мама, если бы я остался, то я должен был бы связать свою жизнь с Украиной. А я не могу и не хочу жить в этом государстве. В нём правят хаос и произвол. Мама, ты не понимаешь, что к власти пришли нацисты? Мы будем жить в своём государстве, и я тебе обещаю, что уж в нём-то я сделаю себе карьеру. Может быть, не учёного, но сделаю. Поверь мне.

Она верила, плакала и улыбалась в одно и то же время, любовно глядя своими синими заплаканными глазами в его тёмно-серые глаза.

– А пока, – сказал он, – я буду работать охранником в магазине.

Алексей посмотрел на отца, и тот сразу понял, что сын говорит неправду, но он говорит неправду только для того, чтобы прежде времени не тревожить мать.

Мать охнула и снова залилась слезами.

– Охранником! Охранником! – на разные лады повторяла она. – Был аспирантом, а стал охранником.

– Мама, это пока охранником. А там видно будет…

– Да нет там никого, – шёпотом сказал Леший. – Зря ползём! Если бы кто-нибудь там был, давно бы себя обнаружил.

Флобер движением руки дал понять, чтобы Леший замолчал. Но Леший не унимался:

– Накрыть бы этот лесок из гаубиц, и дело с концом!

– Нельзя, – шёпотом ответил Флобер. – Всё должно быть сделано тихо. Они не должны знать, что мы заняли лесополосу. Оттуда мы ударим по их позициям.

– Курить охота – смерть!

Флобер шутливо показал ему кулак. Леший ткнул его своим кулаком в бок. Они поползли дальше.

…Второго июня из Луганска пришли страшные вести. По зданию областной администрации был нанесён авиаудар. Погибло восемь человек и пятнадцать были ранены. Через десять дней в небе Горловки появились два штурмовика СУ-25, и ракеты были пущены по Горловскому управлению милиции. Были погибшие и раненые.

На другой день, закончив принимать экзамен, Лариса Никаноровна пришла на кафедру мрачнее тучи.

– Мне кажется, что это страшный сон, – сказала она. – Этого не может быть! Это фантасмагория какая-то! Я хочу своими глазами увидеть последствия этого налёта. Я иду туда. Кто со мной?

Коллеги молчали. Кто-то уткнулся в бумаги: надо было составлять отчёты. Кто-то писал перспективный план.

– А смысл? – спросила Марина Георгиевна. – Ну увидишь ты, Лариса, разрушения. И что? Я лучше на фотографии посмотрю в газете.

Лариса Никаноровна позвонила Алексею. Она знала, что он не откажется пойти с ней. Алексей явился, успев переодеться в штатское.

День, ясный и жаркий, клонился к вечеру. Они пошли пешком, хотя путь от института до управления милиции был неблизким. По дороге зашли в детский сад, забрали сынишку Ларисы Никаноровны, Васю. Мальчик скакал впереди, а Лариса Никаноровна и Алексей обсуждали последние военные сводки из Славянска. За железнодорожным мостом показалось здание управления милиции. Оно было забаррикадировано по периметру автомобильными покрышками и белыми мешками с песком. Лариса Никаноровна, Вася и Алексей вместе с другими любопытствующими людьми, коих было не менее двадцати, остановились неподалёку от импровизированных ворот, где стояли вооружённые ополченцы. Один из них принимал от пожилой женщины пакет с провизией. Жители как могли поддерживали повстанцев. Лариса Никаноровна и Алексей разглядывали здание. Зияли чёрные провалы выбитых окон, сажа и копоть покрывали стены, в воздухе остро пахло чем-то горелым.

– Нет, это не сон, – сказала Лариса Никаноровна. – Всё правда!

Алексей мельком, сам не зная почему, взглянул на небо. И остолбенел. Высоко над ними шёл на восток истребитель, оставляя за собой белый след.

– Бежим! – Он схватил Васю на руки и крикнул людям, толпящимся у входа: – Истребитель! Уходите!

Люди бросились врассыпную. Лариса Никаноровна бежала рядом с Алексеем. Он увлёк её в переулок. Они остановились отдышаться.

– Мы не знаем его намерений, – сказал Алексей. – Может, пустит ракету, а может, нет. Здесь мы в безопасности. Ему нужны административные здания.

– Дура я, дура! – охала Лариса Никаноровна, прижимая к себе испуганного сына. – Какая же я любопытная дура!

В начале июля закончилась сессия. Перед отпуском сотрудники кафедры собрались на последнее заседание в этом учебном году. Все были на месте. После заседания решили выпить чайку, а уж потом разойтись по домам. Ждали и Алексея. Но он не пришёл. Ему звонили, но он не отвечал на телефонные звонки.

– Он не придёт, – сказала Лариса Никаноровна. – Не звоните!

– Почему? – удивилась Марина Георгиевна. – Заболел?

– Нет, он, слава богу, здоров, – сказала Лариса Никаноровна. – Он на позициях.

Все замолчали и во все глаза глядели на Ларису Никаноровну.

– Точно? – спросила Марина Георгиевна, пряча телефон в портфель.

– Точнее не бывает! – подтвердила Лариса Никаноровна.

– Вот это мужик! – воскликнула в восхищении Марина Георгиевна и повернулась к Петру Степановичу, открывающему бутылку коньяка. – Наливайте, Петя! Выпьем за здоровье нашего защитника, единственного мужчину кафедры – Алёшу!

Пётр Степанович крякнул, но смолчал. И начал разливать коньяк по рюмкам. И все выпили за здоровье Алексея. Ещё никто не знал, что в эту ночь, пятого июля 2014 года, ополченцы оставили Славянск и в этот город вошли украинские войска.

Даже в конце июня – начале июля горловчанам казалось, что война далеко, что Славянск выстоит, и это придавало им уверенность в завтрашнем дне. Поэтому, выйдя в отпуск, почти все сотрудники кафедры взяли детей и поехали отдыхать на моря, Чёрное и Азовское. Там их и настигла весть о начавшихся страшных и беспощадных артиллерийских обстрелах Горловки, унёсших жизни десятков жителей…

Несколько недель Алексей осваивал военную науку и преуспел. По окончании курса бойца его отправили на охрану важных военных объектов Донецка. Бывший аспирант терпеливо ждал, когда наступит его очередь идти на передовую. И дождался.

Он изменился внешне. Его красивые руки огрубели, кожа лица обветрилась и потемнела от загара. Он узнал предел своей выносливости и бесстрашия. Он понял, что он на своём месте. Товарищи по оружию его уважали за храбрость, справедливость и чувство юмора, хотя нет-нет да и посмеивались над его позывным Флобер. Он посмеивался вместе с ними. Однажды между боями, когда они сидели в окопе, он пересказал им содержание повести «Простая душа». Парни некоторое время молчали. А потом одной сказал:

– Всем любви хочется, и служанке, и попугаю! Вот зараза этот твой Флобер! До печёнок достал.

