Повесть «Господа офицеры», написанная капитаном 13-го Лейб-гренадерского Эриванского полка Константином Сергеевичем Поповым, и «Записки военного летчика» лейтенанта Петра Федоровича Ляпидевского – это трагические описания страшных событий Первой мировой и Гражданской войн их непосредственными участниками, которые не оставят равнодушным даже самого строгого читателя.
v 1.0 – создание FB2 – irul
Знак информационной продукции 12+
© ООО «Издательство «Вече», 2018
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018
Сайт издательства www.veche.ru
Берегите офицера! Ибо от века и до ныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть.
Глубокоуважаемой Анне Оттовне Вышинской, супруге высокодоблестного командира лейб-Эриванцев – Евгения Евгеньевича, имя и славная память о котором вечно будет жить в сердцах оставшихся в живых его боевых соратников и таковой же передастся идущим им на смену новым поколениям Эриванцев… Ввиду целого ряда беспримерных по красоте своей страниц, вписанных полком в период его командования в нашу славную полковую историю.
От искренне преданного и сердечно расположенного автора – К. Попова
Булонь о/с
1. V.29 г.
На дворе льет дождь. Буйный ветер, обрывок циклона свирепствующего уже неделю в Атлантическом океане и Ла-Манше, сотрясает мою мансарду, как бы желая отвлечь мое внимание и нарушить тихую торжественность, охватившего меня, душевного состояния. Напрасно. Я растапливаю печь, поудобнее сажусь в старое кресло, протягиваю ноги, чтобы дать им обсушиться и согреться и начинаю уже чувствовать, как тепло приятно распространяется по всему телу. Я с удовольствием отдаюсь на миг этому чувству, не торопясь достаю свой бумажник и вынимаю из него только что утвержденный устав моего полкового объединения. «Наш Закон», читаю я его краткое и выразительное название… и моя мысль переносится туда, где только что сидели мы, уцелевшие обломки старинного полка Российской армии. Предо мной отчетливо встает крупная фигура моего старого доблестного командира, когда-то статного красавца флигель-адъютанта, теперь седого старика – директора крупной американской фирмы, собравшего своих офицеров у себя в кабинете и читающего по пунктам вновь выработанный, предлагаемый на утверждение, устав.
Сосредоточенно суровы лица слушателей, плотно сжаты их губы и не одна морщина залегла глубокой складкой на этих мужественных, гордых челах. Они впитывают в себя отрывистые фразы своего командира, с глубоким чувством и подлинным огнем, произносящего:
– Русское государство и его державное место среди народов мира созидалось в течение тысячелетия под водительством русских князей и царей, творческими силами русского народа, морально нравственными устоями православной церкви и мощью русской армии…
Первый, старейший полк русской армии Z-ский царя Михаила Федоровича, основанный первым Романовым, исполнял свой воинский долг непрерывно в течение почти трех столетий, пронеся через века своего существования незапятнанным свое опаленное в боях и обвеянное победами знамя. Всею своею государственною, трудовою, боевою и мирною работою, всем своим прошлым, полк исторически неразрывно связан с династией Романовых…
Неоднократно отличаемый за подвиги и службу России – царями, полк хранит благодарную память династии и глубокую скорбь о царственных однополчанах, принявших мученический венец: императоре Александре II и императоре Николае II и его семье…
В годы тяжелых испытаний, выпавших на долю нашей Родины, каждый Z-ец, где бы он ни находился, все тот же стойкий носитель долга и чести полка на посту своего исконного служения Великой Родине…
Звание Z-ца обязывает, и в особенности в исключительно трудных условиях современной жизни, сохранить верность традициям полка и передать их нашим потомкам такими же, какими мы приняли их от наших предков…
Одушевленные этими мыслями, нашим славным прошлым, в котором черпаем наши силы, ради сохранения морального наследия, врученного нам историей, – наших традиций, – для дела будущего строительства России, мы, находящиеся в Париже члены Z-ской семьи, собрались ** 192* года и выработали наш закон, правила нашей организации и изложили его в следующих статьях…
Вот они эти краткие, простые и ясные статьи… я любовно перечитываю их раз, другой… и они кажутся мне пределом ясности и почти что физической ощущаемости.
Наш Закон уже рисуется мне начертанным на скрижалях, подобных тем, на которых начертаны были заповеди Моисея. И самый стиль и сущность его навевают на меня прекрасный аромат далекого прошлого… и картина за картиной воскресают в моей памяти.
Я вижу себя недавно прибывшим в полк молодым офицером…
Бильярдная комната офицерского собрания постепенно наполняется. Дверь из обширной, неуютной и холодной передней поминутно с шумом отворяется и впускает все новых и новых офицеров, сияющих своей прекрасной формой, безукоризненной выправкой, уверенными движениями и как бы излучающейся из каждого жизнерадостностью молодости. Входящих то и дело шумно приветствуют: «Здорово, Гено! А! Кокор! Рома! Саша! Арчилл!» – или приветствия переходят вдруг с имен и прозвищ на цифры рот и батальонов, в которых состоят входящие…
– Здорово шышнадцатая! Здорово славная шестая! Здорово «четвэртый»… – Сразу бросается в глаза, что собирается только молодежь не выше штабс-капитанского чина, и все же набирается до сорока человек. Каждого старшего из входящих все подчеркнуто «отчетливо» встречают, вставая и вытягиваясь, пока не кончалась церемония обычных приветствий. Заметно также, что офицеры избегают называть друг друга по имени и отчеству, а называют по прозвищам и именам, и только одни мы, «молодые», выдаем себя тем, что ко всем обращаемся с упоминанием чина.
Большая биллиардная комната, несмотря на свою неуютность, любимое место для сбора друзей.
Здесь обыкновенно рождались многочисленные планы и отсюда же начиналось проведение их в жизнь.
Здесь же, как узнаем, зародилась вчера мысль и нашего чествования – и первоначальное недоумение «молодых»… разъясняется.
Большие деревянные диваны, стоящие вдоль стен, и большой солидный биллиард с необходимыми принадлежностями – единственная обстановка этой комнаты, если не считать висящей вдоль стен длинной вереницы портретов бывших командиров полка, от Гордона, изображенного на старинной гравюре, до последнего командира, снятого в тифлисской, хорошо известной всем фотографии.
Диваны давно укомплектованы старшими офицерами. Младшие, не имея где присесть, стоят в независимых позах, попыхивая папиросами и ведут оживленную, дружескую беседу. Табачный дым поднимается облаками от этих групп и, временами, начинает походить на дымовую завесу, из-за которой, словно из тьмы веков, серьезно глядят лики старых боевых командиров. Сегодня полковая молодежь, к которой относились подпоручики, поручики и часть штабс-капитанов, не обремененных еще семейными обязанностями, – выбрала день для чествования или, как нам было объявлено, для ознакомления с молодежью.
Нас, «молодых» – восемь, прибывших из пяти военных училищ.
Ровно в девять часов, как было назначено, дверь, ведущая в большой квадратный, полуторасветный зал, распахнулась и на пороге показался хозяин собрания, поручик Гаврюша К., невысокого роста, худощавый брюнет, с черненькими усиками и маленькими, глубокосидящими глазками.
– Пожалуйте, господа! – обратился он к собравшимся офицерам, приглашая их широким жестом в столовую. Никто не заставил себя просить дважды и все гурьбой направились через слабо освещенный, громадный зал к яркой полосе света, вырывавшейся из широко раскрытых дверей столовой.
Взору вошедших представилась прекрасная перспектива большой продолговатой, залитой светом столовой, посреди которой красовался длинный стол, накрытый белоснежной скатертью. Он был уставлен правильными рядами приборов великолепного кузнецовского фарфора, с тончайшей, художественной работы, полковыми вензелями. За приборами, в том же безукоризненном равнении, поместились хрустальные бокалы, стопки и рюмки. За ними, в центре стола, среди разного рода закусок и вин, возвышались прекрасные серебряные вазы с цветами – желтыми и красными. Все свободные в этом пространстве места заняты кубками, чарочками, азарпешами и турьими рогами, оправленными в серебро и золото. На каждом из этих предметов дата, кем и когда сделан подарок в полковую сокровищницу. Столовая утварь, накопившаяся столетиями, представляла в полном смысле слова – сокровищницу. Кроме сотен комплектов серебряных приборов, остававшихся от каждого офицера, служившего в полку и обязанного иметь свой прибор, она имела еще массу ценных подношений от различных полков, городов и старых сослуживцев, делавших свои подношения в различные выдающиеся моменты полковой жизни. Но главными и ценнейшими были царские подарки – державных шефов, которые, кроме своей действительной стоимости, представляли собой высокохудожественные произведения искусства и исторические реликвии. Этих, последних, за столом нет. Они подаются лишь в особо знаменательных случаях, а посему красуются в громадном резном шкафе, специально привезенном из Венеции.
Когда все офицеры встали возле своих именных приборов и невольно стих шумный разговор, старший из присутствующих, едва уловимым наклонением головы попросил всех сесть. Зашуршали отодвигаемые стулья, сверкнули и заиграли отразившись в прозрачном хрустале яркие пуговицы и блестящие погоны, и каждый как бы в нерешительности и раздумьи задержался, предаваясь созерцанию красоты девственности сервированного стола.
Это продолжается момент, в который, однако, я улавливаю торжествующий взгляд моего визави поручика, которого все зовут Арчиллом, – брошенный моему соседу, тоже молодому.
«Каково, брат?» – одними глазами говорил Арчилл… и ошеломленный «молодой» ничего не отвечая, как бы растворился в восторженной улыбке.
– Господа! – произнес, поднимаясь, сидевший в голове стола старший, и все встали.
– Я поднимаю бокал за здоровье державного шефа полка, Его Императорского Величества Государя Императора! Ура!..
Громкое дружное ура огласило столовую и с рокотом перенеслось в пустой зал… и не успело еще замереть, как все запели хором, вдохновенный Z-ский марш…
– Господа! – раздался голос того же офицера. – Я предлагаю выбрать, по-кавказскому адату тулумбаша[1] и таковым предлагаю избрать Володю Дельского.
– Просим! Просим! – раздались со всех сторон дружеские голоса. Этого оказалось достаточно и тулумбаш принял бразды правления в свои руки.
– Z-цы – Алаверды! – как бы скомандовал тулумбаш, и все буквально залпом выпалили – «Яхши-Ол».
«Учись, брат!» – одними глазами наставлял торжествующий Арчилл… и тотчас же поворачивался сам к тулумбашу и нарочито серьезно весь обращался «в слух».
– Господа! – тем временем говорил тулумбаш Володя. – Сегодня мы приветствуем молодые силы, влившиеся в наш старый, горячо любимый полк.
Этот день, всегда большое событие в нашей маленькой жизни. Для нас это подтверждение вещих слов нашей полковой песни: «Z-цев нас немало мертвых и живых, было… есть… и будет»… Мертвым слава и честь; это их трудами и их подвигом создавался избранный вами (при этих словах он выразительно обвел глазами «молодых») наш славный полк… Живые, это все мы, присутствующие и отсутствующие Z-цы готовые ежечасно, ежеминутно, поддержать честь и доброе имя наших славных предков и нашего седого, увенчанного славой полка. Уйдем или погибнем мы, полк не умрет. Нас заменят наши дети, внуки и правнуки… и «как в прошедшие века»… в минуты тяжелых испытаний полк только «сомкнет штыки»… и славным погибшим явятся на смену доблестные живые… Пример налицо… Господа! – возвысил голос тулумбаш, – в этом году все восемь выпущенные к нам в полк кончили свои училища портупей-юнкерами. Да здравствует наша славная молодежь!
дружно и задорно взяли тенора.
присоединились баритоны и басы.
повторили басы и октавы.
как бы поздоровавшись воскликнул тулумбаш.
отвечали все разом.
командовал тулумбаш… и все, выждав два счета, дружно выпаливали:
И вновь, стоя, все исполняли хором полковой марш. Собранская прислуга, рослые красавцы в белых рубахах с белыми поясами и в белых перчатках, бесшумно подают и убирают, скользя, как тени. А тулумбаш не унимается, уже назначил себе помощника и потребовал, чтобы «молодые» от каждого училища сказали слово.
– Прошу младшего, – распоряжался Володя.
Младшим оказался Павлон, за ним два Александровца, потом Одессец, потом Павлон, Тифлисец, Алексеевец и, наконец, самый старший из выпуска Тифлисец. Каждый сказал свое слово и каждому отвечал кто-либо из его старших однокашников.
Просты и бесхитростны были слова, никто не сказал ничего особенного, но всех выслушивали внимательно, даже напряженно. Когда кто-нибудь более удачно выражал свою мысль, немедленно слышались голоса:
– Как он говорит!
– Какой поэт!
– Второй Кикнадзе.[2]
И обычно после такой речи все затягивали комическую песнь:
Тут все вставали, чокались с «поэтом» и продолжали:
Но чаще случалось, что поэтов не оказывалось. Красивая мысль, пришедшая в голову, не находила нужных слов для ее выражения и происходила заминка, – тогда все дружным «ура» выручали товарища из неловкого положения.
– Дорогой мой, вы не допивайте своего бокала до дна, вас не хватит, а опаздывать на службу у нас не полагается, – тем временем шли поучительные разговоры… или…
Арчилл, выпив на брудершафт с подпоручиком Четыркиным, торжественно ему заявлял:
– Ты, брат Четыркин, не грусти. – Хотя Четыркин и не думал грустить. – Тебе батальонный не замечание сделал, а только заметил, что у тебя очень «красивая» челка… У нас в полку ни челки, ни бакенбарды не полагаются… При мне был такой случай, – говорил Арчилл, – один наш офицер, сейчас он в Академии Генерального штаба, – отпустил себе «котлеты». Ему офицеры сказали раз, другой, – не помогло. Тогда устроили товарищеский ужин, на который пригласили и его. Ужин был в полном разгаре, когда к нему подошли четыре офицера, взяли его вместе со стулом и торжественно понесли на сцену… вот сюда, – указал он на сцену (столовая являлась в то же время зрительным залом). Хозяин собрания в этот момент поднял занавес и все увидели на сцене нашего полкового парикмахера Баграта, сидящего за столиком со всеми принадлежностями, направляющего бритву. Тут же на столе и горячая вода в чашечке, одним словом, все как полагается и… здесь на сцене, с его «согласия» – сбрили одну котлету…
– Ну, будь здоров, дорогой Коля, – протягивая бокал и чокаясь с молодым Александровцем, говорил Арчилл; а немного погодя, как ни в чем не бывало, добродушно предлагал: – Знаешь что, Четыркин, идем завтра вместе стричься…
мягким приятным тенором начинал помощник адъютанта – Саша – песнь про подвиг рядового Гаврилы Сидорова в Персидскую войну 1805 года, известный в истории под названием «живой мост», когда солдаты, увлеченные примером Сидорова, бросились в непроходимый для артиллерии овраг и по своим плечам перекатили орудия, причем сам Сидоров сорвавшимся вторым орудием был раздавлен.
И все, дружно вливаясь, подхватывали:
Неслась песнь, западая глубоко в душу, чтобы раз и навсегда покорить ее величием подвига, научить бескорыстной и беспредельной любви к Родине и к Полку, сложившему солдатскими талантами эти прекрасные песни, возвышающие душу своей отвлеченной красотой…
Мягко светит луна, озаряя полковой плац, памятник рядовому Сидорову и полковую церковь с хранящимися в ней знаменами…
Замирает на своем посту часовой, завидя приближающихся офицеров…
Тихо дремлет сосновый лес, распространяя свой тонкий упоительный аромат в горном ущелье над спящим Манглисом.
Несутся годы… В сосновом лесу у Паньской Нивы в Галиции раскинулся наш бивак…
Сзади… десять месяцев войны, десять месяцев напряжения всех физических и духовных сил, честно пройденный путь, отмеченный тысячами безвестных могил русских воинов, принявших смерть за Родину, гордое сознание исполненного долга… и клочки разрушенных надежд и несбывшихся мечтаний.
Впереди… – короткие перспективы: от боя – до боя.
Полк только что пропел вечернюю молитву и лес загомонил тысячами голосов. Зажглись костры; подъехали кухни и густо потянулся к небу дым бивачных костров и запах солдатского борща.
У палатки начальника команды разведчиков прапорщика Богдана С., важное совещание заговорщиков.
Необычайное происшествие. Одновременно из Петербурга приехал оправившийся от ран Четыркин и привез заказанный по телеграфу, для командира второго батальона Георгиевский крест; а из Львова, от Ханши С., матери Богдана, прибыла двуколка с винами, закусками и шампанским. Идет лихорадочная подготовка к импровизированному торжеству – подношения Георгия бывшему командиру второго батальона. Медлить нельзя… ибо «потеря времени смерти безвозвратной подобна».
На передовой линии, что в пяти верстах впереди, мертвая тишина, но тишина зловещая. Обстановка напряженная. Два батальона вызваны на ночь на поддержку передовых частей и уходят. Штаб полка перебирается ближе к фронту, и командир на торжестве быть не может. Тем паче, медлить нельзя…
вспоминается каждому, и все спешат на маленькую поляну среди леса, где при тусклом свете двух фонарей накрыт стол. Конструкция стола оригинальна: прямоугольник, величиной с крышку большого стола, окопан канавкой. В эту канавку садящиеся за стол опускают ноги. Прямоугольник уже накрыт скатертью и на нем стоит все, «что бог послал».
В этот день «бог послал» очень тонкие деликатесы и прекрасные вина, и изголодавшиеся по вкусным вещам гастрономы, опуская в канавку ноги, одновременно одобрительно крякают и потирают руки.
Все офицеры двух оставшихся батальонов налицо. Их только десять. Среди деревьев мелькает силуэт виновника торжества… Это худощавый, сотканный из одних костей и мускулов человек, среднего роста, голубоглазый, светлый блондин, с мягкими расплывчатыми чертами лица. В нем не трудно признать уроженца далекого севера – он финн.
– Господа офицеры! – раздается команда, и все вытягиваются и замирают. Замирают с внутренней дрожью готовых вырваться наружу восторженных чувств к любимому командиру.
– Вольно! – небрежно отмахиваясь, говорит командир, спуская ногу в канаву и, ничего не подозревая, спрашивает: – Это по какому случаю такой парад? – Но увидя необычайную торжественность застывших поз и лиц, невольно останавливается и вытягивается сам.
– Господин полковник! – произнес старший офицер второго батальона таким торжественным тоном, что у хозяйственной двуколки, все денщики, повар и конюха, стоявшие в почтительном отдалении, невольно «берут под козырек», а повар, бывший без фуражки, приложил руку «к пустой голове».
– Господа офицеры второго батальона имеют высокую честь, в лице своего доблестного командира, приветствовать одного из тех полковых героев, имена которых заносятся на, не знающие смерти, страницы полковой истории, вместе с описанием содеянных ими подвигов. Эти страницы – полковая гордость. Мы помним, какой надеждой окрылили вы весь полк своей ночной атакой 6 декабря… Это вы возвратили утраченное нами сердце и тем заслужили общую признательность.
Георгиевская Кавалерская дума, признала в вас того, «кто не только обязанность свою исполнял во всем: по присяге, чести и долгу, но сверх сего ознаменовал себя в пользу и славу Российского оружия особенным отличием»… и присудила вам орден Св. великомученика и победоносца Георгия. Мы горячо просим Вас принять на память от ваших боевых соратников, офицеров второго батальона, этот крест, – мечту каждого Русского офицера.
– Ай какая молодца! какой поэт! – едва успел выговорить командир, как попал в очередные объятия…
– Ну, господа, за дело. Лови момент, – нарушил торжество минуты Четыркин.
– Телесная пища необходима для поддержания бодрости духа, – чревовещательным басом изрек произведенный за боевые отличия из подпрапорщиков – прапорщик Богач.
Зажурчало разливаемое вино. Наполнились бокалы. Галицийский лес встрепенулся, услыша как растроганный русский офицер сказал немногосложный тост за своего государя. Лес выслушал ответное ура живых Z-цев и, одобрительно зашуршав своими далекими верхушками, принялся слушать их полковую песнь:
Уже много пробок шампанского с треском вылетело ввысь, когда чей-то денщик доложил:
– Так что ваше высокоблагородие, два молодых прапорщика изволили прибыть и просят разрешения явиться.
– Проси! Проси! – обрадовались все и навстречу прапорщикам направились два офицера.
Вот они, безусые юнцы, как прозвали их: два Аякса, в новенькой походной форме, со всеми ремнями и блестящими значками Алексеевского военного училища. Оба красавцы – высокого роста и совершенно не похожие друг на друга: типичный русский и типичный армянин.
– Ну, подсаживайтесь к нам, – задвигались все, – немного поздновато… да ничего, найдется чем накормить…
– Нас задержали в штабе дивизии, хотели послать в разные полки… насилу упросили.
– Мы вместе из одной гимназии, вместе кончили военное училище и хотели попасть в один полк…
– Правильное решение, – раздались сочувственные голоса.
– Стало быть, вы два Аякса… – Ну-ка там… Иван… подать господам офицерам закусить с дороги…
– Прапорщик Богач! – подзуживали его офицеры. – Скажите ваше слово молодым офицерам…
Прапорщик долго отнекивался, но доброе вино, плотная закуска и полная непринужденность обстановки располагали к душевному излиянию… Богач, вдруг, поднялся во весь свой огромный рост и гаркнул:
– Z-цы – Алаверды!
– Яхши-Ол! – не замедлил ответ… и все насторожились.
– Господа молодые офицеры, позвольте мне поздравить вас с прибытием в славный Z-ский полк. Добро пожаловать! и будьте покойны, вы никогда не пожалеете, что попали к нам. У нас, можно сказать, полк отборный, и воюем мы без отказу. И начальство нами довольно, и солдаты нас уважают. Оно и вам полезно будет кой чему здесь поучиться. Здесь у нас, вроде, как школа. Смотришь, приходит офицер и взять с него нечего, а поживет, походит и каким героем становится… хоть куда. К примеру сказать, посмотрите сюда, – указал он на офицеров, сидевших в голове стола, из которых двое были подполковниками, а остальные не старше поручиков.
– Такие же были, как вы, а уже кажный орденами увешан… геройский все народ…
Здесь красноречие Богача иссякло; наступила пауза… Не найдя нужных слов, он еще раз выразительно взглянул на прапорщиков и произнес вразумительно и нежно:
– Того и вам, господа молодые офицеры, желаю.
На утро начался бой. Весь день лес сотрясался от гула разрывов и стрельбы. Кругом все рокотало… Громадный кровавый диск солнца уже коснулся своими краями синевшего вдали леса, когда на поляну, где вчера царило веселье, вышли санитары с окровавленными носилками.
На носилках покоилось безжизненное тело одного из тех, кого Богач именовал геройскими офицерами…
– Перемени ногу-то! Янулис! тебе говорю, али нет? – бурчал санитар… За носилками шел денщик убитого – Иван, он нес в руках офицерское снаряжение и фуражку своего барина и горькие слезы катились из его глаз…
Мелькает картина за картиной, и все двенадцать лет проходят печальной вереницей.
Париж… Мадлен… Я вижу вновь так изменившиеся за эти годы родные лица… Седина серебрит головы когда-то беспечной молодежи…
Скромные пиджаки и рабочие блузы сменили блестящую форму и прикрыли израненные тела…
Серьезны лица офицеров… плотно сжаты их губы и залегли глубокие морщины на мужественных гордых челах и думают они крепкую думу, слушая речь своего командира…
Сильно поредели ряды Z-цев. Где только нет их могил?.. В Августовских лесах, у прозрачных Мазурских озер, у медленно несущих свои воды – рек Бзуры и Буга, у Сморгони и Вильно, в широких степях Поволжья и на полях Кубани…
Блестят глаза старого командира, держащего речь к сомкнувшим ряды Z-цам… – «с бодрым духом!» – как бы говорят они… И наполняется сердце радостным волнением…
Буйный ветер сотрясает мою мансарду, как бы желая отвлечь мое внимание и нарушить тихую торжественность охватившего меня душевного состояния. Напрасно. Я берусь за перо; и, во исполнение параграфа пятого, только что принятого устава, начинаю эту книгу.
Вечерело. Ожесточенный бой за обладание маленькой польской деревушкой затихал.
Первыми притихли злорадно тарахтевшие пулеметы, ибо заманчивые цели в виде ровных длинных цепей то в серых, то в черных шинелях, уже давно закопались в землю, не имея сил перешагнуть через заветную черту победы.
Победителей сегодня не было, и противники, равно уставшие и изнемогшие от нервного напряжения в бою, постепенно прекращали огонь, и водворявшаяся тишина нарушалась лишь одиночными выстрелами любителей пострелять, да немецкая артиллерия изредка посылала очереди куда-то вдаль. Ее снаряды, жутко журча высоко, высоко над головой, совсем далеко разрывались, – так не громко и мягко… Казалось, что немцы кому-то не дослали известной порции снарядов и теперь, подсчитываясь, все ошибались в расчете и досылали недоданное.
Под крутым откосом обрыва, спускавшегося к реке, приютилась рота резерва. Около наколенных ям и ниш копошились люди. Их силуэты тем ярче обрисовывались на фоне догорающей за рекой деревни, чем становилось темнее. Слышались негромкие сдержанные голоса и суета.
– Пятая рота, в ружье! – донеслось громко откуда-то слева, и десятки голосов на разные лады повторили: – Пятая в ружье, пятая собирайсь!
Перед глазами зарябили шныряющие фигуры, послышался лязг штыков, скользивших друг по другу при разборке винтовок из козел… застучали котелки, и отчетливо прозвучали голоса взводных: – Первый взвод ко мне! второй взвод стройся здесь!
– Ты, чертов турок, опять винтовку не найдешь… я тебе говорю, рожа, сказано, становись, пока карточка цела. – Из третьего и четвертого взводов доносились более энергические выражения… и не прошло и пяти минут, как все затихло, и только отдельные фигуры маячили вдоль длинной змееобразной линии роты, построившейся у обрыва, применительно к местным условиям – без соблюдения особенного равнения. Слева, откуда донеслась первая команда, вспыхнул карманный электрический фонарик, и яркий элипсис, появившийся на земле, стал приближаться к выстроившейся и замершей роте.
– Подпрапорщик Ковтун, у вас все готово? – прокричал молодой подпоручик, двигавшийся с электрическим фонариком.
– Точно так, ваше благородие! – пожалуйте сюда, не упадите только – здесь яма… Ишь, черти, накопали норы, – буркнул себе в бороду, басом, старый подпрапорщик, фельдфебель Ковтун.
– Рота смирно! Равнение направо! – вполголоса, но достаточно внушительно и отчетливо скомандовал Ковтун.
– Стоять вольно! – подал команду подошедший молодой подпоручик и фонарик погас.
В этот же момент, там, откуда только что пришел подпоручик, вспыхнули два фонаря и два элипсиса, появившиеся на земле, рядом, мигая, сталкиваясь и перекрещиваясь, поползли к роте.
– Рота смирно! Равнение направо! – раздался голос подпоручика… и наступила мертвая тишина.
– Все в порядке? – произнес командир роты, высокий крупный капитан.
– Так точно, господин капитан, – снова послышался голос подпоручика.
– Господа офицеры, займите ваши места! На ремень! По отделениям, за мной, шагом марш! – скомандовал ротный, и на ходу добавил: – Курить нельзя.
Впереди всех шли проводники и ротный командир, а за ними, по отделениям, плотной угрюмой массой, вся рота – двести сорок человек.
– Будет, что ль, наступление на немца? – с затаенной тревогой вопросил чей-то голос, обращаясь к молодому подпоручику, шагавшему на фланге третьего взвода.
– Нет. Мы идем на смену первому батальону.
– А вы знаете, ваше благородие, проводники сказывали, что от первого нашего батальона и половины не осталось. Их высокоблагородие капитан Головкин убит, командиры третьей и четвертой роты ранены, двух подпрапорщиков третьей роты убило, и одного моего земляка из Александровского убило. А сколько простых – и не счесть, как мухи лежат побитые.
– Какие тебе мухи, – послышались протестующие голоса, – хороши мухи! Нешто мухи люди живые?
– Живые?! – подхватил третий.
– Были живые, – да померли.
– «Погибли во славу русского оружия» – буркнул вмешавшийся взводный.
– Ребята! – послышался голос ротного, остановившегося, чтобы пропустить роту.
– Как немец наведет прожектор, – падай и не шевелись! Понятно?!
– Так точно, понятно, – загудели голоса.
На косогоре появилась головная часть роты, едва различаемая при слабом отблеске догоравшей впереди деревни.
– Вот он, немец, прожектор наводит! – невольно воскликнуло сразу несколько человек, из первых поднявшихся на бугор.
– Ишь как быстро ворочает!
И восклицания эти замерли, так как громадной силы луч стал приближаться к тому месту, где показалась рота… Луч мигнул раз, другой и разом осветил всю роту, только что вылезшую на бугор.
Что-то крякнуло, зашуршало… звякнули котелки… и рота пала ниц, – как один человек.
Луч прожектора остановился и начал мигать. Наступило гробовое молчание… Молодой подпоручик осторожно повернул голову, чтобы посмотреть, что делается вокруг.
Его взору представились белые, искаженные страхом лица, частью глядевшие в сторону от нестерпимо ослепляющего света, или уткнутые в землю.
Бах, – бах, бах!.. – громыхнули выстрелы и на горизонте мигнули зарницы их взблестков.
Четыре снаряда с визгом пронеслись над головами и разорвались где-то за рекой. Еще мгновение… и луч пополз дальше.
– Кажись, это не по нас вдарил немец, – сказал кто-то очнувшись.
– Это он спросоня, дескать, и вы, мол, не спите, – сказал кто-то другой.
– Вперед! – послышалась команда… и шуршащая масса людей опять двинулась вперед.
– А далече нам идти сменять-то? – бросил кто-то в пространство… но никто ничего не ответил.
– Ваше благородие, глядите, наши лежат побитые. Подобрать бы их, да куда понесешь, когда сам не знаешь, куда себя схоронить.
Ветер донес теплый запах гари Рота спускалась по отлогому скату к догоравшим остаткам деревни. Внезапно засветившийся прожектор озарил своим ослепительным лучом роту… и повалил ее на землю.
Раз, два, три, четыре, – громыхнули разрывы шрапнелей…
Едкий запах пороха защекотал в ноздрях и жалобные, полные отчаяния голоса завопили:
– Санитар! ой, санитар!.. ой-ой санитар… сюда… ой-ой санитар… скорей… не могу…
– Рота вперед! – решительно скомандовал ротный…
– Санитар!.. – жалобно прозвучало позади…
– Тише – тише! – прошло по рядам…
– Немец близко…
Впереди подпоручика кто-то споткнулся и мягко шлепнулся в грязь.
– У, ты, слепой дьявол; падаешь, так штык убери… воронки цельной не видишь… – прошипел взводный, помогая выкарабкаться попавшему в яму.
– Рота стой! – послышалась, наконец, команда.
– Какая рота? пятая? Это ты Арсен? – послышался голос из темноты.
– Я, – ответил знакомый голос ротного.
– Пройдем ко мне в подвал, я расскажу тебе все, что нужно… – вновь донеслось из темноты.
– Ваше благородие, поглядите, немцы побитые лежат в касках все… прямо замечательно… видно жаркое дело было… – слышались удивленные возгласы…
Из окопов, начинавшихся у самой деревни и расходившихся перпендикулярно к дороге в обе стороны, двигались люди с носилками и, тяжело ступая по пахотному, разбухшему от осенних дождей полю, еле передвигали ноги.
– Командир второй полуроты! – раздался голос ротного. – Смените третью и взвод четвертой роты, что вправо от дороги.
– Слушаюсь! – отозвался подпоручик и двинулся с полуротой по указанному проводниками направлению.
– Ну, и темь же сегодня, хоть бы немец посветил чуточку, покамест сменяться будем, – сказал шутливый молодой солдат.
– Ты поскули, поскули, так он тебе засветит, – всю жисть с фонарем ходить будешь, – немедленно отозвался другой голос.
– Кто идет? Какая рота? – вновь раздались оклики… и только теперь стало возможно разглядеть солдат, сидевших по ямам, – по пояс глубиной.
– Вы кто будете, смена нам? – спрашивали сидевшие.
– Смена, смена, – отвечали пришедшие.
– Ну, боевая третья, вылезай! – послышались радостные возгласы.
– С нас будет, а вы, братцы, тут за нас побудьте, – говорили вылезавшие и начинавшие выстраиваться.
– А что, немец близко? – вполголоса, как бы с опаской, спрашивали сменяющие.
– Близко… Завтра увидите, – слышались иронические ответы…
Не прошло и пяти минут, как заскользивший и заплямкавший по грязи топот сотен ног возвестил, что смена закончена, и 5-я рота стала лицом к лицу к загадочному и суровому врагу.
– Подпрапорщик Ковтун! – вполголоса обратился к Ковтуну подпоручик.
– Обстановка такова: ни справа ни слева – своих нет. Мы сменили первый батальон, который во время сегодняшнего наступления опередил своих соседей. Нам приказано держаться здесь во что бы то ни стало.
– Так точно, – убежденно вставил Ковтун.
– Нужно сейчас выслать секреты и хорошо было бы вправо выделить полевой караул, – отдавал свои первые боевые распоряжения молодой подпоручик.
– Не извольте беспокоиться, все уже выставлено; я вот только управлюсь, пойду на них погляжу и обязанности поспрошу-с. Вы, ваше благородие, не извольте беспокоиться; солдаты все надежные, сами вызываются в секрет. «Хотим, – говорят, видеть германца». – Вам, ваше благородие, я приказал принести соломы в блиндаж. Блиндаж, правда, один смех – всего ставней накрыт… да как-нибудь до утра досидите, а там Бог даст вперед… а нет, так прикажу сделать по наставлению.
– Спасибо, дорогой, – ласково, и совсем не по-начальнически, ответил подпоручик.
– Спать я не буду, меня всегда можно будет найти здесь. Наш ротный будет находиться в деревне, а первая полурота с подпоручиком Богдановым – в окопах по другую сторону деревни.
– Так точно, все понятно, – одобрительно заявил Ковтун.
«Вот она и война», – отходя от Ковтуна, произнес про себя подпоручик, вглядываясь в ночную темноту.
– Неужели будет опять дождь? Вот будет скверно… – рассуждал сам с собой подпоручик. Он медленно, как бы в раздумьи, поднял руку, вытянул кисть из-под обшлага и посмотрел на часы со светящимися стрелками…
– Только одиннадцать!.. до рассвета еще далеко. – Откуда-то из ближайшей ямы уже раздавался храп.
– Неужели здесь, под дождем, в сырости, под открытым небом, можно спать? – задал себе вопрос подпоручик. – Мне кажется, я б не заснул.
Обойдя роту и найдя все в порядке, подпоручик тихо спустился к себе в нору, чтобы укрыться от ветра.
– Ты будешь есть концерты[3]? А то я открою, – спрашивал один солдат другого через час после смены.
– Эх бы картошки сварить, вот было бы дело! Я сбегаю пошукаю по халупам, наверное чтось осталось…
– Не сметь оставлять роты! Я тебе пошукаю, – грозно произнес подпоручик, невольно подслушавший разговор, высовываясь из норы.
