Уже более 30 лет я работаю с женщинами, которые расширяют границы представлений о психических расстройствах. За эти годы я столкнулась с описаниями ужасающего насилия и фантазиями о чем-то еще более жутком. Забыть их сложно, но самые яркие воспоминания касаются не действий или мыслей пациенток. И даже не чувства страха, порой возникавшего во время очных сессий, когда напротив меня сидел человек с опытом насилия, которому я могла показаться врагом.

Нет, картинки, которые сразу всплывают в памяти, относятся к наиболее спокойным ситуациям, где не слова, но все остальное говорит о женской травме и страданиях: о жизни и психологическом ущербе, которые подтолкнули к преступлению, иначе не поддающемуся объяснению. Я вспоминаю Мириам. Пятнадцать лет она прожила в закрытом крыле психиатрической лечебницы, где я работала. На одну из сессий пациентка пришла в необычайно взвинченном состоянии: она была так возбуждена, что с трудом могла говорить. В конце концов ей удалось объяснить причину. Медперсонал при осмотре палаты перевернул все вверх дном после сообщений о том, что Мириам тайно хранит неразрешенные вещи. Все ее пожитки, которые она так берегла (среди них фотографии, всякие мелочи и одежда), были в беспорядке, что привело в смятение и их владелицу.

Может показаться, что реакция чрезмерная: такие неаккуратные обыски — стандартная практика в любом месте ограничения свободы. Но лично для Мириам это было настоящей пыткой. Она оказалась в Великобритании в поисках убежища — ребенком без родителей, но с болезненным опытом эксплуатации и жестокого обращения. Мириам оставила родных и все ужасы, которые довелось увидеть, но с годами ей пришлось столкнуться с новыми сложностями, пока она жила в хостелах, приютах и на улице. Ее все время сопровождала нестабильность, и вещи, которые ей удалось накопить и бережно сохранить в палате, создавали ощущение, близкое к восприятию постоянного дома. Мириам вторжение в ее палату и переворачивание всего вверх дном казалось чуть ли не концом света. После сессии мы вместе вернулись в палату, и я смотрела, как она, стоя на четвереньках, собирала разбросанные по полу предметы. Казалось, что Мириам испытывала физическую боль, пока пыталась вернуть все на свои места, ведь ситуация напомнила о травме длиною в жизнь. Она посмотрела на меня и спросила, стало ли мне понятнее. Я смогла лишь молча кивнуть.

Страдания Мириам, а также многих женщин, с которыми я работала в тюрьмах, психиатрических больницах и специализированных клиниках, напомнили о человеческом факторе, который стоит за каждым преступлением. Этих женщин воспринимают исключительно как убийц, насильниц, поджигательниц, сталкеров и растлительниц малолетних. Однако виновницы преступлений, поражающих воображение, почти всегда сами подвергались насилию или имеют травмы. Они и жертвы, и преступницы. Моя задача как судебного психотерапевта — выявить взаимосвязь между этими двумя фактами и помочь пациентке сделать то же самое. Важно изучить источники и психологическую географию преступления, чтобы потом это понимание послужило доказательством на судебном заседании. На его основе можно оценивать риски при рассмотрении права опеки или определять необходимое лечение.

В судебной психологии мы рассматриваем личность человека в целом, все факторы, которые его сформировали, и как события из одного периода или сферы жизни повлияли на развитие и действия в других. Эти связи не всегда очевидны или осознаются пациентом. Нередко до них получается добраться только спустя десятки часов бережной терапевтической работы. В ходе психотерапии следует учитывать всю сложность и противоречивость, чтобы найти связующие нити в хаосе жизни: это позволит объяснить человеку причины его поступков и мыслей, о которых он прежде и не подозревал. Вместе мы определяем и восстанавливаем значение совершенных преступлений. Этот процесс требует принятия и спокойствия, отказа от личных чувств по поводу того, что сделал собеседник: тогда обе стороны смогут понять мотивы.

На протяжении 30 лет я работала с женщинами и мужчинами в тюрьмах, отделениях больниц с усиленной охраной и вне учреждений: и оценивала состояние, и вела терапию. Я получила образование в области клинической психологии, где основными направлениями были когнитивно-поведенческая терапия (разговорная терапия, цель которой — определить и изменить вредные модели мышления и поведения) и психодинамический подход (здесь мы стремимся помочь человеку открыть для себя бессознательное, чтобы понять мысли и чувства). Но большая часть моей работы связана с судебной психотерапией, где психоаналитический подход встречается с миром преступлений: психодинамические методики позволяют определить мотивы и значение преступных действий человека. Многолетний опыт показывает, что это действительно помогает людям распознать влияние бессознательного на их жизнь и объяснить те или иные поступки. Кроме того, такое понимание создает прочный фундамент для работы с этими проблемами и в какой-то степени для их устранения. В самых успешных случаях это позволяет людям, которые ранее страдали от невыносимых эмоций, сдерживать импульсы, прежде не поддающиеся контролю, и сделать жизнь более стабильной.

В той части моей работы, которая связана с судебной психотерапией, меня больше всего интересуют насилие и преступления, совершенные женщинами. Женское насилие — вопрос, природу которого зачастую понимают неверно, ему не придают должного значения. Для многих членов общества (от представителей СМИ до некоторых медиков и юристов) существование женского насилия — слишком горькая правда, которую они не готовы принять. Эта табуированная тема разрушает идеальный образ женщин как тех, кто любит, воспитывает и заботится. Людям сложно поверить, что иногда матери вредят детям и даже убивают их, а еще — что женщины, находясь в позиции того, кто заботится, могут насиловать или как-то иначе плохо обращаться с теми, кто от них зависит. Даже мысль об этом косвенно угрожает нашему социальному строю: шок от жестокого обращения с детьми и взрослыми проникает в нашу уютную жизнь, построенную вокруг концепции любящей и заботливой семьи.

Когда тема женского насилия все же затрагивается, это неизменно делается в резком тоне с опорой на предубеждения, глубоко укоренившиеся в истории и культуре. Страницы старейших произведений литературы наполнены стереотипами о мстительных женщинах. Это и опасная соблазнительница Юдифь, которая в библейской истории обезглавила ассирийского полководца Олоферна, пока тот спал в своем шатре. И отвергнутые жены, доведенные до убийственной ярости в греческих трагедиях: от Клитемнестры, закалывающей беспомощного Агамемнона в ванне, до Медеи, которая настолько ослеплена гневом из-за предательства Ясона, что убивает не только его новую жену, но и собственных детей. Современные образы жестоких женщин не менее радикальны. Майра Хиндли, Розмари Уэст, Эйлин Уорнос и Беверли Алитт[1] — все они стали объектами ненависти в желтой прессе: их не только изгнали из общества, но и отделили от женской половины человечества. Они считались чудовищами, ангелами смерти, злом во плоти: женщин превратили в демонов, не имеющих ничего общего с идеалами, которым они угрожали. В общественном сознании прочно закрепился образ этих девушек, угрюмо смотрящих с первых страниц газет: для людей нет больших злодеев, чем женщины-убийцы. Эти примеры показывают, как идеализация женственности в целом и материнства в частности может быстро превратиться в осуждение и отвращение к тем, кто разрушает идеальный образ.

В ходе работы я постоянно убеждалась, что правда гораздо сложнее и тревожнее, чем эти карикатурно преувеличенные изображения. Часть тех женщин, которые убивают, насилуют и иными способами проявляют жестокость, действительно социопаты и психопаты, но далеко не все. Нередко они сами переживали ужасное насилие со стороны родителей, опекунов, партнеров или родственников. Многие в результате страдают от серьезных психических расстройств или психологических травм. Кого-то отчаянный поиск любви и заботы, которых они были лишены, приводит к жизни с жестоким партнером, беременности, на которую они возлагают несбыточные надежды, и возрождению травмы, проявляющейся в актах насилия, что повторяют те, от которых они когда-то страдали сами.

Эти женщины не бесчеловечные чудовища, описанные в таблоидах. Это не какой-то особый подвид людей, движимых безумием или злом, которых мы никогда не сможем понять. На самом деле они не так уж отличаются от большинства из нас, поскольку зачастую их преступления — жестокий итог знакомых нам эмоций: желания любить и быть любимым, разочарование и страх при воспитании ребенка, разрушительный стыд и ненависть к себе. Только эти чувства искажаются из-за пережитого опыта насилия. Трагедия преступлений заключается в том, что, пытаясь избежать ужасов собственного детства, многие обречены на воспроизведение того, что пережили сами. Другие живут с психическими расстройствами: это заставляет их совершать преступления и верить, что они помогают человеку, которому наносят вред, порой несовместимый с жизнью. Но в подавляющем большинстве случаев женщины, с которыми я имела дело, не были лишены эмпатии, понимания или шанса на реабилитацию, хотя иногда добиться этого оказывалось сложно.

Во многом я посвятила карьеру работе с женщинами, совершившими неописуемо жестокие преступления, и изучению такого рода насилия. Этот важный вопрос заслуживает того, чтобы в нем разобрались. Известно, что лишь 5 % заключенных — женщины, и далеко не все из них совершили насильственные преступления. Однако мы знаем, что женская жестокость нередко проявляется скрытно, дома, и не всегда становится достоянием общественности. К недостаточной заметности проблемы добавляется отношение людей к тем женщинам, о чьих преступлениях узнали: или их демонизируют, или, что так же опасно, к ним относятся снисходительно — мол, они не способны на преступления, ведь это выходит за рамки образа женщины и матери. По общему мнению, женщины проявляют жестокость, а в особенности сексуальное насилие, только если их к этому принуждают мужчины. Эти стереотипы звучат из уст специалистов в области юриспруденции и медицины, что влечет за собой последствия для общества. Если женщин, совершивших насилие, воспринимают как неисправимых злодеек и относятся к ним как к преступницам, то утрачивается возможность реабилитации. Если же потенциальных нарушительниц закона игнорируют и не замечают, потому что они не соответствуют общепринятому представлению об убийцах или о растлительницах, то мы не можем защитить будущих жертв. Невежество и отрицание в вопросах женского насилия вредят и тем, кто совершает преступления, и тем, кто от них страдает.

В своей работе я руководствуюсь стремлением понять, что подталкивает женщин к насилию, и желанием сострадать им. Я видела примеры, когда моих пациенток считали недолюдьми — не только журналисты, писавшие заголовки в газетах, но и специалисты, которые определяли их судьбу и отвечали за содержание. Вместе с коллегами — профессионалами из разных областей, среди которых медики, начальники тюрем, политики, медсестры и преподаватели, мы работаем над трансформацией системы в местах заключения и психиатрических больницах, которые прежде способствовали ретравматизации огромного числа женщин. Слишком часто девушек, с которыми я работала, воспринимали исключительно как жестоких преступниц, но совсем не видели в них людей с обычными потребностями[2]. Изменение системы и устранение этой несправедливости — процесс не быстрый, и он продолжается до сих пор.

Жестокость и преступления женщин интересовали меня с самого детства. Я росла в Нью-Йорке в 1970-е годы. Меня завораживали новости о Патрисии Хёрст — эффектной девушке и богатой наследнице, которую похитили террористы из Симбионистской армии освобождения и держали в заложниках на протяжении 74 дней. Позднее Патрисия примкнула к группировке и стала участвовать в преступлениях: во время ограбления банка она попала в объективы камер наблюдения с автоматом в руках. Меня захватили жаркие споры по поводу Хёрст. Ее поведение — это то, что позднее назовут стокгольмским синдромом (жертва начинает чувствовать симпатию к агрессору)? Или же возможность поступать радикально вывела наружу скрытые желания? Она была жертвой, преступницей или и той и другой?

Случай с Патрисией был самым ярким среди множества преступлений, которые совершались в Нью-Йорке во времена моего детства. Бабушка, пережившая холокост, «развлекала» меня броскими заголовками из желтой прессы: девушку убили, пока та работала няней; в метро изнасиловали старшеклассницу; в боулинге похитили близнецов. Я на самом деле боялась, что меня кто-нибудь похитит по дороге в школу, пока ехала на метро из Куинса на Манхэттен. Травма — часть истории моей семьи. Родители — венские евреи, а бабушка, будучи подростком, три года прожила при нацистской диктатуре: некоторые из ее близких друзей стали ярыми партийцами и принимали активное участие в ежедневном угнетении евреев и представителей других национальных меньшинств. Рассказы родных, услышанные в детстве, разрушили иллюзию, что женщины по природе своей добры, а материнский инстинкт непоколебим. Я ничего не забыла: порой эти истории помогали понять травмы женщин, с которыми я контактировала, и проявить к ним сочувствие. Пока я наблюдала за Мириам, которая с отчаянием взирала на беспорядок в больничной палате, во мне пробудились личные переживания. Я бессознательно ощутила уязвимость и потерю чувства безопасности, о которых рассказывала мама: в 1938 году во время Хрустальной ночи нацисты пришли к дому ее детства на Шёнербрунерштрассе в Вене. В ночь погрома были захвачены или разрушены многие еврейские дома и магазины.

Я работаю психологом уже более 30 лет, но на самом деле в области психиатрической помощи я еще дольше. В начале 1980-х годов, будучи студенткой в Коннектикуте, я была репетитором в психиатрической лечебнице. Моими учениками были пациенты, которых признали невменяемыми: я помогала людям, не окончившим школу, получить необходимые знания. Именно тогда я впервые столкнулась с железными дверьми, пустыми коридорами и пациентами с отсутствующим выражением лица, которым давали сильные лекарства. После переезда в Великобританию для завершения обучения я работала санитаркой в Литлморе — психиатрической больнице в окрестностях Оксфорда, которая располагалась в бывшей викторианской лечебнице. Я мыла пациентов, меняла постельное белье и, что важнее, разговаривала с мужчинами и женщинами, которые зачастую жили там уже десятилетиями. Именно в Литлморе я впервые вживую увидела многолетнюю травму, прочно закрепившуюся в сознании и теле женщин, которые попали в ловушку ее последствий. Как-то раз я пыталась помочь пациентке (ей было под 50) раздеться и принять ванну. Женщина вырвалась и села, поджав колени к груди и закрывшись руками в защитном жесте. «Оставьте девочку в покое», — плакала она. Мне тогда было всего 22, и освоила я немногое, но в тот момент сразу стало понятно, что она пережила.

Через год я приступила к изучению клинической психологии. Это стало началом карьеры, в ходе которой мне довелось поработать на разных должностях в тюрьмах, закрытых отделениях больниц и вне учреждений, а также нередко выступать экспертом на судебных заседаниях. Мои задачи различаются в зависимости от обстоятельств. Иногда меня просят дать психологическую оценку, чтобы определить, возможно ли лечение, или использовать экспертное заключение в суде. Кроме того, я анализирую, есть ли в поведении женщины признаки психологического расстройства, которые позволят заявить, что она не полностью отвечает за свои действия. Я также оцениваю, насколько обоснованно решение сохранять родительские права матери, если она прежде нанесла вред ребенку, при условии что она проходит терапию и находится под регулярным наблюдением.

Параллельно с оценкой состояния, иногда с теми же людьми, я занимаюсь психотерапией. Обычно это месяцы или даже годы регулярных сессий, на которых я помогаю пациентам разобраться в тех моментах, влияниях и травмах, которые определяют их жизнь. Мы смотрим на то, как все это способствует переживаемым чувствам и жестокости, которую проявляют пациенты. Это неспешная, порой болезненная работа, неизбежно сопряженная с внутренним конфликтом. Мы обращаемся к тем воспоминаниям и событиям, что ведут к пониманию и исцелению. Но в то же время этот процесс потенциально может травмировать, ведь человек возвращается к худшим мгновениям жизни. Задача психолога с соответствующим образованием — помочь пациенту безопасно пройти этот путь, обратиться к прошлому, но не дать ему поглотить себя. В то же время интенсивность воспоминаний влечет за собой риски дестабилизации и специалист должен быть к этому готов. У терапии есть две важнейшие цели: с одной стороны, помочь человеку прийти к более безопасной и насыщенной жизни, с другой — снизить опасность, которую он представляет для себя и окружающих. Помогая пациенту перейти от импульсивного стремления совершить жестокое или извращенное действие к более спокойным мыслям и рассуждениям, мы нередко снижаем степень травматичности переживаний и уменьшаем вероятность будущих преступлений.

В работе я должна внимательно следить за собственным настроением и состоянием психики. Я контейнирую[3] травмирующие воспоминания людей и сглаживаю их злость. С опытом делать это легче, но эмоции все равно оставляют след. Эта задача лежит в основе судебной психотерапии, где пациент использует специалиста как посредника для важнейших людей из детства и юности. Человек проецирует сильнейшие чувства (делает перенос) и в процессе узнает, как он относится к другим и как бессознательные страхи и желания формируют паттерны привязанности. Иногда пациенты не могут передать глубокие переживания словами: тогда в ход идут изображения, стихотворения и музыка. Все это помогает увидеть, понять и контейнировать опыт и эмоции, которые находятся в подсознании, что позволяет пролить свет на скрытый смысл преступлений.

Психотерапевт со своей стороны узнает больше о внутреннем мире и образе мышления пациента, на основе чего может составить план лечения. Каким бы вопиющим ни было преступление, моя задача — выслушать, разобраться и в конечном счете помочь сделать то же самое человеку, который сидит напротив. Даже когда я оцениваю состояние и подготавливаю рекомендации, я должна консультировать и поддерживать, а не порицать и наказывать. Я помогаю человеку вне зависимости от того, хочет он получить помощь в этот момент или нет.

Но каким бы качественным ни было мое образование и какое бы количество душераздирающих историй о жесткости и насилии я ни выслушала, каждый случай все равно на меня влияет. Сначала я должна осознать и проработать собственные чувства, связанные с преступлением (это может быть неприятие или потрясение), а затем дать профессионализму выйти на первое место. Мне нужно сохранять открытость, восприимчивость и готовность принять, но в то же время помнить о выражаемой злости и боли. Иногда мой контрперенос (мои чувства и мысли, вызванные пациентом) проявляется где-то на уровне тела, а не сознания: тогда я испытываю боль, страх или сильное желание заплакать или закричать.

Важность отношений пациента с терапевтом означает, что моя деятельность неизбежно сопряжена с интенсивными переживаниями. В клинике или тюрьме работа редко бывает спокойной. Мы имеем дело с травмированными и нередко разгневанными людьми, которые находятся в стрессе или не понимают, что происходит. Порой человек воспринимает меня, психотерапевта, как мать, которая его оставила, или партнера, который проявил насилие. Нередко я становлюсь сосудом для самых диких чувств, и здесь мне нужно оставаться спокойной перед лицом бури. В конечном счете я должна сгладить гнев, страх, любовь и ненависть, чтобы сохранить надежду на изменения. А если преступления пациента вызывают у меня сильные эмоции или воспоминания, то моя обязанность — обдумать их после сессии и не дать им повлиять на работу. Здесь не обойтись без поддержки коллег, в том числе моего психотерапевта, а также без супервизии моих сессий.

Порой работа меня тревожит и приводит в ужас, но я продолжаю заниматься своим делом, так как считаю, что каждая пациентка заслуживает того, чтобы ее выслушали, какой бы сложной ни была ее ситуация. Лишь тогда она найдет способ иначе выразить свою боль и злость и сможет изменить поведение и жизнь к лучшему. Кроме того, я считаю, что важно узнать и понять случившееся, рассмотрев проблему целостно. Важно выявить конкретные механизмы женского насилия: что приводит женщин к необычайной жестокости, что можно сделать в вопросах лечения отдельного человека и выводах для общества в целом. Отворачиваться от жестоких женщин — значит отворачиваться от насилия, которому подвергаются девушки и девочки, и от мизогинии в обществе, готовом воспринимать женщин или снисходительно — как беззащитных жертв, или с осуждением — как бессердечных чудовищ. Это значит отрицать способность женщин действовать самостоятельно, игнорировать травму, которая подталкивает их к актам жестокости, и не обращать внимание на социальный контекст, который породил людей, совершивших насилие в отношении самих женщин. Нам нужно нарушить табу и освещать тему женского насилия. Тогда тем, кто борется с мрачными порывами и подвергался жестокому обращению, будет легче получить помощь.

В книге изложены истории женщин, содержащихся в тюрьмах и психиатрических больницах Великобритании и живущих на свободе. Это истории тех, кто начал взаимодействовать с судебным психологом и психиатром из-за жестокости, совершенных преступлений или потенциального риска для детей. В книге рассказывается о пережитом опыте и лечении тех пациенток, с которыми мне довелось поработать. В целях обеспечения безопасности девушек я изменила важные детали. По этой причине невозможно определить расу или этническое происхождение моих пациенток, но важно знать о несправедливости, с которым сталкиваются женщины из числа темнокожих, азиаток и этнических меньшинств как в обществе, так и в рамках системы правосудия. У них чаще встречаются психические расстройства. С одной стороны, это вызвано расизмом и неравенством, с другой — редкими случаями диагностики и недостаточным лечением[4]. Кроме того, женщины такого этнического происхождения совершают больше преступлений. Их арестовывают в два раза чаще, чем белых женщин, а в случае с темнокожими девушками вероятность вынесения приговора о лишении свободы выше на 25 %[5].

Структурно книга построена как серия случаев из моей работы с сотнями женщин в самых разных условиях на протяжении 30 лет. Каждая история затрагивает различные темы в спектре женского насилия: от ужасающих ситуаций, когда матери причиняют вред собственным детям или убивают их, до подчинения импульсам, побуждающим к поджогам и самоповреждению, от опыта домашнего насилия и насилия над партнером до случаев сексуального насилия над детьми, находящимися под их опекой. Опираясь на опыт работы в тюрьмах, больницах, клиниках и суде, я выбрала наиболее типичные примеры, с которыми встречаюсь каждую неделю. Они отражают тот факт, что женское насилие чаще всего носит бытовой характер и направлено в одном или нескольких из трех направлений: против себя, против партнера и против ребенка. Все три влекут за собой риск насилия, долгосрочного вреда, а в нескольких случаях, о которых я также расскажу, — смерти.

Это сложно назвать легким или приятным чтением. Если вы держите книгу в руках, обратите внимание: некоторые подробности могут вызывать отторжение и неприязнь, но опустить их не получится, потому что цель — представить реалистичный портрет пациенток. Но даже в темное царство пробивается луч света. Проживать боль клиентов довольно тяжело. Но я постоянно находила вдохновение во внутренней силе женщин, преодолевших те трудности, которые многим из нас и не снились, в определенной степени восстановившихся и создавших островки стабильности, имея в прошлом опыт насилия и невероятную травму. Терапия создает проблески надежды и человечности в коридоре ужаса, через который мы проходим вместе с пациенткой. Наверное, это прозвучит неожиданно, но возникают забавные и приятные моменты: девушки вспоминают будничные истории и делятся своими достижениями. Поддерживать женщин, на чьей жизни остался шрам травмы и насилия, помогать им обрести счастье и стабильность — величайшее преимущество моей деятельности.

