В конце июня директор завода «Компрессор» товарищ Дорожкин созвал в свой просторный кабинет ведущих инженеров и объявил, что наркомат общего машиностроения поставил перед коллективом предприятия задачу – в кратчайший срок организовать на производстве артиллерийское оружие нового вида.

Хмуро посмотрев на притихших собравшихся, продолжил:

– Я попытался объяснить в наркомате, что у нас нет необходимого оборудования для обработки орудийных стволов, но заместитель Наркома товарищ Кочков прямо так и заявил, что тип артиллерии, который планируется производить на заводе, может быть изготовлен именно с помощью имеющегося у нас оборудования. – Выждав паузу, директор долгим взглядом обвел присутствующих, после чего сообщил: – А производить на нашем заводе запланировано реактивную артиллерию… Это модель БМ-13 на шасси машины ЗС-6. Как он нам объяснил, уже изготовлено восемь экспериментальных установок. Две из которых выпущены на заводе имени Коминтерна и еще шесть моделей у нас в Москве в НИИ-3. Из них при Московском военном округе создана экспериментальная батарея, проявившая себя наилучшим образом непосредственно на фронте. Первые пусковые установки мы должны будем сделать уже через месяц, а еще через месяц и семь дней наладить серийный выпуск нового вооружения.

– Но где мы возьмем специалистов? – спросил военинженер 2-го ранга Голиков.

– К нам будут прибывать специалисты из эвакуированных предприятий Украины и Подмосковья, а еще товарищ Кочков подчеркнул, что у нас и у самих есть высококлассные специалисты, которые уже занимались ракетными установками до работы на «Компрессоре», – перевел директор завода взгляд на военинженера 3-го ранга Колокольцева. – До прихода на завод «Компрессор» вы работали в НИИ-3 и считались специалистом по ракетной технике? Я не ошибаюсь, Василий Павлович?

Директор завода производил впечатление человека малоулыбчивого, суховатого, однако сейчас он смотрел озорно, весело.

– Все так, товарищ Дорожкин, – охотно откликнулся Колокольцев, понимая, что взваливает на свои плечи очередную нелегкую ношу.

– И что вы об это думаете?

– Уверен, что мы справимся. Дело не новое.

После окончания Московского авиационного института Василий Колокольцев, как один из лучших выпускников, был распределен в Научно-исследовательский институт № 3 Народного комиссариата боеприпасов СССР, или, как его проще называли, – Реактивный институт. Он знал, что придется работать над чем-то важным и нужным. А немногим позже, детально познакомившись с научными трудами Константина Циолковского по аэронавтике и ракетодинамике, больше напоминавшими научную фантастику, которой в детстве зачитывался, уже не представлял, что займется чем-то иным.

Поначалу Колокольцев попал в группу военинженера 1-го ранга Георгия Лангемака – человека целеустремленного, делового, энергичного. Случалось, что он бывал вспыльчив, но эта отрицательная черта с лихвой перекрывалась множеством других положительных качеств его характера.

Научная и практическая деятельность Лангемака отличалась многогранностью: он конструировал реактивные снаряды на бездымном порохе; аналитическим путем определил оптимальную геометрию сопла реактивного двигателя, что не потребовало длительных дорогостоящих экспериментов.

Неожиданный арест Георгия Лангемака органами НКВД стал потрясением для всего коллектива института. Обвиненный в антисоветской террористической организации, он был вскоре расстрелян. Группу, созданную Лангемаком, расформировали, и Василий Колокольцев попал в отдел конструктора Василия Лужина, главного инженера Реактивного института, одного из ведущих разработчиков реактивных снарядов для установки залпового огня РС-132. Коллектив, в котором оказался Колокольцев, отличался своей сплоченностью; на новом месте он легко прижился, работа продвигалась успешно, а государство не жалело средств на опыты и экспериментальные установки.

Василий Лужин был одним из главных разработчиков систем полевой реактивной артиллерии. Но основной его вклад состоял в том, что ему удалось сконструировать снаряд, усиливающий многократно его боевые качества. Это был результат упорной и сложнейшей работы, которого группа добивалась последние несколько лет. Руководством института решено было по случаю выдающегося результата организовать банкет прямо в институте. Но во время торжества Василий Николаевич случайно зацепил плечом портрет товарища Сталина, висевший за спиной Президиума. Сорвавшись со стены, портрет упал на мраморный пол, а рама раскололась на множество больших и малых обломков.

К случившемуся серьезно не отнеслись, мало ли что бывает во время застолья! Торопливо смели осколки разбитой рамы и выбросили их в урну во дворе института.

Никто тогда не мог предположить, что банальная случайность может перерасти в настоящую трагедию. Через несколько дней сотрудники НКВД арестовали главного инженера Реактивного института за разбитый портрет – кто-то из присутствующих на банкете написал на Лужина донос.

После случившейся трагедии Василий Колокольцев решил не искушать судьбу и вскоре перевелся на завод «Компрессор», занимавшийся выпуском холодильных машин, где ему было предложено возглавить специальное конструкторское бюро, подчинявшееся непосредственно директору завода. Вот только он никак не мог предположить, что его прежняя деятельность, связанная с конструированием снарядов, достанет его и здесь. Судьба как будто бы шла за ним по пятам.

– Признаюсь откровенно, – продолжал директор завода, – в этом деле я новичок. Моя специальность – морозильные камеры… Так что вы мне окажете большую услугу, если поедете со мной к Наркому для оформления заказов.

– Я готов, Ефим Аркадьевич, – охотно откликнулся Колокольцев.

– Это боевое задание Родины будет очень непростым, я бы даже сказал, что сложным. Прежде с таким заказом мы никогда не сталкивались, а поэтому, ввиду его высочайшей важности и сложности, я предлагаю парткому на его выполнение мобилизовать всех коммунистов.

– Сделаем, товарищ Дорожкин, – громко пообещал со своего места парторг.

– Им придется на заводе буквально жить и работать, не считаясь со временем. Комнаты отдыха мы для них приготовим, позаботимся о кроватях и постельном белье… Вам все понятно, товарищи? – спросил директор завода. – И последнее, но очень важное… Нам предстоит работать над созданием нового секретнейшего оружия… Товарищ Сталин и партия на нас рассчитывают. Если вопросов нет, тогда займитесь текущими делами, а мы – я и товарищ Колокольцев – отправимся к Наркому оформлять заказы.

Последние месяцы Колокольцев вместе со своим коллективом работал над тем, чтобы уменьшить площадь рассеивания реактивных снарядов. В результате чего получилось целое семейство снарядов улучшенной кучности, каждый из которых не был лишен побочных действий. Но главная беда заключалась в том, что в результате улучшений снаряды значительно теряли в дальности полета. Решено было придать снарядам вращение механическим путем при движении по рельсовым направляющим, отказавшись при этом от использования газов двигателя. После месяцев экспериментальных работ нашли оптимальное решение – создали спиральные направляющие, значительно увеличивающие дальность полета реактивных снарядов, и при этом удалось сохранить кучность.

После сообщения об успехах боевой машины директор московского завода холодильного машиностроения «Компрессор» Ефим Аркадьевич Дорожкин вызвал ведущих конструкторов и без пафоса, очень сдержанно сообщил:

– Боевое задание Родины выполнено, товарищи. Поздравляю всех с большим успехом. Не обещаю каких-то государственных премий, время военное, сейчас просто не до них… А потом, мы не ради них работаем, а для того, чтобы фашистов разбить, чтобы погнать их реактивными снарядами с родной земли. И такой час скоро наступит… А наша боевая машина, уверен, внесет свой вклад в разгром немцев. – Посмотрев на парторга, сидевшего от него по правую руку, продолжил: – Всем коммунистам из рабочих, что не выходили с завода целыми сутками, объявите по линии партии благодарность. Ну а я, со своей стороны, найду способ, чтобы поощрить достойных из директорского финансового фонда в ближайшие дни… Все мы прекрасно понимаем, что сейчас творится в городе. Цены взлетели до небес! Еще подумаешь, прежде чем приобрести какую-то вещицу. Пусть труженики купят женам и матерям хотя бы по кофточке или платку. Немного, конечно… Но это все, что могу… Вы, товарищи ученые, тоже не останетесь без премии. Если бы не ваши светлые головы, такую мощную машину создать бы не получилось. Со следующего месяца все вы будете получать повышенный оклад. Каждому конструктору из директорского фонда выдаю по пять тысяч рублей. Еще раз спасибо вам за ваш доблестный труд. А теперь идите и получайте в кассе заслуженное вознаграждение. Сегодня ваш рабочий день закончился, можете идти домой. Заслужили! Да и жены, наверное, давно уже вас не видели при дневном свете. Порадуйте семью своим присутствием. Может, вместе с семьей сходите на рынок, купите что-нибудь детишкам. Ну а тебе, Василий Павлович, – широко улыбнулся директор, – отдельное огромное спасибо! Как это ты так со спиральными направляющими догадался?

Похвала директора завода была приятна.

– Долго думал об этом… Ночью мне приснилось решение, прямо с рисунком. Я тут же поднялся, чтобы его зарисовать, иначе из памяти исчезнет и уже не вернешь. К столу подскочил, а ни карандаша, ни ручки никак найти не могу! Я тогда коробок взял, все спички на бумагу вытряхнул. Серу на спичках намуслякал и стал чертить ими прямо на ватмане. А когда проснулся, долго не мог понять, что такое нацарапал. Три дня потом разбирался.

Директор весело рассмеялся.

– Хорошо, что разобрался. Иначе мы бы еще долго думали над проблемой. Отдыхай давай! У меня на тебя большие планы. Хочу тебя своим заместителем сделать. Работы у нас, Василий, невпроворот!

Василий Колокольцев проснулся рано.

Это был первый выходной за последний год. Очень непривычное состояние. Всецело предоставлен самому себе. Ходишь по городу, о чем-то размышляешь, никуда не торопишься, в то время как другие стоят у станков или склонились над чертежами в каком-нибудь проектном бюро. Нет ни одной гениальной идеи, как провести выходной интересно.

Неожиданно возникло чувство дискомфорта: долго ждешь праздника, надеешься на полноценный отдых, а вот когда он наступил, не знаешь, что с ним делать. Первое, что хотел сделать Колокольцев, когда появится выходной, так это как следует выспаться. Завалиться на кровать и проспать часов двенадцать не пробуждаясь. А тут хоть тресни, сон никак не берет! Даже наоборот, появилась какая-то бодрость, и остается только удивляться, откуда бы ей взяться, когда каждый день возвращался с работы измочаленным.

И все-таки одно неотложное дело имелось: следовало купить жене меховую шапку, о которой она давно мечтала. На норковую даже Государственной премии не хватит, а вот из лисицы будет в самый раз. Желательно, конечно, чернобурку, искрящийся мех понаряднее смотрится. А столь знатную вещь можно приобрести только на Тишинском рынке.

Поднявшись, обнаружил, что жена, несмотря на ранний час, уже убежала на работу. Колокольцев позавтракал из того, что было – кусок хлеба с ломтиками вареной колбасы, – запил чаем и отправился на рынок.

Тишинский рынок – шумный, разношерстный, разноголосый, – плотно втиснувшись между каменными домами, занимал едва ли не всю Тишинскую площадь. Здесь можно было приобрести все, что душа возжелает: одежду, обувь, предметы быта давно ушедшей эпохи, драгоценности, царские ордена, церковную утварь, но главную ценность неизменно представляли продукты, в особенности хлеб и сахар, стоившие значительно дороже, чем по продовольственным карточкам.

Рынок был разным. Главными были мясные и хлебные ряды, размещавшиеся под навесом. Имелись крытые павильоны, сколоченные из досок, внутри которых размещались плотницкие и слесарные мастерские. Через всю площадь тянулись торговые вещевые ряды с разложенной на них одеждой. Но еще больше было торговцев, продававших вещи с рук. Сотни людей ходили плотной толпой и, потрясая перед лицами покупателей нажитым добром, спешили выручить хоть какую-то копеечку.

На табуретках, складных стульях размещались сапожники, могущие за несколько минут подшить обувь, наложить на прохудившиеся места кожаную заплатку, а то и просто вернуть к жизни убитые ботинки. Мастера за свою работу брали умеренно. Ремонт окупался с лихвой, и в последующие месяцы обувь можно было носить без особых хлопот.

Отдельно, столь же плотным рядком, размещались скорняки, занимавшиеся починкой меховых и кожаных вещей. Они охотно брали заказы, гарантируя высокое качество, а работу всегда выполняли в срок.

Организовавшись в длинные правильные ряды, люди прямо с земли торговали разнообразными небольшими бытовыми вещами начиная от старых деревянных ложек и заканчивая настольными лампами с ветхими матерчатыми абажурами неопределенного цвета. В отдельных рядах торговали трофеями: немецким обмундированием, флягами, жетонами, кинжалами, орденами.

Немного в сторонке, так, чтобы не мешать упорядоченному движению, стояли телеги, с которых торговали мясом, нарубленным большими кусками. На соседних повозках шла торговля свежеиспеченным хлебом, крупами. Цены высокие. Простому работяге, сутками стоявшему около станка, не подступиться – стоимость буханки измерялась половиной зарплаты. Поэтому большинство посетителей подходили лишь затем, чтобы постоять в почтении перед мясо-хлебным изобилием и топать дальше, вкрутившись в проходящую толпу.

Всюду, куда ни глянь, бегали крикливые отощавшие коты, высматривающие добычу.

Весь предыдущий год Василий Колокольцев негодовал, что милиция попустительствует спекулянтам, смотрит на торгашей сквозь пальцы, не прогоняет их с рынка поганой метлой. Но вместе с тем осознавал, что Тишинский рынок пусть по-своему, хоть и убого, но вносит свой вклад в обеспечение столицы продовольствием.

Стоя в стороне и глядя на мясо, разложенное на прилавке, Колокольцев всегда думал со сдержанной ненавистью: «Вот берет же кто-то такое мясо! И видно – не на последние деньги. Даже не торгуется». И, греша на покупателей, считал, что столь большие деньги честным трудом не заработаешь, наверняка какой-нибудь вор, барыга, а то и бандит.

Василия Колокольцева всегда интересовала психология тех людей, кто может запросто, не особенно торгуясь, купить понравившийся шматок мяса. Они всегда казались ему какими-то другими, созданными из какого-то другого материала. Наверняка они и думали как-то иначе, жили не так, как все, и даже женщин любили по-другому. И вот теперь неожиданно для себя самого он вдруг оказался в числе тех, кто способен купить на рынке все, что ему заблагорассудится.

Свои невеселые думы Колокольцев старался затолкать в глубину собственной души, отрезать им всякий выход наружу так, чтобы с концами, безо всякой надежды на воскрешение. В какой-то момент ему показалось, что у него получалось. Но похороненные мысли неожиданно проросли через увядшую память загаженным цветком и ядовито запахли.

Получив немалые премиальные, Колокольцев осознавал, что легко перешагнул разделяющую черту между зеваками и теми, кто пришел выбрать понравившуюся говядину. Спиной чувствовал завистливые и одновременно ненавидящие взгляды, точно такие, каковыми каких-то несколько дней назад сам награждал всякого покупающего сочное свежее мясо.

Василий Колокольцев притормозил перед мясным рядом. Продавец, крестьянин с хитрецой в глазах и в шапке со слежавшимся мехом на самой макушке, заинтересованно повернулся в его сторону, взглядом оценивая его платежеспособность: из особо любопытствующих или действительно в кармане этого молодца в старомодном чистом пальто водятся деньги? Видно отыскав в глазах признаки, понятные ему одному, по которым можно установить платежеспособного клиента, широко улыбнувшись, спросил:

– Что изволите? Какой кусок предпочитаете?

Старорежимное, не успевшее изжить себя обращение, угодливый заискивающий взгляд не понравились Колокольцеву, но неожиданно для себя самого барским, несвойственным ему голосом он произнес:

– Дай-ка мне, братец, вон тот постный кусок говядины.

– Хороший выбор. – Довольный продавец потянулся за указанным куском.

– Вижу, что мясо у тебя свежее.

– Свежее не бывает, – охотно согласился мясник, проворно подхватив толстыми короткими пальцами кусок говядины килограмма на четыре. И бережно положил его на весы. – С вас девятьсот двадцать рублей, – бодро сообщил продавец, заворачивая мясо в толстую шуршащую оберточную бумагу.

Расстегнув внутренний карман, Колокольцев вытащил из него пачку денег и отсчитал нужную сумму.

– Держи, – протянул он продавцу деньги.

Ощущение было такое, будто в этот самый момент на него смотрит весь рынок. Но, повернувшись, он не встретил ни одного взгляда – присутствующие отводили глаза, как если бы он совершил нечто постыдное.

Забрав кусок мяса, завернутый в бумагу, Василий Павлович уложил его в портфель. Громко щелкнул замками – теперь оно никуда от него не денется!

– Товарищ, вы бы не светили такими деньгами, – заговорщицки проговорил продавец. – На базаре разный народ шляется. Шальных тоже немало.

– Учту, – пообещал Колокольцев и, кивнув на прощание, стиснул ручку портфеля и направился к выходу.

Подходящей шапки для супруги отыскать не удалось. Хотелось бы купить нечто особенное. Такое, чтобы мужики головы посворачивали. Глафира женщина красивая, фигуристая, конечно же, ей хочется прилично одеваться, и он предоставит ей такую возможность. Благо, что со следующего месяца обещают существенное повышение зарплаты.

Покинув рынок, Василий Колокольцев прошел по Большой Грузинской, свернул в Большой Тишинский переулок. От него каких-то полчаса до дома, можно пройти и пешком. Ветер присмирел и мягко трогал кроны берез, заставляя остатки листьев перешептываться и шуршать. Топать в прохладу одно удовольствие. Хотя это ненадолго, еще день-другой – и на землю ляжет снег, который останется до весны.

Переулок окунулся в безмолвие: выглядел пустынным, все повымерло. Вполне объяснимо: мужики воюют, старики сидят по домам, в скорби доживают свой век, а женщины трудятся на производстве, кто где: одни шьют для красноармейцев обмундирование, другие, встав у станков, вытачивают снаряды. Малышни тоже не видать – часть из них эвакуировалась, а те, что остались, попрятались по домам после недавней бомбежки.

Большой Тишинский переулок Колокольцев не любил. Не потому, что пустынный, не оттого, что всегда полутемный, а сейчас, со светомаскировкой на окнах, он выглядел темнее вдвойне, а оттого, что отсюда в октябре сорок первого года старший сын, студент третьего курса мехмата МГУ, уходил на фронт. За прошедший год Яков был дважды ранен: один раз легко – пуля прострелила мягкие ткани предплечья, а вот второй раз тяжелее – осколок проник глубоко в бедро, едва не зацепив кровеносную артерию, и сейчас он находился на излечении в городе Горьком. В последнем письме, пришедшем неделю назад, Яша рассказал о том, что врач доволен результатом лечения, и, возможно, он даже не будет хромать, а значит, может рассчитывать на положительное решение медицинской комиссии, после которой будет проситься в свою часть, в которой успел провоевать немногим более года.

Колокольцев глубоко вздохнул. На излечении сын находился уже полтора месяца, а у него не нашлось времени, чтобы повидать его. Жене удалось съездить к Яше уже дважды.

За спиной послышались шаги. Повернувшись, Василий Павлович увидел, как к нему приближались трое парней. Посередине шел высокий скуластый парень, одетый в коричневое шерстяное пальто; на ногах – офицерские сапоги, собранные в гармошку. На шее небрежно болтался светлый атласный шарф, на широкий лоб съезжала меховая шапка. Лицо угрюмое и несвежее, на котором нагловато выделялись белки вытаращенных глаз. Двое других в коротких кожаных плащах и в серых кепках, надвинутых едва ли не на самые глаза; вот только внешне они отличались разительно: один был круглолицый, с заметно оттопыренными ушами, слегка прихрамывал, а другой – сухощавый, с заостренным лицом, чем-то неуловимо напоминал мелкого грызуна.

В подошедшей троице не было ничего опасного или настораживающего – обыкновенные парни, каковых даже в военную пору можно повстречать на улицах Москвы. Наверняка работают на каком-то оборонном предприятии и попали под бронь, ведь кто-то должен ковать победу даже за сотни километров от линии фронта. Возможно, парни догуливают последние свои денечки и уже вскорости будут отправлены на передовую.

В какой-то момент взгляд Василия Павловича встретился с глазами скуластого, смотревшего на него из-под шапки хищно и в упор. По телу прошел неприятный холодок. Перед ним был хищник, самый настоящий волчара, выследивший свою добычу и шедший на него для того, чтобы нанести ему острыми клыками смертельную рану.

Ни убежать, ни спрятаться. Кругом пусто и зловеще тихо. Не отыскать спасения во дворах переулка – нагонят. Может, все-таки договориться?

Троица вплотную подошла к Колокольцеву. Плечистый стоял напротив него, возвышаясь на полголовы. А парочка в серых кепках встала по бокам. Крепенько взяли.

– Что у тебя в портфеле? – негромко, но с какими-то непреклонными интонациями поинтересовался плечистый.

– Продукты, – спокойным голосом ответил Колокольцев.

– Что именно?

– Тебя это очень интересует? Мяса купил, – простодушно ответил Колокольцев, разлепив деревянные губы.

– Хорошо живешь. Не голодаешь. А я вот голоден. Дай сюда свой портфель, – протянул он ладонь в полной уверенности, что ему не откажут.

Его приятели, стоявшие подле, молча и с ухмылками наблюдали за происходящим.

– У нас сегодня праздник, хотели немного посидеть, отметить торжество, – произнес Колокольцев, ощущая в своем голосе виноватые нотки.

– Праздник, значит, – злобно оскалился плечистый, приподняв пальцами сползающую на глаза шапку. Из-под светлого меха неопрятными кустиками показались темно-рыжие волосы. – У всего трудового народа горе, люди воюют, жизни свои отдают за родину, а ты, значит, праздник себе решил устроить. Кто же ты тогда в таком случае? А может, ты немецкий прихвостень? Фашист?

Стерпеть сказанное Колокольцев не смог. Сила была не на его стороне, но страх перед этими тремя бандитами куда-то вдруг улетучился. Вернулась прежняя уверенность, вместе с которой пришло бесстрашие.

Говорят, что в атаку идти не сложно, страшно сделать первый шаг, а вот когда страх преодолен, то здесь уже – будь что будет!

Василий Колокольцев, будучи не самым мужественным человеком, вдруг осознал, что именно в Тишинском переулке, совершенно безлюдном в это самое время, для него пролегает первая линия обороны. Важно подняться из окопа, пойти в полный рост, а там – как получится! Не однажды его сын, будучи «Ванькой-взводным», вот так же поднимался из-за бруствера, чтобы своим примером увлечь остальных. И то, что он сейчас лежит в госпитале, раненный осколком от немецкой мины, это не беда, а огромная награда за его мужество.

– Мразь ты уличная, – спокойно и жестко выговаривая каждое слово, произнес Василий Павлович. – Моего сына на фронте уже дважды ранили. Сейчас в госпитале лежит на излечении, а ты здесь по тылам отираешься! Я бы тебя…

Договорить Колокольцев не успел, что-то обжигающе холодное вошло в живот, отчего он невольно ахнул. Боль перекрыла дыхание, стало невозможно вдохнуть.

– Невежливо так дерзко разговаривать с незнакомыми людьми, – наставительно произнес рыжий, вытаскивая финку. И ударил еще раз, повыше, под самую грудную клетку.

Руки Колокольцева вдруг ослабели, и портфель, выскользнув из пальцев, упал к ногам.

– Я тебя, гада! – теряя голос, проговорил Колокольцев, потянувшись к рыжему руками.

– Живучий ты, – не отступая ни на шаг, зло процедил плечистый и ударил третий раз.

Силы уходили вместе с пролитой кровью. Постояв малость, Колокольцев рухнул набок, отметив, что на сапогах рыжего остались капли крови.

Вытерев лезвие об умирающего, скуластый сунул нож за голенище сапог.

– Сема, надо было бы его раздеть сначала, – посетовал бандит, напоминавший грызуна. – Смотри, какое шмотье знатное пропадает. Одно только пальто тысячи на две потянет.

– Кровью заляпано, задорого не продадим… А, хрен с этим пальто! Будет еще… Герыч, пошарь у него по карманам. Хрустами на рынке светил. Где-то во внутреннем кармане лежат.

Присев на корточки, сухощавый блондин принялся расторопно постукивать ладонями по карманам Колокольцева, а когда пальцы нащупали бумажник, довольно протянул:

– Здесь лопатник.

– Смотри в крови не перепачкайся, – предупредил рыжий, посматривая по сторонам. – Из него хлещет как из кабана.

Колокольцев попытался воспрепятствовать, оттолкнуть сухощавого, но сил хватило ровно настолько, чтобы едва пошевелить пальцами. Сухощавый дохнул на него тяжелым перегаром, замешенным на чесночном запахе. Стараясь не перепачкаться просачивающейся через пальто кровью, расстегнул воротник и, сунув руку во внутренний карман, достал бумажник и тотчас раскрыл. Довольно заулыбался:

– Лопатник хрустами забит! Где он столько надыбал?

– Уже не спросишь. Давай сваливать отсюда! Деньги мне! – протянул руку рыжий. – Потом поделим.

– Держи!

Сунув бумажник в карман пальто, рыжеволосый посмотрел на хромого и поторопил:

– Нестер, портфель захвати. Кожаный. Такую вещицу на Тишинке задорого можно толкнуть. А потом, там мяса килограмма на четыре будет. Классные котлеты получатся! Все, пошли!

Зрение замутилось. С минуту Колокольцев наблюдал за удаляющейся троицей, а потом на глаза легла пелена и он погрузился в глубокий тяжелый сон. Проснулся оттого, что совсем рядом прозвучал осуждающий женский голос:

– Война идет, у людей беда большая, горе, а он нализался и валяется тут. Совсем у людей совести нет.

Василий Павлович не без труда разлепил глаза, слегка повернул голову. В сгустившихся вечерних сумерках в шаге от себя он разглядел замутненную женскую фигуру в темно-серой телогрейке; ноги скрывала широкая длинная синяя юбка. Женщина еще немного постояла, как если бы дожидалась ответа, а потом, махнув рукой на лежащего, потопала дальше.

Собравшись с силами и зажимая ладонью рану, Колокольцев с трудом поднялся. Дом отсюда недалеко, можно дойти. Обидно помирать где-то на улице, уж лучше дома…

Каждый шаг давался с трудом, болью отзывался во всем теле. Редкие прохожие, завидев Колокольцева, признавая в нем пьяного, лишь неодобрительно покачивали головами и шагали своей дорогой.

– Тоже, нашел время для выпивки! Кто-то воюет, а этот водку хлещет!

Сил, чтобы ответить, не хватало: ему казалось, что он буквально кричит, в действительности лишь едва шевелил губами. Последние сто метров были самыми долгими и трудными в его жизни. Раньше он проходил это расстояние совершенно не замечая, теперь же оно превратилось для него в марафонскую дистанцию.

Василий Павлович потерял сознание, когда переходил улицу, загородив своим телом проезжую часть. Грузовик ГАЗ-ММ, выехавший из переулка, нервно просигналил, рассчитывая, что лежащий наконец поднимется и пропустит машину. Но «мертвецки пьяный», невзирая на длинные раздражающие сигналы, продолжал валяться.

– Вот я сейчас подниму этого алкаша! Только пусть не обижается! – зло проговорил водитель, вылезая из кабины. Громко хлопнув дверцей, он решительным шагом направился к лежащему. – Эй ты, пьянь! Чего тут разлегся на дороге?

Ухватив неподвижного Колокольцева за воротник, шофер его тряхнул и увидел, как на серый асфальт тонкой струйкой полилась кровь. Неожиданно раненый открыл глаза и негромко произнес:

– Рыжий…

Понимая, что произошло нечто ужасное, водитель аккуратно положил раненого на дорогу.

– Потерпи, браток, я сейчас врача позову.

Но Василий Колокольцев уже не слышал: смежил глаза, на этот раз уже навсегда.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом капитан Иван Максимов подъехал к месту преступления вместе с экспертно-криминалистической группой на темно-зеленом ГАЗ-61 через двадцать минут после звонка в оперативную часть. Произошедшему не удивился – рядом Тишинский рынок, довольно-таки криминальное место, там все время что-то происходит, кражи и грабежи обычное дело, но вот убийства бывают нечасто.

Перекрыв полосу движения, на дороге замерла темно-зеленая полуторка, загруженная какими-то громоздкими ящиками. На тротуаре, опершись плечом на дерево, стоял водитель лет сорока, хмуро поглядывал вокруг и нервно жевал гильзу уже потухшей папиросы. Его одолевала какая-то сердитая мыслишка, делиться которой он не собирался. Труп, лежавший на дороге, был укрыт светло-серой простыней. Место убийства, подле которого дежурили трое рядовых милиционеров, огородили провисающими узкими лентами.

Участковый, лейтенант милиции, подошедший еще ранее, опрашивал немолодую женщину в телогрейке и в длинном синем платье.

– Поначалу я даже и не поняла, что с ним приключилось, – горестно вздохнула женщина. – Думала, пьяный. Лежит, что-то бормочет… Еще подумала, вроде бы одет прилично, пальто на нем дорогое… А такой пьяница, оказывается! А оно вон как получается… Ножом его пырнули. Раненый лежал. Я еще обернулась потом, а он поднялся так с трудом. И пошел шатающейся походкой.

– А где вы его увидели? – спросил участковый, записывая показания в блокнот.

– А вон на том углу дома, – махнула она в начало переулка. – Значит, он, бедный, дошел до начала переулка и помер здесь. – Ее ладонь привычно потянулась ко лбу, но креститься не стала, рука обессиленно упала, и она лишь горестно вздохнула.

К капитану Максимову подошел участковый уполномоченный; боевито представился, потом, скосив глаза на орден Красного Знамени, прикрученный на грубоватом пиджаке из толстой серой шерсти, надетом на начальнике отдела, доложил:

– Товарищ капитан, допрашиваю свидетеля. Обошел близлежащие дома и выявил свидетельницу, видевшую убитого перед самой кончиной.

– Свидетелей больше нет?

– Выявить пока не удалось.

Капитан Максимов повернулся к женщине и спросил:

– А вы, случайно, никого не видели рядом с раненым?

– Никого, – произнесла женщина. – Переулок-то был пустынный. В нынешнее время народ не очень-то по улицам разгуливает.