– Ты соображаешь, – продолжал он, – что если вся рота, так же, как ты, пойдет по деревне шукать картошку, то немцы заберут нас голыми руками. – Голоса притихли… и только мерное похрапывание ближайших людей нарушало установившуюся ночную тишину.
– Ну, кажется, и я заснул, – дрожа мелкой дрожью и вытягиваясь, произнес очнувшийся подпоручик.
– У-у-у-у-а-х! как сыро. Какая мерзость эта осенняя слякоть и этот дождь сквозь сито. Слава Богу, скоро светает. Нужно посмотреть, что с ротой.
Рота спала. Бодрствовали только часовые, секреты и дозоры. Моросило… и пронизывающий ветер проникал чуть не до костей… Но вот сумрак ночи начал проясняться. Сначала из тумана обозначилась линия наших одиночных окопов, затем стали вырисовываться контуры сгоревшей деревни. Это были жиденькие, безлиственные деревья, целая вереница дымовыходных труб и 6–7 чудом уцелевших халуп. Дальше выяснилось, что позиция роты совершенно изолирована и как бы в нерешительности остановилась почти у самого конца пологого ската, спускающегося к широкой лощине.
Вот туман рассеялся настолько, что стало видно и немецкое расположение. Этого, по-видимому, ждал наш подпоручик, который, высунувшись из своей норы, старался рассмотреть в бинокль немецкое расположение.
Теперь стало возможным рассмотреть и его облик. Это был высокий, стройный, худощавый, но мускулистый юноша 20–22 лет, не имевший в лице своем ничего замечательного: оно не было красивым и не было безобразным; в нем не отражались какие-либо сильные страсти. Карие глаза смотрели спокойно, не выдавая волнения от несомненного интереса к впервые обнаруженному противнику. Движения все были неторопливы, уверенны, но без всякой претензии на позировку. Одет он был по форме: в серую солдатскую шинель с погонами, на которых красовались две звездочки и кованный вензель царствовавшего государя.
Погоны даже теперь, в столь незаурядной обстановке, составляли предмет его особого внимания, так как он только что достал платок и тщательно вытер вензель левого погона, к которому прилип комок обвалившейся земли. На нем было офицерское снаряжение: пояс с наплечными ремнями, шашка, револьвер, большая полевая сумка, расстегнутый уже футляр бинокля… и великолепный «Цейс», висевший на ремешке через шею.
Остается добавить, что на голове у него молодцевато сидела защитного цвета фуражка с офицерской кокардой и опущенным на подбородок ремешком, а ноги были обуты в сапоги из черной кожи, доходившие ему чуть выше колен, чтобы получилось довольно типичное изображение одного из тех молодых русских офицеров, которые тысячами стояли в это холодное сентябрьское утро на всей необъятной границе Российской империи, обозначавшейся сейчас не географическими и этнографическими рубежами, а доблестью армии, ее духом, дисциплиной, выучкой и прочими неотъемлемыми качествами, которыми так сильна была в то время Россия, имевшая впереди, на защите своих границ и чести – все здоровое, честное и мужественное.
Подпоручик увидел фигуры в черных шинелях, повылезавшие из немецких окопов, что были не дальше 400 шагов. Фигуры эти стояли, потягиваясь, куда-то уходили и неторопливо снова возвращались.
Наши также понемногу начали вылезать из своих нор и глазеть на немцев…
– Ваше благородие, разрешите открыть огонь, – заявил подпрапорщик Ковтун, вынырнувший как из-под земли. – Война так война. Прицел тут самый «постоянный», – Янулис наш, сами знаете, ваше благородие, какой он стрелок, и тот не промажет, а для германца все же потеря.
«Да, собственно, следовало бы», – подумал подпоручик, убежденный логичностью доводов своего подпрапорщика, и вместо ответа скомандовал:
– Не вылезать из окопов! Приготовиться!
Как лягушки попрыгали в окопы открыто стоявшие наверху люди, как ужаленные вскочили еще спавшие, и целая сотня голов вдруг высунулась из ям… Защелкали затворы… и наступила грозная тишина.
– По противнику!.. Постоянный!.. Полурота!.. Часто!.. Начинай!! – отчетливо скомандовал подпоручик и поднес к глазам цейссовский бинокль.
Еще не замер последний звук команды, как кто-то уже успел спустить курок… и нелепое и резкое «тах!» нарушило тишину начинающегося дня.
Не успел каждый выпустить по одной пуле, как и с немецкой стороны застучали выстрелы, не слышно стало вдруг своего собственного голоса… и поле совершенно обезлюдело.
Перестрелка начинала разгораться.
Не взирая на то, что ничего и никого, казалось, не было видно, сразу же справа передали:
– Ваше благородие, Карпенку ранило – кончается… в голову попали, черти.
Два немца с котелками в руках появились вдруг за своим окопом, спеша укрыться в нем с приготовленной едой… но два метких выстрела с нашей стороны уложили их на месте.
Но вот в дело вмешалась немецкая артиллерия. Десятки гранат с гнетущим скрежетом и ужасным воем стали рваться то тут, то там, вздымая фонтаны земли и грязи, а пронзительно свистящая шрапнель тысячами пуль засыпать сверху.
Солдаты как-то сразу съежились и присмирели.
– Ваше благородие, а где же наша антилерия? Чего она не стреляет? Глядите! Немцы повылезали. Они нас не боятся, а мы им ничего не можем сделать… – жаловались ближайшие соседи слева и справа.
Положение роты становилось критическим. Люди свернулись клубками в своих ямках, затаив дыхание… Над ними рвалась шрапнель, не давая возможности высунуть головы.
– Смотрите, братцы, чтобы немец не бросился в атаку! Держи винтовки наготове! Всем зарядить винтовки!.. – наставлял подпоручик, и видно было, что приказание это всеми понято и исполнено.
Моросивший дождь обратился в мелкую, холодную крупу, и временами поле начинало даже белеть… но крупа переходила снова в дождь, и все опять окутывалось серой, промозглой сыростью поздней сентябрьской осени.
– Ваше благородие, разрешите я сбегаю к ротному, доложу, чтобы передали батарейцам, чтобы они нас поддержали, – обратился к подпоручику рядовой Зубков.
– А то, глядите, – он указал рукой, – кого-то из 4-го взвода из окопа выкинуло… Вон лежит. Этак нас всех перебьют.
– Санитар! санитар! – раздались вдруг тревожные крики из 3-го взвода… – Санитар!
Видно было, как санитар на корточках подполз к кричавшему, но вдруг тяжело рухнул и замер.
– Ваше благородие, я сбегаю доложу, – напомнил о себе Зубков.
– Ну, Бог с тобой, иди! – ответил подпоручик, ободряюще кивнув головой.
Зубков, вызвавшийся оповестить артиллерию, снял фуражку, набожно перекрестился и, торопливо кинув: «Прощайте, ваше благородие», выскочил из своей ямки и опрометью бросился бежать по направлению к деревне.
Вдруг он как бы споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал в свежую воронку от гранаты.
У подпоручика, видевшего эту картину, захолонуло сердце, и он тотчас же увидел, как к воронке, из которой торчали ноги упавшего Зубкова, ползет его отделенный Козлов. Козлов скрылся в воронке и через минуту высунул оттуда голову…
– Скончался, – передал он роте, снимая фуражку и творя крестное знамение.
Маленькие струйки дождя то и дело скатывались со ставни, служившей подпоручику «блиндажом», на стены, то попадали на шинель, на солому, подосланную подпрапорщиком Ковтуном, а мелкие брызги, как назойливые мухи, попадали в лицо, стряхивались, попадали вновь и, наконец, вытирались носовым платком.
«Это не война, – думал подпоручик. – Чего нас держат здесь без всякой пользы: ни вперед, ни назад, ни высунуться, ни повернуться… Не вырыть ли сплошной окоп? Тогда можно будет хоть сообщаться, – все-таки легче станет… Нужно сделать настоящий окоп…»
С этими мыслями он приподнялся и зацепил головой полотнище палатки, наброшенное поверх ставни. Собравшаяся в складках полотнища вода, неожиданно вдруг вылилась ему на затылок и тем самым косвенно повлияла на уже принятое решение.
«Где в такой грязи копаться, – мучить людей, – подумал он. – Разве прокопаешь почти полверсты нашими шанцевыми малыми лопатами? Конечно, не стоит. Сизифова работа. Ну ее к черту! Потерпим и так; да и не будем же мы тут стоять целую вечность…»
– Шли часы, а положение не менялось. Немцы поддерживали огонь, рота притаилась, сумрачно молчала и с каждым часом все больше и больше теряла веру в свои силы. Уже не слышались больше шутки и разговоры… Кто сосредоточенно затягивался цигаркой, кто бессмысленно жевал корку черствого хлеба… и никто уже не высовывался, чтобы пострелять…
Происходила незримая «сдача инициативы», – тот психологический перелом, который решает исход сражения в тех случаях, когда одна из сторон еще дерзает.
Это ясно понимал молодой подпоручик, но он чувствовал себя бессильным, маленьким и жалким.
«Хоть бы скорее ночь, а с нею покой, конец этой ужасной стрельбе и этому томительному ожиданию ежеминутной смерти… а там наверно придет и смена… Ведь нельзя же вторые сутки провести в такой обстановке…» – вот о чем думал он.
Стемнело. Дождь все моросил и как бы гасил всякие надежды.
Смена не пришла.
Несколько нестроевых притащили на плечах в мешках немного хлеба и сахара. Они же объявили, что кухни не подойдут – обоза нет.
Наступила желанная ночь, вторая ночь… еще более нудная и бесконечная.
В яме сидеть уже было хуже, чем ходить по верху… а в сущности и то и другое было одинаково незавидно…
«Когда же окончится эта ночь?» – слагалось в голове подпоручика.
– Ваше благородие, разрешите мне сбегать в халупу погреться, у меня худые сапоги, – совсем озяб, хоть портянки высушу, – умоляюще обратился подошедший рядовой из запасных… – Дозвольте?!
– Иди, только возвращайся поскорей.
– Покорнейше благодарю! – произнес проситель и скрылся в ночной темноте.
В этот же момент донесся плямкающий звук шагов, приближающийся с немецкой стороны.
Подпоручик насторожился и отстегнул крышку кобуры.
– Кто идет?! – раздался оклик.
– Свои. Пленных ведем. Это мы – Сазонов и Голицын, – раздались голоса с ясно сквозившими радостными, горделивыми нотками.
Трофей окружили любопытные солдаты.
– По местам!.. По местам!.. – приказал подпоручик.
– А вы, – обратился он к Голицыну и Сазонову, – отведите пленных к ротному, а потом с ними же прогуляйтесь в штаб полка, – и, подумав, прибавил:
– В награду – три часа на обсушку.
– Покорнейше благодарим, ваше благородие! – радостно воскликнули оба, ибо обсушиться и попить чайку теперь было мечтою каждого.
– Позвать ко мне подпрапорщика! – приказал подпоручик.
– Господин подпрапорщик, вас требует полуротный!.. – ушло в темноту… И через минуту подпрапорщик Ковтун уже стоял перед подпоручиком в почтительной позе, поправляя съехавшую на живот кобуру.
– Чего изволите, ваше благородие? – участливо вопросил Ковтун.
– Я пройду на минутку к ротному, а вы останьтесь здесь за меня и присмотрите.
– Слушаюсь! Не извольте беспокоиться, – прозвучал знакомый бас.
Ротный командир встретил подпоручика сурово.
– Вы почему оставили своих людей? – грозно спросил он, подавая руку.
– У вас, наверно, есть какие-нибудь серьезные причины?
– Никак нет, господин капитан, – смущенно ответил подпоручик.
– Я пришел узнать, когда будет нам смена: люди совсем перемерзли и промокли – все дрожат.
– Смена придет своевременно. Вам нечего об этом беспокоиться.
– А неизвестно, долго ли мы будем здесь стоять? – как-то машинально спросил подпоручик, а сам подумал: «Чего я задал такой глупый вопрос?»
– Чего вы меня об этом спрашиваете? Стоять мы будем здесь ровно столько, сколько нужно, ни одной минутой больше, ни одной минутой меньше. Больше у вас нет никаких вопросов?
– Никак нет.
– Тогда до свиданья. Потрудитесь не оставлять полуроту без приказания. Вы подаете дурной пример вашим подчиненным…
Наступил и прошел третий день и третья ночь так, как обыкновенно в сводках отмечалось: «Без перемен».
Подошла и четвертая ночь, – четвертая ужасная ночь. Дождь лил как из ведра. Окопчики по щиколотку наполнились водой. Солдаты то и дело черпали воду и жидкую грязь котелками и плескали ее за бруствер.
Этими звуками расплескиваемой воды, стуком котелков и мерным падением дождя и нарушалась ночная тишина.
Днем опять был обстрел. Двух убило, семерых ранило. Убитые лежали в грязи и мокли. Раненых унесли.
Подпоручик сидел в своей яме молчаливо.
Угрюмые мысли давили его мозг и доводили его до отчаяния.
«Какой ужас эта война, – думалось ему. – И зачем я пошел на военную службу? Почему она меня так привлекала и даже эта самая война казалась такой заманчивой и интересной? А если бы я не был военным – тогда?
Тогда бы мне тоже пришлось быть на войне и в таком же положении», – невольно приходил ответ.
«Но почему же мы сидим здесь и мокнем, как губки, и безнаказанно расстреливаемся? – вставал другой вопрос. – Как это хорошо выходило у Румянцева, Суворова и Паскевича… Они ходили, разбивали, брали в плен… торжествовали. А мы… сидим. А главное, мы сидим, а нас расстреливают.
Но ведь известно, что и Румянцеву, и Суворову и другим приходилось быть и под таким дождем и в такой слякоти… На Альпах тоже ведь было холодно и, наверно даже куда тяжелее, а все пройдено и пройдено со славой. Вот эти проклятые немцы – им хорошо! Как их поддерживает артиллерия – в обиду не дает никак. К ним не подойти.
Сколько наложили они из нашего 1-го батальона, – страшно подумать… Почему же они тогда сидят? Вот это, действительно, непонятно. Будь мы в таком положении, как они, мы бы их загнали за границу в один прием… А ведь и они выплескивают воду так же, как и мы, – я сам вчера видел…
И прав Великий Суворов, учивший солдат, говоря: „Если нам тяжело, то и неприятелю не легче”…»
Этот афоризм подействовал на подпоручика успокаивающе и он даже улыбнулся.
Прошло еще два часа. Навязчивые мысли стали возвращаться еще более дерзкими, еще более настойчивыми. На нервы действовали, почему-то особенно, намокшие колени брюк. Шинель уже давно намокла и набухла так сильно, что стесняла дыхание… Хотелось встать и бежать… бежать обсушиться, хотелось заснуть… хотелось покоя…
«Хотя бы ранило меня, вот было бы счастье: лазарет, тепло, чистое белье, вкусная пища, почет… и жизнь со всеми ее прелестями…»
И тут же приходило в голову само собой: «Какой же я подлец». Что было бы, если все думали так и старались уйти? Кто бы воевал?.. Кто обязан подавать пример? – Мы, кадровые офицеры… это наша профессия… Государство нас даром учило… нам платило жалованье… мы приняли присягу… Наконец, я служу в полку, в котором предки мои совершали легендарные подвиги, не считаясь ни с погодой, ни с временем, ни с численностью врага… они были герои духа и долга… Нет, – лучше не думать».
Часы тянулись мучительно медленно. До рассвета оставалось два часа.
Сидеть стало невыносимо. Хотелось встать, но ноги затекли и ныли: «Слава Богу, кажется ревматизм… это предлог… я больше не могу… пойду доложу ротному, что заболел…»
И вдруг пот выступил у него на лбу…
«Ревматизм?!. Болеть в такое время?.. Вы опять оставили свое место? – скажет ротный командир, а, может быть, добавит: – Вы позорите полк, уходите, – такие офицеры нам не нужны…» Где же выход?
– Ваше благородие, хотите сахару с хлебом? – прозвучал бас Ковтуна. – Вы, сказывают, ничего не ели. Тут у меня завалялось яичко, – сказал он, просовывая все в дыру.
– Спасибо, дорогой, мне не хочется, – ответил подпоручик, мягко отстраняя руку.
– Ваше благородие, вы ешьте, все же легче на душе будет. Я положу все сюда, – сказал он, укладывая что-то под ставню… и опять наступила тишина.
«Нет! Довольно! Прочь все мысли!
Нужно терпеть, нужно взять себя в руки. Почему Ковтун ни на что не жаловался, почему он всегда такой ровный и вечно бодрый?.. Потому, что он военный, а я нет.
Боже! Укрепи мою волю, дай мне сил перенести испытание! Спаси меня от позора и бесчестия!..» – С этими словами, вырвавшейся молитвы подпоручик встретил рассвет.
– Ваше благородие, немцы!!! Глядите! Глядите!.. – Из немецких окопов вылезали фигуры в черных шинелях и быстро выстраивались.
– Ну, ребята, приготовсь! – скомандовал мгновенно овладевший собой подпоручик, и глаза его засветились непоколебимой решимостью.
– Ваше благородие, гляди, какая масса прет! – воскликнул Сазонов.
– Постоянный!.. Часто – начинай!!! – скомандовал подпоручик.
Порывисто шли немцы. Артиллерия наша почему-то не стреляла. Пулемета при роте не было, и приходилось рассчитывать только на свои собственные силы.
Лихорадочно работали затворы. Сотнями вылетали стрелянные гильзы… а немцы шли твердо и ровно… даже не видно было, несли ли они потери. Их было так много, что казалось, что рота будет стерта с лица земли.
Рота развила максимальный огонь. Затрещало и справа и слева, забухала артиллерия и все слилось в сплошной гул.
Вдруг немцы бросились в атаку…
– Ребята, не робей! – донесся могучий голос Ковтуна.
– Не робей, ребята! – громко прокричал подпоручик, с мрачной решимостью извлекая шашку.
Тут только он заметил, как рухнули сразу четыре впереди бежавших немца.
– Наша берет! – воскликнул он.
– Наша, наша берет!.. – прокатилось по цепи. Один за другим падали немцы. Ряды их разорвались… Кто бежал назад, кто беспомощно лежал в грязи…
Атака была отбита…
«Если нам тяжело, то и неприятелю не легче»… – еще раз вспомнились слова великого Суворова и подпоручик гордо стоял по щиколотку в воде, мокрый и голодный, но упоенный всепоглощающей победой…
А через час по цепи радостно пролетело:
– Вечером придет смена!
Лучшие идеи и распоряжения обращаются в ничто, если в армии отсутствует «молекулярный» героизм…
На опушке большого мрачного леса кипела лихорадочная работа. Тысячи лопат, как когти громадного чудовища, врывались в землю все глубже и глубже, впиваясь в корни недоумевающих сосен; и начинало казаться, – нет уже силы, которая могла бы оторвать это чудовище, зацепившееся за опушку, иначе, как не вывернув весь лес…
Это закреплял за собой только что взятую у немцев позицию славный Z-ский полк.
Если на опушке леса кипела жизнь, или, вернее, шла борьба за ее сохранение, то в глубине его царили смерть и страдания.
Здесь тоже кипела работа: санитары с фонарями и носилками, усиленные частями резерва, отыскивали и выносили раненых и складывали рядами убитых. Количество первых с каждой минутой все уменьшалось, зато количество вторых все возрастало.
Убитые лежали длинными шеренгами, ожидая, когда будет готова для них братская могила, в этом неожиданном для них месте последнего упокоения… А из леса, со всех сторон, их все несут и несут горбатые силуэты солдат, сгибающиеся под тяжестью несомых ими тел, у которых так жалко и беспомощно висят безжизненные руки…
Но не будем задерживаться в этом печальном месте… Здесь слышны стоны раненых… Здесь слышны циничные разговоры санитаров, спорящих о сапогах и шинелях у не остывших еще тел… Здесь снимают с убитых кошельки, кольца, часы и разные ценные вещи. Здесь тяжело…
Подойдем к опушке и посмотрим, что делается там с людьми, вышедшими живыми из этого кошмарного боя и ждущими нового, к которому они так лихорадочно готовятся.
На опушке светло, как днем. Луна полным своим и равнодушным ко всему ликом смотрит с высоты безоблачного прозрачного неба на редкую картину…
– Пройдем туда… там все-таки светлее… и дышится как-то легче…
Сегодняшняя победа Z-цев была не из тех, сюжеты которых, обыкновенно, вдохновляют батальных живописцев: в ней не было красок и захватывающих моментов борьбы – за знамя, за орудие… Не видно и трубача, стоящего рядом со знаменщиком, водрузившим победное знамя, на взятом неприятельском укреплении, видимом со всех концов поля битвы. У Z-цев не было даже того ощущения, которое бывает, обыкновенно, у победителей – днем, когда им удалось уже дойти и переступить через какую-то невидимую черту поля, после чего ружья противника перестают стрелять, или стреляют вразброд, не нанося поражений… Когда руки пехоты поднимаются невидимыми магнитами кверху… и отливает кровь от лиц… Когда на батареях подаются передки… и когда безлюдное поле, только что стонавшее и содрогавшееся от гула разрывов и стрельбы – вдруг затихает и покрывается бегущими людьми.
Они не испытали сегодня того захватывающего чувства, которое является следствием перечисленных слагаемых, и называется торжеством победителя, они не пережили сегодня этого сладкого, окрыляющего чувства… Этого всего сегодня не было.
Было что-то другое… Не такое яркое и захватывающее, не такое осязательное, но не менее значительное, а именно: ошеломленный противник, торжествовавший уже свою победу, как-то рассеялся по лесу, и, если бы не лежавшие повсюду его тела и снаряжение, можно было думать, что он испарился…
«Девятый вал» не разрушил русской плотины… В ближайшем тыловом городе, у самого лучшего его здания, солдаты штаба корпуса торопливо снимали с грузовиков и легковых автомобилей ящики, сундуки и вещи и водворяли их на прежние места… пришедшие в себя чины штаба приступали к обычной работе… корпусный командир и начальник его штаба вновь получили возможность склониться над картой, и на том месте, где значился «Мрачный лес», в котором закреплялись Z-цы, – водрузить соответствующий флажок… интенданты вовремя задержали солдат, лезших с бидонами керосина на горы мешков с сахаром, мукой и разным казенным имуществом, осужденным на гибель… по проводам неслись телеграммы… и на утро обыватель, разворачивая свежий номер газеты, с разочарованием читал сообщение штаба Верховного главнокомандующего (всего лишь), гласящее:
«Противник, обрушившийся большими силами на наши позиции у „Мрачного леса”, имел временный успех. Подошедшими резервами положение восстановлено. На прочих фронтах без перемен».
И только много лет спустя суровый и беспристрастный историк, окруженный папками с документами и книгами на нескольких языках… мог записать о деле Z-цев в лежащий перед ним лист белой бумаги – «золотые» слова: «…Прорыв частей нашей *** дивизии у „Мрачного леса” поставил части N-го корпуса в тяжелое положение, грозившее неисчислимыми последствиями левому флангу такой-то армии. Вызванный из резерва Z-ий пехотный полк стремительной атакой смял противника и спас положение»…
Вот и спасители положения.
Подпрапорщик фельдфебель Шапка, озабочен. Большие потери. Обстановка не понятна, и возможность контратаки противника не исключена. Ему поручен левофланговый участок его роты. Он медленно идет вдоль окапывающейся цепи, слева направо, подмечая опытным взглядом решительно все… дает указания, наводит порядок, и на ходу творит суд и расправу:
– Это ты что же, Пинчук? Где это ты себе позицию строишь? – остановился он перед ямой, в которой рылся какой-то солдат, ушедший по пояс в землю.
– Ты бы, вон еще, пошел бы в лес; там бы тебе еще удобнее было, никто бы тебя и не нашел, – иронизировал Шапка.
– Это кто это тебя учил, «турка», так окопы, в затылок друг дружке строить? Куда это ты стрелять собрался?.. Самойленке в… что ли? Я тебя спрашиваю, али нет? Чего ты стоишь, как идол каменный? Вылазь-ка, брат!.. Чемойдан немецкий, он тебя везде сыщет; не прячься друг, за чужие спины… Подь на место… – сказал он почти что нежно, умиротворяюще и «родительский» кулак тяжело, но без злобы, опустился на шею Пинчука.
Ухищрения Пинчука лопнули, как мыльный пузырь. Он принужден был с удвоенной энергией врываться в землю рядом с Самойленко, оказавшись на открытом месте, где частенько пролетали пули, с оглушительным треском впивавшиеся в близ стоящие сосны.
– Ты, брат, рано спать завалился, – остановился Шапка у новой ямки, на дне которой прикурнула серая фигура.
– Ну, ты! соня! – спокойно и деловито говорил Шапка, балансируя на левой ноге и расталкивая носком правой спящего, и видя, что тот не шевелится, спускается к нему сам…
– Господи, Твоя воля! – произносит он через несколько секунд, устремляя глаза к небу, снимая фуражку и творя крестное знамение…
И луна мягко освещает своими холодными лучами его обстриженную бобриком голову, приятное, широкое русское лицо с расчесанной надвое бородой и отражается двумя крохотными блестящими точками в его добрых карих глазах.
Серая фигура, младший унтер-офицер Колпаков был мертв. Пуля угодила ему в глаз и минуту спустя, когда Колпакова отнесли в глубь леса, на дне его ямки сиротливо осталась лежать его фуражка у большого темного сгустка крови…
– Подпрапорщик, Шапка! Пожалуйста, осмотрите у вас, на левом фланге, винтовки. Я сейчас перепробовал тут пять-шесть винтовок – ни одна не стреляет… все позабивали песком, «черти». Пусть протрут затворы, – произнес командир роты поручик Буров, обходивший роту так же, как подпрапорщик Шапка, только справа налево.
– Ты прости меня, Коля, что я тебя задержал, теперь я в полном твоем распоряжении, – обратился Буров к стоявшему подле него командиру следующей по номеру роты его батальона, ожидавшему с нетерпением конца разговора Бурова с подпрапорщиком Шапкой.
– Что скажешь, Коля? – говорил Буров, беря под руку поручика Зверева и уводя его вглубь леса.
– Вот что, – начал Зверев. – Я пришел к тебе посоветоваться, как поступить в одном очень щекотливом и неприятном случае. Я, как тебе известно, стою в батальонном резерве, как раз за промежутком между твоей и Мишиной ротой. Полчаса тому назад приходит ко мне подпрапорщик Кисель и, неловко заминаясь, отзывает меня в сторону. Оказывается, что же! Наш Миша «пончик» – сдал, нервы его расшалились, и он сидит у себя в роте, дрожит, как осиновый лист, и потерял совсем голову.
– Вот чертов «пончик», – невольно вырвалось у Бурова. – Это же скандал! Позор! А кроме того, это малодушие может очень печально кончиться и для него, а главное, для полка.
– Я, брат, того же мнения; потому-то я и пришел к тебе, – упавшим голосом произнес Зверев. – Главное, если будет контратака, за его роту нельзя будет поручиться. Наши солдаты без офицера – это нуль, толпа, – величина отрицательная.
– Да, без няньки они обойтись не могут, – согласился Буров. – Нужно как-то сделать, чтобы и Мише не повредить, ведь он славный, «пончик», и выйти из глупого и опасного положения.
– Я уже думал, – продолжал Зверев, – сменить его роту своей, но сам понимаешь, без Генриха Антоновича, нашего батальонера, этого сделать нельзя, а объяснять ему, в чем дело, никак не хочется.
– Послушай, – подумав, предложил Буров. – Пойди ты к нему и посиди с ним до утра, может быть к утру он «отойдет», да и утром будет не так страшно, в случае чего. Страшно сейчас, пока мы находимся под свежим впечатлением боя… Неопределенность положения, безусловно, гнетет… я, например, чувствую себя в положении путешественника, который едет куда-то, в сильно притягивающее его место, но ему предстоят еще какие-то пересадки. Он высадился на станции и ждет на сложенных на перроне вещах поезда, который вот-вот должен подойти, а когда, подойдет, – точно неизвестно. Этим сильно притягивающим каждого из нас местом является потребность отдыха взбудораженной нервной системе. Мы с тобой справляемся с собой и своими нервами удовлетворительно, или даже хорошо, а Мише это не удается. Нужно ему помочь. Я уверен, что он сумеет взять себя в руки. Он прекрасный офицер по своим убеждениям и взглядам.
– Да, ты, кажется, прав; единственно правильный выход, – это пойти к нему и посидеть с ним до утра. Если же наш Генрих будет обходить роты, а это будет наверняка, всегда можно будет сказать, что я, мол, пришел в N-ю роту ознакомиться с обстановкой, – так развивал план действий Зверев.
– Ну, валяй, брат, так, а я за твоей ротой присмотрю отсюда, – говорил Буров, пожимая протянутую руку.
– Вот так «пончик»! «Чертова подвода»! – сказали почти одновременно оба друга, поворачивая восвояси.
– Здорово, «пончик»! – весело, как ни в чем ни бывало, говорил Зверев, несколько минут спустя прыгая в глубокую и довольно просторную яму, вырытую для Миши его ротой и накрытую жердями в виде примитивного козырька.
– Как у тебя дела? – всматриваясь в лицо Миши, спрашивал Зверев.
– Тише, пожалуйста!.. здесь немцы в тридцати шагах, – шепотом, умоляюще произнес Миша.
– Ну уж и в тридцати, – недоверчиво возразил Зверев. – Да что это ты хнычешь, Миша? Нельзя так распускаться… Подумай только, как ты скандалишь себя, и «все на свете». Возьми себя в руки!
– Нет, – шептали Мишины губы; я больше выдержать этого не могу – я застрелюсь. Я не могу больше видеть этих страшных мертвецов, эту кровь и стрельбу. Я сойду с ума, – в отчаянии говорил Миша, причем губы его вздрагивали, а зубы выбивали барабанную дробь.
– Ты с ума сошел, «ешак», – своеобразно урезонивал его Зверев.
– Стреляться! Какой смысл? Раз ты решил умереть, так это все, что требуется. Это максимум того, что ты можешь дать… – уже улыбаясь и смотря прямо в глаза Мише, говорил поручик Зверев. – Ты думаешь, мне легко свыкаться с мыслью, что и я каждую минуту могу отправиться к праотцам? Ведь и я страстно хочу жить, но каждый раз перед боем, или во время обстрела, я сам себя как бы убеждаю: «ты должен умереть», «ты умер» – внушаю я себе. И когда мне это удается, я перестаю думать о том, что страшит, из чего слагается чувство страха… Не убил этот снаряд, убьет следующий, примиряясь с своей судьбой, уже думаю я, а в промежутках между очередями снарядов, между более опасными положениями и менее опасными моментами, – исполняю свой долг. Вот и сейчас, я бежал к тебе по сравнительно открытому месту… – пули свистят часто… никто меня не заставляет идти сюда, а я иду… Иначе кто же будет управлять пассивной массой наших солдат? Ведь все только и держится, – на нас – офицерах. Какой же пример подаешь ты своим людям?
Миша рыдал, склонив голову на плечо Зверева.
Коля брезгливо морщился, но не находил в себе сил оттолкнуть милого «пончика» – весельчака и балагура, с которым так весело и приятно жить в будничной полковой обстановке.
– Не покидай меня, – шептали Мишины губы…
– Ну, хорошо, успокойся только, – смягчая тон, говорил Зверев. – Я посижу здесь с тобой до утра…
– Подпрапорщик Шапка! Пошлите людей за обедом; тут пришли проводники… – глубокой ночью отдавал распоряжения поручик Буров, не знавший усталости, не чувствовавший никаких потребностей, видевший только врастающих в землю своих солдат, зорко всматривавшийся в серебрящийся сумрак яркой лунной ночи, прислушивавшийся ко всякому подозрительному шороху – «оттуда»… и отдававший все остальные чувства инциденту в N-й роте и ее командиру – презираемому и любимому Мише «пончику»…
Такой жизнью был полон «Мрачный лес» в эту холодную октябрьскую ночь.
В нем, как в громадном котле, бурлили взбаламученные людские страсти, переплетаясь в причудливые узоры.
Вот уже четвертый день, как N-я пехотная дивизия, окопавшаяся на подступах к Варшаве, ведет непрерывный, ожесточенный бой, отбивая немецкие атаки.
У подножия окопов Z-ского полка этой дивизии лежат бесчисленные трупы германцев шести различных частей, не могущих выполнить боевой задачи – быть послезавтра в Варшаве.
Густой туман, спустившийся к вечеру на землю, отделил противников «молочной» непроницаемой завесой и скрыл от немцев трагическую картину разрушений и потерь, учиненных огнем их тяжелой артиллерии в наших окопах. Обе стороны, не видя и не зная, что творится у противника, – нервничали, и это настроение отражалось на характере ведения огня, то разгоравшегося, то потухавшего, то пробегавшего по всей линии, подобно электрическому току, то еле обозначавшемуся короткими залпами.
Начальник немецкой дивизии, действовавшей против Z-ского полка, полный решимости, настойчивости и инициативы молодой генерал, отправив директиву для предстоящего утром боя, вызвал к телефону того из командиров полков, два батальона которого только что произвели безрезультатную атаку на Z-ский полк.
– Полковник, – сказал он, – сейчас вы получите мое приказание на завтра. К нему я имею добавить, что от пленных нам удалось узнать, что у русских нет снарядов. Против нас бессменно стоит все тот же полк этих «желтых дьяволов», которые, хотя и проявили нечеловеческую стойкость, но по всем признакам, должны будут в конце концов сдать, так как за ними нет резерва. К 4 часам к вам подойдут два свежих батальона померанских гренадер…
Артиллерия наша, усиленная вновь установленной тяжелой гаубичной батареей, сметет все на вашем пути. Я уверен, что завтра вы будете иметь полный успех…
Под прикрытием тумана в Z-ском полку срочно происходила последняя перегруппировка.
Командир N-й артиллерийской бригады уведомил командира Z-ского полка, на участке которого стояло две легких батареи его бригады, что с разрешения начальника дивизии, он приказал одной батарее сняться с позиции и отойти в тыл, из-за полного отсутствия снарядов…
В то же самое время капитан князь Мангуладзе, типичный кавказец, старый боевой офицер, потомок славных витязей Кавказа, весь воплощение их заветов, духа, достоинств, слабостей и недостатков, – отдавал приказание своему 4-му батальону.
Батальон его только что сменился с участка полка соседней дивизии, откуда он утром выбил ворвавшихся в окопы соседей немцев.
– Ротные командиры, идем сюда, – сказал князь, подходя к строю батальона, вытянувшемуся вдоль одной из бесчисленных дорог, обсаженных деревьями, указывая на уцелевшую халупу. В четырех ротах князя насчитывалось после сегодняшнего боя едва 600 человек.
Ротные командиры этих рот – поручик Пашков, подпоручик Зотов и прапорщики Тихонов и Борисов, вышли из рядов и прошли в халупу, указанную им батальонным.
– Послушай, Пашков, – сказал князь, обращаясь к старшему из ротных.
– Посмотри на карте, где мы находимся?
– Вот здесь, ваше сиятельство, – указал Пашков на красную черту, начинавшуюся у названия деревни, в которой остановился батальон.
– Ты верно говоришь? – недоверчиво и в то же время добродушно переспросил князь.
– Так точно. Верно.
– Ну, отлично… Это я для вас, – пояснил князь.
– Мне карты не нужны, карты – это для генерального штаба и для «зеленых».