Когда я рассказываю кому-то о работе, часто возникает вопрос, не боюсь ли я сидеть в одном помещении с той или иной девушкой, которая совершила ужасное преступление. Честный ответ такой: моменты, когда мне становилось страшно за себя, возникали крайне редко. У меня еще не было повода нажимать тревожную кнопку, которая, как правило, располагается где-то поблизости. Гораздо сильнее я боюсь, что плохо справляюсь со своими задачами — не могу помочь пациенту и разрушить стену отрицания и подозрений, не уверена, удалось заслужить доверие человека или же меня воспринимают как добычу или хищника.

Мне бывает сложно справиться с чувствами по поводу женщин, которые оказываются одновременно и жертвами, и виновницами преступления. Многие из них злые, агрессивные и пугающие, но в то же время напуганные, уязвимые и травмированные. Некоторые кажутся кроткими и мягкими, но при этом они прибегают к крайнему насилию, в реальность которого сначала сами не могут поверить. Помочь человеку и в конечном счете обрести понимание более широкого контекста можно только в том случае, если рассматривать личность и ситуацию со всех сторон — не только преступление, но и травмы и боль, которые за ним стоят. Обязанность всех членов общества — стремиться к пониманию и исцелению этих женщин, а также к их поддержке, чтобы они смогли вырваться из круга насилия, которое длится уже не одно поколение, и понять на собственном опыте, что такой судьбы можно избежать. Чтобы этого добиться, нужно перестать очернять, навешивать ярлыки и искать простые объяснения. Лишь признав всю сложность такого явления, как женское насилие, мы сможем пролить свет на социальную проблему, которой прежде уделялось недостаточно внимания, и тогда появится надежда устранить ее источники и последствия.

С Мэри я познакомилась на заре своей карьеры судебного психолога — на втором месте работы после окончания университета. Моя пациентка, напротив, была чрезвычайно опытной: она уже 25 лет обитала в разных больницах закрытого типа, оказавшись в ловушке последствий поджога, который совершила полжизни назад. Ситуация в Мидлендсе — той части Англии, где все еще заметны шрамы деиндустриализации, — сильно отличалась от современных клинических стандартов: женщины жили в смешанных палатах по соседству с мужчинами, коих было большинство. Риски такой организации содержания игнорировались, если о них и вовсе кто-нибудь задумывался.

В отделении, где я работала, а Мэри жила, в основном руководствовались концепцией бихевиоризма. Ее суть заключается в том, что при изучении и лечении пациента необходимо сосредоточиться на наблюдаемых явлениях в поведении человека, а не на внутренних психических процессах. Утверждается, что окружающая среда в раннем возрасте оставляет неизгладимый след и влияет на привычное поведение — то, как мы реагируем на наказание и поощрение: нередко эти реакции не осознаются и становятся привычками. Бихевиоризм — психологический подход к изучению и корректировке реакций, который отличается системностью и четкой структурой. Сейчас его используют в рамках когнитивно-поведенческой терапии (КПТ). Терапия в отделении с применением этого подхода была «ориентированной на нарушения»: пациентов различали скорее по их преступлениям, а основное внимание уделялось искаженным моделям мышления, которые привели к таким поступкам. При этом их символическое и бессознательное значение не учитывалось.

Меня удручали явные ограничения программ, сфокусированных на преступном поведении, особенно в отношении девушек, чьи потребности не принимались в расчет. Поэтому я пробовала другие подходы. Примечательно, что в 1991 году я прибегала к судебной психотерапии, которая в то время казалась методом радикальным, но именно она и определила мою карьеру. В судебной психотерапии считается, что преступное поведение — это симптом скрытого конфликта или ряда эмоций, и задача психотерапевта — помочь пациенту сначала заметить их, а со временем осознать и взять под контроль: перевести действие в размышление и в итоге развить самосознание. Вместо того чтобы просто положить конец такому поведению или изменить его, человек учится понимать его значение и истоки. В отличие от поведенческого метода в судебной психологии большое значение придается отношениям между терапевтом и пациентом: это призма, позволяющая выявить шаблон привязанности пациента и понять страхи, мотивы и опыт, которые привели его к этому состоянию. Здесь нет установленной программы действий. Вместо этого есть стремление создать безопасную среду, в которой человек сможет поделиться снами, воспоминаниями, страхами и фантазиями — проявлениями бессознательных потребностей, которые подталкивают к совершению преступлений. Далее их можно изучить и интерпретировать.

Параллельно с работой в отделении я записалась на курс по судебной психотерапии в клинике Портман в Лондоне. Его разработала доктор Эстела Уэллдон, под чьим наставничеством я познакомилась с совершенно иным способом работы с людьми, которых в лондонской лечебнице называли пациентами-правонарушителями. При использовании этого способа терапевт не просто наблюдает за поведением пациента, а старается понять и проанализировать смысл его поступков: что это говорит о прошлом человека, его жизненном опыте, сознательных и бессознательных мыслях и фантазиях. Именно этот подход я хотела привнести в закрытое отделение, где, как мне казалось, жизнь пациенток оставляет желать лучшего. Во-первых, самый очевидный пример: в смешанных палатах женщины, которые подвергались сексуализированному и физическому насилию, жили рядом с мужчинами, часть из которых совершали преступления именно такого характера. Сейчас подобные условия представить невозможно, но тогда это было травмирующей реальностью. Во-вторых, хотя палата, в которой я работала, была задумана как модифицированное терапевтическое сообщество, это было так лишь на время сессии. Казалось, что совместное проживание мужчин и женщин подрывало клиническую целостность и чувство безопасности. В-третьих, конкретные истории утрат, травм и насилия, с которыми сталкивались женщины, не учитывались и особых условий для пациенток не создавалось.

Можно сказать, что Мэри угодила в разлом этой несовершенной системы: она жила практически инкогнито, не участвовала в групповых сессиях и не получала помощь от медперсонала. Лишь посредством самоповреждения — порезов и ожогов — она изредка запрашивала внимание и получала его. Обычно это происходило, когда ее собирались переводить в учреждение более открытого типа, где увеличивается личная независимость пациента. Такое поведение — форма сознательного или бессознательного саботажа, который поставил ее в каком-то смысле в подвешенное положение: ее нельзя было назвать ни по-настоящему больной, ни по-настоящему здоровой, из-за чего обстоятельства жизни оставались все теми же. Мы начали работать, когда ей было уже около 50, а за плечами оказалось более двух десятилетий лечения с перерывами, по большей части неэффективного. В рамках подхода с «ориентацией на преступные нарушения» в основном рассматривалась ее склонность к поджогам, а в дополнение к этому психиатры выписывали лекарства, чтобы приглушить депрессию. Кроме того, Мэри жила в обстановке, где курение считалось нормой — как для пациентов, так и для персонала. Нередко медсестра, чтобы успокоить разозленного или встревоженного пациента, выходила вместе с ним покурить. Получается, Мэри — поджигательница, которая продолжала наносить себе вред через ожоги, — постоянно была окружена сигаретами, спичками и зажигалками.

Мое предложение опробовать на Мэри судебную психотерапию было принято. По большей части не из-за веры в мои силы, а из-за несколько беспечного подхода, который главенствовал в больнице: детали не важны до тех пор, «пока работа выполняется». Мой начальник был рад поручить пациенток женщине-психологу, поскольку сам он не уделял им должного внимания, в чем честно признавался. Отчасти он объяснял это тем, что в присутствии мужчины пациенткам может быть некомфортно. Я же, в свою очередь, ухватилась за возможность применить на практике тот курс лечения, который, на мой взгляд, в худшем случае никак не навредил бы уже вдоволь настрадавшейся женщине. В лучшем случае я смогла бы помочь Мэри понять скрытое значение замкнутого круга, в который она угодила, и дать надежду на то, что из него есть выход.

На первых сессиях меня поразило, насколько внешний вид женщины отражал атмосферу безразличия и отсутствия надежды. Ее движения были медленными, а голос — мягким. Часто она приходила на наши встречи с немытой головой и в грязной одежде. Ее манера держать себя была невыразительной, блеклой: казалось, что пламя личности и жизненной энергии кто-то потушил — передо мной был человек, угодивший в систему, в которой сам решил остаться навсегда.

Самоповреждение Мэри — явный показатель ярости и внутренней потребности в заботе, которые прятались за безразличным фасадом. Ее не слушали, травму не замечали, а нужды игнорировали. Все это приводило к тому, что она наносила себе ожоги и устраивала небольшие пожары, которые держала под контролем. Таким способом она привлекала внимание медперсонала. Действия Мэри показывали: эмоции, которые на пике привели к тому самому преступлению, никуда не делись. Лечение пациентки было нерегулярным и ограниченным, и к этим эмоциям не обращались должным образом. На одной из первых сессий Мэри заметила, что толком не знает, что из себя представляет терапия и как она может ей помочь. Меня сильно удивили ее слова.

Конкретная цель лечения Мэри — работа с депрессией и склонностью к самоповреждению. Я надеялась, что с помощью судебной психотерапии мы прольем свет на проблему селфхарма — что ею движет и какое сознательное и бессознательное значение есть у ее действий. Со временем мне хотелось найти причины, по которым она стремилась устраивать пожары, и снизить риск поджогов в будущем. Для начала следует сказать, что прогресс был медленным. Мэри жила в больницах закрытого типа примерно столько же, сколько я — на белом свете. Поэтому я понимала, что внутренние барьеры окажутся прочными: защитные механизмы, выстроенные против невыносимого существования и прошлого, с которым она была не готова столкнуться. В первые часы наших зарождающихся отношений пациента и терапевта в воздухе подолгу висело молчание: Мэри смотрела в пол, а затем поднимала взгляд, будто проверяя, не ускользнула ли я за дверь незаметно для нее.

Сессии давались Мэри тяжело, но нельзя сказать, что она не хотела рассказывать о детстве и юности. Один из долгих периодов тишины был прерван внезапным осознанием: она не могла перестать наносить себе вред, так как казалось, что по ощущениям это будет сравнимо с потерей лучшего друга. В ходе беседы мы постепенно пришли к пониманию, что Мэри долгое время считала, будто ее тело не представляет ценности.

Эта мысль поселилась в ее голове из-за сексуализированного насилия со стороны отца, пережитого в подростковом возрасте. Как-то раз, когда Мэри было 14 лет, она вернулась из школы раньше обычного — как раз в то время, когда проснулся отец, работавший в ночную смену. Дома не было никого, кроме них: мама, у которой была инвалидность, находилась в больнице на плановом уходе. Отец отвел Мэри в ее комнату и стал приставать, тем самым положив начало безжалостному циклу насилия. Мужчина угрожал, что уйдет из семьи, не оставив им ни гроша, из-за чего детей отправят в детдом.

Насилие причинило Мэри вред сразу в нескольких аспектах. Впервые оно произошло вскоре после начала менструации, из-за чего стало прочно ассоциироваться с переходом к зрелости. Девушка стала ненавидеть повзрослевшее тело — символ ее беспомощности и унижения, то, что принадлежало ей по праву, но было отобрано отцом. Помимо отвращения к себе, Мэри испытывала сильное чувство вины: ей казалось, что она стала соучастницей этого насилия, пусть и из страха за судьбу четырех братьев и сестер, а еще — что она каким-то образом заняла место матери за счет молодости и здоровья. Девушка была слишком напугана и ничего не рассказывала болеющей маме. При этом она на интуитивном уровне чувствовала ту ярость и фрустрацию, с которой могла столкнуться: иногда матери жертв сексуализированного насилия направляют злость на собственных детей и обвиняют их в тех ужасах, что они пережили, — таким образом родитель защищает себя от гнева, беспомощности и ощущения предательства.

С возрастом Мэри лишь упрочила представление о себе как о грязной и ущербной, ее чувства злости и стыда усилились. Одним из катализаторов послужило начало серьезных отношений с Нейтаном — уборщиком, с которым Мэри познакомилась на работе. Он казался дружелюбным, даже добрым. Через полгода девушка забеременела, и тогда его поведение изменилось. Он относился к беременности как к провокации, спрашивал, точно ли отец он, а не кто-то другой, и открыто заявлял, что Мэри таким образом пытается вынудить его жениться. Парень стал раздражаться все больше, когда Мэри полностью отказалась от секса: ей и без того было некомфортно, а теперь она и вовсе не могла справиться с чувствами, когда посягали на ее тело. Нейтан вступил в бессознательную борьбу с еще не рожденным ребенком за тело Мэри и стал вести себя агрессивно. Он бил ее, обвиняя в изменах и лжи. Мэри очень стыдилась насилия со стороны отца, поэтому не смогла рассказать об этом Нейтану и объяснить, почему на самом деле ей так тяжело вступать в физический контакт.

Отец Мэри никогда не признавал, что совершает насилие. С Нейтаном же было иначе: каждый раз он раскаивался, молил о прощении и пытался загладить вину походами в ресторан или покупкой цветов. На наших сессиях Мэри отмечала: ее немного утешало то, что Нейтан, казалось, понимал неправильность своих поступков. Но иллюзия исчезла, когда ближе к концу срока он ее изнасиловал. У Мэри началась сильнейшая депрессия: ее накрыли чувство беспомощности и вера в то, что она не хозяйка своему телу и жизни в целом. Лишь понимание, что внутри нее растет малыш, сглаживало невероятную тяжесть плохого обращения, которое было регулярным.

За 30 лет мне довелось наблюдать, как пациенты на консультациях ведут себя странно, тревожно и вызывающе. Некоторые отчаянно пытаются скрыть воспоминания и эмоции, хотя задача терапии — вынести их на поверхность. Другие считают психотерапевта противником, которого нужно одолеть, и хватаются за возможность поменяться ролями, даже если воспринимают специалиста как возможный источник любви и понимания.

За все это время Паула оказалась единственной пациенткой, которая не хотела, чтобы я увидела ее лицо. На сессиях в течение нескольких недель она угрюмо сидела, спрятавшись за огромными темными очками и отказываясь их снимать. Очки — первый из многочисленных барьеров, которые эта вспыльчивая, травмированная и напуганная женщина стремилась воздвигнуть между собой и миром, где она видела презрение и насмешку в каждом слове, жесте и выражении лица. Я пыталась разглядеть личность пациентки и проблески зарождающихся отношений, но передо мной открывалась лишь темнота.

Из направления я узнала, сколько боли, гнева и агрессии скрывается за этим барьером. Опыт насилия в прошлом характерен для тех, кого направляют к судебному психологу. Однако, читая краткое описание положения вещей, я забеспокоилось сильнее обычного. Паула не просто страдала от насилия и проявляла его в течение жизни. Она вела себя агрессивно по отношению к медицинским работникам, которые пытались ей помочь, особенно если чувствовала, что они могут ее отвергнуть.

Я все еще жила в Мидлендсе и могла выбирать пациентов, с которыми планировала работать в качестве судебного психотерапевта. Традиционно работа с пациентками, которые были в меньшинстве и в целом не угрожали окружающим, считалась более сложной, чем с пациентами, которые совершили множество насильственных преступлений и составляли подавляющее большинство.

К судебному психотерапевту Паулу направила общественная группа психологической помощи: ее участники устали мириться со все более агрессивным поведением пациентки и посчитали ее слишком опасной для себя. А с ними, в свою очередь, связался напуганный терапевт, отчаянно нуждавшийся в помощи. На встречах с лечащим врачом она постоянно оскорбляла персонал клиники, так что в конце концов ей сказали, что больше не могут ее обслуживать. В ответ на это она взяла врача в заложники, вооружившись ножом. Позднее она вспоминала об этом случае смеясь. Пока Паулу выводили из клиники, она била стекла, пинала столы и срывала таблички с дверей. После того как первоначальные обвинения в причинении ущерба были сняты, Паула написала несколько писем врачу, где угрожала убийством. Ей предъявили обвинения по новой статье, которые включали угрозы убийством, и она признала себя виновной. Именно это привлекло к ней внимание сотрудников отделения судебной медицины и в конечном счете привело в клинику, где работала я: лечение было условием ее направления на пробацию.

Врач, оказавшийся в заложниках, физически не пострадал. Но позднее я узнала, что такая агрессия характерна для женщин, у которых уязвимость тесно переплетается с неуравновешенностью. Паула страдала от пограничного расстройства личности. Она не могла удержаться от того, чтобы не впадать в крайности. Я назвала их вулканом и пропастью: вспышки неистового гнева сменялись депрессивными эпизодами, которые приводили к изоляции, самокопанию и чувству отвращения к себе, из-за чего женщина была опустошена. Уверенная, вызывающая и агрессивная маска, которую она надевала, так хорошо скрывала глубоко укоренившиеся слабости — последствия жестокого обращения в детстве со стороны деспотичной матери и отца-алкоголика, который часто уходил из дома.

По всей видимости, мать Паулы страдала от послеродовой депрессии и относилась к дочери с долей презрения и жестокости, которая граничила с садизмом. Она винила Паулу (своего первенца) в том, что та прервала ее успешную карьеру танцовщицы. Весь гнев и отчаяние женщина сосредоточила на девочке, а другим детям дарила любовь. Отец Паулы в трезвом состоянии был любящим и внимательным, но под влиянием алкоголя становился жестоким: он набрасывался на нее и на мать. Поэтому девочка решила стать крайней, чтобы защитить сестер.

Из-за таких родителей Пауле часто приходилось одной присматривать за тремя сестричками или оставаться со взрослыми, которые совсем не подходили на роль нянек. Отсюда и постоянный страх девушки быть покинутой. С шести лет она подвергалась сексуализированному насилию со стороны одного из пожилых родственников. Это продолжалось до тех пор, пока ей не исполнилось 11. Он склонил Паулу к сексуальной связи, добиваясь ее молчания угрозами и подкупом. Девочка же принимала такое поведение за любовь. Насилие прекратилось только тогда, когда мужчина был арестован за растление другого ребенка, но родители Паулы никогда не спрашивали, не сделал ли он с ней то же самое, а она не рассказывала им из страха, что он выполнит свою угрозу и убьет ее. Ее подростковые годы можно описать как порочный круг агрессии, сексуальной распущенности, злоупотребления психоактивными веществами и, что стоит отметить отдельно, жестокости по отношению к животным в моменты отчаяния. Последнее казалось мне особенно удручающим, поскольку это свидетельствовало о садистских наклонностях и презрении к слабости. В 16 лет она познакомилась с мужчиной, за которого позднее вышла замуж, а в 18 забеременела и родила дочку.

Еще до знакомства с Паулой я поняла следующее: постоянное насилие и обесценивание чувств в детстве легли в основу расстройства личности, которое влияет на самооценку человека, его эмоциональную устойчивость и способность выстраивать отношения с другими. Как и в случае со многими детьми, которые подверглись жестокому обращению, в сознании Паулы глубоко укоренились чувства вины и стыда за пережитое физическое и сексуальное насилие. Внутри девушки шла борьба между этими чувствами и желанием быть любимой, которое не было удовлетворено в детстве. Пренебрежение со стороны тех, кто должен был о ней заботиться, и насилие со стороны тех, кто проявлял интерес, привели к представлению о себе как о женщине, которая одновременно жаждала любви и отвергала ее. Все это сформировало настолько уязвимую личность, что ее можно было ранить даже самым нежным прикосновением. А самовосприятие девушки оказалось таким хрупким, что его разрушал и слабый намек на пренебрежение или отвержение. Отношения Паулы складывались как серия конфликтов и противоречий, что характерно для людей с диагностированным пограничным расстройством личности. Девушка искала человека, который бы о ней позаботился, но, как только он появлялся, отвергала всякие попытки. Она боялась, что ее бросят, и поэтому пыталась спровоцировать расставание. Она хотела любви, но, получая ее, воспринимала чувства как нечто посягающее на ее свободу и сопротивлялась им.

Когда мы начали проводить сессии, Пауле было уже под 40 и она успела стать бабушкой. При этом на протяжении нескольких десятилетий она жила с ощущением собственной никчемности и мыслью о том, что ее невозможно любить. Это негативно сказалось на отношениях практически со всеми людьми, которые были для нее важны. Особенно с мужем Рубеном и двумя детьми. Пока они росли, Паула чрезмерно контролировала их, постоянно оскорбляла, а иногда опускалась до физического насилия, после чего горько жалела об этом и старалась показать заботу. Особенно агрессивно она вела себя по отношению к близким, когда те хотели уйти и встретиться с друзьями или когда она пыталась порезать себе вены и родные отбирали лезвия и перевязки. Лишь с помощью пьянящего насилия по отношению к себе и другим женщина могла избавиться от ужасных чувств или заполнить пустоту внутри. Паула поклялась, что никогда не станет обращаться со своими детьми так, как обращались с ней. Каково же было ее отчаяние, когда она обнаружила неумолимую тягу к повторению той жестокости и созданию нестабильной обстановки из детства.

Наши сессии начались в тот период, когда уязвимость Паулы обострилась: она не могла спать по ночам из-за страха, что родные покинут ее так же, как родители. Обстоятельства, которые свели нас вместе, усилили ее страх и деструктивное поведение: отказ от предоставления медицинских услуг вызвал чувство, будто ее изгоняют и притесняют. Паула нашла логичное объяснение своим действиям, которые привели к этой ситуации: компетенции персонала клиники оставляли желать лучшего, а врач заслужил ее месть из-за того, что решил отказаться от пациентки. По мнению Паулы, жертвой была лишь она. Женщина, рассерженная и напуганная, чувствовала себя еще более уязвимой из-за того, что ей приходилось посещать клинику амбулаторно. Необходимость обратиться за помощью сама по себе казалась ей унижением — признанием того, что ранимость, которую она так долго пыталась замаскировать насильственным поведением, существовала на самом деле.

Темные очки, за которыми она пряталась на первых сессиях, стали символом женщины, которая оказалась пленницей — как тела, которое она ненавидела, скрывая кожу со шрамами за длинной и свободной одеждой, так и эмоций — страстного желания быть любимой, которое переплеталось с параноидальной подозрительностью ко всем, кто проявлял по отношению к ней заботу. Она постоянно сопротивлялась тому, чего хотела больше всего, и не доверяла другим, ведь в конечном счете они получили бы возможность ранить или оставить ее. Ее поведение — наглядная иллюстрация тех противоречий, что одолевают жертв насилия, пережитого в детстве. Человек отчаянно нуждается в любви, но презирает это желание, считая его признаком слабости. Он боится, что его бросят, но при этом постоянно провоцирует окружающих и проверяет, уйдут они или нет. Такая стратегия дает ощущение контроля и упреждает уход близкого, который неизбежен. Потребность в заботе сочеталась с уверенностью в том, что она ее недостойна. Во время сессий Паула рассказывала о разрушительном страхе, что муж вот-вот ее бросит, и в то же время о желании, чтобы он ушел на самом деле и она обрела покой и определенность в том, что у нее нет партнера. Окончательное расставание казалось более привлекательной перспективой, чем постоянные переживания и ожидание этого момента.