Тем, кто не читал «Мадам Бовари», Флобер рассказывал содержание романа вечерами в казарме.

– Ну и сука баба, – бесхитростно комментировали бойцы. – Совсем запуталась в мужиках! И чего ей не хватало? Занималась бы лучше ребёнком! А муж её – тряпка! И зачем было о такой дуре роман писать?

– Мадам Бовари не хотела смириться с отсутствием любви и рутиной жизни, – объяснял Алексей. – Кто-то смиряется, а кто-то – нет. Флобер говорил: «Мадам Бовари – это я!» Жажда лучшего, как это люди понимают. Я вот в каком-то смысле тоже мадам Бовари. Я вот тоже хочу лучшего и со многим плохим не могу смириться. И вы, ребята, тоже. Поэтому мы здесь.

Парни кивали головами, но «Простая душа» им нравилась больше. Фелиситэ они сочувствовали, а Эмме – не слишком.

…Флобер перестал ползти, тронул Лешего за локоть, чтобы и тот остановился и прислушался. Лесок чернел впереди. До него оставалось метров двести. Было тихо, только в этом самом леске, который они с Лешим должны были проверить – нет ли там засады украинских карателей? – попискивала какая-то ночная птица.

«Авдотка, – подумал Флобер. – Или сова? Жаль, что я не разбираюсь в птицах. Не спит. Почему не спит?»

Крик птицы обеспокоил Флобера. Он привлёк внимание Лешего и знаками показал ему, что в леске кто-то может быть. Леший отрицательно покачал головой.

– Ночная птица, – шёпотом сказал он. – Всегда ночью кричит.

Ветер переменил направление и стал дуть им навстречу. Флобер щурил глаза и ругался шёпотом.

Когда до лесополосы оставалось метров пятьдесят, Леший перестал ползти и приподнял голову, прислушиваясь и вглядываясь в кусты.

– Да нет там никого! – зашептал он. – Может, перебежками?

– Нет, – отвечал Алексей. – Подползём ближе. Не возникай! Проверять надо на сто процентов.

Они проползли ещё метров пять, когда это случилось. Ветер бросил им в лица сухие остовы перекати-поля и ещё каких-то растений. Флобер успел закрыть голову рукой, а Леший не успел. Сухой колючий стебелёк влетел ему в горло, и Леший закашлял. Он кашлял тяжело, громко и надсадно и не мог перестать. Флобер решил ему помочь традиционным способом – изо всей силы он треснул Лешего кулаком по спине. Но это не помогло. Леший поднялся, он стоял на коленях в мокром снегу, прижав руки к груди, склонив голову, и нещадный кашель сотрясал его могучее тело.

Флобер тоже приподнялся, чтобы силой заставить Лешего лечь. И тотчас справа из кустов терновника ударила очередь крупнокалиберного пулемёта. Их обнаружили! Леший и Флобер упали в снег.

– Мать их! – крикнул сквозь кашель Леший. – Мать их! Я ранен. Лёха, я ранен!

Флобер молчал, уткнувшись головой в мёртвую заснеженную траву.

– Ты жив? – тряс его за плечо Леший. – Меня зацепило.

Леший снял перчатку, расстегнул куртку и засунул руку за пазуху. Рука была в крови.

– Твою дивизию! – с чувством произнёс Леший, разглядывая при свете луны липкую, тёмную от крови ладонь.

Флобер застонал.

– Жив! – обрадовался Леший.

Он приподнял голову и увидел тёмные человеческие силуэты, отделившиеся от кромки лесополосы. Леший посчитал их. Шестеро! Леший дал очередь из автомата.

– Лёха, – спросил он. – Ты тоже ранен?

«Я не знаю», – хотел сказать Алексей, но не смог.

Леший, кряхтя и морщась от боли, перевернул его на спину и заглянул в лицо. Глаза Алексея были открыты. Он хотел сказать Лешему, чтобы тот не мешал ему смотреть на мерцающие в вышине бездонного неба звёзды, но не мог сказать.

– Лёха, – сказал Леший. – Ты куда ранен?

«Я не знаю, – хотел сказать Алексей, но не мог сказать. – Странно, – думал он, – я знаю, что я ранен, но я не чувствую боли. И двигаться я не могу и не хочу. Я не ранен, – внезапно догадался он. – Я умираю. Скоро я буду там, где звёзды. Я чувствую. Я знаю».

Он собрал все силы и пошевелил губами. Леший придвинулся ближе и услышал:

– Уходи!

– Ага! – сказал Леший. – Щас, поскачу как заяц. Слышь, Лёха, они нас живыми взять хотят. Ты в плен хочешь?

Он повернулся и дал очередь из автомата. Противник залёг и затих.

– Я не хочу, – продолжал Леший. – Думаю, что и ты не хочешь. Значит, порешили! Знаешь, шо жалею? Смеяться будешь! Жалею, шо о Боварихе твоей сам не прочитал.

«Зачем он так много говорит? – думал Алексей. – Это, наверное, от страха. Надо сказать ему, что это совсем не больно и не страшно. Просто хочется спать. Скоро я засну. А когда проснусь, я буду там, высоко и далеко».

Леший выпустил всю обойму из своего автомата, а потом из автомата Флобера. Потом он отцепил от своего пояса и от пояса товарища гранаты, сел, прислонившись спиной к его боку, и приготовился.

– Эй, вы, сдавайтесь! – донёсся издалека крик. – Всё равно вам хана.

Леший из последних сил набрал полную грудь воздуха и выдал такую тираду, что стыдливо зарделась луна. Многие родственники кричавшего карателя были упомянуты в этой тираде.

– Я с тебя живого шкуру спущу, – пообещал тот же голос.

Боясь, что у раненых остались патроны в обоймах, противник некоторое время не решался приблизиться.

– Лёха, – спросил Леший, внимательно наблюдая за местностью, – как ты? Ты скажи шо-нибудь.

Алексей продолжал смотреть на звёзды и молчал. Всё уже было неважно. Важно было только не пропустить момент, когда он начнёт подниматься ввысь. Леший мешал ему сосредоточиться.

– Эй, – продолжал Леший, – Лёха, брат, прости меня. Видно, судьба у нас такая!

Алексей слышал, но молчал.

«Наверное, судьба», – подумал он.

– Слышь, брат, а кашель-то мой пропал, – с усмешкой проговорил Леший. – Пуля-то лечит!