– Для вас, – посмотрел он на прапорщиков.
– Наша задача теперь… черт их знает… – начал было князь, но спохватился и продолжал: – поддержать наш правый фланг.
– Ну-ка, посмотри там эту… Орлы… Орлы – Касины – Массины.
– Орлы-Цесины, ваше сиятельство? – поправил Пашков, склонившийся к карте.
– Эта самая – Весины.
– Вот там сейчас правый флаг нашего 1-го батальона.
– Ты, Пашков, Тихонов и Борисов, идите туда, явитесь командиру 1-го батальона и вступайте под его команду.
– Ты, Зотов, станешь за 2-м батальоном и тоже явись – кому следует.
– А вы где будете, ваше сиятельство? – спросил кто-то.
– Я теперь «Тришкин кафтан», – неожиданно заявил князь и, самодовольно улыбнувшись своей «остроте», добавил: – Я иду в штаб полка, пусть мне дадут чем командовать.
– Одним словом, господа, вы сами должны знать, что делать, – закончил князь.
Получив это лаконическое приказание, батальон тронулся по указанным местам.
Подпоручик Зотов, или просто Рома, как уменьшительно звали его товарищи по полку, молодой, стройный, красивый офицер. Он два года тому назад кончил Тифлисское военное училище одним из первых – старшим портупей-юнкером 2-й роты и считался лучшим гимнастом, стрелком и фехтовальщиком.
За гимнастику и стрельбу он имел первые призы и училищные жетоны – эти первые знаки отличия на заре военной карьеры. В полку на него сразу же обратили внимание, когда на состязательной стрельбе из револьвера он перебил приз у «почетного потомственного» полкового призера – Карла Карловича Гросбах.
– Это какое училище дало нам такого стрелка? – подходя к Зотову, осведомился старший штаб-офицер.
– Тифлисское, – краснея до корней волос, ответил подпоручик Зотов, а обступившая его со всех сторон молодежь пожимала ему руки и приговаривала:
– Браво, Тифлиссцы! Ай молодца, Тифлиссцы!
Зотов вышел в Z-ский полк, имевший захолустную стоянку в Закавказье, – не случайно, а принципиально. Он считал и доказывал своим приятелям и товарищам по выпуску, что каждый должен отдавать предпочтение не полкам с хорошими стоянками, или со стоянками в отдаленных местах, куда шли из-за денег, – а полкам старым, со славной боевой историей и традициями и дружным составом офицеров.
В полку Зотов был с места отличен и назначен в учебную команду к специалисту своего дела, капитану Пружакову, под руководством которого многое постиг из той области военной науки, предметом изучения которой служат быт и психология русского солдата. Он тщательно работал над людьми порученного ему взвода и теперь, в полку, значительная часть унтер-офицеров была или непосредственно его выучки, или же лично ему известна. Солдаты его обожали и, зная, что офицеры зовут его Рома, между собой говорили:
– Наш Рома молодчага… этот не подкачает… за ним хоть куда… Одним словом, геройский офицер.
– Рота, стой! – скомандовал Рома после часовой ходьбы, подойдя к знакомому перекрестку дорог, где по сторонам одной, идущей параллельно фронту, была углублена канава и вырыт окоп полной профили, еще накануне стоявшим здесь 4-м батальоном.
– А хорошо, ваше благородие, что ребята солому успели повыбивать, глядите, немец и последнюю халупу спалил.
– Где таперича чай греть будем? – сказал подошедший к Роме фельдфебель Ласточкин.
Рома, ничего не отвечая, обдумывал, что надо сделать, вообще, что раньше и что позже.
– Солома, значит, есть, – произнес он вслух после некоторого раздумья, отвечая сам себе на какой-то вопрос, и уже громко приказал:
– Взводные, ко мне! Слушать внимательно!.. Три взвода могут спать, не раздеваясь, вот здесь, – указал он на окоп. – Если соломы мало, можно будет послать несколько человек. Один взвод бодрствует в полной готовности. Халупу нашу сожгли, – сказал он, озираясь вокруг, – тогда чай можно кипятить у костров, которых должно быть не больше, как по одному на взвод. Тут такой сегодня туман, что хоть избу запали, а огня в двадцати шагах не увидишь. За кухней и патронной двуколкой послать проводников к штабу полка. Проводники пусть доложат князю, что 16-я рота пришла на свое место благополучно. Двух связников мне назначить сейчас. Я их сам отведу к батальонному 2-го батальона. Мы с тобой, Ласточкин, будем дежурить поочередно.
– Понимаю, ваше благородие, – не замедлил вставить Ласточкин.
– А вы бы, ваше благородие, сначала чайку, согреться, – предложил кто-то из взводных.
– Какой чай, Петров, – с суровой ноткой в голосе возразил Рома. – Сначала дело, а потом чай.
– Ерчев, ты здесь? – крикнул Рома в пространство.
– Так точно, здесь я, Ерчев! – послышался ответ, и из тумана обрисовалась фигура громадного Ерчева с винтовкой на ремне.
– Фельдфебель Ласточкин! – нарочито громко приказал Рома, – останьтесь за меня. Я пойду вперед к командиру батальона с докладом… Чтобы все было в порядке.
– Ну, пошли! – скомандовал Рома, и четыре фигуры, пройдя всего несколько шагов, скрылись в непроницаемом тумане.
– Какая это рота? – спросил Рома, подойдя к окопу, на дне которого копошилась какая-то фигура.
– А тебе на что? – ответил недовольный голос.
– С тобой говорит офицер, – невозмутимо, но внушительно пояснил Рома.
Последовала пауза.
– Я тебя спрашиваю, какая рота?
– Шестая, ваше благородие.
Рома и сам знал, что здесь должна находиться шестая рота, и он нарочно пришел сюда для того, чтобы повидать своего закадычного друга, товарища по выпуску и сослуживца по учебной команде – Бориса Корфа.
Хотелось немного отвести душу, поделиться своими мыслями и сомнениями, а кстати, посмотреть, как ведет дело и чувствует себя Борис в этой ужасной обстановке четырехдневного адского боя.
– А где ротный командир?
– Не могу знать, ваше благородие.
– Ах ты, балда еловая! – с досадой произнес Рома, чувствуя потребность добавить более крепкое слово… как из окопа поднялась другая фигура, радостно произнесшая:
– Ваше благородие, это вы? Это я, унтер-офицер Чижиков, ваше благородие.
– А! Чижиков! Здравствуй, молодец! Как живешь?
– Живем пока, сами не знаем, что завтра будет… Жалко, не видать ничего, ваше благородие, вы бы посмотрели, сколько германа наложили, – не без гордости произнес Чижиков. – Ну и нам тоже досталось. Антиллерией немец шибко зашибает… а у нас будто антилерии – мало. Пулемет наш, последний, разбило сегодня снарядом. Целое отделение засыпало снарядом нонче во втором взводе. Два чемойдана запустил сразу. Дорошенко, помните, ваше благородие, по учебной команде – высокий такой хохол, что на лестнице не мог подтянуться – сегодня убило, а уже имел Георгия. Да уж многих наших нет. Сейчас в роте и ста человек не наберется. Четыре дня держим позицию-то.
– Ну, а ротный как? – спросил Рома.
– Ничего! – воодушевляясь, продолжал Чижиков. – Ротный наш молодец. Без него мы бы совсем пропали. На них, да на капитане Пильченке весь наш батальон держится. Батальонный наш хороший человек, так как будто и не трус, – а ни к чему. Я, говорит, сказывали телефонисты, пришел в восьмую, знаю, что не выдаст, – и сидит себе у ротного в землянке.
– Ротный Пильченко, тот боевой. Командует, и сам везде, а батальонный – хоть бы что… под охрану сдался восьмой роте, – выпалил в минуту все новости Чижиков.
– Их благородие, поручик Корф, наверное в первом взводе. Они только что пошли туда, – чинить окоп будут. Совсем завалило. Дозвольте, я вас провожу, ваше благородие, это близко.
– Здесь ротный! Кому я нужен? – послышался вскоре голос подпоручика Корфа, имевшего привычку говорить, для солидности, деланным басом.
– Это я, Борис, – приветливо отозвался Рома. – Ну, как у тебя?
– Все отлично. Как видишь. Немцев наложили массу. Человек двести одних убитых лежит перед ротой. Потери только большие, и еще что обидно, под самый вечер пулемет разбили вдребезги. Еще отвечать за него придется, – не без опаски произнес Борис. – Ну, а ты как? Где ты теперь и как сюда попал?
– Очень просто; я стою за твоей ротой в резерве.
– В резерве? – удивился Борис. – Это здорово!.. а связь у тебя с ротой есть?
– Пока нет.
– Да, брат, телефон хоть не тяни, – перебивают провода моментально. Кабель наш чинен-перечинен. Девять телефонистов за четыре дня выбыло из строя. Огонь, брат, ужасный. Кстати, какой это батальон наш отличился сегодня утром? Говорят, лихое дело сделал.
– Это наш, четвертый.
– И ты там тоже был?
– Как же, был, – скромно подтвердил Рома.
– Расскажи, расскажи, это брат интересно.
– Я, дорогой мой, должен сначала явиться к командиру батальона. Сейчас некогда.
– Ну, голубчик, явиться ты явись… да на обратном пути зайди на одну минуту ко мне. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Командир 2-го батальона подполковник Алилуев, или «архиерей», как его называли между собой офицеры за его фамилию, необычайную набожность и елейность, принял Рому очень приветливо. Он приказал ему оставаться там, где он расположился, и обещал, в случае чего, прислать приказание со связниками, которых Рома предусмотрительно захватил с собой.
Через 15 минут Рома и Борис стояли вдвоем, без посторонних свидетелей, пожимая друг другу руки.
– Я буду краток, – говорил Борис, – ты меня поймешь с полуслова: если к нам не подвезут снарядов и не пришлют резерв в эту ночь, – завтра нас задавят… Я знаю, что резервов нет; снарядов – тоже. Пулемет мой погиб… Нам остается дороже продать свою жизнь и не посрамить нашего славного полка. И поэтому… понимаешь… как я счастлив, что в этот именно момент, никто другой, а ты оказался за моей спиной…
При этих словах кисти их рук сжались в едином порыве нахлынувших чувств.
– Нам нужно только условиться, – продолжал Борис Корф, – что будет служить сигналом идти тебе на выручку. На телефон плохая надежда, его сейчас же перебьют. Связники не успеют, хотя ты и близко. Светового сигнала подать наверное не удастся, так как стоят туманы, и в 250 шагах ничего уже не видно, даже днем. Тут нужно что-то придумать. Ведь немцы залегли не далее 150 шагов…
– Я нашел! – оживился вдруг Рома. – Предупреди свою роту, что когда немцы бросятся на вас в атаку, пусть все дружно крикнут ура.
– А ведь это идея! – воскликнули оба.
– Ура слышно и днем и ночью, а на 300 шагов, во всяком разе: и в тумане, и в непогоду, и стрельба его не заглушит – ведь оно особенное. Недаром же мы поем нашу песнь: «Ура! Ура, Ура, Ура! Ура четвертый батальон!»…
– Ну, прощай! – заторопились вдруг оба, пожимая друг другу руки.
– Смотри, не прозевай только! Выручи! – донеслось Роме вслед.
– Теперь только не прозевать, – засело гвоздем у Ромы.
В эту ночь Рома был мучеником. Он не только не мог спать… он весь, обратившись в слух, порой доходил до галлюцинаций… Ему мерещилось слабое, предсмертное ура 6-й роты. Он по очереди беседовал с дежурными взводами, объясняя каждому:
– Ребята, – говорил Рома, – мы условились со вторым батальоном, все как надо: они нам сказали, что если немец начнет одолевать, то нужно взять его хитростью. Тогда наши крикнут – ура! Как услыхал ура! – все за мной, как один, – в штыки. Не забывай только держаться ближайшего начальника. Помни, что если немец ворвался к нам в окопы, – он растерялся. Тут его и бить. Не дай бог, дать ему устроиться и подвезти пулеметы. Захватывай и бей с налета. Я вам говорю и совестью своей утверждаю – никто не устоит.
– Так точно, ваше благородие, – гудели голоса, и Рома чувствовал, что его понимают и ему верят.
Рома знал, что нужно заразить этой уверенностью десяток-другой людей, убедить их, что победа будет, показать им пример… и они тогда пойдут и увлекут за собой остальных, которых подтолкнет незримая сила, именуемая стадным чувством… И он видел и чувствовал, что цель свою он достиг.
Утро настало пасмурное и туманное… и как только стали различимы контуры предметов на 100–200 шагов… Началось…
Можно было подумать, что разверзлась земля, и все подземные духи роем выскочили наружу, толкая друг друга, сотрясая землю и оглашая ее неистовым воем…
Немецкая артиллерия расчищала дорогу четырем батальонам своих гренадер, изготовившимся к атаке. Страшно и жутко было глядеть туда, где вдоль дороги, обсаженной деревьями, шла линия окопов 2-го батальона. Впрочем, и справа и слева, всюду, насколько хватало зрения, – рвались сотни снарядов, взметая тучи земли, вырывая с корнем деревья или срезая их, как былинки, и снося с лица земли все, что попадалось по пути.
– Вот, кабы наша антилерия так себя показала, – произнес кто-то, но тотчас же уткнулся носом в землю, так как рой осколков вихрем пронесся над головами.
Так продолжалось с час…
Вдруг все смолкло, как по мановению волшебного жезла, и из окопов 2-го батальона часто-часто застучали винтовки. Еще момент… и вся туча снарядов повисла между ротой Ромы и злосчастным 2-м батальоном. Теперь все ясно. Заградительный огонь! – мелькнуло в голове Ромы. Сейчас будет и атака…
– Рота, приготовсь! – зычным голосом воскликнул Рома.
– Слушай мою команду!
И в этот самый момент все ясно услышали глухое стонущее ура 6-й роты.
– Вперед, на выручку! – раздался пронзительный голос Ромы, рванувшегося вперед с наганом в руке…
Человек двадцать солдат осталось в полосе заградительного огня – истерзанными на куски… остальные неслись вперед, увлекаемые Ромой. Это был момент, когда весь успех атаки зависел от того, дойдет ли один человек – Рома Зотов. Все видели, как Рома дважды останавливался и стрелял… и каждый раз падал немец… Остальное лишь промелькнуло и кончилось очень быстро…
Натиск нашей шестнадцатой был неотразим…
И в то время, когда Рома старался привести в порядок свою роту и собрать оставшихся людей – шестой…
Немецкий генерал сердито выговаривал неудачнику командиру, успевшему доложить, что к «желтым дьяволам» подошли резервы и что увенчавшаяся было успехом атака отбита с большими потерями.
– Сейчас же атаку повторить, – говорил генерал. – Я послал к вам последний батальон. Мне доподлинно известно, что никаких резервов у этих русских свиней нет. За новую неудачу ответите – вы.
Поле боя представляло поистине тяжелую картину. Рома только что прошел мимо солдата с распоротым животом и вывалившимися внутренностями… Глаза солдата уже тускнели, но он был еще жив и бессознательно копошился в своих собственных внутренностях…
– Здесь лежит ротный 6-й роты. Они ранены, – доложил подбежавший, запыхавшийся Ласточкин.
Борис был без сознания и залит кровью…
– Но я ведь ничего сейчас не чувствую, – подумал Рома, смотря, как санитары, наскоро перевязав раненого, клали на носилки его лучшего друга.
– Ну, нужно продолжать, – вслух произнес Рома и, машинально повторяя вопросы, на которые должно отвечать каждое донесение, извлек свою «видавшую виды» полевую книжку, вложил копировальную бумагу в очередной лист и отчетливо вывел:
Командиру Z-го полка…
В штабе Z-го полка еще с вечера царила тревога. Командир – высокий, плотный, уже седеющий полковник, красивой благородной внешности, нервно ходил по диагонали халупы, в которой приютился штаб полка.
Тут же за стаканом недопитого чая сидел оставшийся не у дел капитан князь Мангуладзе. Адъютант и начальник службы связи стояли в другой комнате – напротив, склонившись к старшему телефонисту.
Телефонист уговаривал Чиричкина отозваться, но никто не отзывался… Промежуточная… промежуточная… пе-пе-пе… сопел аппарат…
Кругом стоял ад. Земля гудела, тряслась и заволакивалась дымом. Стекла в халупе дребезжали от разрывавшихся неподалеку снарядов.
Все чувствовали, что назревает последний акт трагедии…
Только что пронесли раненого Корфа и убитого пулеметчика поручика Мирдулькиса…
– Мне нужно узнать, что делается в первом и втором батальонах во что бы то ни стало, – произнес командир, появляясь на пороге комнаты службы связи.
– Вызовите охотников из знаменного взвода… Каждому обещаю Георгия.
– Охотники готовы, – шесть человек, – докладывал ровно через три минуты адъютант.
– Где они?
– Здесь на дороге.
– Отлично. Я сейчас сам к ним выйду…
– Здорово, молодцы! – подходя к охотникам, поздоровался командир, пытливо всматриваясь в их бесстрашные лица.
– Здравия желаем, ваше высокоблагородие! – дружно ответили солдаты.
Командир взглянул туда, где за лесом кипел бой, и взгляд его остановился на группе немцев, приближавшихся с носилками под конвоем пяти солдат.
– Кого вы несете? – обратился командир к конвойным.
– Так что, поручика нашего Зотова, – отвечал конвойный, делая знак носильщикам поставить носилки на землю.
– Куда он ранен? – спросил командир.
– Так что, ваше высокоблагородие, под самое сердце. Еще по дороге скончались. Они приказали передать вам донесение, – сказал конвойный, откидывая шинель, которой было покрыто тело Ромы.
Вот их книжка, – протянул он руку с желтой книжкой, на обложке которой было написано: Полевая Книжка. Издал В. Березовский, комиссионер военно-учебных заведений.
Командир взял в руки книжку и взглянул в мертвенно-бледное, с посиневшими губами, спокойное лицо Ромы.
– Бедный Рома! Что ты нам теперь скажешь? – с невыразимой грустью подумал командир… и, перелистав копии прежних донесений Ромы, дошел до последнего, еще не вырванного листа, на котором значилось:
Командиру Z-го полка.
1914 года 28 ноября. 9 ч. 45 минут.
Номер 38, из окопов 6-й роты нашего полка, что по дороге из д. Вулька-Нова в д. Пясечно. Крест у отметки 48. Карта 2 версты в дюйме.
Немецкие гренадеры, в количестве около 2-х батальонов, после сильной артиллерийской подготовки, продолжавшейся с 71/2—81/2 часов утра с. г. 28 ноября, атаковали и ворвались в окопы нашего 2-го батальона. Я с 16-ю ротой находился в это время на участке за 6-й ротой и по условленному сигналу перешел в контратаку и выбил противника из занятых им окопов нашей 6-й роты на всем их протяжении. Влево от меня, где должна была стоять 5-я рота, – никого не оказалось. Разведка, посланная вправо, еще не вернулась. В моей роте осталось всего 43 человека, 6-й роты почти что не существует. Я занял своими людьми окопы 6-й роты и буду в них держаться до последней возможности.
Подписи под донесением не было…
Вместо нее отпечатался большой палец какого-то солдата, вымазанный кровью…
В холодную сентябрьскую ночь у догорающего костра спали тяжелым сном какие-то серые фигуры, плотно прижавшиеся друг к другу. Темнота и непроглядность ночи окутывала эту кучку людей, равномерно похрапывавшую, присвистывавшую и по временам бормотавшую какие-то невнятные слова своим таинственным покровом. Кругом царила безмолвная тишина.
С недалекой Волги тянуло холодом и сыростью и как бы чувствовалось, что землю, громадную реку, спящих людей и угасающий костер сковала какая-то гигантская усталость, какое-то глубокое недоумение и разочарование. Спящие вокруг костра люди были, действительно, безмерно утомлены, и этот короткий тяжелый сон был для них лишь антрактом в «театре ужасов» российской гражданской войны, бывшей в это время в самом разгаре.
Спавшие были так называемые – «белые», или контрреволюционеры. Их было около двадцати душ, лежавших на голой земле вповалку, укрытых чем попало: тут были английские и русские шинели, тулупы, старые попоны и брезентовые полотнища; одним словом, все, что могло хоть как-нибудь защитить от проникающего отовсюду сырого холода. Вот крайняя фигура, лежавшая на спине, с лицом, покрытым носовым платком, вдруг неожиданно приподнялась и присела; на секунду замерла в сидячем положении… прислушалась… и вскочила на ноги.
«Хорошо, что я проснулся», – скорее подумал, чем произнес вставший.
– Нужно поразмять озябшие члены, а то простудишься, «как пить дать», – уже внятно произнес он, с силой выбрасывая в стороны руки и стремительно сгибая их в локтях. От этих резких движений хрустнули кости и крякнули какие-то сочленения… и действительно, старый армейский прием как будто помог: шинель, гимнастерка и рубаха, плотно приставшие к телу и ставшие уже проводником земной сырости, нехотя оторвались от источника тепла… и между телом и одеждой вновь пролегла неуловимая прослойка теплого воздуха. Оцепенение понемногу стало проходить после того, как по спине и по всему телу раз-другой пробежали неизбежные в таких случаях холодные токи – «мурашки».
– Володя, ты куда? – раздался голос из-под попоны, и вслед затем, освобождаясь от окутывающих ее тканей, поднялась вторая фигура.
– Я скоро вернусь, подбрось-ка дров в костер… – послышалось из темноты откуда-то сверху, так как первый вставший, командир роты капитан Горский, взбежал по крутой отлогости оврага, в котором бивакировала его рота, и скрылся по направлению к противнику.
Поручик Сытин так же, как и его ротный, поразмял свои члены, поправил съехавшие в сторону тяжелые подсумки и осторожно покрыл освободившейся попоной ноги юнкера Бори и прапорщика Шустова, лежавших с ним рядом. Затем он подошел к угасающему костру, расковырял золу и набросил на нее охапку хвороста и сучьев.
– Ну вот и я, – раздался вскоре голос капитана Горского, успевшего обойти выставленное от его роты сторожевое охранение.
– Слава богу, все в порядке. Тут, брат, нужно быть начеку – во как, – с чувством и видимым облегчением произнес он, подсаживаясь к костру, который к тому времени успел разжечь Сытин.
– Люблю я тепло… – протягивая руки к огню, задумчиво произнес Сытин, смотря как длинные красные языки пламени перескакивали с ветки на ветку, пожирая подбрасываемый им хворост.
– Да, великое дело тепло в походной жизни, – произнес Горский; и оба просидели несколько минут в полном безмолвии.
И Горский, и Сытин одного года выпуска, хотя и из разных училищ. Горский провел всю Великую войну в строю, был дважды серьезно ранен, получил «Георгия» и Георгиевское оружие и стяжал себе репутацию выдающегося боевого офицера. Сейчас он капитан и командир роты. Сытин – поручик. Ему не повезло: в одном из боев с немцами он остался раненым на поле сражения и попал в плен. Рана была тяжелой. Он долго боролся со смертью и все-таки выжил. Около двух недель в бутылку, стоявшую у него под кроватью, стекала гнойная, вонючая жидкость из вставленного в рану дренажа. У него нет двух ребер. Он пробыл три с лишком года в плену и не так давно приехал в Добровольческую армию.
«Бедный Толя, – думает Горский, глядя на своего друга Сытина. – Как ему нужно быть осторожным, чтобы не простудиться. А тут как назло такой холод и сырость. Как облегчить ему положение? – Да и не такой человек он. Обидится».
– Ты что встал так рано? – участливо обратился к Сытину Горский.
– Не спится. Меня угнетает какое-то тяжелое предчувствие. А предчувствие меня не обманывает – это мой верный барометр. Вообще, Гражданская война вещь до крайности дикая, не подходящая ни под какие законы, не укладывающаяся ни в какие рамки, в том числе и в моем мозгу.
– Веришь ли, я буквально не могу прийти в себя с того момента, как вновь вступил на родную землю.
– Скажи, пожалуйста, Толя, – перебил его Горский, – как попал ты из плена в Добровольческую армию и были ли у тебя какие колебания и сомнения в вопросе, на чью сторону примкнуть?
– То есть, как? Какие колебания могут быть у порядочного человека, каковым я не перестал считать себя еще и по сей день? – возбужденно переспросил Толя.
– Колебаться долго не приходилось. Правда, у нас, в плену, были самые отрывочные и превратные сведения о революции. Трудно было понять, что за процесс происходит в России и что от этой революции получится в конечном результате – польза или вред?
Сердце говорило: зло, велико зло эта революция.
Я так устал и измучился в плену, что прежде всего решил вернуться к себе на родину, в Воронежскую губернию, приласкать моих стариков, отдохнуть у них душой и телом и осмотреться. Но не тут-то было. Принять окончательное решение, на чью сторону становится, пришлось гораздо раньше. Ты понимаешь, конечно, что, если бы обстановка была такова, что на одной стороне, скажем, нашей – белой – был Государь или кто-либо из бывшего царствующего дома, а с другой – красной, – безразлично кто другой, выбор был бы ясен. Для нашего же брата, пленных, дело было гораздо сложнее… Тут и красные, и белые, и Петлюра еще какой-то выискался. И у белых генералы, и у красных – тоже… Подъехали мы, значит, к своей новой русской границе. Состав остановился. В вагон к нам вошли какие-то господа в шинелях без погон, без кокард, но с большими красными бантами: всех называют товарищами. Отвечают на вопросы крайне грубо. Вдруг появляется какой-то еврейчик и нагло обращается к нам, офицерам (эшелон был офицерский), с требованием снять погоны.
– «Товарищи, вы эти царские финтифлюшки ваши поснимайте», – указал он на кокарды, ордена и погоны.
Офицеры запротестовали. Тогда комиссар подошел к ближе всех к нему стоявшему старому, израненному капитану, сорвал с него погоны и, мало того, дважды ударил ими его по лицу. Произошел крупный скандал. Офицеры бросились на комиссара… тот закричал благим матом и в вагон ввалился вооруженный конвой. «Всех расстреляю вас, белогвардейскую, золотопогонную сволочь!» – грозился взбеленившийся комиссар, которому кто-то все же успел съездить по уху. Конвой был из русских красноармейцев. Их удалось кое-как уговорить, объяснив, что мы, мол, ничего из ваших законов новых не знаем и т. п. Красноармейцы разразились потоком площадной брани и потребовали, под страхом расстрела, снять погоны и кокарды.
Плачущий, седой, израненный капитан, получивший пощечину от представителя новой власти, в первый же момент по вступлении на родную землю, после трехлетнего томления в плену, – вот, кто заставил меня принять бесповоротное решение встать на противоположную этой новой власти сторону, – белую. Все виденное и слышанное мною в дальнейшем, только укрепило меня в правильности принятого решения, – с тяжелым вздохом произнес Сытин.
– Между прочим, – продолжал он, – мне пришлось быть на погребении нашего Четыркина.
– Что ты говоришь, – воскликнул Горский.
– А вот представь. Неисповедимы пути господни… Нужно же было мне именно в эти дни быть в Пятигорске, где я поправлялся от перенесенного сыпняка. Ты, вероятно, слышал, что в середине октября прошлого года (это я узнал уже на месте), в Пятигорске произошла знаменитая по своему небывалому варварству казнь заложников. В ночь с 18 на 19 октября, одновременно с генералами Радко-Дмитриевым, Рузским и многими другими были зарублены и два брата Четыркины, – наш славный Коля «Пятеркин» и его брат Волынец. Мне рассказывали очевидцы (казнь происходила публично), что оба они вели себя с невозмутимым спокойствием. Ни один, ни другой не согласились опуститься на колени перед своими палачами. Несчастные не могли даже пожать друг другу руку, так как руки их крепко перетянуты были проволокой. Вот судьба. Оба ведь лечились от ран, и оба доблестных офицера погибли мученической смертью. Что они чувствовали, несчастные, в этот страшный час? А сколько таких мучеников?
Одним словом, я с полным убеждением в своей правоте, иду против своих же братьев по крови и с совершенно спокойной совестью, без всяких оговорок и сантиментов, борюсь с новой властью и всеми поддерживающими ее, – силой оружия.
Должен сознаться, что быть в строю с последствиями моего ранения – мне не легко. Рана моя мне не дает покоя, но я не считаю себя в праве отказаться именно в этот тягчайший и ответственный момент в истории России, от участия в борьбе с явными негодяями, христопродавцами, поработителями и насильниками, каковыми является нынешняя кремлевская власть. Я тебе скажу больше: для нашего брата, офицерства, эта эпоха своеобразный экзамен на политическую честность… В этой невиданной борьбе не может быть двух или трех правильных течений. Под течениями я подразумеваю: красное, белое и нейтральное или попросту – уклоняющееся. Мне часто приходилось слышать, что многие оставшиеся у красных, мотивируют свое решение тем, что и в рядах красной армии они продолжают работу на пользу России. Другие говорят, что они попали впросак, что первое время было общепризнано, что большевизм не продержится больше двух-трех недель. Сначала, таким образом, действовал этот довод, а потом стал действовать другой – связанность семьями, невозможность выбраться из Совдепии и т. п. Я сужу по себе, и выходит не так: у меня тоже семья в Совдепии. Из плена я вернулся именно в Совдепию. Ни мои трое братьев, ни я не колебались в выборе, и все ушли к белым, оставя стариков на произвол судьбы. Я, например, пробыл дома всего шесть дней и зимой, в феврале месяце прошел около трехсот верст пешком, прежде чем вышел на фронт Донских казаков. Я прежде всего считаю, что кадровый офицер, в силу своего воспитания и своевременно данной клятвы, не мог быть революционных убеждений.
Меняя свои убеждения ровно на 180 градусов, он становился клятвопреступником прежде всего и изменником своей Родине – России, во-вторых, при самом даже поверхностном, невооруженном так сказать, взгляде на происходящие события, к этой группе бесчестных «продавцов шпаг» я питаю глубокую ненависть.
Что касается офицеров, уклоняющихся, то они есть и на нашей стороне, и за красной чертой.
У красных они покорно ходят на регистрации и безболезненно, как бараны, выводятся в расход. Там с ними не церемонятся. На нашей стороне – это паразиты. Это от них именно можно услышать: «А кто такой Деникин или Колчак?» – Я служил царю, и только царю буду служить в будущем. Кто поручится, что, победив большевиков, Колчак и Деникин не сделаются президентами. Для республики я не желаю жертвовать своей жизнью. И как правило, за очень маленькими исключениями, такие господа и при царе, в Великую войну ничего не делали на пользу Родине и царю. Они обычно говорили: «дураки только воюют», «на фронт я не пойду, мне и здесь хорошо»… И я глубоко убежден, что будь вместо генерала Деникина, во главе белых, Государь, они бы говорили: «довольно нам самодержавия и «распутинщины»… Конституционная монархия или республика – единственный выход в создавшемся положении для России… Нужно быть дураком и т.д…
На нашей стороне к этим паразитам милостивы. Это первые получатели безопасных теплых мест, всяких пайков и обмундирований, это первые шептуны и сеятели паники по тылам.
Если первых я ненавижу, то ко вторым я питаю органическое отвращение.
Единственно правильным течением нужно признать течение белое. Само название – белое – уже звучит красиво и гармонирует с теми высокими понятиями, которые выставлены лозунгами на белых знаменах.
– И ты знаешь, чем я горжусь? – прервав поток своих мыслей, вопросительно произнес Сытин.
– Чем? – ему в тон ответил Горский.
– Тем, что я офицер, – как-то негромко с особенным чувством произнес Сытин.
– Я представляю себе Россию, если бы, в данных настоящей эпохи, офицеры оказались бы безучастными и не выступили бы на защиту Родины и истинной человеческой свободы с оружием в руках, как это сделали мы.
– Нет, скажи, какова была бы картина?
– Как ты думаешь, могли бы, по-твоему, создать Белое движение – адвокаты, профессора, инженеры, врачи, землемеры, купцы, артисты и пр., предводительствуемые всеми политическими деятелями и группировками справа налево и слева направо? Не правда ли, смешно даже об этом думать, видя их роль в нашей революции?
– Я, признаться, – продолжал он, – очень сильно надеялся на духовенство… Оно, казалось, могло двинуть народные массы на подвиг спасения Родины… но и этого не случилось. Невзирая на то, что мы переживаем эпоху, действительно напрашивающуюся на крестовый поход, который имел бы теперь более глубокий смысл, чем все крестовые походы, взятые вместе, как направленный против цитадели врагов, посягающих на сущность самого учения Христа. И если цели и преграды к их достижению для средневековых крестоносцев граничили с невозможным по тогдашним условиям, то крестовый поход в наше время не представлял бы и тысячной доли тех трудностей, которые выпали на долю первых защитников святой веры.
– Не те люди стали! – с глубоким вздохом произнес Горский.
– К глубокой скорби, наш век не знает второго Петра Амьенского, – продолжал развивать свои мысли Сытин, – он не удостоил нас, русских, быть даже современниками более скромного служителя Христовой церкви, наподобие того, каким в свое время был Патриарх Гермоген…
И приходится сделать печальное заключение, что не будь у России ее вернейших сынов – офицеров, – ни один русский не мог бы показаться за границей. Россия потеряла бы свое национальное «я» и вполне заслуженно поплелась бы в хвосте мировой жизни. Разве не прав наш великий русский патриот, генерал Антон Иванович Деникин, сказавший: «Берегите офицера! Ибо от века и до ныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть».
– Мы, офицеры, спасли честь нашей Родины и бог даст спасем и ее жизнь.
По-моему, за все время существования Российской армии, за все время существования корпуса офицеров, на долю последнего не выпадало такой истинно мессианской роли. Мне кажется, я буду недалек от истины, если предрешу вердикт истории и скажу: «Русское офицерство, в годы величайших испытаний второго Смутного времени, оказалось квинтэссенцией нации».
– Ну, хорошо, это все так; но как же быть с теми офицерами, что служат красным? Не аннулируют ли они своей предательской работой той роли офицерства, которой ты только что гордился? – нерешительно задал вопрос Горский, как бы боясь разрушить здание, так красиво построенное его другом.
– Нисколько не аннулируют, – уверенно возразил Сытин, – и вот почему: ты вспомни только… Ведь всякий офицер, совершивший поступок, несовместимый с понятием о воинской доблести и чести, – «немедленно» и «срочно» изгонялся из офицерской среды. Среди офицеров, как правило, не было порочного элемента. А тут все, что хочешь. Квалифицируй по любой статье: подали руку и вошли в общество убийц, грабителей и шпионов? – вошли. Изменили товариществу и долгу? – изменили. Предали Родину? – предали. – Чего тебе еще нужно?
– Какие же они после этого офицеры? Красные командиры?.. может быть… не спорю, но не офицеры. На этом ты, брат, меня не собьешь! Настоящие офицеры это мы, белые, не изменившие, не перекрасившиеся, не уклонившиеся и не отошедшие ни на йоту от «Высочайше утвержденного» образца… и вот эти… так называемые, офицеры военного времени… – указал он рукой на бесформенную массу спящих у костра людей.
– Разница между ними и нами, конечно, есть. Сейчас она здесь не существенна. Я подчеркиваю, – повторил он, – «здесь», – ибо, раз они здесь добровольно с нами, значит, они духовно нам сродни. Они твердо идут по нашим стопам, и мы должны в них признать наших младших братьев; а все шероховатости и различия от подлинного офицера сотрутся и сгладятся, при совместных усилиях старших и младших, одной общей великой семьи, именуемой Русской армией.