«Я, Анна Моц, как составитель данного отчета, заявляю, что считаю его содержание достоверным, и понимаю, что он может быть представлен на рассмотрение суда».

В некотором смысле это самые непримечательные, наименее спорные слова в оценке психологического риска, которая может содержать шокирующие подробности жестокого обращения. И в то же время они могут казаться самыми важными. Для человека, который ставит свою подпись, они подчеркивают следующее: отчет — это нечто большее, чем бумага, которую нужно составить и отправить анонимно, проставив ряд галочек и выполнив свои обязательства. Это документ, который окажет существенное влияние на жизнь тех, кого в нем оценивают или описывают. Людей, перед которыми вам, как правило, придется предстать в суде, чтобы изложить свою точку зрения и обосновать свои выводы. Сделанные выводы, скорее всего, серьезно повлияют на жизнь детей, чьих родителей анализируют в этом отчете.

Входить в здание суда (будь то суд по семейным делам, Королевский суд Англии и Уэльса или мировой суд) всегда волнительно. Над входом в Королевский суд висит герб с девизом британской монархии Dieu et mon Droit. Проходя под ним, всегда остро чувствую восторг и ответственность. Каждый раз я испытываю благоговейный трепет перед мощью судов наряду с осознанием собственной роли в судебном процессе. Я понимаю пределы того, что я вправе обоснованно заявить и насколько суд может полагаться на мои показания. Я также понимаю, что рискую показаться более уверенной в своих доказательствах и ответах на вопросы, чем есть на самом деле, ведь любой психолог старается честно проанализировать сложную ситуацию, в которой остается множество неизвестных и непознаваемых факторов.

Не все дела такие, какими кажутся на первый взгляд, — даже те, в которых было ужасное насилие или недосмотр. Иногда результаты психологической оценки удивляют, вселяя надежду там, где, казалось бы, ее нет. Судебного психолога просят рассматривать как статичный риск, основанный на доказанных фактах, так и динамический: он может меняться с течением времени в зависимости от обстоятельств, а также условий вроде будущей психотерапии. Иногда родитель, которого изначально определяют как угрозу для ребенка или как неспособного о нем позаботиться, может избавиться от такого ярлыка. Искреннее желание, грамотная психотерапия и поддержка порой меняют жизнь человека, и его начинают считать заботливым, безопасным и надежным взрослым. Для кого-то это означает окончательный уход от жестокого партнера, получение достойного жилья и доступа к профессиональной помощи для того, чтобы воспитывать ребенка. Для других это лечение психических заболеваний и избавление от наркотической или алкогольной зависимости. Участие государства через социальные службы, первоначально воспринимавшееся как навязчивое и бесцеремонное, может стать долгожданным источником поддержки.

Психолог также должен помнить о важности рекомендаций, которые его просят дать после оценки. Экспертный отчет, представляемый в суд, поможет определить судьбу нескольких человек, и эти изменения могут быть положительными или отрицательными. Не раз мне снились кошмары, в которых дети обвиняли меня в том, что я отправила их обратно к жестоким родителям или, наоборот, разлучила с теми, кто их любил и заботился, пусть и не был идеальным. Разве я не увидела, что мама врала? Разве я не понимала, что жестокое обращение будет и в детском доме? Знаю ли я, каково это: не иметь ни близких, ни дома?

Решения по этим нюансам и неизвестным моментам принимаются в зале суда. Иногда мне приходится отвечать на вопросы судьи и адвоката. Судебные разбирательства по вопросам опеки выявляют не только весь ужас жестокого обращения с детьми со стороны тех, кто должен заботиться о них, но и трудности, которые могут возникнуть при принятии решений с долгоиграющими последствиями — тех, которые отвечают интересам ребенка и являются справедливыми по отношению к родителю. Последнее тоже крайне важно учитывать, однако потребности ребенка стоят на первом месте. Эта обязанность суда подкрепляется трагическими историями, когда дети получали серьезные увечья или умирали после того, как их возвращали на попечение взрослым, которым было оказано чрезмерное доверие.

Представление доказательств и перекрестный допрос по экспертному отчету бывают трудными. В процессе вы встречаетесь лицом к лицу с теми, кому давали оценку, с теми, чьи действия вы судили, а теперь у этих людей появилась возможность судить вас. Нередко они наблюдают за вами с мрачным выражением лица, сидя в зале суда, пока вы даете показания. Серьезность обстановки и присяга заставляют психолога подвергать сомнению собственный анализ и выводы, задаваясь вопросом, насколько справедливо делать акцент на том или ином моменте или насколько уверенно можно давать рекомендации. Иногда бывает, что другие специалисты (судьи или эксперты с солидной репутацией) придерживаются точки зрения, которая сильно отличается от вашей, в отношении конкретного человека или обстоятельств дела.

За свою карьеру я давала устные показания в судах по семейным делам в рамках более чем 50 дел. В этой главе я расскажу о двух случаях, которые произвели на меня самое большое впечатление. В обоих делах тщательнейшим образом рассматриваются женщины, которые плохо обращались со своими детьми. Порой складывалось впечатление, что под судом оказалось само их материнство. Один случай выдвинул на первый план сложность решения по вопросам опеки в ситуации, когда мать явно совершала серьезные насильственные действия, но при этом также существуют смягчающие обстоятельства и перспектива изменения человека. Второй случай показал, что ни одно дело такого рода никогда не оценивается как объективная сумма его частей. Напротив, существует целая паутина предубеждений, окружающих одну из самых эмоциональных тем в жизни: что значит быть матерью и кто этого заслуживает.

Психолог не должен заранее делать выводы о пациенте, но всем нам свойственно иметь определенные ожидания от человека, о котором вы много читали еще до первой встречи. Саффир — мама двух маленьких сыновей, самой ей 20 с небольшим. Меня попросили дать ей психологическую оценку после того, как дети пострадали и от физического насилия, и от пренебрежения с ее стороны. Я предполагала, что встречусь со сдержанной, отстраненной и защищающей себя девушкой. Это было свойственно тем женщинам в ее возрасте, с которыми мне доводилось иметь дело. Я сидела напротив огромного количества женщин, которые оказывались в подобных ситуациях: их обвиняют в серьезных преступлениях или несоблюдении родительских обязанностей, но сами они выглядят как напуганные девочки. Уйти из помещения они не могут, поэтому кажется, будто они пытаются спрятаться внутри собственного тела.

Саффир же изменила все элементы этого архетипа. Она была девушкой крупной, спортивного телосложения, которое сочеталось с добрым и великодушным характером. Она светилась и была эмоционально открыта. Взгляд ее был прямым, ясным и сосредоточенным — она не пыталась скрыть грусть или стыд. Она двигалась грациозно несмотря на множество слоев одежды, скрывавшей ее тело. Саффир быстро и оживленно ответила на мои первые вопросы — те, которые так часто наталкиваются на каменную стену несговорчивого пациента или подозреваемого. Как всегда, я рассматривала вероятность, что мной манипулируют: в начале нашего разговора она отметила, что я прекрасно умею слушать — и видно, что мне не все равно. Но мне было трудно избавиться от первого впечатления, что теплота и интерес Саффир — подлинная часть ее личности.

Я еще больше в этом убедилась, когда девушка стала рассказывать о сыновьях — четырехлетнем Оуэне и двухлетнем Джоэле. Как правило, родители, которые предстают перед судом по вопросам опеки, описывают детей одним из двух способов. Первый — в крайне негативных выражениях, подчеркивая плохое поведение ребенка, из-за которого они якобы вынуждены были поступать так, как поступали. Второй — рассказ об идеальных детях, которые никогда не плачут, не жалуются и не просыпаются посреди ночи («золото, а не ребенок» и «люблю безумно»). Оба подхода играют против родителя, который по какой-то причине не хочет честно взглянуть на произошедшее: он или создает нереалистичный и сентиментальный образ детей и родительства в целом, или полностью отрицает применение силы по отношению к невинному ребенку, видя в нем некого злоумышленника. Саффир не поддавалась ни одной из этих крайностей. Она просияла, когда я задала настолько открытый вопрос, насколько это возможно. Это был вопрос матери, детей которой нашли на улице в холодную погоду в грязной одежде. Было заметно, что они недоедают, а на худых телах виднелись синяки.

— Расскажите мне о мальчиках. Какие они? И что у вас как мамы получается с ними лучше всего? — спросила я.

Ответ оказался длинным и включал в себя описание характеров ребят, их потребностей и различий. По ее словам, Оуэн был веселым, общительным и энергичным. Это искатель приключений, которому нравится играть, ему интересно все, а самое любимое занятие — бегать или играть в футбол. Джоэл же более спокойный. Это «мечтатель», которому нравится слушать сказки и наблюдать за игрой домашних кошек. У каждого была любимая игрушка, которая была с ними всегда. Оба могли начать капризничать во время купания, если вода была хоть чуточку горячее или холоднее. Саффир переживала, что Джоэл, более рассудительный из них двоих, посчитает обстановку в яслях слишком суетливой и даже пугающей. Старшему брату там нравилось, и он должен был скоро пойти в начальную школу.

Саффир говорила так, как могла бы говорить любая любящая мать, женщина, которая никогда не окажется в зале суда, умоляя о сохранении опеки над детьми. Как у всех заботливых родителей, ее любовь проявлялась в том, насколько хорошо она знала своих детей, во внимании к тонкостям их характеров, в переживаниях о возможных сложностях, с которыми ребятам предстоит столкнуться, и в умилении их причудам. И все же Саффир не была обычной мамой, которая любит и с которой безопасно. Она наносила мальчикам телесные повреждения, которые были классифицированы как умышленные. Кроме того, она призналась, что била Оуэна, когда теряла над собой контроль. Социальные службы посчитали, что Джоэл относится к группе риска, так как его мать не выполняла свои родительские обязанности (к тому же, вероятно, его медленный рост свидетельствовал о проблемах с развитием). Саффир признала, что недостаточно заботилась о сыновьях, когда к ней пришли полицейские: соседи сообщили, что мальчики, грустные и растерянные, бродили по улице, потому что их не пускали домой.

Какой бы сильной симпатией я ни прониклась к Саффир во время первого разговора, как бы ни была тронута ее подробным рассказом о ребятах, мальчики серьезно пострадали. Для начала следовало выявить причины такого поведения — как те, что лежат на поверхности, так и те, что скрылись в глубине. Только после этого мы смогли бы приступить к обсуждению вопроса, можно ли в будущем воспринимать Саффир как безопасного и надежного родителя.

В деле Саффир сочетались две проблемы: неисполнение родительских обязанностей, поскольку для девушки была важнее ее социальная жизнь, и случаи насилия в сложных ситуациях, с которыми любой родитель маленьких детей должен научиться справляться безопасно. Саффир любила устраивать долгие и шумные вечеринки, которые вызывали беспокойство соседей. Проблема была не только в шуме, но и в том, что Оуэн и Джоэл подолгу оставались в саду, предоставленные сами себе. Мать была занята и не обращала внимания на их потребности. В дополнение к этому пренебрежению Саффир неоднократно применяла насилие к сыновьям во время вспышек агрессии. В такие моменты девушка думала, что иначе справиться с ребятами невозможно. Она рассказывала, как мальчики могли «превращаться в чудовищ», а на месте «доктора Джекилла появлялся мистер Хайд». Большинство родителей понимают, что подобное проявление характера — обычное дело для детей в этом возрасте. Для Саффир же это было невыносимо. Она сама впадала в приступы паники, ярости и истерии, готовая на все, чтобы заставить их замолчать. Она описала один случай, когда «не выдержала» и потянулась за каким-то предметом, чтобы пригрозить им. В руки попалась металлическая ложка, которой она только что помешивала горячий суп для полдника. В ярости девушка начала бить детей, оставляя на руках небольшие ожоги. Еще Саффир рассказала, что как-то раз сильно вывернула руки Оуэну и это привело к перелому — потребовалось ехать в больницу.

Нитью, связывающей цепочку тревожных происшествий, была эмоциональная неустойчивость Саффир: ее склонность то впадать в сильнейший гнев, то резко успокаиваться, при этом сопровождая процесс вспышками насилия. Они были пугающими, но кратковременными. Как только она понимала, что натворила и какие последствия имеют ее действия, она возвращалась к роли заботливого родителя. Она была поражена следами ожогов на руках сыновей, которые сама же оставила. А при переломе руки быстро отвезла Оуэна в больницу, как только поняла, что нанесла ему серьезную травму. Как Джекил и Хайд вели себя не мальчики, а их мать: она не могла контролировать дикие колебания между заботливым вниманием и яростью, сметающей все на своем пути.

Чтобы лучше понять поведение Саффир и ее искаженное восприятие собственных сыновей, я обратилась к работам Мелани Кляйн, австро-британского психоаналитика, которая оказала большое влияние на развитие профессии в первой половине XX века. Кляйн была известна работой с детьми, исходя из чего она сформировала одну из своих основополагающих теорий развития — параноидно-шизоидную позицию. Она описывает предполагаемую психологию младенцев в течение первых нескольких месяцев их жизни. Согласно теории Кляйн, младенцы не способны осознать, что и хорошее, и плохое могут сочетаться в одной и той же сущности. Ребенок не может понять, что мать, которая его кормит, может иногда лишать его чего-то или расстраивать. Вместо этого малыш «расщепляет» эти чувства: он видит «хорошую» грудь, которая дает, и «плохую», которая отказывает. Он чувствует, что этот контраст его преследует. Кляйн утверждала, что при нормальном развитии на смену параноидно-шизоидной позиции в возрасте примерно шести месяцев приходит депрессивная позиция: ребенок начинает понимать, что хорошее и плохое могут существовать в пределах одного и того же человека[7].

Способность выйти за рамки параноидно-шизоидной позиции, воспринимать амбивалентность и двусмысленность — это критический этап в развитии человека, обладающего эмпатией, социальными навыками и способностью формировать здоровые отношения, где мы признаем, что партнер, которого мы любим, может быть тем, кого мы порой ненавидим. Кляйн называла способность мириться с такой двойственностью «депрессивной позицией». Это развитие — важнейшая часть психотерапии, когда пациент заново учится через свои отношения с терапевтом тому, что хорошее и плохое, поддерживающее и критикующее должны сосуществовать. Тем не менее эта эволюция не всегда однозначна, и мы не обязательно полностью избавляемся от стремления видеть в «объектах» (в терминах Кляйн) исключительно хорошее или плохое. Она писала: «Любовь и ненависть одновременно борются в сознании ребенка. И эта борьба в определенной степени продолжается на протяжении всей жизни. Она может стать источником опасности в человеческих отношениях»[8]. В тревожные времена все мы можем вернуться к поляризованному и ригидному мышлению параноидно-шизоидной позиции: снова впасть в инфантильное состояние, где все или хорошо, или плохо. Если плохое существует вне нас, то ужасен мир. Если оно находится внутри нас, то мы ненавидим себя.

Я пришла к выводу, что такое отношение к другим и к самой себе лежало в основе недостатков Саффир как родителя. Часто она пребывала в состоянии, близком к параноидно-шизоидной позиции, опасно колеблясь между восприятием сыновей как источника всего замечательного в ее жизни и как причины конфликтов и страданий — «чудовищ», как она сама их называла. Ее неспособность помнить о хорошем и плохом, уравновешивая, как и положено любому родителю, моменты любви и радости с моментами усталости и разочарования, означала, что она не могла самостоятельно успокоиться в те мгновения, когда мальчики впадали в истерику. Вместо этого она втягивалась в битву, где ее ребенок становился плохим объектом, а насилие казалось единственным выходом из временно́й спирали.

Эта склонность также помогла мне объяснить ее крайне положительное, даже несдержанное отношение ко мне в начале нашей работы. Я привыкла к настороженному восприятию, когда новый пациент взвешивает, смогу я ему помочь или нет. Однако Саффир сразу стала хвалить меня и горячо приветствовать — так она поместила меня на пьедестал и начала считать «хорошим объектом» (то же, что заботливая и кормящая грудь). Это не значит, что Саффир вела себя абсолютно невинно на наших сессиях, пока я составляла оценку психологического риска. Как и многие в ее положении, она иногда пыталась поменяться ролями. Однажды Саффир спросила, есть ли у меня дети и как бы я себя чувствовала, если бы кто-то объявил меня «неподходящей матерью», которая не может поставить потребности детей выше собственных. Часто возникает соблазн отреагировать на эти вопросы: отклонить провокационное предложение или поделиться чем-то из своей жизни с пациентом, с которым вы чувствуете личную связь. Но важно сопротивляться этому желанию и сохранять четкие границы. Раскрытие информации о себе переводит в сферу дружбы и может нести в себе риск того, что оно вызвано потребностями терапевта, а не пациента. Психотерапевт должен, насколько это возможно, позиционироваться как чистый лист, на который пациент может спроецировать собственное восприятие и потребности, оставляя пространство для переноса и сводя к минимуму возможности для искажений и подозрений. Подтверждение, что у вас есть дети, может вызвать зависть, тоску или ненависть, а сообщение о том, что вы счастливы в браке или недавно развелись, создает реальность, которая может подорвать цель и целостность терапии[9]. Но эти вопросы важно рассмотреть даже без ответа на них. Они напоминают мне, что человеческий опыт непрерывен. Мы с пациенткой не находимся в разных мирах: я могла бы сидеть на ее месте, чувствуя ту же боль.

Начав готовить выводы для своего отчета, я понимала, что это дело не из тех, которые будут решены на бумаге. Жестокое обращение Саффир с сыновьями и пренебрежение к ним были очевидны и требовали действий. Ее рассказ о том, как внутри нее разгоралась ярость, превращая ее в чудовище, которое могло видеть в любимых сыновьях лишь зверей, нуждающихся в приручении, был таким же резким, как и действия, которые она описывала. Однако с точки зрения динамического риска нельзя было сделать вывод, что Саффир безнадежна. Несмотря на приступы ужасного импульсивного гнева и насилия, девушка, очевидно, была способна заботиться о сыновьях, сопереживать им и реагировать на их нужды. Она обладала не только способностью, но и желанием. Саффир хотела пройти курс лечения и не была против внимания местных властей к воспитанию ее детей. Она также понимала, зачем нужна оценка психологического риска. Она признала и приняла на себя ответственность за свои действия и подчеркнула, что сделает «все возможное», чтобы разобраться со своим поведением, подавить худшие побуждения и стать мамой, которая сможет обеспечить постоянный, безопасный и надежный уход за детьми. Когда я отметила, что это может включать в себя длительный курс психотерапии, сосредоточенный на ее гневе, его причинах и последствиях, включая глубокое погружение в детские воспоминания, Саффир сказала, что ей не терпится начать. Я занимала позицию осторожного оптимизма в отношении того, что удастся изменить один динамический фактор риска, который представлял наибольшую опасность для сыновей Саффир, — ее собственное неустойчивое поведение.

Подготовленная мной оценка рисков отражала двойственность, которая пронизывала жизнь Саффир и ее дело. Она была одновременно и источником насилия, и его жертвой. Ранее она состояла в абьюзивных отношениях, а ее детство прошло в детском доме и приемных семьях. В худшие моменты, когда Саффир обуревали молниеносные вспышки неконтролируемых эмоций, она явно была матерью, с которой небезопасно. И все же в подавляющем большинстве случаев она проявляла такую любовь, чуткость и заботу, которых ожидают от родителей. Саффир обвиняли в неисполнении родительских обязанностей, но в то же время она была внимательна к мальчикам, их характерам и внутреннему миру. Саффир отчаянно нуждалась в помощи, чтобы справиться со вспышками гнева, из-за которых она теряла контроль и становилась опасной. Она знала, что должна обеспечить детям спокойную и заботливую среду, которой сама была лишена.

Оценивая подобный случай, психолог должен распознать как хорошее, так и плохое, заключенное в одном и том же человеке, и разобраться в противоречивом поведении. Как и в других сходных делах, я беспокоилась, что могу слишком отклониться в ту или иную сторону: приуменьшу сохраняющийся риск для детей или недооценю возможность матери вроде Саффир изменить свое поведение[10]. В итоговом отчете было изложено все это, подробно описаны факторы, которые могут привести к причинению вреда детям в будущем, а также то, как лечение и защитные меры способны снизить эти риски — в теории до такой степени, что Саффир можно будет доверить заботу о детях без привлечения социальных служб. Завершив отчет словами о том, что я считаю его содержание правдивым и что он может быть передан в суд, я была почти уверена, что мое участие в этом деле еще не окончено.

Если Саффир казалась мне обезоруживающей, то Джеки заняла оборонительную позицию с первых минут нашей встречи. Она ясно дала понять, что разговаривать не желает. Девушка считала, что процесс психологической оценки и все, что с ним связано, — это возмутительно, оскорбительно и вообще пустая трата времени. Она смотрела на меня с раздражением. У нее были короткие светлые волосы, куртка из искусственного меха свободного кроя и ботинки в стиле милитари. Такой образ казался чужеродным в непримечательном кабинете, где проходила наша сессия.

Дело было серьезным. Дочь Джеки Эми, которой тогда было 11 месяцев, взяли под опеку после серьезных травм, которые признали нанесенными умышленно. Среди них было кровоизлияние в мозг, которое могло стать результатом сотрясения, прямого удара или падения на твердую поверхность. У девочки также были порезы и синяки по краям лица, свидетельствующие о том, что ее ударили или поцарапали. В качестве потенциальных нападавших рассматривались только Джеки и ее партнер Леон, которые вместе занимались воспитанием Эми (так называемый круг подозреваемых). Эми отдали в приемную семью, она выздоровела, а Джеки в это время проходила ряд проверок — с девочкой и без. В рамках этого процесса Джеки и Эми оценивались по методике, которая называется «незнакомая ситуация»: ребенка оставляют в комнате с родителем, незнакомцем и в одиночестве, при этом соблюдая разную последовательность. Так определяется тип привязанности между родителем и ребенком[11]. Было отмечено, что Эми не проявляла особого беспокойства, когда Джеки уходила из комнаты, продолжая играть с предоставленными игрушками, а затем отползала от матери, когда та возвращалась.