И он засмеялся хриплым, прерывающимся смехом, и из правого уголка его рта поползла по подбородку тёмная струйка крови.

Между тем, осмелев, украинские каратели стали, пригибаясь, перебежками продвигаться вперёд, рассыпавшись полукругом.

– Слышь, братуха, – сказал Леший, – их теперь четверо. Двоих я сшиб, мать их! Лёха, ты меня слышишь?

Алексей слышал, но его теперь интересовало другое. Он увидел, что светлячки звёзд на чёрном бархате неба начали медленно вращаться. Вращение ускорялось и стало стремительным, и вот уже в небе сияло огромное колесо, и оно само полетело ему навстречу, и он стал его частицей и вращался вместе с ним, испытывая необыкновенную лёгкость и всепоглощающее счастье. Это было так удивительно, что он засмеялся от восторга.

Леший повернул голову и снова посмотрел ему в лицо. Взгляд Флобера был неподвижен, а на губах пузырилась кровь, казавшаяся в свете луны чёрной. Леший закрыл ему глаза.

Наконец, поняв, что патроны у бойцов кончились, каратели осмелели и пошли в полный рост. Леший смотрел, как они приближаются. Он не видел их лиц, потому что луна светила им в спины, и они казалась ему чертями, вышедшими из-под земли. Они окружали лежащих на снегу бойцов.

– Ну, давай, давай! Бли-и-иже! Бли-и-иже, бандерлоги! – шептал Леший, держа между коленями гранату.

– Слышь, Лёха, – сказал Леший перед тем, как выдернуть чеку, – не читал я твоего Флобера, зато читал Киплинга.

Кот Мур занемог. Огромный, пушистый, рыжий, с белой грудкой и воротником, в белых перчатках – безупречный джентльмен! – он через силу притащился в спальню из кухни, где был его уголок с мягкой лежанкой, тяжело забрался, цепляясь когтями за кремовое покрывало, на супружескую кровать Макаровых и улегся на стороне хозяйки – поперёк. Рыжий роскошный хвост свесился с постели. У Мура не было сил с ним справиться.

Хозяйки не было дома, и Мур тосковал. Он понимал, что жизнь уходит из его слабеющего тела. У кота начали холодеть лапы и мутилось сознание. Он уже не мог поднять голову, когда услышал, как в замке входной двери поворачивается ключ. Кончик пушистого хвоста дрогнул, и Мур ушёл. Когда Алина Глебовна вошла в спальню, Мур был уже далеко.

Алина Глебовна сразу поняла, что случилось, как только вошла в спальню. Она опустилась на колени перед кроватью, нежно гладила рыжую шкурку кота, и слёзы тихо стекали по её щекам.

Потом она положила голову рядом с остывающим телом любимца, закрыла глаза и вспоминала, как четырнадцать лет назад она нашла во дворе на зелёном газоне маленького рыжего пушистика, который отчаянно орал, раскрыв розовую пасть. Пушистику было страшно одному. Ему хотелось заснуть, уткнувшись розовым носиком в тёплый пушистый живот матери. Но вокруг была горячая, пахнущая солнцем трава и непонятные звуки.

А потом кто-то подхватил его под мягкий живот и вознёс ввысь. Это была его новая мама. У неё не было тёплого пушистого живота, но были восхитительно ласковые руки, которые заменили ему всё, всё, всё, что могла дать родная мать. Эти руки ласкали его, наливали в миску тёплое сладкое молоко, и в ладонях, сложенных ковшиком, рыжий пушистик засыпал. Кота она назвала Муром, потому что, наевшись и засыпая, он мурлыкал громко, на всю комнату.

Когда тело кота Мура остыло и мордочка заострилась, Алина Глебовна поднялась, открыла платяной шкаф и вынула оттуда заранее приготовленную старую, вылинявшую от частых стирок наволочку. Снова заплакав, хозяйка положила в неё тело Мура и вынесла на балкон, где стояла старая картонная коробка. Теперь эта коробка должна была стать гробом умершего кота. Алина Глебовна перевязала коробку скотчем и поставила в уголок.

Был вечер. Уже смеркалось, и хоронить кота было поздно. Алина Глебовна постояла немного на балконе, глядя вниз во двор. Во дворе было пустынно. Алина Глебовна нервно передёрнула плечами, перекрестила коробку с телом кота и вошла в комнату.

Дома никого не было. Муж был на работе, сын и дочь, очевидно, у своих друзей. Но скоро они должны были прийти. Вместо того чтобы пойти на кухню позаботиться об ужине, Алина Глебовна легла на кровать и прислушалась. За окном нарастал железный гул. Линия фронта была не так уж далеко от района, в котором она жила, и, когда военная техника прогревала двигатели или перемещалась вдоль линии фронта, был слышен этот характерный, тревожащий гул.

«Наверное, как стемнеет, начнутся бои, – подумала Алина Глебовна. – Скорее бы мои пришли. До начала обстрела».

Она немного сердилась на кота Мура. Ушёл и оставил её одну. Бедный Мур!

Позавчера, в воскресенье, когда украинцы били по городу из «Градов», он испугался до такой степени, что метался по квартире в панике, не зная, где ему спрятаться. Он бился в окна, пока Алина Глебовна не поймала его и не засунула в переноску. Бегом она отнесла кота в переноске в ванную комнату. Там было темно. Кот затих. А через день, во вторник, он умер. У него не выдержало сердце.

Алина Глебовна вздремнула, но слышала, как через какое-то время щёлкнул замок входной двери и кто-то прошёл на кухню. Затем этот кто-то вошёл в спальню и остановился у кровати.

«Сын», – подумала она.

Это его дыхание и его запах, юношеский запах бодрого, молодого тела и хорошего одеколона от «Версаче», который подарил ему на день рождения отец. Но она не открыла глаз и притворялась, что спит.

– Мам, – позвал сын.

Юношеский приятный баритон. Сколько девушек, наверное, уже подпало под обаяние этого голоса!

– Да! – отозвалась Алина Глебовна, не поднимая век.

– Мам, ты в порядке?

Конечно, она в порядке. Почему же, если она лежит, а не прыгает по кухне, то не в порядке?

– Да, – отозвалась она. – Я в порядке.

– Ты не заболела?

Заботливый сын! Мысленно Алина Глебовна усмехнулась. Когда Глеб валяется на своей тахте, уставившись в потолок или удалившись от окружающего мира в телефон, это в порядке вещей. А если она лежит на кровати, то это есть не порядок вещей, а его нарушение.

– Я не заболела, – ответила она. – Я просто вздремнула.

– А! – сказал Глеб, постоял ещё несколько секунд и ушёл на кухню.