«Вот это – офицер!» – думал Горский, глядя на своего друга Сытина… Он почувствовал вдруг громадный прилив нежности… Ему захотелось броситься к Толе, обнять его и горячо благодарить за столь ясную исповедь чувств, родственных его душе…
Он готов был протянуть к нему руки, как сверху вдруг послышался топот ног бегущего человека и учащенное дыхание.
– Господин капитан! Красные! – взволнованно выпалил запыхавшийся прапорщик Борисов.
– Успокойтесь и доложите все толком, – повелительно остановил его Горский тоном, спокойствию которого могли бы позавидовать олимпийцы.
Слово – «красные» – произвело магическое действие: полушубки, шинели и попоны полетели в разные стороны, и в предрассветном тумане защелкали затворы…
– С Волги высадился матросский десант, – докладывал тем временем Борисов. – Матросы держат направление на нас… Сейчас они могут быть в полуверсте.
– Прекрасно! – прервал его Горский. – Попросите сюда командира второй полуроты…
Через несколько минут все было готово. На правом фланге, у самого откоса обрыва, пристроились два пулемета. Около них примостилась вся первая полурота, изготовляясь к огню.
Та же картина наблюдалась и на левом фланге, с той только разницей, что там был всего лишь один пулемет.
– Огня не открывать без моей команды! Слушать сюда! – раздался над оврагом голос Горского.
«Ну и молодцеватый офицер выработался из Горского… Три года войны для него не прошли даром… Я на себе чувствую его обаяние», – думал Сытин, укладывая свою винтовку…
Пулеметные унтер-офицеры держали руки поднятыми вверх, в знак полной готовности…
Словно рукой невидимого режиссера приподнимался над Волгой утренний туман… все выше и выше… Антракт в «театре ужасов» российской гражданской войны подходил к концу. Все персонажи были на местах.
– А! «Краса и гордость революции!» – с неукротимым огнем в глазах процедил сквозь зубы Горский, увидя темную линию наступающих матросов и ползущих тачанок… и выждав еще момент, спокойно скомандовал: – Огонь!..
1929 г.
Дорогой Костя!
Пишу Тебе накануне моего отъезда в СССР. Все сборы кончены. Когда Ты будешь читать эти строки, я, вероятно, буду или на Родной земле, или – меня вовсе не будет в живых. Из этой фразы тебе станет понятным, что я, собственно, не уезжаю, а ухожу. Не уезжаю, а ухожу потому, что прежде всего, такие пассажиры, как мы с тобой, в СССР не ездят; а в случае надобности – просто шагают через границу.
Почему я ухожу, Тебе, вероятно, понятно, так как кому же, как не тебе, знать меня и мои взгляды.
Но дело не в этом. Я боюсь одного: как бы в случае неудачи наши заклятые враги, враги нашей горячо любимой Родины, не возвели клевету и на мое, ничем не опороченное имя.
Имя – вот та единственная ценность, которая у меня осталась, которой я дорожу и с которой мне ни за что не хотелось бы расстаться. И я верю, что с Твоей помощью, это мое последнее, законное, желание будет, во всяком случае, осуществлено.
Тетрадь, в которой записаны мои мысли, очерчены наиболее характерные эпизоды моей жизни и сделаны кое-какие выводы и подведены итоги, – я оставляю тебе на сохранение.
Храни ее или до новой радостной встречи, или до получения тобой известия о том, что твой Вася закончил свой жизненный путь, унеся с собой всю ненависть и любовь, на которые способно его сердце.
В последнем случае, она просто останется тебе «в наследство», как память о Твоем лучшем друге, всегда искренне и горячо Тебя любившем Твоем Васе.
Объемистую тетрадь и письмо это я получил около двух месяцев тому назад от моего друга Т. из государства, граничащего с СССР.
Я тогда же ознакомился с содержанием записей и решил хранить тетрадь, – как сказано, – до новой радостной встречи…
Но увы! ей не суждено уже осуществиться.
Мой Т. погиб, оказав перед смертью геройское сопротивление палачам своей Родины, и не дался живым в руки.
Теперь, когда нет его, и когда к бесконечным неизвестным могилам Русских офицеров прибавилась еще одна, когда невыразимая тоска сжимает грудь, хочется отдать последний долг этому герою.
Мне хочется воскресить облик «ушедшего», совершенно так же, как сделал бы это я, исполняя его последнюю волю, выраженную в словах: «Я боюсь одного – как бы в случае неудачи наши заклятые враги, враги нашей горячо любимой Родины, не возвели клевету и на мое, ничем не опороченное имя».
Сделать это в настоящий момент тем легче, что получение известия о его славной смерти совпало с окончанием мною работы, посвященной памяти Русского офицерства.
Пусть выбранная мною для вышеуказанной цели форма нарушит, до известной степени, гармонию и внесет диссонанс своим публицистическим характером. За это я заранее прошу прощения у взыскательного читателя; но зато, с другой стороны, читателю, ознакомившемуся с содержанием первых пяти очерков, повествующих о жизни, взглядах и работе рядовых русских офицеров в период ношения ими военной формы, не безынтересно будет узнать об их же жизни, взглядах, чаяниях и самоотверженной работе в тяжелые годы эмигрантского существования. Представление об этом и дадут выдержки из записей, оставленных мне «в наследство» моим «ушедшим» другом. С этой стороны, предлагаемый очерк – «Наследство офицера» – несомненно будет в полном соответствии с общим заглавием книги.
Отрывок первый.
«Теперь, в зрелом возрасте, когда я задумываюсь над тем, кем предопределено мне быть судьбой, я прихожу к определенному выводу, что натуры, подобные моей, в Древней Греции были спартанцами, в Древнем Риме – всадниками, а в Средние века – рыцарями, крестоносцами. В наше время судьба своими удивительными путями заботливо перенесла меня в корпорацию, наиболее твердо усвоившую и сохранившую заветы лучших времен классической государственности – в среду Российских Императорских Офицеров…
Мне было семь лет, когда я сам того не сознавая, – решил свою судьбу. Предо мной, тогда семилетним ребенком, стоял сложный вопросе выбора опекунов после смерти моего отца. Мать моя умерла много раньше, и я, оставшись круглым сиротой, должен был перейти на воспитание к родным. Я помню этот день. Семейный совет происходил в гостиной. В ней собралась вся близкая родня.
– Ну, Вася, решай сам, у кого ты хочешь остаться, – был задан вопрос… Я колебался недолго. В моем сознании почему-то ярче всего встали две перспективы.
Подниматься каждый день чуть свет и идти с отцовской бабушкой в церковь к заутрене, долго стоять там на коленях и класть земные поклоны, в то время, когда так хочется спать… Или ездить на санках один только раз в году, – в сочельник, в немецкую кирку (мой отец был женат вторым браком на чистокровной немке), где так удобно сидеть за партой, водя пальцем по толстому молитвеннику, так недолго нужно слушать непонятную проповедь и торжественное пение молящихся… а потом, возвращаться домой на санках – прямо к зажженной елке…
Я крепко любил обеих бабушек. Обе меня баловали: одна дарила мне пятикопеечные шоколадные бомбы с маленькими сюрпризами, а другая давала облизывать ложки от гоголь-моголя, когда на кухне готовились вкусные торты и печенья… И, если качества обеих бабушек казались мне равноценными, во втором случае, то перевес был на стороне мачехиной бабушки – в первом.
– Хочу остаться с тобой бабушка, – сказал я, низко наклонив голову, подходя к мачехиной бабушке, боясь встретиться с укоризненным взглядом ее соперницы, – также искренне меня любившей. Я спрятал голову на груди у своей избранницы и почему-то горько заплакал.
Ко мне склонилось ее доброе лицо, я потонул в ее мягких объятиях и ощутил на лице своем теплые, ответные слезы…
Я рос и воспитывался под исключительным влиянием своей „выборной” бабушки.
Все хорошее, что во мне есть, заложено ею или развито ее поощрениями. Все дурное ею же выбивалось из меня палкой, как выбивается пыль из ковра, развешанного на веревке, в яркий солнечный день.
Многими положительными свойствами обладала моя избранница: трудолюбие, честность, глубокая вера и религиозность были лучшими украшениями этой удивительной женщины, но самым поразительным качеством ее натуры было совершенно непередаваемое, поражающее своей монолитностью чувство любви.
Сначала я этим вопросом не интересовался и в нем не разбирался, но с течением времени как-то сам собой разобрался, сопоставив факты и припомнив все на протяжении многих лет…
Предо мной встала во весь рост трогательная история любви до гроба, и я, как очарованный, залюбовался красивой легендой вечной любви, проходившей перед моим мысленным взором.
Предметом этой удивительной любви был второй муж моей бабушки – русский офицер, служивший в славном Ширванском полку.
Он умер много лет тому назад, когда бабушке моей еще не было и сорока лет; но этот человек стал так мне близок, так вошел в обиход моих представлений о многих событиях и вещах, что я начинал иногда впадать в невольный анахронизм, задавая бабушке наивные вопросы, на которые та неизменно отвечала:
– Нет, дорогой, тебя тогда еще на свете не было.
Все, что касалось памяти ее мужа, было священным. Раз в год, летом, в один из ярких солнечных дней, когда вся панорама величественных Кавказских гор виднелась как на ладони, – прямо из нашего сада, – когда Столовая гора, казалось, начиналась в конце нашей улицы, а Казбек гордо сверкал своей ослепительной белизной на фоне голубого безоблачного неба, – в сад выносился громадный, как ноев ковчег, зеленый сундук, обитый крест-накрест узкими железными полосками. В нем среди прочих вещей лежали: Ширванский мундир александровского времени, штабс-капитанские эполеты и колодка орденов. А в особом отделении сундука – старинные фотографии, какие-то „важные” бумаги и послужной список.
Я давно знал историю каждого ордена и каждой медали, как и всю историю ахалтекинской экспедиции, в которой они были получены. Все это, обыкновенно, рассказывала бабушка в длинные зимние вечера за шитьем, когда я подсаживался к ней после приготовления уроков. Плавно текла ее речь, и предо мной проносились тени легендарных героев и воскресали совершенные ими подвиги… Но я одинаково хорошо запомнил, как подвиг рядового 21-й арт. бригады Агафона Никитина, так и поучительный случай, имевший место при выносе на проветривание знаменитого сундука: я помню, как жестоко был наказан мой сводный брат, непочтительно отозвавшийся о пересыпанных нафталином бабушкиных реликвиях, как о „капернаумских фамильных вещах”.
Помню, что после солидной порки он должен был просить прощения и дать клятвенное обещание не говорить больше таких глупых, оскорбительных вещей.
– Это тебе не капернаумские вещи, а офицерский мундир, который честно носил твой заслуженный дед… Ты не смеешь говорить всякую ерунду, которая взбредет тебе на язык, – вскоре после экзекуции приговаривала плакавшая, оскорбленная в своих лучших чувствах бабушка, прижимая к груди раскаявшегося и ревевшего белугой моего младшего брата.
Сцена искреннего раскаяния и искреннего прощения редко кого может не тронуть, и я, не составляя исключения из общего правила, наблюдая всю, только что описанную картину, – стоял потрясенный.
Неудивительно, что понемногу и я уверовал в святость этих реликвий.
Меня поразили и захватили все нарисованные ею бесчисленные героические образы. Я заразился ее благоговением перед ними и начал стремиться подражать им, с затаенной мыслью услышать когда-нибудь слова одобрения из уст самой бабушки.
Эта мечта моя осуществилась не скоро…
Я провел всю Великую и Гражданскую войну, был несколько раз ранен, получил все боевые награды, которым мог позавидовать сам прославленный дедушка, но только в эмиграции стал получать от моей престарелой бабушки письма, начинающиеся неизменно словами:
– „Мой милый, дорогой герой”…
Эта награда была для меня самой высокой, самой обязывающей…
Так, у моего отца, купца по роду занятий, простого матроса по роду службы государству во время отбывания им воинской повинности и ненавистника офицеров по взглядам, которые им неоднократно выражались фразой: „я лучше убью своего сына, чем позволю ему быть офицером”, – оба его сына, неисповедимыми путями господними, сделались офицерами».
Отрывок второй
«Русская государственность держалась на трех столпах: „Вера, Царь и Отечество”.
Революция свалила эти столпы и вся вековая государственная постройка рухнула.
Третий интернационал, захвативший в свои цепкие лапы Россию и одураченный русский народ, заканчивает уже разборку фундамента старого здания. Его усилия направлены сейчас на разгром семьи, уничтожение всякого авторитета, окончательное искоренение религии и морали и уничтожение русского языка. В СССР нарождается поколение, не имеющее ничего общего с тем народом, который когда – то назывался русским, образ которого мы сохраняем здесь, на чужбине.
Россия и русская народность стоят перед грозной возможностью сойти с исторической сцены, на подобие того, как в свое время, закончили свое существование Древние Вавилон, Греция и Рим.
Все русские люди, в ком разум, душа и сердце не могут примириться с гибелью своей Родины, не должны больше медлить ни минуты!
Довольно выжидать, когда нас призовут, надеяться на чью то интервенцию, на внутренний взрыв и на прочие возможности.
Уцелевшие и народившиеся внутри СССР русские патриоты должны перестать Думать, что их, при современном положении вещей, спасет эмиграция. Помощи ждать неоткуда. Сильная Россия никому не нужна. Все ждут ее смерти. Нужны совместные героические усилия патриотов обеих сторон, направленные к единственной цели: свержению ига Третьего интернационала.
Прежде всего надо переменить тактику борьбы: Нужно припомнить, какими методами и способами подтачивались основы прежнего государственного строя. Внести к старым методам поправки, отвечающие современной обстановке, и начать действовать революционными путями.
Должна быть выработана новая идеология борьбы, которая своей ясностью, простотой и общей приемлемостью захватила бы широкие круги русского народа и привлекла бы в ряды борцов молодые, живые силы русских патриотов. Не нужно забывать, что большевизм, в период военного коммунизма, действовал не силой одного только оружия. Он также, как и Белое движение, имел свои вдохновляющие лозунги.
Пусть эти лозунги, с нашей точки зрения, были низменны и утопичны до преступности, но и за ними шли идейные борцы.
Это их беззаветному самопожертвованию обязан русский народ своими оковами.
Нашему русскому „Вию” нужно приподнять его тяжелые веки и показать ту пропасть, к которой его уже подвели вплотную. Время не ждет.
Много говорят об армии. Верно. Она есть, пока есть кадры. Но в эмиграции мы уже девять лет. Офицеры самых последних выпусков довоенного времени, по возрасту, подходят к 40 годам.
Нужно готовить смену! Пусть это не будут офицеры, но это будут люди верные лучшим заветам старого офицерства – убежденные продолжатели неоконченного нами дела спасения России.
В этот грозный час все старые, испытанные вожди, все стоящие во главе воинских организаций, – должны сойтись, дружески подать друг другу руки в знак сознания ответственности момента; сесть за один стол и выработать план нового решительного наступления на смертельного врага.
Это одно вызовет небывалый подъем угасающей веры, взрыв энтузиазма и привлечет в наши ряды новые действенные силы.
Небывалые испытания, значительное время, опыт и знания, приобретенные на чужбине, не только закалили нас, но и помогли нам разобраться и отличить истинных русских патриотов-вождей, не покладающих рук в работе, по приближению часа возрождения России. Их с каждым годом становится все меньше и меньше… но они еще есть.
Во весь рост стоит пред нами витязь Русской земли генерал Антон Иванович Деникин, старейший вождь, мастер шпаги, пера и слова. Его панцирь носит следы бесчисленных ударов врагов. На нем есть следы и от ударов в спину. Но панцирь цел. Устоял богатырь, не изменив ни на йоту своей вере. По-прежнему ярко горит в душе его священный огонь любви к Отчизне и по-прежнему стоит он на страже русской государственности…
Горда Россия и другим великим пламенным своим патриотом – генералом Петром Николаевичем Красновым – баяном доблести, красоты и любви, певцом Великой России, подобно вещему колоколу, будящему лучшие чувства своего народа и зовущему его на подвиг всепрощения и самовозрождения.
Его чудесной рукой художника намечены резкие грани, отделяющие наше великое прошлое, от теперешнего его падения и обнищания. И его неутомимой рукой воздвигаются одна за другой путеводные вехи к новому величию и славе России.
Далек и тернист этот путь…
Но не смущается сердце генерала Александра Павловича Кутепова – вождя плоть от плоти, кровь от крови, рядового Русского офицерства. Он тоже из „стаи славных”. Прямолинейны и уверенны его движения. Тяжела его поступь, оставляющая глубокие следы, где бы он ни ступил. Не сбиться по этим следам – они ведут к России.
Пройдут года… К безотрадным берегам далекого теплого моря подплывут корабли с гордо развевающимися трехцветными русскими флагами… Толпы народа устремятся к величественному памятнику эпохи «“великих потрясений”, камни которого будут говорить: здесь прошел с Галлиполийцами Кутепов…
Рельефно и выпукло выступает на фоне нашего безвременья работа еще двух великих патриотов земли Русской, идущих разными путями к осуществлению общей цели – спасения Родины.
– Учитесь и верьте, Россия возродится! – обращаясь к зарубежному офицерству, всей силой своего авторитета, заявляет профессор генерал Н. Н. Головин. – Я напомню вам образ старика под семьдесят лет, днями и вечерами просиживавшего над картами и книгами в новгородской глуши. Этот старик был сослан императором Павлом в свое поместье при селе Кончакском. Это наш великий Суворов.
По тем временам бездорожья и малого развития прессы, 15 журналов на семи языках, которые получал Суворов, – это что-то поразительное.
Но для чего он это делал? Впавший в немилость, затертый в глуши, на исходе своего жизненного пути – чего он ждал?
Для того, чтобы Суворов вновь вернулся к военному делу, было неизмеримо меньше шансов, чем для офицеров, работающих сейчас на мине Перник или на любом заводе… Кроме того, гениальный Суворов нуждался в самообразовании в неизмеримо меньшей степени, чем любой из нас.
Но совершилось „чудо”, и великий „чудак” в 1799 году был опять призван творить свое дело на далекой от его Новгородских лесов Ломбардской долине.
Неужели вы верите в то, что великий русский Народ будет бесконечно нести на себе ярмо Третьего интернационала? Неужели вы думаете, что проснувшееся в нем национальное самосознание не сбросит и, может быть, гораздо легче, чем это все думают, кучку международных авантюристов, которая измывается сейчас над Россией, вычеркнув из обихода даже слово „Россия”.
А тогда, чем моложе вы, тем больше шансов, что Родина будет нуждаться в вас.
Только когда произойдет освобождение русского народа, оно произойдет так быстро, что вам некогда будет подливать масло в ваши погашенные светильники. И как бы Родина не сказала вам, подобно Жениху в Евангельской притче: „истинно говорю вам: не знаю вас… Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который придет Сын Человеческий”. (От Матфея, глава 26, стих 12 и 13).[5]
И в наши дни, на наших глазах, совершается необычайное. Офицерство, прямо от фабричных станков, от руля такси, от прочих повседневных занятий и работ, идет по зову генерала Головина исполнять свой патриотический доле и садится за книги.
Волею одного человека начата и успешно ведется на протяжении уже трех лет систематическая работа на пользу армии.
С великой верой строится фундамент какого-то крупного здания, контуры которого для нас, близ стоящих, еще не ясны. Но известно, что всякие крупные предметы рассматриваются издали. Так, и это здание, строящееся генералом Головиным, лучше всего станет видным из России…
Если работа генерала Головина ведется в укромной тиши, если она сравнительно малоосязаема, а может быть, даже и непонятна широким кругам эмиграции, то работа генерала Н. Н. Баратова у всех на виду, затрагивает решительно каждого, всех делает причастным его работе, подчас даже помимо их собственного желания.
Генерал Баратов – знаток человеческой души; его гибкий ум, пламенное сердце и красивое, убедительное слово заставляют звучать струны самых сложных человеческих инструментов. Энергия его – легендарна, он носит в себе подвижность ртути; он весь – порыв и горение на пользу родной армии, в деле помощи тем из ее членов, на ком яркими кровавыми рубцами запечатлена их верная служба Отчизне.
Эта крупная работа не может быть достойно оценена сейчас, здесь, вблизи. Пожалуй, разве только вещественная часть этой работы, ибо она осязаема на ощупь. Но идейная ее сторона велика настолько, что может быть оценена только Россией.
Таковы наши уцелевшие, хранимые богом вожди. Есть и другие не менее самоотверженные и верные… Но дело не в этом, а в том, что вожди наши действуют вразброд – каждый за свой страх и риск.
Ни генерал Деникин, ни генерал Краснов, ни генерал Кутепов, ни прочие, ничего в отдельности сделать не могут. Даже генерал Кутепов, являющийся сейчас председателем общевоинского союза, не представляет собой нужной силы.
Но это не значит еще, что все погибло и что наша мощь, вера и дух иссякли.
Нет! Нет!
Нужна только боевая перегруппировка, нужен военный совет вождей.
Нужны не съезды профессиональных политиков и пресловутых общественников – отцов, дедушек и бабушек нашей революции, этих истинных творцов нашего русского лихолетья, – нужен военный совет.
Нужно, наконец, установить общее военное единоначалие, давно у нас, к слову сказать, нарушенное. Сами вожди должны, прежде всего, столковаться между собой так, чтобы по возможности впитать в орбиту своего влияния все наиболее полезное и живое из нашей эмиграции.
Когда это случится, должна прозвучать ясно и отчетливо команда:
„Русские патриоты – ко мне! ”
По этой команде, к вождю, как к знамени должны сомкнуться старые и молодые, мужчины и женщины, военные и штатские – все, кто еще верит в свои силы, кто готов на жертвы и на борьбу во имя России, помня, что работы хватит всем, ибо война с поработителями Родины продолжается.
Должен быть восстановлен, или заново создан боевой, разящий аппарат.
Мы живем в тот чудесный век, в который смертельные удары могут наноситься с громадных расстояний. Одни мы, русские эмигранты, таим в себе неисчислимые и разнообразные силы.
Среди нас есть закаленные, бесстрашные бойцы, в руках которых разящий клинок не знает промаха; среди нас есть люди, постигшие великую тайну поражать врага огненною силой пера и слова; среди нас есть люди, посвятившие себя изучению всех премудростей изумительной техники наших дней, которая также может быть полностью применена к уничтожению врага; среди нас есть люди, жаждущие подвига; среди нас должны найтись и Минины. Если их нет, – то надо призвать их к жизни искусственно. Каждый должен занять определенное место в этой боевой машине, сообразно своим способностям и силам. Машина эта должна быть создана теперь же, ибо никто не знает, когда настанет час освобождения России, и горе нам, если в этот час, мы окажемся неорганизованными сверху до низу в единую, монолитную силу, способную к беспрекословному повиновению, преисполненному жаждой жертвенного подвига, вооруженную силой своей правоты и мудростью разносторонних знаний».
Отрывок третий.
«Я сравнительно хорошо устроен. Моего заработка мне хватает на удовлетворение всех необходимых нужд. Но нет душевного покоя.
Мы, русские эмигранты, здесь на чужбине своими трудами увеличиваем накопление народных богатств не только чуждых нам, но подчас и враждебных нам народов, в то время, как наш собственный народ дошел до полной нищеты материальной и духовной. Красная черта отделила нас непроницаемой стеной от нашей Родины. Голос правды задушен, и истина скрыта от наших взоров.
За одиннадцать лет тиранической власти проклятого интернационала до нас долетали лишь придушенные мучительные стоны.
Но в то же время… Одиннадцать лет! Одиннадцать лет правит русским народом власть, которая громко заявляет права на наименование народной.
В чем дело? Где истина?
Неужели русский народ навсегда примирился со своим положением? Неужели он признал власть наемников и убийц – своей подлинной, народной властью?..
Если – да, то дальнейшая борьба бессмысленна: мы, эмигранты, „отрезанный ломоть”, обреченный на пожизненное лишение Родины. Так ли это?
Можно ли допустить, чтобы великий, молодой народ, таящий в себе неисчислимые богатства духовных и физических сил, неуклонно двигавшийся по пути культурного, экономического и политического прогресса, – мог добровольно примириться с предательски наброшенными на него оковами?
Вот та мысль, которая точит меня и многих, мне подобных. Она, как раскаленным железом, жжет мой мозг и, как болезненная рана, не дает покоя, терзая сердце.
И встают новые вопросы: а где же люди, кто, не щадя своей жизни, в течение десятков лет шли на страдания и смерть, вынашивая в себе светлую идею счастья народа и Родины?
Ведь были времена, когда за призраком свободы стихийно поднимались грозные массы. Где все это? Где эти люди?.. И где эти прекрасные идеи, за которые они страдали и бестрепетно отдавали жизнь?
И появляется ответ: если твой народ не признал новой власти, если он напрягает последние усилия в попытках разорвать свои оковы, сдерживаемый стальной сетью, опутывающей его сатанинской паутины, – иди смело вперед на его спасенье! Помоги вернуть ему свободу; забудь те дни, когда ты однажды уже шел для его спасенья… Когда ты был не понят им и жестоко отвергнут. Забудь те дни!
Осени себя крестным знамением и с мечом в руке, и крестом в груди – смело впереди.
Если ты верный сын своей Родины, ты не можешь остаться безучастным в этой новой решительной борьбе! „Это будет последний и решительный бой! ”…
Но каждому бою предшествует разведка: узнать настроения, услышать подлинный голос моего народа, вложить собственные персты в его раны; нащупать слабые места заклятого врага, – вот истинный смысл этой разведки.
И чем влачить жалкое существование здесь на чужбине, чем стоять изо дня в день у станка и чувствовать, как уходят лучшие годы жизни, а вместе с ними иссякают силы, бодрость и вера, – лучше пойти на опасность и смерть, имея полную уверенность в торжестве великой идеи. Итак, – вперед!
Жизнь без Родины – бесцельна!»
Я переписываю эти последние строки и чувствую, как дрожит в моей руке перо, от нарастающего в душе моей волненья…
Мой милый друг!
Я исполнил, посильно, твою волю… Я только не могу указать всем твоей неизвестной могилы, над которой должен был бы быть поставлен вечный памятник, гласящий:
Остановись, прохожий!
Здесь пролита благородная кровь верного русского офицера.
Здесь грязными руками наемников, прервана нить красивой, одухотворенной жизни…
На этом месте, безжалостно растоптано его сердце, вместе с жившей в нем пламенной любовью.
Что слышал и что испытал сам —
ПОСВЯЩАЮ
Учителю и Наставнику – командиру истребительного отряда и начальнику Дальневосточной авиационной школы военному летчику полковнику СТАРИПАВЛОВУ Цветко Дмитриевичу
Летчик, сдавший экзаменационную барограмму, как чернец, надевший схиму, заживо похоронил себя…
Кто из вас во время пробных полетов почувствовал робость? Уходите! Дайте дорогу другим, так как вы все равно разобьетесь при самостоятельных полетах или вас собьют в первом воздушном бою…
Я открываю вам глаза: статистика говорит, что летчик, вылетевший на фронт, живет в среднем только тридцать часов. Авиации нужны жертвы. Знайте, что у вас почти нет шансов остаться в живых. И к этому подготовьтесь…
К старту подходила последняя (двенадцатая) машина – моноплан «Дюпердюссен-Монокок».
Быстро наступала августовская ночь, и мы заканчивали учебные полеты.
Дежурный офицер по аэродрому сделал знак разноцветными флажками и, подойдя к старту, бросил коротко: «Заводить машины!»
Полетные группы засуетились у хвостов аппаратов, ставя их на специальные тележки для заводки в ангары.
Наш инструктор поручик Сущинский спрыгнул с сидения, осмотрел бензинопроводы и мотор и обратился ко мне:
– Как вы себя чувствуете?
– Прекрасно, господин поручик.
– Ложитесь немедленно спать. Завтра в три часа утра приготовьте машину и ждите меня.
– Есть.
– Вы должны хорошо выспаться!
– Есть.
Инструктор откозырял нам и, сняв подшлемник, отправился домой.
Меня окружили одногруппники.
– Везет тебе! Завтра полетишь сам.
Я давно лелеял эту мечту. Наконец-то я сам поведу свою машину. Поведу куда угодно: вверх, вниз, направо, налево. Разве это не высшее счастье?
Я решительно направился домой. Спать, спать, крепче, крепче. На предложение моей группы: зайти на радостях в гарнизонное собрание и «раздавить» по «бутыльце» пивца – я категорически отказался.
– А сегодня там Катя будет.
– Долой все Кати!
– И Зиночка.
– Долой Зиночки!
Я повернул к эллингу.
Спать мне, конечно, не удалось.
Ворочался с боку на бок, вставал, ходил и снова ложился.
Да и нельзя было заснуть. Вспомнил, как трудно было попасть в авиацию.
Два человека из корпуса, лучшие спортсмены, строжайший медицинский осмотр, длившийся целую неделю. Из ста человек зачислены только семнадцать.
Теоретические классы: аэронавигация, радио, теория авиации, тактика воздушного боя и т. п.
В час ночи я уже оделся и вышел из дома.
В общежитии авиамехаников и мотористов стоял невероятный шум: одевались, умывались и пили чай под русские анекдоты.
Меня увидел инженер-механик и подошел ко мне.
– Держу пари, что вы сегодня летите самостоятельно.
– Почему вы так уверены?
– Обыкновенное явление: кто летит, тот к нам с полуночи приходит. Некоторые с вечера спать у нас укладываются. И не спят до утра. Я думаю, что и вы тоже глаз не сомкнули.
– Ни на секунду.
– Ну конечно; ведь вы – у последней черты, если можно выразиться.
– Скоро двинетесь в ангары?
– А вот – как дежурный офицер.
Дежурный офицер, увидев меня, улыбнулся и сказал: «Все вы, господа, на один аршин». Потом повернулся к команде и отдал обычное приказание: «Мотористы по ангарам, машины на старт!»
Утром была скверная погода. Дул порывистый ветер, и посадки с инструктором были неважные: с «козлом» и со сносом.
К трем часам поднялся шторм, и аппараты были заведены по ангарам.
Настроение у меня было исключительно отвратительное.
К четырем часам дня погода резко изменилась. Появилось солнце. Настала тишина.
В пять часов вечера я забрался вместе с инструктором в машину, и мы сделали одну за другой шесть посадок.
Последняя была у старта. Инструктор отвязался от ремней и спрыгнул на землю. Я хотел последовать за ним, когда он остановил меня:
– Сидите на месте. Как себя чувствуете?
– Прекрасно.
– Летите один! Моторист, как мотор?
В первый раз я остался один на аппарате. Описать мои ощущения невозможно.
Эта была какая-то сплошная вакханалия: обрывки теорий, наставлений…
Инструктор мне говорил:
– Летите спокойнее, не уходите далеко от аэродрома. Над селом не проходите, сворачивайте в сторону. Садитесь на аэродроме где угодно, лишь бы сесть без поломки машины. Вы готовы?
– Готов.
Моторист отчихал мотор и крикнул:
– Контакт!
– Есть!
Мотор заревел, и я почему-то сразу очутился на воздухе, без разбега.
Вспомнил, что машина облегчена: инструктор весил 75 кило.
Земля бешено плыла подо мною, промелькнули дорога, лошади, повозки.
Машина падает на нос. Рванул ручку на себя и сразу взмыл в небо. Поспешно дал угол. Много: опять аппарат валится на нос. Вот еще секунда, и я вмажу в копны сена. Тяну ручку – и копны проваливаются в бездну. Вся панорама скачет подо мною. Этого никогда не было при полетах с инструктором. Машина вдруг валится на левое крыло. Горизонт куда-то поплыл и остановился между моими ногами. Ручку вправо! Аппарат выходит из положения, но слишком, и я падаю на правое крыло! Ручку влево! Потом я тычусь носом, валюсь на хвост, скабрирую и едва выхожу на горизонталь.
«Чем выше от земли, тем безопаснее», – вспоминаю я и начинаю набирать высоту. Сейчас лучше, но где же наш аэродром, где село?
Разворачиваюсь осторожно и обнаруживаю, что я над селом уже давно прошел и почти потерял из вида аэродром. Развернуться разве в левую сторону. Но нет, сейчас я хозяин. Правая педаль, небольшой гош. Правильно.
На левой руке альтиметр: 600 метров. Так или сяк, а не миновать мне гауптвахты! Во-первых, пролетел над селом и, во-вторых, набрал вдвое больше высоты. Почему инструктор запрещает давать большой гош? Ну-ка, я попробую. Ручка до отказа влево. Аппарат сразу встал на крыло и с резким свистом повалился вниз. Стоп! Пожалуй, так и гробануться можно.
Машина пошла по прямой. С громадными провалами, со сносом я обогнул село и, подойдя к аэродрому, выключил мотор. Во внезапно наступившей тишине, как сирены, выли тросы. Маленькая скобка. Гигантскую полуокружность описала линия железной дороги и на глазах превратилась в тонкую нить. Зато дома и строения на аэродроме до смешного быстро увеличивались в объеме, надувались, как пузыри, и, казалось, вот-вот должны лопнуть.
Максимум напряжения, и я начал делать посадку. Земля быстрее покатилась ко мне навстречу – чем ниже, тем скорее. Вот она двинулась бешеным потоком. Мгновение, и я выбираю угол. Сейчас чувствуется шум земли… Выровнял на метр, и, теряя скорость, аппарат застучал колесами по земле, пробежал несколько саженей и остановился. Ура! Сел! Сел, правда, не совсем важно: сначала на костыль, потом погнул полуось. Но что такое полуось, когда я летал сам?
На мотоциклете подъехал инструктор с механиком. После осмотра мотора и замены полуоси я полетел снова.
В этот вечер я поднимался на воздух пять раз, и только после пятой посадки инструктор и группа поздравили меня с самостоятельным вылетом.
Припоминаю, с какой чудовищной, именно чудовищной радостью я прочел рапорт инструктора. Он расписался внизу и лукаво добавил:
– Сейчас идите успокаивать Катю: вчера она, я слышал, на вас рассердилась.
– Сегодня на меня нельзя сердиться.
– Я тоже так думаю.
Странно, как можно сердиться на человека, который сделал пять посадок? Я был безумно счастлив. Мое счастье мог бы оценить только Касьян, хотя какой там Касьян! Я был счастлив как человек, который бывает именинником раз в сто лет.
В половине четвертого утра мы оторвались от земли.
Несказанной красоты посветлевший восток окаймлялся грядами туч всевозможных оттенков, а запад терялся во тьме.
«Испано» ревел и, сотрясая аппарат, легко поднимал нас на вторую тысячу метров. Бархатно-синяя земля проваливалась под нами и принимала вид географической карты.
Первый луч солнца блеснул по крылу, сверкнул на коромыслах клапанов и слабо озарил вершину сопки.
А земля спала.
С час мы кружили над землею, очарованные картиной пробуждающегося утра.
Пролетав еще с полчаса, мы были над Феодосией.
Я сбавил газ и с небольшим креном перешел в левый вираж.
Мой молчаливый спутник безмолвно указал вправо и, всмотревшись, снял очки. Я механически посмотрел в том направлении и увидал необычайную картину. Под нами, на глубине 2600 метров между сопками и по береговой полосе двигались лохматые чудовища, раскинув бесчисленные щупальца по ложбинам и ущельям.