– Может, кого-нибудь вдалеке заприметили? Скажем, кто-то уходил или убегал?

– Ничего такого не увидела, товарищ милиционер… До сих пор себя ругаю, почему я к нему не подошла. На душе прямо так и скребет. Если бы я увидела и вовремя бы врача вызвала, может быть, он был бы и живой.

– А вы где работаете?

– Кладовщица я на галантерейном складе, – повернувшись, женщина указала на барачное строение, стоящее в глубине двора. – Вон оно, углом выпирает.

– Там во дворе вы тоже никого не видели?

– Никого. А потом, особо-то и не смотришь, у меня свои дела. Это я сейчас вышла, когда увидела, что милиция подъехала, меня сейчас сменщица подменяет, а так я все время на рабочем месте нахожусь. У нас с этим строго!

– Можете идти, если что-то важное вспомните, расскажете участковому.

– Установили личность убитого? – спросил Максимов, когда свидетельница отошла. – При нем были какие-то документы?

– Так точно! – по-военному отозвался лейтенант. – Это Колокольцев Василий Павлович, военный инженер третьего ранга. Работал на заводе «Компрессор» конструктором. Вот его документы, – протянул он удостоверение.

Раскрыв удостоверение, капитан Максимов увидел фотографию мужчины лет сорока, в котором трудно было признать бездыханного человека, лежащего на сыром асфальте. Все-таки смерть очень меняет внешность. Сунув удостоверение в карман, спросил участкового:

– Жена знает о смерти мужа?

– Да. Ей уже сообщили, – кивнул участковый. – Плохо ей стало. В больницу увезли. Двое детей у них… Старший в госпитале лежит на излечении после ранения, а младшему лет десять.

Настроение было отвратительным. Число сотрудников за последний год сократилось втрое, а вот количество преступлений возросло многократно. Каждый из оперуполномоченных вел по двадцать, по тридцать, а то и более дел. Приходилось совмещать обязанности оперативника и следователя, что требовало более вдумчивого отношения к делу. Грабежи, разбой, налеты в Москве становились обычным делом. Изменилось и качество ограблений, теперь о каких-то форточниках и щипачах[2] говорить не приходилось, по сравнению с нынешними преступниками они походили на мелких хулиганов. А действительность была такова: разрозненные шайки сбиваются в крупные, хорошо вооруженные банды; увеличилось количество убийств, и это не бытовые преступления, а хорошо продуманные вооруженные налеты на продовольственные склады, магазины, на вагоны, стоящие на запасных путях. В ночное время бандиты становились хозяевами Москвы, а в некоторых районах города, таких как Марьина Роща, Измайлово, Сокольники, даже милиция не рисковала появляться без усиленного сопровождения.

Сыск – важное дело, а в нынешнее время и очень опасное. Но все-таки это не боевые действия, где каждый день гибнут люди. Порой возникает ощущение, что отсиживаешься в тылу. Капитан Максимов трижды писал заявление об отправке на фронт, не понимая, в силу каких таких причин он оставлен на оперативной работе, в то время когда его товарищи воюют на фронте с немцами. Но начальник Московского уголовного розыска старший майор[3] Рудин[4] неизменно отвечал:

– Вот ты рвешься на фронт, говоришь, у тебя боевой опыт есть… Только твой боевой опыт и здесь нужен! Кто наших граждан от бандитов будет защищать, если не такие, как ты?

Неделю назад старший майор Касриель Менделевич Рудин сообщил о том, что руководству МУРа поручено сформировать из опытных оперативных сотрудников специальную группу для заброски на территорию немцев с целью проведения серьезных разведывательно-диверсионных работ.

У Максимова появился реальный шанс повоевать с оружием в руках (пусть не на передовой, не в открытом бою лицом к лицу, но результат его работы также очень значим и от него во многом зависит обстановка на фронте) с немцами. Тем более что он был хорошо подготовлен для предстоящей работы. Посещал Осоавиахим[5], совершил десять прыжков с парашютом, какое-то время даже всерьез хотел заняться парашютным спортом, но неожиданно его увлекла стрельба. Еще через год он получил значок «Ворошиловский стрелок» 2-й степени, сумев преодолеть жесткие требования. Причем стрелять следовало из боевой винтовки. А впоследствии даже участвовал во Всесоюзном соревновании, где команда из Москвы, в которой он был одним из участников, заняла первое место.

А если брать бегунов на лыжах, так среди них ему и вовсе не было равных! Занимался лыжным спортом с самого детства, а когда учился в Институте физкультуры, то не однажды участвовал в лично-командных первенствах СССР и дважды занимал призовые места. Так что у него имелись все основания полагать, что в специальную разведывательно-диверсионную группу он будет включен одним из первых. Капитан Максимов даже тешил себя надеждой, что именно ему доверят возглавить созданный разведывательно-диверсионный отряд.

Для партизанских действий в тылу врага были отобраны тридцать человек, вот только для него места так и не нашлось, а командиром назначили старшего лейтенанта милиции Елизарова Федора, с которым Максимов после окончания института был направлен по комсомольской путевке в Московский уголовный розыск.

Максимов решил высказать свои обиды старшему майору Рудину. Начальник уголовного розыска не стал уклоняться от неприятного разговора с подчиненным, терпеливо выслушал его и, ничего не объясняя, коротко сказал:

– Так было нужно. – Потом, помолчав, добавил: – Вот что… Завтра группа вылетает за линию фронта. Давай подходи к пяти утра на Центральный аэродром. Попрощаешься с Федей Елизаровым, кто знает, как там дальше может сложиться. На фронте сейчас ситуация сложная… Знаю, что в институте вы были друзьями, да и здесь вместе как-то держались.

– И куда они вылетают?

Лицо Касриеля Менделевича было хмурым. Изрезанное многочисленными глубокими морщинами, оно напоминало высохшее яблоко, лишенное жизненных соков. Только черные глаза, словно кусочки палеозойского антрацита, смотрели живо и очень внимательно. Собрав на переносице морщины, Рудин ответил:

– Голубчик, куда они направляются, сказать не имею права… Но группа вылетает на очень серьезное и важное задание. И о том, что вылет отряда завтра, никому ни слова!

– Понимаю, товарищ старший майор. Спасибо за доверие. Разрешите идти?

– И выше голову, милостивый государь, – на прощание улыбнулся Рудин. – Твой подвиг еще впереди!

Приехав на аэродром, Иван Максимов отыскал нужный самолет, подле которого уже стояла десантируемая группа, в числе которых были две женщины: первая – радист, а вторая – военврач.

Простились скупо, без эмоций, думая каждый о своем. В глазах Федора «лампами Ильича» вспыхнули огоньки, отчего-то смотреть в их глубину было неприятно. Постоянно думалось о том, что он должен был находиться среди отобранных счастливчиков. Потискав друг другу плечи, каждый заторопился в свою сторону.

В управление Иван Максимов прибыл прямо со взлетного поля. Поначалу занимался непрофильной работой, которой тоже хватало за глаза, – выявилась группа гитлеровских сигнальщиков, указывавших немецким летчикам осветительными ракетами места для бомбардировок (чаще всего это были военные заводы, производящие боеприпасы и вооружение и теплоэлектроцентрали). Несколько сигнальщиков были пойманы. Во время обстоятельного допроса выяснили, что в Москве находятся не менее десяти немецких агентов, обучавшихся разведывательному делу в абверовской школе. Действовали шпионы по всему городу. Задание от некоего Поручика получали через тайники, разбросанные по всему городу. Как он выглядел, никто не знал, но было известно, что Поручик москвич и также проходил обучение в одной из абверовских школ.

Когда Максимов оформлял дело о гитлеровских сигнальщиках для передачи его в суд, сообщили о том, что близ Тишинского рынка произошло убийство. Тотчас собрав экспертно-криминалистическую группу, выехал на место.

Экспертно-криминалистическая группа состояла из двух человек: криминалиста майора Сизова, вечно хмурого, малоразговорчивого мужчины лет пятидесяти, работавшего в МУРе едва ли не с самого его образования, и двадцатипятилетнего фотографа, тощего и нескладного, как штанга троллейбуса, сержанта милиции Метелкина.

– Что скажете, Матвей Герасимович? – спросил Максимов у эксперта, осматривающего труп Колокольцева.

Распрямившись, майор Сизов сообщил:

– На месте падения убитого Колокольцева очень мало крови. Это означает, что ножевые ранения нанесли в другом месте. – Глядя себе под ноги, стараясь не затоптать возможные следы, добавил: – Капли крови ведут в сторону Тишинского рынка. Давай глянем. Вот еще кровь… И еще.

Протопали метров сто и остановились перед красными подтеками на асфальте, уже изрядно затертыми подошвами прохожих.

– Метелкин, подойди сюда, – подозвал майор Сизов сержанта милиции и, когда тот подошел, сказал: – Сфотографируй вот это место. Только давай поаккуратнее, чтобы все вошло.

Майор Сизов был скрупулезен – если имелся хотя бы единственный шанс отыскать какие-то улики, то он его не упустит.

Капитан Максимов подошел к водителю, нервно закурившему папиросу. На сухощавом потемневшем лице мужчины тоскливое выражение. Наверняка на предстоящий вечер у него было запланировано нечто иное, чем давать показания следственно-оперативной группе. Возможно, что хотел вырвать часок-другой для сна и вот теперь уже который час стоит на малоприметном повороте, который в обычные дни преодолевал за несколько секунд. Жалел, что поехал именно этой дорогой, в противном случае находился бы где-нибудь в противоположном конце города и не ведал бы лиха.

– Это вы водитель? – поинтересовался Максимов.

Выбросив папиросу, докуренную до самой гильзы, шофер распрямился, сделавшись на полголовы выше Максимова, и уныло произнес:

– Он самый.

– Как вас зовут?

– Федоренко Степан Ильич.

Жизнь штука непредсказуемая. У конструктора Василия Колокольцева тоже на сегодняшний день было немало планов, а повернулось все иначе: и вот теперь он лежит на грязном заезженном асфальте и неподвижными глазами смотрит в потемневшее небо.

– Расскажите, как вы увидели труп.

– Ехал я по наряду на завод «Компрессор»… Начальник гаража велел привезти три холодильных агрегата, вот только так я с ними и не доехал… Поехал через Тишинский переулок, так оно покороче будет. Повернул и сразу увидел, что на дороге человек лежит. Крови не видно, сыро все-таки… Подумал, что пьяный. Первая мысль была такая: не самое подходящее место выбрано, чтобы прилечь. Тогда еще как-то подумалось, что выйду из кабины и пинками прогоню его с дороги. А когда из машины выскочил, так сразу кровь увидел, через пальто она просачивалась. Руками он рану зажимал, пытался остановить кровотечение.

– Значит, он живой был, когда вы к нему подошли? – спросил Максимов, записав сказанное.

– Живой, – согласился шофер. – Я еще подумал: как это ему удалось? Все пальто кровью пропитано, а он еще дышит. Видно, крепкий мужик был.

– Вам уже приходилось наблюдать такие ранения?

– Именно такие ранения, чтобы ножом, не видел… Другие доводилось видеть, от пуль, от осколков… В Финскую немного повоевал. Разных ранений насмотрелся… И кровушки тоже повидал.

– Может, он успел что-нибудь вам сказать? – безо всякой надежды на результат поинтересовался капитан.

– Что-то лопотал он там. Да разве разберешь? – Посмотрев в глаза Максимову, продолжил твердым голосом: – Хотя одно слово припоминаю отчетливо… он сказал «Рыжий». А потом как-то вытянулся и застыл; видно, в то, чтобы произнести последнее слово, весь остаток сил вложил… Я хотел еще врача позвать, а потом понял, что он помер. Что делать? Пошел в милицейский участок, рассказал, что произошло. – Махнув в сторону участкового, стоявшего немного поодаль, добавил: – Вот этому лейтенанту и сообщил. «Пойдем, говорит, покажешь». А потом вас стали дожидаться, уголовный розыск.

– Может быть, кого-нибудь заметили? Может, кто-то шел по переулку?

Федоренко отрицательно покачал головой:

– Никого не видел. Это до войны здесь молодежь все разгуливала, а как война началась, так сразу будто бы все повымерло.

Перевернув страницу блокнота, Максимов крупными буквами написал «РЫЖИЙ» и дважды подчеркнул.

– Ясно, – произнес он, закрывая блокнот. Хотя до ясности было далековато.

Наклонившись над убитым, Иван Максимов внимательно всмотрелся в его умиротворенное лицо. На вид не более сорока пяти лет. Правильные, благородные черты лица. Прилично одет. На дорогом демисезонном тонкосуконном пальто из темно-синего драпа, основательно перепачканного кровью и грязью, наблюдались два узеньких отверстия от ножа. Рука убийцы хорошо поставлена: бил сильно и наверняка, не опасаясь, что лезвие ножа может не пробить ткань и завязнуть где-то в мелкоузорчатых плетениях.

На тротуаре метрах в тридцати от дороги криминалист что-то внимательно выискивал на асфальте.

– Еще что-нибудь нашли? – спросил подошедший капитан Максимов.

Распрямившись, криминалист сообщил:

– Кое-что имеется. Злоумышленник ударил потерпевшего ножом в живот именно на этом месте. Видны подтеки крови на асфальте, а шел он с той стороны, – махнул криминалист рукой в начало переулка. – Следы крови тянутся дальше, буквально до самой дороги, где его и увидел водитель грузовика.

– Убийца был один или, может быть, с ним еще кто-нибудь был?

– Сказать трудно… Предположительно убийц было двое. Видите вот этот второй след? Скорее всего, от его ботинка. Наступил прямо на кровь… – Подумав, добавил: – Не исключаю, что и трое. Все следы размазаны.

– Уже кое-что. Вызывайте труповозку, – повернулся капитан к участковому.

– Она уже в пути.

Подъехала раздолбанная гремящая полуторка, выполнявшая роль труповозки. Крепкие машины находились где-то в прифронтовой зоне – выполняли серьезные боевые задачи, а в тыл направлялись лишь списанные с фронта: они уходили на заводы, фабрики, в колхозы. Ну а та, что прикатила, не подходила никуда, разве что для перевозки мертвецов. Покойники народ невзыскательный, жаловаться не станут.

С кузова на асфальт попрыгали два долговязых санитара.

– Забирайте, – распорядился капитан Максимов.

Соблюдая видимое почтение, санитары загрузили покойника в кузов. Грохнули затворяемыми бортами и, бодро запрыгнув в машину, покатили прочь от места преступления.

Народный комиссар вооружения Борис Ванников внимательно прочитал записку товарища Сталина, в которой предлагалось наркомату уделять особое внимание реактивной технике, опытные образцы которой показали себя на фронте наилучшим образом. И рекомендовал усилить научные центры квалифицированными кадрами.

Отложив документ в сторону, Борис Львович откинулся на спинку стула.

Весь последний год, несмотря на тяжелое положение на фронте, руководство страны много времени уделяло работам по реактивной технике, справедливо полагая, что за нею будущее. Следовало не отстать от западных ученых, интенсивно проводивших работы в этом направлении, и создать специализированный научно-исследовательский институт реактивной техники, который имел бы в своем распоряжении полигон для испытания реактивных снарядов, а также конструкторское бюро по разработке управляемых по радио реактивных снарядов дальнего действия.

Данные разведки показывали, что в этом направлении очень сильно продвинулись немцы, уже создавшие «самолет-снаряд» с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем. Они намеревались уже через год поставить его на вооружение в свою армию. Боевая часть ракеты составляет до 1000 кг, дальность полета до 250 км, чего вполне достаточно, чтобы разбомбить приморские города Англии.

Талантливых инженеров в Наркомате вооружения вполне хватает, чтобы справиться с поставленной задачей. Оставалось подобрать работящий коллектив, который занялся бы данным проектом, а еще нужно выбрать подходящий полигон для испытания подобного оружия. Лучше всего подойдет Казахстан, где-нибудь в районе лесостепной полосы. Народу там немного, местность тоже подходящая.

Приходилось решать и текущие дела, каковых также набиралось немало. И первый вопрос, который стоял на дневной повестке, – качество пороха, показавшего себя на фронтах в последний месяц не самым лучшим образом. Особые нарекания вызывали пороховые заводы № 9 и № 204. По заключению комиссии, на заводах нарушался ряд технологических процессов; так, например, были сокращены стадии изготовления пороха, получилась плохая зернистость, что привело к недоброкачественной продукции. Был перерасход спирта, что может свидетельствовать о его краже.

На заводе № 17 директор завода Сенников дал разрешение на хранение завышенной нормы пороха в производственных зданиях завода. В результате несоблюдения техники безопасности произошел взрыв, при котором погибли двенадцать человек и пятеро были ранены. Комиссия сделала вывод, что техническое руководство заводами запущено. Нарушения весьма серьезные. Такой просчет не прощался в мирное время, а что говорить сейчас, когда идут боевые действия?

Директоров заводов обвиняли во вредительстве и саботаже. Представитель Государственного контроля считает необходимым арестовать директоров предприятий, а их дела передать НКВД. А самому Ванникову было рекомендовано назначить новых директоров, способных наладить работу.

Немного в стороне, скрепленные большой металлической скрепкой, лежали документы, обвиняющие в недобросовестности начальника Главного управления по производству гильз товарища Георгия Бодрякова. На заводе № 52 комиссия под его председательством не сумела раскрыть истинные причины брака капсюлей-воспламенителей и тем самым скрыла виновников в нарушении технологического процесса, нанесших ущерб более чем на 120 миллионов рублей. Представитель Государственного контроля настаивал на его немедленном аресте. Ответить на это письмо Борис Ванников должен был незамедлительно, но причины, чтобы потянуть время, у него имелись.

В июне сорок первого, находясь на должности Народного комиссара вооружения СССР, Борис Львович был арестован и просидел во внутренней тюрьме на Лубянке почти два месяца. Обвинялся в шпионаже. По мнению НКВД, контакты с иностранными агентами случались во время его служебных командировок. Даже после двух бесед с Маленковым и Берией, настаивавшими на его чистосердечном признании, Ванников свою вину не признал. После месяца боевых действий обнаружились перебои с боеприпасами – Дмитрий Устинов, назначенный новым наркомом, с работой не справлялся, – и тогда по распоряжению Сталина бывшего наркома Ванникова привезли в Кремль прямо в кабинет к Сталину, где они проговорили более двух часов. Иосиф Виссарионович попросил обиды не держать и предложил ему вновь возглавить Наркомат вооружений.

В нелегкий период ареста от Бориса Львовича отвернулись почти все. Ванников даже не мог предположить, что вокруг него столько недоброжелателей, о чем ему позже сообщали следователи, зачитывая свидетельства бывших соратников. Уже на следующий день после его ареста Георгий Бодряков записался на прием к Лаврентию Берии и пытался убедить всесильного наркома, что произошла чудовищная ошибка. Его поступок можно было назвать самоотверженным – Георгий Ефимович не мог не знать, что нередко подобные заступничества заканчиваются арестом просителей. А ведь между ними дружбы не существовало, отношения обычные, какие случаются между начальником и подчиненным. И вот такой поступок… Такое нужно ценить.

Макнув перо в чернильницу, нарком боеприпасов попробовал чернила на уголке бумаги, а потом вывел свой вердикт: «Считаю арест начальника Главного управления по производству гильз товарища Бодрякова Г. Е. необоснованным. На заводах, где произошла смена с шеллачного лака на идитоловый, вины т. Бодрякова не наблюдается, о смене технологического процесса по производству гильз ему доложено не было».

Расписавшись, нарком почувствовал облегчение. Вызвав секретаря, он протянул ему подписанный документ и сказал:

– Отправьте это сообщение в Государственный контроль товарищу Мехлису. И еще… Скажите ему, что я лично ручаюсь за товарища Бодрякова.

Едва секретарь ушел, как зазвонил телефон высокочастотной связи. Взяв трубку, Борис Львович произнес:

– Народный комиссар Ванников.

– Товарищ Ванников, как проходят полигонные испытания реактивных минометов?

Ванников невольно сглотнул, узнав голос Сталина.

– Товарищ Сталин, в настоящее время мы проводим испытание новой разновидности реактивных снарядов на самолетах И-153. Но опасаюсь, что в испытаниях может случиться некоторое замедление…

– Вот как? В чем причина? – В голосе Верховного послышались едва различимые нотки раздражения.

– Дело в том, что вчера бандитами был убит один из ведущих конструкторов БМ-13 военный инженер третьего ранга Колокольцев. Именно он возглавлял группу, ответственную за реактивные снаряды на самолетах И-153. Это большая потеря для нас.

– Ах вот оно что… Бандитов нашли?

– Насколько мне известно, пока еще нет. Московский уголовный розыск делает все возможное, чтобы отыскать убийц.

– Держите испытания реактивных минометов на личном контроле. И постарайтесь не выходить из графика испытаний, я очень на вас рассчитываю, товарищ Ванников.

Не попрощавшись, Иосиф Сталин положил телефонную трубку.

Иосиф Виссарионович в задумчивости прошелся по комнате, а потом вновь взялся за телефонную трубку и набрал номер:

– Лаврентий?

– Да, товарищ Сталин.

– Что происходит в городе? От бандитов людям просто житья нет, – раздраженно произнес Иосиф Виссарионович. – Ты бы хоть навел в городе порядок.

– Бандитов, конечно, много, но мы работаем, товарищ Сталин. Все подразделения милиции переведены на усиленный режим службы.

– Вчера бандиты убили Колокольцева, ведущего конструктора БМ-13. Тебе не хуже меня известно, что означают для нас ракетные установки… Это что же делается? Разобраться как следует! Возможно, что убийство произошло не случайно и в Москве орудуют немецкие диверсанты. Найти немедленно бандитов, убивших конструктора, и доложить мне лично!

– Бандиты будут пойманы в ближайшие дни, товарищ Сталин. Дело возьму под личный контроль.

– Мало поймать бандитов, – строго сказал Иосиф Виссарионович, – важно очистить Москву от всех преступных элементов. Они создают в обществе напряжение. Мы должны защищать наших граждан. Бойцы Красной армии и матросы Военно-морского флота должны быть уверены, что, пока они воюют на различных фронтах, их семьи, жены, дети находятся под надежной защитой государства. Тебе понятно, Лаврентий, о чем я говорю?

– Так точно, товарищ Сталин. Мы сделаем все возможное, чтобы граждане чувствовали себя в безопасности.

– Жду твоего доклада через пять дней… Нет, послезавтра!

Ответить согласием Лаврентий Павлович не успел: в телефонной трубке раздались резкие короткие гудки. У Иосифа Виссарионовича имелась привычка прекращать разговор неожиданно, не дожидаясь ответа собеседника. Он просто без долгих разговоров взваливал на подчиненного задачу, не желая выслушивать возможные контраргументы. Будь добр ее разрешить и доложить!

Народный комиссар Лаврентий Берия почувствовал большой груз ответственности, возложенной на него. Срок для решения задачи небольшой, но реальный для ее выполнения. Правда, придется напрячь весь аппарат НКВД.

В ближайшие часы следовало накрыть все преступные притоны и места, где предпочитают собираться злоумышленники. Необходимо проверить их на наличие преступлений и различного рода противозаконных нарушений. Если таковые обнаружатся, передать дело в суд, а остальных вывезти за сто первый километр от Москвы.

Подобная операция уже была проведена осенью сорок первого, когда возникли серьезные опасения, что преступники могут дестабилизировать ситуацию в Москве и даже выступить на стороне немцев.

Подняв трубку, народный комиссар сказал:

– Василий Васильевич, поднимись ко мне на минуту.

Через несколько минут в кабинет Лаврентия Берии бодрой походкой вошел комиссар государственной безопасности 3-го ранга Василий Чернышев. На должности заместителя наркома внутренних дел он находился с 1937 года при народном комиссаре Ежове и был единственным из его ближайших соратников, кому удалось избежать ареста и дальнейшего расстрела. Возможно, потому, что он возглавлял Главное управления рабоче-крестьянской милиции НКВД СССР и держался вдали от политических игр, в которые были вовлечены все заместители Ежова. Как бы там ни было, но Лаврентий Павлович высоко ценил профессионализм Чернышева и нередко поручал ему задания, которые мог выполнить только такой человек – с огромным опытом работы на руководящих должностях НКВД и обладающий стальной хваткой.

Моложавый, черноволосый, с острым пронзительным взглядом, Василий Чернышев умел нравиться людям, чему в немалой степени способствовала его добродушная, почти ребячья улыбка. Даже при жестких методах работы он не стал черствым человеком, было известно немало случаев, когда, пользуясь собственной властью, он освобождал людей, взятых по ошибке, из-под ареста.

– Присаживайся, Василий Васильевич, – указал нарком на один из стульев и, когда Чернышев присел, спросил: – Криминальная обстановка в Москве оставляет желать лучшего, несмотря на то что мы предпринимаем усиленные меры… Например, вчера был убит ведущий конструктор завода «Компрессор» товарищ Колокольцев. Вы знаете, что там собирают?

– Так точно, товарищ Берия, гвардейские реактивные минометы.

– А эта смерть Колокольцева большая потеря для обороны страны. Товарищ Сталин дал нам поручение в ближайшие сроки отыскать преступников, а потом вывезти весь антисоциальный контингент за пределы Москвы!

– Как осенью сорок первого? – уточнил комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

– Именно так. Задача большая, нам потребуется не менее дивизии. Какие полки можно привлечь к предстоящей операции?

Василий Чернышев призадумался. Ситуация с полками менялась каждый день. На различных фронтах сейчас воевало несколько дивизий НКВД, большая их часть находилась на Сталинградском фронте, где шли тяжелые затяжные бои. Некоторые полки отзывались на переформирование и продолжали нести привычную службу уже в городах – обеспечивали должный порядок. Затем вновь уходили на фронт, а им на смену приходили другие подразделения.

Если потери на фронтах были тяжелыми, то их отправляли на передислокацию в другой город, как это случилось с 10-й стрелковой дивизией внутренних войск НКВД, от которой осталось не более 200 человек, – ее переправили в Челябинск, где она продолжала нести службу. Но Лаврентий Берия требовал однозначного ответа, расплывчатых ответов он не признавал, понимая, что Чернышеву положено знать по службе о всех передвижениях дивизий внутренних войск НКВД.

– У нас есть три полка и шесть батальонов общей численностью около пятнадцати тысяч штыков. Через три дня они отбывают на Юго-Западный и Донской фронт по охране тыла действующей Красной армии.

Лаврентий Павлович одобрительно кивнул.

– Хорошо, думаю, что этого числа вполне хватит. Товарищ Сталин дал нам два дня, чтобы выдворить преступный элемент за пределы города. У вас уже был подобный опыт осенью сорок первого?

– Так точно, товарищ Сталин посчитал, что операция была проведена успешно, и объявил мне благодарность.

– Вот и займитесь выселением преступников за сто первый километр еще раз. Объяснять вам ничего не нужно, вы человек опытный. И заняться надо сейчас! Места, где могли бы размещаться преступники, у нас имеются.

– Сейчас в Москве очень много разного рода базарчиков и толкучек, уверен, что улов будет немалый. Начнем одновременно сразу по всем точкам. Разрешите идти?

– Идите!

О смерти Колокольцева, военного инженера 3-го ранга завода «Компрессор», было сообщено в тот же день, и в прихожей Максимова встретил его портрет в траурной рамке. Капитан выписал в проходной пропуск и зашагал по длинному коридору, где находится кабинет директора, который уже был предупрежден о его появлении.

Предприятие «Компрессор» являлось режимным объектом и принадлежало комиссариату боеприпасов, просто так в него не войти, а потому начальнику уголовного розыска старшему майору Рудину пришлось сделать несколько звонков, чтобы получить разрешение от наркома на его посещение.

В небольшой аскетической приемной за крошечным столом, на котором едва умещались печатная машинка и стопка исписанных бумаг, сидела миловидная женщина средних лет. Сдержанно улыбнувшись вошедшему капитану, понимая, о чем пойдет речь, низким голосом произнесла:

– Ефим Аркадьевич ждет вас.

Кивнув в знак благодарности, Иван вошел в директорский кабинет, просторный, но без всяких излишеств, из роскоши только добротный массивный стол с тяжеленной, до блеска отполированной столешницей, с мраморной резной чернильницей по правую руку и папками с бумагами, составленными в стопу, – по левую. За спиной, едва ли не под самым потолком, висели два больших портрета – Ленина и Сталина. Подле окна, с левой стороны от входа, громоздкий двухдверный шкаф. По другую сторону – окрашенный в коричневый цвет массивный сейф. За столом сидел плечистый мужчина с волевым лицом, хмуро взиравший на лежавшие перед ним документы. Густые черные волосы, зачесанные на правую сторону, резала узкая седая прядь. Покатыми плечами и мощной грудью он напоминал здоровенного лесного лося, еще не старого, не вошедшего в зенит своей жизни, но крепко потрепанного жизнью.

Увидев вошедшего Максимова, кольнул пристальным взглядом и с некоторой медлительной величавостью поднялся из-за стола; протянув руку, сдержанным негромким голосом поинтересовался:

– Вы ведь из МУРа? Товарищ Максимов, я правильно понимаю?

– Все так, – ответил Иван, пожимая жесткую ладонь директора. – Капитан Максимов.

– Ефим Аркадьевич Дорожкин… Давайте присядем… – Максимов опустился на стул с высокой и широкой спинкой. Сидеть на таком стуле было удобно. – Меня уже предупредили, – сказал он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Какая трагическая случайность! Для нас смерть Василия Павловича большая потеря. Инженеры такого уровня, как Колокольцев, большая редкость. Вам что-нибудь известно о случившемся? Может быть, есть какие-то подозреваемые?

– Проводится следствие. Пока мы ничего не можем сказать наверняка. Очень надеемся на вашу помощь, может быть, вы сумеете как-то помочь нам прояснить ситуацию, не совсем нам понятную.

– Сделаю все возможное, чтобы помочь следствию найти этого гада! Спрашивайте, что именно вас интересует, – с готовностью сказал директор.

– Колокольцев в час убийства должен был находиться на рабочем месте, однако его обнаружили убитым в Большом Тишинском переулке. Вам, случайно, не известно, что он мог там делать? Может, вы отправили его с каким-то персональным заданием?

– Понимаю, в чем дело, – кивнул Дорожкин. – Василий Павлович, как и вся его группа, работал над очень сложной инженерной задачей, связанной с наступательным вооружением… Каким именно, сказать не имею права.

– Вполне вас понимаю, – согласился Максимов.