Она слышала, как он хлопнул дверцей холодильника, погремел крышками кастрюль, открывая и закрывая их, как ходил из угла в угол.

Она ждала. И дождалась. Он снова вошёл в её спальню.

– Мам! – позвал он.

– Да! – отозвалась Алина Глебовна.

– А что у нас на ужин? В кастрюлях и сковородках пусто.

Алина Глебовна выдала загодя заготовленный ответ:

– Что приготовишь, то у нас и на ужин. Когда будет готово, позови. Я тоже проголодалась.

Она чуть-чуть приоткрыла глаза, чтобы видеть выражение его лица. Выражение лица было растерянное. Брови приподнялись в недоумении. Глеб молчал, осмысливая то, что она сказала. Затем повернулся и вышел из спальни. За свои девятнадцать лет он никогда не готовил ни завтрака, ни обеда, ни ужина. Никогда не почистил картошку. Не пожарил яичницу. И даже никогда не резал хлеб, не заваривал чай.

Алина Глебовна напряжённо прислушивалась. На кухне было тихо. Только снова два раза стукнула дверца холодильника и зашумела вода из крана. Через некоторое время Глеб прошёл по коридору в свою комнату.

«Наверное, съел бутерброд с колбасой. То, что я голодна, он пропустил мимо ушей», – подумала Алина Глебовна.

Открылась и захлопнулась входная дверь. Судя по лёгким быстрым шагам в коридоре, это пришла дочь Марианна. Она тоже сразу же прошла на кухню. Через минуту над Алиной Глебовной прозвучал звонкий голос дочери:

– Мам!

– Да!

– Мам, а что на ужин?

– То, что приготовишь, – устало проговорила Алина Глебовна.

Наступило молчание. Алина Глебовна приоткрыла глаза. Дочь смотрела на неё в упор, и лицо её выражало точно такое же недоумение и напряжённую работу мысли, как недавно у брата.

– Ты в порядке? – спросила дочь.

– В порядке! Я в полном порядке!

Алина Глебовна закрыла глаза. Марианна постояла ещё несколько секунд и вышла из родительской спальни. Было слышно, что она прошла на кухню. Хлопнула дверца холодильника. Тишина.

«Бутерброд делает», – догадалась Алина Глебовна.

В порядке ли она? Она не в порядке после вчерашнего и позавчерашнего дня. А уж после смерти кота Мура и совсем, можно сказать, не в порядке. По городу били из «Градов» каждый день. Третьего дня её муж Павел Петрович, придя с работы, собрал семью в столовой и объявил, что их учреждение эвакуируется в один из городов Украины, в Винницу, посему все должны собрать вещи и быть готовыми. Оставаться под обстрелами нет никакого смысла. Надо уезжать. Слишком опасно.

– А институты? – воскликнули в голос сын и дочь.

– К началу учебного года что-нибудь прояснится, – сказал Павел Петрович. – Возможно, институты тоже эвакуируют. Если нет, заберёте документы и переведётесь. Всё будет нормально. Я позабочусь.

Конечно, он мог позаботиться обо всём, поскольку он был заместителем директора того учреждения, которое собиралось эвакуироваться.

– Вопрос с жильём решим на месте, – продолжал Павел Петрович. – Снимем квартиру. Посмотрим, как всё пойдёт дальше. Не думаю, что это надолго. Этих бунтовщиков прижмут к ногтю. Наша армия возьмёт город, расстреляет всех сепаров, и жизнь снова войдёт в нормальное русло. Всё! – властно сказал Павел Петрович. – Собирайтесь! Лишнего не берите. Только самое необходимое. Мы ненадолго уезжаем. Скоро вернёмся.

И он ушёл в спальню, грациозно и легко двигаясь, несмотря на свой внушительный рост и вес. Ушли в свои комнаты и дети. Алина Глебовна осталась одна в столовой и сидела, глубоко задумавшись.

Самое необходимое! Муж не счёл необходимым обратиться к ней и спросить, что она думает по поводу эвакуации. Ему не пришло в голову спросить. Он знал, что его распоряжения выполняются всегда беспрекословно на работе и дома. Он был уверен, что так будет и в этот раз. Тем более перед лицом угрозы. В дом мог попасть снаряд, и всему их благополучию пришёл бы конец. И не только благополучию, но и самой жизни.

Эвакуация означала, что она лишится работы. Там, на новом месте, в чужом городе, вряд ли для неё найдётся работа по специальности. Там ведь её не ждут и место для неё не приготовили. Конечно, она же не директор и заместитель директора какого-нибудь значительного предприятия, а скромная медицинская сестра, каких тысячи. Но работа, конечно, не самое главное в её положении. Муж прокормит. Не в этом дело. А в чём? И она медленно и неуклонно совершала трудное путешествие по горам и долинам своего внутреннего мира, чтобы найти единственно верный ответ. И она его нашла ночью, лёжа без сна подле похрапывающего мужа.

Ни вечером, ни утром никто из домочадцев не хватился кота Мура. Никто не заметил его отсутствия. Муж не спросил, проснувшись утром, почему Мур не лежит на своём привычном месте в ногах их общей постели. Никто не спросил, почему кот Мур не пришёл в ванную комнату поглядеть, как умывается и бреется хозяин, хотя он приходил всегда, все четырнадцать лет, и сидел на стиральной машине, ожидая, когда на него обратят внимание и погладят по рыжей шубке. Никто не спросил, почему кот Мур не пришёл к завтраку и не сидел на своём привычном месте – на табуретке, специально для него поставленной возле хозяйки. Место, занимаемое четырнадцать лет, пустовало, но никто этого не замечал. Павел Петрович сосредоточенно хрустел тостами и наслаждался горячим кофе, поглядывая в окно. Дети завтракали с телефонами в руках.

Алина Глебовна решила не говорить о смерти кота Мура, пока домочадцы сами о нём не вспомнят и не спросят, почему его нигде не видно. С горечью думала она о том, что кот Мур исчез для них, будто его никогда и не было. С горечью она думала, что, исчезни она из их жизни завтра, они спохватятся и вспомнят о ней только потому, что не приготовлен завтрак (обед, ужин), не вычищена обувь и не поглажена рубашка.

Когда все ушли по своим делам, Алина Глебовна вымыла посуду, вышла на балкон, положила коробку с телом кота в большую сумку, взяла лопату и отправилась хоронить покойника. Она зарыла его в лесополосе неподалёку от дома. Алина Глебовна уже год как присмотрела эту лесополосу для подобного случая. Кот старел, слабел, и век его кончался.

Управившись с похоронами, Алина Глебовна вернулась домой и начала собираться на работу. Сегодня она работала во вторую смену.