Они призрачно меняли очертания и краски и занимали все большее и большее пространство.
А через полчаса вся земля, кроме вершин гор, была покрыта ими, исчезли все признаки земли и было только два неба: голубое вверху и внизу, под нами, – оранжево-грязное.
Вскоре исчезли и вершины сопок, и мы потерялись в пространстве, скользя по воздуху с бешеной скоростью.
Стрелка альтиметра указывала на 3000 метров.
Желая выяснить причину исчезновения земли, я закрыл бензиновый сектор; капот ухнул и провалился, и двухместный «Спад», спиралью сверля воздух, ринулся вниз.
Панорама завертелась под нами с головокружительной быстротой и мягко остановилась, когда я перевел аппарат в пике.
Стрелка альтиметра быстро падала: 2000, 1800, 1400, 1100, 900, 500 метров и через несколько мгновений мы провалились в холодную, мокрую, густую массу тумана.
Это был не простой утренний туман, а какая-то липкая каша, в которой мотор захлебывался, с крыльев и фюзеляжа текло, а с козырька через наши головы летели бриллиантовые брызги, ослепляя нас и закрывая кабинку.
400, 200, 100 метров, а земли не видно…
Где наш аэродром? Где город? Где мы?
80, 50, 30…
20, 15 метров.
Под нами блеснула мертвая зыбь Черного моря.
Бывают, конечно, в жизни отвратительные моменты.
В тумане мы заблудились и потеряли материк.
Положение ухудшалось еще тем, что в тумане нельзя было определить горизонтальной линии полета; аппарат шел, как ему хотелось, и шли ли мы боком, скабрировали или шли с поднятым хвостом – определить было невозможно. Стрелка компаса (не морского) могла показывать только при условии горизонтального полета. А сейчас стрелка беспомощно болталась из стороны в сторону, точно так же, как беспомощно и бесполезно болтались в воздухе и мы.
Правда, у нас был запас бензина еще на полтора часа, но мотор, как вообще всякий мотор, мог в любую минуту захлебнуться, закапризничать или испортиться, а у нас не амфибия, а сухопутный аппарат, колесный.
Кружиться на одном месте бессмысленно.
Уйти на материк?
Но где он?
Солнца не видно.
Прибавив газ и взяв на себя ручку, я повел «Спад» вверх.
Пока есть бензин – мы еще поживем.
Мотор работал, винт шумно рассекал воздух, часы указывали нам быстро понижающийся уровень бензиновых баков.
Я вспомнил, что я не один, и взглянул в зеркало. Мой приятель сидел как изваяние и, уловив мой взгляд, крикнул:
– Хорошо бы покурить сигару.
Странный он был человек. Несколько раз мне приходилось наблюдать за ним в критические минуты, и каждый раз мне казалось, что он разыгрывает роль невозмутимого человека. Сейчас я хотел посмотреть на него в натуральном виде. Я спросил:
– Куда лететь?
Он равнодушно взглянул на меня, посмотрел на мчащиеся с громадной скоростью на нас полосы тумана, нехотя осмотрелся и ответил:
– Куда угодно.
– Может быть, ты напишешь что-нибудь и сбросишь в море?
– Прекрасно, но в чем?
– Верно, ни бутылки, ни пузырька.
– В следующий раз захвачу четверть.
– Шутить можешь еще сорок минут.
– А потом?
– А потом мотор встанет и мы сядем на воду.
– А здесь есть осьминоги? Терпеть их не могу.
– И акулы.
– Акулы меня жрать не будут.
– Почему?
– Я читал где-то, что акулы не переваривают тех, которые курят и выпивают.
«Спад» шел на высоте 2500 метров, а мы все еще были охвачены туманом. Мой друг тоже обратил на это внимание и крикнул мне:
– Тяни книзу. Туман поднялся!
Я сбавил газ, едва отдал ручку, и «Спад» стремительно заскользил вниз.
В этот момент мы оба враз заметили в прорыве тумана темный фон моря и на нем черную ленту.
Меня обуяла надежда на спасение.
Инстинктивно аппарат перешел в атакующее положение, левая рука дала полный газ, и с тенденцией перейти в пике «Спад» нырнул мотором вниз и засвистел со скоростью, угрожающей прочности машины.
Лонжероны, фюзеляж и кабинка вибрировали, как бумажные; мы были на пределе, когда можно было оборвать крылья и стабилизатор, но мы неслись, не меняя положения, прямо на черную полосу.
Туман поднялся.
Мы с ревом налетели на пароход и обрадовались многочисленным пассажирам. Если так рано никто не спал, следовательно, пароход или недавно отошел от пристани, или подходит к ней.
Я осмотрелся.
Кругом сплошная водная равнина.
Нам махали платками, шляпами, зонтиками, что-то кричали…
Куда же шел пароход? От земли или к земле?
Если мы три часа носились где-то, то могли очень далеко отойти от Севастополя, и если сейчас взять курс прямо на север, то, хотя компас и позволяет определить положение, но Таврический полуостров не так велик и мы, может быть, давно вышли за пределы его очертаний.
Куда шел пароход?
От этого зависит наше спасение.
Выключив мотор, я скользнул над палубой и, что было во мне силы, крикнул:
– Куда идете?
«Ура!» и рев заглушили мой голос. Нам приветливо улыбались, женщины смотрели в бинокли, а бензин убывал с каждой секундой, и смерть смотрела в глаза.
Сесть в море около парохода, авось успеют вытащить. Но опыт прежних лет показывал, что об воду сухопутные аппараты разбиваются, как об землю.
Я обернулся к кабине:
– Спроси письменно, чтобы ответили в рупор: куда они идут?
Приятель набросал, скрывшись в кабине, два нужных нам слова и, завернув в записку часы, сбросил на палубу.
Но часы – не бомба. Они стукнулись о борт, рассыпались, и записка, пролетев за корму, скрылась в пене.
Он сбросил в портсигаре – опять неудачно.
Туман поднялся высоко.
Куда же шел пароход? К материку или от него?
Я снова обернулся к другу:
– Как ты думаешь?
– Куда угодно, только веди в одну сторону.
Я взял направление на центр корабля, поставил ручку и педали нейтрально и бросил управление.
Аппарат, не управляемый мною, вздрогнул, черпнул носом и стал кренить вправо, к корме идущего парохода.
Судьба наша была решена.
Добавив крен, я тронул правую педаль, и «Спад» пошел по следам парохода в им самим выбранном направлении, оставив пароход далеко под хвостом.
Туман поднялся на 200 метров.
Сейчас я следил только за компасом и вел «Спад» по прямой линии.
Оглянувшись, я парохода уже не увидел: он исчез за горизонтом, оставив на поверхности моря черную дымовую ленту.
Мы опять остались одни.
Шли мы к берегу или на простор, в глубину моря, мы не знали. Шли только вперед и больше ничего. Мотор ласкал слух монотонным пением, свежий морской ветер свистел в ушах, мгновениями появлявшееся солнце ярко отливало в темных водах Черного моря, а впереди, за спиной и с боков – одна и та же безбрежная водная равнина.
Еще несколько минут мы напрягали зрение.
Солнце почему-то светило справа, и если мы не вышли из пределов полуострова, то должны были наткнуться на землю, если, конечно, хватит бензина.
Какое же море под нами: Черное или Средиземное?
На плече я почувствовал легкое прикосновение перчатки своего друга.
– Что?
– Кажется, дымки справа.
Я взглянул в указанном направлении.
Рядом с козырьком, над капотом показались три полоски дыма от идущих пароходов и несколько мелких точек.
Над палубами судов ритмически появлялись беленькие пятнышки, и вскоре до нас донеслись отдаленные орудийные выстрелы.
Когда мы поравнялись с кораблями, они изменили направление и поплыли обратно вместе с маленькими суденышками.
Это были, как мы после узнали, миноносец, две канонерки и казенные катера, вышедшие в море на поиски пропавших в тумане пилотов.
Нас искали.
Впереди обрисовалась желтенькая береговая линия, к которой мы тянули с небольшим углом и на малом газу.
А спустя пять минут наш костыль уже бороздил поверхность аэродрома и «Спад» остановился в двух саженях от ангара.
Нас шумно встретили, горячо пожимая руки, все искренне радовались благополучному возвращению. Было очень весело, и все от души хохотали, слушая о встрече с пароходом, но когда на вопрос: много ли осталось запаса бензина, – я посмотрел в контрольную трубку и открыл бензиновый кран, все перестали смеяться.
Из отводной трубки показалась блестящая струя бензина, затем ряд пузырей и… бензина больше не было ни в одном баке.
– Как я разбился, спрашиваете? Хм, очень просто. Раз – и ваших нет! А если вы хотите, чтобы рассказ мой вышел подробным и картинным, то налейте сначала коньяку вон в ту рюмку и придвиньте ее поближе: я взял бы сам, но, видите, правой руки у меня нет, а левая еле слушается. Вообще, знаете ли, я в настоящий момент похож на самовар в полуде: ни ручек, ни ножек; одна сердцевина, так сказать, осталась. Так будьте здоровы! Эх, добрый коньяк! Внутри, как рубанком, строгануло.
Да-с! Этот случай, который сразу вычеркнул меня из списка людей и поставил в разряд пресмыкающихся, произошел на закате августовского дня и закончился темной ночью. Ночью на всю мою жизнь. С тех пор я – колченогий и безрукий калека.
Началось обычно – прилетом германского истребителя. Пролетел над нами, повертелся на месте, высмотрел и потянул в тыл, к железнодорожному мосту. Ну, ясно: на рассвете, стало быть, жди гостей, которые будут гвоздить здесь и там бомбами. А почему, думаю, не задать ему трепки? Командир разрешил. Выкатили машину, завели мотор, и через минуту я кругами набирал высоту.
А вечер? Боже, что за вечер! Багряный закат, полоски расплавленного золота, бездонная лазурь и первые звезды, как бриллианты.
Поднялся на 1200 метров и почувствовал, что попал в родную стихию. Знаете то ощущение восторга, силы и мощи, какое испытывает на высоте только летчик? Э, что говорить вам, старому пилоту!
Глянул вниз: на аэродроме зажглись сигнальные костры. Под ногами – темная земля, города, поселки, люди, животные, бактерии…
Сделал крутой разворот и вижу – прямо на меня лезет немец и выбирает момент для выпада. Зачем, думаю, давать ему преимущество, начну-ка я сам первый. Полный газ, ручку на себя, чуть правой педали и, взяв прицел, я осыпал его из пулемета.
В следующее мгновение он сверкнул мимо, едва не задев меня крылом.
И так мы долго вертелись, снижаясь к земле и вновь поднимаясь: он палил из пулемета – я ускользал от пуль, потом я палил – он увертывался.
Сколько времени бились мы – не помню, и вдруг пропал мой немец, исчез, как растворился в воздухе. Что за наваждение? Сбить я его не мог, так как он нападал на меня последним. Прошло минут десять – никого и ничего. Начал осматриваться, подозревая пакость, взглянул туда, сюда, вверх, вниз, и только тут я сообразил, что была уже ночь.
До земли было метров четыреста. Местность абсолютно незнакомая.
Подо мною неслись и проскакивали какие-то поляны, леса и реки, которых я в жизни не видывал. Нагнулся над компасом, стараясь рассмотреть стрелку – безрезультатно: в кабинке тьма, ни зги не видно. Искал на земле огонек – тщетно.
Какой же огонек в прифронтовой полосе, когда на сотни верст нет ни одного мирного жителя?
Жадно всматривался, не блеснет ли где орудие. Темно, как в могиле.
В одном месте горизонт начал бледнеть. Повернул туда. Вижу – выползает на моих глазах громадный и продолговатый от рефракции диск луны.
Стало еще темнее.
Куда же я, собственно, иду?
Зачем, не знаю, повернулся хвостом к луне и пошел в обратную сторону. Вот, думаю, взойдет сейчас луна, осветит хотя немного землю, я выберу где-нибудь площадку и сяду. Но от судьбы не уйдешь: не пришлось и думать долго. Аппарат шел ровно, затем разом содрогнулся, мотор чихнул и встал, только винт по инерции продолжал вхолостую загребать воздух, сокращая обороты.
Бензин вышел.
После оглушительного рева мотора наступила мертвая тишина.
Я шел с угрожающе малым углом, стараясь выиграть несколько секунд, и всматривался в лежащую подо мною местность. Как я ни напрягал зрение, а различить ничего не мог, да и секунды были сосчитаны. Еще уменьшить угол, но я боялся потерять управление.
Черная, как сажа, земля быстро надвигалась на меня, с шумом и с уханиями. Под колесами мелькнула и исчезла река. Я хотел на берег, но поздно: скорость была недостаточная, и рули не действовали.
Подул ветер справа, надавил правую педаль, и в этот момент я почувствовал колоссальной силы толчок, раздался треск ломающегося аппарата, адская, звериная боль захватила дыхание, череп зазвенел, мне показалось, что у меня вытекли глаза, вылезли волосы… резкий, ослепительный свет…
Это был миг, и я потерял сознание.
Да, печально кончился мой воздушный бой.
Вы – мне? Благодарю. Будьте здоровы. Эх, добрый коньяк!
Следующие страницы моей жизни пестрят тяжелыми переживаниями.
Ужасен первый момент. Открываю глаза и вижу все в мигающем зеленом цвете: земля, небо и все окружающее.
Моя вывернутая нога нелепо торчала у меня под подбородком.
Кабинка была расплющена, борта сдавливали меня, и я хотел освободиться. Но только я сделал незначительное движение, как почувствовал сверхчеловеческую боль во всем теле. И я кричал. Кричал и плакал, громко, отчаянно: «Мама, спаси меня!» Стыдно сознаться, но что же делать?
Несколько раз в течение дня я терял сознание, приходил в себя, бредил. С наступлением темноты мерещился огромный паук, который подползал ко мне и отгрызал мои руки и ноги.
Так прошла бесконечно длинная кошмарная ночь.
На рассвете я услышал шум.
По берегу реки двигался какой-то пехотный полк. Пробовал крикнуть и не мог: потерял голос. К счастью, они заметили торчавшее между деревьями крыло аппарата и подошли ко мне.
Сначала я был несказанно обрадован при виде своих земляков, а потом я проклинал их, когда они начали освобождать меня из-под обломков. Словом, я был счастлив, когда впадал в забытие.
Очнулся в двуколке. Везли по ухабистой дороге. Трясло, качало, толкало, бился о дно затылком.
Помню саженного роста земляка. Подошел, наклонился надо мною:
– Потерпите, ваше скородие, самую малость: до госпиталя близко.
– Как близко?
– Да версток пять осталось.
Поговорил о чем-то земляк с другими. Осторожно вынули меня из двуколки, положили на шинель и понесли. Как я им был благодарен!
Потом, должно быть от потери крови, все мои ощущения перемешались: озноб, жар, жажда, боль…
В летучем госпитале я с омерзением почувствовал через простыню холод оцинкованного операционного стола; затем противно-сладкая маска на лице и строгий голос хирурга: «Считайте до ста».
– Единица, два… пять… восемнадцать… пятьдесят шесть… семьдесят восемь… девяносто девять, рупь. Именно рупь, а не рубль.
Как во сне услышал взрыв хохота и резкий голос доктора: «Ну вот прекрасно, считайте еще до двугривенного!»
«Один, два…» – я споткнулся, полетел в какую-то глубокую яму, раны внезапно зажили, и мне стало так хорошо, так легко и свободно.
Проснулся я с головной болью. Тело приятно ныло.
В корзине у стола я увидел окровавленные бинты и повязки. В центре, ладонью кверху, лежала моя измятая рука, а сбоку – синяя, толщиною в бревно, нога, с лопнувшей спереди кожей и торчащей оттуда острым изломом костью.
Это – первая переходная фаза. Благодарю. Кхем. Эх, добрый коньяк!
Так вот, значит, в таком-то виде я и выписался из госпиталя. Ехать в Астрахань к матери я не решался: моим видом можно было убить старуху. Один я у нее. В Казань к приятелю? Но на что я ему? Даже роль пугала огородного я выполнять не в состоянии: заклевало бы меня воронье проклятое. Хэ, хэ!
В общем, как ни боялся я показаться матери, а в конце концов очутился в поезде, идущем в Астрахань.
Представляете нашу встречу, когда я без предупреждения появился у себя дома? Конечно, все матери одним аршином отмерены, и у каждой из них глаза на мокром месте. Боже, сколько слез! Море, океан слез!
Вечером, как только зажглись фонари, я взял извозчика и шажком поехал по Католической улице, мимо того дома, где жила моя Беатриче. Вот и дом, и освещенное окно, у которого я провел лучшие часы моей жизни.
Потом ее увидел.
Она с подругой переходила улицу. Должно быть, ее сердце почуяло меня: она остановилась, всмотрелась в меня и крикнула по имени.
Момент, который на всю жизнь врезался в память.
Я весь похолодел.
На одну секунду, конечно, а затем заорал на извозчика: «Что ты глаза-то вытаращил, растрепа калмыцкая? Гони лошадей, не то опоздаем на поезд!» Возница хлестнул бичом, лошади рванули, и Католическая улица осталась позади.
Через час поезд уносил меня на север, а я смотрел на удаляющиеся огоньки моего родного города и думал: «Как скоро может измениться внутреннее содержание человека. Как рвался я, как тянуло меня сюда физически здорового и как непреодолимо тянет отсюда меня – калеку».
Остальное вы знаете: переворот на Волге, добровольческая армия, отступление по Каме и Белой, прозябание в Уфе, и я докатился до Красноярска. Вот вам и curriculum vitae.
Это вам звонят? Пора лететь на разведку? Уже скоро рассвет. Как незаметно канула ночь. Ну, ни пуха ни пера, как говорится. Посошок? Эх ты, милая традиция! Так примите мой рассказ к сведению: по ночам глаз не спускайте с компаса, не то, не дай Боже, с вами повторится моя история. Так будьте здоровы. Эх и коньяк! Как рубанком… Алаверды, до свидания!
Калека поднялся, козырнул уцелевшей рукой и тяжело застучал деревянной ногой по лестнице. Хлопнула дверь, и стук донесся с тротуара.
Не отдавая отчета, я схватил сверток денег и выбежал на улицу.
– Прапорщик Панкратов, прапорщик Панкратов!
Его фигура в длиннополой, кавалерийского образца, солдатской шинели еле вырисовывалась при тусклом свете единственного углового фонаря. Я подбежал к нему.
– Простите и не сердитесь: берите-ка вот это на всякий случай.
Он отшатнулся от меня и сказал:
– Самое тягчайшее оскорбление для летчика – это проявленное к нему сострадание и жалость. До свидания!
Он круто повернулся и застучал ногой по мосткам. Сделал несколько шагов, остановился, подошел ко мне и спросил:
– Вы не сердитесь на меня?
– Сержусь.
– Причина?
– Вы не поняли меня и отказались взять то, что для меня совершенно не нужно.
– Давайте!
Он вырвал деньги, сунул их в карман, механически застегнул шинель на единственный крючок, козырнул и зашагал за угол.
– Прощайте!
В следующий момент его ковыляющая фигура потонула в темных лабиринтах глухого переулка.
Да, видали мы пыжа, господа. Гиблые были положения, безнадежные.
Передо мною из тумана времен выплывает классическое лицо вольноопределяющегося Махлапу-младшего и тотчас же – его лицо и голова после боя, голова, обезображенная до ужаса. А потом – фатальный конец.
Вы не знаете Махлапу?
Странно! Во Франции каждый мальчишка знает своего аса.
Плохой же вы сын своей родины. Вас, вероятно, не интересовала военная авиация.
А знаком ли вам Чарли Чаплин?
О, конечно. Эго – такой смешной, смешные штаны и смешно расставленные ноги.
А Линдберг?
Конечно, известен всему миру.
Не помните ли вы фамилии немецкого военного летчика, который перелетел этот же океан за два года до Линдберга?
Почему это так? Фамилии настоящего героя почти никто не помнит, и из двадцати имен, перелетевших океан, до и после Линдберга, рекламируется один Линдберг.
Немецкая газетная хроника, описывая триумфальную встречу своего национального героя, полностью приводит его разговор с представителями берлинской прессы. Выходя из купе, летчик обратился к окружавшим его журналистам: «Сегодня, вероятно, праздник? Почему так много народа?» – «Да, – ответили ему, – сегодня большой национальный праздник: вы – немецкий летчик – первым перелетели через океан». – «Что же здесь особенного? Летел в мирной обстановке тридцать пять часов, закусывал, читал газеты».
Через два дня в «Берлинер Тагеблат» летчик поместил «Обращение», в котором он выражал сожаление, что, прославляя его как перелетевшего океан первым, пресса ни словом не обмолвилась о сбитых им шести английских истребителях и пяти бомбовозах.
«Я, – резюмировал обиженный летчик, – десять перелетов через океан не ценю так высоко, как один воздушный бой».
И о нем забыли.
Да, немногие имеют понятие о воздушном бое.
Дамы, например, представляют себе такую картину: на чудовищной высоте в двадцать девять с половиной тысяч метров, когда земля кажется с арбуз, на неприятельский аэродром молниеносно налетает русский летчик. Красивое (о, обязательно) мужественное лицо, стальные нервы, железные мышцы, сила разъяренного льва. Орлиные глаза вперились в неприятеля, зоркий глаз наводит мушку пулемета или двенадцатидюймового орудия; перед ним щит толщиной в четырнадцать дюймов (накось, не пробьешь). Произнеся имя своей возлюбленной, он подносит фитиль к запалу. Громовой выстрел… мимо… Тогда, бросившись на противника, он схватывает его за шиворот, из нагана просверливает в его черепной коробке дырку и низвергает в бездну. Затем, после победы, он, возвращаясь на свой аэродром, вытягивает затекшие ноги, кладет их наполеоновским жестом на капот, левой рукой задумчиво стряхивает за борт пепел гаванской сигары, а правой – крутит свой изящный ус.
Много подобного слышали мы.
Все это – чушь, господа, а если хотите познакомиться с истинным положением вещей, то слушайте.
В половине шестого утра я, после глубокой разведки в тыл германцам, промерзший до костей, несмотря на меховой костюм и электрическое белье, уставший до последней степени, сладко спал на походной кровати в палатке нашего отряда. Отряд стоял в двадцати пяти верстах от передовых позиций.
У нас было шесть летных аэропланов, три запасных, два истребителя и четыре тяжелых.
А так как на быстроходных машинах летал только командир и я, а командир вечно занят в штабе, то он и вытребовал в свой отряд еще одного летчика высшего пилотажа, то есть истребителя.
Вы знаете, какая разница между аэропланом-истребителем и другими аппаратами?
Во-первых, на истребителях может летать только человек с высшим пилотским образованием. Во-вторых, истребители – маленькие, чаще одноместные машины с моторами большой мощности, если мотор не ротативный, и с огромной скоростью.
Все же другие аэропланы – больших размеров, громоздкие, тихоходы (в среднем 120–150 верст в час) и все они – двух-, трех– и многоместные. Обязанности больших машин: бомбометание, фотографирование, топографические съемки, корректирование артиллерийской стрельбы, разведка и тыловая служба. Истребитель создан специально для воздушных боев. Как показывает его название: для истребления.
Все они, как и большие аэропланы, крыты шелком (перкалью), и никаких броней со времени братьев Райт нет и не было.
Мощность моторов у истребителей нередко превышает мощность у тяжелых машин.
Ну так вот, сплю я этак сладко-сладко. Во сне ее увидел, и Волгу и охотничьего пса Милорда, как вдруг клином в прекрасный сон врывается хамский окрик, басом с хрипотцой:
– Ваш скородие, а, ваш скородие.
Голос денщика Семена, провалиться бы ему в преисподнюю.
Сон расплывается. Расплывается она, Волга, Милорд…
– А, ваш скородие.
– Что?
– Так што к вам ундер.
– Семен, я хочу спать. К черту унтера! Хрр, хрр.
– Так што, обождать прикажете?
– Да, да. Хррр, хррр.
– А манатки ево сюды прикажете?
– Да, хррр.
– А койку откелева принести?
– Тьфу, дьявол. Да что ты пристал ко мне? Видишь, промерз я, устал, спать хочу, а ты с койкой и с манатками.
– А к вам ундер. Командир приказал.
– Кто такой унтер?
– А хто е знат. Ен тут стоить.
Я поднялся и шагнул из палатки. В двух шагах от входа стоял изящно одетый вольноопределяющийся среднего роста с лицом олимпийского бога.
– Вы ко мне?
– Так точно, господин лейтенант. Я вытребован и прикомандирован к вашему отряду истребителем.
– А, пожалуйста. Следовательно, мы жить будем в одной палатке. Семен, принеси из летучки койку и накрой постель гостю. Приготовь кофе. Вас зовут?
– Махлапу.
– Махлапу?
Я внимательно оглядел его. Так вот он каков, этот самый Махлапу.
Это был известный истребитель, сбивший одиннадцать немецких «Фоккеров» и бессчетное количество бомбовозов. Неустрашимый и виртуозный боец, которого хорошо знали германцы и за которым они специально гонялись.
Я горячо пожал сконфузившемуся Махлапу руки и, обняв его, ввел в палатку. Он мило улыбался, показывая на щеках ямочки, и был, по-видимому, рад моему радушию до того, что не заметил, как шестипудовый Семен наступил ему сапогом на ногу, сплющив лакированный носок штиблеты.
Через полчаса мы уже были приятелями и, чокнувшись стаканами коньяку, перешли на «ты».
Я смотрел на него и восхищался им. Какой прелестный парень.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать четыре.
Хотел бы я посмотреть на женщину, которая не заинтересовалась бы Махлапу? Но женщин в сторону: мы на фронте.
Вечером он бережно вынул из чемодана скрипку и смычок, осмотрел и взял несколько пассажей.
Игрок он был серьезный.
После нескольких вариаций он резко оборвал игру и, обождав момент, с закрытыми глазами сыграл серенаду Нашэ.
Одичал ли я на фронте, душа ли озверела в постоянных боях, но он, играя, заслонил передо мной будничную жизнь, и я погрузился в свое счастливое прошлое. Играл он божественно.
Кругом в палатках захлопали в ладоши и просили. Он улыбался и играл, а вокруг опять хлопали и еще просили.
Нечего, конечно, говорить, что я был без ума от своего соседа.
– А это кто?
– Это – она, моя невеста. – И он, покраснев, поставил карточку на стол.
Неделя была отвратительная. Дул сильный ветер, шел дождь; небо было темное, и нельзя было определить время.
Полетов не было, и мы жили праздно.
Махлапу стал общим любимцем. Все с восторгом отзывались о нем, и каждый из нас с удовольствием проводил с ним все свободные часы.
Глядя на него, я часто спрашивал себя: неужели этот мягкий полуюноша и есть закаленный в боях непобедимый истребитель? Неужели от этого мальчика нередко удирали опытные и боевые германские летчики, а рискнувшие биться с ним умирали?
И странно было сопоставлять такие контрасты: скрипка и пулемет, Махлапу и истребитель, музыка и бой.
Регулярно через два дня он получал от нее письма и в дни получения был чарующе-привлекательным.
Отвечая ей, он обязательно ставил карточку перед собой и, улыбаясь карточке, писал пяти-шестилистовые ответы.
В это время я уходил бродить по аэродрому, по ангарам, осматривал аппараты и ждал, пока он не закончит свое послание и не заиграет на скрипке.
Настроение в эти минуты было самое неказистое. Дело в том, что у меня есть тоже она, но моя ни строчки не пишет мне…
Так незаметно прошло десять дней.
В ночь на одиннадцатые сутки метеорологическая станция сообщила нам, что облака рассеиваются и дождя больше не будет.
Командир экстренно вызвал нас и дал нам инструкции: сопровождать «Фарсаль» и «Лебедь», взорвать железнодорожный мост в тылу у германцев и сбить или разогнать бронепоезда, стоящие в линии тяжелой артиллерии.
Придя в палатку, мы поспешно разделись и бросились в постели. Нужно было хорошо выспаться, так как утомленный летчик не боец, а только хорошая мишень.
Все погрузилось в сон.
Волга… беляны… солнце. На песчаном откосе она. Через Волгу шагает Семен с гитарой. Я с удилищем. Клюет. Тяну что-то тяжелое, тяжелое. Песня грустная… Дирижер машет палочкой и кричит пронзительно: «Мотористы по ангарам, машины на старт, выверяй моторы»!
Открываю глаза. Семен со свечой в руках и кипящим кофе входит в палатку. С поля доносится благоухающая ругань дежурного по аэродрому. Махлапу улыбается во сне.
«Родятся же такие красавцы», – подумал я и потрепал его по плечу:
– Вставай, паря, пора!
Быстро оделись, проглотили кофе и выбежали из палатки.
Четыре машины стояли носами на север.
В потемках мы забрались в кабинки и проверили пулеметы: действуют. Приборы, карта. В порядке. Ждем.
Завыл 160-сильный мотор у «Фарсаля», и он, оторвавшись от земли, скрылся в предрассветных сумерках. Взвился «Лебедь», за ним я и последним – Махлапу.
Когда поднялись над лесом, стало сразу светлее.
Там «Фарсаль».
Мы потянули к фронту.
Изломанные черные нити. Это русские окопы. Дальше нейтральная полоса, а за ней – германцы.
Ждем долго, томительно, нудно. Наконец у правого борта «Лебедя» рвется шрапнель. Вторая, третья, десятая…
Адский грохот, ослепительный огонь, клубы дыма…
Высота – две тысячи метров.
Приходится глядеть в оба.
Бьют низко.
Мы начинаем увертываться, чем вводим в заблуждение германских артиллеристов. Под нами и сзади – целые облака разрывов. Затем снаряды в хвосте, недолеты, и мы благополучно выходим из артиллерийской зоны.
Сейчас максимум внимания, так как где-нибудь нам навстречу поднимаются истребители противника, с которыми рано или поздно, а придется столкнуться.
Рассвет. Скоро появится солнце.
Под нами разъезд и мост.
Я и Махлапу кружимся на месте, а «Фарсаль» и «Лебедь» спиралями опускаются. На высоте пятисот метров «Лебедь» идет на сбрасывание. Взрыв… Неудачно. Бомбовозы снижаются еще. Второй разрыв, третий…
Мостовая ферма одного пролета тяжело падает в воду.
«Фарсаль» поднимается, за ним «Лебедь» и идут к фронту, к бронепоездам. Мы опять подходим к артиллерии и всматриваемся в железнодорожную линию. Опять начинают рваться снаряды, но нам не до них. Необходимо выполнить вторую часть задания.
Но бронепоездов здесь не было. Осмотрелись внимательно: их нет.
И вдруг я заметил один из них, маленький червячок, который имел неосторожность пошевельнуться и блеснуть одним из своих орудий.
Выждав момент между разрывами снарядов, я выстрелил из пулемета (условный сигнал – привлечь общее внимание) и пошел на них. Один, два, три, четыре. Четыре бронепоезда.
Они вышли за пределы артиллерийского расположения и, прячась за леском, близко подошли к русским окопам.
Вслед за мной потянулись и остальные самолеты.
Бой начался. Увертываясь от зенитных и шрапнельных снарядов, мы, в свою очередь, заставили маневрировать поезда. Русская артиллерия, узнав по нашим попаданиям их местонахождение, открыла сильный огонь из тяжелых орудий, мы тоже применяли все способы не мазать, и задача наша приближалась к концу. Три бронепоезда отходили к мосту, а четвертый остался на месте, так как путь к отступлению был отрезан взорванной линией. Оставшегося добивали с двух сторон, и вскоре я увидел, что железное чудовище, изуродованное снарядами и бомбами, окончательно обезврежено и лежит на боку.
Задачи были блестяще выполнены, и мы, не обращая внимания на снаряды, возвращались домой завтракать. Перелетели германские окопы и уже над нейтральной полосой… мы почти дома.
Но тут-то и начинается главное.
Не случалось ли вам возвращаться домой в радужном настроении? Ну хоть со свидания, что ли. Идете вы веселый, вертите тросточкой, к тому же вы именинник, предположим, будущее в розовом освещении, душа ваша поет. Вы сворачиваете за угол и – натыкаетесь лбом на дуло револьвера.
Перед вами бандиты, и вы на секунду от смерти.
Не случалось? Ну слава Богу. Настроение-то, видите ли, неважное.
Так и в этот раз. Когда под моим хвостом разорвалась граната и меня подбросило вверх, я обернулся, бросил уничтожающий взгляд на батареи и злорадно усмехнулся. «Несчастный человек, – подумал я про артиллериста. – Тоже хотел сбить». – И я, сожалея о его легкомыслии и самонадеянности, повернулся и взглянул в козырик.
И вдруг неожиданно из-за клубов дыма пулей вылетел один «Фоккер», за ним другой, третий, четвертый, пятый, шестой.
«Фарсаль» и «Лебедь», имея драгоценные фотографии и сведения, почти пикируя, удирают на полном газу.
Наша основная задача: оттянуть противника и дать возможность уйти бомбовозам.
Этот маневр понял передний «Фоккер», по всей вероятности командир отряда, и спикировал за бомбовозами.
Я до сих пор не помню, что сделал Махлапу. Заглянув за борт, я увидел снежную струю бензина, впереди которой падал «Фоккер» с перебитыми лопастями и остановившимся мотором. Махлапу шел носом на немецкий отряд. Поставив «Виккерс» на крыло, я набросился на первого попавшегося на глаза немца и выпустил очередь. На Махлапу насело трое, и началась собачья свалка.
Та, та, та, та, та…
Через секунду мы вертелись в бешеном танце, все более и более снижаясь, Махлапу сделал стремительный выпад и прорезал противника вдоль фюзеляжа.
Как стрела повалился «Фоккер», и затрещал на наших позициях.
Осталось четыре!
Уходя из-под обстрела, я сделал крутой вираж и, нападая на одного из них, с ужасом увидел, что Махлапу уже сбит и падает, весь в огне.
Итак, я один против четырех!
Та, та, та… выпускаю я очередь в одного идиота, который сам налетел на мой пулемет, и не успел я взглянуть ему в физиономию, как «Фоккер» камнем повалился вниз.
Только три!
Мы кружимся в танце, угощая друг друга свинцом при удобном случае. Пулемет мой накалился, и ему необходимо дать передышку.
Враз, как по сигналу, «Фоккеры» накидываются на меня. Мой бедный «Виккерс» получает массу пробоин; летят куски дерева, клочья перкали, и я погибаю.
Но жить хочется перед смертью. С невыразимой злобой набрасываюсь я на хвостового противника и пускаю в ход пулемет.
Та, та… и пулемет заело. Ура! «Фоккер» валится!
Только два!!
Я дергаю гашетку. Пулемет молчит.
Только два! Только два! Я дергаю гашетку, дергаю, дергаю… только два, только два… дергаю, дергаю…
Теперь гроб – думаю. А пули все чаще и чаще впиваются в тело «Виккерса». Перебит левый элерон, плохо слушается руль поворота, сильно хлопнула простреленная камера колеса.
Как бы не догадались, что пулемет остановился.
«Все равно пропал», – подумал я и решился на последнее средство. Демонстративно взмахнув вверх руками, я, якобы убитый, наклоняюсь лицом в кабинку.