– Так вот… Задача была успешно выполнена, и я всему коллективу предоставил заслуженный выходной. Ведь последний год конструкторы и рабочие, занимавшиеся этим проектом, практически не покидали завод. Мы даже для них помещение оборудовали, где они могли немного отдохнуть и поспать… Премию им, конечно, выписал: конструкторам по пять тысяч рублей, а рабочим по три тысячи. Чего уж там говорить, заслужили! В наше непростое время зарплата тоже играет не последнюю роль. Члены коллектива должны чувствовать, что они нужны производству, что о них заботятся. Пусть купят какие-то продукты, может быть, что-нибудь из одежды. Вы говорите, что Василия Павловича нашли в Тишинском переулке? Наверное, пошел на рынок, чтобы побаловать чем-нибудь вкусным свою супругу, которую, как мне известно, он обожал. Я знаком с его семьей довольно хорошо… Наташа всегда о нем так сердечно заботилась. – Да, – огорченно протянул Дорожкин. – Теперь и она находится в больнице. Тяжело переживает, вот и слегла… А вы нашли что-нибудь при нем?

– Что вы имеете в виду?

– Может, вещи какие-нибудь с базара, а потом, он всегда с собой брал кожаный портфель. Добротный такой, из хорошей коричневой кожи.

– При Колокольцеве не было ни вещей, ни портфеля. Денег тоже не обнаружили.

– Вот оно, значит, как вышло, – хмуро произнес Дорожкин. – Ограбили и убили! Такого человека… Вы найдите этих гадов! И судите как полагается. Весь народ жилы рвет, чтобы помочь фронту, а эти нелюди из-за куска хлеба людей режут! И каких людей!

Попрощавшись, Максимов вышел. Вряд ли директор сумеет рассказать больше того, что рассказал. Но даже то, что он уже поведал, поможет расследованию. Значит, ниточка тянется куда-то к Тишинскому рынку.

Последующие два часа Иван Максимов и сержант Метелкин блуждали по Тишинскому рынку. Приглядывались, наблюдали. Шумно, как и на всяком базаре. Толчея у длинных прилавков. Зеваки, глазеющие по сторонам. Гомон, раздраженные возгласы и бесконечные призывы тех, кто желал бы выручить за свое нехитрое добро хотя бы небольшие деньги. Но ничего такого, что могло бы насторожить.

Вокруг рынка, как это зачастую случается, где у людей могут быть деньги, толклись уголовные элементы и блатные, отличимые от остальных по добротной одежде. Чаще всего обутые в сапоги из яловой кожи, сложенные книзу в гармошку, или модельные двуцветные американские ботинки. Одеты или в сюртуки из дорогой качественной ткани, или в длинные шерстяные пальто; головы покрывали теплые фуражки.

В силу каких-то причин, совершенно непонятных Максимову, блатные среди сотен толкающихся покупателей узнавали в нем оперативника и, опасаясь встретиться взглядом, прятали глаза.

У Ивана Максимова на рынке было несколько информаторов, среди которых числились продавцы, сапожники, даже пара бродяг, постоянно ночевавших в сторожке у самого входа. С осведомителями Максимов встречался еженедельно на конспиративных квартирах и знал обо всем, что происходит на рынке и примыкающих к нему улицах, тоже не отличающихся благополучной обстановкой. Именно благодаря их помощи в прошлом месяце была раскрыта банда домушников, грабивших квартиры эвакуированных, среди пострадавших были два генерала и один комиссар НКВД. Так что за раскрытие преступлений взялись с особым старанием. И когда на рынке появилась украденная посуда – фарфоровые китайские вазы, – информатор немедленно сообщил об этом Максимову. А уже далее через скупщиков вышли на банду.

В этот раз в связи с убийством конструктора Колокольцева старшему майору Рудину позвонил лично Народный комиссар боеприпасов СССР Ванников и попросил предпринять все возможное для поисков преступников. «Погиб талантливый конструктор. Прекрасный человек. Коммунист. И убийца должен быть пойман в кратчайшие сроки и предстать перед советским судом». Таковы были его слова, о чем он сообщил Ивану Максимову…

На следующий день Максимов, отправляясь на рынок, оделся поплоше, так, чтобы как можно меньше привлекать к себе внимание. Переговорил с информаторами, но никто из них, будто бы сговорившись, не мог хотя бы чуть пролить свет на случившееся, что само по себе было странно, отвечали одинаково:

– Это могут быть или какие-то залетные, или какой-то молодняк поднялся, решил заявить о себе. А так об этом у нас молчок, никто ничего не знает.

Разговорчивее других оказался информатор по кличке Емеля, плечистый парень, продававший у самого входа на рынок березовые веники. С ним у Максимова сложились почти приятельские отношения. Показав ему фотографию Колокольцева, спросил:

– Видел этого мужчину? Может, он к кому-то подходил?

– Что с ним?

– Убили его. Инженер с завода. Подозреваю, что с Тишинки домой шел. Забрали у него деньги и портфель.

Емеля неодобрительно покачал головой:

– Не вовремя ты объявился, начальник. На дороге ведь сижу. Народ тут шарахается. И меня спалишь, и дело свое провалишь. Вон и дружок твой отсвечивает почем зря, – кивнул он на Метелкина, стоявшего поодаль.

– Не могу я больше ждать. Дело срочное, должно быть раскрыто в кратчайшие сроки.

– А разве тебе станет легче, если меня на перо поднимут за то, что я с ментом бакланю? – Осознав, что ответить Максимову нечем, добавил: – То-то и оно… Я на Тишинке всех блатных и мокрушников знаю. Но не слышал ничего такого… Это может быть залетный мокрушник, и начал он промышлять совсем недавно. Сейчас таких тоже хватает… Значит, ты говоришь, инженера грабанули? – посмотрел он внимательно на снимок.

– Да.

– Ясно, что беспредельщики. Здесь, на Тишинском рынке, Рашпиль хозяин.

– Это который Агафонов? – уточнил капитан.

– Он самый. Как он скажет, так и будет. Одно дело – кошелек подрезал, даже менты понимают, что и щипачам кормиться нужно, другое дело – на мокруху пошел. – Емеля говорил ровно, в его словах ощущалась продуманность. – Чекисты на хвост наступать будут, ему эти рамсы ни к чему. А потом, если ты у кого-то подрезал, барахло хорошее забрал, так будь добр поделиться с Рашпилем, уважь блатных. Знаю, что никто из залетных и прибившихся к рынку фраеров с ним не делился.

– Хорошо, я тебя понял. Если что услышишь, дашь знать, – сказал Максимов и отошел в сторону.

В сапогах, в рабочей черной тужурке, при кепке, надвинутой на самый лоб, Максимов ничем не отличался от большинства мужчин, проходящих мимо. Неспешным шагом, как это делают зеваки, забредшие на рынок, посматривал по сторонам, интересовался стоимостью товара, торговался и, столкнувшись с неуступчивостью продавца, разочарованно отходил в сторону.

Вышли с базара и потопали по улице, выглядевшей в непогожий день особенно сумрачной. Неожиданно от стены отделился мужчина лет сорока и шагнул навстречу.

– Прошу прощения, вы показывали на рынке фотографию.

Максимов остановился и выжидающе посмотрел на человека, стоявшего на пути. В нем не было ничего такого, что могло бы оттолкнуть или насторожить. Выглядел спокойным. Смотрел внимательно. Между указательным и средним пальцами сжимал тлеющую папиросу, наполовину выкуренную. Зябко передернул плечами.

Сержант, шедший рядом, остановился. Предупредительно сунул руку в правый карман, в котором лежал пистолет.

– Вы знаете этого человека? – после некоторой паузы спросил Иван Максимов, не сводя с незнакомца пристального взгляда.

– Вы ведь из уголовки?

– Да.

– Я так и полагал, – кивнул мужчина. – Видел мельком… Того, что с фотографии, я не знаю, но мне известно, к кому он подходил.

Разговор становился интересным.

– И к кому?

– По мясным рядам он шарахался. Мясо выискивал. Я его как-то сразу срисовал. С кожаным портфелем пришел, важный такой… Потом выбрал кусок хорошего мяса, лопатник достал, а он хрустами набит, как сельдью в консервной банке! К чему я это толкую? Вот только его бабки не только я видел, а еще и другие. Когда он их засветил, так те, кто рядом стоял, просто притихли от удивления. Я тогда сразу заподозрил, что деньги у него подрежут вместе с этим портфелем, а то и грохнут где-нибудь в переулке, – неодобрительно покачал он головой. Сунув папироску в уголок рта, затянулся сладенько. – Так и получилось.

Иван Максимов невольно обратил внимание на ладони говорившего: ухоженные, красивые, пальцы длинные и тонкие, не знавшие тяжелой и грубой работы, каковые бывают только у карманника. По всем приметам виртуозный щипач.

Карманники – народ осторожный, элита преступного мира, старательно избегающие всякого контакта с правоохранительными органами. Причина, по которой он пошел на контакт с оперативником, видимо, основательная, за такой разговор его могут собственные подельники «расписать». Побрезгуют даже в суть дела вникать. Остается предположить, что его отправили люди постарше, не желавшие шухера, хотят работать по-тихому.

– Жаль, конечно, фраера, не по делу замочили.

– Знаешь, кто его зарезал?

– А кто угодно! – произнес он с некоторым вызовом. – Где-то он сам виноват, разве мама с папой его не учили, что деньгами нельзя светить перед незнакомыми людьми? Вот и поплатился. – Ухватив папиросу холеными пальцами, он сделал еще одну глубокую затяжку, и огненный ободок заискрился, засверкал, с аппетитом поедая темно-желтый табак. В глазах – глубокая мысль. Напряжение. Максимов почувствовал, что именно в эту секунду он задумался о том, а стоит ли рассказывать дальше, ради чего остановил оперов. Вытащив замусоленную папиросную гильзу изо рта, он щелчком отшвырнул ее далеко в сторону. Решение было принято. – Вот что я тебе скажу… Пока он расплачивался, его какие-то залетные срисовали. Когда этот сазан[6] с базара потопал, они за ним пошли. Если его кто-то и пришил, так только они.

– Кто они такие, как выглядели? – сохраняя спокойствие, спросил Максимов.

– Трое их было. Один был рыжим, плечистым, кабанистым таким… Он как-то сразу от них отличался, а двое пожиже будут. Глянешь на них, так вроде бы и фраера, хотя были одеты как правильные люди. Сразу понятно, что деньжата у них водятся. Таких как-то сразу видно. Но что-то в них присутствовало, что от фраеров отличало. Это трудно объяснить… Тут чуйку нужно иметь. Взгляды уверенные, держатся достойно.

– Значит, ты говоришь, среди них был один рыжий? – стараясь не выказывать волнения, переспросил Иван Максимов, вспомнив последнее слово, сказанное умирающим Колокольцевым.

– Я бы даже сказал, что больше каштановый, чем рыжий.

– Опиши подробнее, как он выглядит.

– Высокий, скуластый, на губах ехидная ухмылка. Силен. Это сразу видно… Вроде бы и молодой на рожу, даже двадцати пяти нет, а смотрит так, что до селезенок пробирает. Сразу видно, что фраерок непростой, без перышка не ходит.

– А другие?

– А что другие? Рыжий у них за главного, все ему в рот смотрели. Подмял он их под себя!

– Ты ведь из блатных? – напрямую спросил Максимов, продолжая буравить говорившего взглядом.

Опытному оперативнику было понятно, что перед ним блатной, причем сильный, с немалым авторитетом в своей среде. Знающий себе цену, способный за себя постоять. И вместе с тем он разительно отличался от всех прежних его «клиентов». Во время разговора они страдают некоторой манерностью, редко наблюдающейся у обычных граждан. Другие могут быть неоправданно суетливыми, третьи – заискивающими, преданно поглядывающими в глаза, что встречается у людей, желающих заполучить какую-то выгоду.

Этот же вел себя иначе, достойно, что ли… На равных. И вместе с тем прекрасно осознавал, с кем общается. Иной раз в его речи проскальзывали какие-то покровительственные нотки, не встречающиеся у обычных блатных.

А еще заключенные, побывавшие на зоне, отличаются испорченными зубами. Часто потемневшими от чифиря. Некоторые, лишаясь зубов, вставляли железные, нередко золотые фиксы, но этот блатной имел едва ли не идеальные зубы, и было заметно, что об их состоянии он тщательно заботится.

У бродяг, прошедших через тюрьмы и лагеря, руки были исколоты кривыми портаками – от привычных перстней до корон, – но у человека, стоявшего напротив, на холеных пальцах не было ни черточки.

В богатой картотеке Московского уголовного розыска человека с таким описанием не существовало. В сводках тоже не встречался. Через московские пенитенциарные учреждения не проходил.

– Не напрягайся, – усмехнулся незнакомец. – Не вспомнишь.

– Кто ты? – спросил капитан Максимов, не сводя с незнакомца настороженного пытливого взгляда.

– Мое имя тебе ничего не скажет. – Улыбнувшись, мужчина показал ровный ряд зубов и добавил: – И кличка тоже.

– Тогда зачем ты сдаешь своих?

– А вот здесь ты не прав, начальник, – слегка нахмурился неизвестный. – Они мне не свои. Своих я не сдаю. Это чужие, а залетных мне не жалко. – Его лицо вдруг приняло каменное выражение. – Нам проблем не нужно. Ты же первый придешь к нам разбираться. Наломаешь дров, станешь беспредельничать, а нам такой расклад ни к чему. Найдутся люди, которым это не понравится, и они захотят тебя остановить.

– Это как же? – усмехнулся Максимов.

– А грохнут просто из-за угла! А это опять для нас всех чревато непредсказуемыми последствиями.

– Правильно говоришь.

– Вот этого мы и не хотим. Опять нас прижимать начнут!

– Кто он, по-твоему, этот рыжий? Откуда взялся?

– Скажу тебе так, начальник, прежде я его не видел. Какой-то мутный он… Хотя и зеленый. Как стекло от пивной бутылки.

– Вижу, ты весовой. Может, давай подружимся: ты мне поможешь в моих делах, а я, если какая-то нужда возникнет, тебе помогу.

Незнакомец отрицательно покачал головой и хмыкнул:

– Купить меня хочешь, начальник? Я не продаюсь. Не обещаю, что мы будем дружить, но помогу тебе этого гаденыша отловить. Пошел я, начальник, дел невпроворот. – Он поправил воротник, спрятавшись от очередного порыва ветра. – Да и тебе пора. Жена с сыном, наверное, уже беспокоятся.

Капитан Максимов внимательно посмотрел вслед удаляющемуся вору. Знал, что тот не обернется. А может, ему почудилось и не было никакой насмешливой интонации в его последней фразе? Откуда же ему известно про жену и сына?

Сразу после рынка Иван Максимов направился в управление, где его ожидала женщина лет сорока. В крупных темно-синих глазах глубокое горе и большая надежда на то, что здесь ей непременно помогут.

– Вы ко мне? – участливо спросил Максимов.

– К вам… Дело в том, что у меня украли карточки.

– Пройдемте в кабинет, расскажете обо всем там.

Вошли в кабинет. В небольшом помещении полутьма. Окна плотно зашторены. Включив свет, Иван предложил присесть и, когда женщина села на один из свободных стульев, спросил:

– Заявление вы уже написали?

– Да. Ваш начальник… старший майор Рудин, кажется… направил меня к вам, сказал, что вы во всем разберетесь.

У потерпевшей было усталое осунувшееся лицо, черные волосы, в челке седая прядь. При ярком свете женщина выглядела значительно старше.

– Как вас зовут?

– Абрамова Варвара Валерьевна.

Максимову захотелось закурить, но, вспомнив, что взял за правило не курить в кабинете, он сунул пачку папирос обратно в карман. Сел напротив и приготовился слушать.

– Варвара Валерьевна, где именно произошла кража?

– Недалеко от моего дома, на улице Горького. Я пришла с работы и хотела отоварить карточки. Взяла карточки на крупы, на сахар, а когда подошла моя очередь, в кармане карточек не обнаружилось.

Касриель Менделевич не без основания считал, что воровство карточек – главное преступление, потому что обрекало людей на голодную смерть. В последние месяцы кражи продовольственных карточек участились. В Москве орудовала целая банда, вот только напасть на ее след пока не получалось.

Злоумышленники действовали изворотливо, хитро, подло, у них была выработана целая система по отъему карточек у людей. Но чаще всего они действовали по одной схеме – отвлекали внимание жертвы разговором и в толчее распарывали карман и вытаскивали из него все, что в нем находилось, включая карточки на продукты. Нередко случалось, что пропадали карточки сразу всей семьи, что обрекало ее на очень большие лишения.

Сложность раскрытия преступления состояла в том, что потерпевшие редко могли сказать, где именно и в какое время они лишились карточек, и не могли припомнить людей, стоявших с ними рядом. Очень часто называли тех, кто к кражам не имел никакого отношения. Раскрывать такие дела всегда было очень непросто, в них была своя специфика. Чаще всего подобное преступление оставалось незамеченным, свидетелей не имелось и к тому же преступник вел себя очень осторожно, понимая, что идет на смертельный риск. Над уличенным в краже карточек очередь могла устроить самосуд, затоптать его насмерть, что не однажды уже случалось в оголодавшей Москве.

В последнее время потерпевшие и свидетели все чаще стали говорить о коренастой женщине с высокой грудью. Там, где она появлялась – в Елисеевском магазине, в Глинищевском переулке, на Мещанской, – непременно случались кражи продовольственных карточек. Со слов потерпевших был составлен ее портрет. Это была женщина с тяжеловатом лицом, лет за сорок, с крупным носом, высоким лбом; особые приметы – слева на нижней челюсти у нее было два золотых зуба. Постовым и оперативникам был роздан ее портрет, установили наблюдение за местами, где она появляется чаще всего, однако усиленные поиски воровки результатов не приносили. И вместе с тем пострадавшие нередко указывали, что рядом видели женщину с двумя золотыми зубами. Оперативники дали ей кличку Ворона.

– Можете сказать, во сколько примерно часов произошла кража?

– Около семи часов вечера. Я работаю на заводе, пришла немного раньше, меня отпустили. Сынишка приболел, присмотреть за ним некому, а муж сейчас воюет на Юго-Восточном фронте. Пошла в магазин… И тут такое! Вы можете восстановить карточки?

– Каточки восстановить я не смогу, – огорчил женщину капитан Иван Максимов. – Но вот преступников постараюсь поймать. – Выдвинув ящик стола, он положил перед ней нарисованный портрет Вороны. – Посмотрите повнимательнее, а в этом магазине была вот эта женщина?

Потерпевшая бережно вытянула из пальцев Максимова рисунок. Некоторое время она внимательно рассматривала его, а потом уверенно ответила:

– Да, она была там и стояла за мной. Неужели вы думаете, что это она? – с тихим ужасом произнесла женщина.

– Скорее всего, именно она. – Иван Максимов забрал у нее рисунок и положил его в верхний ящик стола.

– Боже мой, – произнесла потерпевшая, вцепившись узкой ладонью в подбородок. – Никогда бы не подумала. Ведь она была такой приветливой. Расспрашивала обо всем, сказала, что у нее сына на Волховском фронте убили, что она едва сводит концы с концами, что ей трудно живется. Сообщила, что у нее еще двое детей… Не знает, как жить дальше.

– Верить ей не следует, это очень опытная и жестокая воровка. К нам поступило уже немало заявлений, где фигурирует именно эта женщина. Вы даже представить не можете, сколько горя она принесла людям. У меня к вам одна просьба: если вы увидите ее, немедленно сообщите в милицию. Пусть ее задержат! Вы можете идти, к сожалению, пока я ничем не могу вам больше помочь.

Женщина поднялась и, попрощавшись, вышла. Еще только середина дня, а столько всего произошло! Что там вечер еще приготовит?

Переговорив с Максимовым, Рашпиль вернулся на Тишинский рынок. Прошел в павильон, сколоченный из сосновых досок, и подсел к столу, за которым играли в карты четверо мужчин; спросил у одного из них, короткостриженого крепыша с глубоким шрамом на подбородке:

– Что там с Корнеем, он собирается отдавать должок? Или он решил, что просто так мясом на рынке можно торговать?

– Сказал, что большую часть долга принесет сегодня вечером, а остальное занесет завтра.

– Хорошо… Мне тут синичка на хвостике новость принесла – Рябой за неделю десять квартир обнес. Пусть принесет положенное. На моей земле работает.

– Он уже спрашивал тебя. Хотел передать положенное.

– Добро… Там в слесарке чиграши в картишки балуются, возьмешь долю и у них.

– Рашпиль, да ведь там же копейки, – заулыбался стриженый.

– Сызмальства должны понимать, что просто так ничего не дается. Сел за стол – значит, плати!

– Сделаю. Федор, а как там с Семой быть? Может, сразу его грохнем и дело с концом? Чужой кусок хочет откусить. Сказано ему было: не лезь на Тишинку.

– Не откусит, зубы сломает, – глухо произнес Рашпиль. – Уберем по-тихому где-нибудь подальше отсюда. Пусть менты им занимаются. Нам лишний шорох ни к чему.

Капитан Максимов вернулся домой во втором часу ночи, когда город всецело погрузился во мрак. В коридоре, освещая дорогу на кухню, полыхал свет. На раскладушке лежал тонкий матрас, покрытый байковым одеялом, и подушка. Жена и сынишка спали в другой комнате. Иван приоткрыл дверь и увидел Варлену, лежавшую на правом боку; рядом небольшая кроватка, где сопел маленький сын. Стараясь не разбудить их, Иван снял с натруженных ног сапоги и прошлепал к своему месту. Хотелось просто плюхнуться поверх покрывала и забыться до самого утра. Усилием воли заставил себя раздеться; аккуратно сложил одежду на табурет и лег на прогнувшуюся раскладушку. Некоторое время Иван смотрел в потолок, переосмысливая прошедший день, а потом сомкнул глаза и уснул.

Проснулся Максимов рано – за окном непроглядная темень, что совсем немудрено для стылого октября. Поспать бы еще часок-другой, но не получится, нужно торопиться на службу.

Быстро одевшись, поставил на газовую плиту чайник, который по-деловому зашумел, а когда из чайного носика ударила тугая струя пара, капитан залил кипящей водой брошенную в глубокую чашку щепотку чая.

Удобно устроился за столом и взял фарфоровую чашку в обе ладони. Утреннее чаепитие – всего-то небольшой передых перед долгим напряженным рабочим днем. Следовало по максимуму получить удовольствия от десятиминутного перерыва. Бросил в горячую воду слегка желтоватый, со стеклянным блеском осколок сахара. Некоторое время сахар просто лежал на дне чашки, без всяких изменений, но потом на его поверхности образовались небольшие щербины, а затем оскольчатая твердыня разрушилась, оставив на толстом керамическом дне лишь небольшую зернистую горку; через минуту сахар растворился совсем.

Варлена появилась на пороге кухни в тот самый момент, когда Иван помешивал сахар чайной ложечкой, слегка постукивая ею о круглые бока чашки. Обычно она никогда не вставала так рано. Он рано уходил, поздно возвращался и видел жену чаще всего спящую, а потому, чтобы ее не будить, перенес раскладушку на кухню.

Редко когда Варлена могла подняться, чтобы приготовить ему чай, нарезать хлеба, а потом отправить на службу с добрым напутственным словом.

Слегка раскрасневшаяся ото сна, Варлена выглядела желанной. Впрочем, как и восемь лет назад, когда они повстречались впервые.

– Как спалось? – поинтересовался Иван.

– Хорошо, – отозвалась Варлена, устало облокотившись плечом о косяк.

– Хочешь я налью тебе чаю? – спросил Максимов, с готовностью ухватившись за ручку чайника.

Варлена не прошла к столу, даже не ступила в кухню, лишь отрицательно покачала головой:

– Не нужно… Я попью позже. Ваня… Я хотела тебе сказать, – проговорила она нетвердо.

– Слушаю.

– Я тебя не люблю.

– Что? – невольно переспросил Максимов, удивленно посмотрев на Варлену.

– У меня нет к тебе больше никаких чувств. Я тебя разлюбила.

Иван отодвинул от себя чашку с чаем, показавшимся ему приторно-сладким. Посмотрел на застывшее, напряженное лицо жены – все серьезно, тут не до шуток. За минуту молчания осознал, что рушится привычный устоявшийся мир. После произнесенных слов их жизнь уже никогда не будет прежней.

– И давно? – спросил глухо Максимов.

– Даже не могу точно сказать, – пожала она хрупким плечиком, – как-то все это незаметно произошло. Все думала, что чувства вернутся, а потом поняла, что вернуть прежнее невозможно. Ты мне безразличен.

Иван глянул на часы, висевшие над дверью, – пора было уходить. Как-то уж очень не ко времени все эти любовные переживания. Так не хотелось бы разбираться в высказанных словах!

Однако от услышанного не отмахнуться. Тяжелые мысли о Варлене подтачивали, делали его слабее и уязвимее. Их было много, целый клубок, они распрямлялись и уходили в бесконечность, где-то терялись в соседних галактиках на расстоянии в тысячи световых лет. Как же это так могло произойти, что он стал безразличен любимой? Женщины – существа практичные, поступают продуманно, а уж в такой сложной материи, как любовь, втройне осторожны – им чужды спонтанные поступки. Но если женщина решила вычеркнуть мужчину из своей жизни, то это произошло не враз, а в результате долгих и мучительных раздумий. Другое дело, что объявила она ему об этом не сразу.

Услышанное разодрало душу напополам. К самому себе Иван ощутил ненависть и жалость одновременно. Захотелось взвыть раненым зверем от бессилия, но сил хватило лишь на то, чтобы сдавленным голосом спросить:

– Но что же произошло?

Варлена не отводила от мужа взгляда, смотрела прямо, едва ли не в упор, и эта ее уверенность, столь незнакомая ему прежде, стала для него неприятным откровением.

– Мне очень жаль тебя, но я ничего не могу с собой поделать. Это чувство сильнее меня. Наверное, я даже разрушаю твою жизнь. Просто так вышло для нас обоих.

Каждое слово любимой женщины вызывало отторжение. Мозг еще противился и не желал воспринимать ошарашивающую новость, должно пройти время, чтобы смириться с очевидным. Ясно, что никакие уговоры тут не помогут. Да и нужны ли они?

– Причина всегда должна быть, – допытывался Максимов.

Посмотрел в кружку. Интенсивно размешал крупинки оставшегося сахара чайной ложечкой, поднимая нешуточную волну, грозившую выплеснуться через край.

– Я тебе говорила об этом, но ты совершенно не обращал внимания на мои слова. Я не могу так больше.

– Варлена, возможно, я был невнимателен, повтори мне еще раз, в чем моя вина? – заглянул Иван в задумчивые глаза любимой женщины.

– Сколько раз я тебе говорила, не называй меня этим именем! Оно только в паспорте, а не мое! Я его терпеть не могу! Для всех я Маруся! Ваня, уже поздно что-то менять…

– И все-таки я бы хотел услышать.

– У меня ведь тоже не все в порядке на работе, иногда хочется поделиться наболевшим, а мне не с кем… Тебя все время нет дома. Я тебя редко вижу, просто устала бороться с одиночеством, а мне нужна поддержка, чья-то опора.

В голове с какой-то мстительной периодичностью стучал метроном, отзываясь холодным металлом в разгоряченных висках. Мерно налаженная жизнь с некоторыми сложностями и неурядицами, без которых не обходится ни одна семья, рушилась.

Иван Максимов видел, что сказанное Варлене давалось непросто. В какой-то момент ее глаза блеснули, даже показалось, что она сейчас разрыдается. Но обошлось без истерик, она лишь прикусила губу.

– О чем ты таком говоришь? – невольно вырвалось у Максимова. Помолчал недолго, как если бы иссякли нужные слова, а потом продолжал с горечью: – Идет война! Сейчас все так живут. Люди днями не бывают дома, каждый из нас делает все возможное для победы. Как же тогда другие живут? Им тоже непросто!

Варлена отрицательно покачала головой:

– Но я не хочу как другие. У меня своя жизнь, и она одна.

– Понятно… У тебя кто-то есть?

– Ты имеешь в виду, были ли у меня какие-то отношения с мужчинами? Нет, не были. – Помолчав, добавила: – Но мне нравится один человек.

– И этого достаточно, чтобы сказать, что ты меня не любишь?

– Ваня, я к тебе ничего не чувствую. Может, раньше оно и было, но сейчас все прошло.

Вот оно как бывает… Оказывается, он совершенно не знал свою жену. Теперь в проеме двери стояла совершенно незнакомая ему женщина, у нее было лицо прежней любимой: она говорила ее голосом, вот только в действительности все в ней было чужое. Она будто бы переродилась.

– Послушай, Маруся, у тебя, наверное, сейчас скверное настроение. Уверен, что все это пройдет.

– Не пройдет, я знаю. Я просто хочу быть счастливой.

– О каком таком особенном счастье ты можешь говорить, когда вокруг столько горя? В нашем доме уже не осталось семьи, куда бы не пришла похоронка.

– Тем более именно сейчас я хочу быть счастливой. Мне многого не нужно.

– Чем же таким он очаровал тебя, этот человек?

– Мне трудно это сказать… Я уже и не девочка, немало пережила, через многое прошла. Но он был очень внимательный, заботливый…

– А разве я о тебе не заботился? Я заботился о тебе с нашего первого знакомства, забочусь и сейчас.

– Это невозможно объяснить. У меня настроение поднимается, когда я вижу его или даже просто слышу его голос. Если я его увижу, так потом целый день летаю как на крыльях… Мне просто хочется всегда быть рядом с этим человеком. Он надежный и сильный. – В голосе Варлены послышалась трогательная чувствительная нотка, которую он никогда не слышал по отношению к себе, пребольно царапнувшая растревоженную душу.

– А я, значит, по-твоему, ненадежный и слабый? – усмехнулся Максимов.

– Совсем нет, но тут другое… Ты очень изменился с того самого времени, как я вышла за тебя замуж. Ты стал другим. Я не за такого человека выходила замуж.

– Возможно, я стал черствее, но сейчас идет война… Объясни мне, что он за человек, возможно, я попытаюсь как-то измениться.

Варлена отрицательно покачала головой:

– У тебя не получится. Ты просто другой.

– Может, ты как-нибудь покажешь мне этого красавца? Обещаю, что я ему ничего не сделаю.

– Не нужно… От всего этого нам будет только хуже. Обещай мне, что не будешь его искать.

– Обещаю… Как же нам теперь жить вместе, если ты меня не любишь? Если уже больше нет той женщины, которую я любил?