В городской больнице, где она работала, была большая суматоха. Выйдя из автобуса, Алина Глебовна увидела, что скорые то и дело подъезжают к приёмному покою больницы, из машин бойцы выгружают носилки с ранеными. Алина Глебовна ускорила шаг. Она вбежала в здание вслед за бойцами, несущими на окровавленных носилках стонущего парня. Парень придерживал рукой свою оторванную правую ногу, лежащую рядом на носилках, и время от времени повторял:

– Пришейте ногу! Ногу пришейте! Как же я без ноги?

Алина Глебовна отметила профессиональным взглядом, что жгут наложен правильно, и спросила бойцов, сделан ли противошоковый укол. Бойцы поставили носилки на пол в коридоре, уже заполненном ранеными, и ушли. Алина Глебовна побежала переодеваться.

Потом началась работа: обработка ран, перевязки, уколы. В минуты кратких передышек Алина Глебовна узнавала новости от медсестёр и санитарок: кто из врачей и медсестёр не вышел на работу; кто уже уехал из города – спасаться от обстрелов, которые усиливались с каждым днём; кто работает на передовой.

В адрес уехавших врачей Алина Глебовна сказала:

– Но ведь они давали клятву Гиппократа!

– Угу! – зло отозвалась медсестра Варя. – Они её дали одному только украинскому Гиппократу!

Поскольку рабочих рук не хватало, пришлось остаться дежурить ночью. Алина Глебовна не сомкнула глаз, выполняя просьбы раненых бойцов: дать пить, поправить простыню, взбить подушку, подать судно, просто посидеть рядом. К утру двое из бойцов скончались.

Возмущаться, гневаться, ненавидеть не было сил. Не было сил разговаривать друг с другом. Варя то и дело выходила на улицу покурить. Алина Глебовна вышла вместе с ней и попросила сигарету, хотя у неё не было привычки к курению. Так, молча, и курили, пока не занялся рассвет и вместе с рассветом не начался обстрел.

Все, кто мог передвигаться сам, заковыляли в подвал. Тех, кто передвигаться не мог, медсёстры и санитарки переносили в подвал на носилках. Им помогали легкораненые. Но легкораненых было немного. Так под грохот канонады прошло два часа. Алина Глебовна пыталась дозвониться до родных, но связи не было. А потом вырубилось электричество. Должно быть, снаряды повредили подстанцию. Пока электрик налаживал работу генераторов, Алина Глебовна так устала, так захотела спать, что тут же в подвале покрыла свежей простынёй «освободившиеся» носилки, легла и провалилась в сон.

Когда она проснулась, был полдень, канонада утихла, и Алина Глебовна отправилась к главному врачу.

Главный врач Семёнова, полная, молодая и очень привлекательная женщина, сидела у себя в кабинете за столом и что-то писала. Дверь в кабинет не была закрыта. Алина Глебовна постучала по ней согнутым пальцем. Главный врач подняла голову.

– Что? – спросила она низким хрипловатым голосом.

Алина Глебовна не узнала её голос – обычно звонкий голос жизнерадостной хохотушки. Всю ночь не спала, догадалась Алина Глебовна.

– Мне надо уйти. Можно?

Семёнова спросила:

– Вы вернётесь? Рук не хватает. Многие ушли ночью и не вернулись до сих пор. Вернётесь?

– Я постараюсь, – сказала Алина Глебовна. – Может быть.

Семёнова махнула рукой – мол, идите, – и в этом жесте было столько усталой безнадёжности, что у Алины Глебовны сжалось сердце.

Ей надо было поехать домой. Неизвестность мучила её с каждой минутой всё сильнее. Телефонная связь по-прежнему не работала. В душе росла и росла тревога за детей и мужа.

Алина Глебовна вышла из здания больницы и, стоя на крыльце, поразилась виду улицы. Улица была совершенно пуста. Никакого движения! Не было видно ни пешеходов, ни автомобилей, ни автобусов, ни троллейбусов. Даже бродячих собак не было. Совершенно пустую улицу заливал солнечный свет, и от этого было так страшно, словно Алина Глебовна попала в фильм-триллер, в вымерший город, где не было ни одной живой души. Казалось, что вот сейчас где-то там, впереди, появятся пришельцы с иной планеты с серой или зелёной кожей или зомби с оскаленными зубами, двигающиеся как заведённые автоматы. Было жарко, душно, и где-то за горизонтом порыкивал исполинский железный зверь, жаждущий жертв.

– Транспорт не ходит, – сказала за плечом Алины Глебовны Варенька, вышедшая на крыльцо покурить. – Домой не пойду. Вдруг обстрел, и спрятаться негде. Вы, если что, сразу падайте на асфальт или на газон. Авось пронесёт! А может, вам не ходить никуда? Страшно!

– Пойду! – сказала Алина Глебовна. – Я должна знать, как там мои дети.

Она спустилась с крыльца и отправилась в путь. Плохо было то, что на улице, по которой ей предстояло идти до своего дома несколько километров, не было жилых зданий с подъездами, куда можно было бы юркнуть в случае обстрела. Были только административные здания, школы, банки, магазины, и их входные двери были заперты и заложены, как и окна нижних этажей, белыми мешками не то с землёй, не то с песком. Кое-где были даже поставлены бетонные блоки. Охранников не было видно, словно их и не было никогда.

Алина Глебовна шла, и под её ногами хрустела стеклянная крошка, усыпавшая во всю ширину тротуары и часть мостовой. Многие дома, мимо которых она шла, глядели на неё пустыми глазницами выбитых окон. Когда она проходила мимо здания школы, из-за кустарника, растущего возле фасада, потянуло тленом.

«Нет! Только не это!» – подумала Алина Глебовна. Ноги сами понесли её к кустам, и она посмотрела, что там за ними.

Нет, это был не человек. Это была крупная рыжая собака. Её тело было разорвано осколками надвое. Пока Алина Глебовна смотрела на тело собаки, из-за угла здания вышел пожилой мужчина и приблизился к ней. В руках у него была лопата.

– Жара! – сказал он. – Запах невыносимый. Я сторож. Сейчас зарою её.

Алина Глебовна молча кивнула. Мужчина показал концом черенка через улицу, туда, где виднелась жёлтая автобусная остановка.

– Там утром погибли люди. Девушке голову снесло. Мужчину осколок насквозь пробил. Они автобус ждали. Не знали, что автобусы с вечера уже не ходят. Потом по этой стороне ударило. Вот собаку убило. Людей-то увезли. А собак никто не увозит. Так и лежат.

Алина Глебовна снова кивнула. Она ничего не могла сказать, словно кто-то схватил её за горло и сжимал, не давая дышать.