Несмотря на ужасное насилие, которому подверглась ее дочь, Джеки вела себя так, будто главная жертва именно она. Она была в ярости из-за того, что у нее забрали Эми, и ясно выразила свое недовольство социальными службами и мной лично. Ни ее поведение, ни объяснение событий не были убедительными. Джеки утверждала, что Леон не мог нанести повреждения ребенку незаметно для нее и что она не видела царапины, кровоподтеки или какие-либо изменения в поведении Эми до тех пор, пока не решила везти ее в больницу. Я стала расспрашивать ее о том, как же могли появиться эти травмы, если их не наносили ни она, ни Леон. Джеки ответила, что знает только одно: она оставила Эми в кроватке на дневной сон, а девочка была энергичной и спать не хотела. Наверное, она попыталась встать и упала, а Джеки услышала непривычный пронзительный плач. Когда женщина вернулась к кроватке, то увидела, что Эми лежит лицом вниз, прислонившись головой к перекладинам. Вероятно, именно это могло стать причиной серьезных травм. Джеки посчитала, что Эми сама расцарапала себе лицо, и после этого ребенку коротко подстригли ногти. Девушка настаивала, что только после этого предполагаемого несчастного случая заметила, что дочка ведет себя странно, она бледная, и кажется, что у нее кружится голова. И в этот момент Джеки решила отвезти ребенка в больницу. Эта версия кажется неправдоподобной и не соответствует заключению врача. К тому времени, когда Эми привезли в больницу, синяки изменились в цвете, а выраженная припухлость на голове указывала на то, что травмы были нанесены по меньшей мере сутки назад.

Как психолог и судебный психотерапевт, я должна сохранять спокойствие, проявлять интерес и сострадание, воздерживаться от суждений и слушать. Но задача оценки риска резко контрастирует с более поздней стадией психотерапии и предъявляет иные требования. У специалиста есть разрешение как можно ближе подобраться к истине по серьезному и тревожащему вопросу, и времени для этого мало. У нас нет такой роскоши, как серия встреч на протяжении нескольких месяцев, когда квалифицированный психотерапевт аккуратно вытягивает пациента из сложных ситуаций — сознательных и бессознательных. Из-за сжатых сроков процесс оценки может стать крайне напряженным. Я почувствовала, как во мне зарождаются разочарование и безысходность, так как я посчитала, что мать, которая или применяла насилие к девочке, или игнорировала его, пыталась обмануть меня, выдав абсурдную версию произошедшего.

Однако мне пришлось отбросить это чувство, чтобы разобраться со второй половиной задачи: нужно понять, что привело Джеки в такую ситуацию, какие психологические причины лежат в основе ее действий как матери и есть ли возможность помочь ей, чтобы она стала родителем, с которым безопасно. У нее уже были выявлены расстройство личности (истерическое и пограничное) и замкнутость, а в анамнезе — послеродовая депрессия. В ее досье входили кражи в магазинах и воровство. Диагноз Джеки указывал на импульсивность, сложности в поддержании отношений и склонность к драматизации. Об этом же свидетельствовал, на мой взгляд, наиболее значимый факт в ее прошлом: она внезапно отказалась от старшего ребенка, когда начала встречаться с Леоном. За два года до этого она передала восьмилетнюю дочь на попечение отцу и после этого почти с ней не общалась. Джеки рассказала, что прежняя семейная жизнь казалась ей скучной и неинтересной: они жили в пригороде в отдельном доме, а она подрабатывала в пабе неполный рабочий день. Именно там она познакомилась с Леоном, который, на ее взгляд, был классным, привлекательным и помог ей снова почувствовать себя живой.

Будучи в таком возбужденном состоянии, она, казалось, оставила старую жизнь без колебаний и сожалений. Джеки отреагировала с раздражением и даже некоторой скукой на мой вопрос, как ее уход мог повлиять на дочь. Этот факт в сочетании с результатами проверки по методике «незнакомая ситуация» дал мне серьезный повод для беспокойства: я сомневалась, что Джеки способна создавать и поддерживать отношения, которые позволили бы детям сформировать надежный тип привязанности. Рассказывая о Леоне, девушка светилась и показывала заинтересованность. Описание дочери, напротив, было плоским и общим — таким, будто она говорила о ребенке, которого не знала или о котором слышала от кого-то еще. В нем не было той фактуры, любви и внимания к деталям, которые были у Саффир, когда она рассказывала о своих мальчиках. Если бы мы говорили о детях в целом, а не о ее дочерях, я бы предположила, что Джеки еще не стала мамой.

Мне было больно осознавать, что при оценке Джеки в роли матери я рисковала сделать больший акцент на этом пренебрежении, чем если бы анализировала поведение мужчины. Оценивать способность матери заботиться о ребенке и при этом не поддаваться влиянию сложившегося образа материнства — задача трудная. Я пытаюсь не предать свои феминистские убеждения и вместе с тем исполнить долг психолога перед судом, где будут опираться на мой отчет при определении судьбы беззащитных детей. При работе с Джеки я убедила себя, что не остро отреагировала на какой-то отдельный случай, а выявила тенденцию: передо мной переменчивая и импульсивная мать, которая не раз показывала, что благополучие ребенка не является для нее приоритетом.

Джеки не хотела или не могла подробно рассказывать о дочери, поэтому я сместила фокус разговора на ее ранние годы и воспоминания о родителях. Вскоре стало очевидно, что причина непостоянства, в том числе в принятии решений, кроется в детстве и атмосфере нестабильности. Отец Джеки работал в дипломатическом корпусе, и их семья жила за границей. Из-за этого они часто переезжали, а девочка все время оказывалась новенькой в классе, отчаянно пытаясь завести друзей. Джеки ценила свою «образцовую» мать, однако при этом боготворила отца: он души в ней не чаял, но часто был занят работой или выпивал. Джеки называла себя папиной дочкой, но в то же время рассказывала, что из-за пьянства отца и его перепадов настроения домашние ходили вокруг него на цыпочках, из-за чего чувство беспокойства лишь усиливалось. Девушка получила хорошее образование, несмотря на постоянную смену школ в детстве. Позднее это проявилось в том, как она представляла доказательства в суде.

Во многом последующий выбор и действия, которые совершала Джеки, были попыткой отречься от любящей матери и стремлением к идеальному образу непредсказуемого отца. Когда девушка оказалась в обстановке, которую большинство бы описало как безопасный и стабильный образ жизни (частичная занятость, надежный супруг Тоби, с которым можно было воспитывать детей), она с раздражением восприняла все его ограничения и сбежала вместе с мужчиной, который обещал опасность и яркие эмоции. Леон в прошлом проявлял жестокость и провел два года в колонии для несовершеннолетних преступников: он был осужден за умышленное нанесение телесных повреждений. Джеки сочла Леона притягательным и сменила размеренную жизнь в пригороде на клубы, вечеринки и наркотики. Это был тот образ жизни, которого, как ей казалось, она была лишена из-за прилежности в школе и раннего брака с Тоби. Джеки отошла от этого после рождения Эми, но Леон не последовал ее примеру. Он продолжал возвращаться домой поздно, употреблять наркотики и участвовать в драках. Из-за этого дома царила напряженная обстановка: Леон пытался отоспаться днем после кутежа, но этому мешал плач малыша.

Опираясь на эти факты, было нетрудно предположить наиболее вероятное объяснение травм Эми. Нанести увечья ребенку мог лишь кто-то из родителей, при этом отец девочки известен склонностью к насилию, употреблял наркотики и был недоволен ее поведением. Но, чтобы подтвердить эту теорию, требовалось или признание Леона, или свидетельские показания Джеки. Однако девушка отказывалась верить, что партнер это сделал, или же прикрывала его. Складывалась безвыходная ситуация: ни одного из родителей нельзя было окончательно идентифицировать как человека, жестоко обращавшегося с ребенком. Своего рода дилемма заключенного.

Как бы то ни было, моя задача — не раскрыть уголовное дело, а оценить, насколько Джеки подходит на роль родителя. Здесь вывод очевидный. На мой взгляд, вероятность того, что ребенок сам нанес себе повреждения, крайне мала. При этом, даже если сильно обобщать, Джеки умышленно закрывала глаза на вероятную вину своего партнера и старалась скорее защитить его, чем позаботиться об интересах маленькой дочки. Мне показалось, что девушка придумала объяснение, чтобы скрыть жестокость Леона. Она отчаянно за него цеплялась, хотя было очевидно, что оно противоречит действительности. Другая версия заключалась в том, что Джеки сама нанесла эти травмы из-за единичного случая потери контроля: девушка чувствовала сильный страх и вину, поэтому не хотела признаваться в содеянном. Я почти не сомневалась, что ни Джеки, ни Леон не являлись теми людьми, с которыми Эми была бы в безопасности. Однако в суде мне предстояло узнать следующее: то, что выглядит очевидным для одного психолога, может показаться сомнительным другому. Выводы, к которым я пришла относительно психологического состояния матери, были далеко не единственной интерпретацией. Представленные мной доказательства подверглись оспариванию.

Судебные заседания по вопросам опеки, на которых решают, где и с кем будет жить ребенок, представляют собой сложный процесс, на котором параллельно представлено несколько сторон. Это местные органы власти, которые должны обратиться в суд, чтобы добиться принятия различных видов постановлений, дающих им полномочия взять ребенка под свою опеку или осуществлять строгий надзор за родительской опекой. Это опекун ad litem — должностное лицо, назначенное судом для представления интересов ребенка. И наконец, это родители, которых часто по отдельности представляют разные адвокаты. Любая из сторон может привлечь меня в качестве эксперта, чтобы я провела оценку, а затем выступила на заседании. Однако моя задача заключается в том, чтобы быть независимым специалистом и в конечном счете отвечать перед самим судьей, учитывая, что приоритет — благополучие детей. Такая независимость подкрепляется несколькими аспектами: мои указания должны быть согласованы всеми сторонами, а выводы доступны всем одновременно. Кроме того, здесь, в отличие от уголовных дел, отчет нельзя проигнорировать, даже если он не понравится той стороне, которая его заказала.

Всякий раз, когда я даю показания в суде, остро чувствую ответственность: не только перед всеми сторонами конкретного дела, но и перед моей собственной профессиональной честностью и в конечном счете перед совокупностью психологических знаний и книг, на основе которых был проведен мой анализ. Участие в заседании и перекрестном допросе — процесс утомительный. От эксперта ждут независимости и отстраненности от дела, материалы которого нередко носят шокирующий и личный характер. Стиль общения британских адвокатов в зале суда напоминает плетение паутины красноречия, в которую должны попасть свидетели, порой даже исказив свои слова. Это представляет дополнительную трудность при попытке сохранить нейтралитет и невозмутимость. Главное — момент, когда вы встаете за трибуну и принимаете присягу, всегда остается волнительным, даже если вы делали это уже много раз. Так и должно быть.

В деле Саффир я выступала на предварительном слушании, где определяются текущие условия содержания ребенка до принятия окончательного решения об опеке. В течение полутора часов меня подвергали перекрестному допросу по результатам отчета об оценке психологического риска. Я пришла к выводу, что жестокое обращение девушки с сыновьями — серьезное нарушение, но она признала свою вину, прекрасно понимала потребности детей и была готова пройти курс лечения. На мой взгляд, эти факты следовало трактовать в ее пользу. Саффир больше не состояла в тех непостоянных отношениях, которые у нее были в момент, когда она сломала руку Оуэну. Она также согласилась регулярно проходить обследования на предмет употребления наркотиков. Я была убеждена, что лечение пойдет Саффир на пользу, и высоко оценивала вероятность того, что психотерапия на протяжении года или полутора лет может привести к значительному улучшению психологической устойчивости, способности к эмоциональной саморегуляции и пониманию того, как реагировать на меняющиеся потребности ее маленьких сыновей.

Когда адвокаты разных сторон задавали вопросы, ответы я адресовала судье. Это полезная тактика, которая напоминает, что мой главный долг — перед судом, а не перед адвокатом или какой-то из сторон. Нередко адвокаты последовательно требуют такой определенности, которой практически не бывает, когда мы имеем дело с непредсказуемостью лечения, сложностью человеческого поведения и силой психологического сопротивления переменам. Сколько времени займет лечение? Какова вероятность, что характер Саффир изменится и она научится справляться со стрессом? Когда мы поймем, что лечение успешно пройдено? Как эксперту, мне неудобно давать расплывчатые ответы и постоянно подчеркивать, что точно сказать невозможно. Однако не менее важно уйти от определенности в тех вопросах, которые непредсказуемы по своей природе.

Одним из наиболее уместных вопросов был последний, заданный судьей. Он спрашивал, может ли Саффир проходить курс психотерапии и одновременно заботиться о детях. Будет ли для нее дестабилизирующим фактором опека над Оуэном и Джоэлом, пока она проходит лечение, в рамках которого она с психотерапевтом будет подробно рассматривать тему насилия над детьми в прошлом? Или забота о детях сделает процесс более эффективным? Я поддержала вторую точку зрения: психотерапия не панацея, она должна сочетаться с другими мерами поддержки таких родителей, как Саффир. На мой взгляд, было лучше, чтобы она находилась под регулярным надзором и получала поддержку как родитель параллельно с психологическими сессиями, а не проходила терапию изолированно. В противном случае, когда настанет время, ей придется вернуться к роли, от которой и она, и мальчики, возможно, отвыкли. Я продолжала считать, что Саффир — заботливая мать, любящая своих детей. Мне казалось, что мальчикам будет лучше, если мама останется рядом, пусть и под пристальным наблюдением. Альтернатива — нестабильность перехода от одной структуры к другой. Я видела, как Саффир сияла, явно полная надежды, когда я подтвердила, что она сможет заботиться о сыновьях во время прохождения лечения, которое я была готова проводить амбулаторно в клинике при поддержке коллег.

Случай Саффир — пример того, какие трудности возникают, если стараться уравновесить различные потребности, а не примирить противоположные взгляды. Так или иначе все стороны согласились с тем, что вопрос заключается в том, как помочь Саффир стать родителем, с которым дети будут в безопасности. Опекун, назначенный судом, согласился со мной, что девушка может измениться. Отец мальчиков подтвердил, что дети должны остаться под ее опекой, если будут приняты меры предосторожности. На заключительном слушании был утвержден план работ по опеке, согласно которому местные власти обеспечивали тщательное наблюдение за Саффир, поскольку она сохранила опеку над сыновьями и начала проходить курс психотерапии со мной. В последующие 14 месяцев сочетание прогресса в лечении и более активного участия отца мальчиков в их воспитании дали положительный эффект, на который надеялись все участники слушаний. Саффир постепенно обретала бо́льшую осознанность, самоконтроль и чувство спокойствия в роли матери. Она смогла обуздать свой нрав и проявлять бо́льшую эмпатию к мальчикам и их взглядам на мир. В конечном счете при правильной помощи и поддержке она стала надежным и безопасным родителем и реализовала свой потенциал, как я и надеялась. Было приятно видеть и слышать, как она с гордостью рассказывала о мальчиках, об их развитии и о выстроенных близких отношениях.

Процесс по делу Джеки, напротив, был крайне враждебным. Я давала показания на заключительном слушании, где Джеки и Леон выступали против того, чтобы местные органы опеки забирали Эми. Это означало бы лишение их родительских прав и передачу девочки в новую семью (на время суда Эми жила в приемной семье). Еще одна сложность заключалась в том, что родители Джеки тоже подали заявку на опекунство над внучкой на случай, если дочь потерпит неудачу в суде. Джеки это не понравилось, и девушка продолжала настаивать, что не только она должна сохранить родительские права, но и Леон.

В отчете я дала рекомендацию не возвращать Эми под опеку Джеки и Леона. На мой взгляд, следовало выдать местным органам решение суда об установлении полной опеки, которое позволило бы навсегда отдать девочку в приемную семью. Адвокат Джеки, который привлек меня к процессу, не только не согласился с моим отчетом, но и поручил провести повторную оценку другому специалисту. Кроме того, меня вызвали на перекрестный допрос во время слушания в качестве свидетеля, дающего показания в пользу противоположной стороны. Судебный процесс стал еще более напряженным, когда меня и коллегу-психолога попросили присутствовать на заседании, чтобы выслушать показания друг друга и прокомментировать их во время перекрестного допроса. Иногда специалистов созывают на предварительное совещание, чтобы попытаться прийти к консенсусу и избежать рассмотрения спора. Однако адвокаты этого не сделали. Закон также не позволяет экспертам на данном этапе обсуждать расхождения в отчетах. Это действие было бы расценено как неуважение к суду.

Единственное, что мы могли сделать до заседания, — прочитать отчеты друг друга. Меня удивили как методология, так и выводы коллеги. Наши оценки резко расходились. Особенно заметно это было в акцентах, которые мы делали на ключевых элементах дела Джеки. Я посчитала, что Джеки — дееспособная и независимая женщина, которая прекрасно владеет собой. Мой коллега представил ее как молодую женщину, которой манипулируют и которая попала под влияние контролирующего и жестокого партнера. Меня в первую очередь беспокоили травмы, которые получила Эми. Коллега же сосредоточился на потенциальной травме Джеки из-за того, что ее разлучили с дочерью: фокус был смещен на послеродовую депрессию и проблемы, которые из-за нее возникли. В чужом отчете мало внимания уделялось тому, что Джеки оставила старшую дочь. В то же время особое значение придавалось факту, что Джеки перестала пить и курить, когда забеременела Эми, и что она кормила ее грудью до тех пор, пока их не разлучили. Джеки была представлена как любящая мать, у которой сформировалась тесная связь с дочерью, но ее внезапно прервали.

Рассматривая одно и то же досье и одного и того же человека, мы с коллегой пришли к удивительно противоречивым выводам. По моей оценке, Джеки страдала расстройством личности, демонстрировала склонность к непостоянному и импульсивному поведению, не могла сформировать устойчивую привязанность ни к одному из своих детей и была больше озабочена своими отношениями с Леоном, чем благополучием ребенка. Мой коллега, напротив, описал ее как трагическую фигуру, жертву несправедливости и преданную мать, которую нельзя разлучать с ребенком. Проверка по методике «незнакомая ситуация», которая показывала отсутствие надежной привязанности Эми к матери, и вовсе не упоминалась. Альтернативная интерпретация фактов никак не повлияла на мою уверенность в сделанных выводах: и местные органы опеки, и опекун ad litem склонились к выводам из моего отчета. Однако меня поразила огромная пропасть между двумя заключениями. Это напомнило о том, что абсолютно объективной оценки не существует и что придание разной значимости одним и тем же фактам может привести к кардинально разным интерпретациям.

Такой контраст продолжал сохраняться в течение всех пяти дней слушаний. Я присутствовала на четырех из них: либо чтобы дать показания, либо чтобы услышать показания других. Мой коллега-психолог и Джеки выступали передо мной. Таким образом им удалось задать тон и косвенно продемонстрировать, что я занимаю противоположную — негативную — позицию. Эта мысль показалась мне тревожной, пока я молча сидела в зале заседания. Чувство лишь усиливалось по мере того, как я слушала эмоциональный рассказ эксперта, который выступал за воссоединение Эми и Джеки и приводил грудное вскармливание в качестве доказательства их связи. Самопожертвование Джеки, отказ от курения и употребления алкоголя во время беременности и после нее показали, что она «начала все с чистого листа» из любви к ребенку. Сама Джеки была спокойна, сдержанна и убедительна. Хотя были свидетельства того, что Леон входил и выходил из дома Джеки, девушка отрицала, что они все еще состоят в отношениях. Она также заметила, что теперь допускает, что это он нанес ужасные травмы ребенку (на нашей встрече она отрицала такую версию). Рассказ Джеки, местами противоречивый, произвел на меня впечатление. Он подтвердил мое представление о ней как о женщине, обладающей независимостью и свободой воли, а не как о беспомощной жертве, которой ее пытался выставить второй эксперт.

Когда я в конце концов выступила в качестве свидетеля, изложив различные риски, которые, по моему мнению, представляла бы дальнейшая опека Джеки над Эми, у меня сложилось впечатление, что мои слова не были услышаны. Судья слушал другого эксперта внимательно, даже угодливо. Во время моей речи он казался рассеянным. Затем, когда я заметила, что отношения Джеки с Леоном вызывают беспокойство и, вполне вероятно, продолжатся, судья меня перебил:

— Мисс Моц, вы что, никогда не встречали женщину, которая любит мужчину?

Даже сейчас, проработав в этой сфере более 20 лет, в течение которых мне довелось иметь дело с жестокими и неуравновешенными пациентами, слова судьи по-прежнему остаются самой поразительной фразой из всех, что я слышала за свою карьеру. Я не могла поверить, что человек в его положении так открыто показывает собственные предубеждения. Эту мысль подтвердил и следующий вопрос:

— Мисс Моц, у вас есть дети?

Смысл такого прерывания моей речи был предельно ясен. Тогда я была молодой девушкой без мужа и детей, и мой отчет вместе с профессиональным заключением обесценили до такой степени, что их не учли, потому что один мужчина сделал свои выводы на основе моего жизненного опыта. Судья воспринял меня как наивную девочку, которая не понимает ни романтическую, ни материнскую любовь. Из-за этого его несильно интересовало, что я собираюсь сказать о Джеки, ее способностях как матери и рисках, которые она представляла для дочери. Долгие часы тщательной работы по составлению психологического портрета и всесторонней оценке рисков, казалось, были отброшены в сторону одним взмахом руки человека с предубеждениями.

После двух резких фраз судьи мне стало абсолютно понятно, чем закончится это дело. Неужели судья, в руках которого было будущее беззащитного младенца, оказался пленен рассказом о жертвенности девушки и материнской любви? Казалось, что он принимал решение, которое определяло судьбу нескольких человек, основываясь скорее на идеализированных представлениях о женственности и материнстве, а не на разумной оценке доказательств и мнении специалистов. В этих обстоятельствах неоднократный акцент моего коллеги на том, что Джеки кормила дочь грудью, получился непреднамеренным мастерским ходом для защиты одной из сторон процесса. Когда психолога снова вызвали на свидетельскую трибуну, чтобы прокомментировать мои показания, он утверждал, что я недооценила влияние, которое Леон оказывал на Джеки, и факт ее послеродовой депрессии. Он был категоричен в своих показаниях, описывая травмирующие последствия разлуки для маленького ребенка, а также непреклонен во мнении, что Джеки и Леон действительно расстались и что она была в состоянии защитить себя и Эми от возможного вреда. То, как разлука повлияла на старшую дочь Джеки, которой тогда было восемь, не обсуждалось.

Нельзя сказать, что мои слова о риске для ребенка остались гласом вопиющего в пустыне. Социальные работники и представители местных органов опеки засвидетельствовали, что Джеки и Леон отказывались сотрудничать с ними, и выявили недостатки в том, как они выполняли родительские обязанности — как вместе, так и по отдельности. Показания опекуна ad litem и педиатра, который осматривал Эми в отделении неотложной помощи и описал потенциальные долгосрочные последствия ее травм, тоже звучали убедительно. Однако судья остался при своем мнении. Он отклонил план, который предложили местные органы опеки (они рекомендовали забрать Эми у родителей), и сказал, что минимум, на который он был бы готов пойти, — это соглашение с разделением ответственности за Эми, включающее план ее возвращения под опеку Джеки. Местные органы не могли одобрить такое решение, поскольку не хотели делить ответственность с матерью, которую считали опасной. Им оставили возможность повторно подать заявку на получение распоряжения о надзоре, что, однако, не даст им права забрать Эми из-под опеки матери, пока не наступит момент, когда ее действия достигнут порогового критерия причинения вреда. Следовательно, если этого не произойдет, она может оказаться вне поля зрения.