– Как прежде… Мы будем жить вместе.

– Как будто бы ничего не случилось?

– А разве что-то произошло в наших отношениях? Они были такие же, как и месяц назад, просто ты не хотел замечать перемены. Я хотела с тобой быть честной, по-другому я не могу.

– Но ты же всегда была моей женщиной, я в тебе никогда не сомневался, – произнес Иван сдавленным голосом.

– Теперь я уже не твоя женщина.

– Тогда чья же?

– Пока ничья… А как дальше будет, я не знаю.

– Но ответь тогда мне на вопрос… Куда же тогда подевалась прежняя моя Маруся, которую я любил, которая светилась от счастья, когда видела меня, которая, ломая каблуки, бежала мне навстречу, чтобы побыстрее обнять меня? – тяжело выговаривая каждое слово, как если бы оно имело материальную сущность, произнес капитан Максимов.

– Ее нет, – так же негромко ответила Варлена. – Она умерла, и уже давно… Она больше не вернется. Вот только очень жаль, что ты этого не сумел заметить.

– Значит, ты предлагаешь мне жить вместе, но не как муж и жена, а как добрые соседи? – усмехнулся Максимов.

– Получается, что так.

– Кажется, я тебя понял. – Порывисто поднявшись, Иван Максимов произнес: – Мне надо идти. Служба. Жаль, что не договорили.

– Если ты желаешь, мы можем договорить потом.

– Значит, ты мне предоставляешь… полную свободу действий?

Варлена отступила в сторону, пропуская его из кухни. Желанная, слегка растрепанная, что совершенно ее не портило. Его женщина, которую он тысячи раз целовал, которую мял в своих объятиях, теперь переместилась на какую-то далекую орбиту, куда ему не было доступа. У Максимова возникло непреодолимое желание прикоснуться к Варлене. Встряхнуть ее за плечи и с горечью выдохнуть: «Что же ты с нами делаешь? Почему же ты разрушаешь то, что мы создавали годами? Ведь невозможно же будет все это восстановить».

– Ты можешь поступать как хочешь. Можешь завести роман с другой девушкой, я не буду против.

– А если я приведу ее сюда?

– Можешь поступать так, как тебе удобно.

Это даже не слова, а графическая лаконичность. Закрыв глаза, Иван молчал. Теперь он отчетливо осознавал, что перед ним стояла совершенно чужая женщина. Прежняя его Варлена действительно умерла, потому что вряд ли сумела бы произнести нечто подобное.

– Прости меня, – неожиданно произнесла Варлена.

– За что?

– За то, что я разбила твое сердце.

– Не извиняйся. – Максимов едва улыбнулся, пытаясь глубоко спрятать страдание. Не получилось, казалось, оно выпирало из него колючими кровоточащими углами. Вот он – почин трудового дня! – Как-нибудь переживу.

Выйдя из дома, Максимов некоторое время рассеянно брел неведомо куда. Очнулся перед кленом, переодевшимся в желто-бордовые цвета. От него тянуло злой осенней стужей. Невольно передернул плечами. Уже никогда не будет как прежде, и к этому теперь предстоит привыкнуть.

Капитан Максимов подошел к началу пятиминутки. В этот раз кроме начальников отделов и старших оперативников в кабинете старшего майора Рудина присутствовал командир военизированного батальона, сорокалетний майор, постриженный наголо, а также командиры автомобильной и пулеметной роты, оба худощавые, жилистые, отозванные недавно с фронта.

Заняв свободное место на кожаном диване, стоявшем за стульями у стола, Максимов вытащил блокнот с карандашом и приготовился записывать.

– На сегодняшний день ситуация в Москве предельно сложная, – безо всякого вступления заговорил начальник уголовного розыска. – Число тяжких преступлений по сравнению с прошлым годом увеличилось почти в два раза. Я уж не говорю о довоенном периоде, когда некоторые виды преступлений, ставшие для нас сегодня настоящим бичом, просто не существовали. Например, кража продовольственных карточек… И занимаются таким преступным промыслом не поодиночке, а целыми бандами! Иначе их назвать невозможно… В последнюю неделю нам удалось обезвредить три таких преступных сообщества, но это очень мало, в действительности их значительно больше… Вчера вечером на улице 1-я Мещанская мы задержали воровку карточек прямо в очереди. По описанию она очень напоминает известную нам всем Ворону… При личном осмотре у нее обнаружилось большое количество краденых продовольственных карточек на хлеб, мясо и крупы… К сожалению, ей удалось перехитрить милиционера и скрыться в районе Казанского вокзала. – Положив на стол несколько листков бумаги, добавил: – Это ее словесный портрет. Отличительная примета: на носу заметная горбинка и два золотых зуба. Идем дальше… Увеличилось число тяжких преступлений: налетов, грабежей, изнасилований, убийств. Сейчас просмотрел утренние сводки, – приподнял он несколько листков бумаги, скрепленных металлической скрепкой, – и что я вижу… Три убийства: два в Сокольниках и одно на Крестьянской заставе. Девять ограблений в разных районах города. Обворована квартира академика Луткевича. Из его квартиры вынесена вся мебель, китайские фарфоровые изделия, которые он собирал всю жизнь, золотые и серебряные украшения. Вот на этом листке академик написал подробный список украденного. В квартире майора Лосенкова, нашего прославленного летчика, украли все продовольственные карточки! На всю его семью. Причем не тронули ни украшения, ни картины. В настоящее время только продовольственные карточки имеют истинную цену… Карточки Лосенкову не восстановят, не сделают исключение даже для него. Сами понимаете, у нас уже был подобный опыт в сорок первом году, когда мы пытались восстанавливать людям потерянные и украденные карточки. И все знают, к чему это привело… Уже через месяц желающих заполучить повторно продовольственные карточки оказалось десятки тысяч! А количество хлеба и других продуктов у нас ограничено. Конечно, правительство не даст умереть с голоду героическому летчику и его семье, но думаю, что в следующий раз он будет более внимателен. В квартирах академика Луткевича и майора Лосенкова оставлены многочисленные отпечатки пальцев, думаю, они нам помогут в установлении личности преступников. Этими делами займется отдел краж. – Рудин посмотрел на майора Губарева. – Как вы, Леонид Федорович, справитесь?

– Сделаю все возможное, товарищ старший майор, чтобы поймать этих мерзавцев! – с готовностью отозвался начальник отдела. – По нашим оперативным данным, мы уже представляем, чьих рук дело эти преступления. Главарь вместе со своей бандой скрывается в районе Марьиной Рощи в одном из частных домов. Возьмем всю банду сегодня. Собираемся в шесть часов.

– А что у вас, Григорий Яковлевич, по делу Рябого? – спросил начальник уголовного розыска у капитана Седых, возглавлявшего группу по раскрытию квартирных краж в районе Царицыно.

Капитан Седых предпринял попытку подняться, но старший майор Рудин лишь отмахнулся, давая понять, что можно докладывать и сидя.

Группа Рябого занималась тем, что грабила квартиры эвакуированных и ушедших на фронт москвичей. В отличие от остальных многочисленных банд, занимающихся такими же ограблениями и чаще всего действующих без системы, на удачу, у него была широкая сеть осведомителей, которым он не скупясь платил за хорошую «наколку». Среди пострадавших были генералы, деятели искусств, писатели, заслуженные и народные артисты.

Награбленное банда Рябого продавала подальше от Москвы: в Ярославле, в Муроме, во Владимире… Возможно, в этом и состоял секрет неуязвимости банды. И все-таки Рябой прокололся: подарил одной из своих любовниц серьги с красными бриллиантами, которые совершенно случайно заметила пострадавшая. Дама поступила благоразумно, не стала выяснять отношения с девушкой, не бросилась к ней с упреками, а просто проследила за ней до ее квартиры, после чего сообщила о произошедшем в уголовный розыск.

Обладательница украденных украшений долго не препиралась и под угрозой отбывания длительного срока рассказала о своем возлюбленном все, что знала. А знала она, как выяснилось из бесед, немало. Рябой проживал в районе Марьиной Рощи в деревянном двухэтажном доме, где кроме него по соседству проживало еще пять семей. Оперативники уже разместились в соседних домах и ждали появления Рябого. Счет шел на часы.

– Ждем его появления, товарищ старший майор. По оперативным данным, он прибудет где-то около пяти часов вечера, – ответил Седых.

– Хорошо. А теперь давайте поговорим об убийстве конструктора Колокольцева. У вас есть какие-нибудь подвижки, капитан?

– Опрашиваем свидетелей, товарищ старший майор, – заговорил капитан Максимов. – По показаниям водителя известно, что один из убийц конструктора был рыжим. Высокий, крепкий, плечистый, на вид ему около двадцати пяти лет. В уголовной среде такой типаж не наблюдается. Не исключено, что этот рыжий персонаж гастролер: приехал в Москву, чтобы подзаработать. Сейчас таких гастролирующих банд в Москве десятки…

– С сегодняшнего дня вводим усиленное патрулирование. Этого рыжего мерзавца мы должны поймать в кратчайшие сроки! Патрулирование будет проходить вместе с военными. Проверять документы у всех подозрительных без разбора, невзирая ни на чины, ни на звания! Если будет хотя бы малейшее сомнение в достоверности документов и личности, задерживать незамедлительно! А уж в отделе мы разберемся, какая птица нам попалась. Ну и вас тоже прошу подключиться к нашей работе, – обратился старший майор Рудин к командиру военизированного батальона. – Все, совещание закончено! На рабочем месте нужно быть в половине четвертого. Будем брать банду Рябого.

Накатил ноябрь, мало чем отличавшийся от ноября сорок первого года. Разве что днем неожиданно случалась оттепель, но вот к ночи подмораживало так, что город превращался в один сплошной каток. Милиция в полночь выгоняла дворников на улицу, чтобы сбивали сосульки с крыш домов, скребли на тротуарах лед и засыпали его песком. К утру обычно на дорогах царил полнейший порядок, и москвичи, не опасаясь поскользнуться и расшибить голову, торопились к рабочим местам.

Город смотрелся приветливо и безопасно.

С дворниками у Максимова сложились особые отношения. Среди них выделялся шестидесятилетний саженного роста и невероятно крепкий татарин по имени Ахмет. Дворником он начинал служить еще при Николае Втором, и, как сам говорил, дворницкая профессия у них в роду считалась наследственной. Еще дед, приехав из Казани в Москву вместе с родителями, служил дворником при Александре Втором, а его сын дворничал при Александре Третьем. Незадолго до своей кончины родитель торжественно, как это делает самодержец, передавая скипетр наследнику, вручил сыну поистрепавшуюся метлу и завещал:

– Держи, сынок… Теперь эта метла твоя. Она тебя и накормит, и напоит, и уважение в обществе принесет. А еще служи государю честно, как дед твой и отец.

После смерти родителя освободившееся место (вместе с дворницкой каморкой и младшим полицейским чином) перешло в наследство к Ахмету, который никогда не забывал завет родителя. Старался служить честно при любой власти: при Николае Втором, при Временном правительстве и теперь, при большевиках. Поначалу Ахмету казалось, что большевики пришли ненадолго, воспринимались как некий казус перед грядущей постоянной властью. Однако время шло, а ничего не менялось. И вскоре стало понятно, что советская власть надолго.

Огромный, в белом переднике, с метлой в руке и с бляхой на широкой груди, он олицетворял собой порядок и чистоту. Не забывал о своей второй обязанности: докладывать в отделении милиции обо всем подозрительном, что происходило на подконтрольной территории. А глаз у него был верный.

В этот раз ближе к полуночи в одном из домов Ахмет заметил троих неизвестных. Они с большими тюками выходили из подъезда. Но когда он хотел приблизиться, то неизвестные быстро скрылись в ночи. Рассмотреть их дворнику не удалось. А в подъезде обнаружились четыре ограбленные квартиры, принадлежавшие уехавшим в эвакуацию. Вынесли буквально все, даже половики, лежавшие перед дверью.

А еще у дома крутился какой-то малой, не иначе как наводчик. Заметив подошедшего Ахмета, он мгновенно ретировался и в последующие дни более не показывался. Не исключено, что малец присматривал подходящую квартиру для последующего грабежа.

Ахмета капитан Максимов перехватил во дворе, когда тот размахивал во дворе метлой, поглядывая со своего двухметрового роста на разлетающиеся пожухлые листья.

Заметив подошедшего капитана, распрямился в трехаршинный рост.

– Закурим? – предложил капитан, выбивая из пачки две папиросы, одну из которых протянул Ахмету.

– Можно.

Поблагодарив, дворник сунул папиросу в уголок рта, стиснув ее крупными желтоватыми зубами. Закурили. Некоторое время просто дымили, наслаждаясь свежим морозцем. На ветках близстоящих деревьев, напоминавших длинные девичьи ресницы, поблескивали замерзшие капли – то уже девичьи слезы.

Ахмет был одет в ватные штаны и телогрейку, поверх которой был надет длинный белый халат. На крупных ногах валенки с калошами, на голове смятая, повидавшая не один сезон ушанка. Огромный, с широкой грудью, он напоминал памятник, поставленный в самой середине двора.

Когда тяга к табачному дыму была утолена, капитан спросил, выдохнув в сторону тугую струйку:

– Ничего такого на своем участке не заприметил? Может, какие-то подозрительные были? А то знаешь, в последнее время по всему городу квартирные кражи были совершены. Арестовываем одну банду, а на ее месте сразу три появляются. Прямо Змей Горыныч какой-то!

– Малец тут один все ошивался, – сообщил Ахмет. – Все по подъездам посматривал. Не понравился он мне, взгляд у него шальной, шугнул я его метлой.

– Как он выглядел? – спросил капитан.

– Ему лет четырнадцать-пятнадцать. Шустрый такой, остроносый. В каком-то дрянном коричневом пальтишке был.

– А на голове у него восьмиугольная фуражка с треснутым лайковым козырьком, так? – спросил капитан.

– Так оно и было, – согласился дворник и, докурив папиросу, бросил изжеванную гильзу в мусорное ведро, стоявшее рядом. – Уже где-то засветился?

– Засветился, – подтвердил Максимов. – Именно такого чиграша видели на Сухаревке. Там в последнюю неделю было ограблено шесть квартир. Наводчик он! К ограбленным квартирам пока он единственная ниточка. Больше он здесь не появится. Жаль, что ушел… Но ты все-таки поглядывай за подъездами, мало ли чего… Тут еще вот какое дело… В окрестности орудует еще одна банда… Грабят едва ли не посреди белого дня. Молодые, дерзкие, бесшабашные. По опросам очевидцев, их трое, среди них выделяется рыжий парень лет двадцати пяти. Высокий, крепкий. Если такой в округе объявится, то дашь знать. – Капитан бросил окурок в помятое, окрашенное белой краской ведро: разбившись о металлическую стенку, табак брызнул ворохом искр.

– Сообщу, – кивнул Ахмет.

Попрощавшись, капитан Максимов направился в управление.

С самого утра было сумрачно. Заволокло выцветшей молочной пеленой, которую, будто бы шрамы, перечеркивали длинные ветки деревьев. Ветер был пронизывающий, холодный, он яростно трепал полы пальто. Закрывшись от ветра, Ирина Кумачева шла по аллее парка «Сокольники» в сторону дома, расположенного близ станции метро. Уже пошел второй год, как она работала в эвакуационном госпитале. Как и многие ее ровесники, с первых же дней войны Ирина просилась на фронт и едва ли не ежедневно обивала пороги военкомата, но немолодой военком устало говорил одно:

– Пока не время.

Неожиданно в июле ее вызвали повесткой в военкомат, где комиссар предложил пройти двухмесячные курсы медсестер. Глядя в девичьи глаза, в которых прочитывалось немалое разочарование, утешил по-мужски грубовато:

– Ты чего дуешься-то на меня? Я тебе жизнь, можно сказать, спасаю. А потом, ведь знаешь, как одной среди мужиков бывает… Ох непросто!

– Я хочу на фронт, – упрямо произнесла девушка.

Военком внимательно посмотрел на нее.

– Ну что же это такое… Все девушки на фронт рвутся! А вам рожать надо! Детей растить!

– Я хочу на фронт!

– Сначала поработай в госпитале, а уж если и впрямь невмоготу, пойдешь на фронт. – И уже тише, заглянув в синюю бездну глаз, добавил: – Ты даже не представляешь, что сейчас на фронте творится… Придешь завтра в военкомат в девять часов, вас таких целая группа наберется. При одном из госпиталей пройдете ускоренные курсы медсестер. А теперь иди и не мешай мне работать! И без тебя дел невпроворот.

После окончания учебного курса медсестер Ирину определили в эвакуационный госпиталь, разместившийся в парке «Сокольники». Работы было много, из-за отсутствия коек и помещений раненых размещали на матрасах прямо в коридоре. Нередко приходилось оставаться ночевать в госпитале, где одну из палат отвели под комнату отдыха для медицинского персонала.

В этот раз, проработав две смены, Ирина Кумачева решила отдохнуть дома, пусть ненадолго, но забыться крепким сном, чтобы не просыпаться от душераздирающих криков и хотя бы непродолжительное время не видеть страданий тяжелораненых, что поступали в госпиталь неиссякаемым потоком.

На отдых отвели девять часов. Времени вполне достаточно, чтобы выспаться, привести себя в порядок, а главное, можно помыться в бане, находившейся через дорогу. С утра обещали дать горячую воду, так что можно будет поблаженствовать под тугими струями в душевой.

Шофер, молодой озорноватый парень, с которым у нее складывались приятельские отношения, предложил подвезти ее до самого дома. Но Ирина отказалась, объяснив, что хочет пройтись через парк. Ей действительно хотелось прогуляться по свежему воздуху, казалось, что не только одежда, но даже тело пропиталось больничными запахами.

Парк «Сокольники» был местом ее детских игр, где она нередко проводила время со своими родителями: на детских площадках можно было покататься на качелях, в павильонах – посетить выставки, а в ларьках – купить мороженое. Там всегда было интересно и шумно. Это было совсем недавно и в то же время очень давно, как будто бы ту маленькую девочку от нынешней девушки отделяло целое столетие… Все лучшее оставалось в прошлом. Сейчас отец воевал на Сталинградском фронте, а мать, врач полевого госпиталя, служила на Донском фронте. Так что она была предоставлена сама себе.

В сорок первом, какой-то год назад, в парке «Сокольники» проходило обучение ополченцев. Каждое раннее утро, когда Ирина шла на работу через парк, она видела, как мужчины, выстроившись в ряды, маршировали по аллее парка. А на самой окраине было оборудовано стрельбище, где ополченцы тренировались в стрельбе из винтовок.

Среди них было немало пожилых людей, воевавших еще в Первую мировую. Значительная часть интеллигенции, которую в обычной жизни трудно было представить с оружием в руках, шла в колонне вместе со своими сыновьями, и оттого они выглядели увереннее и строже. Верилось, что эти нескладные и плохо обученные бойцы сумеют остановить немцев. Пусть даже ценой собственной жизни. Так оно и случилось. Из общего числа ополченцев уцелели буквально единицы, большая часть из них погибла в первом же бою, но потери были не напрасными, пройти дальше враг не сумел и перешел к обороне всего-то в шестидесяти километрах от Москвы.

Ополченцев уже не было, а в дальнем конце парка установили бронированный колпак, где проходило обучение пулеметных расчетов. Нередко до госпиталя доносились длинные автоматные очереди, заставлявшие раненых вздрагивать.

Сейчас парк выглядел пустынным, тихим. Снег, выпавший накануне, гонимый ветром, собрался в небольшие белые сугробы, что очень напоминало ноябрь сорок первого.

До выхода из парка оставалось совсем чуть-чуть, когда на дорогу вышли трое щеголевато одетых парней. Ирина отошла немного в сторону, давая возможность им пройти по аллее, но один из них, в длинном шерстяном пальто и ушанке из какого-то черного дорогого меха, шагнул прямо к ней навстречу. Он добродушно улыбался, внешне выглядел приветливым, но от всей его фигуры исходила какая-то враждебность.

«Наверное, ничего страшного, просто парк пустынный, вот и мерещится невесть что, – подумала Ирина. – Тут все что угодно может почудиться». Улыбнувшись, девушка хотела пройти мимо них, но неожиданно дорогу ей перекрыл другой – круглолицый, невысокого роста, в коротком кожаном пальто.

– Куда торопишься, красавица? – благодушно поинтересовался высокий. – Неужели ты нас испугалась? Ты же видишь, мы совершенно нестрашные, – продолжал он скалиться.

– Пожалуйста, пропустите меня. Мне нужно срочно идти, – взмолилась Ирина. – У меня был трудный рабочий день, я возвращаюсь из госпиталя.

– Неужели ты даже не хочешь с нами поговорить? – удивленно полюбопытствовал высокий и, взяв девушку за отвороты пальто, притянул к себе.

– Если вы меня сейчас не отпустите, то я закричу.

– А вот этого, красавица, делать не следует. Мы можем и обидеться.

Улыбка с лица высокого исчезла. Оценивающим взглядом он осмотрел Ирину с головы до ног, а потом произнес:

– Пальто почти новое, за него на рынке тысячи три дадут. Ты сама его снимешь или нам тебе помочь раздеться?

– Да как вы смеете! – возмущенно воскликнула девушка. – Да я сейчас…

Договорить Ирина Кумачева не успела: круглолицый, стоявший немного сбоку, ударил ее в лицо, и она, потеряв равновесие, упала, сильно стукнувшись затылком об асфальт.

Очнулась Ирина от грубых мужских прикосновений – кто-то беззастенчиво шарил ладонями по ее телу. Задрав кофту, прошелся пальцами по ее животу, после чего ладонь торопливо скользнула к ногам. Обнаженной кожей она ощущала леденящий холод, от ужаса происходящего ей хотелось громко закричать, оттолкнуть от себя похотливые руки, но вместо этого она едва пошевелилась, а из горла вырвался едва различимый стон.

– Очнулась, – узнала она голос высокого. – Ладно, потопали, времени нет, не до ласк сейчас. Увидит кто-нибудь. Да и холодно!

– Серьги у нее с камушками… Не оставлять же добро!

Открыв глаза, Ирина увидела над собой лицо круглолицего. Почувствовала на своем лице прикосновение его толстых пальцев, а потом уши резанула резкая острая боль, заставившая ее вскрикнуть. «Сорвали сережки!» – догадалась Ирина. Девушка попыталась закричать, но сил не хватало.

Удовлетворяя хищное любопытство от содеянного, бандиты еще с минуту стояли над девушкой, а потом зашагали к выходу. Некоторое время Ирина лежала на земле, ощущая спиной леденящий холод. А потом осторожно, чувствуя невероятное головокружение, с трудом поднялась. Пальто на ней не было, грабители забрали и шапку. Мочки ушей обильно кровоточили. Пошатываясь, Ирина зашагала в сторону дома.

Варлена остановилась перед дощатой дверью подъезда. Поправила поясок демисезонного пальто на тонкой талии и потянула за ручку двери. Тугая пружина неохотно поддалась, издав продолжительный скрип. Вошла в полутемное помещение и, стуча каблучками по деревянной лестнице, поднялась на самый верх. Предстоящая встреча с Семеном волновала. Не видела его всего-то три месяца, а так соскучилась, как если бы со дня их последней встречи прошел целый год.

Постучалась в дверь. С замиранием сердца стала ждать. Некоторое время в комнате царила тишина, а потом мужской голос негромко поинтересовался:

– Кто там?

– Семен, это я, Мария.

– Маруся, ты одна?

– А с кем мне еще быть?

– Подожди.

О деревянную дверь ударилась металлическая цепочка. Ключ в замке дважды со скрежетом провернулся, и дверь гостеприимно распахнулась. Варлена вошла в натопленное помещение и шагнула прямо в распахнутые объятия Семена.

– Милый мой, как же я ждала нашей встречи!

– Ты ко мне навсегда?

Гостья отрицательно покачала головой:

– Пока еще нет. Но я ему уже все объяснила.

– И что же он сказал?

В нежных объятиях Семена было уютно. Так и простояла бы целую вечность, ощущая его тепло.

– Он не стал меня удерживать. Я уже решила, что уеду от мужа. Буду жить у бабушки… Тем более что там квартира сейчас пустует. А за ней присмотр нужен.

– А как сын отреагировал?

– Он еще не знает, что мы расходимся. Нужно будет ему объяснить. Хотя он очень любит отца. – Подняв голову, женщина всмотрелась в лицо Семена. – Ты чем-то встревожен?

– Тебе показалось, – улыбнулся он мягко. – Проходи… У меня есть чем тебя побаловать. Ты, наверное, проголодалась?

– Да, немного… Я к тебе на всю ночь. – Половицы под ногами Варлены негромко пискнули.

– А как же сын?

– Я его отвела к маме.

– Значит, у нас с тобой впереди очень много времени. Я приготовил тебе маленький подарок. Надеюсь, что он тебе понравится.

– И что за подарок?

– Небольшое украшение к твоим прекрасным ушкам.

– Мне не терпится на них взглянуть.

– Только после того, как ты поужинаешь.

В управление капитан Максимов подошел точно в назначенное время. Оперативники уже собрались. У здания МУРа находилось два взвода военизированной милиции. Предполагалось, что бандитов будет не менее десяти человек, и в управлении готовились к серьезному боестолкновению с бандой Рябого.

Ожидали появления начальника уголовного розыска Рудина, находившегося в это самое время в оперативном отделе наркомата и обещавшего прибыть с минуты на минуту. Предстоящую операцию он мог бы поручить одному из своих заместителей, но Касриель Менделевич, опасаясь несогласованности между подразделениями, решил провести ее лично. Начальник уголовного розыска и прежде выезжал на операции, куда менее значимые, а уж задержание главаря банды Рябого, терроризировавшего население в Марьиной Роще и примыкающих к нему районах, пропустить никак не мог.

Старший майор Рудин был человеком немалого мужества, воевавшим в Гражданскую войну в знаменитой дивизии Гая. В девятнадцатом году во время сражения с отступающими колчаковцами у реки Белой Касриель Рудин, будучи помощником командира пулеметной роты, получил тяжелое ранение в голову и лишился трех пальцев на правой руке (что впоследствии не помешало ему метко стрелять из любимого маузера). Долгие месяцы Рудин лечился в госпиталях, о службе в строевой части можно было позабыть. Но через два года Рудин был направлен на работу в уголовный розыск. Работал оперативником в разных городах России, неизменно поднимаясь по служебной лестнице. За ним закрепилась репутация человека решительного, способного к самостоятельным действиям, вдумчивого, грамотного. А в 1938 году, вызвав из Саратова, где Рудин возглавлял уголовного розыск, его назначили на должность начальника МУРа.

Для многих его перевод был неожиданным, но назначение на столь высокую должность не бывает случайным. Касриеля Рудина, как и многих отобранных кандидатов, длительное время пристально изучали, проверяли факты в его биографии (ошибок быть не должно), но решающее слово оставалось за народным комиссаром Лаврентием Берией. После некоторого размышления среди многих предложенных кандидатур он остановил свой выбор на майоре Касриеле Рудине.

Последующее время показало правильность выбора наркома. Касриель Менделевич старался всегда находиться там, где было особенно горячо. Настоящей проверкой на прочность для Московского уголовного розыска и лично для самого Касриеля Рудина стал сорок первый год, когда немецкие полчища заняли пригороды и находились всего лишь в нескольких километрах от столицы при ухудшающемся положении на Западном фронте.

Шестнадцатого октября в Москве началась паника.

Было разграблено большинство складов. В магазинах выламывали двери, разбивали витрины и тащили все, что можно было унести. Вместе с ограблениями тотчас возросло количество тяжких преступлений, в том числе изнасилований и убийств. Казалось, что волну преступлений, накатившую на город, невозможно будет усмирить, и вот тогда в Москве ввели осадное положение, запретив выезд из города без особого распоряжения. Милиции предоставили чрезвычайные права – паникеров и мародеров расстреливать на месте! Решительными и жесткими действиями Касриеля Рудина вал преступности удалось сбить в считаные дни. Муровцы взялись за разоружение банд, успевших почувствовать себя в столице хозяевами и оставивших после своих злодеяний глубокие шрамы на сердце города.

Одна из многочисленных и хорошо вооруженных банд на захваченных грузовиках с награбленным добром попыталась прорваться через заставы. Подоспевшие сотрудники МУРа окружили банду и расстреляли ее из пулеметов…

…Вскоре к зданию МУРа на своем автомобиле ЗИС-101 черного цвета подъехал старший майор Рудин. Громко хлопнув тяжелой дверью, он велел всем участникам операции выстроиться в две шеренги. Команда немедленно была исполнена. Невысокий, худощавый, задиристого вида, он прошелся вдоль длинного ряда сотрудников и довольно хмыкнул:

– Годится! С такими молодцами эти головорезы никуда от нас не денутся. – Увидев капитана Максимова, скромно стоявшего во втором ряду, объявил: – А для вас, товарищ капитан, у меня будет другое задание. В парке «Сокольники» одной преступной троицей была ограблена девушка, медсестра, возвращавшаяся после работы из госпиталя. Ее ударили по голове, а когда она потеряла сознание, с нее сняли пальто, шапку, сорвали с ушей золотые сережки. Займитесь этим делом. Не исключено, что это те самые преступники, которых мы ищем по всей Москве.

– Товарищ старший майор, я ведь уже настроился на выезд, – обиженно проговорил Иван Максимов. – Эту медсестру могут и другие допросить. А потом, вы ведь сами говорили, там, куда мы пойдем, будут матерые и хорошо вооруженные преступники, а у меня немалый опыт в подобных задержаниях. Пойдут ведь в основном ребята молодые, и им нужно что-то подсказать, как-то помочь…

– Вот молодым сотрудникам и следует поднабраться немного военного опыта, – перебил Максимова старший майор Рудин. – Когда их учить, если не сейчас? А потом, хочу вам напомнить, товарищ капитан, что каких-то малозначительных преступлений у нас не существует. Преступники совершают свои злодеяния против советских граждан, а это значит, что бандиты намеренно действуют против советского строя и на руку немецким захватчикам. И мы должны проявить максимум усилий для раскрытия любого правонарушения, а преступников будем карать по закону военного времени! Вам все понятно, товарищ капитан? – сурово, не отводя темных глаз от Максимова, спросил Рудин.

– Так точно, товарищ старший майор.

– А если вам все понятно, тогда выезжайте на место преступления в Сокольники и разберитесь досконально, что там произошло! Можете взять с собой сержанта милиции Метелкина, вы с ним хорошо сработались. А остальные по машинам! Если увидите у кого-то из бандитов оружие, стрелять сразу на поражение. Не тот случай, чтобы рисковать собой.