Мужчина копнул землю рядом с телом собаки.

– Ты иди! – сказал он, не глядя на женщину. – Будь осторожна. Скоро они опять начнут.

Алина Глебовна судорожно глотнула горячий воздух и заторопилась прочь. Через час она вошла в свой подъезд. Она устала, и ей хотелось пить. И ещё ей хотелось принять душ. Она вошла в квартиру, прямиком направилась в ванную комнату и открыла кран. Воды не было.

«Ничего! – подумала она. – Есть запас воды. Я её немного подогрею и помоюсь в тазике».

Она вышла в коридор. Навстречу ей шёл взволнованный муж.

– Где ты была? – накинулся он на жену. – Мы тебя с вечера ждём! Связь не работает. Кругом обстрелы! И ты где-то гуляешь! Надо же совесть иметь!

– Ты же знаешь, что я на работе, а не гуляю, – сказала она, проходя мимо. – Не могла же я идти домой ночью. К тому же было много работы. Привезли раненых. Много.

– Плевать я хотел на твоих раненых! – крикнул Павел Петрович. – Плевать я хотел на них с третьего этажа! Сепары проклятые! Да хоть бы их всех поубивали! Собирайся! Ехать надо! Скорее собирайся! Водитель ждёт моего звонка, а у него, между прочим, тоже семья.

Алина Глебовна, не отвечая, прошла на кухню, налила себе стакан воды из пластиковой бутылки и выпила залпом.

Муж тоже прошёл на кухню и возмущённо сопел.

– Ничего не собрано! Я же сказал: собрать необходимые вещи. Мне пришлось самому собирать. Свои вещи я собрал. Но я не знаю, что ты из своего хочешь взять. Давай скорее! Да, и кот! Кота завезём тёще.

– Мама об этом знает? – спросила Алина Глебовна, наливая второй стакан. Жажда не исчезла.

– Мы не можем везти с собой кота, – раздражённо сказал Павел Петрович. – Мы будем жить в общежитии или на съёмной квартире. Хозяева таких квартир не любят, когда жильцы привозят котов и собак. Так что кота – к тёще, без вариантов.

– А кота спросили?

Алина Глебовна выпила второй стакан воды и повернулась лицом к мужу.

– Да что с тобой?! Шутить изволите! Нет, кота не спросили.

– Правильно! Некого спросить. Кот умер вчера вечером.

– Жаль! Но мы все умрём! – философски заметил Павел Петрович. – Впрочем, это даже к лучшему. Меньше возни. Можно не заезжать к тёще.

– А тёщу, значит, предупредить не надо. С тёщей, значит, и попрощаться не стоит.

– Хорошо, заедем, – поспешно согласился Павел Петрович. – Ненадолго. Предупредить, попрощаться и оставить ключи от квартиры. Пусть присмотрит.

– А тёщу, значит, ты оставляешь под обстрелами? – холодно спросила Алина Глебовна. – Ей, стало быть, в микроавтобусе места не хватает?

Павел Петрович на секунду растерялся.

– Ну, я подумал, она человек старый, не захочет ехать, менять обстановку, так сказать.

– А ты у тёщи спросил? Может, она захотела бы уехать вместе с нами, поменять, так сказать, обстановку.

– Почему это я должен спрашивать? – вскинулся муж. – Это твоя мать, в конце концов. Ты и должна была с нею переговорить. Почему я?

Алина Глебовна посмотрела в глаза мужа долгим взглядом. На пороге появились сын и дочь.

– Ма-а-ам! Ну что ты так долго? Мы ждём, ждём! Ехать надо! А тебя всё нет и нет!

– Идёмте! – властно сказала Алина Глебовна и направилась в гостиную.

Все потянулись за ней. В гостиной она села в кресло напротив дивана и жестом показала, что все должны сесть.

Лицо Павла Петровича выражало крайнюю степень нетерпения и недовольства.

– Что это ещё за фокусы?! – рявкнул он, но всё-таки сел.

– Вот что, – сказала Алина Глебовна, – вы поезжайте! Вот прямо сейчас вызывайте водителя, пусть приезжает и заберёт вас. Я не еду!

Несколько секунд длилось молчание. Потом сразу все заговорили. В этом хоре возмущённых голосов Алина Глебовна различала одну по нескольку раз повторяемую фразу: сошла с ума, сошла с ума, сошла с ума…

Наконец они затихли.

– Не сошла я с ума, – устало сказала Алина Глебовна. – У меня найдётся по крайней мере десять причин не ехать, и если вы наберётесь терпения и выслушаете меня, постараетесь понять…

– Хватит! – вскочил с дивана Павел Петрович. – Ехать надо, а не разговоры разговаривать! Нашла время! Всё, я звоню Серёге! Пусть выезжает! Живо! Собирайся!

Алина Глебовна не шевельнулась.

– Живо! – заорал муж. – Марш в спальню! Собирай вещи! Дура!

– Я не еду! – спокойно сказала Алина Глебовна. – Может, я и дура, но орать на меня не следует.

Сын и дочь сидели молча и только недоумённо переглядывались.

– Ну, давай! Называй свою причину! Мать? Кот? Работа? Что ещё? Что я ещё не знаю?

– Кот умер, – напомнила Алина Глебовна.

– Как умер? Когда умер? – хором воскликнули сын и дочь.

– К чёрту кота! – заорал Павел Петрович. – Ах да! Цветы! – съязвил он. – Ты не можешь оставить цветочки. Цветочки и коты для тебя важнее людей.

– Моя мать не кот и не цветочек.

– Ну хорошо, давай заберём и твою мать! Место найдётся. А о цветах придётся забыть. Потом заведёшь новые.

– Моя мать тоже не хочет уезжать. А новую мать я потом завести не смогу.

– Хорошо! Мы никуда не едем! Мы остаёмся, потому что твоя мать никуда не хочет уезжать! Пусть разбомбят наш дом! Пусть мы все погибнем! Зато твоей маме будет хорошо!

– Нет, вы поедете! – возвысила голос Алина Глебовна. – Раз уж вы собрались уехать, то уезжайте. Но без меня. И разве дело только в моей матери? Дело не только в ней. И вообще, зачем я тебе? У тебя есть любовница. И нечего махать рукой и делать такие невинные и такие возмущённые глаза. Я давно знаю. И дети знают. Она ведь тоже с нами в микроавтобусе поедет? Ты ведь везёшь её с собой? Ну да, не оставлять же девочку под обстрелами! Она тебя утешит на новом месте. Так что за тебя я не беспокоюсь.