Не управляемый, аппарат взмыл кверху и, скользнув на крыло, начал падать вниз.
Пулеметная стрельба сразу прекратилась, загремели орудийные выстрелы. Я осторожно поднял голову и взглянул на альтиметр – шестьсот метров. Выключив мотор, я вывел машину из штопора, перевел в пике и на высоте двухсот метров выровнял аппарат. Обессиленный и утомленный переживаниями, я не дотянул до аэродрома и сел в обозе второго разряда.
Ко мне бежали, меня поздравляли, но я смутно понимал, о чем они говорили и спрашивали.
Налив стакан коньяку, выпил его залпом. Затем, растянувшись на траве, заснул богатырским сном.
Проснулся я поздно вечером и увидел вокруг себя толпу военных, которые с любопытством разглядывали меня. Из расспросов выяснилось, что Махлапу с обгоревшим лицом и руками благополучно коснулся земли, и едва выпрыгнул из кабины, как взорвался бензиновый бак.
Один унтер-офицер рассказывал, как Махлапу, с трудом открыв глаза, начал снимать с пальцев обгоревшую кожу, как перчатки, а когда ему накладывали на лицо и руки бинты, он шутил, говоря, что сейчас, наверное, прекрасно выглядит.
Доктор осмотрел меня и по телефону передал в отряд о состоянии здоровья.
На броневике я приехал в отряд, явился к командиру, доложил о происшедшем и после доклада с тяжелым сердцем вошел в свою палатку.
Махлапу лежал на своей койке укутанный, весь перебинтованный и в бреду бессвязно шептал что-то.
В ногах у него сидела сестра-монахиня, а со стола прямо в глаза мне, улыбаясь, смотрела пышная красавица, которая была где-то далеко отсюда и которая ничего не знала.
Дни шли.
Шли бои за боями. Уже многих моих соратников не стало в живых, новые люди приходили на смену погибшим, и даже сам командир, сбитый в последнем бою, метался в агонии, а судьба щадила меня, и я почему-то оставался цел.
Махлапу медленно поправлялся.
Как-то вечером пришел к нам доктор и сказал, что повязки можно снять. Он начал ловко разматывать бинты. Чем больше он снимал их, тем тяжелее становилось у меня на душе. Я боялся найти своего друга изуродованным.
Быстро схватив стоявшее на столе зеркало, я бросил его под подушку. Доктор, покончив с головой, начал освобождать руки.
Я скосил глаза в сторону и взглянул на Махлапу.
Боже! Со спазмами в горле я вылетел из палатки и долго бродил в потемках по аэродрому. Подготовив себя к предстоящему разговору, я вернулся.
Махлапу, закинув за голову руки, лежал на койке, а Семен расставлял на столе стаканы.
Услышав мои шаги, Махлапу приподнялся и сел.
Я старался не смотреть на него, искал книгу, которой у меня никогда не было, рассматривал на свет цвет кофе и всеми силами старался отсрочить страшную минуту, но она подошла вскоре, и Махлапу спросил:
– Как я выгляжу?
Мне ничего не оставалось делать, как равнодушно взглянуть ему в глаза.
Был я раньше хорошим артистом и прекрасно мог разыгрывать роли демонически-невозмутимых и спокойно-безразличных людей, но здесь опозорился: я поперхнулся кофе, предательская слеза (ах, каналья) показалась на ресницах, и, закашлявшись, я нагнулся, чтобы свет не падал мне в лицо. Начал говорить неестественно громко:
– Ну и кофе! Вот безобразие, спалил все горло, – и тому подобную чушь.
В это время Семен (четвертовать бы тебя, подлеца) оправляя мои подушки, с торжеством извлек зеркало и, подавая его Махлапу, сказал:
– Вон-от.
«На кол бы тебя за „вон-от”», – подумал я и поднялся.
Махлапу сосредоточенно долго рассматривал себя в зеркало и, отдавая его Семену, произнес:
– Да, вид неважный.
А вид был не неважный, а кошмарный: вместо подбородка – рубец, вместо правого уха – рубец, вместо губ – рубцы, нос – рубец, брови – рубцы. Ни ресниц, ни бровей, и вместо волнистых волос головы – сплошная отвратительная язва. И лицо, и вся голова без кожи раза в полтора больше естественной величины от опухоли.
Он поднял кисти рук и с трудом начал сгибать фаланги. Не пальцы, а какие-то зелено-черные щупальца, которыми уже не придется играть на скрипке. Представляете, какое у нас было настроение.
Разговор не клеился, и мы легли спать.
А ночью, почему-то проснувшись, я увидел Махлапу сидящим на койке. В ногах у него стояло зеркало. В одной руке он держал свечу, а в другой – горящую карточку своей невесты.
В этот момент Махлапу прощался со счастьем, с надеждой на светлое будущее; прощался со всем, что есть в жизни светлого и хорошего.
Он – урод, и жизни для него нет.
Рано утром следующего дня между главным врачом и Махлапу произошел короткий разговор:
– В отпуск я не поеду.
– Почему?
– Хочу летать.
– Сначала необходим трехмесячный отпуск, иначе – невозможно.
– Возможно!
– Это будет противоестественно и даже противозаконно.
– А я так хочу!
Доктор понял, пожал плечами и, раскланявшись, ушел.
Махлапу снял телефонную трубку и, вызвав номер, сказал:
– Летчик Махлапу. Сообщайте немедленно, как только увидите где-либо неприятельский самолет.
Затем переменил штепсель и крикнул:
– Дежурный моторист, «Ньюпорт» на старт!
Эту неделю Махлапу летал, как никогда.
Он взорвал бронепоезд, разбил два 42-сантиметровых орудия, несколько трех– и шестидюймовых батарей, спалил две наблюдательские колбасы, сжег ангары и аппараты на аэродроме противника и из трех воздушных боев выходил победителем.
Он щедро разбрасывал бомбы, расходовал колоссальное количество стрел, зажигательных снарядов и ракет и всегда возвращался с расстрелянными до конца пулеметными лентами.
Из-за него нам часто приходилось менять аэродромы и перетаскиваться с места на место, так как обозленные германцы снаряжали против нас воздушные эскадрильи, против которых мы отбивались и артиллерией, и пулеметами. Скоро, буквально выражаясь, нам нечем было дышать: не проходило утра, вечера или ночи, чтобы нас не отыскивали противники и не бомбили.
Одиночные машины, следя за нами, летали по всем направлениям, и скрываться было почти невозможно.
Уроны, правда, были одинаковы как с той, так и с другой стороны, но я видел, что при постоянных боях и ночных тревогах люди быстро изнашиваются, становятся апатичными, вяло учитывают выигрышное положение, словом, притупляются боевые качества.
С Махлапу происходило обратное явление: он, казалось, в каждом полете, в каждом бою черпал новые и новые силы.
Он издевался над своей жизнью, искал смерти и не находил. Десятки раз он бывал в критических положениях, но выходил из них безболезненно и снова предпринимал рискованные нападения.
В результате его, если можно так выразиться, смертеискания, я, как временно исполняющий должность командира отряда, был вызван в штаб корпуса и стоял перед генералом.
– Чем вы объясните мне? Это же ненормальное явление! Ведь он – сумасшедший! Он летит на высоте двух сажен над немецкими окопами, не поперек, а вдоль фронта, заметьте, и бьет из пулемета. Разве можно рисковать такими людьми?
– Исключительное и безнадежное стечение обстоятельств, ваше превосходительство, – ответил я и подробно рассказал генералу все, что знал о Махлапу.
Вдумчивый полководец, взявшись за подбородок, склонил свою седую голову и долго молча размышлял, опустив глаза. Потом он встал и спросил:
– Так он – форменный урод? Обезображен, говорите?
– Обезображен, ваше превосходительство.
– И, думаете, никакие разговоры и вмешательства не помогут?
– Сомневаюсь, ваше превосходительство.
– Вы, лейтенант, пробовали?
– Не однажды, ваше превосходительство.
Генерал пожал мне руку и, вздохнув, проговорил:
– Ну что же? Такова, значит, высшая воля рока!
На другой день рано утром Махлапу все-таки нашел свою смерть и нашел ее нежданно-негаданно.
Он и я, совершая очередную разведку, далеко зашли в тыл противнику и, выполнив задачи, возвращались домой. Благополучно, без единой пробоины миновав германские артиллерийские позиции, мы пролетали над окопами.
Стояло дивное утро, без ветерка, без колебаний: ни воздушных ям, ни колодцев, ни рему. Синяя-синяя земля спала. Зеленовато-синее небо было безоблачно, только восток лимонно-желтого оттенка имел причудливую кровавую полоску.
Земля медленно катилась нам навстречу.
У горизонта, в нашем тылу, блеснул огонь, взметнулись кверху желтые языки пламени, окруженные полупрозрачной дымкой, и вскоре мы увидели наш большой ангар, объятый пламенем. Над ним реял силуэт «Таубе», который в сопровождении «Фоккера» кругами набирал высоту.
Махлапу похлопал перчаткой по кабине и, указав на Фоккер, пошел прямо на него. Я подлетел к «Таубе».
Что «Таубе» будет мною сбит и сбит скоро – я это знал прекрасно и даже заранее определил на земле место, куда он свалится.
– Пора!
Я обошел его и напал в лоб: «Таубе», как ерш, с хвоста не съешь.
– Не шляйся по чужим аэродромам, – говорил я, выпуская очередь.
– Не подпаливай чужие ангары, – говорил я, выпуская вторую.
– Не бомби… – не закончил я нравоучений, так как некому было говорить: «Таубе» кувырком свалился и разбился об землю.
Я поднял голову вверх и, взглянув на истребителей, сразу понял, что бой неравный.
Ведь не шляпа какая-нибудь сидела на «Ньюпорт», а сам Махлапу.
Германец, оттягивая к фронту, увертывался, как угорь, но Махлапу неутомимо наседал. По всей вероятности, немецкий летчик выбивался из сил и «Фоккер» судорожно бросался в стороны. Бой, очевидно, подходил к концу.
Я повернул было к ним и пошел на подъем, но в этот момент произошла развязка. Развязка отвратительная, безобразная.
Причем настолько неожиданная, что я на несколько секунд потерял самообладание и растерялся.
Произошло все это таким образом.
Махлапу сделал решающий выпад в хвост противника.
Убил он германца или нет, не знаю, но «Фоккер» стремительно взмывает, переваливается через левое крыло и с колоссальной силой впивается мотором в мотор Махлапу.
Два аппарата сталкиваются. Раздается ужасный треск. В воздух летят обломки элеронов, стабилизаторов, рулей управления; летят приборы, надкрыльники и разный мусор…
Бесформенные массы двух сцепившихся аппаратов вместе с телами летчиков падают вниз…
Так погиб Махлапу.
Я опять один в палатке.
Пять часов утра. Хочется спать, спать…
– Эй, Семен, приготовь постель. Да не плачь ты, чучело гороховое: мне и без тебя тяжело и тошно, провалиться бы тебе в преисподнюю!
– Если вы, господа, серьезно хотите, чтобы я рассказал вам о своем пасхальном полете, то расскажу с удовольствием, – иначе вы не получите полной картины этого происшествия.
Предупреждаю, что, если кто-либо из летчиков будет с неуважением отзываться о «Фарсале» я готов драться по этому поводу.
Если «Фарсаль», как говорят, часто горит, то уж во всяком случае здесь вина моториста или авиамеханика. Все же знают, что мотор «Сальмсон» – один из очень приличных. Нельзя же его сравнить с «Моносупаном»?
Из скольжения на крыло «Фарсаль», говорите, не выходит? В штопоре крылья, говорите, складываются? Или из пике не выходит?
Ну нет, пардон, пардон. А пике корнета Осташевского?.. Две тысячи метров камнем валился вниз, и вдруг перед самой землей машина выровнялась. Разве только глаз выбил. Хотя что для него глаз? Посмотрите, как на бильярде режется… После пяти бортов – прямо в среднюю лузу!
А подпоручик Успенский?.. Летал однажды после бомбометания, да и заснул ненароком. Наблюдатель видит, что аппарат на крыло заваливает и переходит в пике, оборачивается на Успенского и – в ужас приходит: спит поручик Успенский как мертвый. Пока он будил его, «Фарсаль» завертелся в штопоре… Наблюдатель уже попрощался с жизнью… А вышло совсем не то, что должно было бы выйти: сделал «Фарсаль» десяток сумасшедших витков и… спокойно вышел из штопора.
А вот вам – пример из моего недавнего прошлого.
Вы, безусловно, знаете, что «Фарсаль» – идеальный планер. С этим никто спорить не будет. Так вот, однажды и произошел со мною чудесный случай, после которого я отношусь к «Фарсалю» с большим уважением и окончательно в него уверовал.
Дело было ранней весной. В корпусном отряде, на фронте, я вдруг, ни с того ни с сего начал бить машины. Что ни посадка – то «гроб»: или шасси снесу, или на капот опрокинусь…
Сначала все недоумевали, а потом взглянули на мои «гробы» серьезно и отправили меня на медицинский осмотр. Оказалось, нервы пошатнулись. В результате – трехмесячный отпуск домой, в Казань.
Должен заранее предупредить вас, что на целом свете я – один как перст: ни родных, ни знакомых. Скорее фронт был моей родиной…
Бывалый я, вообще, человек, разные видывал виды. Не столько прожил, сколько пережил. Амурчики разные, романчики… Все это с меня как с гуся вода стекало. Так и жил я, как Калистрат, – припеваючи.
А тут в Казани я случайно встретил одну девушку… Оканчивала она Мариинскую гимназию, в девятом педагогическом училась…
До встречи с нею тосковал я смертно. Знакомых – ни души. Аэродром – рядом с архиерейской дачей, в нескольких верстах от города. А город, несмотря на мое почти двухмесячное пребывание в нем, не привлекал меня к себе ничем. Я уже думал, что скучнее Казани нет ничего на свете, как в памятный для меня вечер я вдруг переменил свое мнение.
После полетов, часов в пять вечера, я вышел прогуляться по Казани. Побродил по Воскресенской улице, по Проломной, которую почти четыреста лет тому назад взрывал Иоанн Грозный, полюбовался на знаменитую башню Сююм-беки и пошел куда глаза глядят.
Сколько времени блуждал я по городу – не помню. Начал ориентироваться около небольшой Владимирской церкви. И опять не помню, почему я зашел туда.
Старички, старушки… иконы, свечи… запах ладана. На фронте я отвык от всего этого.
Вспомнил, что была первая неделя Великого поста. Дай, думаю, замолю свою окаянную душу. Басурман я стал форменный.
Купил свечу. Только было сделал шаг к иконе – и остановился как вкопанный… Вам, конечно, смешно. Прошел, дескать, век сентиментализма. Скажите, что я-де отсталый человек… Эх, господа, не в этом дело! Причем тут сентиментальность, когда сердце мое сжалось и как будто остановилось, хотя я – человек бывалый.
Как сейчас помню, рядом со мной стояла какая-то старушка и за ней просто одетая в гимназический костюм с черными нарукавниками – девушка.
Взглянул я мельком на ее профиль и обомлел…
Много в русском языке слов и имен прилагательных, но, к сожалению, ничего нельзя было применить в данном случае. Вы представляете… это была… как бы это выразить вам? Да нет таких слов ни на одном языке мира, чтобы можно было обрисовать это чудное видение… Вот именно, как сказано у Пушкина, – чудное «мимолетное виденье», «гений чистой красоты»…
Я остолбенел в буквальном значении этого слова. Ни Грез, ни сам Пракситель не могли бы создать чего-либо подобного.
Почувствовала ли она мой взгляд или просто случайно, но она обернулась и открыто посмотрела на меня. Взглянула просто и равнодушно, как если бы вместо меня стоял монах или мой сосед – столетний старик.
А я, боевой офицер, почувствовал, как загорелись от ее взгляда мои щеки. И стоял я в церкви как басурман и не отводил от нее взгляда.
Временами она посматривала на меня. Сначала равнодушно, затем внимательно, а под конец службы и удивленно. Как в тумане стоял я и любовался ею. И не заметил, как окончилась служба, потушили свечи и толпа направилась к выходу.
Я видел только ее… Боже, какая она милая, какая сказочная красавица!
Старушка и она пошли к выходу. На паперти невольно пришлось остановиться. Погода переменилась, хлестал дождь, снег стал рыхлым, и проталинки превратились в топкие лужицы.
Мне представился единственный возможный случай познакомиться, и я им воспользовался: просто подошел к ним и предложил довезти их до дома на извозчике. Они согласились.
Радостно я начал месить грязь и мокрый снег, разыскивая извозчика, и, к счастью, вскоре нашел.
Минут через двадцать мы подъехали к их дому. Старушка предложила мне зайти к ним – отогреться и выпить стакан чаю. Я, конечно, не отказался…
Вот, я рассказываю вам о давнем случае, канувшем в безвозвратную вечность, а у самого сердце готово разорваться. Свежая, непонятная какая-то боль и великая тоска!..
Чистенькая, в кружевах, гостиная, круглый стол, белоснежная скатерть, кресла в чехлах… Как сейчас все это вижу… Лампа под большим голубым абажуром, лицо старушки в чепчике и необычайно прелестное, полное молодости, здоровья и ослепительной красоты лицо гимназистки. Трогательный рисунок рта, пухленькие, еще детские губы, классический овал лица, ямочки на щеках и серо-голубые глаза – глубокие, прозрачные, как волшебный мираж, как плод упоительной фантазии…
Побыл я у них столько, сколько по штату нашему брату полагается, и с превеликим трудом заставил себя распроститься с моими милыми знакомыми.
Бабушку звали Александрой Николаевной, а ее Варей…
Дальше потекли золотые дни… Вместе ходили в церковь, вместе говели и причащались на третьей неделе…
Да, господа, эго была единственная светлая пора в моей уродливо-безобразной жизни!
Потом они уехали – и бабушка, и Варя – к себе в Арск. По тракту до Арска насчитывалось от Казани несколько десятков верст.
Помню серый день, когда я усаживал их в бричку. Прежде чем надеть на Варю доху, я бессознательно сжал и поцеловал ее крохотную ручонку. Она наклонила стыдливо вспыхнувшее лицо, и длинные ресницы закрыли синеву ее глаз.
Они уехали…
Как в потемках жил я без Вари. Шлялся бесцельно по всему городу и всегда останавливался около Владимирской церкви и дома, где они жили. Писал Варе по два, по три письма в день, писал на десяти листах и – нередко получал ответы. Хорошие такие, милые, наивные…
Однажды до того размечтался, что не заметил грозного генерала Сандецкого…
– С фронта? – сурово спросил меня командующий округом, увидя мой красный темляк.
– Так точно, ваше высокопревосходительство! Седьмого корпуса военный летчик штабс-капитан О.
– Красный темляк спас вас от гауптвахты! – более миролюбиво проворчал генерал, удаляясь.
Я был на седьмом небе и от письма Вари, и от генерала Сандецкого, и от красного темляка. Скорее бы Пасха! Скорее бы закончились пасхальные каникулы!
Летать было невозможно – аэродром превратился в сплошную лужу, и мы были предоставлены самим себе.
Потекли тягучие, медленные дни.
На Страстной неделе мой командир передал мне отряд во временное командование и срочно выехал в Оренбург. Я умирал от тоски.
И вот однажды, в одну из бессонных ночей, я написал Варе письмо… Написал все, что я пережил здесь без нее, что передумал, и в конце без всяких предисловий объяснился ей в любви.
Вам, пропитанным реализмом, может быть, и смешно мое внезапное объяснение, но вы поняли бы меня и согласились бы со мною, если бы хотя раз посмотрели на мою Варю…
Письмо было, конечно, пространное. И не понимал я, что и как писал. Вышло горячо и убедительно, ровно не чернилами я писал письмо, я кровью своего сердца.
Подождал ответа два дня – ничего нет…
Три, четыре, пять дней… Ни звука!
Пасху встретили в городе у генерала Файдыша. Соседи мои и чокались, и выпивали, и веселились, а я за праздничным столом сидел как на похоронах. И чем веселее становилось вокруг меня, тем тоскливее было у меня на душе.
Наконец я не выдержал и с твердым намерением поехал на аэродром: «Сейчас девять часов утра. В десять я буду у Вари… Решено! Больше ждать нет сил. Не могу, не могу!..»
На аэродроме авиамеханик вытаращил на меня глаза, когда я приказал выкатить и приготовить мне машину. Быстро появились мотористы, и через минуту «Фарсаль» ревел и сотрясался при пробе мотора.
Аэродром был покрыт грязью, но я был в таком состоянии, что меня не удержала бы никакая погода. Я не мог поступить иначе: Пасха – и нет Вари…
Моторист Воронцов, солидно хлебнувший по случаю праздника, просил меня взять его с собой. Я согласился с удовольствием, так как все равно лететь одному было нельзя: нужно же было кому-нибудь запустить винт после посадки в Арске.
Торопливо надели меховые костюмы, подшлемники и каски. Приборы и мотор выверены. Взмахнув перчаткой, чтобы вытащили подушки, дал полный газ, пробежал по грязи и рванул ручку. «Фарсаль» сделал горку и плавно взмыл к небу. Тотчас же отдал ручку обратно – скорости было маловато.
Под колесами промелькнуло поле, артиллерийские казармы в предместье города, поплыла деревушка Самосырово – и мы на небольшой высоте полетели вдоль шоссе, Кощаково, Уланово, река Меша…
Кое-где снег. Бурые поля, черная земля, голые леса… Дальше, дальше. На альтиметре – 1500 метров.
Все медленнее и медленнее катится навстречу земля, каждая минута затягивается, и мое нетерпение возрастает. Скорее, скорее!.. Эх, на «Спаде» бы! Но «Спада» нет, и приходится тащиться на «Фарсале».
Вон там и Арск… Родной мой! Там где-то Варя… Ах, как медленно, а тут еще встречный ветер…
Варя, дивная моя! Ты разве не слышишь шум моего мотора? Я лечу к тебе христосоваться, убийственно хочу тебя поцеловать три раза в твои детские святые губы! Раз, два, три…
Опять, вы скажете, сентиментализм? Вам, конечно, нужно было бы узнать, сколько за ней приданого, какая теща, нет ли движимого или недвижимого… Для меня такие мысли были бы кощунством. Реализм это – плач всякого чувства, а я в то время был настоящим человеком, которого так долго и тщетно разыскивал Диоген.
Подо мною Арск, пора снижаться.
Выбрал площадку, сделал круг над городом и удачно сел. Спрыгнул с гондолы и бегом помчался к строениям.
Улица, вторая… Вдруг сердце мое замерло – я издали узнал Варю… Она догадалась, что прилетел я, и вышла меня встретить.
– Варя, ясочка!.. Получили мое письмо? Почему не ответили? – и забросал ее вопросами. Она смеялась, а в глазах сверкали слезы.
– Варя, родная моя, вы плачете?
– А вы?
– Неужели я плакал? Ах, какое безобразие!
Идти по деревянным мосткам было неудобно, и я взял ее под руку. Она как-то содрогнулась вся и опустила головку. Я замедлил шаги и остановил ее.
– Варя, вам неудобно идти под руку?
Она склонилась еще ниже. Я видел только матовый значок гимназии.
– Может быть, мне лучше улететь обратно?
Гимназическая шляпка отрицательно покачалась из стороны в сторону.
– Варя, неужели вы стесняетесь? Вы же знаете, что я…
Я собрал все силы, какие были во мне, и добавил:
– Ты же знаешь, что я люблю тебя!..
Она окончательно свернулась, как ежик.
– Варя, посмотри на меня!
Она быстро подняла головку. Я увидел ее полное невыразимого обаяния лицо, залитое стыдливым багрянцем, и два сияющих огромных глаза, устремленных на меня с надеждой и доверием.
Я шел как во сне, ничего и никого, кроме нее, не видя. Стоит ли говорить, что я был на двадцати тысячах метров блаженства по альтиметру.
Дома бабушка пожурила меня за то, что я писал Варе письма без ее разрешения!
– А последнее письмо…
Варя выбежала из комнаты: она о последнем письме ничего не сказала своей бабушке.
Я рассказал ей о своих чувствах, о переживаниях и просил ее согласия. Сначала бабушка пришла в ужас: как это так? Летчик и – жена?.. Да ведь не сегодня завтра я могу разбиться.
Пришлось говорить об усовершенствованных машинах, о современных моторах, и бабушка понемногу начала соглашаться.
– Ну что же, с Богом, если она любит вас. Только о свадьбе до окончания войны говорить не придется.
Судьба моя была решена.
Вошла Варя.
Часы мелькали, как минуты.
В четыре часа вечера я вдруг вспомнил, что в открытом поле с утра, голодный, меня ждет моторист. Испугался я и за мотор: было холодно, и он мог замерзнуть.
Распростился с бабушкой, попросил позволения прилетать сюда и с Варей пошел к «Фарсалю».
У аппарата моториста не было – пропал, как в воду канул.
Бродили по улицам, пока не услышали залихватскую хоровую песню. Я был уверен, что и мой моторист здесь.
Так и оказалось: Воронцов в незнакомой избе был главным заправилой и командовал гостями.
Увидев меня, он рявкнул «Смирно!», взял без фуражки под козырек и хотел было подойти ко мне, но хозяева избы, должно быть, были очень радушные: моторист споткнулся, сделал попытку удержаться за стол, но неудачно, и плюхнулся лицом в тарелку со сметаной.
Сердиться на него было невозможно. От души смеялась и Варя.
Хозяйка, полная, здоровая крестьянка, уговорила меня выпить чарочку, которую можно встретить только в России и от которой любой иностранец помер бы на половине. По усиленной просьбе Вари я выпил эту чарочку до дна.
Но скажите пожалуйста, можно ли в России, у русского человека, выпить только одну чарочку? За первой чарочкой последовала вторая и, на посошок, – третья. Еле вырвался… Вышли в поле, видим – около «Фарсаля» огромная толпа.
Хмель ударил в голову, я осмелел и начал настаивать похристосоваться с Варей. Она резвилась как ребенок, отнекивалась. На пути встретилась растворенная калитка. Я стремительно повернул туда… Варя догадалась, но было поздно.
– Христос воскресе, милая, милая Варя!
Она опустила руки, закрыла глаза и поджала губы. Я поцеловал ее два раза и спросил:
– Ты будешь меня ждать?
Варя ответила: «Да!» – и, воспользовавшись моментом, когда ее рот раскрылся, я впился в ее пухлые, влажные губы безумным, сумасшедшим поцелуем.
Я опомнился, когда заработал мотор. В последний раз я взглянул на Варю. Аппарат разбежался, и внизу снова поплыла земля.
Вскоре Арск скрылся за горизонтом.
Сначала я не обращал внимания на некоторые странности: почему-то чересчур колебалась земля и расплывался горизонт. Потом я с несказанным изумлением начал наблюдать за поверхностью земли: леса как-то странно подпрыгивали, и были моменты, когда я был уверен, что они заденут нас.
Моторист осматривался с не меньшим удивлением.
Тогда я вспомнил о трех чарках и начал набирать высоту.
Прошло с тех пор немало лет, но и до сих пор я не могу догадаться, почему же все окончилось благополучно? Мы и скабрировали до тех пор, пока не падали на хвост, мы и на крылья скользили, переходили в пике и в отрицательный угол… Я выключал мотор и быстро выравнивал машину.
Попробуйте-ка проделать эти штучки на «Парасоле»!
Хмель вылетел при подходе к Казани.
Планировали и сели отвратительно: с козлом и со сносом. Шасси выдержали.
При посадке мы обнаружили, что на нас и ремни не застегнуты…
Вот вам и пример из моей практики. Да, нет машины лучше «Фарсаля»!
А Варя?
Я больше ее и не видел…
В Казани меня ждал приказ командира: срочно выехать на фронт.
Я написал отчаянное письмо.
Сначала мы переписывались, а потом началась политическая чехарда, перевороты, недовороты и отступления, и я не скоро, мучительно примирился с мыслью, что Варя для меня потеряна.
Так разве иной раз вдруг замрет сердце, точно шпагой проткнутое. И настроение такое, знаете, как в песне поется: «Свету Божьему, солнцу не рад».
Летчика Брянского попросили пройти в зал и обождать.
В тот зал, где неделю назад он впервые украдкой поцеловал свою Верочку. Свою? Ну конечно – она тоже сказала ему, что любит его, и любит давно, глубоко, до слез… Так и сказала.
А сейчас он ждет отца Верочки. который должен сказать ему – да или нет.
В зеркале над камином он увидел, как распахнулись тяжелые портьеры, и в зал вошел высокий, плотный человек, от которого зависела его судьба.
– Здравствуйте…
– Николай Степанович, – подсказал Брянский.
– Ну, какой вы – Николай Степанович, просто – Коля. Уж простите. Здравствуйте, здравствуйте! Вот, садитесь сюда, вот вам курительный ящик. Ну-с, получил от вас письмо, обстоятельное такое, деловитое. Сразу видно, что вы не ветрогон, который втихомолку совращает наивных девиц, а потом – ищи-свищи. Так вы пишете, что окончили Екатеринбургский горный? Сколько же вам лет?
– С небольшим двадцать четыре.
– Как это вы успели?
– Семнадцати с половиной лет я окончил с медалью Астраханское реальное училище, в июне же держал экстерном латынь при гимназии и осенью того же года выдержал конкурсный экзамен.
– Диплом при вас? Разрешите-ка взглянуть.
– Пожалуйста.
– Вы не подумайте, что я вам не доверяю, просто – так. Так-с, так-с, в порядке. Ну-с, слушайте. Род Брянских мне хорошо известен. Соседи мы. Хорошая, здоровая ветвь. Большая честь породниться со славной фамилией. Из бумаг видно, что ваша голова работает. Но?!
Он поднялся, взял из ящика сигару, обрезал ее, чиркнул спичкой и медленно раскурил.
– Но? Вы – летчик. Вера у меня единственная. В ней все мои надежды и утешение. А вы сегодня – живы, завтра – мертвы. Не хочу я, чтобы она ежесекундно болела за вас душой и сердцем. И вот мой наказ: подавайте рапорт о переводе в железнодорожный батальон, в саперный или в тяжелую артиллерию. Тогда я согласен. А иначе – ни-ни! Хотя летчик – человек конченый. Авиация – это наркоз. Есть у меня знакомый из рода Мценских. В самом начале войны сбил его немецкий летчик. Упал, сломал позвоночный столб и перенес трепанацию черепа. С тех пор трясет головой, ровно от мух отбояривается. Казалось бы, должен бы был бояться аэроплана, так нет: лезет при первой возможности в машину. Сядет в нее – и моментально преображается. И грудь колесом, и голова не трясется. Летает как сокол, а как вылезет – опять сгибается в три погибели и опять начинает головой потряхивать. Дивные дела! Так вот – мое последнее слово. Переведетесь – приезжайте сюда, обручитесь, а кончится война – честным пирком и за свадебку. Понравились вы мне, хотел бы я такого сынка под старость лет. Ну, ну! Привет вашим родителям. До свидания.
Брянский, шатаясь, вышел из зала, прошел ряд гостиных и в одной увидел стоявшую у окна Верочку.
Она прислонилась головкой к стеклу и смотрела в сад невидящими глазами. Услышав шаги, повернулась.
У Брянского оборвалось что-то внутри, когда он увидел ее заплаканные глаза. Он подбежал к ней, начал целовать ее ладони, глаза, подбородок, по которому катились крупные слезы, косу, волосы. Верочка, прижавшись к его плечу, беззвучно плакала.
– Я все слышала! – подняла она свое лицо.
– Боже мой! – Брянский сам еле сдерживался. Он готов был на все: бросить авиацию, быть дезертиром, все, что угодно, только бы смотреть без конца в ее чудные глазки и чувствовать ее прикосновение.
– Я завтра же, с вечерним пароходом, еду в Казань и немедленно подаю рапорт. Через неделю буду здесь. Завтра в пять вечера я жду тебя в саду на обычном месте. Ты придешь проститься?
– Да, конечно. Во сколько уходит пароход?
– В девять.
На другой день с утра шел дождь.
В половине пятого, когда Брянский перепрыгивал через забор в сал, он увидел у ворот усадьбы запряженные двумя лошадьми дрожки.
Верочка ждала его и шла навстречу.
– Коля!
– Что, родная моя?
– Я боялась, что ты не придешь раньше. Мы с папой сейчас уезжаем в Елабугу. Вернемся только завтра. Говорила с ним о тебе, плакала. Ничего не вышло. Он на редкость упрям. Тебя, Коля, можно спросить?
– Да, о чем угодно.
– Ты веришь в возможность перевода?
– Я убежден! Я сам поеду к генералу Сандецкому, буду просить, умолять, заклинать, проклинать, но своего добьюсь.
– Милый, милый.
– Вера, богиня моя! Ты моя?
– Да, да…
Она ушла…
Еще были видны следы ее крохотных ножек на тропинке, калитка сада осталась полураспахнутой, и самый воздух, казалось, был насыщен ею, но ее не было, она ушла.
Шел дождь. Мелкий, седой, бесконечный.
Так тяжело было на душе, так тоскливо; где-то пело в душе о конченной воздушной сказке, так сиротливо было оставаться одному в пустом, заглохшем саду с тропинками, украшенными упавшими и увядшими листьями. Хотелось бежать куда-то далеко-далеко и забыться надолго, навсегда.
Разве можно спокойно созерцать картину погруженного в сон сада, когда идет вот такой дождь, когда мокрые деревья теряют свои осенние листья и сердце щемит от недоброго предчувствия?
Брянский медленными шагами побрел вглубь сада, к реке – не по аллее, а прямо по мокрой траве. Береза, за которую ухватился он, сбросила на его непокрытую голову холодные капли. Сапоги промокли и вязли в листве, но он брел, не разбирая дороги, по кустарникам и лужам.
На берегу реки он остановился.
Глазам его представилась грустная картина.
Мокрые ивы печально склоняли над водою свои отяжелевшие ветви; камыш и водоросли слегка шелестели, засыпая; прозрачные воды безмолвно катились куда-то, маня вдаль, и эти березы, березы Левитана, своими болезненными бликами: желтыми, буро-багряными, неестественно нежно-зелеными – довершали общую картину умирающего лета, полную невыразимой тоски и прелести.
Он сел на прибрежную ступеньку полузатонувшей купальни и задумался.
Да, конец авиации.
Через три дня Брянский разговаривал с начальником школы.
– Могу я отказаться от авиации и перевестись в другую часть?
– Летчик очень дорого обходится государству, но заставить вас летать никто и ничто не может.
– А перевестись, хотя бы – в тяжелую артиллерию?
– Подавайте рапорт.
– Могу я здесь?
– Вот бумага.
Брянский размашистым почерком исписал лист, сложил его вчетверо и подал капитану.
Выйдя из канцелярии, он взобрался на гору, пересек аэродром и подошел к ангару, из которого выкатывали грандиозный моноплан «Моран-Парасоль», необычайно чуткий.
Дежурный по аэродрому был свой человек.
– Разрешите подлетнуть?
– А мне не все ли равно. Валяйте.
Брянский сел в машину и вдруг почувствовал, что не в силах от нее оторваться. Пошевелил рулями, сделал разбег. Под колесами поплыла архиерейская дача, озеро Кабан, кремль, Волга, верхний Услон… Какая дивная картина!
Летал до тех пор, пока бензиновый уровень не показал, что пора садиться. Крутая скобка и… мягкая посадка у ангара.