К дому потерпевшей капитан Максимов с сержантом Метелкиным подъехали около семи часов вечера. Редкой россыпью, пробиваясь через щели маскировочных занавесок, в окнах горел тускло-желтый свет, в частных деревянных строениях коптили керосинки.

Всюду – на дорогах, пустырях, тротуарах, в скверах – виднелись следы недавних авианалетов. На шоссе воронки торопливо засыпали песком и щебнем, забрасывали землей. У церкви Воскресения Христова, острыми куполами поднимавшейся к небу, оставалась яма с обвалившимися краями, на дне которой черным глазом поблескивала вода.

Район Сокольники капитан Максимов не любил. И дело тут не только в темных улицах, каковых в районе хватало, – долгие годы место считалось рассадником преступности, и бродить по пустынным улицам было небезопасно и жутковато.

Сразу после революции сюда хлынул из деревень огромный людской поток, надеявшийся трудоустроиться в Москве. Вот только рабочих мест на всех не хватало, как не было и лишнего жилья. Вчерашние крестьяне селились в бараках, выстроившихся со временем в целые улицы. Возводились времянки из подручного материалы: из поломанных досок, из старой фанеры, в ход шел расколоченный шифер и рваный толь – в расчете на то, что через год-другой удастся приобрести жилье посерьезнее. Однако впоследствии времянки укреплялись, утеплялись и становились постоянным местом жительства, где прежние жильцы старели, взрослели, заводили детей, а сами постройки образовывали целые лабиринты, в которых прекрасно себя чувствовал преступный элемент.

На первый взгляд улицы выглядели безлюдными, но Максимов догадывался, что где-то в глубине подворотен за ними наблюдают внимательные оценивающие взгляды. Так заведено в этой городской глуши. Всякий чужак вызывает подозрения. А уж на его счет те, кто следят, точно не ошибаются!

– Товарищ капитан, вам не кажется, что за нами наблюдают? – поделился своими сомнениями сержант Метелкин.

– Мне не кажется, – недовольно буркнул Максимов, осознавая, что сержант испытывает нечто похожее. – Я точно знаю, что наблюдают. Так что смотри в оба! Палец держи на спусковом крючке.

– Понял! Что-то жутковато здесь, товарищ капитан, – высказался Метелкин, подозрительно посматривая по сторонам.

– Не дрейфь! – подбодрил капитан. – Все будет путем. Преступникам нужно будет сильно постараться, чтобы застать нас врасплох.

Отыскали жилище потерпевшей. Оказалось, что она проживает в частном доме, вросшем нижними венцами в серую промерзающую землю. С фасадной стороны сруба – два небольших, плотно зашторенных оконца, едва пропускавших мерцающий бледно-желтый свет. Над входом с замысловатыми рисунками висели три оберега, составлявшие правильный треугольник.

Негромко, но настойчиво постучали в дощатую тонкую дверь. Ждать пришлось недолго: в глубине сруба послышались легкие шаги, шаркнул хлипенький засов, и дверь приотворилась. На пороге, подсвеченная слабым керосиновым рассеивающимся светом, предстала миловидная девушка лет двадцати, одетая в цветастое приталенное длинное платье, и настороженно глянула на вошедших.

– Вы к кому?

– Мы из МУРа, – показал Иван удостоверение сотрудника милиции и ободряюще улыбнулся. – Вы Ирина Кумачева?

– Да.

– А я капитан Максимов. Вы писали заявление об ограблении?

– Да, это так, – несколько растерянно произнесла хозяйка дома.

– Войти можно?

– Проходите, – отступила девушка в сторону.

Приветливая, симпатичная, по-женски крепкая. В ней было все, о чем мог бы мечтать мужчина.

Прошли через коридор по дощатому полу, заскрипевшему на всевозможные лады, в девичью светелку, обставленную недорогими, но нужными предметами. В центре комнаты на столе стояла керосинка, к столу придвинуты четыре одинаковых стула. На комоде возвышался зеленый керамический сосуд с торчащим из него изрядно высохшим букетом полевых цветов.

У оконца, задернутого темно-зелеными занавесками, размещалась узкая кровать; в самом углу – громоздкий старомодный шифоньер. На стуле, стоявшем по правую сторону от него, лежали темное платье и зеленая кофта.

– Скажите, кем вы работаете? – достал капитан старенький потрепанный блокнот.

– Работаю медсестрой в госпитале «Сокольники».

– Понятно… Как произошло нападение?

– Я возвращалась с работы через парк. Можно было добраться на машине, но я просто решила немного пройтись. Бывает, в больнице так надышишься всеми этими медикаментами, что голова потом раскалывается, а тут свежий воздух… Потом увидела, что по аллее прямо мне навстречу вышли три парня. Один из них ударил меня, а когда я потеряла сознание, то они сняли с меня шапку и пальто. Сережки золотые сорвали, – показала она изуродованные мочки ушей.

Капитан Максимов неодобрительно покачал головой:

– Негодяи… Все могло закончиться гораздо хуже. До дома вы добирались в одном платье?

– Слава богу, что я недалеко от парка живу. Дошла как-то… А потом чай пила, чтобы не простудиться.

– А вы запомнили бандитов? Сможете их описать, как они выглядели?

– Так как-то сложно сказать, – засомневалась Ирина. – Вот если бы я их увидела где-нибудь на улице, так обязательно бы узнала.

– И все-таки попробуйте.

– Они были молодые, примерно одного возраста, но какие-то разные. Один был высокий. Вот здесь у него как-то выпирало, – показала она на скулы.

– Скуластый, значит?

– Да. Мне показалось, что он у них главный. Второй был круглолицый, вот он меня как раз и ударил. Так ударил, что я сразу упала. Даже не знаю, сколько пролежала. А третий был какой-то незаметный, он немного в стороне стоял и только улыбался.

– Вот видите, сколько всего ценного вы нам уже рассказали, – продолжал Максимов записывать в блокнот. – Может, у преступников были какие-то особые приметы? Скажем, какая-нибудь родинка на лице? Может быть, шрам или татуировка?

Девушка призадумалась, после чего произнесла:

– Тот, что меня ударил, немного прихрамывал.

– Круглолицый?

– Да.

Максимов перевернул страницу и, что-то записав, подчеркнул.

– А волосы какого цвета у них были?

– Волосы… Кажется, у высокого волосы были рыжими.

– Вы уверены или вам это только показалось? – Рука с карандашом застыла над блокнотом.

Иван Максимов внимательно всмотрелся в миловидное лицо девушки. По раскрасневшимся щекам было заметно, что она вновь переживает случившееся.

– Да, уверена. Он в мохнатой шапке был, а из-под нее на лоб челка выбивались.

– Как была одета эта троица?

– Высокий был одет в дорогое пальто. Такое нечасто можно увидеть. Из какого-то очень хорошего материала.

– А какого оно было цвета? – сделал Максимов небольшую пометку.

– Не помню, а потом, были сумерки, рассмотреть трудно… Могу сказать, что из какого-то темного материала. Шапка у него еще была из дорогого меха. Она мне как-то сразу в глаза бросилась.

– А те двое во что были одеты?

– Оба в кожаных пальто на меху.

– А с чего вы решили, что на меху?

– На пальто ворот был распахнут, а с внутренней стороны мех был.

– А ваше пальто можете описать? Какого оно цвета, размера? Может, какие-то отличительные приметы имеются?

– Пальто было почти новое, мне его мама перед самой войной купила. Оно было демисезонное и очень красивое. Бардового цвета, из тонкого драпа. Мне в нем было очень удобно, ткань была очень мягкой. Правда, сейчас ходить в нем уже прохладно. Я вот уже накопила на зимнее пальто, хотела купить, но цены вдруг подскочили, а в магазине пальто уже давно не купишь. Придется что-нибудь из маминой одежды перешивать.

– А как выглядели ваши сережки?

– По форме в виде маленькой висящей капельки.

– Не могли бы вы мне их нарисовать? – протянул капитан блокнот с карандашом.

Быстро во весь блокнотный лист девушка нарисовала серьги.

– Очень красивое украшение, – заметил капитан, рассматривая рисунок.

– Сережки мы выбирали вместе с папой перед самой его отправкой на фронт. Это его подарок на мой день рождения.

– А где он сейчас воюет? – спросил молчавший Метелкин.

– Под Сталинградом. Но писем я уже давно от него не получала.

– Сейчас там нелегко, – понимающе кивнул сержант.

– В наш госпиталь сейчас очень много раненых поступает из-под Сталинграда. Иногда я спрашиваю у них, из какой они части, хочется узнать что-нибудь о папе. Но они все из разных полков… Из его части только один тяжелораненый танкист к нам поступил с очень сильными ожогами. Два дня промучился, все бредил, а потом умер. Не успела я его расспросить. – В голосе девушки прозвучало сожаление. В уголках глаз собралась влага. В какой-то момент показалось, что Ирина разрыдается. Выдержала. Пересилила себя. Успокоилась. И заговорила с прежними спокойными интонациями: – Совсем молодой был. Все маму свою звал. Я даже лица его не могла рассмотреть, только глаза у него были видны. Очень ясные.

– А вы хорошо рисуете, Ирина, – с улыбкой произнес Максимов, закрывая блокнот. – Я бы даже сказал, что у вас талант.

Похвала была приятной. В глазах, еще минуту назад полных горя, теперь засверкали радостные огоньки.

– Я ведь окончила художественную школу, хотела дальше учиться, но война помешала планам. Полгода назад окончила ускоренные курсы медсестер, сейчас это очень важно. Вокруг столько горя! – печально произнесла девушка.

– Война не будет продолжаться бесконечно, – мягко заметил капитан Максимов. – Вот погоним немцев до Берлина, разобьем их в собственном логове, как сказал товарищ Сталин, а там вы дальше будете учиться. На художника. Позовете меня на свою персональную выставку? – весело пошутил Иван. Девушка ему нравилась, выглядела искренней, что-то в ней было неосознанно близкое, и сама она существенно отличалась от всех женщин, с которыми его когда-то сводил случай.

– Конечно, приглашу, – поддержала игру Ирина. – Только бы война побыстрее закончилась.

Капитан Максимов глубоко вздохнул, спрятал блокнот в карман. Разговор завершен. От состоявшейся беседы он ожидал большего. Описать преступников потерпевшая не сумела. Но Ирину можно понять, девушка сильно пострадала от бандитов как физически, так и морально. Некоторые после такого жестокого избиения не помнят даже, как их зовут.

Поднявшись, Максимов застегнул пальто на все пуговицы и попросил:

– Если вы все-таки что-нибудь вспомните, сообщите нам, пожалуйста, вот по этому телефону, – вырвав из блокнота листок, Иван написал телефонный номер. – Мне, капитану Максимову, или сержанту Метелкину, – указал он на стоявшего рядом оперативника.

– Хорошо. – Ирина взяла сложенный вдвое листок.

– И еще… Вы вот нам открыли и даже не спросили, кто там стоит за дверью. А ведь вместо нас могли быть какие-то бандиты. Живете вы одна, а Сокольники не самый благополучный район в городе, может случиться все что угодно.

– Теперь все время буду спрашивать. – По просветлевшему девичьему лицу было заметно, что ей приятно, что за нее кто-то переживает. – Просто я ожидала подругу, а она так и не пришла. Уже поздно, наверное, ждать больше не стоит.

– Заприте покрепче дверь!

Вышли из теплого дома на пустынную улицу, встретившую холодом, а ветер, злорадствуя и на что-то сердясь, ударил упруго в лицо колючей поземкой. Вдалеке, где сгущалась мгла, продолжался частный сектор, поблескивая блеклыми огоньками, рассыпавшимися по всей длине.

– Куда вы сейчас, товарищ капитан? – спросил Метелкин.

Вопрос застал Максимова врасплох. За работой на какое-то время он даже позабыл о разговоре с женой. А может, намеренно старался не думать об этом, оставляя проблему на потом, втайне надеясь, что все образумится как-то само. И вот сейчас, когда он остался наедине с собой, понимал, что это не просто ссора, каковые случались между ними и ранее, а настоящий крах семейной жизни, из-под обломков которой каждому из них придется выбираться по отдельности. Неизвестно, насколько счастливо сложится у Варлены судьба, но вот ему без кровоточащих ран не обойтись. Заживать душевные язвы будут болезненно и очень долго, и вряд ли они когда-нибудь зарубцуются окончательно.

Стоя на пустынной чужой улице, Иван Максимов окончательно уяснил, что идти ему больше некуда. Жилье, которое он оставил, было для него пустым. Посторонним. И если ему все-таки однажды удастся вырвать из своего сердца Варлену, то на этом месте останется большая черная пробоина.

– Потопаю на Петровку, просмотреть там нужно еще кое-что.

– Товарищ капитан, если больше никаких дел нет, так, может, я тоже пойду? – спросил сержант с надеждой на то, что его отпустят.

– Можешь идти, – кивнув, ответил Максимов. – На сегодня все! Но завтра утром чтобы как штык был на рабочем месте!

– Конечно, товарищ капитан, – засиял сержант.

– Будь поосторожнее, – предупредил Максимов, – сейчас бандиты изо всех щелей полезут.

– Конечно, товарищ капитан, мне недолго идти, каких-то полчаса. Тут недалеко, – кивнул он в сторону темного переулка.

– Постой, ты же в другой стороне живешь, – удивился Иван Максимов.

– Пойду к однокласснице, – произнес Метелкин, широко улыбаясь. – Встретил ее неделю назад совершенно случайно. Регулировщицей она работает, неподалеку от Петровки. Смотрю, девушка стоит и жезлом движение регулирует. В шинели, в ушанке… Вот, думаю, на Надю Соболеву очень похожа, а потом пригляделся как следует и понял: точно, она! Честно скажу, она мне и в школе нравилась, но как-то у нас все не очень получалось. Подошел, немного поговорили. А тут она сама мне сказала: «Приходи, буду ждать». Адрес свой написала, где сейчас проживает.

Работу завершили немного раньше, чем планировалось. Наверняка выкроенное время парень проведет с большой пользой. Заглянет к своей ненаглядной и остаток вечера скоротает в девичьих объятиях. Парню следовало по-хорошему позавидовать. Даже сейчас, во время войны, на многие вещи смотрит радужным взором. Хотелось бы, чтобы впереди у него было поменьше разочарований.

– Давай, торопись! Нечего тут со стариком стоять.

– А как вы?

– А я на метро поеду. – Глянув на часы, добавил: – Еще есть немного времени.

Метелкин, светясь от счастья, быстрым шагом заторопился по дороге, а вскоре канул в темноту. Капитан Максимов, как никогда прежде, остро ощутил одиночество. Крепко судьба шарахнула по темечку. Тыкаешься в потемках, пытаешься отыскать свое место – и повсюду чужой, и никто тебя более не ждет.

До метро оставалось метров двести, дорога проходила через широкую улицу, по обе стороны от которой возвышались пятиэтажные дома. Идти стало заметно веселее. До закрытия метро оставалось каких-то полчаса. С двадцати ноль-ноль до пяти утра метро работает как бомбоубежище. Поначалу народ заполняет вестибюль и просторные залы, а уж когда поезда прекращают движение, то переполненными становятся даже тоннели.

Капитану Максимову был памятен день открытия конечной станции «Сокольники». Случилось это в тридцать пятом, пятнадцатого мая, в день рождения его сына. Забирая жену из роддома, он ликовал от счастья… Разве мог он тогда подумать, что уже через семь лет он станет самым несчастным человеком? В тот памятный день он рассчитывал побыть с семьей, но уже после обеда его вызвали на дежурство в метро «Сокольники», где он провел сутки. Помнится, народ приходил на станцию как в музей, чтобы посмотреть богатую облицовку стен.

Капитан Максимов подошел к наземному вестибюлю, выполненному в виде высокой арки с двусторонним выходом. Наверняка бандиты, ограбившие девушку, подъехали на поезде метро, прошли по аллее до парка «Сокольники», где поджидали свою жертву. И время для ограбления выбрали подходящее, когда округа пустеет. Действовали нагло, дерзко, уверовав в свою безнаказанность.

– Вы бы отошли, гражданин, подальше, – раздраженно произнесла женщина с двумя узлами. – Встали здесь у входа и не даете никому пройти.

Народ, пока еще прерывистым ручейком, проходил в здание метро в надежде занять наиболее удобные места. Иван Максимов подвинулся и направился вслед за женщиной в вестибюль, отделанный белым мрамором с темно-серыми вкраплениями. В помещении было прохладно, а потому люди, не особенно задерживаясь, спускались по крутым ступеням в станционные залы с квадратными колоннами, где на черной и серой плитке, выложенной в шахматном порядке, уже устраивались прибывшие. Через какой-то час в этом помещении трудно будет отыскать сидячее место.

У квадратной колонны, установленной в самом центре зала, разместился небольшой буфет, где за прилавком стояла продавщица лет сорока. Товар небогатый – кусочки хлеба, нарезанные крошечными квадратиками; обыкновенная вода, вареная потемневшая картошка. То немногое, что поможет перебить усиливающийся голод. Чуть в стороне лежали мыло, спички, табак.

В жестяной банке в стопке лежало несколько купюр и мелочь, покрывавшие дно. Торговля продвигалась не шибко, но все-таки что-то удавалось продать.

Вытащив из кармана мелочь, Максимов отсчитал нужную сумму и сказал:

– Дайте мне спички.

– Пожалуйста, – протянула продавщица коробок, на этикетке которого в красном обрамлении была напечатана женщина со строгим взглядом, в правой руке она держала лист с военной присягой, а левая – поднята; вверху крупными буквами надпись: «Родина-мать зовет!»

В народе поговаривали, что образ Родины-матери художник Ираклий Тоидзе срисовал с жены писателя Максима Горького. Как бы там ни было, но выглядело очень символично. Строгое, выразительное лицо; проникновенные глаза, заглядывающие в самые потаенные глубины человеческой души. Образ получился емким. Суровый взгляд женщины пробирал до костей. Не ответить на такой призыв было невозможно.

Иван Максимов не прошел и двух десятков метров, как за его спиной раздался отчаянный женский вопль:

– Держите его!!! Держите!

Оглянувшись, он увидел, как буфетчица устремилась к выходу, а по гранитной лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки, опережая ее на несколько метров, бежал худощавый подросток в сером коротком пальто.

Юркий, проворный, он мгновенно взлетел на самый верх и скрылся за поворотом. До парка бежать недалеко, а там среди деревьев, где непроглядная темень, его уже не достать.

– Ах мерзавец! Ах негодяй! – негодовала рассерженная женщина. – Это надо же такому случиться!

– Успокойтесь, женщина, – подошел к ней Иван Максимов. – Сколько у вас пропало? Я сотрудник милиции.

– Триста пятьдесят рублей. Это ведь моя зарплата за целый месяц. Чем же я детей кормить буду? – заголосила женщина. – Мне ведь за товар отчитываться нужно. Горюшко мое, горюшко…

– Не переживайте. Я свидетель произошедшего. Напишите заявление, опишите случившееся и передайте его в МУР, а я подтвержу, как все было, и со своей стороны тоже посодействую. Может, и не придется ничего платить. Чего слезы понапрасну лить?

Глаза женщины засветились надеждой.

– Вы вправду поможете?

– Правда. Заявление передадите на имя капитана Максимова. А как вас зовут?

– Анастасия Мироновна Егорова.

– Я запомню.

– Дай бог вам здоровья, молодой человек, молиться за вас буду, – запричитала женщина.

– В Сокольниках уже не впервые такое происходит, а ведь метро! – сказал мужчина, стоявший рядом. – Вы бы, товарищ милиционер, навели здесь хоть какой-то порядок. От шпаны спасу нет! Может, милицейский пост бы сюда поставили, что ли…

– Поймите меня, граждане, не можем мы к каждому столбу милиционера поставить. Но что-нибудь обязательно придумаем.

Громко стуча чугунными колесами, подошел поезд. Двери со стуком открылись, и из вагона вышли пассажиры, заполнив собой широкий перрон станции.

Капитан Максимов вместе с другими пассажирами вошел в вагон и занял свободное место. Уставшее тело порадовалось отдыху, расслабилось. В какой-то момент Иван почувствовал, что может уснуть. А вот этого делать ни в коем случае не следовало.

Дверь шумно, под объявление машиниста о следующей станции, закрылась, и он оставил за спиной историю, произошедшую в метро, как и все то, что с ним случилось за последние часы.

Как же фамилия той девушки, что ограбили в парке? Кумачева! Зовут Ирина… С греческого ее имя переводится как «спокойствие». Красивое имя. Оно очень подходит к ее уравновешенному характеру и привлекательной внешности.

Город оставался пустынным. Для поддержания порядка и осуществления контроля воинской дисциплины на улицах Москвы несли службу комендантские патрули, в каждом из которых было три человека, нередко усиленные сотрудниками милиции. По дороге от станции метро до Петровки, где размещался Московский уголовный розыск, у Максимова дважды проверили документы. Первый раз, когда он покидал здание метро, а во второй у парка близ Петровки. Оба раза начальник гарнизонного патруля пристально всматривался в его удостоверение, стремясь отыскать какие-то тайные, одному ему ведомые знаки, долго сверял его личность с фотографией и, убедившись в подлинности документа, возвращал его владельцу.

В МУРе, несмотря на глубокий вечер, кипела работа. Через плотно зашторенные занавеси иной раз пробивалось желтоватое свечение. Рассеиваясь, свет умирал где-то у подоконника.

Напротив здания МУРа в больничном парке, спрятавшись за осыпавшимися кронами лип, стояли грузовики с разместившимися на них противовоздушными пулеметами. Подле них, пребывая в крайней задумчивости, стояли несколько бойцов и пили чай из жестяных покоцанных кружек, разливаемый из трехлитрового, малость помятого термоса. Погода не баловала теплом, а к ночи станет еще суровее. Зенитные орудия, направив длинные стволы в черноту неба, стойко несли полуночную вахту. Рядом вырыты блиндажи, в которых в дрянную погоду могла укрыться зенитная прислуга, а после ночного дежурства можно отдохнуть.

Орудия, искусно спрятанные под маскировочными сетками с пришитыми на них тонкими ветками и сухой травой, взъерошенной сильными порывами ветра, оставались практически невидимыми даже на расстоянии нескольких метров.

Показав удостоверение караульному, стоявшему у входа в здание МУРа, капитан Максимов прошел внутрь. Царила вполне рабочая обстановка. Длинные коридоры переполнены сотрудниками, работы хватало на всех. Повстречав на лестничной площадке старшего оперативника Матвеева, участвовавшего в задержании банды Рябого, спросил:

– Как прошла операция?

– Без стрельбы не обошлось. Юрьева ранили в плечо, – сообщил он. – Бандиты отстреливались как черти! Оружия в доме оказалось много. Пришлось штурмовать. Троих бандитов застрелили прямо во время штурма. Двоих задержали. Еще четверым удалось вырваться из дома. Но уйти далеко им не дали, застрелили во втором оцеплении. В том числе и Рябого.

– У Юрьева серьезная рана? – спросил Максимов, не без труда вспомнив белобрысого паренька, работавшего в соседнем отделе. В уголовном розыске он работал недели две, куда его направили с третьего курса юридического факультета. Познакомиться близко возможности не представилось.

– Зацепило крепко. Кость предплечья на правой руке раздробило. Жаль, показал себя очень толковым. Теперь вряд ли в отдел вернется.

– Может, еще вернется, и не с такими ранениями справляются. А он еще молодой, организм здоровый.

– Руку бы не оттяпали. Ты слышал, под Сталинградом старший лейтенант Елизаров погиб, из отдела краж? Ты, кажется, с ним дружил?

– Да, – глухо ответил Максимов. – Мы вместе в университете учились. Когда он погиб?

– Час назад сообщили. Ничего толком не знаем. Жена похоронку получила. Жаль, хороший парень был. Да и вообще…

– Пойду я…

– Далеко не уходи, пару часов назад произошло два ограбления. А еще кража. Велено всем оставаться на своих местах.

– Что за ограбления?

– Одно в районе Сокольники – ограбили Норкину Маргариту пятнадцатого года рождения. Забрали деньги, карточки на хлеб и крупы, пальто шерстяное с нее сняли. А на ВДНХ четверо преступников ограбили журналиста «Известий» Гофмана. У него отобрали три тысячи рублей, все продуктовые карточки на целый месяц, а у него трое детей… Дело взято на контроль лично товарищем Берия. Рудин сказал, что через час соберет совещание. Так что будь готов! Есть подозрение, что ограбления совершила одна банда.

– А что за кража?

– Кража произошла в Пыжевском переулке. По описаниям потерпевшей, кражу совершила Ворона. Из сумочки у женщины, с которой она стояла в очереди, вытащила все деньги и продуктовые карточки.

Капитан Максимов неодобрительно покачал головой.

– Что же они все карточки свои не берегут?

– Люди усталые, идут отовариваться уже после работы. А тут женщина вместе с ней стоит в очереди: милая, разговорчивая; внушает доверие. Вот бдительность и теряется.

– Да знаю я все это, – буркнул Максимов.

Вернулся в свой кабинет. Редкая минута, когда он оставался в одиночестве. Иван сидел неподвижно, вспоминая недавнее прощание на аэродроме с Федором. Ничего тогда не предвещало близкой беды. Елизаров выглядел спокойным, был уверен в себе. А оно вон как обернулось… И никто не знает обстоятельств его гибели, а если и узнают, то вряд ли расскажут.

Прошло немало времени, прежде чем Максимов сумел собраться и приступить к работе.

На противоположной стене от двери висела карта Москвы, на которой различными флажками отмечали правонарушения. Черные флажки – убийства. За последние сутки на три флажка стало больше. Но одно убийство уже было раскрыто. Ситуация банальнейшая. Майор-танкист, приехавший в трехдневный отпуск к жене, застал ее с любовником и без долгих раздумий расстрелял обоих из боевого пистолета. Любовник жены оказался начальником цеха одного из крупных оборонных заводов. Выкурив рядом с трупами папиросу, майор позвонил в милицию и, усевшись на лавочке подле дома, стал допивать бутылку водки, дожидаясь ареста.

У танкиста неожиданно нашелся заступник в лице командующего Первой танковой армией генерал-майора Чистякова, утверждавшего, что арестованный майор настоящий герой (никого не боится – ни черта, ни Бога!): четыре раза был ранен (одно тяжелое ранение и три легких), дважды горел в танке; вся грудь в орденах, включая высшую награду – орден Ленина, – просил, что следует к виновнику проявить снисхождение. Рассуждал короткими фразами, по-военному: да, виновен, было минутное помешательство, но мужика понять можно, любимая, которую он боготворил, ему изменила. Танкист ведь сам себя наказал! Как ему без любимой женщины? А в связи с наступательными боевыми действиями на Сталинградском фронте его боевой опыт будет крайне необходим. К герою следует проявить снисхождение.

Трибунал, никогда не отличавшийся особым милосердием, вдруг неожиданно присудил танкисту штрафбат. Тут как карта ляжет: большая вероятность погибнуть, а если выживет – полная реабилитация с возвращением воинского звания и заслуженных наград.

Вся московская милиция разыскивала рыжего грабителя. Он находился где-то близко, но по-прежнему оставался невидимкой. Готовился нанести очередной удар. Убийство инженера Колокольцева и ограбление медсестры Ирины Кумачовой были не первыми и не последними преступными эпизодами банды Рыжего. Просто он на них прокололся. И всплеск в Сокольниках тяжких преступлений в течение последней недели следует связывать с активизацией его банды.

Взяв несколько флажков коричневого цвета, капитан Максимов воткнул один из них на карте на улице Большая Грузинская, где трое парней пять дней назад под угрозой расправы сняли пальто и шапку с командировочного, прибывшего из Ленинграда. В этом эпизоде фигурировал рыжий бандит. Второй случай произошел четыре дня назад на улице Пороховой близ станции «Сокольники» – вновь трое мужчин отняли у женщины сумочку, в которой было две тысячи рублей. Еще один флажок… Два схожих преступления произошли три дня назад в Вишняках и в Кусково. Пострадавшими оказались двое мужчин: у обоих забрали продовольственные карточки и деньги. Максимов поставил в каждом районе по флажку. Пострадавшие рассмотреть преступников не сумели, но оба утверждали, что грабителей было трое, один из которых на полголовы выше своих подельников. Все приметы указывали на рыжего, и еще важный момент – один из его сопровождающих слегка припадал на правую ногу.

Аналогичный случай произошел на 1-й Прядильной улице. Тогда двумя бандитами была ограблена женщина тридцати пяти лет, возвращавшаяся с меховой фабрики. У нее забрали деньги – четыреста восемьдесят рублей – и золотой кулон, подаренный мужем. Капитан Максимов воткнул очередной флажок в карту. И опять в деле фигурировал высокий скуластый бандит, а вместе с ним был круглолицый крепыш, у которого был перебит нос. А вот это уже существенная примета.

Поехали дальше. Три дня назад в Перово был жестоко избит составитель поездов. В результате побоев он получил травму головы, у него было сломано три ребра и выбиты передние зубы. О нападавших он не мог сказать ни слова, как и о том, что с ним произошло. Известно, что он возвращался со смены, переходил через железнодорожные пути, а дальше – удар по голове сзади и абсолютная темнота! Очнулся оттого, что ему стало холодно, а когда открыл глаза, то увидел, что с него стягивают шинель. Попробовал подняться и оказать сопротивление, но был жестоко избит и вновь потерял сознание. Вместе с сапогами, шапкой и шинелью пропала и наличность, находившаяся в карманах его брюк. Так он и добрел до пункта милиции – избитый, раздетый, разутый.

Капитан закрепил на карте зловещий флажок, не сомневаясь в том, что он далеко не последний.

Вырисовывается вполне четкая картина: в районе Сокольники орудует жестокая, хитрая и изворотливая банда. На сегодняшний день известно о трех членах преступного сообщества, но, судя по почерку злодеяний, в действительности их гораздо больше. Уверовав в свою неуязвимость, бандиты будут наглеть день ото дня, и их действия будут еще более жестокими и изощренными.

Постучавшись, в комнату вошел сержант Метелкин.

– Товарищ капитан! Только что сообщили: на улице Красных Комиссаров ограбили и избили мужчину десятого рода рождения. Фамилия Лысачев, зовут Вячеслав Григорьевич, работает мастером на механическом заводе. Его отвезли в Первую градскую. Он находится в сознании, но, по словам врача, состояние его очень тяжелое. Говорит, что рассмотрел преступников.