У Павла Петровича действительно с некоторых пор была молодая любовница, с которой он проводил много времени после работы, отговариваясь дома, куда возвращался ночевать, что у него много неотложных дел. Любовница была не только молода, но и хороша собой, работала на одном предприятии с Павлом Петровичем. Он давно уже подумывал, не развестись ли ему с женой и не расписаться ли с любовницей, но опасался, что будет скандал, а скандалов он не любил. К тому же его жена замечательно готовила борщ и котлеты, всяческие разносолы делала по осени, а любовница умела только кофе варить. Картошку она не чистила, боялась испортить маникюр. Какие борщи! И Павел Петрович всё откладывал окончательное решение этого вопроса.

Значит, жена знает о любовнице. Чёрт! Впрочем, тем лучше! Кажется, скандал жена ему не собирается устраивать. Как она догадалась, что любовница поедет с ними в одном автобусе? Впрочем, об этом надо будет потом подумать. Всё потом! Сейчас надо ехать!

Между тем Алина Глебовна перевела взгляд на детей.

– А вам я зачем? Вы же в телефонах и Интернете живёте. Вы же забыли, что со мной тоже поговорить можно. А я что? Безгласный робот. Я отлично знаю, зачем вам нужно, чтобы я тоже ехала. Кто же будет готовить вам завтраки, обеды и ужины? Кто постирает и погладит ваши джинсы и рубашки? Кто приведёт в порядок квартиру? Кто уберёт за вами постели? Кто принесёт продукты? Вы даже спасибо роботу не всегда говорите. И так сойдёт! Ведь у робота нет души. О чём с ним говорить! Ладно! Поезжайте без меня. Может, научитесь за собой сами ухаживать. Вы будете в безопасности, и я буду за вас спокойна. Только не забывайте, что вы едете спасаться за спиной армии, которая разрушает и убивает Донбасс.

– Оп-па! – вскинулся Павел Петрович. – О как ты заговорила! И давно ты стала сепаратисткой?

– А у меня к тебе встречный вопрос: давно ты перестал быть русским?

– А у нас, между прочим, украинские паспорта! Мы граждане Украины!

– Гражданство может быть каким угодно, и даёт его государство, а национальность – одна от рождения до смерти, и дают её родители и предки. Можно быть одновременно гражданином нескольких государств, но нельзя иметь сразу несколько национальностей. Так что вы не забывайте, что ваши предки, ваши дедушки и бабушки, – русские и похоронены они в Белгороде и Пскове.

– А может, я наполовину украинец? – выпалил Павел Петрович.

– На которую половину? На правую или на левую? На верхнюю или на нижнюю? Знаешь, как раздвоение личности в медицине называется? У тебя родной язык – русский и предки русские. Завтра ты захочешь стать гражданином Германии и получишь немецкий паспорт, а немцем ты не станешь! Никогда! Русский, он и в Африке русский!

– Но ведь это глупо, – упорствовал Павел Петрович. – Глупо сидеть и ждать, когда тебя убьют!

– Да, но ещё глупее, что тебя убьют люди, в карманах которых такие же паспорта, как у тебя. Это гражданская война, Паша. А на гражданской войне ты выбираешь, с кем ты. Ты – с Украиной. Я – с Россией. Мне так сердце подсказывает. А сердце никогда не ошибается.

Павел Петрович возмущённо смотрел на жену. Как рассуждает! Никогда бы не подумал, что она способна так рассуждать. Никогда бы не подумал, что в её голове роятся такие странные мысли. Сам он никогда не задумывался над вопросом своей национальной принадлежности. Прежде был советский человек. Потом Союз развалился. Павел Петрович, будучи русским по происхождению, получил украинский паспорт и стал считать себя украинцем. Ну, раз он на Украине живёт и работает, значит, украинец. Чего тут размышлять-то!

– Ты твёрдо решила? – спросил он.

– Твёрдо. Не сомневайся.

– Ну, раз так, потом не жалуйся. Скоро мы вернёмся и всё решим.

– Да уж всё решено, – устало сказала Алина Глебовна. – Поезжайте!

– Зря ты это, мать, – бросил сын.

Дочь пожала плечами.

Павел Петрович позвонил водителю Серёге, подхватил два чемодана и пошёл к выходной двери. Сын и дочь шли за ним. Алина Глебовна перекрестила их спины.

У двери Павел Петрович обернулся:

– Ну, ни пуха…

Они вышли. Дверь захлопнулась.

Алина Глебовна посидела ещё немного, затем встала и пошла в спальню – собирать свой чемодан. Всё было кончено!

Через час она была уже на окраине города в шахтёрском посёлке, выросшем после войны возле угольной шахты. Надшахтное здание было видно из любого уголка посёлка.

Алина Глебовна приоткрыла калитку и вошла во двор. В глубине двора стоял дом её матери, Галины Петровны. Старый дом, построенный в шестидесятые. Три окна по фасаду с голубыми рамами, шиферная серая крыша. Двор порос травкой. Из травки выглядывали красные розы.

«Как капли крови», – подумала Алина Глебовна.

В этом дворе когда-то играли её свадьбу. Чуть ли не весь посёлок собрался тогда. Двор не вмещал всех гостей, и свадебные столы ставили не только во дворе, но и прямо на улице за широко распахнутыми воротами.

Из родительского дома Алина Глебовна ушла жить к мужу в его городскую трёхкомнатную квартиру. В этом дворе через несколько лет стоял гроб с телом её отца, поднятым из шахты спасателями после обвала. Много чего перевидал этот двор и этот дом! А теперь над ним гремела канонада.

Алина Глебовна направилась по кирпичной дорожке к крыльцу. На крыльцо вышла Галина Петровна, седая, в голубом фартуке.

Мать и дочь обнялись.

– Разве ты не уехала? – спросила мать, выпуская дочь из объятий. – Мне звонила Марианна и сказала, что вы уезжаете.

– Я не уехала. Разве я могла уехать без тебя?

– А я подумала, что ты пришла попрощаться.

Они вошли в сени, затем прошли на кухню и сели возле стола, накрытого старенькой пёстрой клеёнкой.

– А почему ты с чемоданом? И где все остальные?

– Они уехали, мама. На Украину. В Винницу. Кстати, Марианна спросила тебя, поедешь ли ты?

– Нет, не спрашивала. Сказала только, что вы все уезжаете. И ещё сказала, что в микроавтобусе все места заняты, что с вами едут ещё сослуживцы Паши. Она перечислила кто, но имён я не запомнила.

– Неважно, – сказала дочь. – Главное, что Оля тоже едет в этом микроавтобусе.

– Оля? Да, Маша упомянула какую-то Олю.

– Как какую-то? Это наша любовница, – усмехнулась Алина Глебовна.