Дело Артура Лабиньо-Хьюза, шестилетнего мальчика, убитого на попечении мачехи-садистки и жестокого отца в 2021 году, всколыхнуло Великобританию, что вполне понятно, однако это лишь один из множества подобных случаев. По данным Национального общества по предотвращению жестокого обращения с детьми, в среднем в Великобритании еженедельно убивают по меньшей мере одного ребенка. При этом дети в возрасте до года входят в особую группу риска, а родители (биологические или приемные) наиболее часто являются преступниками[12]. Именно поэтому большинство таких историй остаются незамеченными, кроме тех редких ситуаций, которые представляют как трагические исключения из правил. Никто не хочет признавать, что причина этих смертей — повсеместное нежелание противостоять насилию, которое происходит совсем рядом — в знакомых всем бытовых ситуациях. Писательница-романист и эссеист Сири Хустведт выявила эту тенденцию в проницательной работе о деле Сильвии Лайкенс[13]. В 1965 году юная американка погибла от рук женщины, на попечении которой она находилась, и других детей, с которыми она жила в одном доме. «Стрелка-одиночку, который „слетает с катушек“ и начинает стрелять по людям в церкви, синагоге или школе, и психопата-садиста, который тайно выслеживает свою жертву, легче мысленно держать на комфортной дистанции, объясняя их поведение психическим расстройством, чего не скажешь о группе людей (какой бы большой или маленькой она ни была), которая нападает на свою жертву с бешенством и яростью»[14].

Мы не признаем в полной мере масштабы материнского насилия в отношении детей, потому что это противоречит нашим убеждениям. Эта идея подвергает сомнению сложившиеся представления о семье и материнстве и угрожает той самой «комфортной дистанции», которую мы стараемся оставить между собой и возможностью серьезного насилия. Дело Джеки показало мне, что такой «близорукости» подвержена и система правосудия, и люди на высоких должностях, которые определяют ход жизни детей. На самом деле очень легко увидеть, что дети, находящиеся в группе риска, остаются в опасности, несмотря на то что существует масса возможностей это изменить.

Случай Джеки остается одним из самых тревожных примеров в моей карьере, когда ребенка возвращают на попечение матери, которую я сочла ненадежным родителем и потенциальной угрозой. Благодаря ему я поняла, насколько сильны предубеждения и нежелание отказываться от прекрасных представлений о материнстве. Не меньшее беспокойство вызывало и то, что постановление суда снизило информационную прозрачность ситуации. Если представители местных органов опеки не выявят, что Эми причинили серьезный вред (а сделать они это могут только во время визитов в соответствии с постановлением о надзоре), я не смогу следить за ее делом, опекун ad litem лишится будущих контактов, а после окончания срока постановления Джеки сможет спокойно воссоединиться с Леоном или другим партнером, который представляет потенциальную опасность для девочки. В этом деле за время наблюдения никакого вреда не выявили, поэтому долгосрочные последствия для Эми остаются тайной, вызывающей тревогу. Я сделала акцент на потенциальном риске, а мой коллега сосредоточил внимание на вреде от разлуки матери и ребенка. Хочется верить, что прав был он, а не я.

В каждом деле, которое касается жестокого обращения с детьми, специалисты должны проявлять осторожность при оценке потенциальных преступников. В некоторых случаях есть прямые и недвусмысленные доказательства того, что родитель, опекун или иное лицо виновны в насилии. В других же ситуациях очевидные свидетельства нанесенного вреда не указывают на преступника явным образом. Иногда встречаются зацепки, которые никуда не ведут, предположения, которые сбивают с правильного пути, и настораживающие признаки, которые оказываются ложной тревогой. Социальные работники, медики и психиатры знают, что их главная обязанность по защите детей не подразумевает разлучения ребенка с родителями или опекунами в обход правовых процедур и без должного рассмотрения.

Вопрос, когда, как и насколько быстро необходимо вмешаться, встает особенно остро в тех редких, но в то же время возникающих ситуациях, когда жестокое обращение с ребенком не только маскируют с помощью отрицания, но и объясняют проявлением любви и заботы. К ним относятся случаи сфабрикованного или спровоцированного заболевания, когда взрослый человек или придумывает, или вызывает заболевание у ребенка, чтобы обратиться за медицинской помощью. Часто это делается для собственного удовлетворения. За пределами медицинских кругов это расстройство известно под названием «делегированный синдром Мюнхгаузена».

Такая форма жестокого обращения особенно опасна: ребенку причиняют физический вред, но из-за характера насилия момент его обнаружения оттягивается, из-за чего дети не сразу получают защиту. Большинство преступников — матери, и многие из них задействованы в сфере помощи окружающим или имеют медицинское образование[15]. Делегированный синдром Мюнхгаузена удается скрыть из-за наших предвзятых представлений о материнстве и заботе: нарциссическая правда прячется под жутко правдоподобным прикрытием родительского волнения. Эта маскировка остается такой эффективной, потому что соответствует стереотипам о человеке, который заботится о ребенке. Из-за идеализации мы рискуем не заметить суровую реальность — преднамеренное жестокое обращение со стороны матери, медсестры или другого человека, который осуществляет уход, может ускользнуть от нашего внимания.

Особенно трудно усвоить мысль, что встревоженный родитель, который оказался с ребенком в опасном состоянии, сам мог имитировать или вызвать его. Или понять, как медсестра может быть виновной в убийстве детей, находящихся на ее попечении. Пример — дело серийной убийцы Беверли Алитт. В 1991 году Алитт, прозванная Ангелом Смерти, была осуждена за убийство четырех детей, покушение на убийство троих детей и умышленное причинение тяжких телесных повреждений шестерым детям в больнице в графстве Линкольншир. В прошлом Алитт неоднократно симулировала болезнь: в том числе она убедила врачей провести операцию по удалению здорового аппендикса. Это похоже на проявление синдрома Мюнхгаузена, когда человек подвергается ненужному медицинскому вмешательству, что может быть предвестником такого же поведения по отношению к другим. Будучи медсестрой в педиатрическом отделении, она вводила своим пациентам слишком высокую дозу инсулина, чтобы вызвать реакцию и прийти на помощь. Алитт действовала настолько убедительно, что один из родителей попросил ее стать крестной матерью ребенка, пострадавшего от ее рук, а другой родитель нанял частного детектива, чтобы помочь женщине в уголовном деле, где против нее были выдвинуты обвинения.

Дела, где у подозреваемых выявляют делегированный синдром Мюнхгаузена, ставят важные вопросы перед любым психологом, чья работа связана с женщинами, которые причинили вред детям. Как могли совершить преступления те, кто должен был защищать? Как могли люди, которые поклялись (профессионально или негласно) не причинять вреда, стать источниками жестокости и обмана? Что заставляет человека, обязанного заботиться о ребенке и нести за него ответственность, создавать опасность для беззащитных малышей, которые зависят от него и полностью ему доверяют?

Во время знакомства Грейс произвела на меня приятное впечатление. Она была внимательна и хорошо разбиралась в медицинских вопросах. Если бы кто-то начал с ней общаться, предварительно не прочитав личное дело, этот человек не догадался бы, что женщину обвиняют в причинении вреда шестилетней дочери Алиссе и что специалисты оценивают, не представляет ли она угрозу для второго, еще не рожденного ребенка. Никто не смог бы сразу определить, что заботливая с виду женщина в положении — нарциссическая личность, которая так сильно зависит от внимания медиков, что готова подвергнуть опасности собственную дочь, лишь бы удовлетворить эту потребность.

Как показало дело Аллитт, делегированный синдром Мюнхгаузена способен привести к серьезным травмам и даже смерти. За свою карьеру я столкнулась примерно с десятью случаями проявления этого синдрома. В одном из них мать нанесла сыну тяжелую черепно-мозговую травму во время пребывания в больнице, которое она, очевидно, стремилась продлить — настолько ей нравилось получаемое внимание. Однако травма такой серьезности — нетипичное явление для ситуации, которая и так встречается нечасто. Обычно в случаях с подобным синдромом вред относительно умеренный. К врачу приводят ребенка, страдающего или от выдуманной болезни, которая не подтверждается при осмотре (например, с сыпью, нарисованной на коже), или от спровоцированной болезни, которая могла возникнуть и сама по себе. Именно отсутствие четкого «следа» затрудняет выявление синдрома. Обычно для того, чтобы всерьез рассматривать возможность виновности опекуна, необходимо установить закономерность ложных сигналов или подозрительные обстоятельства. В результате дети дольше страдают от такого обращения, в то время как должность или статус человека, который совершает насилие, на какой-то период отводят от него подозрения.

Грейс обращалась за медицинской помощью без объективной необходимости с самого начала жизни дочки — еще с тех пор, как была ею беременна. Она часто приходила к терапевту с опасениями, что ребенок не двигается, и требовала провести обследование, чтобы успокоиться до следующего приступа тревоги. Грейс неоднократно утверждала, что у нее развилась преэклампсия[16] (серьезное заболевание, которое иногда возникает во второй половине беременности). При этом врачи уверяли ее, что симптомов нет. Грейс настаивала на анализах крови и мочи, но они не выявили ни признаков диабета, ни недостатка железа в организме. Она стала хорошо знакома сотрудникам хирургического отделения: женщина звонила туда так часто, что ее узнавали по голосу еще до того, как она успевала представиться.

После рождения Алиссы мать начала беспокоиться по поводу ее развития. Муж Грейс, Маркус, вспоминал, как она звонила ему на работу, иногда по несколько раз в день, и жаловалась, что дочка плохо ест, ее тошнит и у нее высокая температура. Минимум три раза за первые полгода жизни ребенка Грейс говорила, что у дочери случалось что-то похожее на припадок, и вслух задавалась вопросом, не страдает ли та эпилепсией. К моменту, когда Маркус возвращался домой, Алисса всегда чувствовала себя хорошо. Грейс утверждала, что смогла успокоить девочку и опасность миновала.

Звонками в течение дня дело не ограничивалось. Ночью женщина будила мужа и настаивала на том, чтобы они отвезли Алиссу в отделение неотложной помощи. Однажды малышка была очень сонной и ее оказалось трудно разбудить, но Грейс заявила, что слышала затрудненное дыхание и видела признаки судорог. Когда они приехали в больницу, Грейс перешла от состояния сильной тревоги к оживлению и уверенности. Она подробно рассказывала о симптомах у дочки, знала все, что врачи говорили о состоянии здоровья и лекарствах, и настаивала, что девочку надо госпитализировать для тщательного обследования. Так и поступили. Однако врачи не обнаружили ничего, что могло бы указывать на эпилептические припадки Алиссы, о которых говорила ее мать. Грейс не успокоилась и не перестала регулярно обращаться к педиатру в следующие месяцы, сообщая о приступах и требуя провести дополнительные обследования.

Подобные случаи подчеркивают сложность распознавания, не говоря уже о доказательстве, ситуаций, когда мать фабрикует или провоцирует заболевание у ребенка. Нет ничего необычного или нелогичного в стрессе и беспокойстве во время беременности, а также в переживании родителей о благополучии ребенка, особенно если это их первенец. Может казаться, что такое волнение граничит с паранойей. Помню, как сама крайне беспокоилась по поводу кормления дочки и ее медленного набора веса — она родилась на три недели раньше срока. Я даже на время взяла домой весы, чтобы взвешивать ребенка между походами к врачу и хоть так немного усмирить свою панику. Никто из врачей не удивится просьбе родителей провести еще одно обследование, чтобы окончательно во всем убедиться, или их сомнениям в поставленном диагнозе, потому что он не соответствует их предположениям или прочитанному в интернете. Именно естественная обеспокоенность матерей так усложняет выявление случаев ложных заболеваний. На ранних стадиях постановки диагноза любой врач в значительной степени полагается на показания пациента. Когда этот пациент — маленький ребенок, который пока сам за себя сказать не может, специалист опирается на то, что говорит от его имени родитель или лицо, осуществляющее уход. В тревожных обстоятельствах, когда ребенка доставляют в отделение неотложной помощи, манипулирующее, своекорыстное и жестокое поведение скрывается под маской естественного беспокойства и страхов любого родителя.

Сложность ситуации заключалась и в том, что не все симптомы Алиссы были ложными. Во время посещения больницы из-за проблем с дыханием у девочки взяли анализы, которые показали: у нее сильная аллергия на молоко. Сочетание настоящих и выдуманных проблем со здоровьем привели к тому, что Грейс казалась просто встревоженной и чрезмерно опекающей ребенка молодой мамой, которая слишком много времени провела в интернете в поиске ответов на свои вопросы. Реальная ситуация была гораздо опаснее. Грейс не заботилась о дочери, а использовала ее как реквизит в любимой пьесе, который позволил выйти на центр сцены в роли незаменимой спасительницы.

Истинное положение вещей открывалось постепенно, когда отдельные факты начали накапливаться и складываться во все более тревожную картину. Часть доказательств носили медицинский характер: в анализе мочи обнаружили следы диазепама. Это рецептурный препарат, который можно давать детям, страдающим от мышечных спазмов и судорог, но Алиссе его не назначали. Грейс объяснила это тем, что так лечила эпилепсию — заболевание, которое после обследований у девочки не выявили. Другие улики были косвенными, но их оказалось трудно игнорировать. Педиатр заподозрил сфабрикованную или спровоцированную болезнь и провел беседу с отцом девочки. Маркуса спросили, случались ли при нем эпилептические припадки, о которых часто говорила Грейс, и видел ли он, что девочке дают слишком много лекарств. Мужчина вспомнил, что перед первым посещением отделения неотложной помощи он заметил в детской пустой флакон из-под «Калпола». При этом накануне он был наполовину полон. Девочку стошнило: рвота была густой и зловонной. Маркуса посетила «странная мысль», что супруга, возможно, дала дочке слишком много суспензии, но он от нее отмахнулся — особенно после того, как Грейс убедила врачей, что никаких лекарств не давала.

Смутные подозрения стали перерастать в более серьезные по мере взросления Алиссы: мать продолжала показывать ее врачам по самым разным поводам. Грейс последовательно добивалась того, чтобы дочь обследовали на наличие аутизма и СДВГ, что привело их в кабинет детского психиатра. Специалист не подтвердил ни один из диагнозов, однако, к большому удивлению и разочарованию Грейс, обратил внимание на некоторые аспекты взаимоотношений между матерью и ребенком. По мнению психиатра, Алисса проявляла повышенную бдительность к настроению и заявлениям матери, а также испытывала облегчение, когда та была довольна, и постоянно смотрела на нее, прежде чем отвечать на вопросы. Когда девочку спросили о частых проблемах со здоровьем, она лишь сказала, что нередко чувствует себя усталой. На это мать заметила, что это естественное состояние после припадков. Алисса также сказала, что терпеть не может, когда мама сажает ее в инвалидное кресло. Иногда Грейс делала так перед тем, как «пойти на прогулку», и запрещала другим детям приходить в гости, чтобы дочь не переутомилась и не заболела.

Параллельно с целым рядом заболеваний Алиссы, лишь немногие из которых, как оказалось, имели под собой реальную основу, росло расхождение между тем, как Грейс воспринимала свою дочь, и тем, как ее воспринимали специалисты. Мать считала, что у девочки есть нарушения умственного развития, она неуклюжая и плохо запоминает информацию — даже то, что произошло за несколько часов до этого. В школе же говорили, что Алисса способная, собранная и внимательная. Врачи отмечали, что у Алиссы иногда проявлялись симптомы предполагаемого заболевания в присутствии матери, но она выглядела лучше, когда ее разлучали с ней для обследования.

Стало ясно, что практически здоровому ребенку регулярно приписывали несуществующие болезни и в результате девочку подвергали шквалу ненужных медицинских обследований. Единственный вопрос заключался в следующем: Грейс — гиперактивная и чрезмерно бдительная мать, которой нужна помощь, чтобы спокойнее относиться к здоровью дочери? Или же под маской страха, заботы и беспокойства скрывалась насильница, которая использовала Алиссу и систему здравоохранения для собственного удовольствия?

Ответ пришел, когда Алиссе было шесть лет и она в очередной раз оказалась в больнице. На этот раз ее привезла не мать, а машина «Скорой помощи». Проблемы с дыханием, которые прежде были незначительными, на этот раз стали серьезными. Аллергическая реакция привела к анафилактическому шоку, и без экстренного введения эпинефрина (адреналина) девочка могла умереть. Когда медсестры попытались успокоить крайне встревоженную Грейс, она рассказала, что привело к такому состоянию, чем вызвала беспокойство собеседниц. Грейс посмотрела документальный фильм об экспериментальных подходах к лечению тяжелой аллергии у детей. В нем продвигали метод микродозирования: введение крошечных количеств аллергена якобы должно развить толерантность. Женщина была расстроена тем, что врачи, по ее словам, не желали воспринимать ее всерьез. Поэтому она решила самостоятельно провести «лечение» без контроля специалистов: мать намеренно кормила Алиссу молочными продуктами, хотя знала, что у нее аллергия. Она заявила, что это была радикальная попытка вылечить ребенка от аллергии, имеющая научную основу. Несмотря на то что ее дочери только что спасли жизнь, Грейс, казалось, не осознавала опасности своих действий. Кроме того, создавалось впечатление, что женщину скорее волнует то, как с ней общались врачи, а не состояние дочки.

Это происшествие вызвало немедленную реакцию. К делу привлекли представителей местных органов власти, детского психиатра, медиков и полицейских. Семья оказалась под официальным надзором, а Грейс при этом находилась на втором триместре беременности. Специалисты заново изучили медицинскую карту Алиссы и стали сомневаться, что у Грейс всего лишь повышенное чувство тревоги и ничего более. Грейс с возмущением отвергла предположение, что она намеренно причинила вред дочери. Однако привлеченные к делу люди начали рассматривать сфабрикованное или спровоцированное заболевание как возможное и даже вероятное объяснение серии тревожных событий. Местные власти запросили оценку риска, которую провела специализированная семейная клиника. Медики выразили глубокую обеспокоенность психологическим состоянием Грейс, отметив ее отрицание того, что симптомы были ложными, неспособность осознать вред, который она причиняет дочери, и постоянные обращения в службы здравоохранения и неотложной помощи. Вывод был такой: Алисса подвержена серьезному риску и вопрос об опеке Грейс и Маркуса над девочкой и еще не рожденным ребенком следует пересмотреть. Именно на этом этапе дело оказалось на моем столе. Меня попросили провести оценку возможности психологического лечения Грейс, что предшествовало принятию решения о том, можно ли устранить глубинные причины ее поведения и позволит ли это со временем признать ее надежным родителем. С самого начала было ясно, что Грейс не по своей воле пришла к курсу психотерапии, однако этого было не избежать, если она хотела доказать, что не представляет опасности для ребенка, и получить право опеки над детьми.

Когда пациент впервые приходит в кабинет, для меня это уже в некотором смысле вторая встреча. Я успеваю ознакомиться с личным делом, прочитать факты из прошлого и продумать подход, который буду использовать на консультации. В мыслях появляется образ человека, его возможные реакции и предполагаемые защитные механизмы. Пациент будет угрюмым, агрессивным или непроницаемым? Меня будут воспринимать как угрозу, которую нужно отразить, или как потенциального союзника, с которым надо наладить контакт? Первый час встречи с пациентом (убийцей, насильником или террористом) отрепетирован: мне нужно завоевать доверие этого человека, а его проблемы — это теперь и мои проблемы.

Образ Долорес в моей голове оказался сильно искажен. Пугающее, суровое лицо в воображении растворилось, когда я столкнулась с реальностью: передо мной сидела спокойная и собранная женщина с бледной кожей и идеально уложенными волосами светлого оттенка. Она была грациозной, женственной и чем-то напоминала куклу, настолько выверенными были ее внешность и жесты. Она казалась игрушкой в натуральную величину — волосы так и хотелось бесконечно расчесывать и укладывать. Мне вспомнились любимые куклы, пока я рассматривала женщину, которая убила собственную дочь.

Я представилась, и Долорес улыбнулась. Она продолжала улыбаться не сводя с меня глаз, пока я описывала, что нам предстоит на этой сессии и на последующих в ближайшие четыре года. Как я уже говорила, психолог работает с людьми по самым разным причинам, чтобы помочь справиться с поведением, если оно создает проблемы или не поддается контролю, а также с чувствами (например, с подавленностью, тревогой, ревностью или страхом). Вместе с Долорес мы должны были рассмотреть события из прошлого, которые могли привести к возникшим проблемам, и разобраться, почему они продолжают влиять на жизнь.

Долорес кивнула и сказала, что все поняла. Улыбка никуда не делась, но в кукольном теле почувствовалось видимое напряжение. Мои слова будто полились успокаивающим и едва слышным водопадом. Женщина сидела в комнате, но мысленно была в каком-то другом месте.

Жутковатая нейтральность одностороннего диалога была нарушена, когда Долорес задала первый вопрос: «Это фабрика?»

Мы сидели в небольшом кабинете рядом с помещением общего пользования в закрытом больничном крыле. Долорес перевели сюда из-за частичной вменяемости после нескольких дней в тюрьме, куда она попала за убийство. Работавший с ней психиатр диагностировал у женщины психотическое расстройство и распорядился перевести в лечебницу в соответствии с Законом о психическом здоровье. Как ее психотерапевт, я в первую очередь должна была оценить психологическое состояние и определить проблемы, которые требовалось решить в процессе терапии.

Заданный вопрос будто оживил Долорес. Слова и страхи вышли наружу и помогли составить первое впечатление о вымышленном мире, в котором та находилась. Долорес считала, что мы сидим на экспериментальной фабрике, где правительство проверяет секретные наркотики на пациентах-террористах, которых связывают с «Аль-Каидой»[24], в том числе на Усаме бен Ладене. Якобы эта программа связана с деятельностью ЦРУ.

В таких ситуациях терапевту следует сохранять нейтральность. Нельзя спорить с пациентом, но в то же время запрещается потакать его заблуждениям. Задача состоит в том, чтобы проявлять чуткость и уважение, избегая конфронтации или расспросов, которые могут вновь пробудить травму. Психотерапевту нужно понять, как пациент пришел в эту точку, при этом не перегружать его вопросами, без необходимости не возвращаться к неприятным воспоминаниям и не укреплять его в вере в выдуманный мир. В таком состоянии человек связывает случайные или малоотносящиеся друг к другу идеи. Даже когда вы ощущаете замешательство, ужас или сочувствие, ваш профессиональный долг — сохранять внешнее спокойствие и методичность в подходе. Пациент должен знать, что вы всегда рядом и готовы помочь, а не осудить.