– Узнал, в каком корпусе?

– В главном здании больницы.

– Понятно… В том, что с колоннами. Сейчас туда с фронта привозят тяжелораненых. Выезжаем! – Максимов встал из-за стола, снял с вешалки полушубок и вышел за дверь.

У главного здания больницы, где размещалось отделение торакальной хирургии, минуя приемное отделение, из двух крытых брезентом грузовиков выгружали тяжелораненых, неподвижные тела которых были прикрыты легкими байковыми одеялами. У каждого из них ранение в грудь или в брюшную полость, требующее немедленной операции. Санитары, не лишенные сострадания, видя на лицах пострадавших неимоверную муку, старались класть их на носилки, проявляя большую аккуратность.

Иван Максимов направился в сторону главного входа и, уже дойдя до середины лестницы, услышал за спиной голос:

– Дорогу.

Оперуполномоченный невольно отступил в сторону, пропуская торопящихся санитаров с носилками, на которых, покусывая губы, лежал с побелевшим лицом парень лет двадцати.

Между белыми массивными колоннами капитан прошел в Первую градскую больницу. От колодезной прохлады просторного помещения по телу прошелся неприятный озноб. Вдоль стен, выстроившись в неровную линию, очевидно для получения каких-то процедур, с перевязанными частями тела стояли выздоравливающие и легкораненые. И в гражданской жизни больничное здание не излучало веселости и оптимизма, но сейчас буквально каждый вложенный в стены кирпич, казалось, дышал страданиями, накопленными за столетие.

Стараясь не поддаваться удручающему настроению, капитан Максимов поднялся на второй этаж и прошел прямо к кабинету главного врача. Постучавшись, вошел. В квадратном безликом помещении, очень напоминавшем палату, где по обе стороны стояли две кровати с лежащими на них ранеными, кроме самого главного врача – сухощавой немолодой женщины немногим за сорок – сидели еще двое докторов: один был совсем молодой, в очках с темно-коричневой оправой, а другим врачом была миловидная женщина со свисающим с плеч фонендоскопом.

Поздоровавшись, Иван представился:

– Капитан Максимов, уголовный розыск.

– Главный врач больницы Мороцкая Евгения Ивановна, у вас ко мне какое-то дело?

– Да.

– С этим можно как-то повременить? Сейчас не самое подходящее время, мы работаем в авральном режиме. Привезли тяжелораненых, нужно их разместить в срочном порядке. Мест катастрофически не хватает, вот видите, разместила раненых даже в своем кабинете.

– Евгения Ивановна, мой вопрос не займет много времени… К вам недавно привезли пострадавшего, Лысачева Вячеслава Григорьевича. Его сильно избили, мне бы хотелось узнать, в какой палате он находится, мне нужно расспросить его о нападавших.

Повернувшись к женщине-врачу, Евгения Ивановна спросила:

– Что это за пострадавший?

– Его привезли несколько часов назад. Разместили в отделении черепно-мозговой хирургии. Состояние тяжелое, но стабильное, он находится в сознании.

– С ним можно поговорить?

– Я бы не рекомендовала, осматривала его лично, – ответила молодая врач, посмотрев на Максимова. – Дела у него неважные.

Вздохнув, Мороцкая ответила:

– Вот видите, медицина запрещает.

– Поймите меня правильно. Сейчас мы разыскиваем особо жестокую банду, которая терроризирует весь город, если мы ее не остановим сейчас и не поймаем, то число жертв каждый день будет только увеличиваться. Пострадавший наверняка что-то видел, нам нужны конкретные приметы преступников, по которым их можно было бы опознать и арестовать.

Главный врач больницы задумалась. Первая градская больница давно находилась на передовой, и от ежеминутных решений, принимаемых уже немолодой женщиной с усталыми грустными глазами, зависели судьбы, а то и жизни вверенных ей раненых солдат.

– Хорошо… Можете поговорить, но только недолго. – Было ясно, что решение принято окончательно и пересмотру не подлежит. В Первой градской Евгения Мороцкая была главнокомандующим, который не отменяет своих приказов. – Вера, проводи товарища капитана в палату к потерпевшему.

– Хорошо, Евгения Ивановна, – немедленно поднялась врач. Шагнув к стоявшему в дверях Максимову, повелительно произнесла: – Пойдемте со мной.

Уверенной быстрой походкой сильной волевой женщины молодая врач пересекла кабинет, порывистым движением распахнула дверь и вышла в шумный коридор больницы, по которому неспешно шагали выздоравливающие раненые, по каким-то насущным делам торопились врачи. Из соседней палаты на носилках санитары вынесли усопшего, прикрытого серой простыней, через которую просматривался выступающий лоб и небольшое пятнышко запекшейся крови. Раненые понимающе отступили в сторону, давая возможность санитарам пройти; провожали удаляющихся сочувствующими взглядами, а потом вновь возвращались к прерванной беседе – смерть и выздоровление в больнице дело обычное. А с противоположного конца коридора на освободившуюся койку уже несли другого тяжелораненого. Градская больница выглядела бесперебойным конвейером больных и выздоравливающих, конца которому не видно.

Повернувшись к капитану Максимову, доктор произнесла:

– Не отставайте, – и строже, как если бы имела дело с провинившимся выздоравливающим, добавила: – Нам сюда.

Повернула направо и, высоко подняв красивую голову, зашагала по коридору, по одну сторону которого тянулись окна, выходящие на больничный двор, а по другую – палаты с узкими дверями. Кивала в ответ на приветствие поправлявшихся, дважды остановилась перед ранеными с забинтованными головами, что-то их спросила и, получив утвердительный ответ, спешила дальше. Остановилась точно посередине коридора перед белой дверью, где на овальной жести бронзового цвета была написана цифра «18».

– Нам сюда, – проговорила она громко и, распахнув дверь, первой вошла в палату.

У окна лежал молодой мужчина с перевязанной головой и тоскливо взирал на посеревший высокий потолок. Едва повернувшись на звук распахнувшейся двери, он посмотрел на Максимова и слабеющим голосом спросил:

– Вы из милиции?

– Из уголовного розыска. Капитан Максимов. Вячеслав Григорьевич, расскажите, что с вами произошло. На вас напали на улице Красных Комиссаров?

– Да.

– Как выглядели преступники?

Травмированный едва пошевелил головой и слабым голосом заговорил:

– Если вам приходилось там бывать, то вы должны помнить, что улица темная, мне всегда немного жутковато, когда я прохожу по ней. А тут с проходного двора прямо ко мне навстречу вышли двое молодых людей. Одеты хорошо – в дорогих пальто, в яловых сапогах. Один был высокого роста, плечистый. Широкоскулый… Я на это сразу обратил внимание. А другой на полголовы ниже. У него нос был перебит. Переносица вогнутая… Видно, здорово ему дали в свое время. – На какое-то время Лысачев умолк, собираясь с силами, прикрыл глаза. Разговор давался ему с трудом, на выпуклом лбу проступили крупные капли пота и тонкой струйкой стекли на подушку. – Я даже о плохом не подумал. Вроде бы хорошо выглядят, прилично одеты… А потом меня вдруг сомнения разобрали, уж слишком как-то нехорошо на меня этот скуластенький посмотрел.

– Нужно остановить разговор, – запротестовала врач, – вижу, что больному становится хуже.

– Не нужно, доктор, – неожиданно громко запротестовал Лысачев, – не знаю, что там со мной дальше может быть, но я хочу этих гадов наказать!.. Пусть даже из могилы… Я уже разминулся с ними, но вот это мое беспокойство заставило меня обернуться. Поворачиваюсь и вижу, как этот высокий чем-то на меня замахнулся. Я даже не разобрал, что у него было в руке, но что-то очень тяжелое. Инстинктивно подставил руки, а он меня сильно шарахнул по голове. Очнулся оттого, что меня как будто бы кто-то теребит. Открываю глаза, а они меня уже затащили в безлюдный двор и плащ с плеч стаскивают. Я попытался сопротивляться, а тот, что с перебитым носом, ударил меня железкой по голове, а потом я уже ничего не помню, очнулся только в карете скорой помощи.

– Что у вас был за плащ?

– Ничего особенного… От отца мне достался, любил я в нем немного пофорсить.

– Может, приметы его вспомните?

– Недавно я левым рукавом плаща за водосточную трубу зацепился, видно, там какая-то проволока торчала. Вот и порвал его… Жена аккуратно зашила, но товарный вид уже потерян.

Вячеслав Лысачев закрыл глаза и, болезненно поморщившись, глухо простонал.

– Больной не может с вами больше разговаривать, – холодно проговорила молодая доктор, строго посмотрев на Максимова, – неужели вы этого не видите? Я просто не понимаю, как он может вообще вести беседу? При каждом слове больной испытывает невероятные головные боли. Эти переживания слишком тяжелы для его здоровья в физическом и психологическом плане. – Неожиданно лицо Лысачева размякло, и он прерывисто задышал. Притронувшись пальцами к его горлу, где пульсировала синяя жилка, врач добавила: – Потерял сознание… Мы его готовим к операции, а вы…

– Я ухожу, доктор. Извините, но мне нужно было с ним поговорить, – ответил Максимов и зашагал к двери.

Уже когда он покидал палату, его неожиданно остановил окрепший голос Вячеслава:

– Вы только поймайте этого гада.

Обернувшись, капитан Максимов хотел ответить, но его взгляд натолкнулся на неподвижное лицо Лысачева, вновь впавшего в беспамятство, уже ничего не видевшего и не слышавшего.

Вернувшись на Петровку, Иван долго не мог найти покоя – навязчиво преследовал образ двадцатилетнего паренька с перевязанной головой, которого мимо него пронесли санитары. Юношеское лицо, измученное долгими страданиями, было белым как мел, однако паренек не издавал ни звука, до крови кусая губы.

Он должен быть на фронте, как и другие его товарищи, с которыми начинал службу в МУРе, и никакие разговоры об ухудшающейся криминогенной обстановке в столице не могут его остановить!

Присев за стол, Иван Максимов вытащил из ящика стола несколько листков бумаги. Думал недолго, после чего быстро принялся писать заявление, продуманное до последней запятой.

Поставив число, Иван Максимов расписался и положил заявление в стол.

Телефонный звонок внутренней связи, прозвеневший в пустынной комнате, показался неожиданно громким. Подняв трубку, Иван произнес:

– Капитан Максимов.

– Товарищ капитан, вас товарищ Рудин вызывает, – услышал Максимов голос секретаря.

Положив телефонную трубку на аппарат, Иван посмотрел на стенные часы – стрелки остановились на полпервого ночи. Ничего особенного в предстоящей беседе не было. Обычная практика уголовного розыска. Случалось, что совещания с личным составом проходили далеко за полночь, когда того требовала оперативная надобность. Поздний час тоже не удивлял: старший майор Рудин на службу приходил раньше всех сотрудников и позже всех покидал кабинет.

Более подходящую минуту для беседы с начальством трудно было подобрать. Забрав рапорт, Максимов вышел из кабинета. Прошел по длинному коридору и поднялся на верхний этаж, где рядом с лестницей размещался кабинет начальника уголовного розыска.

Секретарь Рудина, белобрысый парень лет двадцати двух, приветливо кивнул вошедшему Максимову и произнес:

– Проходите, товарищ капитан, товарищ старший майор уже ждет вас.

Распахнув дверь, обитую мягкой черной кожей, Максимов вошел в аскетичный кабинет начальника уголовного розыска. Невольно обратил внимание, что Касриель Менделевич выглядел осунувшимся, усталым; кожа на его щеках пожелтела. И дело тут не только в ранении двадцатилетней давности, весьма скверно сказывающемся на здоровье старшего майора Рудина, а больше в том, что он не имел понятия о графике работы и ежедневно пребывал в таком напряженном ритме, каковой выдерживает не всякий здоровый человек. Так уж случилось, что на его долю выпало трудное время и вряд ли отыщется человек, который сумеет выполнять служебные обязанности более достойно, чем Касриель Менделевич.

Старший майор Рудин сидел за столом и что-то писал. Заметив вошедшего Максимова, указал на стул с противоположной стороны стола.

– Садись, голубчик. – Капитан Максимов присел, выдержав строгий взгляд начальника управления. – А это что у тебя в руке за листок бумаги такой? Рапорт написал, на фронт просишься?

– Так точно, товарищ старший майор.

– Давай его сюда, – протянул Касриель Менделевич двухпалую ладонь.

Максимов медлил. Разговор начался не так, как планировалось. Хотелось сначала объяснить свою ситуацию, попытаться убедить в своей правоте. А тут вон как поворачивается…

– Ты чего медлишь? Или ты принес рапорт для кого-то другого? – усмехнулся Рудин. – Не забыл? Я твой начальник.

– Вам, товарищ старший майор, – протянул Максимов заявление. – Очень надеюсь на понимание.

Взяв лист бумаги, Рудин довольно хмыкнул:

– Ишь ты, слова какие подобрал… «надеюсь на Ваше понимание»! Меня бы кто понял… А почерк у тебя аккуратный. Старался, наверное?

– Никак нет. Он у меня всегда такой. По чистописанию в школе пятерки получал.

– А вот у меня никогда такая красота не выходила, как бы я ни старался. – Глянув на свою изуродованную ладонь, добавил: – Теперь уже и не получится!.. А знаешь что, Максимов, с твоими писарскими талантами тебе не в уголовном розыске работать, а где-нибудь при штабе. А ты, случайно, в Финскую кампанию не в штабе служил?

– Никак нет, товарищ старший майор, – глухо отозвался Максимов. – Я служил бойцом Красной армии в пулеметной роте. Был первым номером.

– Ладно, чего ты на меня так надулся? Ну пошутил я! Должен же я как-то расслабиться. Не в наркомате ведь шутить… Откуда только что пришел, – примирительно произнес Рудин. – Там всегда не до шуток… Да и не оценят! А со своими людьми, что меня окружают и всегда могут понять, можно. Ваня, хочешь я тебе все начистоту скажу?

– Конечно, товарищ старший майор, я только такого ответа и жду.

– Как на духу тебе говорю: правильно сделал, что рапорт написал! – Открыв папку, лежавшую на столе, он положил в нее листок. – Мы, коммунисты, должны быть примером для своих подчиненных. Знаешь, сколько у меня в этой папке таких заявлений?

– Никак нет.

– Двадцать три! И половина из них коммунисты, остальные комсомольцы. Вот такой расклад… Двадцать пять процентов личного состава МУРа сейчас воюют на всех фронтах. У нас катастрофически не хватает сотрудников! Уже с завтрашнего дня мы переходим на усиленный вариант несения службы. В этом здании мы будем и работать, и спать. Другими словами, будем находиться на казарменном положении! И будем работать так до тех самых пор, пока не очистим город и не уничтожим банды, подобные банде Рыжего, – слегка повысив голос, произнес Рудин. – Сотрудники могут наведываться домой, но ненадолго… Только с моего личного разрешения. Сейчас такая обстановка в городе, что женщины просто на улицу боятся выйти. Дня не проходит, чтобы кого-нибудь не убили. Это настоящий террор против советских граждан. Год назад, когда немцы подходили к Москве, нам удалось, правда не без усилий, вывезти из Москвы всю эту преступную нечисть. Вспомни, что тогда творилось! Мне вот как-то подполковник Мишин рассказал, он в дивизии имени Дзержинского тогда служил, его отправили вести борьбу с авиадесантом немцев. И вот выдвигаются они в село Крюково и в Химках на мосту встречают целую роту мотоциклистов. Разумеется, приняли их за своих. Откуда же немцам тут взяться? А мотоциклисты по ним огонь открыли. Немцы оказались! Мимо колонна наших танков продвигалась, так танкисты и вдарили по фашистам из пулеметов. Часть уничтожили сразу, а часть сумела пробиться через огонь к водной станции «Динамо», где их и добили! Больше немцев никогда вблизи Москвы не видели. Вот какое время мы пережили!

– Товарищ старший майор, я по поводу рапорта. Мне бы хотелось…

– А ты дальше меня послушай. Кордоны поставили вокруг города, думали, что навсегда освободились от всякой преступной нечисти, а она вновь не поймешь откуда в столицу просочилась! И ничего бандитов не пугает: ни комендантский час, ни законы военного времени. Все лезут и лезут в Москву как тараканы! Вот час назад произошло еще одно убийство, на улице Коммунаров… Я уже направил на место преступления оперативную группу. Пострадавший Геннадий Егоров, девятьсот пятого года рождения, возвращался со второй смены. Сняли с него верхнюю одежду, шапку, забрали карточки и деньги. А его самого убили ударом ножа в сердце. Удар очень сильный и точный. Я бы даже сказал, поставленный удар! И опять эта неизвестная троица!.. Вот что тебе скажу, Ваня, здесь такой же фронт, и мы, сотрудники уголовного розыска, тоже находимся на войне. И убить нас могут в любую минуту. Вот только пуля для нас чаще всего летит не в грудь, а в спину! – махнул он в сердцах изуродованной рукой. – Вот будет у нас в городе поспокойнее, разобьем мы всю эту преступную нечисть, тогда я к тебе сам подойду и скажу, что в Москве уже главное мы исполнили и сейчас фронт нуждается в нашей помощи. Ты меня хорошо понял?

– Да, товарищ старший майор, – уныло протянул Максимов.

– Это хорошо, что у нас с тобой полное взаимопонимание, – угрюмо добавил Рудин, строго посмотрев на Максимова. – Сейчас вся наша легкая промышленность перешла на военные рельсы: шьют военное обмундирование. Время такое – все для фронта, все для победы! Со снабжением для гражданского населения большие трудности. Люди одеваются в одежду, купленную еще до войны. Где-то залатают, где-то перешьют, где-то подошьют. Некоторые сами пытаются шить. Ты знаешь, сколько на рынке стоит хорошее пальто?

– Знаю… Три тысячи, а то и более.

– А это пять-шесть месячных зарплат квалифицированного рабочего! Вот купит он на рынке такое пальто, а ему еще жить как-то нужно, семью кормить. На какие, спрашивается, деньги? А шапка – тысячу! По всей Москве верхнюю одежду с прохожих сдирают! Сапоги снимают! Люди домой по снегу босыми топают. К чему я это все говорю… Создай группу оперативников. Пройдитесь по всем рынкам и толкучкам. Сейчас в Москве их немало. Выйдите на скупщиков краденого, поспрашивайте у них. Наверняка у них будут вещи ограбленных. Возможно, так мы выйдем на банду Рыжего! Никуда он от нас не денется… Ты сейчас домой?

– Хотел заночевать в управлении, много чего скопилось, бумаги нужно в порядок привести, – глухо заговорил Максимов, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. И чем больше он этого желал, тем меньше получалось. Взгляд Рудина, разглядывающего его в упор, удалось выдержать, а голосовые связки, неожиданно натянувшиеся до предела, малость подвели – сорвались на короткий хрип.

Сухощавое горбоносое лицо Рудина, еще минуту назад суровое, вдруг потеплело и размякло, как плавленый воск, – он понимал куда больше, чем мог сказать, – жизненный опыт позволял сделать правильные выводы. А такта у него было достаточно, чтобы не спрашивать об изменившемся настроении Максимова.

– Вот что я тебе хочу сказать, – ровным голосом заговорил Рудин. – У нас и так работы много, а с завтрашнего дня ее будет просто невпроворот. Ты вот что сделай, давай поезжай домой, мой водитель тебя отвезет. – И, повысив голос, добавил на возможное возражение: – Только не спорь! Предупреди жену, что в уголовном розыске вводится на неопределенное время казарменное положение, пусть не волнуется. Ну и забери из дома что-нибудь из одежды. Рубашку там, майку, носки.

– Хорошо, товарищ старший майор, – стойко выдержал взгляд Рудина Максимов.

В глубине души Иван был благодарен Касриелю Менделевичу за сочувствие и за тактичность, сквозившую в каждом оброненном слове.

– А раз так, тогда давай закончим эту тему, – положил Рудин правую ладонь на папку, в которой покоился рапорт.

– Разрешите идти за рубашкой и носками? – спросил Максимов, стараясь придать своему голосу бодрости.

– Ступай, – усмехнувшись, ответил Рудин.

Капитан вернулся в свой кабинет. Сел за стол. Как-то разом навалилась тоска, да такая, что хоть вой! Квартира, которую он прежде так любил и где ему было очень тепло с Варленой, стала вдруг разом чужой, как и женщина, которую еще недавно он считал самым близким человеком. Возвращаться не хотелось. Теперь там его никто не ждал. Оставалось тянуть время и курить папиросу за папиросой.

Постучавшись, в комнату вошел сержант Метелкин.

– Что у тебя? – оторвал Максимов угрюмый взгляд от разложенных на столе бумаг.

– Я хотел сказать, когда вы были у старшего майора Рудина, приходила свидетельница Ирина Кумачева.

– Вот как… И что она сказала?

– Посидела немного в коридоре, хотела вас дождаться, а потом ушла. Сказала, что кое-что вспомнила, хотела бы передать вам лично.

– Она была расстроенной?

– Нет, я бы сказал, скорее всего, задумчивой.

– Ладно, иди. Забегу к ней, поинтересуюсь, что там за беда.

В этот день Касриель Менделевич решил переночевать в своем кабинете, устроившись на кожаном диване. Из дома привез только байковое одеяло и подушку. Прихватил пачку грузинского чая, без которого всякий день представлялся тяжелым.

Стрелки приближались к полуночи – самое время выпить кружку крепко заваренного чая. Поставил на плитку чайник. Достал пачку печенья.

В дверь постучали, а затем раздался бодрый знакомый голос:

– Можно?

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел майор ГБ Антон Меркушев.

– Кто же тебе запретит? – заулыбался старший майор Рудин. – Проходи. Сейчас вода вскипит, чайку попьем. У тебя какое-то дело ко мне?

– Есть одно дельце.

– Ну конечно, просто так ты не заходишь. Только по делам. А ведь мог бы и просто так!

Знакомство с Меркушевым состоялось более двадцати лет назад в Витебске, где оба начинали службу в уголовном розыске. Через год Меркушева перевели в ВЧК, которую вскоре преобразовали в Государственное политическое управление, а Рудина отправили в Симферополь, где он продолжил службу в уголовном розыске. Не однажды их пути пересекались, но особенно плотно они стали сотрудничать в последние годы, когда обоих пригласили в Москву. Касриель Рудин возглавил Московский уголовный розыск, а Меркушева назначили руководителем контрразведывательного отдела в Главном управлении государственной безопасности НКВД.

– Сейчас, как ты знаешь, в Москве обострилась криминогенная обстановка, мало чем уступающая осени сорок первого… У нас имеются очень серьезные основания полагать, что ею очень грамотно управляют извне – абвер… Убийство конструктора Колокольцева тоже произошло не случайно. Преступники выслеживали его. И мы должны поймать их и наказать!

– Все делаем для этого.

– Вражеские сигнальщики во время бомбардировок города как-то уж слишком дружно повылезали из всех щелей! И ведь сигналят на наиболее важных военных объектах. Большая часть всех этих немецких агентов связана с криминалом и проходила обучение в диверсионно-разведывательных школах абвера. У нас имеется информация, что криминальные сообщества хотят взорвать в Москве ситуацию изнутри. Конечно, у них ничего не получится, мы готовимся ко всем этим вспышкам недовольства. Но ситуация непростая… Некоторые из этих агентов абвера возглавляют криминальные сообщества. Все они дожидаются часа икс, чтобы выступить по всей Москве. Так что мы стараемся действовать на опережение. Если ты заметишь что-нибудь необычное, то дай нам знать.

– Если что-то обнаружу, сразу свяжусь с тобой.

– Кажется, у тебя вода в чайнике вскипела, – заметил Антон Меркушев.

– Сейчас я быстро организую, – поднялся Рудин.

– А я ведь к тебе не с пустыми руками пришел. – Открыв полевую сумку, Меркушев вытащил из нее пачку чаю. – Вот, держи! Индийский чай, знаю, что ты большой ценитель этого напитка.

– Вот это подарок! – восхищенно протянул Рудин. – Откуда у тебя такая роскошь?

– Даже не спрашивай! Говорить не стану. Но скажу одно: мне передали две пачки. Одна теперь твоя.

– Вот с нее и начнем чаепитие!

Машина поджидала Максимова у самых дверей МУРа. Открыв дверцу, Иван сел в кожаное кресло рядом с водителем.

– Здравствуй, Виктор.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Не забыл, где живу? – пошутил Иван.

Водитель нередко привлекался к оперативной работе, а полгода назад, когда его дом попал под бомбежку, прожил у Максимова три недели, пока ему не подыскали подходящее жилье.

– Обижаете, товарищ капитан! Как можно?

– Если так, тогда поехали, устал я сегодня. – Максимов почувствовал в ногах невероятную тяжесть.

Вот так оно и бывает. Разъезжаешь целый день по местам преступлений; расспрашиваешь свидетелей; допрашиваешь подозреваемых и пойманных бандитов. Об усталости просто некогда подумать – всецело вовлечен в работу. Держишься только на адреналине, замешенном на нервах и крепко заваренном чае, а в последний час трудового дня, когда выходишь из Управления, вдруг обнаруживаешь, что смертельно устал! И весь последующий путь от Петровки до самого дома – это не что иное, как насилие над собой. А в голове единственная мысль: добраться бы поскорее до кровати и плюхнуться на нее не раздеваясь.

– Товарищ капитан, – деликатно толкнул под руку водитель. – Уже приехали.

Максимов открыл глаза и глянул через лобовое стекло в темноту, которую слегка разбавлял падающий снежок.

Как ни сопротивлялся усталости, но все-таки она подстерегла его, сморила, дал слабину, а казалось, что вовсе не сомкнул глаз.

– Снег… Давно идет?

– Где-то минут пятнадцать.

– Даже не заметил, как начался. Вроде бы снега не было, когда мы выезжали.

– Все так, товарищ капитан, не было. Начался он, когда мы уже подъезжать к вашему дому стали. Я еще крюк небольшой сделал, дорогу бомбой разнесло, воронка большая образовалась. Перекрыли там, камнями сейчас засыпают. К утру заасфальтируют.

– Так ты что, целых пятнадцать минут, что ли, здесь стоял?

– Стоял, – виновато протянул Виктор. – Думал, что вы сами проснетесь. Я бы и больше простоял, но мне через полчаса в Управление нужно. Вот и решил вас потревожить.

– Ишь ты какой деликатный, – усмехнулся Максимов. – Раньше нужно было разбудить. Я бы уже пятнадцать минут в кровати лежал. Ладно, – широко распахнул дверцу Максимов, – давай гони обратно.

Ступил прямо в снег, белым пушистым ковром покрывающий улицу. Дорога не наезженная. На всю округу единственный след от недавно подъехавшей машины. Да и его скоро занесет снегопадом. Цепляя носками сапог выпавший снег, Иван Максимов усталой походкой направился к дому.

Вошел в темный подъезд, поднялся по лестнице, не сразу отыскал дверь своей квартиры. Некоторое время он пытался нащупать замочную скважину, куда-то запропастившуюся, а когда она, наконец сжалившись, вернулась на прежнее место, открыл входную дверь и вошел в коридор, куда более темный, чем покинутый подъезд.

Дохнуло нагретым жильем, каким-то вкусным варевом. Наверняка жена отоварила продовольственные карточки.

Иван прошел на кухню, включил свет. Странное дело, но есть совершенно не хотелось, возможно, причиной тому смертельная усталость, а ведь если разобраться, толком ничего не ел, лишь только пару раз перекусил.

Не удержавшись, заглянул в спальную комнату, где жена, завернувшись в ватное теплое одеяло, посапывала. Максимов попытался отыскать в себе прежнюю горечь от утреннего разговора, однако чувство будто затянуло какой-то болотистой ряской. Все то нежное, что он питал к Варлене еще совсем недавно, понемногу и как-то незаметно отмирало, оставляя в душе кровоточащие рубцы да тлен. В этот вечер умирало последнее, что у него еще оставалось.

– Ваня, послушай, нам нужно поговорить, – пробудившись, тихо произнесла Варлена. – Вчера я целый день была сама не своя. Мне было тяжело, думаю, что тебе тоже было несладко.

– Варлена… Маруся, не нужно ничего обсуждать. Мне все ясно… Вряд ли у нас что-то получится, – сумел произнести Максимов и тотчас осознал – не голос, а какое-то расстроенное пианино. Хотя чего, собственно, расстраиваться? Перемелется – мука будет!

– В последнее время мне было очень плохо. Мне все время снится Павлик, и я ничего не могу с этим поделать. Я даже поставила свечку в церкви за упокой, говорят, что помогает. Сейчас бы ему было три года.

Максимов до боли сжал челюсти: вот она – святая простота!

– Не нужно… Ночь не самое подходящее время для серьезных разговоров. Я устал, думаю, что ты тоже. А потом, мы с тобой уже все выяснили. Ты сказала, что ты изменилась… Для меня не в лучшую сторону. Мне не нужна другая Маруся. Мне вообще Маруся не нужна! Восемь лет назад я полюбил Варлену – заботливую, понимающую и ласковую, а нынешняя Маруся – это другая женщина, чужая… Некоторое время я буду жить в Управлении, мы переходим на казарменное положение. В квартире я появляться не буду. А потом заберу свои вещи, когда найду жилье.

Теперь Варлена оставалась где-то позади, в его прошлой жизни. И с каждым прожитым днем она будет отдаляться от него все дальше, пока не скроется за горизонтом, пока щемящая боль не перейдет в грусть. Но прежняя девушка навсегда останется в его душе самым светлым воспоминанием. Вот только понять это ей не суждено.

– Тебя никто не выгоняет, ты прописан здесь, можешь оставаться в квартире и дальше.

– Как ты представляешь это – проживать с человеком, который стал для тебя совершенно чужим? У нас не возникнет даже общих тем для разговора. О чем же нам еще разговаривать? Все, я пойду, спокойной ночи, – прикрыл Иван дверь.

Прошел в кухню. Под полотенцем на столе лежали нарезанные куски хлеба. Съел один, утолив неожиданно проснувшейся голод, и нервными, судорожными глотками выпил прямо из-под крана стылой воды. Разувшись, лег поверх одеяла, в полной мере ощутив настоянную прохладу простыни.

Не спалось, хоть ты тресни! Какой-то час назад вроде бы валился от усталости, а тут как пришел домой, так сон будто бы рукой сняло. А ведь было время, когда Варлена без него и шага не могла ступить. Шла за ним, как ветхая лодчонка в кильватере ледохода. Куда же все это подевалось? Как же так получилось, что недосмотрел за ней?