Галина Петровна всплеснула руками, сложила их на груди, сочувственно глядя на дочь.

– Так они уехали? Без тебя?

– Без нас, мама. Они уехали без нас. Я решила остаться. Кстати, могу я теперь жить с тобой?

– Аля, о чём ты спрашиваешь?! Это твой дом. А, вот почему ты с чемоданом.

– Да, мама. Там всё кончено. Да, ты ещё не знаешь: кот Мур умер. Не вынес, старичок.

– Как жаль! – сказала Галина Петровна, и её голубые глаза наполнились слезами. Она знала, как её дочь любила кота. – Как жаль! – повторила она. – Считай, третий ребёнок! Ну, иди, располагайся в своей комнате. А я чайник поставлю. Да, и подвал я оборудовала, как умела. Хочешь посмотреть?

– Хочу, – сказала Алина Глебовна. – После чая.

Она прошла в свою девичью светёлку и огляделась.

Ничего не изменилось в светёлке. Как будто не было прошедших двадцати лет. Когда Алина Глебовна приезжала к матери в гости, она не всегда заглядывала в свою бывшую комнату. Погостит часок-другой – и назад, в город. У стены стояла узкая девичья кровать с панцирной сеткой и железными спинками, покрытая белым пикейным покрывалом. Две пышные подушки с кружевными наволочками лежали в изголовье. На стене висел ковёр с оленями в зимнем лесу. У противоположной стены стоял платяной шкаф. У распахнутого окна – письменный стол, за которым она делала когда-то уроки. Венский стул у стола. И у торцовой стены, рядом с окном, – книжные полки, сколоченные когда-то отцом.

Алина Глебовна обошла комнату и приблизилась к окну. Оно глядело в маленький сад с фруктовыми деревьями. За садом был небольшой огород.

Нет, она неправа. Всё изменилось. Деревья разрослись и давали густую тень. Мебель состарилась и покрылась мелкими трещинами. Пикейное покрывало потерлось и кое-где было заштопано белыми нитками. Ковёр выцвел. Но всё это было такое родное, такое своё!

Алина Глебовна открыла чемодан и разложила вещи на полках старенького платяного шкафа. Она погладила закрытые створки шкафа. Потом отправилась на кухню пить чай.

Галина Петровна ждала её. Дымился в чашках чай – заваренные листья смородины. К чаю – банка прошлогоднего малинового варенья и оладушки.

– Больше ничего нет, – виновато сказала Галина Петровна. – Кабы я знала, что ты приедешь, я бы сварила что-нибудь.

– Ничего не надо. Хорошо, как в детстве. Оладьи и варенье! Отлично!

– Муки бы достать, – сокрушалась Галина Петровна. – Последний стакан наскребла. Хлеб с перебоями. Иной раз и день-два в магазине нету.

– Всё наладится, – успокаивала мать Алина Глебовна. – Мы же теперь вдвоём. Добуду где-нибудь.

– Аптеки закрылись, – продолжала сокрушаться Галина Петровна. – Где я таблетки от давления куплю?

– Достанем! Я же в больнице работаю. Придёт гуманитарка из России. Нас не оставят в беде. Не бойся!

Помолчали.

– Как же они без тебя? – задала Галина Петровна главный вопрос, который её мучил.

– Справятся. У Павла есть Оленька. Пусть она теперь о нём заботится. А Глебу и Марианне я более не нужна. Вернее, нужна как прислуга. А в друзьях у них телефон с Интернетом. Пусть учатся быть самостоятельными. Мама, они уже не дети.

– Боязно за них.

– Боязно. Да только они сами выбрали свою судьбу. Их никто не неволил.

– А ну как Глеба забреют?

– Не забреют. Отец его отмажет.

– А если не отмажет? Он же тогда в нас стрелять будет. Ужас какой!

– Мама, не думай об этом. Будет, значит, будет! Это его выбор.

– Так ведь и его могут убить!

– Могут!

– И что же делать?

– Ничего нельзя сделать, мама. Как можно остановить взлетающий самолёт? Поздно!

– Только на Бога надежда!

– Ну вот и молись.

После чая они пошли осматривать подвал, где им предстояло прятаться от обстрелов. Вход в подвал был в сенях. Они спустились вниз по деревянной лестнице. Галина Петровна включила свет. Одинокая лампочка под потолком осветила серые стены.

– Ваньку-соседа позвала, он свет провёл, – сказала Галина Петровна. – Он и нары сколотил. Я же думала, что вы все ко мне переберётесь. По посёлку пока что не стреляют. Только по городу.

Вдоль стены тянулись нары, где могла бы поместиться вся семья, все пять человек. Нары были покрыты старыми одеялами. В углу подвала стоял старенький стол, принесённый из летней кухни, на столе – жёлтая керосинка, сохранившаяся с довоенных времён.

– Вот, пригодилась! Ничего я не выбрасывала, – похвастала Галина Петровна. – Надо только керосину раздобыть. И свечи я на всякий случай купила. Вдруг света не будет.

– Раздобудем, – пообещала дочь. – Я этим займусь. А спать здесь нам не будет тесно, – засмеялась она. – Всё отлично, мама!

– Эх, не думала я, что в подвале жить придётся! – вздохнула Галина Петровна. – Наверняка и посёлок бомбить станут. Здесь же шахта.

– Станут! Но нам есть где укрыться. Не переживай, мама. Мы их остановим.

Они поднялись из подвала в дом. Алина Глебовна заглянула в комнату матери. В углу она заметила большую овальную корзину, которой здесь прежде не было. Алина Глебовна вошла в комнату и посмотрела в корзину. Блаженно вытянувшись, в ней лежала серая полосатая кошка. Возле её живота спали четыре крохотных пушистика: трое серых в тёмную полоску, как мать, а четвёртый – огненно-рыжий.

– Уехали соседи, – поясняла Галина Петровна, – а беременную кошку бросили. Я забрала себе. Не пропадать же ей!

– Когда родились малыши? – спросила Алина Петровна и осторожно взяла рыжую крохотку в руку.

Кошка тревожно встрепенулась и мяукнула.

– Не бойся! Я сейчас верну, – успокоила её Алина Глебовна.

– Так сегодня утром. За час до твоего прихода.

Алина Глебовна приложила малыша к щеке. Она чувствовала его влажный носик. Крохотные коготки покалывали ладонь.

– Мама, – сказала она, – Мур вернулся! Он вернулся!

– А может, это Мурка?

– Неважно. Значит, это весточка от него. Но это Мур! – убеждённо повторила Алина Глебовна. – Всё будет хорошо! Мама, всё теперь будет отлично! Вот увидишь!