Волна признаний пошатнула сдержанность Долорес, и женщина почти задыхалась. За неровными краями разбитого спокойствия начала просматриваться страшная история. Обманчивые ощущения по поводу больничного крыла отражали те заблуждения, которые привели к смерти Николь, младшей дочери Долорес. Старшая София чудом спаслась. Психотическая иллюзия заключалась в том, что Долорес и ее дочерей преследовала банда преступников — якобы их хотели похитить, изнасиловать и убить. Женщина верила в то, что должна спастись сама и уберечь детей от вымышленного рока, который для нее стал страшной реальностью.

Люди, страдающие от психотического бреда, придают огромное значение маловажным и не относящимся к делу фактам, которые подпитывают их фантазии. Они найдут подтекст и личное послание в сказанном вскользь и сделают радикальные выводы на основании мельчайших деталей. В день, когда умерла дочь, Долорес, как обычно, отвезла девочек в школу. Но по дороге домой она заметила мужчину, который крутил на пальце обручальное кольцо. Рядом с квартирой она увидела еще нескольких мужчин с обручальными кольцами, которые разговаривали по телефону. Для Долорес это послужило неоспоримым доказательством того, что педофилы все ближе подбирались к ее семье. Банда усиливала наблюдение и готовилась к нападению. Долорес решила, что пора действовать.

У школьных ворот никто не заметил ничего подозрительного: молодая мама приятной наружности забирала детей, как и всегда. Долорес никому не рассказывала о своих планах и не делилась сильными страхами. Учителям и другим родителям она казалась самой обычной матерью. Собранность и опрятный внешний вид скрывали жуткие иллюзии, царящие в ее голове, и не позволили предположить исход, к которому они в итоге привели. Никто из людей, которые в тот день видели Долорес, не поверил бы, что она представляет опасность для двух дочек, которых так горячо любила.

Дома женщина попыталась заставить детей съесть хлопья, в которые она добавила барбитураты, но девочки не были голодны и несколько раз отказывались. Ее план заключался в том, чтобы дети мирно отошли в мир иной в результате передозировки, после чего Долорес покончила бы с собой. Но все пошло не так, как задумывалось, и она начала нервничать еще больше. Она вспоминала, как смотрела в окно, чтобы проверить, не приближаются ли к дому мужчины, которых она заметила ранее. Время шло, и у Долорес случилась истерика. В итоге она схватила на кухне нож для колки льда и ударила им обеих девочек. Семилетняя София получила травму, но смогла сбежать из дома с криками о помощи. Пятилетняя Николь истекала кровью из-за полученных ран, но не умирала. Долорес показалось, что она слышит приближение банды, поэтому она наполнила ванну водой и погрузила в нее голову дочери.

Когда прибыли полицейские, они обнаружили тело Николь в ванне, три пустые петли для повешения и две миски с хлопьями на кухонном столе. Долорес была взвинчена и искала Софию с криками, что ее все еще нужно спасти.

Описывая день убийства дочери, Долорес начала плакать. Она сказала, что чувствует свою вину. Я выразила сочувствие. Было нелегко вспоминать то ужасное событие. Вина, стыд и замешательство — естественные чувства, которые стала испытывать Долорес из-за осознания содеянного и психического заболевания, которое подтолкнуло ее к преступлению. Но я застыла в ужасе, когда она возразила. Да, она страдала от угрызений совести, но не из-за судьбы Николь. «Я чувствую вину за то, что София все еще в опасности», — сказала она со слезами на глазах.

Пожалуй, из всех слов, что мне доводилось слышать, эти повергли меня в самый сильный шок. Я поняла, насколько серьезно больна Долорес, насколько глубоко она погрузилась в психотические иллюзии и насколько длинным будет курс психотерапии, к которому мы собираемся приступить. В тот момент общение с ней напоминало встречу с тенью — испуганным и растерянным существом, которое живет в подземном мире, где обитают только призраки.

Сегодня файлы присылают в электронном виде, а в те времена, когда я работала с делом Эмбер, ко мне в офис приносили папки-регистраторы с арочным механизмом. Документы, аккуратно отсортированные внутри, складывались в фолиант пугающей толщины. Это хроника ужасов: кусочки мозаики из отчетов учителей и соцработников, показаний сотрудников полиции, историй болезни и клинических оценок. Все это составляло историю, как дети подвергались жестокому обращению со стороны тех, кто должен был о них заботиться.

Моя задача (и такую работу мне приходилось выполнять часто) заключалась в том, чтобы представить суду психологический отчет для решения, может ли Эмбер, которой предъявили обвинение в насилии над детьми по нескольким пунктам, считаться подходящим опекуном для собственных малышей — сейчас или в будущем — после лечения. В таких отчетах содержатся оценка рисков для детей на основе имеющихся доказательств и рекомендации по возможному лечению, а также заключение, можно ли провести это лечение в сроки, соответствующие потребностям ребенка.

В целом это было совершенно типичное задание, которое я выполняла много раз. Но я с самого начала понимала, что это будет необычный случай с острыми проблемами. Матерей, чье право опеки подвергается сомнению, часто обвиняют в «неспособности защитить» детей от физического или сексуализированного насилия. В данном же случае мать была еще и в числе подозреваемых. Я, как обычно, заставляла себя читать каждую страницу дела и пыталась отодвинуть в сторону чувства, вызванные шокирующими подробностями. Требовался холодный рассудок, чтобы понять, кто такая Эмбер, что она сделала и почему ей пришлось столкнуться с худшим кошмаром любой матери — лишением опеки над детьми.

Дела, касающиеся детей, становятся тяжелейшим испытанием профессиональной объективности психолога. Невозможно воздержаться от суждений о прочитанном и о родителе, действия которого требуется рассмотреть. Невозможно не дать образам самого ужасного, самого безжалостного насилия впечататься в сознание. Я до сих пор не могу забыть о пятилетней девочке, которая была так голодна, что ела собачий корм из миски на полу. Или о мальчике, которого в наказание заставляли часами стоять голым рядом с открытой морозильной камерой. Он сказал соцработнику, что «заслужил это» за то, что «был плохим». Никогда не выходят из головы и воспоминания об одном из самых жутких дел, с которыми мне доводилось работать. Родители заперли двух мальчиков в спальне, чтобы те перестали «хулиганить», и ушли. Дети сгорели заживо.

Такие дела неизбежно пробуждают личные чувства и воспоминания как о детстве, так и о родительстве. Я была долгожданным ребенком и появилась в жизни родителей относительно поздно. Но мама, при всем ее огромном желании иметь ребенка, не всегда была бдительной. Я не раз задумывалась, сохранила бы она вообще родительские права, если бы кто-то подсчитал многочисленные случаи ее халатности. Когда я была совсем маленькой, она оставляла меня без присмотра на берегу реки и уходила плавать. Она часто отпускала меня, когда мы гуляли вместе, и порой меня возвращала полиция. Она разрешала мне гулять в одежде, не подходящей для суровой нью-йоркской зимы. И что самое тревожное, она оставляла меня с людьми, которым многие родители не доверили бы своего ребенка, в том числе с проблемными детьми, которым она пыталась помочь. Один из них применил ко мне насилие. Попытался это сделать и один из взрослых, когда мне было всего девять.

Моя мать Лотте стремилась доверять миру, хотя три года прожила в Вене под властью нацистов. В 1941 году она со своей мамой и двумя братьями сбежала в Нью-Йорк через Лиссабон. Жизнь евреев в Вене после аншлюса была полна жестких ограничений. Многих еврейских мужчин уже тогда стали отправлять в лагеря смерти. Мой дедушка почти наверняка оказался бы среди них, но за несколько лет до этого скончался по естественным причинам. «Он умер, чтобы мы жили», — говорила бабушка. Имелось в виду, что, если бы дедушку забрали нацисты, наша семья (как и многие австрийские евреи), скорее всего, никуда бы не уехала, а осталась бы в надежде на его возвращение. А в итоге она выжила благодаря трагедии. Но повезло не всем. Моя прабабушка погибла в Освенциме вместе с лучшей подругой. И когда я была маленькой, мама все еще страдала от чувства вины выжившего. Ей было психологически тяжело из-за того, что ей посчастливилось жить дальше, а многим ее знакомым — нет. Поэтому она стала беспечно относиться к собственному благополучию, а нередко и к моему.

Читая такие файлы, как в деле Эмбер, я задумывалась о своей матери. Воспринималось бы ее поведение иначе, если бы она была не образованной девушкой среднего класса, а вышедшей из-под госопеки представительницей рабочего класса, за которой уже наблюдают социальные службы? Задача установить, следует ли разлучить мать с ребенком, также напомнила мне о бабушке. Она столкнулась с дилеммой: будет ли безопаснее для семьи, если ее маленький сын Херб не полетит из Вены через океан? В итоге она пришла к выводу, что не вынесет разлуки. И именно эти муки выбора часто приходят мне на ум, когда я размышляю о принудительном разлучении матери с ребенком.

История Эмбер была шокирующей даже по меркам таких дел. В документах утверждалось, что она применила сексуализированное насилие к нескольким детям, в том числе к своей дочери Саммер, когда той было всего семь. Врачи отмечали, что девочку неоднократно доставляли с симптомами, указывающими на сексуализированное насилие, включая синяки, ссадины, молочницу и мочеполовые инфекции. Учителей беспокоило, что Саммер приходила голодной и в грязной одежде, а еще пыталась играть с другими детьми в игры с сексуальным подтекстом. А судя по записям соцработников, Эмбер сопротивлялась любому вмешательству со стороны специалистов по уходу за детьми и проявляла к ним враждебность.

Моей задачей была оценка Эмбер, но внимание постоянно возвращалось к ее дочери. Поведение маленькой девочки показывало перенесенную травму куда отчетливее любого профессионального анализа. Ее учителя видели неуверенного в себе ребенка, о котором не заботились и который отчаянно пытался завести друзей, но отпугивал их непонятными и неприятными играми. Когда учитель отвел ее в сторону, чтобы об этом поговорить, она сначала впала в истерику, дрожа и рыдая, а потом умолкла и будто окаменела. В документах также содержалась информация об инциденте, который поверг меня в ужас. Как-то раз Саммер вышла на середину проезжей части и задрала юбку. Позже она призналась, что ждала, когда ее собьет машина. Меня еще долго преследовал этот жуткий образ. Эта попытка самоубийства указывала на сексуализацию и полное отчаяние.

При прочтении документов было тяжело не сожалеть и не переживать о прошлом: казалось, что было упущено множество возможностей для вмешательства. Тем не менее часть меня осознавала, в каком трудном положении находятся соцработники. Люди, которым поручено защищать детей, не могут вмешаться или изъять ребенка, пока не появится достаточно доказательств причинения вреда. А в случаях, когда ребенок погибает и наконец полностью открываются масштабы жестокого обращения, сразу видно, какие трагические ошибки были допущены и как родители вводили специалистов в заблуждение, но уже слишком поздно. Здесь школа Саммер связалась с местными властями, а те поместили ее в группу риска в связи с пренебрежением и жестоким обращением. Девочка все еще оставалась на попечении Эмбер, но за ней приглядывали социальные службы, приходя домой и в школу. Вот только Эмбер не разрешала дочери общаться с соцработниками, когда оставляла ее дома одну, а в школе Саммер была немногословна. Как и многим детям, пострадавшим от пренебрежения и жестокого обращения, ей угрожали, что накажут и выгонят, если она проговорится.

Но все изменилось после появления доказательств в ходе расследования преступления, в котором впоследствии обвинили Эмбер. Вместе с приятелем помладше она заманила в свою квартиру троих подростков, с которыми познакомилась во время подработки в местном магазине. Девочке было 12 лет, двум мальчикам — 14 и 16. Эмбер предложила подросткам каннабис и алкоголь, а потом подтолкнула к игре в покер на раздевание и половым актам друг с другом. Утверждалось также, что она сделала старшему мальчику минет. Это продолжительное насилие прекратилось лишь со звонком Шейна — отца Саммер: он сообщил, что привезет девочку пораньше. Когда Шейн и Саммер вернулись, они застали подростков в доме, где отчетливо пахло травкой и спиртным.

Шейн заподозрил неладное. Завязалась ссора, после чего Эмбер ушла из дома на три дня. Тогда он залез к ней в ноутбук, нашел там скачанную детскую порнографию и обратился в полицию. Только тогда Эмбер арестовали, а Саммер изъяли. Позже выяснилось, что Эмбер участвовала в Сети по торговле изображениями сексуализированного насилия над детьми в даркнете. Более того, предполагалось, что некоторые фотографии трехлетних детей она сделала сама. Расследование с целью установить, была ли Саммер среди детей на изображениях, ни к чему не привело. А сама Эмбер все отрицала. И хотя к раскрытию преступлений Эмбер привело очевидное насилие над детьми, которые втроем дали показания, никаких обвинений предъявлено не было. Дело в том, что она не фотографировала несовершеннолетних, а касалась только старшего мальчика. Он отказался от собственных утверждений об оральном сексе, а соцработнику впоследствии объяснил, что ему было стыдно и страшно писать заявление и идти в суд. Как и многие представители мужского пола, пострадавшие от сексуализированного насилия со стороны женщины, он боялся, что ему не поверят или не воспримут его слова всерьез.

Пока я корпела над файлами и готовила оценку, начались два судебных процесса. Первое дело — гражданское, где я должна была дать показания. Оно требовалось для определения, следует ли передать Саммер на попечение местным властям, которые впоследствии решили бы, куда ее отправить (подходящему члену семьи, приемному опекуну или на удочерение). Второе дело — уголовное. В этом процессе определялась виновность Эмбер в преступлениях, которые ей вменяли. Речь идет об обвинениях по множественным пунктам в хранении непристойных изображений, жестоком обращении с детьми и пренебрежении родительскими обязанностями по отношению к Саммер. В таких ситуациях вердикт по уголовному делу влияет на исход гражданского процесса. Очевидно, что осужденной секс-преступнице вряд ли разрешат опеку над ребенком. В то же время родитель, виновный в каких-либо преступлениях против детей, может восстановить право на опеку, но только при наличии веских доказательств, что его психологическое состояние и обстоятельства изменились с момента совершения преступлений. Даже если уголовное дело разваливается, судья по гражданскому делу может «установить факты», фиксируя определенные действия фигуранта и связанные с ними потенциальные риски.

Параметры моего отчета были понятны. Меня попросили оценить риск, который Эмбер представляет для своего ребенка, и определить наличие у нее какого-либо психического расстройства. Может ли она заботиться о ребенке и требуется ли ей для этого лечение? Или же доказательства причиненного вреда и будущие риски слишком велики? Если ее можно вылечить, то сколько это займет? Суды обычно понимают и принимают роль и эффективность психотерапии, однако зачастую требуют нереалистичной определенности относительно продолжительности и потенциальных результатов лечения — будто бы человеку прописывают антибиотики. Реальность же намного сложнее и зависит от многих факторов.

Частично оценку можно сделать и по документам, но для полноты картины не обойтись без психологического интервью. Оно должно было помочь мне глубже погрузиться в ситуацию, определить, как Эмбер понимает свои действия и их последствия, а также получить реальное представление о том, способна ли она сопереживать дочери и другим своим жертвам. А дальше я бы изучила ее собственную историю, чтобы оценить, что она поможет понять о причинах возникновения искаженного мышления, сексуальных отклонений и преступного поведения Эмбер, а также о возможной роли, которую в будущем способна сыграть психотерапия.

Перспектива беседы с Эмбер меня беспокоила. Ее дело встревожило меня сильнее обычного и вызвало чувства, которые могли поставить под угрозу выполнение профессиональных обязательств. Я должна была совладать с ужасом, который охватывал меня при мысли о Саммер — ребенке, над которым так жестоко издевались, что он оказался на грани самоубийства. Как советовал детский психоаналитик Дональд Винникотт в знаменитой статье 1949 года, нужно было сначала признать и осознать собственное чувство ненависти, а уже потом разбираться с эмоциями, движущими моей пациенткой. Он писал: «[Аналитик] не должен отрицать реально присутствующую в нем ненависть. Ненависть, которая оправданна в том или ином случае, должна быть выделена, сохранена и доступна для возможной интерпретации». По его мнению, проблема психоаналитиков не в том, что они испытывают мощные общечеловеческие эмоции по отношению к своим пациентам, а в том, что они не управляют этими чувствами. «Основное для практикующего аналитика — сохранять объективность в отношении всего, что приносит пациент, и особый случай здесь — необходимость ненавидеть пациента объективно»[29].

Готовясь к интервью с Эмбер, я нервничала сильнее обычного. Было тревожно от предстоящей встречи лицом к лицу с женщиной, которая, судя по материалам, бессердечно и расчетливо совершала сексуализированное насилие. Прокручивая детали дела в голове, я беспокоилась: как я вообще смогу находиться с ней часами? А еще волновалась по поводу способности «ненавидеть объективно». Нужно было воздержаться от суждений о том, что якобы сделала Эмбер, чтобы исполнить профессиональный долг: изучить, оценить и в итоге понять, что привело ее в эту точку. Сильное чувство осуждения ее преступлений и глубокая обеспокоенность за пострадавших от нее детей (особенно Саммер) не должны были помешать взвешенной оценке потенциальных рисков. Требовалось взять неприятные чувства под контроль и оценить пациентку, отбросив собственные предубеждения.

Что заставило ее так поступить? Я познакомилась с Таней, когда ей было 24. На первую встречу она пришла в джинсах и розовой кофте от спортивного костюма из велюра. Она напоминала мне мою дочь-подростка. Мне было сложно понять, как эта миниатюрная и хрупкая девушка, чью уязвимость не удавалось скрыть за аккуратно нанесенным макияжем, могла совершить столь жестокое преступление. Насколько мощным оказалось сочетание травмы, провокации и страха, что оно превратило встревоженного человека в садиста и мучителя?

Несколько месяцев ушло на то, чтобы подобраться к правде, слой за слоем убирая физическую и психологическую защиту, оберегавшую Таню — напуганного ребенка, прятавшегося под маской взрослого. Еще несколько месяцев потребовалось, чтобы отделить прошлое от настоящего (травмированную девочку от девушки, которой она стала) и убедить пациентку, что пережитое в детстве не обязательно будет влиять на всю оставшуюся жизнь.

Внешний вид и манера поведения дают психотерапевту первые подсказки о новом пациенте. Таня сказала, что внутри нее шла борьба: избавиться от груза травмы или запереть ее подальше, скрыть стыд из-за чувства вины или ощутить свободу из-за того, что ее поймали и привлекли к ответственности за поступки, вред которых она осознавала. Длинные накладные ресницы и ногти, похожие на когти, были символами гламура и служили для нее щитом, но броня давала трещины. Босоножки на высоком каблуке, казавшиеся на размер больше, открывали голые ступни с браслетом на щиколотке и изящной татуировкой. Смелый, почти воинственный наряд контрастировал с неспособностью поднять на меня глаза.

Наши сессии с Таней начались сразу после того, как ее выпустили из тюрьмы. Там она отбывала срок за незаконное удерживание человека, нанесение тяжких телесных повреждений и ограбление мужчины по имени Алан, который был на 20 лет старше нее. Преступление девушка совершила вместе со своим парнем Ли. Они пытали и унижали жертву в течение четырех часов: мужчину связали, после чего стали обжигать его зажигалкой, пинать и обливать голову мочой. Часть пыток пара сняла на видео и поделилась с друзьями через Snapchat. В кадре Таня и Ли смеялись и спрашивали, что им делать дальше.

Из показаний свидетелей я узнала, что издевательства прекратились только после того, как в дверь постучал сосед снизу: его встревожили звуки, которые доносились из квартиры поздно ночью. Ли и Таня испугались, что он вызовет полицию, поэтому оставили Алана истекать кровью в луже мочи. Мужчина лежал на полу почти без сознания, а преступники убежали в парк неподалеку и стали пересматривать снятые ролики. Они все еще испытывали эйфорию из-за ночных событий. Сосед вызвал полицейских, которые по прибытии обнаружили стонущего Алана с серьезными травмами. Когда мужчина пришел в сознание в больнице, он назвал имена нападавших, после чего Ли и Таню арестовали.

В основе сложной и тревожной истории лежат отношения между этими тремя людьми. Для Тани Алан был кем-то средним между другом и поклонником. Он был уязвим, сталкивался с трудностями при обучении и, как и она, злоупотреблял наркотиками и алкоголем. Его интерес к ней был в основном платоническим, и раньше они часто проводили время без каких-либо эксцессов. Ли, третья вершина этого рокового треугольника, встречался с Таней в течение полугода. В детстве Таня неоднократно подвергалась насилию, и в Ли девушка увидела кого-то более уверенного и решительного, чем она. Парень стал источником сексуального влечения и защиты. Ли — трансгендерный мужчина, которого Таня называла «мой парень» или «партнер». Его маскулинность транслировала спокойствие и защиту, но в то же время не вызывала в памяти Тани образы мужчин, которые жестоко с ней обращались.

На момент начала сессий жизнь Тани, которая и так не отличалась стабильностью, пришла в точку особенной неустойчивости. Девушка жила в общежитии для тех, кого освободили условно-досрочно. Она могла находиться там в течение года. Все это время она рисковала вновь попасть в тюрьму, если совершит преступление, нарушит правила общежития или пропустит встречи с инспектором по пробации. Для Тани складывалась опасная ситуация: девушка боялась собственных приступов гнева, а также переживала из-за того, что на относительной свободе вернется к спиртному, наркотикам и жестоким партнерам, а также что любая ошибка отдалит ее от шанса на восстановление опеки над Люком — ее восьмилетним сыном, который жил с бабушкой по отцовской линии.

На одной из первых встреч она произнесла фразу, которая застряла у меня в голове. Я объяснила, как будут проходить наши сеансы, и сказала, что понимаю, насколько тяжело опять возвращаться к прошлому, но уже с новым человеком. Она улыбнулась: «Тот же трейлер, но на другой стоянке».

Таня — молодая девушка, но люди в ее жизни постоянно менялись и не задерживались: это касалось социальных работников, психологов, полицейских и инспекторов по надзору за условно осужденными. Таня не доверяла никому из них. Она считала, что они существуют лишь для порицания после того, как гнев, отвращение к себе и страх вылились в преступление. Никто из тех, кто должен был поддерживать девушку, на самом деле этого не делал. Все просто оставались в стороне и не обращали внимания на то, что Таня сталкивается с насилием и пренебрежением. Они наблюдали, как она разрушает себя и других, но решили вмешаться лишь тогда, когда стало уже слишком поздно. Почему же в этот раз все должно сложиться иначе?

Начиная работу с новым пациентом, судебный психотерапевт должен заранее принять одно решение. С каким объемом правды может справиться этот человек? Он готов встретиться лицом к лицу с реальностью? Или попытка рассеять иллюзии или убеждения, которые привели его к совершению жестоких поступков, окажется слишком трудной и потенциально опасной?

Случай Майи относится ко второй категории. Она была из тех людей, кого следовало освобождать от колючей проволоки противоречивой логики с большой осторожностью, терпением и тщательностью. Фантазии девушки достигли такой крайности, что простые отношения между студентами превратились в спираль одержимости, кульминацией которой стала судимость.