Неожиданно дверь приоткрылась и, шагнув из черного проема, с одеялом, накинутым поверх плеч, перед ним предстала обнаженная Варлена. Приблизилась вплотную и, дохнув в лицо жаром, спросила:

– Неужели ты откажешь женщине?

Никогда прежде Варлена не говорила таких слов. От сказанного сделалось неловко, но и оттолкнуть некогда любимую женщину у него не хватало сил. В душе ничего: лишь холод и мрак.

– Ложись, – потеснился Максимов.

Варлена вытянулась во всю длину и тотчас обожгла кожу прохладной наготой. Родная. Близкая. И в то же время невероятно далекая. Как же так получилось, что они стали чужими, что же они наделали?

Красивое стройное тело жены Иван знал до самого малейшего изгиба. Желание, которое, казалось бы, в нем прочно угасло вместе со смертельной усталостью, вдруг пробудилось, и он нежно притянул к себе любимую женщину, ощущая на своем лице ее горячее дыхание…

Жена не ушла, так и проспала рядышком, и ее узкая ладошка, лежавшая на его плече, привносила покой. Вот так и лежал бы с Варленой рядышком целую вечность. Опасался даже пошевелиться, чтобы ненароком ее не разбудить.

Варлена пробудилась сама. Соскользнула с края раскладушки изящной ящеркой. В темноте он различал контуры ее красивого тела. Увидев, что муж не спит, проговорила:

– Утром я всегда так плохо выгляжу.

– Ты в любое время выглядишь великолепно.

Помолчали глубокомысленно и отвели глаза друг от друга.

– Ваня, даже не знаю, что на меня нашло вчера вечером… Давай будем считать, что ничего между нами не произошло.

– Как скажешь, – усмехнувшись, ответил Иван. – Считай, что я забыл.

– Сейчас я как-то по-другому смотрю на свою слабость. Мне неловко. Между нами ничего не может быть общего. Мы разные люди. Это была моя ошибка.

– Ты предлагаешь жить нам как соседи?

– Да. Но только очень добрые.

Полный паралич мыслей! Даже непонятно, что и ответить. Как же неожиданно переменилась его жизнь! В какой именно момент произошло это превращение, Иван понять не мог. Совсем недавно у него была его любимая женщина, и вот теперь ее не стало. Она рядом, но как бы и не существует. Вместо нее чужая и незнакомая, облаченная в образ той, которая ему была беззаветно предана и была ему невероятно дорога. Иван понимал, что рушится тот последний мостик, что еще совсем недавно связывал две израненные души.

А ведь какой-то месяц назад к привязанности Варлены он относился со спокойной самоуверенностью, в силу мужского самомнения считая, что так оно и будет всегда. А вот и нет! Время меняется, а вместе с ним они сами подвержены изменениям. И вдруг сейчас, глядя на ее обнаженную фигуру, прикрытую сумраком, Максимов с болезненной отчетливостью осознал, что прошлого не вернуть. Оно исчезло. Умерло. Растворилось во вселенной, как и та девочка, которую он когда-то повстречал.

Возникшая пауза разделила их словно глубокая непреодолимая межа. Спокойным холодным голосом, от которого сворачивается кровь в жилах, Иван согласился:

– Хорошо. Давай останемся добрыми соседями. Может, даже будем иногда заходить друг к другу в гости.

Приостановившись у двери, Варлена сказала:

– Меня это вполне устраивает.

В этот раз закрывающаяся дверь хлопнула сильнее обычного.

Прозвеневший телефонный звонок заставил невольно вздрогнуть, не о том сейчас думалось. Подняв трубку, Максимов нарочито нейтральным голосом произнес:

– Слушаю.

– Это вас Вера Худякова беспокоит.

– Какая еще Вера Худякова? – напряг память Иван Максимов.

– Из Первой градской больницы, вы приходили поговорить с больным Лысачевым.

– Та-ак, он еще что-то сказал?

– Он умер, – негромко объявила доктор.

– Как же так? – вырвался отчаянный возглас.

– Это все, что вы хотели бы сказать? – язвительно произнесла женщина. По интонации голоса чувствовалось, что она хочет добавить еще что-то, но неожиданно раздались короткие гудки.

Максимов положил телефонную трубку на рычаги. День начинался скверно.

К Управлению капитан подошел, когда было еще темно. Снаружи здание уголовного розыска выглядело уныло: в каждом окне висели маскировочные занавески, не пропускавшие даже толику света. Но внутри здания свет полыхал ярко – работа не прекращалась даже на минуту. В коридорах раздавались торопливые шаги; хлопали двери; из комнат слышался назойливый стук печатных машинок; звучали сдержанные голоса сотрудников; басовито разносились распоряжения начальства.

Значительная часть сотрудников, не дожидаясь официального распоряжения о казарменном положении, уже успела перетащить матрасы в отведенные помещения. Умывшись и обтершись полотенцем, обедали у своих раскладушек и тотчас торопились на рабочие места.

Задача была неновой и предельной простой: проверить все рынки и толкучки столицы, где по обыкновению скапливаются преступные элементы. Не исключено, что именно там находится банда Рыжего.

В предстоящей операции Иван Максимов решил задействовать оперативников, недавно привлеченных из провинции в Московский уголовный розыск. В Москве они люди новые, преступному сообществу неизвестные, а потому весьма продуктивно их использовать в таких деликатных делах, как слежка и оперативное наблюдение.

Для короткого инструктажа капитан Максимов собрал свою группу в Красном уголке, переоборудованном в спальную комнату для сотрудников. В два ряда у окон и по самой середине стояли кровати, заправленные байковыми одеялами.

Прямо напротив входа висели портреты Ленина и Сталина. В правом углу стоял большой гипсовый бюст Владимира Ильича, выкрашенный бронзовой краской, который неодобрительным строгим взглядом посматривал на происходящее. А в противоположном углу в специальной подставке было закреплено красное знамя.

Время фронтовое, тяготы войны ощущали все, неудивительно, что приходится ночевать под портретами вождей рядом с флагом мировой революции.

Оперативники разместились на стульях за столом, придвинутым к самой стене. В своем большинстве собравшиеся были совсем молодыми людьми, но взирали на капитана понимающе и строго, отчего выглядели несколько старше. О чем пойдет речь – догадывались; сейчас едва ли не весь личный состав уголовного розыска был задействован в розыске банды Рыжего, наглеющего все больше.

Обстановка в Москве оставалась тяжелой, что понимал каждый из присутствующих. Конечно, все-таки это не фронт, не передовая, где над головой свистят пули, а рядом взрываются артиллерийские снаряды, но тоже могут убить в любую минуту.

– В начале ноября прошлого года едва ли не весь преступный элемент, представляющий угрозу для Социалистического отечества, был выдворен за пределы Москвы, – негромко заговорил начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством капитан Максимов. – Однако со временем уголовники, минуя блокпосты, все-таки просочились в столицу и сейчас представляют серьезную угрозу для граждан. С ними мы будем поступать по закону военного времени… Наша задача остается прежней: отловить банду Рыжего, чтобы она предстала перед судом. К его банде примыкают новые участники. Если раньше у него было два сообщника, один прихрамывающий, а другой сухощавый блондин, то сейчас потерпевшие частенько видят его совершенно в другой компании. Рыжий начинает подминать под себя другие преступные группы. Чем это может грозить? – Капитан Максимов внимательно посмотрел на оперативников. Ответа не ждал, хотел подчеркнуть значимость следующих слов. – А это означает, что банда будет действовать еще более нагло и организованно. У них накопился достаточный опыт в преступных делах, чтобы перейти на следующую ступень. И грабить они будут уже не прохожих, а продовольственные, военные и гражданские склады! Им мало того, что они обрекают людей на голодную смерть, так они еще рассчитывают срывать выполнение боевых задач, поставленных правительством. А это означает, что эти сволочи помогают своими гнусными преступлениями Гитлеру и отдаляют нашу победу. Обезвредить этих преступников – дело государственной важности… Все эти бандиты действуют по одной отработанной схеме. Высматривают свою потенциальную жертву где-нибудь на рынке, чаще всего это покупатели с большими деньгами. Потом следуют за своей жертвой и в безлюдном месте бьют ее чем-нибудь тяжелым по голове. Снимают с жертвы одежду и исчезают. Некоторые после такого удара не выживают, а те, которым удалось выкарабкаться, чаще всего ничего не помнят… Еще раз внимательно ознакомьтесь со списком украденных вещей, не исключено, что какие-то из них вам удастся заприметить на барахолках. Задействуйте негласный аппарат – агентов, осведомителей. Не бывает так, чтобы никто и ничего не знал об этой банде. Имеется немало очевидцев преступлений, просто нужно выявить их, умело расспросить, найти ключик к каждому из свидетелей… А теперь о том, как будем действовать. Разбиваемся на четыре группы. Первую группу я возглавлю сам. Вместе со мной пойдут сержант Метелкин, рядовые Свидригайло и Левчук. Вторую группу возглавит старший лейтенант Прошкин, возьмете прибывших оперативников из Владимира. Третью группу возглавит лейтенант Лисин, с ним пойдут ярославские оперативники. Ну и четвертая группа будет под началом старшего лейтенанта Симохина. Ты возьмешь наших оперативников: Окунева, Шерстнева и Трухина. Понятно? – посмотрел он на чернявого парня лет тридцати.

– Так точно, товарищ капитан, – охотно и по-военному отозвался за всех старший лейтенант.

– Сейчас определимся, в каком районе будет действовать каждая из групп… Я со своей группой направлюсь на Тишинский и Центральный рынки. Оперативная группа старшего лейтенанта Прошкина пойдет на Смоленскую толкучку и Бутырский рынок. Группа лейтенанта Лисина – на Трубную, Калитниковский рынок и на Птичку. Группа под началом Симохина проверит толкучки в районе Сокольников. Рыжий со своими подельниками может скрываться в этой толчее и высматривать жертву. Такие сигналы к нам уже поступают. Поактивнее привлекайте участковых милиционеров и тех, кто дежурит на рынках и вблизи них. Задерживайте всяких сомнительных личностей. Это работа на сегодняшний день, завтра займемся проверкой других рынков, толкучек, базаров. Сейчас их в Москве десятки. Практически на каждой площади столицы. Особое внимание следует обращать на пристанционные площади. Эшелоны на них задерживаются надолго. Бандиты могут выслеживать нужные составы для грабежа. Мы должны обойти все рынки и толкучки в течение трех суток!

Тишинский рынок родился на перекрестке дорог, на выезде из города, что весьма способствовало широкой торговле. Один из старейших в городе, он имел почтенный возраст и существовал еще до того, как более двухсот лет назад получил официальный статус рынка.

Название пошло от местности Тишина, которое, в свою очередь, получило его от тихой благодати, царившей вокруг, а еще от погоста, находившегося неподалеку. И в нынешние времена трудно было поверить, что некогда здесь стоял благостный завораживающий покой. От былой тишины осталось только воспоминание, увековеченное в названии.

Особенно многолюдно на базаре было по воскресным дням, когда заполнялись все торговые ряды, в которых продавались мясо и зелень. Отдельно в стороне можно было купить что-то для удобства и быта; в другом уголке продавали сельскохозяйственную утварь. С правой стороны от входа рядком сидели домовитые скорняки и неулыбчивые сапожники. Значительная часть территории рынка отводилась под продажу сена, пользовавшегося немалым спросом. Отсюда его второе название – Тишинский сенной рынок.

Тишинский рынок как магнитом притягивал к себе разного рода хулиганский и бандитский контингент, что совершенно неудивительно – там, где деньги, всегда будут преступления.

На Тишинке, несмотря на холод, царило торговое оживление, преобладал натуральный обмен, где значительным спросом пользовались продукты, в особенности хлеб, стоимость которого в несколько раз превышала цену по карточкам.

На рынок везли все, что могло пользоваться спросом: начиная от погнутых алюминиевых вилок до предметов искусства, представлявших в иное время невероятную ценность. В войну главным товаром оставались продукты: хлеб, мясо, молоко. За буханку свежего, вкусно пахнущего хлеба отдавались золотые и ювелирные украшения, меховые изделия и еще много чего другого, что в спокойные времена составило бы предмет личной, а то и фамильной гордости.

Иван Максимов в простенькой неброской одежде мало чем отличался от пришедших на Тишинку покупателей. Порой, останавливаясь возле лотков, приценивался к товару, торговался и, натолкнувшись на нежелание продавца уступать, двигался дальше.

За ним, на значительном отдалении, не привлекая к себе внимания, шли остальные оперативники. Так же щупали добротный товар, всматривались в развешанные на крючках пальто; цепкими запоминающими взглядами пытались отыскать ворованные вещи и передвигались к следующим прилавкам, столь же щедро заставленным сезонным товаром: шапками, поставленными друг на друга; ботинками, стоявшими в ряд; плащами (осенними и зимними, еще довоенной поры и вышедшими из моды, но в лихую годину представлявшими немалую ценность), висящими плотной завесью.

Заняв скромный пятачок в торговом ряду, сухонький тщедушный человек лет семидесяти продавал книги, сложенные в стопки, среди которых были старинные, в кожаных переплетах, и редкие фолианты, собиравшиеся не одним поколением книгочеев. Теперь книги терпеливо дожидались своей участи. По облику типичный университетский профессор, продавец с надеждой всматривался в каждого подошедшего, рассчитывая усмотреть интерес к товару, и, не отыскав такового, тускнел, ссутуливался еще больше, отчего выглядел жалким и потерянным.

Подошедший Максимов с первого раза оценил, что книги, лежавшие на импровизированном прилавке – четыре ящика, сдвинутые вплотную, – представляют собой настоящую антикварную ценность, среди которых был «Архитектурный альбом» 1832 года издания. Не удержавшись, капитан поднял книгу и пролистал несколько листков, на которых в чертежах была нарисована церковь Вознесения Господня; геометрические фасады казенных зданий, принадлежавших частным лицам; «Главный фасад проезда на площади против китайской стены»…

– У вас очень хороший вкус, молодой человек, – неожиданно молодым и бодрым голосом заговорил старик.

– Когда-то интересовался архитектурой. Даже хотел стать архитектором, – признался капитан.

– Это редчайшая книга! Настоящий раритет! После сожжения Москвы в тысяча восемьсот двенадцатом году решили воссоздать ее первоначальный облик, и здесь все графические рисунки церквей, соборов, исторических и частных зданий, подвергшихся уничтожению. Надо отдать должное императору Александру Первому, он весьма достойно справился с поставленной задачей. – И уже по-деловому поинтересовался: – Значит, вы хотите купить «Архитектурный альбом»? Могу вам значительно уступить в цене. Знаете, всю жизнь собирал редкие издания и вот никогда не думал, что буду распродавать их на рынке, – в отчаянии махнул он рукой. – А ведь до войны за все эти книги государственные музеи и библиотеки мне предлагали очень большие деньги. – Невольно тише, погрузившись на мгновение в раздумье, продолжил: – Вот только где сейчас эти музеи и собиратели ценностей?

Отходить сразу было как-то неловко и оставаться долго у этого добрейшего старика, вселять в него ненужную надежду предстоящей покупкой тоже было излишним. Самое благоразумное – выслушать старца, поблагодарить за общение и двигаться дальше. В самом деле, ведь не книги же покупать он сюда пришел. Но старика, простоявшего немало времени в молчании, будто бы прорвало. Разглядев в лице Ивана Максимова нечто похожее на сомнение, продолжал:

– Если вас не устраивает эта книга, – осторожно положил он альбом на прежнее место, – то я могу предложить вам книгу Анненкова «История лейб-гвардии Конного полка». Год издания Императорской академии наук тысяча восемьсот сорок восьмой, – произнес он вдохновенно.

Капитан Максимов покосился на оперативников, стоявших около прилавков с одеждой. Молодые, задорные, они весело вели разговоры с продавцами, прицениваясь. Их легко можно было принять за блатных, выискивающих нечто особенное для своего гардероба: вертели в руках бобровые шапки, будто бы высматривая на слежавшемся меху изъяны; примеривали пальто, оглядывая полы, и разочарованно возвращали товар продавцу, жалуясь на неподошедший размер и неподходящий цвет.

Оперативники знали свою работу. И могли внушить доверие даже самому предвзятому продавцу.

Старичок, расценив поведение Ивана Максимова по-своему, понимая, что может лишиться единственного потенциального покупателя, подошедшего впервые за целый базарный день к его импровизированному лотку, наседал с жаром, как если бы в нем открылись какие-то дополнительные жизненные ресурсы. Он даже внешне как-то помолодел и сделался повыше ростом.

– Вижу, что вы не очень интересуетесь лейб-гвардией. Оно и правильно! Это было еще при старом режиме… Тогда я могу предложить вам «Атлас Российской империи». Вы не представляете, молодой человек, насколько вам повезло. Атлас был издан в Санкт-Петербургской типографии Сытина еще в 1796 году! Это настоящая реликвия, – сунул старичок атлас в руки опешившему Максимову. – Посмотрите, какие здесь великолепные и красочные иллюстрации.

Незаметный внешне, но понятный для Максимова, между двумя оперативниками и белобрысым щекастым продавцом происходил какой-то напряженный разговор. Вот к лотку подтянулся сержант Метелкин и стал хмуро вслушиваться в разворачивающийся диалог.

Следовало уходить.

– Да, я вижу, – повернулся к старику капитан Максимов. Старика было откровенно жаль. Надежды на покупателя не оправдывались. – Сколько вы хотите за эту книгу?

– Немного, – оживился старик. – Сейчас людям не до книг. Может, у вас будет на буханку хлеба?

– Вот вам тысяча рублей, атлас я забираю, – вытащил капитан из кармана деньги и протянул их старику.

– Вы даже не представляете, как я вам признателен, – с чувством благодарности запричитал старик, торопливо засовывая деньги в карман. – Целый день стою здесь на холоде и ветру, а ко мне никто даже не подошел и не поинтересовался.

Свидригайло взял с прилавка кожаный плащ и что-то спросил у продавца, указав на край левого рукава. Некоторое время они разглядывали черную мягкую кожу, а потом продавец, неожиданно швырнув плащ в лицо оперативнику, бросился в толпу.

– Держи его! – выкрикнул Метелкин, устремившись за продавцом. – Расходись! Милиция! Расступись!

Продавец, дюжий широкоплечий парень, одетый в серое длиннополое пальто, бежал прямо на Максимова. Сильно зацепил плечом стоявшего на пути мужчину, и тот, отшатнувшись, крепенько матюгнул в спину убегающего.

– Разойтись в сторону! – продолжал кричать Метелкин, преследуя продавца. – Милиция!

Женщина в длинной телогрейке и с двумя огромными корзинами, шедшая навстречу бегущему, от ужаса села прямо на дорогу. Щекастый, перепрыгнув через корзины, побежал дальше. Впереди у лотков сидел мужичок, продававший в ведрах картошку. Убегавший зацепил носком сапога ведро, опрокидывая его, и картошка рассыпалась по раскисшему снегу.

Уже подбегая к Максимову, щекастый поднял на него глаза, мгновенно осознал, что от этого мрачноватого человека веет нешуточной угрозой, но отпрянуть в сторону не успел – капитан коротким сильным ударом поддел его под скулу. Беглец нелепо взмахнул руками и упал спиной прямо на разложенные на дороге тюки.

Подоспевшие оперативники перевернули упавшего на живот и, ткнув лицом в снег, пренебрегая его стенаньями, заломили ему руки за спину и сцепили запястья наручниками.

– Не дергайся!

Поставили беглеца на ноги, вывернули карманы – ни ножа, ни пистолета, ничего такого, что могло бы вызвать оперативный интерес, – и подтолкнули к выходу, прямо через собравшуюся толпу.

– Пошел вперед! Не задерживайся!

Опустив голову, сопровождаемый оперативниками, щекастый прошел через примолкшую толпу.

– Говорят, убил кого-то, – негромко произнесла женщина лет сорока пяти, поглядывая на задержанного.

– Да?! – в страхе выдохнула другая, стоявшая рядом, в пестром теплом платке и в длинном лисьем пальто. – А по виду-то и не скажешь. Вроде бы приличный.

– Все они с виду приличные, – хмуро произнес небритый сухощавый мужик лет пятидесяти; выглядел он мрачно и злобно, – а встретит где-нибудь в переулке, приставит нож к горлу и снимет с тебя все твои побрякушки вместе с твоим пальто. И ты даже пикнуть не посмеешь.

К Максимову подошел милиционер, стоявший немного в стороне, и виноватым голосом произнес:

– Не узнал я вас, товарищ капитан… Может, помочь? Как-то недоглядел.

– Не нужно, рядовой, это по нашей части, сами разберемся. Хотя вот что… Знаешь, кого мы задержали?

– Это Демьян Дергунов. Он на Тишинке не первый год уже торгует.

– А почему он не на фронте?

– Желудком мучается. Не то язва, не то еще что-то такое.

– Ладно… Мы это еще проверим. Следи дальше за порядком.

Ловя на себе настороженные и боязливые взгляды, оперативники прошли мимо павильонов, крытых шифером и жестью; мимо чугунного забора, огораживающего рынок от проезжей части, и вышли через главный вход. Такое зрелище не каждый день можно увидеть.

– Послушайте, вы меня с кем-то спутали, я не тот, кто вам нужен, – подняв голову, произнес задержанный. Из его рассеченной губы сочилась кровь, которая, перепачкав подбородок, стекала на воротник светло-коричневой рубашки.

– Топай давай, – хмуро проговорил сержант Метелкин, подтолкнув его вперед.

Прошли мимо могучего тополя, вывороченного из земли недавним взрывом. Крона поломана, иссечена многочисленными осколками, а корни щупальцами диковинной каракатицы расползлись во все стороны, цепляя и задевая зазевавшихся прохожих. Повсюду раскиданы куски асфальта, а там, где каких-то три дня назад стоял четырехэтажный дом, теперь были горы битого кирпича с песчаным осыпающимся склоном.

Базарный гомон остался позади, рынок продолжал жить прежней шумливой жизнью. О задержании правонарушителя уже позабыли. Всего-то кратковременный эпизод, о котором завтра даже не вспомнят.

На углу Большой Грузинской темным пятном на фоне недавно выпавшего снега выделялся легковой автомобиль с распахнутой дверцей. Внутри салона, упершись ногами в асфальт, в кресле с темно-коричневой кожей сидел водитель и курил, энергично пуская упругую струю дыма прямиком в бледно-серое небо. Виктор вообще был склонен к некоторой мечтательности, никогда не упускал случая глянуть в безбрежное небо.

Увидев приближающихся оперативников, торопливо отшвырнул в сторону окурок и, отряхнув от снега ноги, устроился за рулем.

– Глаз с него не спускать, – строго наказал капитан, сев рядом с водителем. – А то вон он какой прыткий.

– Никуда он от нас не денется, товарищ капитан, – заверил Свидригайло.

– Послушай, Петро, ты ведь с Украины?

– А с чего вы так решили, товарищ капитан? – удивился Свидригайло.

– Догадался. Фамилия у тебя украинская.

Широкое лицо Свидригайло растянулось в довольной улыбке.

– Из Москвы я, товарищ капитан, а вот батяня мой и в самом деле с Украины приехал. Из Житомира. Это на северо-западе Украины.

– Приходилось бывать в тех местах?

– Не довелось. Зато батя мне о Житомире много рассказывал. Есть в планах съездить туда после войны вместе с ним… Там вся наша родня похоронена.

– Теперь понятно… А я-то все голову ломаю, как это тебе удалось малороссийский говорок изжить. Ну чего стоишь? Поехали! – повернулся Иван Максимов к водителю. – Что-то ты, братец, совсем про службу позабыл. А может, ты все-таки влюбился, а? – весело подмигнул он. – Девки, они ведь такие, так могут голову задурить, что ни о чем другом думать просто не сможешь.

Парень пасмурнел, стало понятно, что сказанное попало в цель.

– Товарищ капитан, да не о том я…

– Ладно, Витя, не тушуйся, все в порядке. Ты давай нас в целости доставь до места.

Снег усилился, остервенело колотил в стекло охапками, и «дворники», назойливо поскрипывая по стеклу, старательно сбрасывали мокрые сгустки.

Дергунова вывели из машины. Взгляд у задержанного затравленный, растерянный. Его следовало немедленно допросить, пока он не пришел в себя; ошарашить неожиданными вопросами, не давая ему возможности собраться с мыслями и продумать ответы.

Привели на Петровку и зашагали в сторону отдела.

– Заводи его сюда, – распахнул Максимов дверь своего кабинета, и когда оперативники усадили задержанного на стул, расселись поблизости рядком, всем своим видом демонстрируя решительность в действиях при возможном его бунтарстве.

Иван Максимов сел напротив, продолжая рассматривать лицо задержанного. Не торопился начинать разговор, предоставляя Дергунову возможность осмотреться по сторонам. Чтобы полнее понимал, в каких стенах находится. Подчас такое осознание способствует красноречию.

Обратил внимание, что задержанный Дергунов остановил затравленный взгляд на вбитом в стену крюке, используемом для крепления наручников.

– Мы не обнаружили при вас документов, – сказал капитан.

– Не на базар же мне их с собой таскать? – мрачно хмыкнул задержанный. – Меня на Тишинке каждая собака знает!

– А вы разве не знаете о том, что сейчас, в условиях военного положения, следует носить с собой удостоверение личности?

– Да как-то оно подзабылось, – виновато промямлил Дергунов. – Месяцами носишь его, так никто и не спрашивает. Кто же знал, что именно сейчас понадобится?

– Как тебя зовут? – спросил Максимов.

– Демьян Федорович Дергунов, – последовал немедленный ответ.

Иван Максимов не единожды наблюдал, что даже самый невиновный человек, угодивший в стены уголовного розыска, претерпевает существенные метаморфозы. Одни становятся угодливыми; другие стараются подстроиться под речь следователя; третьи просто впадают в ступор, вследствие чего из них приходится выдавливать каждое слово; есть и такие, которые стараются скрыть охвативший их страх и начинают болтать без умолку.

Человек, сидевший напротив него, был спокоен, но напряжен. Его нервное состояние выдавало лишь судорожное сглатывание слюны.

– Где ты живешь?

– На Малой Грузинской, семь.

– Какого года рождения?

– Девятнадцатого.

– Почему ты от нас убегал? – строго спросил капитан, слегка отодвинув от себя исписанные бумаги.

– Думал, что вы бандиты, – с некоторым вызовом произнес Дергунов.

– Имеются причины их бояться?

– А у кого их нынче нет? – резонно заметил Дергунов. – Могут средь белого дня пришить!

– Но не бегать ведь от каждого, кто на тебя косо посмотрел. Так в чем причина?

– Задолжал тут одному… Вот я и подумал, что они разузнали, где меня можно найти, и пришли из-за долга убить.

– Сразу так и убить? Сначала должны попытаться долг вытрясти. Ты чего-то недоговариваешь. – Положив изъятый кожаный плащ на стол, Максимов продолжил: – Откуда у тебя этот плащ?

Безразлично махнув рукой, сказал:

– Дома валялся, от отца еще остался. Решил на рынок его принести, думал хоть сколько-нибудь за него выручить. Сами знаете, сейчас любая копеечка впрок пойдет.

– Копеечка, значит, говоришь, – нахмурился Максимов. – А вот я тебе сейчас скажу, откуда у тебя этот плащ взялся… Его сняли с мастера механического завода Лысачева Вячеслава Григорьевича на улице Красных Комиссаров. Стукнули по голове, а потом сняли… Сегодня он скончался от побоев. Но прежде, чем умереть, успел рассказал об одежде, которую с него сняли, и о приметах, по которым их можно найти. Приметы его плаща броские – левый рукав разорван и зашит. Получается, что это тот самый плащ… А из этого следуют два варианта: или ты убийца, которого мы так усердно разыскиваем, к чему я склоняюсь, или ты скупщик краденого, что тоже подразумевает немалый срок.

– Я не убивал его! – вскочил задержанный.

– Сидеть! – прикрикнул Максимов. – Если ты не убивал, значит, ты скупщик краденого. Это тоже срок!

– Послушайте, я вообще не имею никакого отношения к этому плащу.

– Кто тебе его дал? Рыжий?

– Не знаю я никакого рыжего! Этот плащ мне принесла одна милашка. Сказала, что плащ ее отца, сейчас он на фронте и его нужно быстро продать.

– Почему вещи она принесла именно тебе?

Произошла небольшая заминка, после которой Дергунов, судорожно сглотнув, уныло продолжал:

– Я проигрался в карты… И мне сказали: или я отдаю им немедленно долг, или буду продавать товар, который мне приносят.

– Значит, они знали, что ты торгуешь на Тишинском рынке?

– В толк не возьму, откуда они узнали! – выкрикнул он в отчаянии.

– Кому ты проиграл, как они выглядели?

– Двое их было. На первый взгляд обычные фраера… Хотя и крепкие, прикид солидный… Одному лет сорок. Одет в затертую гимнастерку с красной нашивкой за ранение. И еще знак у него был «Отличник РККА»… Долговязый, с длинными руками. Весь рот в металлических зубах. Сразу видно, что из бывалых. Вы знаете, как на киче зэки зубы себе вставляют? – неожиданно спросил Дергунов, передернувшись. – Сначала разрезают…

– Опустим подробности, как-нибудь в следующий раз расскажешь, – прервал Максимов. – Какие у них особые приметы?

– Лицо у этого сорокалетнего какое-то сухое и копченое, будто бы корень дерева. Думаю, остатки прежнего загара, причем многолетнего. В кожу въелся, его никаким мылом не вытравишь. Где-нибудь в Средней Азии под Ташкентом довелось «у хозяина» загорать. В начале тридцатых много туда уголовников этапировали. А второй какой-то мелкотравчатый был, юркий, дерганый, все время скалился не по делу, как будто ему чего-то все смешно было. Я у него спрашиваю: «Ты чего все скалишься?» А он мне: «Смешно потому что».

– Какие особые приметы?

– Так сразу и не скажу… Остроносенький такой. На воробья смахивает. Просыпешь на стол семечки, так он их все склюет по одной.

– Сколько ты им проиграл?

– Десять тысяч… Как бы там ни было, но с такими не очень-то и поспоришь. Если что не так, то сразу перо в бок!

– Так чего же ты побежал от нас?