Начальник школы стоял у входа с группой летчиков.
Брянский, смущенный, подошел к нему:
– Можно вас попросить?..
– Чтобы я вернул обратно ваш рапорт? Вот он.
– А почему он при вас?
– Ха, ха! – рассмеялся капитан, – не первый десяток под влиянием зазнобушки подает мне рапорта о переводе, а, смотришь, подлетнул и идет на попятную. Эх, батенька мой, авиация – это такой наркоз, от которого и железному человеку невозможно избавиться. Летчик – человек конченый!
«Какая буквальная до мелочей ассоциация», – пронеслось в голове Брянского.
– Нет ли у вас запроса с фронта о пополнении?
– Как нет. Познакомьтесь: лейтенант Льдовский – получил экстренный вызов с просьбой прихватить кого-нибудь по пути. Желаете ехать с ним – через полчаса бумаги в руки.
– Бога ради, буду очень рад. Сегодня в десять трогаемся с маршевой ротой.
Два месяца спустя, в конце ноября, в наш отряд пришло письмо на имя Брянского. Конверт был испещрен адресами. Были штемпеля Казани, Москвы, Киева и других городов. Несмотря на то что письмо это блуждало не менее двух месяцев по всему фронту, от него пахло духами.
Не зная, что с ним делать, я отправился в хату, где жил командир, и спросил его.
Решили вскрыть, в надежде найти там адрес.
«Я безумно рада, – писала Верочка, – что мне удалось уговорить отца. Я сильно похудела, побледнела и подурнела. Зато сейчас я смеюсь и плачу одновременно. Плачу от счастья, конечно. Милый Коля, приезжай скорее: умираю от нетерпения. Хожу по комнатам и все заглядываю в окна на дорогу – нет ли тебя. Целую твои часики в стекло, которое, помнишь, мы когда-то целовали по очереди. Твоя на всю, всю жизнь. Любящая до гроба Вера. Елабуга, имение Уланы, 15 сентября 16 года».
Я взглянул на командира.
– Как быть?
– Пишите в открытую: чем скорее, тем лучше.
Я взял чистый конверт и четко вывел: «Елабуга на Каме (позабыл, какой губернии), имение Уланы. Верочке».
Потом вырвал лист из тетради и написал: «Милая несчастная Верочка. Ваш Коля 17 ноября сбит артиллерией. Он возвращался с разведки, летел очень низко. От близких разрывов у его аппарата сложились крылья, и он упал и сгорел в немецких окопах».
Богат старый Чжан-Туй-Чан и известен пяти провинциям.
И не только тем знаменит Чжан, что в его тяжелых сундуках с мудреными замками хранятся горы золота и каменья, а еще славится тем, что за его праведную жизнь и за усердные молитвы Будда озарил остаток его дней великим счастьем, даровав ему красавицу дочь.
Дороден и красив сам Чжан. Он не выходец с севера – Монголии или Маньчжурии, нет – он южного клана и обладает классическим профилем.
И дочь в отца.
Недаром ею любуются все местные жители и иностранцы и о красоте ее говорят даже в черном Тибете. О, он знает цену своей дочери!
И тешилось старое сердце Чжана; гордился он ею и не мог насмотреться на нее, когда она резвилась в саду, рисовала или играла на банджо.
В день, когда ей исполнилось шестнадцать лет – возраст невесты, немало перебывало именитых гостей в их доме. Радушно встречал женихов старик, щедро одарил их драгоценностями, но отказал всем, так как боялся осиротеть на старости лет.
А вечером, когда город вспыхнул разноцветными огнями и сверкнула на темном небе первая звезда, приказал Чжан привести к себе сто йоргов (бедняков), напоил, накормил их и дал каждому по сто фындаянов (рублей).
Крепко верил в высшую милость Чжан и всегда поступал так, как учил тому Конфуций.
Легко и светло жилось ему, свободно дышалось; никому он не причинил зла, и открыто смотрел в глаза он всем и каждому.
Но сегодня закрались в его голову черные мысли. В первый раз за всю свою жизнь опустил свою голову Чжан и сердце его болезненно колотилось. Нехорошие, тяжелые подозрения смутно зароились в его душе и подозрения эти касались его дочери-красавицы Ши-лю-сой.
Жил Чжан в собственном огромнейшем дворце, занимая правую половину верхнего этажа, левую же и остальные этажи он отремонтировал под лучший в городе отель, в котором останавливались все знатные и богатые гости, а в нижнем помещались его магазины, где можно было найти все, от гвоздя до бриллианта.
Сегодня он переутомился, часа четыре провозившись над цифрами, подводя месячные итоги. Вечером захотел он прогуляться в саду, примыкавшему к заднему фасаду отеля.
Лифт опустился, и Чжан, неслышно ступая войлочными туфлями, медленной походкой обходил сад.
Горели огни: синие, красные, фиолетовые, лиловые.
Как малый ребенок, радуясь этим огонькам, обходил он аллею за аллеей и забрел в глухую часть сада – к бассейну с плавающими рыбками. Старость брала свое, и Чжан, любя это место, год тому назад приказал поставить здесь скамейку, на которой под шум падающей воды отдыхал он и молился, уйдя от мирской суеты, тревог и волнений.
Уже зеленый дракон, изрыгающий струи воды, обрисовался на фоне пальмовых зарослей, когда Чжан своим появлением спугнул со скамьи молодую парочку.
Скромен был Чжан, не хотел он мешать молодому счастью и повернул было в боковую тропу, да опять невпопад: лицом к лицу столкнулся с молоденькой барышней, за которой бежал иностранный офицер в парадной форме.
Девушка вскрикнула и скрылась за деревьями. За нею зазвенела сабля.
Поразился Чжан. Голос, рост и походка его дочери!
Но правдива и открыта была его душа. Верил он, что дочь его, которая являлась целью и украшением его жизни, не посрамит его седины. Ниц пал Чжан и вознес горячие молитвы Будде, благодаря его за милости и прося прощение за возникшие сомнения.
А когда поднялся он, то возродившимся почувствовал себя. Так же ясны и чисты были его мысли, как бывает чист и ясен небосклон летним безоблачным утром.
Месяца полтора спустя стояла пасмурная погода.
Заболела дочь Чжана и слегла в постель. Испугался старик, растерялся. Кинулся было к докторам, но никого не впустила к себе больная. Внял девичьей стыдливости Чжан и не стал ее беспокоить, но ночь просидел у постели дочери и только с рассветом забылся.
И вторую, и третью ночь просидел он у ее изголовья, а наутро четвертого дня, когда он поднялся с теплого кана, ему доложили, что Ши-лю-сой уже сидит в постели и даже подходит к окну.
Что значит болезнь в юные годы? Найдет она, как облачко, бросив тень, и опять умчится, не оставив следа.
Так думал Чжан, но не так было на деле.
Видит он, что не резвится она, ходит потупленная; не блестят больше ее темные глазки и на банджо, как бывало, нет игривых напевов.
Как-то раз подошел он к ней, взял за подбородок и поднял ее лицо. Дрогнул старик: не в глаза, а в бездну глянул он.
Болезнь ли наложила отпечаток или миновал детский возраст, но не было прежней резвуньи, что шумом наполняла его покои.
Взгрустнул старик. Как ни расспрашивал, как ни забавлял ее, а не мог развеселить, не зная ее печали.
Переменилась его Ши-Лю-Сой, и не видел он в ней прежнего ребенка.
Спустя час, намеренно пешком и без трости, Чжан шел рядом длинных кварталов и, зайдя в центральную пагоду, собственноручно принес жертву своему богу.
На шее колоссального бронзового изваяния Будды появилась жемчужная цепь, в середине которой, отливая кровью, блистал без оправы пироп.
Это было месяц тому назад.
А сегодня?
Да лучше бы не было никогда этого сегодня, помереть бы накануне или вовсе не родиться!
Чжан случайно прибыл в этот день из Кай-Фына с четырехчасовым утренним поездом. Автомобили были разобраны, его не ждали, и он крикнул рикшу.
Хотя и не спал в эту ночь Чжан, но не чувствовал он никакой усталости. Ревизионная поездка закончилась благополучно, дела шли блестяще, он вез ценный подарок дочери.
Наружно спокойный, он улыбался в душе и первому солнечному лучу, что появился вон там, на трубе высокого дома, и погруженному в сон городу, улыбался и тому, как он обрадует неожиданным приездом и подарком своего ненаглядного ребенка.
Стосковался по ней старый, тянуло его к ней неудержимо, и торопливо он вошел в лифт, закрыв дверцы.
Но, когда он вставил ключ в замочную скважину и повернул его дважды, что-то заныло его сердце, и, томимый предчувствием, он распахнул дверь.
Вскочили заспанные слуги, щелкнул рубильник, брызнули потоки света, и Чжан, минуя свой кабинет, прошел в спальную комнату своей дочери.
Царил полумрак, хотя излишне было освещение: отлично увидел он, что кровать была пуста и не примята и что дверь, выходящая на общий балкон, не имела изнутри ключа.
О чем думал Чжан, стоя осиротевший и пришибленный у пустой постели дочери?
Как многовековой кедр, надломленный у самого корня внезапно налетевшим ураганом, стоял и думал: упасть ему сразу или, смирившись с волею рока, продолжать одинокое существование? Страшна жизнь без надежды, и его разоренное гнездо – роскошно убранная квартира показалась ему склепом.
Где же Ши-Лю-Сой?
У подруг никогда не ночевала она; женихи не стали бы так зло насмехаться над стариком. Шумный ли город втянул ее в свою рутину или каприз судьбы требовал лишнюю жертву?
Осунувшийся, разбитой походкой прошел Чжан в свой кабинет и хлопнул в ладоши. Шевельнулся занавес, и в дверях, низко склонившись, вырос бой-китаец.
– Позвать управляющего!
Опять шевельнулся занавес, и молчаливая фигура у дверей исчезла.
Послышались торопливые шаги и робкий голос: «Син (можно)»?
– Син.
И по тому, как сверкнули глаза Чжана, понял управляющий, зачем призван он, и Чжан понял, что управляющему все известно.
Как окоченевший путник в зимнюю стужу поспешно протягивает к огню оледеневшие руки, зная, что ему придется за это поплатиться, так и Чжан стремился узнать хотя бы самую страшную правду, чем находиться в мучительной неизвестности.
И пусть ему будет больно, но он хочет знать все.
Упал управляющий к ногам своего господина и поведал все, что знал и слышал.
Вот уже два месяца как сыщик отеля замечал, что Ши-Лю-сой посещает один номер в верхнем этаже, где живет иностранный офицер. Он хотел сказать об этом Чжану раньше, но боялся ошибиться, и только вчера их сыщик, забравшись на решетку балкона, через занавес окна видел, что Ши-Лю-Сой в том номере.
Бесстрастно выслушал Чжан это известие.
Спокойно, точно отдавая распоряжения по хозяйству, он подошел к письменному столу, повертел кистью в ящике с тушью и, набросав на листке бумаги несколько иероглифов, подал стоящему на коленях управляющему:
– Ван Яо-Чену!
Взял управляющий письмо и поднял глаза.
Невозмутимо-спокойный стоял Чжан и смотрел добрыми глазами на своего слугу, который, отступая и кланяясь, скрылся за дверью. И если бы управляющий секунду спустя распахнул портьеры, то не узнал бы своего господина: страшен был безмолвный Чжан, с помертвевшим и искаженным лицом, как перед тайфуном страшен штиль Чжилийского залива.
Ровно в двенадцать часов блестящий таксомотор с оглушительным воем сирены подлетел к парадному крыльцу Чжан-Туй-Чана. Из него легко и бодро выпрыгнул друг и приятель Чжана Ван-Яо-Чен.
Широко распахнулись трехсаженные двери, и хозяин дома в сопровождении всей челяди с церемонными поклонами встретил на пороге дорогого гостя.
С орлиным лицом, пронизывающими глазами, богатырского телосложения, Ван-Яо-Чен, несмотря на свой сорокапятилетний возраст, являлся главным претендентом на руку дочери Чжана. Но не корыстная цель связывала их дружбой, а услуга, оказанная одним из них давным-давно, когда оба они были еще молоды.
Пропуская вперед гостя, Чжан провел его в кабинет, положил бархатную подушку на кан и, подав ему трубку, зажег спичку.
Гость отказался от такой великой чести и, взяв горящую спичку из рук хозяина, раскурил трубку сам.
Жестом удалив прислугу, Чжан молча сел против гостя.
Пытливо взглянул Ван-Яо-Чен на приятеля и понял, что неладное стряслось с его другом.
Богат и силен Ван-Яо-Чен.
Не меньше, чем у Чжана, у него серебра и золота, но ходили слухи, что не честным трудом скоплены им богатства.
Лет двадцать тому назад в Китае свирепствовал легендарный по своей силе и жестокости вождь хунхузов Ли-Ки. По горло погряз он в крови, совершая разбойные налеты с одной провинции на другую.
Предводительствуя хорошо сформированными и дисциплинированными отрядами, он смело разгуливал от Аньхойских долин до Гиринских сопок и, имея артиллерию и прекрасных бойцов, не раз грозил войной самому императору.
Прошли годы.
Что случилось со страшным Ли-Ки, неизвестно; исчез он, и развалились его отряды, а в дальних провинциях юга появился миролюбивый купец Ван-Яо-Чен, занявшийся разведением рисовых, чайных и табачных плантаций.
Щедр был Ван.
Не одна тысяча йоргов кормилась за его счет и не одна сотня детей училась бесплатно по различным школам Китая.
Мудр, справедлив и милостив был Ван-Яо-Чен.
Ни одно сложное судебное дело не обошлось без его приглашения. И всегда Ван выступал в качестве защитника, говоря, что даже мертвый виноват в том, зачем он некогда родился.
И ни один бедняк не уходил из его открытого всем и каждому дома без поддержки и помощи.
Этот самый Ван-Яо-Чен молча сидел сейчас перед Чжан-Туй-Чаном и, опустив глаза, сосредоточенно тянул свою трубку.
– Тяжело, мой друг, – вымолвил Чжан.
Несколько минут прошло при полном молчании.
– Тяжело, – проговорил Чжан, и, не поднимая глаз, он высказал все, о чем так наболела его душа.
Любил свою невесту Ван-Яо-Чен; каждое слово Чжана жгло его, как раскаленное железо, но лицо его было загадочно и величаво-спокойно, как лицо сфинкса.
Не десять, не двадцать пять минут, а несколько часов молча просидели они друг перед другом, уйдя в свои думы, и уже солнце склонилось к закату, когда Ван оторвал свои глаза от груды пепла, что высыпал постоянно из трубки, и вопросительно взглянул на приятеля.
Почувствовал на себе взгляд Чжан и тоже поднял голову.
– Что произошло, того не вернешь, – сказал Ван-Яо-Чен. – Принимать какие-либо меры поздно, а выход из положения один: подождем, когда придет этот офицер-европеец и официально будет просить руки вашей дочери.
– А если?
– А если этот иностранец смотрит на происшедшее, как на забаву или развлечение от скуки… Так вы хотели спросить?
– Именно! Тогда?
– Тогда он умрет, – сказал Ван и поднялся с кана.
В столовой их ожидал обед из массы разнообразных блюд, разложенных в фарфоровые и фаянсовые чашечки. Любил старину Чжан и дома – как себе, так и гостям вместо вилок приказывал подавать серебряные куойдзы с золотыми наконечниками.
Уже померк последний отблеск вечерней зари и город окрасился причудливыми оттенками от разноцветных фонарей, когда Ван, простившись с другом, потонул в сутолоке китайских кварталов, где шум, движение и музыка ежевечерне и еженощно превращают обычную жизнь улицы в фантастический церемониал карнавала.
А Чжан-Туй-Чану было не по себе: и ходил он, и садился, и снова вставал и ходил – безрезультатно. Тяжело было ему, не хватало воздуха.
Вышел на балкон и, увидя праздную блестящую толпу, повернул обратно. Еще тяжелее стало. Что-то тянуло его в комнату дочери, и он механически подошел к двери и откинул занавес.
За пальмами в кресле, закутавшись в теплый плед, одиноко и сиротливо сидела Ши-Лю-Сой и смотрела в окно на огоньки.
В гневе хотел уйти Чжан, но сдало, размякло морщинистое сердце, и больно было ему, и жаль ее – все же дочь она, и отцовское чувство взяло верх; он подошел к ней и погладил рукой ее головку. Она схватила его руку, припала к ней щекой и вдруг разрыдалась.
Не ожидал этого старик. Что-то кольнуло его и, сдерживая спазмы, он обнял ее и, утешая, называл ласковыми именами.
Долго плакала Ши-Лю-Сой, прижавшись к отцу, много слез вытекло из ее красивых глаз, наконец успокоилась она и с головкой укрылась пледом.
Простил ее грех Чжан и успокоился было, но когда увидел, что ее лихорадит, спросил, не больна ли она.
– Нет, нет! – испуганно приподнялась Ши-Лю-Сой с подушки.
«Нервы», – подумал Чжан.
Посоветовав ей лечь спать, он с легким сердцем пошел в свою комнату. Опять его залы показались ему просторными и уютными и, бодро ступая по коврам, Чжан мысленно улыбался тому, что в его доме снова наступил мир и покой.
На следующий день Ши-Лю-Сой не вставала с постели.
Не раз заходил к ней испуганный ее болезнью отец в ее полутемную от спущенных штор спальню и не раз предлагал немедленно пригласить доктора, но отказывалась она категорически, говоря, что скоро пройдет все.
Второй и третий день прошел тем же порядком, а на четвертый она безучастно отдалась медицинскому осмотру.
– Что с ней? – спросил Чжан доктора, когда тот вышел из ее комнаты.
– Сложное психическое заболевание. Имя этой болезни – тоска. Приготовьтесь к тому, что через восемь или десять дней вы потеряете свою дочь.
– Врешь, козлиная борода, – бормотал Чжан, чувствуя, что вот-вот он упадет мертвым, и, чтобы убедиться, побежал в кабинет, откуда по телефону приказал немедленно выслать автомобиль за известным иностранным доктором, который славился здесь как чародей и ученый.
Из кабинета Чжан направился в номер, занимаемый офицером. В настежь раскрытую дверь он увидел боя, убиравшего комнату.
– Иностранец дома?
– Нет. Он позавчера уехал в Фу-Чжао.
«Поиграл и бросил, – подумал Чжан. – Тоска! Смерть дочери? Не верю, нет! Невозможно!»
Так во времена первых христиан для забавы и на потеху зрителей в глубокий колодец с сытым львенком бросали осужденного. Через несколько минут один из обитателей колодца, потягиваясь и позевывая, засыпал, утомленный игрой, а второй, изуродованный и истекая кровью, корчился в предсмертных судорогах.
Вызванный Чжаном русский эскулап после осмотра произнес какое-то неизвестное слово.
Врач отыскал в русско-китайском словаре нужное слово и, ткнув пальцем, показал Чжану на иероглифы. «Тоска, скорбь, грусть, печаль» – прочел Чжан и остановился в оцепенении: и свой, и иностранный доктора говорят одно и то же – значит, правда; хочешь или нет, а приходится примириться с мыслью, что потерян его ребенок, опозорен он и оскорблен смертельно.
Доктор обещал прийти завтра, но видя, что Чжан невменяем, взял его за плечи и посадил в кресло.
– Есть вино? – спросил доктор у боя.
– Есть.
– Скорее!
Под рукой не оказалось никакой посуды. Приложив горлышко бутылки к губам Чжана, бой влил ему в рот несколько капель.
Старик пришел в себя и поднялся с кресла.
Уходя, доктор повторил, что придет завтра.
Но зря пришел доктор на другой день в одиннадцать часов. На утро следующего дня маленькая Ши-Лю-Сой сама ушла из этого мира.
На аэродроме, переходящем в пляж, авиационной школы морских и сухопутных машин недалеко от города Фу-Чжао перед утренними полетами к русскому инструктору подошел рослый китаец в безукоризненном европейском костюме и, сняв шляпу, спросил – не может ли господин инструктор ответить на несколько вопросов.
– Если успею за полчаса: в шесть начинаются полеты.
– О, вполне! Я хотел бы спросить вас: какой аэроплан считается более трудным для изучения – сухопутный или морской?
– Сухопутный.
– Правда ли, что посадка есть труднейший этап полета, требующий максимального напряжения нервов, уверенности в себе, точного глазомера и большого опыта?
– Первое время – да.
– А подъем?
– Подъем только требует чуткого управления ногами в течение нескольких секунд разбега.
– А потом?
– А потом аппарат в воздухе. Центр внимания переходит на ручку, которой вы не даете машине упасть на крыло, спикировать на нос или сесть на хвост.
– Сколько времени потребуется энергичному человеку, обладающему настойчивостью, упрямством и большими деньгами, изучить только подъем на гидроплане, хотя бы на тысячу метров?
– Если вы сможете подняться на один метр, вы подниметесь и на тысячу – это зависит от состояния вашего сердца и нервной системы, а подниматься, например, на этой машине, с широким шасси, почти не требующей ножного управления, вы можете через две недели при двух часах ежедневной тренировки – утром и вечером.
– Могу я начать сегодня?
– Условия приема таковы: вы должны обладать безукоризненным здоровьем, должны быть физически сильны и уплатить в канцелярию авиашколы 1500 долларов из расчета 50 долларов в час как экстра.
Китаец вынул золотое перо, заполнил бланк в чековой книжке и подал инструктору.
– Охотно плачу 3000 долларов. Я абсолютно здоров – посмотрите на меня и мою фигуру, а что я силен, то вот вам образец моей силы.
Он подошел к пяти выводным, которые с трудом волокли хвост шестиместного лимузина дюралюминиевого «Юнкерса-13», взялся за костыль и, стиснув зубы, поднял хвост одной рукой.
– Осторожнее. Опрокинете на капот!
Китаец намеренно медленно опустил хвост «Юнкерса» на землю.
– Могу я быть летчиком?
– Да, да, безусловно, если пройдете медицинский осмотр. Ваше имя?
– Ван-Яо-Чен.
Через неделю, спустя четырнадцать полетных часов, Ван уже сносно водил машину в воздухе, а на двенадцатые сутки свободно отрывался от воды.
Не раз удивлялся инструктор. С таким вниманием и рвением его ученик наблюдал за приборами и еле заметными движениями ручкой и ножными педалями во время взлета и горизонтального полета, а при посадке поспешно бросал управление и закрывал глаза.
Не будь этой странности у Вана – из него вышел бы способный летчик.
Каждое утро и вечер, задолго до полетного времени, он приезжал на аэродром, распоряжался выводкой машины, сам выверял мотор и следил за уровнем бензинового бака.
К этому все привыкли.
Вечером на пятнадцатые сутки Ван-Яо-Чен приехал с каким-то красивым европейцем в военной форме и отрекомендовал его инструктору: «Мой новый приятель – страстный поклонник авиации, член всех существующих аэроклубов, но, к сожалению, не летчик».
Потом повернулся к ангару и властно крикнул: «Выводить машину!»
Офицер, заинтересованный поплавками гидроплана «Юнкерса», подошел к понтонам, а Ван обратился к инструктору:
– Скажите, пожалуйста, если гидроплан на высоте 1000 метров потеряет управление, он падает в воду и тонет?
– Сначала он разбивается об воду, как об землю, а затем уже тонет.
– А поплавки?
– Поплавки разбиваются в первую очередь.
– Благодарю. Не знаете ли вы, сколько стоит ваша машина?
– С пошлиной и пересылкой из Германии – 60 тысяч.
– Весьма благодарен. Можно лететь?
– Да, пожалуйста.
В этот вечер Ван оторвался прекрасно и спокойно вел машину на 1000 метров.
На другой день в шесть без четверти утра инструктор, подъезжая к аэродрому, с удивлением увидел набирающий высоту «Юнкерс-13».
Дав автомобилю полный ход, он быстро доехал до ангара, у которого стояли выводные, мотористы и механики, растерянно наблюдающие за спиральным полетом гидроплана.
– Кто летит?
– Ван-Яо-Чен и вчерашний офицер.
– Что он говорил вам?
– Ничего. Никто не ожидал этого. Просил передать вам письмо.
Вскрыв конверт, инструктор увидел в нем чек на 60 тысяч долларов и записку.
«Дорогой господин, – писал Ван, – сегодня утром я отомщу человеку, который отнял у меня больше, чем жизнь. Когда альтиметр покажет 1000 метров, я расскажу своему врагу, кто я такой, какое зло он причинил мне и что ожидает нас, когда я не имею ни малейшего понятия о посадке. Я раньше хотел просто пристрелить его, но это чересчур скучно, да и смерть короткая. Нет, я хочу видеть, как он будет метаться, привязанный к кабинке; я хочу долго наблюдать за выражением его глаз при приближении моря и смотреть, как поднимаются его волосы.
Простите за причиненные вам беспокойства и неприятности. Ваш Ван-Яо-Чен».
Около часа «Юнкерс» ходил по кругу на высоте 1100–1200 метров. Отошел в море, километра на два от берега, и взмыл носом, почти встал на хвост, секунду поколебался и скользнул на крыло.
С полным мотором, описав громадную кривую, «Юнкерс», прогрессивно увеличивая скорость, перешел в отрицательный угол и, на мгновение сверкнув на солнце крыльями, врезался в волны.
Поднялся столб воды, как от разорвавшегося снаряда, и море поглотило и Ван-Яо-Чена, и его врага офицера, который отнял у Вана больше, чем жизнь.
В этот ясный солнечный июньский день Максиму Себастьянову не повезло. Не помогло ему и свидетельство об успехах и поведении, где отчетливо красовались пятерки по всем предметам. Виной всему – его однокашники, которые месяца два убеждали его в том, что перешедшим в шестой класс «реалки» курить разрешается.
Курить, может быть, и разрешалось, но только не ему.
Брр, какая мерзкая сцена! Сначала ледяной голос отца – стальной тон прокурора окружного суда, которым он привык обрисовывать случайного мелкого воришку как профессионального грабителя и несомненного убийцу в ближайшем будущем… Его отец во всем видит ужас. Так и здесь – в его курении…
Грозный окрик, унизительный процесс раздевания и… жестокая порка с приговариваниями:
– Курить?! Вот, тебе курить!.. вот тебе курить…
Было больно, но Максим героически терпел молча. Боже сохрани! Он знал, что недалеко от раскрытого окна отцовского кабинета, в котором происходила экзекуция, в саду на скамье сидит Ляля Зиминская.
Наставив плеткой достаточное количество багровых иероглифов, отец Максима, уставший и запыхавшийся, тяжело опустился в свое глубокое кресло.
Максим взял со стула часть своего костюма и намеренно громко, чтобы слышала Ляля, спросил:
– Надеюсь, папахен, вы удовлетворены?
Еще пять-шесть ожесточенных ударов, выдержанных Максимом со стойкостью Муция Сцеволы…
– Теперь можно одеваться?
– Вон!
– Разрешите только одеться?
– Вон!..
Максим оделся, галантно раскланялся с отцом, вышел в сад и, подойдя к окну кабинета, сказал:
– Да-с, господин прокурор, вы – не Плевако: ваши доводы мало согласованы с логикой.
В этот же момент он быстро нагнулся: мимо его головы пролетело пресс-папье.
Максим прекрасно знал темперамент отца, знал, что пароксизм гнева уже прошел и наступила реакция, поэтому он спокойно отыскал в траве пресс-папье и, подавая его отцу, спросил:
– Помешал вам работать? Какой-нибудь сложный судебный процесс?
Отец погрозил ему пальцем:
– Ты кончишь жизнь на виселице.
– Боже, какая старая заключительная формула! Неужели вы не можете сказать ничего нового?
С шестого класса по совету и рекомендации директора Максим начал репетировать своего одноклассника по «реалке» – капризного и избалованного Самсона, сына князя Галиани.
Гордый и самолюбивый Самсон сначала с презрением относился к своему репетитору, часто ссорился с ним, придирался и, не терпевший в чем-либо первенства над собою и контроля, в конце концов незаметно и постепенно сдался и подпал под полное влияние Максима.
Здесь сыграла роль математика, в частности алгебра, которая так трудно давалась Самсону. Он почти с благоговением смотрел на Максима, когда тот, вызванный к доске или во время письменных работ, так просто, легко и играя распоряжался цифрами, буквами и знаками.
Самсон, с горячностью вспыльчивой натуры, взялся было за учебники, но вскоре же понял, что одного желания еще недостаточно. Но все же, когда подошли рождественские каникулы, у Самсона по всем предметам во второй четверти стояло круглое три.
Отец Максима получил письмо от князя Галиани, в котором князь выражал свою благодарность молодому репетитору и приглашал Максима на детский вечер и елку в первый день Рождества.
– Смотри же, – наставлял отец, – веди себя прилично. Не забывай, что вокруг тебя – высший свет. Главное – не суйся со своим языком: пока не спросят тебя – молчи.
– А если за весь вечер никто не спросит меня, я должен разыгрывать роль истукана?
– Ну и язык же у тебя!.. Сплошное несчастье!
Максим надел новый мундир, новую шинель и пешком направился к огромному особняку Галиани. Подойдя к дому, он услышал смех и визг: на площадке в саду собравшаяся детвора играла в мяч.
Самсон через решетку увидел Максима, махнул ему рукой и, обращаясь к своим гостям, сказал:
– Господа, посмотрите, идет новый Ньютон, Менделеев и Ницше. Математик, химик и философ. Эй, профессор, лезь прямо через забор!
«Профессор» полез было, но вспомнил, что на нем новый костюм и, во избежание всяких недоразумений с отцом, вошел через калитку.
– Довольно в мяч! – командовал Самсон, – давайте брать города!
– Давайте. Ура, ура!
– Я – главнокомандующий римскими легионами. Максим, выбирай себе помощников для единоборства со мной!
– Во-первых, единоборства с помощниками не бывает, а во-вторых, я и без помощников с тобой справлюсь.
– Что! Без помощников? Ха-ха-ха! Господа, послушайте! Максим – один против меня. Ха-ха! Ну что ж, давай. Посмотрю я, каков ты в кулаке?
Самсон подбежал к Максиму, схватил его за руку и через секунду сам перелетел через плечо, больно ударившись ногами о землю.
– Это – тур-де-бра. Неправильно! Требую реванша! Давай по-русски!..
– Мне хоть по-персидски.
Максим осторожно взял сопротивляющегося Самсона за пояс, поднял его и опустил на землю на обе лопатки.
– Ура! Заикин! Поддубный! Философ и чемпион мира!
Под смех приятелей Самсон сконфуженно отряхнул шинель и сказал:
– Господа, прошу в комнаты.
Осмотрев свой костюм, Максим обнаружил, что нижняя пуговица его мундира вырвана с мясом. Пока он отыскивал ее, гости вошли в дом.
Раздевшись, Максим по широкой лестнице поднялся в зал второго этажа и у колонны увидел группу гимназисток. В центре стоял Самсон, с жаром говоривший о чем-то. Максим издали услышал вопрос Ляли Зиминской:
– Это – Максим Себастьянов?
– Ну да. Сын какого-то полицейского, вроде прокурора. Вечно хвалится своей силой…
Максим подошел к ним. Все сразу притихли.
– Зачем вы говорите неправду, Самсон? Ведь вы до сегодняшнего дня ничего не слышали о моей силе. Вы говорите, что я сын полицейского? Предположим. Скажите, кто из миллиардного населения земного шара может упрекнуть меня в том, что я родился в семье мелкого чиновника? Вам я тоже не советую кичиться своим титулом, потому что происхождение человека – дело слепого случая. Нехорошо, нехорошо, Самсон! Видите, вам самому стыдно!
Максим повернулся, спустился с лестницы, оделся и пошел домой.
У крыльца встретил отец.
– Уже? Опять натворил что-нибудь?
– Ничего не натворил, просто уличил во лжи Самсона.
– Как? Ты осмелился сказать сыну князя?..
– Господи! Причем же здесь титул, когда он – лжец?!
– Да ты расскажи толком, басурман ты этакий!
Максим рассказал, как было дело.
Отец схватился за голову:
– Что ты наделал?! Я так и знал! Ты завтра же вылетишь из гимназии.
– Я ничего не наделал, ты ничего не знал, а из гимназии я не могу вылететь, потому что я учусь в реальном училище. Заниматься с Самсоном я не буду: пусть ищет в репетиторы эрцгерцога или генералиссимуса.
– Ты кончишь жизнь на виселице.
– Боже, какая тоска!
Выпускные экзамены происходили в присутствии попечителя учебного округа и десятка ассистентов из учительского института.
Сегодня – математика.
Попечитель торжественно вскрыл секретный пакет, извлек оттуда два листа – темы – и передал их преподавателю математики. Одна тема – для сидящих на правой стороне парты, вторая – для сидящих слева. Обе задачи были весьма сложные. Времени – два часа.
Максим через двадцать минут подал свою работу и от нечего делать решил и вторую задачу. На передней парте, по левую сторону, сидел Самсон. Он схватывался за виски, писал, разрывал написанное, начинал снова и беспомощно озирался по сторонам.
Математик обратился к Максиму:
– Себастьянов, вы закончили свою работу и можете идти. Поздравляю!
Максим быстро наклонился к сидящему рядом ученику, ткнул в его руку решение второй задачи и сказал шепотом:
– Передай Самсону… только не говори, от кого.
Вечером князь Галиани с сыном приехали к Себастьяновым.
Взволнованный и немного испуганный отец не знал, куда усадить и чем потчевать знатных гостей.
– Я очень благодарен вашему сыну, – говорил Галиани за столом, когда растерявшийся и запыхавшийся хозяин наконец сел рядом, – без него моему Самсону пришлось бы еще год посидеть в классе. Нравится мне и то, что ваш сын хотел сделать доброе дело, оставаясь в стороне из скромности. Похвально, хорошо!
– Хорошо, да не совсем! – вставил Максим.
– Что? – побледнел отец.
– Я говорю, что мой поступок хорош по отношению к своему погибающему однокласснику, но весьма плох по отношению к педагогическому персоналу.
– Ваше сиятельство! – всплеснул руками отец. – Не слушайте его! Такой дерзкий язык. Форменный декабрист!
– Дерзкий, может быть, – сказал князь, прощаясь, – но справедлив.
– Справедлив, да не совсем! – снова вставил свое слово Максим.
Отец упал на стул…
На каникулах, после сдачи зачетов за второй курс технологического института, у Максима началась новая фаза жизни – целая поэма, героиней которой была Ляля Зиминская.
Началась она в день приезда Максима.
Он поздоровался с отцом и побежал через сад к Ляле. С легкостью вытренированного гимнаста Максим сделал великолепный прыжок в окно, очутился в комнате Ляли и, изумленный, остановился.
За туалетным столом, полуоборотом к нему, сидела не гимназистка в коричневой форме Мариинской гимназии – белой пелерине и в нарукавниках, как он привык ее видеть раньше, а вполне сформировавшаяся девушка в открытом платье, с двумя необычайно красивыми и тяжелыми косами.
Несколько секунд они рассматривали друг друга.
– Ляля!
– Макс!
Как и раньше, они бросились друг другу навстречу, но что-то останавливало их. Максим взглянул в глаза Ляли и поразился перемене. Руки сами собой опустились.