Вымышленная жизнь Майи напоминала калейдоскоп: искаженная реальность разбилась на осколки, сложившиеся в причудливый узор, красоту которого могла увидеть только она сама. Даже после того как ей вынесли приговор за преследование бывшего молодого человека Тео и угрозы убить его новую девушку, Майя все еще была убеждена, что он ее любит. Она считала, что одержим Тео, а не она, а свидетельства, доказывающие обратное, можно объяснить тем, что парень попал под насильственный контроль новой девушки. Это не она прибегала к отрицанию, а он, потому что отказывался признать истинность их любви. Да, ее неоднократно отвергали и впоследствии осудили, но все это просто шаги на пути к тому, чтобы истина раскрылась и воплотилась в жизнь.

Энергичность таких убеждений контрастировала с мягким и даже кротким внешним видом Майи на первой сессии, которая проходила в амбулаторном отделении судебно-психиатрической службы. Мы встретились в светлом кабинете с плакатами на стенах и большими окнами. Здесь специально была создана такая обстановка, чтобы люди чувствовали себя непринужденно. Большинство наших пациентов — мужчины, и лишь немногим из них предъявили обвинения в преследовании. Я ждала, пока Майю направят ко мне, потому что было интересно узнать больше о ее обсессии.

Она говорила тихо, и в какой-то момент я поняла, что наклоняюсь вперед, чтобы расслышать ее. Однако поступки, которые привели ее в тот кабинет, были далеко не кроткими. Когда Тео расстался с Майей, она еще год его преследовала: атаковала сообщениями и звонками и ходила за ним по кампусу. Затем она переключила внимание на его новую девушку. Она писала ей по три раза в день, и в итоге нарастающая угроза переросла в слова о том, что ей перережут горло. Пара сообщила об этом в полицию и дала показания. После этого Майе предъявили обвинения и осудили ее за преследование, домогательство и угрозы убийством. В течение полутора лет девушка должна была ходить на общественные работы, а также посещать психолога, поэтому сотрудник службы пробации направил ее в нашу клинику.

Все это нисколько не поколебало глубокой уверенности Майи в том, что Тео по-прежнему любит ее и что однажды они помирятся. Свидетельские показания, обвинения и приговор для нее отходили на второй план как нечто незначительное. Гораздо важнее были скрытые послания, которые девушка считывала в выборе песен в плей-листе Тео на Spotify.

Продолжительная одержимость Майи стала очевидной, когда она описала начало их отношений. Ее рассказ был подробным и включал откровенные детали, на которые я должна была обращать внимание по требованию Майи, хотя я пыталась увести разговор в другую сторону. Девушка была очень оживлена, вспоминая о сексуальном напряжении, которое незаметно росло между ними на лекциях в университете, где они и познакомились, о прикосновении его пальцев к ее коже и об удовольствии от их занятий любовью. Она описывала его тело так подробно, что это вызвало бы неловкость даже у близких подруг.

Первые сеансы оказались тревожными не только из-за того, что раскрывали глубину страстного увлечения Майи, но и потому, что они привели меня прямиком к классической терапевтической дилемме. Как и в случае с другими пациентками, мне нужно было завоевать ее доверие и показать, что я ей сопереживаю, а не разделяю мнение тех, кто считает ее сумасшедшей. Однако слишком рьяно поддерживать ее версию событий, фактически соглашаясь с ее заблуждениями, тоже нельзя, поскольку это заложит основу для еще более плачевного исхода. Подобная тактика поставила бы меня в позицию союзника, который будет вынужден предать Майю в процессе развития отношений и стремлении отделить реальность от любимой фантазии.

Подобный танец между пациентом и психотерапевтом на тонком льду, который отделяет внимательное отношение к проблемам человека от их непреднамеренного усугубления, лежит в основе работы каждого психолога. Мне необходимо понять заблуждения человека и побудить его проработать их вместе со мной, но в какой-то момент я должна столкнуть пациента с реальностью, разрушив эти иллюзии. Как я позднее выяснила, в работе с Майей эта проблема будет стоять особенно остро, поскольку она тесно связана с ее искаженной моделью формирования отношений и опасным разрывом с Тео.

Все началось в университете, где Майя изучала психологию. Она познакомилась с парнем благодаря одной из подруг. Все они были из богатых семей и учились в частных школах, чего нельзя сказать о самой Майе. Во втором семестре девушку представили молодому человеку, и ее сразу привлекли приятная внешность, непринужденная уверенность и хорошие манеры. Она быстро поняла, что он «вскружил ей голову». И чувства эти были настолько сильными, что она решила игнорировать факты, который вызывали у нее беспокойство. Например, перед сексом он принимал кокаин для остроты ощущений и предлагал ей быть смелее и раскованнее, а еще иногда снимал процесс на видео. Девушка нашла рациональное объяснение своим сомнениям: все это — доказательства того, как сильно он ее хотел.

Растущее чувство привязанности к парню усилилось, когда ее пригласили погостить у его родителей в выходные. Для Майи это стало определяющим моментом в отношениях. В доме родителей Тео царила атмосфера тихой роскоши, что сильно отличалось от тесной муниципальной квартиры, где Майя росла с тремя братьями и сестрами. По мнению девушки, такое приглашение имело особое значение: это не просто знак гостеприимства и поддержка зарождающихся отношений, а официальное приглашение в мир Тео и заявление о серьезных намерениях. Майя вспомнила, что именно в те выходные начала мечтать о замужестве и создании семьи в доме, похожем на тот, где она гостила. Наряду с этими грезами, резко вторгавшимися в ее будни, появились муки сомнения и страха, убежденность в том, что она недостойна любви парня, и уверенность, что однажды он ее бросит. Эта паранойя оказалась столь же значимой для состояния девушки и последующих действий, как и ее страсть.

Я полагаю, что именно в этот момент Майя начала испытывать симптомы эротомании, или синдрома Клерамбо. Он получил название в честь французского психолога, который описал его как psychose passionelle — состояние, более известное как эротический бред. Это заболевание характеризуется навязчивыми чувствами, обычно возникающими у молодой женщины по отношению к мужчине, который, по ее мнению, влюблен в нее. Часто эротомания возникает в тех случаях, когда двое на самом деле не встречаются, а человек, подверженный синдрому, зацикливается на публичной личности, в чьих действиях видит скрытый смысл. В статье 1885 года, где впервые появилось определение синдрома, Гаэтан Гасьян де Клерамбо приводит в пример пациентку, которая считала, что в нее влюблен король Георг V. Девушка нашла этому явное подтверждение, когда посетила Букингемский дворец и заметила движение гардины: это был посланный ей тайный сигнал[34]. Иэн Макьюэн в романе «Невыносимая любовь», опубликованном в 1997 году, прекрасно описывает то, как эротомания сопротивляется доводам разума, контрдоказательствам и течению времени.

В растущей одержимости Майи по отношению к Тео можно было увидеть многие черты эротомании. И во время отношений, и после их завершения девушка придавала слишком большое значение сигналам или вовсе их придумывала. Для Тео предложение познакомиться с семьей было незначительным действием, а для Майи — прелюдией к браку. Зациклившись на человеке с совершенно иным происхождением, чем у нее, она попала в незнакомый мир, получив физическое воплощение той жизни из фантазий, которую она начала мысленно строить. Чем дальше она продвигалась по этому пути, тем больше рисковала потерять связь с истинным «я» и впоследствии с реальностью. В то же время чувство незащищенности и стремление к контролю привели к тому, что любовь к Тео сопровождалась подозрительностью: привязанность сочеталась с постоянным и навязчивым страхом, что ее покинут. Романтическая одержимость может начаться с влечения, но она усиливается страхом и становится абсолютной, когда страсть сливается с ожиданием предательства. К насилию склонно очень небольшое число людей, страдающих эротоманией (примерно 5 %). При этом исследование психолога Парка Дитца, проведенное в 1980-х годах, показывает, что редкие случаи жестокости направлены не на объекты одержимости, а на людей, которых эротоман считает препятствием на своем пути, или тех, кто якобы пытается отнять у них объект. Это заметно в истории Майи. Она угрожала, но не применяла насилия, и ее целью был не Тео, а девушка, занявшая ее место. Майя полагала, что парень попал под контроль новой партнерши.

Майя испытала на себе разрушительное воздействие романтической идеализации другого человека. Большинству это знакомо по сексуальному влечению. Но одержимость не ослабевает, не смягчается и не развивается таким же образом, как возбуждение. Она подпитывает сама себя и не требует взаимности, что делает объект обсессии практически второстепенным. Более того, если объект не отвечает или отдаляется, одержимый влюбленный впадает в неистовство и наращивает усилия по возвращению того, что он рискует потерять. Именно в этот момент состояние, которое знакомо практически каждому, превращается в опасную фиксацию, которая рискует закончиться психологическим срывом.

Как раз это и начала испытывать Майя на второй год отношений. Она чувствовала, как Тео отдаляется от нее, старается реже видеться и больше не отвечает на сообщения с прежней частотой. Они меньше занимались сексом, и он, казалось, стал больше полагаться на наркотики перед началом процесса. По мере ухудшения отношений страх и недоверие Майи стали усиливаться. Она начала расспрашивать Тео, где он был, с кем и почему. Майя все больше и больше времени проводила, погружаясь в мысли о Тео и пытаясь выстроить картину его передвижений, когда они были не вместе. Из-за этого страдали и учеба, и психическое состояние. Девушка стала чувствовать себя хрупкой, ела и спала меньше, чем требовалось для поддержания здоровья, а также не могла сосредоточиться на занятиях. Друзья заметили, что Майя становится замкнутой. Казалось, что ее интересует только Тео.

Их наблюдения однозначно указывали на ухудшение психологического состояния Майи. Одержимость Тео означала, что из-за все более частого отсутствия парня Майя ощущала, как разваливается и мир, и она сама. Самоидентификация как второй половины Тео до конца жизни стала настолько мощной, что девушка с трудом могла понять, кто она и в чем смысл ее жизни без него. По мере того как истощались физические и психологические ресурсы организма девушки из-за депрессии, недоедания и нехватки сна, обсессивное желание воссоединиться с партнером лишь усиливалось. Время, проведенное вместе, сокращалось и становилось менее содержательным. Девушка пыталась компенсировать это бесконечным потоком сообщений и обнаженных фотографий, которые перемежались с вопросами, где он и с кем. Через несколько недель такого общения Тео разорвал отношения с Майей, сказав, что изначально не хотел ничего серьезного, а ее напористость для него — это слишком. Он не изменил своей позиции даже после того, как девушка пригрозила самоубийством в случае расставания.

Конец отношений ускорил ухудшение состояния Майи. Фиксация на Тео стала сильнее, поскольку она начала целыми днями отслеживать передвижения парня по социальным сетям, увеличивая фотографии, чтобы выяснить, где он и что делает. Она мучила себя мыслями о том, что Тео проводит время с новой девушкой, гуляет с ней по парку, смотрит фильмы на ноутбуке и занимается любовью. Как только стало ясно, что у Тео действительно начались отношения с девушкой по имени Саския, которая внешне отличалась от Майи практически всем, гнев и паранойя слились воедино. Она постоянно возвращалась к воспоминаниям о выходных с семьей Тео и представляла, что теперь парень познакомит их с Саскией, а они предпочтут именно ее.

Когда депрессия Майи усугубилась, девушка начала преследовать Тео и в жизни. Она загнала его в угол и умоляла сойтись. Она говорила, что сделает все, что угодно, чтобы угодить ему. В другой раз Тео сказал, что ей нужно оставить его в покое и что он вообще никогда не хотел с ней встречаться. Это разозлило Майю, и она вновь пригрозила самоубийством. Отчаянные и безуспешные попытки вернуть парня усилили паранойю. Она стала думать, что он сохранил видео их занятий сексом и показывал кадры друзьям, смеясь над ней. Затем, когда она тайком следила за Тео во время ночной прогулки, девушка увидела, как он целует Саскию, что вызвало новый пик ярости и беспокойства и направило ее одержимость в другое русло. В голове Майи сформировалась такая идея: если она убьет Саскию, сломленный горем Тео обязательно обратится к ней за утешением. Майя начала контактировать с Саскией и в конце угрожала ей убийством, что привело к аресту и приговору. Как ни странно, но не отчаяние от потери Тео подтолкнуло Майю к поступкам, которые больше нельзя было игнорировать. Импульсом стала надежда на то, что она сможет вернуть его, а также ее дикие идеи о том, как это осуществить.

Я с самого начала понимала, что Лиллиан будет другой. Это стало ясно еще до того, как мы успели обменяться парой слов. На первую сессию Лиллиан пришла в узорчатом платье и жемчужном ожерелье, что резко отличалось от тапочек и спортивных штанов, в которых ходили пациенты в закрытом отделении больницы, где ее содержали. Поверх платья был накинут кардиган лавандового цвета, рукава которого женщина теребила на протяжении всего разговора. Завершали этот тщательно выверенный образ волосы с сединой, собранные в аккуратный пучок. Лиллиан казалась сотрудницей учреждения, которая работала с молодыми пациентками, составляющими большинство, и оказывала им духовную поддержку. Но на самом деле она убила мужа, с которым прожила более 30 лет: нанесла ему несколько ударов ножом, пока тот спал. Женщину ждал суд, а пока несколько психиатров и психологов проводили клиническую оценку ее психического состояния, чтобы выступить в качестве экспертов на слушаниях. Моя задача заключалась не в том, чтобы предоставить информацию для суда, а в том, чтобы начать курс психологического лечения до слушания и продолжить его после.

Когда я завершила вступительную речь и объяснила, как совместная работа позволит изучить факторы, побудившие ее совершить преступление, и что нам предстоит разговорная терапия, а не лечение препаратами или трудом, мое первое впечатление укрепилось. Эта пациентка отличалась от большинства тех, с кем мне доводилось работать в больничных условиях. Из ее ответа стало ясно, что она отчетливо понимала, почему мы здесь оказались. В конце я спросила, есть ли у нее вопросы. Она ответила: «Нет, милая. Я прекрасно знаю, что такое психология — она рассматривает человеческое поведение. Вам нужно поработать со мной, чтобы понять, был ли мой поступок оправданным и рациональным в контексте жестокого обращения или я просто сошла с ума. Есть ли у меня „синдром избитой женщины“ и сорвалась ли я. Вы собираетесь писать отчеты и определять мою дальнейшую жизнь. Я понимаю это слишком хорошо. Думаю, нам пора начинать. Приступайте».

Нет ничего необычного в том, что пациент судебного психолога занимает вызывающую, даже враждебную позицию. Некоторые стремятся к самоутверждению, к контролю над взаимодействием, как они его видят, и к нащупыванию потенциально слабых мест. Но редко когда я встречала женщин, которые делали это с такой хладнокровностью и эффективностью, создавая ощущение, будто пациентка видела меня насквозь. Лиллиан выделялась не только внешностью. По ее тону, манере поведения и усталой уверенности сразу стало понятно, что она будет стремиться к той же ведущей роли на сессиях, что была у меня.

Такое самообладание заметно противоречило характеру ее преступления — яростному нападению с ножом, в результате которого спящий мужчина был убит. Подобная жестокость не вяжется с кардиганом пастельного оттенка. Именно это преступление нам предстояло распутать и изучить, однако не через призму вины, невиновности или ответственности. Это задача экспертов, составлявших оценку, и адвокатов защиты. Моя цель — понять пациентку и определить, поможет ли ей лечение и в какой форме. У меня были десятки вопросов, касающихся Лиллиан, но уголовная ответственность в этом случае не входила в их число.

Когда мы приблизились к камере, новой пациентки не было видно. Я различила лишь бесформенную массу под серым постельным бельем — тело, которое можно было бы вообще не заметить, если не приглядываться. Согласно протоколу, я ждала снаружи, пока надзиратель постучал, вошел и назвал имя Скай. Когда ответа не последовало, он подошел ближе к кровати и сунул руку под одеяло — не для того, чтобы разбудить ее, а чтобы осмотреть. Надзиратель проверял одно: есть ли на шее Скай перевязка, которую девушка неоднократно затягивала, иногда по несколько раз в день. Она делала это достаточно туго, чтобы оставить кровоподтеки, но в то же время не слишком сильно — чтобы можно было дышать. Мужчина ничего не сказал, но быстро обнаружил, что искал, и достал из кармана инструмент, чтобы перерезать резинку, которую заключенная туго завязала вокруг шеи. Пациентку, с которой я пока не успела познакомиться, все еще частично закрывало одеяло. Я услышала тихий вскрик протеста и мучения, но сопротивляться девушка не стала. Это были бессловесный танец боли и порядок действий, хорошо известный обеим сторонам, свидетельницей которых я не раз становилась.

Это краткое описание той сцены, которая часто встречалась мне как в начале карьеры тюремного психолога, так и на последнем месте работы. Большое количество людей, которые страдают от психических расстройств или психологических травм и живут рядом друг с другом в условиях жесткого контроля, создает особую и нередко тревожную обстановку для тех женщин, с которыми я работаю. Находясь в окружении других людей с похожими или более тяжелыми состояниями и зная, как механизм власти будет реагировать на различные раздражители, мои пациентки сталкиваются не только с реальностью собственного заболевания или дистресса, но и с условиями жизни, которые могут активно усугублять их. Порой акты самоповреждения становятся единственным доступным способом заявить о себе и попросить о помощи. Их может спровоцировать действие сокамерника или другого заключенного, которое воспринимается ими как приглашение к соревнованию. Иногда самоповреждение превращается в эффективный способ передать информацию о неудовлетворенных потребностях, которая требует немедленного реагирования. В таких случаях женщины могут начать копировать друг друга и конкурировать за заботу. В стенах тюрьмы окружающая обстановка бывает столь же значимой, как травмы и психологическое состояние отдельного человека.

Как только Скай развязали и освободили от перевязки, мы перешли в кабинет, чтобы провести первую сессию. Мне впервые удалось хорошенько ее рассмотреть, но вскоре она свернулась во что-то напоминающее шар, сидя на стуле: она отвернулась — и прямо на меня были направлены кроссовки без шнурков. Мне пришлось обратиться к записям, чтобы удостовериться, что девушке на самом деле было 23. Из-за худощавой фигуры она легко могла сойти за подростка. До нападения при отягчающих обстоятельствах, которое привело к тюремному заключению, она была бездомной и до сих пор производила впечатление человека, который, возможно, спал на улице. Бледная кожа подчеркивала темные синяки на шее от многочисленных перевязок, которые она делала. Даже когда у Скай отобрали очевидные варианты для повязок вроде шнурков, девушка находила способы смастерить их из подручных материалов: резинок от белья, тряпок для уборки или лоскутов, оторванных от простыни.

Моя работа в тюрьме в качестве психолога-консультанта направлена в первую очередь на тех, кто относится к категории преступниц повышенного риска: женщин, чьи сложные случаи и истории требуют интенсивного психологического подхода. Параллельно я работаю с персоналом, который ежедневно с ними взаимодействует. Я также оказываю поддержку заключенным, которые, как считается, представляют значительный риск для самих себя. Скай была одной из девушек, направленных ко мне в рамках недавно введенной «Стратегии работы с самоповреждениями» — программы, в разработке которой я принимала участие. Стратегия должна помочь сотрудникам тюрьмы, работающим непосредственно с заключенными (в том числе надзирателям, медсестрам и управляющим), понять, что лежит в основе поведения женщин, которые наносят себе частые или серьезные повреждения, какой цели служат эти действия и есть ли прогресс при лечении. Это была попытка расширить институциональную реакцию на самоистязания, которая до сих пор жестко фокусировалась на количественной оценке поведения заключенного, а не на изучении триггеров и травм, которые могли бы его объяснить. Наш новый подход заключался в том, чтобы задействовать сотрудников тюрьмы всех уровней и рассматривать человека в целом, а не только характер его самоповреждений, выработать понимание, которое можно было бы распространить и использовать в работе с персоналом.

Я с энтузиазмом относилась к более комплексному плану, однако в то же время у меня были сомнения по поводу того, как он будет реализован в специфической и искажающей обстановке тюрьмы. Сотрудники в целом поддерживали более широкий подход, однако на практике мне приходилось больше фокусироваться на работе с заключенными и особенностями их поведения, а это влекло за собой риск того, что в результате женщины станут более одержимы самоповреждениями. Скай понимала, что на ней испытывают новый подход из-за недавнего акта селфхарма, поскольку за ней закрепилась слава заключенной, которая чаще других причиняла себе вред. Изначально девушка заняла оборонительную позицию по отношению ко мне, но из записей следовало, что ей нравилось работать с медицинским и духовным персоналом тюрьмы. Я хотела помочь Скай разобраться с тем, что подталкивает ее к самоистязанию, но в то же время переживала, что вместо прерывания цикла порезов и связывания мы добьемся обратного эффекта. Наши встречи могли укрепить в ее сознании связь между самоповреждениями и заботой, а также мысль, что только связывание себя поможет ей получить желаемое признание и общение.

При работе с каждым новым пациентом возникает беспокойство по поводу того, как пройдет психотерапия, насколько восприимчивым будет человек и есть ли шансы на успех. В случае со Скай я волновалась еще больше: не из-за того, что не смогу ей помочь и она останется в мире, где селфхарм — единственный выход, а из-за того, что наше взаимодействие может ей навредить. Работая с человеком из группы риска в нестабильной обстановке, я испытывала опасения, хотя и считала, что мы поступаем правильно, участвуя в этом процессе.

Истории сотен женщин, с которыми я работала, охватывают весь спектр женского насилия. В основном они причиняли вред себе, своим детям или партнерам, но некоторые, будучи в бреду, нападали на совершенно незнакомых людей. Мои пациентки разными путями оказывались в ловушке повторяющихся циклов травм. Они были вынуждены воссоздавать извращенные узы, укоренившиеся еще в раннем детстве, и действовали из страха, отчаяния или тяжелого психического заболевания, которое выводило их за рамки реальности. Их истории тронули и потрясли меня. Я испытала тревогу и шок, узнав об ужасах, которые многие из этих женщин пережили, а некоторые — совершили. Часть оставила меня с ощущением беспомощности, неспособности дать отпор безжалостной силе бредовых убеждений или сдержать их навязчивое стремление воспроизводить травму из прошлого. И это несмотря на мои годы обучения и десятилетия психотерапевтического опыта. Но все же куда больше пациенток меня вдохновили. Эти женщины пережили худшее, что только можно представить, но смогли восстановиться и перестроить жизнь, превратив мрачное наследие в виде травм и жестокого обращения в будущее, исполненное робкой надежды. Именно эти женщины живут в моем сознании, внушая мне веру в возможность выздоровления и искупления.

Пациентки могут быть любого возраста и происхождения, с разным жизненным опытом, но их всех объединяет одна реальность. Психотерапевтический процесс неминуемо завершится. Вопрос лишь в том, достигнет он логического конца или досрочно прервется из-за обстоятельств или решения пациента. Все женщины, с которыми я временно нахожусь рядом (будь то несколько часов или несколько лет), однажды выходят из моего кабинета в последний раз — и редко возвращаются. Эти расставания порой сопровождаются моим беспокойством о будущем пациенток. В иных случаях есть оптимистичный настрой относительно их перспективы обрести безопасность и стабильность в той или иной форме. И хотя я не знаю, как дальше живет женщина, с которой я близко познакомилась (если только она сама мне об этом не напишет), я обычно полна надежды. Я верю, что хорошие отношения могут сохраняться и после прекращения психотерапевтического лечения. Контейнирование, предложенное психотерапевтом, идеи, которыми специалист и пациентка делились друг с другом, выводы, к которым они пришли, установившиеся между ними отношения — все это может оставаться с пациентками в виде якорей и напоминаний, к которым можно вернуться в трудные времена. Это внутреннее ощущение «дома» и понимание, что о тебе помнят и думают, могут долгие годы поддерживать их нормальную жизнь.

Пациентки остаются в моей памяти. Я часто думаю о Мэри, которая снова смогла жить спокойной и полноценной жизнью в обществе после десятилетий страданий в почти полном молчании. И о Пауле. Ее страх и гнев отбрасывали очень длинную тень, но она сумела выйти из нее и позволила себе снова любить. Обе женщины, которые так долго скрывали боль с помощью насилия, были примерами того, чего можно достичь с помощью психотерапии: построить безопасные отношения, помогающие снова научиться оказывать и получать помощь. Истории других женщин из этой книги, в том числе Тани и Майи, напоминают мне, что психотерапия может быть актом принятия для людей, которые в своей жизни в основном сталкивались с отторжением. Важным шагом для этих девушек было понимание другими их уязвимости вместо осуждения и изгнания за преступления.

Благодаря взаимодействию с жестокими женщинами я узнала больше не только о травмах и о том, как жертвы насилия могут стать его виновницами, но и о собственных импульсах, страхах, желаниях и сильных чувствах. Иногда мне хочется защитить или наказать пациенток, а иногда — волшебным образом изменить их жизнь и отменить их прошлое. Порой их боль угрожает сокрушить меня, и я могу засомневаться, способна ли я ее вынести. Мне нужно было сдерживать и интерпретировать эти эмоции. Это помогает понять человека и личность, которые поначалу могут показаться необъяснимыми.

А еще я многое узнала о жестокости и нетерпимости со стороны общества. Оно не выносит правды о свободе воли и сложности женщин. Оно их идеализирует, а затем демонизирует и изгоняет склонных к насилию, вместо того чтобы признать запутанность их ситуаций и предложить поддержку. Такой подход лишь укрепляет порочный круг жестокого обращения и травм дальнейшей стигматизацией части наиболее уязвимых женщин в обществе. Из-за этого они лишаются как психологической, так и физической свободы.

Характер работы предполагает, что две половинки моей жизни часто сосуществуют в непосредственной близости. Все самые важные события моей взрослой жизни произошли на фоне света и тьмы профессиональной деятельности. Когда я родила и стала воспитывать детей, я мучительными часами помогала женщинам распутать правду о том, как они поступали с собственными детьми: пренебрегали, наносили вред, убивали. Мои дорогие мама, бабушка и дяди ушли из жизни, пока на работе я слушала рассказы женщин об их потерях и о жестоком обращении со стороны тех, кто должен был их любить и защищать. И я наблюдала, как растут мои дети, и выслушивала зачастую невыносимые признания женщин, пострадавших от физического и сексуального насилия в детстве. Эти травмы предопределили неизбежный курс их дальнейшей взрослой жизни.

У меня не было варианта полностью отделить личное от профессионального. Поэтому я понимаю и принимаю: такое погружение в жизнь другого человека означает, что его история в некоторой степени становится частью моей. Она показывает мне переживания, размышления и травмы, о которых уже невозможно навсегда забыть и которые иногда даже всплывают во снах. Такая реальность может быть болезненной, но, когда другой человек раскрывает тебе ужасы прошлого и глубочайшие страхи, это еще и привилегия. И нужно отплатить пациенту за такое доверие. Сделать это можно добросовестным выполнением своей работы, которая поможет женщинам понять, что с ними на самом деле произошло, почему они так думают и ведут себя и как в итоге разорвать циклы травмы, определившие ход их жизней. Я неизбежно ловлю себя на размышлениях о том, как же мне повезло, и о том, как поступала бы я, если бы мне пришлось даже частично пережить ужасное насилие и потери, с которыми столкнулись мои пациентки.

Начиная работу с любой женщиной, я верю, что разорвать порочный круг жестокого обращения и травмы возможно. Увы, иногда, как показывают истории в этой книге, сделать это не удается. Моей путеводной звездой на протяжении всей карьеры была история моей собственной семьи. Наверное, главный урок, который я из нее извлекла, состоит в том, что у людей, переживших нечто ужасное, есть шансы на светлое будущее, даже если травма останется с ними навсегда. Ее можно заглушить, но нельзя устранить. Мы все уязвимы перед жестокими и неожиданными событиями, но в то же время большинство из нас способно восстановиться при должной поддержке. И я стараюсь придерживаться этого простого убеждения, даже когда работаю с самыми сложными пациентками и женщинами, чьи истории и поступки расстраивают меня и ужасают. Мой долг — попытаться понять и помочь, а не осудить. И я буду исполнять его до тех пор, пока это не станет явно невозможным.

У запутанных историй о жестоких женщинах, которые применяют насилие и убивают, не бывает простых или откровенно счастливых развязок. Да, эти женщины — преступницы, и система правосудия нужна как раз для того, чтобы определить степень их виновности и вынести подходящий приговор. Но если история целиком сводится к преступлению и наказанию, то мы умаляем значение жизней, которые могут многому нас научить, даже если большинство предпочитает не слышать эту правду. Истории в этой книге демонстрируют, что зачастую женское насилие — кульминация многолетнего переживания травмы (жестокого обращения в детстве или в отношениях). Безусловно, женщины, как и мужчины, могут совершать насилие без причины, но моя работа показывает, что женское насилие очень часто обусловлено страданиями. И без их осмысления не получится объяснить преступление и уменьшить возможные риски. Почти все мои пациентки были жертвами жестокого обращения в детстве или в отношениях до того, как стали преступницами. Таким образом, большинство поступков, с которыми я сталкиваюсь, — это истории о том, что такое быть девочкой и женщиной. Детство, подростковый возраст, интимные отношения, материнство — как показывают истории в этой книге, жестокое обращение и насилие чрезвычайно распространены на всех жизненных этапах.

Лиллиан пострадала от партнера и пошла на убийство, а ведь раньше и предположить не могла, что ее доведут до такого страшного поступка. Стыд и стигма вокруг роли жертвы такого насилия помешали ей обратиться за помощью, раскрыть жуткие секреты и, возможно, предотвратить фатальный исход. Инцест и совращение Эмбер извратили ее сексуальные чувства. Она стала искать утешение и удовлетворение в насилии над детьми. Эмбер делала и отправляла откровенные фотографии детей партнеру, которого боялась потерять. Фото были одновременно подарками и данью. В обоих случаях женщины были и жертвами, и преступницами.

Сосредоточение внимания исключительно на катастрофических последствиях женского насилия — это не просто тривиализация. Это еще и подход, отрицающий суровую реальность женоненавистничества и распространенности насилия над женщинами и девочками. Ни одна из жестоких женщин, которых я знаю, не стала такой внезапно. Любая из них была продуктом общества, которое слишком легко предает женщин, слишком часто потворствует их обидчикам и слишком стремительно осуждает тех, кто не соответствует его стереотипным представлениям о женственности. Лишь заменив тягу порочить на инстинкт заботиться и защищать, мы создадим более справедливое и безопасное для женщин общество. Так мы не дадим многим из них стать сначала жертвами, а затем и виновницами насилия. Если же жестокие женщины останутся в нашем коллективном сознании лишь как жуткие портреты рядом с таблоидными заголовками, то не надо удивляться, что их преступления продолжат находиться в тени, а их потенциальные жертвы — в опасности. Посмотрите, как широко распространенное отрицание того, что женщины могут совершать насилие над детьми, скрывало Долорес, Грейс и Эмбер — и их жертв. Все изменилось, только когда вскрылись факты причинения серьезного вреда.

Эти истории тяжелые и неприятные, но мы можем и должны извлечь из них уроки. Мы, как общество, должны признать реальность психических заболеваний, а также материнского отчаяния и агрессии. Мы должны научиться лучше распознавать, как женщин и девочек совращают и подвергают насилию, еще до того, как они сами станут преступницами. В этом случае мы станем лучше обучать сотрудников социальных служб и сфер здравоохранения, образования и правосудия выявлять людей в зоне риска. Но для этого нужно отбросить сентиментальные и идеализированные представления о женственности и материнстве. Надо признать, что женское насилие существует, понять, откуда оно берется, и увидеть, что от него можно вылечить. Только так можно надеяться на изменение общественных установок и поддержать женщин, которые иначе остаются без помощи. Уметь выявлять признаки насилия и жестокого обращения чрезвычайно важно и нужно. По поведению детей, приходящих в школу с синяками, можно распознать пренебрежение или агрессию родителей. А женщины с повреждениями зубов, которые отгораживаются от друзей и семьи, резко меняют внешний вид и привычки, а также перестают появляться на работе, могут быть жертвами домашнего насилия, но боятся об этом рассказать. Вместо этого они, как Лиллиан, переполняются стыдом и винят себя до тех пор, пока не оказываются не в состоянии это выносить.

Поддержка и защита жертв жестокого обращения еще до того, как они сами станут его виновницами, были важной частью моей работы вне психотерапии. Вместе с коллегами из систем здравоохранения и уголовного правосудия я выступала за улучшение условий содержания женщин в тюрьмах: создание терапевтических пространств, организацию комнат матери и ребенка, проведение культурно-специфических практик и предоставление доступа к свежему воздуху. А еще мы поощряли инициативы, уводящие женщин подальше от тюрьмы и помогающие бывшим заключенным обрести работу и стабильность. И в этой работе, и в психотерапевтической меня мотивировали и вдохновляли личные истории женщин, которых я встречала: то, как они боролись, и то, как многие из них достигли своего рода обновления.

Я часто вспоминаю, как Скай научилась сдерживать желание навредить собственному телу и обрела свой голос иначе: стала писать и размышлять над нашими беседами. Я думаю о том, как Саффир научилась контролировать гнев и фокусироваться на потребностях сыновей, а еще о болезненном пути, который прошла Грейс. Она признала вред, который нанесла дочери, и освободила их обеих из порочного круга, где жестокое обращение стало синонимом заботы. Выиграть эти битвы было вовсе не легко. Этим женщинам потребовалась огромная смелость, чтобы признать ментальные проблемы и нанесение вреда — как себе, так и детям. И то, что такие потрясающие преобразования возможны, внушает мне надежду и подтверждает цель моей работы. Боль и неуверенность, которые могут сопровождать психотерапевтический процесс, окупаются: пациентка вырастает в женщину, способную вернуть контроль над своей жизнью и восстановить стабильность. Наблюдать за тем, как эти женщины развиваются и переходят к самопознанию от жестокости как единственной формы коммуникации, просто чудесно. Обратимся к истории Скай. Незадолго до освобождения из тюрьмы она взглянула на кожу, которую безжалостно изуродовала, и сказала: «Я поняла, что мои шрамы — это мои непролитые слезы». На одном из последних наших сеансов она наконец смогла заплакать — это был знак перемен, самопознания и доверия. Путь к такому моменту порой занимает годы, и я часто беспокоюсь, что он никогда не наступит. Но когда это все-таки происходит, я получаю очередное напоминание, зачем занимаюсь своей работой. Чтобы помочь женщинам испытать (некоторым — впервые), что значит жить вне тени насилия.

На то, как я думаю и пишу, повлияла работа многих друзей и коллег по судебной психотерапии. Отдельно хочется отметить Гвен Эдшед, Энн Айегбуси, Джеймса Гиллигана, покойную Джилл Макголи, Эстелу Уэллдон и Джессику Якли. Близкие друзья и коллеги побудили меня показать свое недовольство несправедливостью и постараться изменить жизнь женщин, заключенных в тюрьму, — реальную и метафорическую. Выражаю благодарность Фатиме Алькантара, Стиву Энглси, Керри Бекли, Джулии Блэзделл, Джоанне Баррелл, Джеки Крэссати, Максин Деннис, Элеаноре Феллоус, Мэгги Фишман, Шарлотте Фокс-Уэбер, Кристи Питфилд, Шейле Редферн, Ифтаху Решеффу, Бенджамину Россу, Ане Сауме, Джулии Тартаковер, Кейт Томпсон и Сью Торп. Благодарю за сотрудничество и дружбу Сири Хустведт, чью обратную связь и поддержку на последних этапах работы сложно переоценить. В процессе написания книги меня подбадривали и другие близкие друзья, особенно Дэнни Брант, Джин и Лори Баррелл, Тед Колман, Кристиан Дэвид, Шон и Маолиоса Хэнд, Мелисса Миджен, Пол и Элли Монтгомери, а также Филлис и Элайза Вайнер. Обсуждения и споры по поводу природы насилия и реакции на него, особенно когда дело касается женщин, сформировали мои взгляды и усилили желание привлечь внимание общественности к опыту девушек, чьи истории часто замалчиваются.

Будет нелегко перечислить всех коллег и друзей из отделения «Здоровье и правосудие» фонда NHS Foundation Trust в Центральном и Северо-Западном Лондоне, команду Women’s Policy Criminal Justice Team, экспертную группу по вопросам женщин при Министерстве юстиции и сотрудников тюрьмы Бронзфилд, но я хотела бы сказать им спасибо за поддержку проекта и жизненно важную работу. Особую благодарность выражаю Саре Аллен, Эмили Банье, Кайли Холден, Луизе Минчин, Кристин Моррисон, Мишель О’Салливан, Вики Робинсон, Кейти Треуик и Яну Уайтсайду, а также творческой и увлеченной команде Safer Custody. Спасибо Люси Болдуин, Лоре Декруз, Джой Доал, Джуд Келман, баронессе Хелене Кеннеди, Каролине Логан, Кейт Парадин и Лоре Сибом за вдохновение, которое дарит их приверженность преобразованию служб для женщин в системе уголовного правосудия.

Я очень благодарна редакторам издательства Weidenfeld & Nicolson, а в особенности Дженни Лорд, Мэдди Прайс и Клариссе Сазерленд, а также Адаму Гонтлетту из Peters Fraser and Dunlop и Вики Уилсон из Knopf. Их заинтересованность, предложения и вера в книгу бесценны.

Огромное спасибо родным — Ханне, Джошуа и Найджелу Уорбёртон, которые проявляли терпение и доброту и поддерживали меня, несмотря на то что я на несколько месяцев ушла в книгу с головой. Я благодарна им за комментарии и мнения. Я ценю то, что Ханна помогала с вычиткой и предложениями на всех этапах. Мои тети — Мариан и Труди Васснер — и Гаэль Ниссон тоже проявляли заинтересованность на протяжении всего процесса работы, а двоюродная сестра Сьюзан Эдлис постоянно меня подбадривала. Мои покойные родители, Лотта и Ханс Моц, дяди Герберт и Стефан и храбрая бабушка Джизи проявляли любовь, чувство юмора и любознательность — все они служат для меня жизненными ориентирами. Их рассказы о ссылке и иммиграции, а также раскрывающиеся тайны нашей семьи до сих пор вызывают отклик в душе.

Наконец, благодарю всех женщин, с которыми я работала в качестве терапевта в течение всех этих лет и которые позволили мне войти в их жизнь. Они показали мне, что вполне возможно справиться с невероятными травмами и обрести надежду там, где ее, казалось бы, нет.

Анна Моц — консультирующий клинический и судебный психолог и психотерапевт. Более 30 лет она работает с женщинами, совершившими насилие, в тюрьмах и за ее пределами, а также с персоналом, который имеет с ними дело. Анна — ведущий эксперт по вопросам женского насилия.

Майра Хиндли вместе с напарником Иэном Брэйди совершила серию убийств детей, названную «Убийства на болотах». Розмари Уэст — британская серийная убийца, которая вместе со своим мужем Фредом Уэстом пытала и убивала молодых женщин и девочек. Эйлин Уорнос — американская серийная убийца, убила и ограбила семерых мужчин. Беверли Алитт — британская преступница, работавшая детской медсестрой и совершившая серию убийств в стенах больницы. — Прим. изд.

Motz, A., Dennis, M. and Aieygbusi, A., Invisible Trauma: Women, Difference and the Criminal Justice System (Hove: Routledge, 2020).

Термин, родившийся из предложенной британским психоаналитиком Уилфредом Бионом модели «контейнер — контейнируемое». Модель, при которой пациент передает эмоции, напряжение, бессознательные переживания (контейнируемое) психоаналитику (контейнер), а тот должен их переработать и вернуть пациенту в новой форме, придав им осмысленное содержание. — Прим. изд.

Watson, H., Harrop, D. et al., ‘A systematic review of ethnic minority women’s experiences of perinatal mental health conditions and services in Europe’, PLoS ONE 14(1) (2019): eo2ioj87.

Cardale, E., Edgar, K., Swaine Williams, K. and Earle, J., Counted Out: Black Asian and Minority Ethnic Women in the Criminal Justice System (London: Prison Reform Trust, 2017).

Whitfield, C. L., Anda, R. F., Dube, S. R. and Felitti, V. J., ‘Violent childhood experiences and the risk of intimate partner violence in adults: Assessment in a large health maintenance organization’, Journal of Interpersonal Violence, 18(2) (2003), 166–85.

Klein, M., ‘Notes on some schizoid mechanisms’, International Journal of Psycho-Analysis, 27 (1946), 99–110.

Klein, M., Love, Guilt and Reparation And Other Works 1921–1945, Volume 1 (New York: Free Press, 1975).

Зигмунд Фрейд сформулировал это так: «Врач должен быть непроницаем для пациента и должен, как зеркало, не отражать ничего, кроме того, что ему показывают». Gibson, M. F., ‘Opening up: Therapist self-disclosure in theory, research, and practice’, Clinical Social Work Journal, 40(3) (2012), 287–96 at p. 288. DOI: 10,1007/ s10615-012-0391-4.

Winnicott, D. W., Playing and Reality (London: Tavistock Publications, 1971).

Ainsworth, M. D., & Bell, S. M. (1970). Attachment, exploration, and separation: Illustrated by the behavior of one-year-olds in a strange situation. Child Development, 41(1), 49–67. https://doi. org/10.2307/1127388.

Statistics Briefing 2021, NSPCC https://learning.nspcc.org.uk/media/1652/statistics-briefing-child-deaths-abuse-neglect.pdf.

Сильвия Лайкенс — американская девушка, убитая в возрасте 16 лет после длительных истязаний. Ее история легла в основу романа Джека Кетчама «Девушка по соседству», а также фильмов «Американское преступление» (режиссер Томм О’Хэвер) и «Девушка по соседству» (режиссер Грегори Уилсон). — Прим. изд.

Hustvedt, S., ‘The Scapegoat’ in Mothers, Fathers and Others: New Essays (New York: Simon & Schuster, 2021).

Royal College of Paediatrics and Child Health, Fabricated or Induced Illness by Carers, 2002.

Осложнение, ключевыми симптомами которого являются повышенное артериальное давление, избыточное накопление жидкости в организме (отеки) и нарушение работы почек. — Прим. изд.

S. Crawford, ‘I have Munchausen’s syndrome like Corrie’s Curtis and I hurt myself to feel loved’, Mirror Online, 2 December 2021.

Dinora Pines, A Woman’s Unconscious Use of Her Body: A Psychoanalytical Perspective (London: Virago Press, 1993).

RCPCH, Fabricated or Induced Illness by Carers, 2002.

RCPCH, Perplexing Presentations (PP) / Fabricated or Induced Illness (FII) in Children RCPCH Guidance, February 2021.

Sweeney, J. and Law, B., ‘Gene find casts doubt on double “cot death” murders’, Observer, 15 July 2001.

Ferrara, P. et al., ‘Factitious disorders and Munchausen syndrome: The tip of the iceberg’, Journal of Child Health Care, 17(4) (2013), 366–74.

Freud, S., (1916) ‘Criminals from a sense of guilt’ in Some Character Types Met with in Psycho-analytic Work, S.E. 14, 332–3 (London: Vintage, 2001).

Запрещенная в России террористическая организация. — Прим. изд.

Welldon, E. V., Mother, Madonna, Whore: The Idealisation and Denigration of Motherhood (London: Free Association Books, 1988).

Bowlby, J., ‘The nature of the child’s tie to his mother’, International Journal of Psychoanalysis, 39 (1958), 350–71. Bowlby, J., Attachment. Attachment and Loss, Volume 1: Loss (New York: Basic Books, 1969).

Bateman, A. W. and Fonagy, P., ‘Mentalization-based treatment of BPD’, Journal of Personality Disorders, 18 (i) (2004), 36–51. DOI: io.i52i/pedi.i8.i.36.32772. PMID 15061343.

Pines,D., A Woman’s Unconscious Use of Her Body: A Psychoanalytical Perspective (London: Routledge, 2010), p. 86.

Winnicott, D., ‘Hate in the counter-transference’, International Journal of Psycho-Analysis, 30 (1949), 69–74.

Welldon, E. V., Playing with Dynamite: A Personal Approach to the Psychoanalytic Understanding of Perversions, Violence, and Criminality (London: Karnac Books, 2011).

Cortoni, F., Babchishin, K. M. and Rat, C., ‘The proportion of sexual offenders who are female is higher than thought: A metaanalysis’, Criminal Justice and Behavior, 44(2) (2017), 145–62. DOI:10.1177/0093854816658923.

Van der Kolk, B., The Body Keeps the Score: Mind, Brain, Body in the Transformation of Trauma (London: Penguin, 2001).

Bion, W. R., Learning from Experience (London: Heinemann, 1962; reprinted by Karnac, 1984), ‘The K-link’, pp. 89–94. By permission of Karnac Books.

Turner, T., ‘Erotomania and Queen Victoria: Or love among the assassins?’ Psychiatric Bulletin, 14 (1990), 224–7.

Kennedy, H., Eve was Shamed; How British Justice is Failing Women (London: Chatto and Windus, 2018).

Freud, S., The Ego and the Id, Standard Edition, Volume XIX (London: Hogarth, 1923).

Prison Reform Trust, ‘Majority of women in prison have been victims of domestic abuse’, 4 December 2017.

Ministry of Justice, ‘Statistics on Women and the Criminal Justice System 2019’, 26 November 2020, p. 33

Joseph, B., ‘Addiction to near-death’, International Journal of Psychoanalysis, 63 (1982), 449–56. PMID: 7152808.