«Какая она стала красавица, – думал Максим, следя за выражением ее глаз. – Как она изменилась за полгода. Если бы в наше время жил Грез, он не отрываясь писал бы ее головку. О, это был бы шедевр!»
– Ляля… ты… вы…
Она посмотрела на него и сказала:
– Какой вы большой, Макс.
– Вчера на станции ходил к парикмахеру бриться, – сказал Максим и подумал: «Какое идиотское начало! Что же сказать ей?»
Но слов не было. Хотелось подойти к Ляле, крепко-крепко обнять ее, встать на колени, выбежать на улицу и закричать на весь город: «Господа, я люблю Лялю!» – но не мог ни подойти к ней, ни обнять ее, ни встать на колени.
Наконец он справился с собой.
– Ляля, я не понимаю, что происходит со мной. В первый раз я в таком беспомощном состоянии. Я хотел и должен так много сказать вам, так много накопилось у меня на душе, я так страдал за эту зиму, не видя вас… Но сейчас я не могу собраться с мыслями. Вечером я жду вас в беседке. Вы придете?
– Да, обязательно. Слышите – отец вас ищет. Бегите скорее!
– Так – вечером?
– Хорошо. Мне тоже необходимо много вам сказать.
Максим выпрыгнул в сад, постоял некоторое время и опять полез в окно.
– Ляля, идите сюда. Я еще раз хочу взглянуть на вас. Ближе, ближе… Дайте ваши руки.
Теплая волна прошла по телу Максима и ударила в голову. Комната покачнулась… Ляля с закрытыми глазами припала к нему, губы их встретились, и они замерли, охваченные какой-то властной силой, которой впервые подчинились и Максим, и Ляля.
– Ты любишь меня?
– Люблю. Я покажу тебе тетрадь… Писала о тебе… Потом я скажу тебе все, а сейчас беги, пока никто не вошел сюда и тебя не нашел здесь отец.
Ляля напрасно беспокоилась: появившийся из-за кустов черемухи отец Максима увидел в окне свое детище, ахнул и, насколько позволяла ему астма, проворно юркнул обратно в кусты.
Вечером в беседке Ляля расплакалась.
– Я писала тебе, что Самсон Галиани подружился с моим отцом. Причина очевидная: Самсон довольно часто и прозрачно проговаривался мне о «нашем» будущем гнездышке. Отец мой в восторге… Я люблю тебя, Максим, я знаю, что и ты любишь меня, но… что я могу сделать против отца?! Это свыше моих сил. Я тебя люблю, но сам знаешь – я другому отдана… Ты молчишь, Макс? Скажи же что-нибудь…
– Ляля, ты не любишь его, этого?..
– Конечно, нет. Я люблю тебя…
– И все же ты будешь его женой?
– Воля отца!..
– Это что – домостроевщина? Я не хочу считаться с капризом деспота. Ты будешь сначала моей женой. Слышишь, Ляля?
– Макс!..
Опять все закачалось и закружилось: беседка, деревья, земля, небо. Рассудок уступил место чувству. Хаос мыслей, ощущений, переживаний. Сладостно-жуткий вихрь…
Максима обуял ужас.
– Боже мой, Ляля, что мы делаем? Твой отец и Самсон могут подумать, что я хотел отомстить таким низким способом. Нет, нет! С Самсоном я расквитаюсь честно… Прощай!..
Он выбежал из беседки, пробежал аллею и в своей комнате наткнулся на отца:
– В любви единственная победа – бегство. Так, кажется, сказал Наполеон?
– Я не понимаю тебя…
– Эх, Максим, неужели ты не знаешь, что нельзя бороться с сильным, имеющим титул и золото?
– Отец, господин прокурор, буквоед вы мертвого закона! Запомните, что сильнее титула и золота – совесть. Понимаете ли вы это? Вы, представитель слепой Фемиды?!
– Не понимаю.
– А я вас не понимаю.
Отец развел руками.
В период тяжелых боев под Сморгонью в армейский авиационный отряд, где служил прапорщик Себастьянов, прибыл вновь прикомандированный летчик, корнет князь Галиани.
Представившись командиру отряда, Самсон направился в палатку Максима.
– Разрешите войти?
– Пожалуйста.
– Честь имею… – начал корнет и оборвался.
Слышал он, что Максим в прошлом году кончил авиационную школу и уехал на фронт, но никак не ожидал, что он будет командирован в тот именно отряд, в котором находился и Себастьянов.
– Вы ошеломлены, ваше сиятельство, тем, что, по воле рока, мы в третий раз сталкиваемся… и на этот раз даже под одной кровлей? От судьбы не уйдешь. Ну, протягивайте вашу лапу. Вот так! Будем работать вместе. Командир у нас очень суровый, но зато храбр до сумасшествия. Нам тоже придется подтянуться, чтобы лицом в грязь не ударить. На то, что было между нами (к слову сказать, здорово напакостили вы мне), – поставим крест! Сейчас – не время. Хотите, угощу вас кофе или коньяком?
– Максим… простите… господин прапорщик, вы серьезно забыли все и говорите от чистого сердца?
Господин прапорщик взял корнета за талию, вывел его из палатки и, повернув лицом к западу, указал рукой на горизонт.
– Видите эти облака от шрапнельных снарядов? Слышите этот гул? Как вы думаете: можно ли говорить о личных неприятностях, когда вон там мучаются и умирают десятки, сотни, тысячи, миллионы людей? Смешно говорить о своем «я» – абсолютный математический нуль. Поняли? Шагайте-ка сейчас в соседнюю палатку и познакомьтесь с наблюдателем, штабс-капитаном Предтеченским. Незаменимый боевой офицер и не менее незаменимый собутыльник.
Самсон отправился к Предтеченскому.
Максим вошел в свою палатку и до боли сжал кулаки. Ах, как хотелось ему выхватить наган и пуля за пулей разрядить его в ненавистного Самсона!
Он вспомнил последний момент с Лялей перед отъездом на фронт, когда она, вся в слезах, целовала его в полуобморочном состоянии. Ее глаза и слезы!..
Максим взял со стола подшлемник, разорвал его пополам, потом на четыре части, на восемь, швырнул лоскутья на землю и начал топтать сапогами.
О, он так же разорвал бы и Самсона!
Сражение разгоралось с каждым часом. Резервы подтягивались к передовым позициям. На подкрепление шли роты, батальоны, полки, дивизии. Скрипела седлами кавалерия; артиллерия громыхала орудиями, гудела, поднимая пыль, топотом казенных сапог – пехота. Уже не было слышно отдельных разрывов тяжелых снарядов – все слилось в беспрерывный рев, который становился все назойливее и громче.
Авиационный отряд, забрав предельное количество бомб, с полчаса уже громил тяжелую артиллерию немцев. На аэродроме остались две машины: истребитель с Себастьяновым и бомбовоз «Фарсаль» с Галиани и Предтеченским.
Ждали вызова из штаба. Задание было получено с утра: разрушить водокачку и поджечь пакгаузы железнодорожной станции в 15 верстах, в тылу у неприятеля.
Запищал фонический телефон… Вперед!..
Машины отвязали от кольев.
Еще раз запищал телефон: передали, что летят на аэродром два германских аэроплана. Один громаднейших размеров, а другой – истребитель.
Через пять минут «Фарсаль» и «Ньюпорт» Себастьянова были на высоте 600 метров. Над аэродромом в это время появились знаменитая германская двухвостка и «Фоккер».
Разыгравшийся спустя несколько минут бой был коротким.
Четыре машины на одинаковой высоте описывали одну окружность радиусом, не большим чем в 200 метров. Каждый зорко высматривал: не оплошает ли кто-нибудь из противников, не сделает ли кто несвоевременного выпада и не даст ли сигнала для атаки.
Максим видел, что центром внимания германских летчиков был только он один: что им «Фарсаль» с пулеметом, имеющим всего 180 градусов рассеивания в стороны и на 45 градусов вверх?!
Он видел, что пулеметные гнезда двухвостки и «Фоккера» ни на секунду не выпускают его из сферы обстрела.
Еще круг… Себастьянову пора нападать. И вдруг «Фарсаль» дает резкий «гош» и клюет носом в сторону двухвостки. Пулемет Предтеченского бьет очередями. Двухвостка огрызнулась, и «Фарсаль» повалился вниз.
«Слабые места у двухвостки: мотор и летчик», – вспомнил Себастьянов, и, подойдя к аппарату и взяв точный прицел, он повел очередь от мотора к летчику.
Мотор сразу встал и сразу же бросил управление убитый немецкий пилот. Неуклюжими зигзагами двухвостка спикировала и, сделав несколько пологих витков, врылась в землю.
В ту же секунду Себастьянов увидел, как брызнули стекла хронометра, вделанного в переднюю доску кабинки, и почувствовал сильную боль в плече.
Оглянулся: метрах в пятидесяти сзади шел «Фоккер» и в упор расстреливал Себастьянова. Хотел рвануть ручку вправо и дать правую педаль до отказа, чтобы развернуться на месте в сторону «Фоккера», но рука не слушалась.
Наступило состояние полного бессилия и абсолютной апатии. Идет сзади него «Фоккер» – ну и пусть идет! Бьет из пулемета – ну и бей на здоровье! Ему хочется как можно скорее сесть на землю и заснуть.
Опять кольнуло! Что-то хрипит в легких… Кашлянул. На карту полетели сгустки крови. Ранен? Как? Этот герой победил его сзади? Тогда нужно достойно ответить доблестному врагу.
Ручка влево… педаль… пулемет… «Фоккер» исчез.
Уходишь? Не нравится?!
Силы окончательно оставили Максима. Выключил контакт и пошел на посадку.
Перед самой землей аппарат стал заваливаться на крыло. Хотел выровнять и ничего не смог сделать. Рухнул на землю. Треск, приступ тошноты и ломота в ногах… боль, захватывающая дыхание. Ударился носом о зеркальный козырек, проломил переносье…
Неважно – для чего ему нос? Вот ноют ноги – это плохо… и его так клонит ко сну!..
Санитарный автомобиль с дежурным доктором и мотористами откопал из-под обломков аэроплана нечто, похожее на Максима Себастьянова. Поверхностный осмотр врача показал, что Максиму при посадке оторвало у колен ноги, две пули прошли навылет через легкие, и он буквально истекал кровью.
Достав из саквояжа шприц, доктор влил в грудные мышцы камфору и взялся за бинты.
Максим пришел в себя и начал возбужденно говорить о своих впечатлениях, о происшедшем бое. Часто останавливался, переводил дыхание и хватал, как рыба, воздух.
Со стороны поля к доктору подошли санитары с носилками – несли кого-то.
– Куда его тащить?
– Туда же, ко мне.
Санитары двинулись.
– Это – кто? – спросил Себастьянов.
– Капитан Предтеченский…
– Разбился?
– Нет, только проломил череп. Есть надежда… Да вы не болтайте много!
– А где корнет Галиани?
– А вот и корнет, – сказал врач, показывая рукой на следующие носилки.
– Что с ним?
– Поправитесь – узнаете…
– Доктор, старый вы зверь этакий! Я хочу сейчас же знать, что с ним!..
Доктор сделал пальцем знак. Санитары подошли к Себастьянову и опустили перед ним носилки. Закутанная одеялами, на окровавленных простынях покоилась искалеченная до неузнаваемости фигура Галиани. Землисто-серое лицо, глубоко провалившиеся глаза и волосы, смоченные полузапекшейся кровью.
– Это князь Галиани?
Самсон услышал свою фамилию и поднял веки.
– Это ты, Максим?
– Да, Самсон, это, к сожалению, я.
– Ты простил мне, Макс? – спросил Галиани, свесив с носилок руку.
Максим горячо пожал ее и ответил:
– Сейчас – клянусь – от души!
Вмешался доктор:
– Довольно вам разговаривать. Несите его!
– Секунду, доктор. Знаешь, Макс, какие я сейчас слова твержу, великий смысл которых раньше не понимал?
– Какие слова?
– Вот какие: «От земли взят и в землю отыдеши».
Доктор махнул рукой. Самсона укрыли одеялами и понесли.
Максим посмотрел на небо, и глаза его вспыхнули.
– Смотрите-ка: «Фоккер», который сбил меня в спину… Ушел, каналья! Погоди ужо… – он погрозил пальцем.
Вырвался хрип, тело конвульсивно содрогнулось, голова свесилась бессильно. Он как-то по-младенчески всхлипнул, хлынула кровь горлом, и Максим мертвым откинулся на землю…
А через полчаса умер корнет Галиани.
В ангаре мы заканчивали перетяжку рулей управления у «Ньюпорта».
Со мною был только один полковник Чук.
Никифор Андреевич Чук был помощником начальника авиационной школы, заведовал всей полетной частью и совмещал обязанности инструктора высшего пилотажа.
Оба мы были в брезентовых комбинезонах, с засученными рукавами и перепачканными по локоть руками.
Тросы были в масле.
Были у нас и механики, и мотористы, но инструктор сам любил возиться с машинами, не боясь вымазаться о мотор или набить несколько мозолей.
Такова была идеальная постановка в русских авиационных школах, как в Германии и Японии, где летчик, прежде чем получить экзаменационную барограмму, должен был уметь работать и топором, и напильником и выдержать экзамен на звание моториста третьего разряда, не считая зачетов по специальным предметам: теории авиации, тактике воздушного боя, аэронавигации, радиотелеграфии, бомбометанию, артиллерии и т. п.
– Летчик, – говорил Чук, – должен быть и чтец, и певец, и на дуде игрец.
Инструктор требовал, чтобы мы, как только мотор отработал свои часы, сами брались за разборку частей, чистку и промывку. Сборку нам не доверяли. Мы только обязаны были присутствовать при этом священнодействии. Чук тщательно осматривал каждую составную часть мотора: зеркально ли блестящи стенки цилиндров, хорошо ли притерты выпускные клапаны, нет ли где царапины или пылинки.
И все ему не так! Здесь не совсем хорошо, там немножко неисправно.
Таков был наш знаменитый истребитель Никифор Андреевич Чук.
О своих подвигах он никогда ничего не говорил. От других инструкторов и сослуживцев мы слышали, что Никифор Андреевич делал на фронте год тому назад чудеса, и только в последней схватке с германским истребителем, после многих побед, полковник Чук был контужен, потерял сознание, падал с четырех тысяч метров до шестисот, пришел в себя в штопоре и каким-то образом сел благополучно. Это поражение отозвалось на его нервной системе, и Чук был прикомандирован к нам в авиационную школу начальником полетной части, лектором и инструктором высшего пилотажа.
Во время испытаний им машин, предназначенных для фигурных полетов, все присутствовавшие на аэродроме с замиранием сердца следили за рискованными трюками Чука, когда он перед самой землей сотни раз рисковал своей жизнью.
Не только как истребитель, но и как фигурист Никифор Андреевич был несравненной величиной.
Сегодня вечером он хотел сделать пробу нового «Ньюпорта».
Выверив рули, мы забрались под шасси и начали осматривать крепление осей.
Чук осмотрел болт, осторожно, чтобы не поцарапать нарезку, вставил его в гнездо и принялся за осмотр гайки.
Мы услышали, как стоявший у входа в ангар часовой лязгнул винтовкой и взял на караул. Кто-то, шаркая подошвами, вошел в ангар и подошел к нам.
Лакированные сапоги сверх галифе, прекрасно сшитый китель, лайковые перчатки с крагами, изящный стек.
Осмотрев машину, он ловко выкинул из орбиты монокль, ловко подхватил его привычным, еле заметным движением руки и обратился к нам:
– Э, пасюште, в каком ангаре полковник Чук?
Я хотел было показать под шасси, когда Никифор Андреевич выглянул из-под аппарата и ответил:
– Он сейчас занят. Обождите его в канцелярии.
Блестящий офицер вставил монокль, несколько секунд рассматривал Чука и, растягивая слова, приказал:
– А нуте-ка, сбегайте за ним и скажите ему, что его желает видеть корнет Барабанов!
Фамилия эта была известна по всей России.
Отец славился своими миллионами, а сын отличался скандалами по всем крупным городам и ресторанам.
Как и в каждой стране, были и в России такие офицеры, которые благодаря протекции бабушек, дедушек и тетушек попадали в лучшие полки, быстро получали производства, украшали себя аксельбантами и которые, при всем их желании, никак не могли попасть на фронт, а околачивались при штабах.
К счастью, таких было немного, но были.
К разряду таких золотых аристократов и принадлежал корнет Барабанов.
Им все доступно, и ни в чем им нет отказа.
Корнет, вероятно, был очень удивлен, когда Чук после приказания начал спокойно довинчивать гайку.
– Вы слышите? – крикнул корнет, обращаясь к нам обоим.
– С удовольствием бы, да времени нет, – отозвался Никифор Андреевич, осматривая амортизатор.
– Так, так, – говорил Барабанов, хлопая стеком по голенищу сапога. – Как фамилия?
– А камера-то плохо накачана, – ощупал колесо Чук, – давайте подкачаем.
Мы взялись за насос.
Корнет побледнел, ядовито усмехнулся и проговорил как бы про себя:
– Хм, придется поговорить с командующим округом.
По телефону нам передали, что нас ждет в канцелярии школы вольноопределяющийся Глебов, который пришел пригласить нас на прощальный ужин по случаю его отъезда на фронт с сегодняшним ночным поездом.
Мы вымыли в бензине руки, сняли комбинезоны и направились в канцелярию.
Проходя через приемную, где сидел корнет Барабанов, Чук принял рапорт дежурного офицера и, взяв папку с делами, прошел в свой кабинет.
Задержавшись в дверях, я слышал, как адъютант, подойдя к корнету, сказал:
– Вот этот и есть полковник Чук.
– Которому отдавали рапорт?
– Да.
Физиономия корнета стала вдвое длиннее обыкновенной.
В кабинете Чук, подписывая требования, рассказал Глебову о происшедшем в ангаре и сказал дежурному офицеру, что корнет Барабанов может войти.
На пороге гость рассыпался в извинениях и, сняв перчатку, протянул Никифору Андреевичу руку с блестящими полированными ногтями.
– Это мой ученик, – указал Чук на меня, – тот – боевая звезда, вольноопределяющийся Глебов.
Барабанов полуизумленно, полусмущенно посматривал то на черные орлы Глебова, то на инструктора.
– Чем могу служить? – спросил Никифор Андреевич.
– Я хочу летать и сдать экзамен на летчика. Можно окончить школу в три месяца?
– Восемь месяцев вы только проходите теорию. Школу можно пройти в год, пожалуй, но самое важное придется вам и ржавчину поскоблить – и повозиться в моторно-сборочной мастерской, – сказал Чук, неприязненно смотря на выхоленную женскую ручку корнета.
– Если мало механиков, то за деньгами дело не станет.
– Нет, нужно себя заставить, – перебил его Чук. – И барон Рихтгоффен, и Казаков, и Крутень никогда не нанимали за себя мотористов, а сами до мозолей работали.
– Я постараюсь.
– Посмотрим! До свидания.
– Пардон. У меня к вам просьба. Я здесь не один: со мною приехала одна знакомая. Шикарная женщина. Пст! – корнет издал неопределенное междометие и щелкнул пальчиком. – Ей можно присутствовать на аэродроме?
– Безусловно. У нас вечером – как на ярмарке.
– Благодарю. А вы не можете сегодня вечером прокатить меня на аэроплане в ее присутствии?
Чук взглянул на Глебова. Тот утвердительно кивнул головой.
– С удовольствием. Приезжайте с вашей дамой к пяти часам, а предварительно зайдите к нашему врачу и принесите от него письмо, что вы здоровы.
– Абсолютно! Обязательно! Хэ, хэ. Интересный народ – летчики! Очень, очень обязан. Благодарю. Оревуар.
Чук переменил штепсель и, вызвав дежурного авиамеханика, сказал:
– К пяти часам приготовить «Ньюпорт». Бензина – четверть бака.
Корнет все еще раскланивался и повторял:
– Интересный народ – летчики. Мне очень, очень нравится!
Я посмотрел на него и подумал: «Бедный ты мой, посмотрим, как тебе первый полет понравится».
Вечером аэродром кишел публикой. Девочки, барышни, дамочки и дамы. Губки бантиком и без бантика. Томные глаза с поволокой и без таковой, у некоторых, как кинжал, насквозь просаживают. С книжечками и без книжечек, с собачками и без оных. Ножки всех сортов и калибров. Шляпки, кружева, прошивочки, духи…
Без двух минут в пять, когда еще не взвилась синяя колбаса, к ангарам бесшумно подъехал изящный автомобиль светло-шоколадного цвета.
Откинувшись на подушки, с видом истого патриция в нем восседал корнет Барабанов. Рядом с ним сидела шикарно одетая женщина.
Корнет грациозно выпрыгнул из автомобиля, осмотрелся и, найдя меня глазами, танцующей походкой великосветского донжуана подошел ко мне.
– Где инструктор?
– Около бензинового склада в траве. Если спит, не будите. Не любит.
Корнет подбежал к Чуку, поднял его и, взяв под руку, повел к автомобилю.
Чук церемонно раскланялся, поцеловал пухленькие пальчики спутницы Барабанова, взглянул на часы и махнул перчаткой.
Взвилась синяя колбаса. Дежурный по аэродрому с цветными флажками побежал вглубь поля. Загудели моторы, все засуетились, забегали. У старта, вдоль известковой полосы, крылом к крылу растянулись машины различных систем.
К «Ньюпорту» подошли Чук, Барабанов и со стороны ангара – Глебов.
Корнета посадили на второе сидение, надели подшлемник, каску и привязали ремнями.
Он гордо поглядывал в сторону автомобиля и помахивал перчаткой.
Недалеко от кабины Чук спросил Глебова:
– Может быть, ты хочешь?
– Да нет, ты лучше меня разделаешь. Только под орех!
– Да уж останется доволен!
Никифор Андреевич сделал знак дежурному по аэродрому. Появилась красная колбаса, и моторы враз затихли. Полеты отставляются до посадки «Ньюпорта».
Сел Чук в машину, выверил мотор, разбежался и пошел на подъем.
Сделал три ученических круга, бережно довел «Ньюпорт» до 2500 метров и вдруг, как молния, аппарат взмывает носом вверх, потом падает на хвост, затем на крыло, пикирует и начинает крутиться в свистящем штопоре.
Все это произошло в несколько секунд, но эти секунды мог выдержать только натренированный в пилотаже летчик.
Выведя машину из штопора и не выходя из пике, Чук подвел машину к земле и сел у самого ангара.
В задней кабинке, с закатившимися глазами и перекошенным лицом, бледный и оцепеневший сидел корнет Барабанов, потерявший способность говорить и двигаться.
Дежурный доктор, повозившись некоторое время, попросил Чука завести аппарат в ангар вместе с корнетом. Чук разрешил, и машина, поставленная на козелки, была заведена на место.
Никифор Андреевич в автомобиле успокаивал даму.
На другое утро корнет на аэродроме не появлялся. Не было на полетах и полковника Чука.
За обедом в офицерском собрании мы уже знали все подробности.
Корнет Барабанов сегодня с четырехчасовым поездом уехал в свой полк, потеряв желание держать экзамен на летчика.
Уехал один, конечно.
Его спутница переселилась к Чуку.
В огромном зале было накурено.
Запах духов перемешивался с крепким запахом сигар. Было жарко.
Разноплеменная толпа Желтого Вавилона справляла христианское Рождество.
В интервале между танцами гости пили ледяные напитки и вина. Слышался говор на всех языках земного шара. Русские, англичане, немцы, французы, португальцы, испанцы, японцы, индусы, китайцы.
Этот ресторан вместил сегодня весь шанхайский бомонд.
Я попал сюда случайно. Попал и затерялся среди этой массы смокингов и вечерних платьев.
Всем было шумно и весело. Настроение у меня было преотвратительное, пить не хотелось. От нечего делать следил за танцующими парами.
Вот эта пара идеальная. Он – красавец, а она – божество. Какая у нее фигурка! И, должно быть, она сногсшибательно хорошенькая. Вот она поворачивается ко мне лицом.
Божественные голубые глаза и детски-прелестный, немного вздернутый носик. Стоп! Клянусь поршнем «Испано-Сюиза», она мне знакома. Позвольте, позвольте. Ну конечно. Где же я с ней встречался? Боже мой, ну конечно, там. Да, да, сейчас вспомнил.
Эхе-хе, как тяжело, черт возьми…
Это было где-то недалеко от Бирюльки. Хотя, может быть, и не так близко. Давно это было. Впрочем, и в то еще время никто из нас не знал, где мы.
Говорили некоторые, что бредем мы где-то между Красноярском и Бирюлькой и что до Иркутска осталось верст шестьсот. Было сказано: идти все время на восток, а там повернуть вправо и шагать до Ангары. Знали приблизительно, что суток за двадцать можно дотащиться до Иркутска. Вот и все.
Брели мы в арьергарде. Арьергарда, собственно говоря, никакого не было. Не было и никакой специальной части, высланной прикрывать отступление. Здесь собрались все, кто отстал от передовых частей, отбился, выбился из сил, заболел, стер или отморозил ноги.
Были артиллерия без снарядов, кавалерия без фуража, саперы без саперных инструментов, авиация с замороженными радиаторами и моторами, санитарные части без медикаментов и интендантские обозы без продовольствия. Спасала нас только пехота с пятью пулеметами, да и то патроны были на исходе.
Редкие деревушки и поселки, через которые проходили мы, встречали нас пустыми избами с настежь раскрытыми дверями; красные выгоняли всех жителей до нашего прихода. Питаться приходилось чем попало, большей частью кониной. Жили впроголодь, так как с нами тащилось двести человек беженцев из Барнаула и Новониколаевска и вся наша орда состояла из девятисот ртов.
Попал я сюда не по своей вине.
Под Красноярском приблизительно в конце декабря как-то вдруг наступила оттепель. Наш авиационный отряд получил сразу несколько заданий, из которых первое: определить местонахождение головной части северной группы войск и восстановить связь – выпало на мою долю.
Через несколько минут я пролетел над красноярскими «столбами», полюбовался на огненно-красную гору и, описав скобку, потянул прямо на север.
Час спустя я натолкнулся на дорогу, по которой шли какие-то воинские части.
Сел я рядом под ураганный обстрел своих земляков, которые, не жалея патронов, засыпали меня тысячами пуль. Увы, одна из них попала в радиатор и отняла у меня возможность вернуться обратно.
Чтобы выяснить свое положение, я должен был выбраться из кабинки и, увязая в сугробах снега, подошел к землякам, цепью расположившимся вокруг меня.
– Что же это вы свой аэроплан обстреливаете?
– Уж больно шустрый ероплан-то, не распознать, свой али красный.
Земляки повылезали из своих гнезд и подошли ко мне.
– Какой вы части, земляки?
– А мы – разные: есть барнаульцы, воткинцы, ижевцы, есть и из магометанских полков.
– Где ваше начальство?
– А хто е знат. Кажись, впереди где-то.
– Кто же вас ведет, наконец?
– А никто. Сами прем.
– Кто-нибудь есть старший?
– А мы все старшие. Поотбились от своих, поотстали. Эва, сугробы какие.
– Нет ли у вас лошадей?
– Лошадей-то у нас нет, а впереди у казаков есть. Дюже далеко.
Я пошел обратно к аппарату, забрался в кабинку и начал обдумывать свое положение.
В первую очередь было необходимо достать лошадей. Потом добраться до первой встречной деревушки и запаять радиатор. Есть же кузнецы в каждой деревне. В крайнем случае я могу сам.
Мимо меня проходила группа за группой. Останавливались, осматривали машину и уходили.
День уже склонялся к вечеру, когда людской поток прекратился и я остался один в снежной степи.
Перспектива попасться к красным мне совсем не улыбалась. Я хотел было уже взорвать машину и пешим порядком присоединиться к ушедшим, когда верстах в двух сзади я различил каких-то всадников. Уже не кавалерия ли красных?
Несколько минут спустя я различил артиллерийские тележки.
Свои, стало быть.
Сидеть в кабинке я больше не мог и, спрыгнув с фюзеляжа, пошел навстречу.
Впереди на сибирской лошадке ехал гигантского телосложения всадник. Я подошел к нему и спросил:
– Кто командир батареи?..
– Я.
– Разрешите поставить хвост моей машины на один из зарядных ящиков.
– А тяжелая это будет штука? – спросил гигант, останавливаясь.
– Две лошади свободно справятся.
– Мы сделаем проще. Выкинем вот это орудие. Тащим его только для счета: совершенно расплавилось. А к передкам прицепим хвост вашего аэроплана. Вас это устраивает?
– Большое вам спасибо.
– Поручик Сергеев, – отрекомендовался колосс.
В сумерки мы тянулись лентой по бесконечным сугробам. Моя машина с повернутыми в обратную сторону лыжами шла впереди группы.
Вместе с нами тащился интендантский обоз и человек сто беженцев.
Два дня прошли монотонно. Шли густым лесом, клеверовским лесом. Тишина, величавое спокойствие. Деревья с опущенными под тяжестью снега ветвями.
Как бы в отместку за вчерашний теплый день начался свирепый мороз с похрустыванием и поскрипыванием.
Потом прошел третий и четвертый день. Наш отряд постепенно разросся до 900 человек.
Я писал в дневнике:
23 декабря.
Исчезла последняя надежда на возвращение в свой отряд. Убогий поселок, через который мы шли в полуденное время, казался вымершим. Ни одного жителя, ни намека на кузницу.
24 декабря.
С боем прорвались через знаменитый Тасеевский фронт. В течение четырехчасового боя я поражался немой согласованности между каждым бойцом в отдельности. Без начальства, без команд и предварительного плана наши сборные части перешли на красных в контратаку и жестоко расколотили их у тракта, ведущего в Тасеевку. Каждый был на своем месте. Забрали два пулемета и около трехсот пленных. С пленными поступили так: переменили свои рваные полушубки и сапоги и отпустили их обратно. Человек двадцать осталось с нами. Забрав раненых, тронулись дальше. Убитых оставили на месте.
Перед закатом солнца опять напали красные. И опять я дивился своим землякам. Деловито, не спеша они рассыпались в цепь и начали отстреливаться. И опять это вышло без команды, как-то само собою. Со всех сторон, как муравьи, на выручку бежали земляки, выравнивались в общую цепь и начинали щелкать затворами. Мое положение было сверхнелепое: безоружный, я забирался в кабину, чтобы лучше видеть, и оглядывался на 360 градусов.
Когда свист становился чересчур назойливым, я выбирался из машины и садился в сугроб.
К ночи красные были отбиты.
Ноги мерзли.
Я постоянно ворочался и никак не мог заснуть. Подошел к костру, сунул в него сапоги и вскоре почувствовал приятное тепло. Подошвы дымились, но вытаскивать ноги из костра не хотелось.
Записать разве в дневник о нападении красных? Вынул тетрадь, карандаш и, согрев на огне руку, начал писать.
25 декабря.
25 декабря? Стало быть, сегодня Рождество?
Я осмотрелся.
Какая зловещая картина. На большой поляне среди дремучей тайги дымились костры, вокруг которых копошились закутанные в меха страшные фигуры.
Стоял мороз. От людей и от лошадей шел пар. Костры освещали только корни и стволы деревьев, вершины скрывались во мраке. Желтые языки пламени колебались, и лес, казалось, шевелился и переходил с места на место.
По ту сторону костра, у которого я сидел, шел задушевный разговор между знаменитым «уфимска стрелка» и не менее знаменитым ижевцем. Оба они усердно месили грязь Барабинских степей, недурно ныряли и по двухсаженным сугробам под Ачинском.
Правоверный извлек из вещевого мешка голову поросенка, насадил ее на штык и медленно начал поворачивать над костром. Говорил мусульманин христианину: «Мухаммед-Бух чушка не ашал, папка, мамка в ашал, а моя ашал. Вуйна, нисиво ни падылаишь».
Ответил ижевец: «И по нашим законам есть конину не полагается, а сейчас приходится».
Я повернулся к своему соседу слева. Он, утонувший в дохе, опустил голову на колени и нервно вздрагивал.
– Не засните, – сказал я ему, – замерзнете. Вы знаете, что сегодня Рождество?
Поднял голову сосед и из-под меховой шапки на меня выглянуло прелестное женское лицо.
– Вы мне говорите? – спросила она меня.
– Да, но я не ожидал… я хотел сообщить, что сегодня Рождество.
– Сегодня Рождество? Сегодня разве двадцать пятое декабря?
– Да, двадцать пятое.
Она посмотрела на меня большими голубыми глазами и вдруг как-то съежилась. Из ее глаз медленно скатились и застыли на щеках слезы.
Милый ребенок, как мне хотелось чем-нибудь исправить свою ошибку.
Она поднялась и направилась к группе беженцев. Скоро вся поляна зашевелилась. Над кострами появились котелки со снегом вместо чая, опрастывались вещевые мешки, и орда наша приготовилась встречать великий праздник.
– С праздником.
– С Рождеством Христовым.
Чокались кружками с кипятком, закусывали мерзлым хлебом. Начались разговоры, шутки, смех. Поднялось настроение. Был действительно праздник. Близился рассвет.
Из чащи леса выскочили фигуры в мехах:
– Выручай, братцы. Красные!
Картина мгновенно изменилась. Все схватились за винтовки.
В стороне раздался залп, повторенный громовым эхом. В костер шлепнулась пуля, сорвала котелки. В лицо брызнули искры.
Заметались беженцы и с отпущенными подпругами начали нахлестывать лошадей.
Мимо меня навстречу красным бежали наши земляки, на ходу заряжая винтовки.
Застучали пулеметы, и вскоре одиночные выстрелы слились в общем безобразном хаосе свиста, грохота и гула.
К восходу солнца красные были выбиты из леса на открытую дорогу. Началась стрельба без промаха, и красные, потеряв около шестисот убитыми и ранеными, разбежались.
Опять собрались у костров. К пулеметной кошевке подошел ижевец, неся на плече насмерть раненного уфимского стрелка. Собрали с земли всех, кто еще дышал и шевелился, и двинулись дальше.
Так прошла Рождественская ночь.
А сейчас я смотрел на эту незнакомую мне даму в обществе двух джентльменов и припоминал ее черты. Безусловно, это была она. Ее хорошенький, немного вздернутый носик, дивной красоты большие глаза и лицо, до сих пор еще мило наивное. Безусловно, это она. Не спросить ли ее?
А впрочем – для чего? Зачем?
Может быть, это вовсе не она. А во-вторых, может быть, ей будет больно, как и в первый раз.
Ах, как хочется мне снова провести ту Рождественскую ночь! Под ногами наша земля, дышишь русским воздухом, вокруг русские леса, русские луга. И рядом русская, еще не отравленная Шанхаем девушка с чистыми, как бриллианты, слезами.
– Э, бой! Чайный стакан джина. Не рюмку, а чайный стакан, и полный. Ты что же это глаза-то на меня вылупил, анафема? Не понимаешь разве: тоска у меня смертная. Ну скорее, да к джину не забудь рошен закуска!
Тамада.
Знаменитый талантливый тулумбаш, известный всей Кавказской армии.
Консервы.
Во время первых боев Кавказской гренадерской дивизии, носившей желтые погоны, на убитых немецких солдатах находили не отправленные ими на родину письма, в которых кавказские гренадеры именовались желтыми дьяволами.
Проф. ген. Головин. Военный Сборник, кн. VII. Письма о военном самообразовании, стр. 4 и 5.