– А как мне еще нужно поступить, когда эти двое меня за шкирку взяли? Хоть бы объяснили, что к чему, – бросил он осуждающий взгляд на оперативников. – Они у меня спрашивают: «Ты плащ забрал?» А что мне ответить? Говорю: «Забрал». А они мне тогда: «Вот мы сейчас с тобой и поговорим об этом!» И хвать меня за воротник! Вот гляньте, – указал он на распоротый шов. – Я думал, что мне ответка от того копченого пришла… Вроде бы все обговорили с ним, обещал подождать. Чего им еще нужно? Спрашиваю у них: «Что за непонятки такие?» А они меня опять за ворот: «Так ты еще не понимаешь?» Ну что мне тут делать? Не подставляться же под нож? Вот я и дал деру!

– Мы же тебе кричали, что из милиции! – возмутился Метелкин. – Ты не слышал, что ли?

– Вы думаете, я буду разбираться, кто чего кричит? – насупился Дергунов. – Для меня главное было ноги побыстрее от вас унести. – Потрогав припухшие скулы, добавил: – А про вас я подумал, что вы самый главный бандит и есть, когда мы с вами глазами встретились. Сильно вы меня огрели, до сих пор в голове помутнение.

– Ничего, заживет, – усмехнулся Максимов.

Картина ясна. Карточную игру затеяли не случайно. Заманили на катран бобра, обобрали как липку, а потом решили через него сбывать награбленное за долг.

– Я даже обрадовался, когда вы на меня наручники нацепили. Думаю, уж лучше пусть это будет уголовка, чем какие-нибудь урки.

– Зачем в карты-то играешь, если проигрываешь? – укорил Максимов.

– Ну не всегда я проигрываю… Бывает, что и выигрываю, – насупился Дергунов. – А потом, не могу я без карт… Правда, в последнее время и в самом деле какая-то невезуха пошла… Сколько раз проигрывался вдрызг – и все равно опять за стол сажусь. Все накопления спустил! Вы мне можете не поверить, товарищи милиционеры, но я даже мамой клялся, что в последний раз за карты сажусь, а потом и трех дней не проходит, как снова карты беру в руки.

– Это они тебе сказали, что придет девушка, принесет плащ и ты должен будешь его продать?

– Они, – кивнул Дергунов. – Эта барышня буквально перед вами ушла. Принесла кожаный плащ, как они и сказали. Я его особенно не рассматривал, товар не мой. Повесил его вместе с другими, вот и все.

– Как она выглядела? Что сказала? Расскажи поподробнее.

– Видная такая деваха. Высокая, грудастая, расфуфыренная. Шубка на ней какая-то белая была. Песец, кажись… Шапка на голове лохматая. Положила на прилавок вот эту вещицу, – кивнул Дергунов на плащ, лежавший на столе. – Сказала, что со мной был предварительный уговор и я должен плащ взять. И сразу же ушла! Я даже толком с ней поговорить не успел. Да и к чему мне это? Посмотришь на такую кралю, так сразу понимаешь, что за ней какие-то серьезные люди стоят. При излишнем любопытстве и без башки можно остаться… Когда она по базару шла, так перед ней в почтении вся шпана местная расступалась, как перед барыней какой-то. Видно, знают, кто такая.

– Сколько ей лет?

– Лет двадцать, не более, – чуть подумав, произнес Дергунов. – Вот таких смазливых и надменных блатные особенно любят. Не знаю, что они в них находят?

– Как она выглядела? Блондинка или брюнетка? Худая или полная?

Усмехнувшись, Дергунов ответил с некоторой ехидцей:

– Где сейчас полных-то отыщешь? Прошло их время… Хотя худышкой тоже ее не назовешь. В теле деваха. Крепенькая! По-молодому щекастая и с румянами. Не то от свежего мороза, не то от чрезмерного здоровья. Но если глянуть на нее, то сразу понятно, что барышня не бедствует. Ну что еще… Светленькая, волосы пшеничного цвета… Когда она вперед подалась, то у нее кудряшки из-под шапки на лоб выбились.

– Так… Уже кое-что. Может, какие-то особые приметы у нее на лице были? Скажем, родинка или бородавка?

Дергунов болезненно поморщился и неодобрительно покачал головой:

– Я же вам толкую: фартовая девка! С ее лица воду пить можно! Ничего такого не заметил. Носик маленький, аккуратненький, круглый подбородок. Губки такие, что и не наглядеться! Ну еще что? – пожал он плечами. – Больше и не помню ничего. Особенно ведь не разглядывал. Она ведь по делам пришла. А если бы я на нее пялился, так мне бы потом зенки выкололи… Что вы со мной сделаете?

– Вот думаем все… Непростая у тебя ситуация.

– Чего меня держать? Отпустите домой, я все уже рассказал! А потом, у меня на базаре товар разложен.

– И присмотреть, что ли, за ним некому?

– Сосед присмотрит, конечно… Потом проставлюсь, за мной не заржавеет.

– Посиди у нас пока, подумай, может, вспомнишь еще что-нибудь. А уж мы решим, как дальше с тобой поступать.

– Товарищи милиционеры, да отпустите вы меня христа ради! Куда же мне от своего товара деться? У меня ведь клиентура, ко мне свой товар со всей Москвы несут. Знают, что не обману никого и каждую положенную копеечку отдам.

– Клиентура, говоришь?

– А то как же? – взбодрился Дергунов. – Меня ведь на базаре каждый знает, я ведь до войны еще здесь торговал.

– Умеешь ты уговаривать, гражданин Дергунов, – добродушно улыбнулся капитан Максимов. – Можно сказать, что у тебя к этому делу настоящий талант.

– А то как же! – воспрянул духом Демьян Дергунов. – В нашем деле без этого никак нельзя. От меня редкий покупатель с пустыми руками уходит. Для каждого нужно доброе словцо найти. Женщину и голубушкой назовешь, и матушкой, если потребуется. И пальтишко на ней поправишь, и соринку с воротника смахнешь. Уважение всякое окажешь, сделаешь все так, чтобы по-людски было. Если мужчина подойдет, так и ему почтение окажешь, мил человеком назовешь. Бывает, что и на жизнь мне пожалуются, выслушаешь терпеливо. Товар клиенту представишь в лучшем виде, подплечики подберешь, чтобы сидело хорошо. Добрым словом проводишь, чтоб в следующей раз мимо меня не проходил.

– Вижу, что ты в своем деле настоящий мастер, – охотно поддакнул капитан Максимов.

– Это у нас семейное, – с энтузиазмов подхватил задержанный. – Еще мой дед на Тишинском рынке торговал, потом отец, а вот теперь уже и я.

– Выходит, что ты передовик производства? – поддержал беседу Максимов.

– Каждый при своем деле должен быть, – назидательно заметил Дергунов. – Кому-то ведь нужно и за прилавком стоять… Так, может, все-таки отпустите?

– Где у нас тут пропуск? – порылся в бумагах капитан Максимов. Ага, нашел… – Вы можете быть свободны, господин Дергунов, – расписался на пропуске капитан, переходя на официальный тон. – У Московского уголовного розыска к вам претензий больше не имеется.

– Благодарю, товарищ милиционер, – потянулся к пропуску Дергунов. – Если вам потребуется какое-то добротное пальтишко справить или, скажем, сапоги прохудятся, так вы сразу ко мне! Обслужу в самом лучшем виде. Подберу все, что потребуется. Дешевле, чем у меня, вы на всем базаре не сыщете.

Рука с пропуском, застывшая над центром стола, неожиданно обрушилась вниз, не дав Дергунову возможности забрать его.

– Да, еще вот что… Совсем позабыл, – неодобрительно покачал головой Максимов, – формальность одну небольшую нужно соблюсти.

– Какую формальность? – насторожился задержанный.

– Чего же вы так напряглись, Демьян Федорович? – ободряюще улыбнулся Иван Максимов. – Никто вам здесь ничего плохого не сделает. Мы ведь прекрасно понимаем, что вы работящий человек, можно сказать передовик производства. К преступному миру не имеете никакого отношения. Московский уголовный розыск против кого борется? Против преступников! А вы перед законом чисты как бутылочное стеклышко, так что вам бояться нечего. Наоборот, мы вас должны защищать! – Вытащив из верхнего ящика стола листок бумаги, Иван положил его перед растерянным Дергуновым. – Вот вам чернильница, ручка, пишите! Напиши заявление на имя капитана Максимова, то есть на мое имя.

– Что писать-то? – удивленно спросил Дергунов, продолжая с опаской поглядывать на капитана.

– Что вы готовы сотрудничать с Московским уголовным розыском.

– Но как писать-то, если я не…

– Если не Лев Толстой, хотели сказать? – Максимов рассмеялся. – Ну вы меня рассмешили, гражданин хороший! В заявлении никто не требует от вас литературного дара. Пишите в произвольной форме, как получится. Скажем, примерно так… Я, Дергунов Демьян Федорович, имею очень серьезные намерения сотрудничать с Московским уголовным розыском. И как комсомолец…

– Послушайте, но ведь я же…

– Не комсомолец?

– Да.

– Ничего страшного, найдем другую формулировку, – добродушно приободрил лукавой улыбкой Максимов Дергунова. – Можно иначе составить. Например, так… И как добропорядочный гражданин социалистической Родины, буду докладывать вам обо всем подозрительном и преступном, что происходит на рынке… Чего же вы не пишете? – прибавив толику строгости в голосе, спросил Иван. – Конечно, если вам нужно собраться с мыслями и написать, тогда другое дело, никто вас неволить не станет. Все к вашим услугам! Можем предоставить камеру, где вас никто не побеспокоит. До утра сумеете написать? Или дать побольше времени?

Тугой комок перекрыл горло Дергунову. Не без труда проглотив его, тот хрипло произнес:

– Мне нужно немного…

– Собраться? Ценю, ценю… Вы очень ответственно относитесь к своим обязанностям. Тогда идите, собирайтесь с мыслями. Метелкин, проводи гражданина Дергунова в свободную камеру, где никто не помешает его мыслям, – строго приказал Максимов. – Постарайся поприличнее найти, все-таки теперь он наш человек, а не уголовник какой-нибудь!

– Послушайте, но почему именно в камеру? – запротестовал Дергунов.

– Ничего страшного, не переживайте, – с иезуитской улыбкой приободрил Дергунова капитан Максимов. – Просто там попрохладнее и легче думается.

– Я лучше здесь напишу… Сейчас, – выдавил из себя Демьян Дергунов.

– Пусть будет сейчас, возражать не стану. Только у меня небольшая просьба…

– Какая? – с испугом посмотрел задержанный на Максимова.

– Не нужно в заявлении разводить литературу. Пишите поконкретнее. Все-таки у нас уголовный розыск, а не Дом творчества.

– Я постараюсь, – буркнул Дергунов, макнув перо в чернильницу.

Некоторое время он пыхтел над заявлением, напоминая ученика второго класса: старательно вырисовывал буквы; ненадолго прерывался, всматривался в свой школьный почерк, а потом с прежним усердием брался выводить строчки. Когда заявление было подписано, он протянул его капитану Максимову.

– Возьмите.

Прочитав написанное, Иван Максимов одобрительно кивнул:

– Совсем другое дело. А у вас, батенька, самый настоящий литературный талант! – Открыв сейф, положил в него заявление. – Вы не пробовали сочинять стихи?

– Не до стихов мне, – угрюмо обронил Дергунов.

– Я вот что хотел добавить… Кто-нибудь из моих людей под видом покупателей будет приходить к вам на рынок и спрашивать, как идут дела. Если потребуется сказать что-то серьезное и лично мне, бросите в почтовый ящик по этому адресу записку о встрече. – Вырвав календарный листок, Максимов написал на нем адрес. – Мещанская, двенадцать, квартира двадцать четыре.

– А с ним что делать? – указал Дергунов на плащ, лежавший на столе свернутым вдвое.

– А за плащ вы не беспокойтесь, он вам уже не пригодится. Теперь это уже улика! А сейчас топайте домой, – протянул пропуск Максимов. – Через неделю жду от вас подробного доклада, что происходит на рынке. Кто у вас сейчас там главный?

– Рашпиль. Вот только в последнее время его чего-то не особо видно.

– Почему?

– Разное на рынке рассказывают. Говорят, что прячется он от кого-то. Каким-то серьезным людям дорогу перешел. Но точно никто не знает. Какие-то перемены на Тишинке грядут.

– Вот видишь, сколько полезного уже рассказал, а работаешь у нас информатором каких-то пять минут. Представляю, сколько ты нам всего интересного за год сообщишь. Мы тебя еще и к ордену представим за борьбу с преступностью, – серьезным тоном пообещал капитан Максимов, поглядывая на криво ухмылявшихся оперативников. – Ну, чего встал? Давай на выход! Или у нас все-таки решил заночевать?..

Отсидев перед самой войной восемь лет в Воркутинском исправительно-трудовом лагере, Федор Агафонов (кличка Рашпиль) вернулся в Москву. Стараясь не привлекать к себе внимания, поселился в Сокольниках, на самой московской окраине, застроенной длинными некрасивыми бараками, деревянными домами и выбивающимися из общего ряда одноэтажными срубами, каменными строениями. Из достопримечательностей – недавно открытая конечная станция метро «Сокольники» и церковь Вознесения, не прекращавшая свою службу даже в самую суровую смуту.

Проставившись корешам, как полагается всякому правильному вору, Рашпиль поселился у марухи, с каковой сошелся еще восемь лет назад. Оставлял Любаню неразумной угловатой девчонкой, едва перешагнувшей восемнадцатилетний рубеж, а встретила его сильная красивая женщина, знающая себе цену. Ясно как божий день, что все это время она не была одна! Восемь лет – срок большой, за это время кого угодно позабыть можно. А у красивой женщины всегда ухажеров пруд пруди! Кавалеры ведь как вороны, летят на все блестящее. Последний, кто с нею проживал, был карманник Аркаша. Вот только при появлении Федора в Москве, не желая ссориться с матерым уркаганом, тот по-быстрому исчез, даже не объяснившись с Любаней.

Завалившись в свое прежнее жилье, Рашпиль по-хозяйски бросил котомку на кровать и, глядя в растерянное лицо Любани, не ожидавшей с ним встречи, произнес:

– Аркашу дожидаешься? Он не придет.

– Что ты с ним сделал?! – невольно выкрикнула молодая женщина, подступив вплотную к Федору. Знала, что не ударит, просто рука не поднимется на такую красу.

Агафонов спекся под ее жгучим ненавидящим взглядом.

– Да не кипешись ты, – миролюбиво протянул он, – все с ним путем. К нему предъявы нет. Никто его не тронет. Понимает он, что не по масти ему гавкать. Я это ценю… К тебе претензий не имею. Баба не должна оставаться одна, тем более такая, как ты… Ей всегда нужен хозяин. Если не хочешь жить со мной, то не неволю… Но хату оставлю за собой. А если что-то у тебя ко мне еще теплится, оставайся! Никогда не попрекну дурным словом. То, что было до меня, все в прошлом… А если кто-то против тебя вякать начнет, так лично порешу! Но если ты согласишься и я узнаю, что ты еще с кем-то была… убью обоих! А теперь выбирай, как тебе жить.

Растерянная, не смевшая поднять глаза на Федора, Любаня сидела в углу и разглядывала свои длинные холеные пальцы, унизанные перстнями. Молчание было недолгим. Вскинув горделиво подбородок, она неожиданно посмотрела на Федора, взиравшего на женщину с показной ленцой, и решительно проговорила:

– Я остаюсь с тобой, Федор. Если Аркаша ушел… это его выбор! Дай же я к тебе прижмусь.

Любаша покорно подошла к Рашпилю и, плотно прижавшись, склонила голову на его грудь.

Однако с Любаней не заладилось. То, что их когда-то связывало, кануло в прошлое. Чувствуя холодность Федора, молодая женщина пыталась быть иной – теплее, добрее, сердечнее. Получалось плохо. И поведение некогда любимой женщины выворачивало Рашпиля наизнанку.

Вытащив из кармана пачку денег, Федор произнес:

– Все, Любаша. Теперь мы по разные стороны. Кончилась наша любовь. Бери эти деньги и ступай куда хочешь.

– У тебя появилась другая женщина?

– Да, – произнес Рашпиль.

Не сказав более ни слова, она взяла деньги и, одевшись, вышла из дома.

Бродяги утверждали, что перед немецкой оккупацией западных территорией Советского Союза сотрудники НКВД расстреливали заключенных в тюрьмах, опасаясь, что они станут прислуживать немцам. Чтобы предотвратить возможный бунт, сидельцев помещали в глубокие подвалы, откуда не слышно было стрельбы, и расстреливали из карабинов.

С одним из таких сидельцев по кличке Пятак, уцелевшим после расстрела в Станиславе, Федор Агафонов был знаком лет десять, чалились в одном из воркутинских лагерей. Три года назад судьба свела их вновь – парились в одной хате[7], потом как-то на воле пересеклись в Нижнем Тагиле. Не упуская жестоких подробностей, с монотонными интонациями, покуривая махру, Пятак поведал о своем злосчастье: как отвели арестантов в подвал, выстроили вдоль стены, а подошедшая расстрельная команда произвела залп. Пуля лишь зацепила его плечо, не причинив большого вреда. Залитый кровью, Пятак лежал вместе со всеми, боясь пошевелиться. А расстрельная команда, не тратя времени на добивание раненых, перешла в следующую камеру, где также стояли приговоренные к расстрелу.

Пролежал Пятак среди мертвых часа три и, убедившись, что тюрьма пуста, вылез из-под тел и вышел на улицу. Город разом обезлюдел. На дорогах валялся мусор, брошенные вещи, а потом откуда-то с окраины послышался рев подъезжающих танков. Смешавшись с толпой беженцев, Пятак пошел на восток, а через три месяца добрался до Москвы и тотчас заявил о себе, рассчитывая на добрый прием у корешей.

Во время рассказа своей истории Пятак выглядел совершенно спокойным, его волнение выдавали лишь струйка табачного дыма, выдыхаемая нервно, да вот еще грубоватые толстые пальцы с наколотыми перстнями легко подрагивали.

Пару месяцев Рашпиль внимательно присматривался к бывшему приятелю, не решаясь приблизить его к себе: с момента их последней встречи, несмотря на короткий календарный срок, миновала едва ли не вечность (уж слишком большие события произошли), и в этой повальной неразберихе ломались даже такие крепкие уркачи, как Пятак. Но убедившись, что перед ним все тот же правильный бродяга, с каковым близко сошелся в воркутинском лагере, взял в воровскую семью, не забыв предупредить:

– В семью беру, сам понимаешь. В ней мое слово закон. Если что пойдет не так, – сделал он многозначительную паузу, – не пожалею!

Добродушно улыбнувшись, Пятак ответил:

– Федор, можешь положиться на меня. Я тебе по гроб жизни буду благодарен.

Через неделю Рашпиль поручил Пятаку присматривать за мясными и рыбными рядами на Тишинском рынке: гнать залетных, решать возникшие споры между бродягами, собирать деньги с продавцов. Пятак справлялся с заданием неплохо, нареканий не вызывал.

В ноябре сорок первого, когда немцы вплотную подошли к Москве, Агафонова, как и других блатных, бродяг, принудительно выселили из Москвы за 101-й километр, для чего была задействована едва ли не целая дивизия НКВД. Разбившись на небольшие группы, военизированные милицейские отряды появились одновременно по всему городу, в десятках мест, где могли находиться блатные и все те, кто попадал под статью неблагонадежных.

Милиционеры окружили хату в тот самый момент, когда шла большая карточная игра, на столе лежали пятнадцать тысяч рублей, но вскрываться никто не собирался, а значит, игра шла в гору и сумма могла увеличиться вдвое. Деньги следовало бы уложить в папки, так чтобы они не занимали весь стол, не создавали нагромождения, не слетали фантиками на пол. Но никто из играющих, в силу тюремного суеверия, не желал прикасаться к деньгам, которые тебе еще не принадлежат. А бродяги, выбывшие из игры, также не могли притронуться к чужим купюрам. Исключение делалось лишь для банкнот, ненароком слетевших на пол. Их поднимали, после чего небрежно, как если бы банкноты успели потерять всякую ценность, бросали на самую вершину денежной горы. Только по алчным огонькам, исходящим из глубины глаз бродяг, сидевших поблизости, можно было догадаться, что для них деньги имеют прежнюю значимость.

Менты каким-то образом сумели отловить чиграшей, стоявших на стреме, стремительно ворвались в комнату, сбили ударом кулака катранщика[8] Звонаря, ставившего на стол пшеничную водку, и, наставив карабины на присутствующих, велели построиться вдоль стены. Сержант, возглавлявший военизированную группу милиционеров, велел снять наволочку с подушки и сложить в нее все деньги. А когда купюры были в нее сложены, широкоплечий сержант с крупным носом и впалыми щеками грозно распорядился:

– На выход!

– Неужто на расстрел ведут? – глухо проговорил Пятак. – Один раз уцелел, в другой раз фарта уже не будет.

– Не каркай, – оборвал Рашпиль, – поживем еще.

Бродяги вышли во мрак. В звенящий холод. Немного поодаль, где находился еще один катран, стояло два грузовика, куда, также прервав игру, загружали фартовых. Шестеро вооруженных рядовых подвели воров к грузовику; сержант, указав на темный распахнутый зев кузова, строго скомандовал:

– Полезай внутрь!

Поднялись по дребезжащей металлической лестнице в застуженный кузов. Когда фартовые погрузились, конвойный с силой толкнул жестяную дверь. Ударившись о металлическую раму, дверь заставила кузов задрожать. Грузовик сначала заскрежетал, заводясь, потом затрясся, как в падучей, и затем поехал по зимней дороге.

День был стылый, от металлического кузова исходил леденящий холод, но думалось не об этом, о худшем. Колеса автомобиля подпрыгивали на неровностях асфальта, а потом балки мостов и подвески и вовсе заколотились, затряслись – шоссе закончилось, пошла промерзшая грунтовка. Вывезут за город куда-нибудь к оврагу и расстреляют из пулеметов. С них станется!

– Далеко везут, – недовольно высказался Звонарь.

– В расход хотят пустить, – произнес Пятак, припоминая свой горький опыт. – Немцы к Москве подходят. Не доверяет нам товарищ Сталин, боится, что мы все к немцам перекинемся. Сейчас завезут нас куда-нибудь в поле да шарахнут из пулеметов. Даже закапывать не станут, скинут куда-нибудь в расщелину, а там звери растащат.

Грузовик то катился по ровной дороге (не иначе как выезжали на шоссе), а то вдруг начинал трястись на ухабах, как если бы дорог не существовало вовсе (это уже какие-то проселки). Ехали так долго, что успели изрядно промерзнуть. И не знали, что лучше – двигаться дальше, пусть даже в стылом металлическом кузове, или остановиться, где их мог ожидать расстрел. Москва оставалась где-то далеко позади.

Пятак, сидевший рядом, тихо поскрипывал:

– Как пить дать в расход везут! Так и сгинем без святого причастия.

– Если ты не заткнешься, я тебя собственными руками задушу! – рыкнул на приятеля Рашпиль. – И без тебя тошно!

Бродяги замолчали. Все страхи были высказаны, прощания произнесены, а более говорить было не о чем. Только иногда зло матерились, когда машина в очередной раз проваливалась в глубокую яму и шарахала сидящих в кузове по затылку металлическим бортом.

И все-таки автомобиль остановился. Когда-нибудь это должно было случиться, но никто не знал, хорошо это или плохо.

– Все, приехали, – обреченно выдавил из себя Рашпиль, так что по телу, и без того застуженному до синевы, пробежал обжигающий мороз.

На какое-то время вокруг установилась тишина: ни звука, ни шороха. Все умерло. Стук дверцы кабины автомобиля показался громом из Поднебесья.

– Громыхнуло, будто бы на могильную яму мраморную плиту положили, – мрачно высказался Звонарь. – Теперь я понимаю, что покойники в склепах чувствуют.

Даже в абсолютной темноте была видна улыбка на его щербатом вытянутом лице.

– Братва, дадим деру! – предложил Федор. – Все равно нам кранты! Авось кто-то и уцелеет. Только давай так: кто выживет, пусть поставит за убитых в церкви свечи за упокой. Немало мы на этом свете набедокурили, без свечи на том свете во мраке наши пропавшие души путь к раю не отыщут… Заблудятся в потемках.

– Дело говоришь, Рашпиль, – произнес Пятак.

Снаружи кузова по двери тяжело шаркнул тяжелый засов, и в проеме предстала фигура рядового НКВД, державшего в руках пистолет-пулемет Шпагина. Будто бы догадываясь о задуманном злодействе, он предупредительно отошел на расстояние, перечеркнув всякую возможность к нападению.

– Выходи по одному! Только без глупостей, стреляю сразу на поражение! – предупредил он, приподняв автомат. За ним маячили еще две фигуры, вооруженные карабинами. Тут не победокуришь, любого превратят в труху. Молодые, идейные – с таких только пропагандистские плакаты рисовать.

Вопреки ожиданию, полночь не была темной, чему способствовал снег, выпавший особенно обильно. Серебряная россыпь звезд издырявила все небо, а мертво-белая луна выглядела крупной и очень одинокой. Деревья, растопырив корявые ветки, припорошенные легким снежком, тянулись к небу. Чертили в черноте небосвода какие-то свои замысловатые кривые линии. Получалось скверно – ни одной гармоничной фигуры, за которую мог бы зацепиться взгляд. Все как-то вкривь и вкось!

Падал мелкий снег. Первым вышел Рашпиль. За ним выпрыгнул на землю Пятак. Далее один за другим сошли остальные бродяги и встали в плотную кучу, ожидая внезапной, без команды, очереди в грудь.

– Топайте вперед! – приказал автоматчик, очевидно старший в этой группе, и для убедительности качнул оружием.

– В спину, значит, стрелять решил? – усмехнулся Агафонов. – А в глаза стрелять слабо?

– Ничего с вами не случится. По решению правительства решено весь преступный элемент вывезти за сто первый километр от Москвы. И благодарите вашего воровского святого, что не случилось ничего хуже и не пристрелили вас прямо на месте. А теперь топай!

– Ты хоть скажи, где мы.

– Ничего, разберетесь. Въезд в Москву вам запрещен. В случае нарушения предписания к вам будут применены меры по закону военного времени.

– Потопали вперед, братва, – произнес Рашпиль. Прячась от порывов ветра, он втянул голову в плечи и пошел по проселочной дороге на далекие сельские огоньки. Удаляясь, он ожидал, что сейчас в спину полоснет автоматная очередь. И тогда все!

Но неожиданно хлопнула дверца кабины, двигатель грузовика шумно загудел, и ЗИС-5, развернувшись широким полукругом, покатил в обратную сторону.

– Вот мы, кажется, и приехали, братва, – выдохнул из себя Федор все былые страхи.

Перебраться в Москву оказалось делом сложным. Дивизии НКВД опоясали столицу внутренним и внешним кольцами, по периметру которых несли службу патрули, усиленные автоматчиками. На всех въездах в город установили контрольно-пропускные пункты, не оставлявшие без внимания ни одну машину. В безлюдных местах были выставлены секреты, а в поселках дислоцировались подразделения пограничной и внутренней охраны.

Поначалу фартовые расположились в глухой деревушке подальше от людей, вот только жить в такой глуши было невмоготу: ни водки, ни баб, оставались только карты, в которые резались с утра до вечера. Со жратвой тоже были нелады, а потому приходилось «налаживать быт» – за прошедшую неделю ограбили пару продовольственных магазинов, расположенных близ дороги, и на телеге, взятой напрокат у хозяина дома, вывезли все добро.

Несколько последующих дней менты рыскали по округе, рассчитывая отыскать злоумышленников, но выйти на след грабителей так и не удалось. А потому списали злодеяния на дезертиров, каковых в округе также ошивалось немало.

После того как запасы провизии были подъедены, а водка и самогон выпиты, Рашпиль с сотоварищами предпринял попытку выпотрошить небольшой вещевой склад, стоявший поодаль от основных дорог, где хранилось военное обмундирование. Склад охраняли шестеро новобранцев-караульных, которых неделю назад привезли на старой телеге, запряженной измотанным мерином.

Пришли ночью, вооруженные лишь одним стареньким наганом. Но неожиданно караульные сумели оказать ожесточенное сопротивление и организовали преследование, пробежав за нападающими километра два, пока ворам не удалось затаиться в глубоком овраге, заросшем ельником.

Находиться в этом лесном местечке стало небезопасно. О нападении на склад уже сообщили органам НКВД, имевшим специальные подразделения по розыску бандитов и дезертиров, а уж искать они умеют! Время шло, немцев уже отбросили от Москвы, но посты оставались на прежних местах, и похоже, что сворачивать их не собирались.

Решено было покинуть уже обжитые места на следующий день и двигаться прямиком в Москву. Вышли поздно вечером, когда темнота плотно накрыла дороги. Старались держаться на значительном расстоянии от широких магистралей, где кроме проходящих маршевых колонн и боевой техники блуждали многочисленные патрули и небольшие отряды, отлавливающие дезертиров и разных шальных. Только когда подошли к самой Москве, решили немного расслабиться, остановились в поселке, поселившись у ветхой старушки в крайней хате, и на оставшиеся гроши прикупили для веселья самогона и копченого сала.

Следующие трое суток, позабыв про день и ночь и путая рассвет с вечерними сумерками, просто пили по-черному. Самогон был морозный, его простуженный холод колюче входил в тело, обжигал нутро, скрючивал пальцы, державшие алюминиевую кружку, и леденил кровь. Закусывали помятыми старыми солеными огурцами и мочеными яблоками, через полупрозрачную кожицу которых просвечивались темно-коричневые зернышки, словно мезозойские членистоногие в затвердевшей смоле. От пойла отрывались только на короткий срок, чтобы перекусить тем немногим, что еще оставалось на столе, забыться в тревожном чутком сне и, снова проснувшись, пить, пока наконец очередная доза спиртного не опрокинет замертво.

На четвертые сутки, когда все было выпито и подъедено, стали решать, что предпринять дальше. Глянув через пустые бутылки, неровным строем стоявшие на столе, до невозможного искажающие реальность, Федор произнес:

– Как очухаемся, поканаем в Москву. Скоро ночь, нас никто не увидит.

– Морозец, кажись, крепчает, – засомневался Пятак, глянув в окно. Ссохшиеся половицы под его тяжелой поступью заскрипели на все лады испорченным музыкальным инструментом. Через оконные щели пробивался стылый сквозняк, отчего легкая занавеска слегка пузырилась. – По морозу как-то не то… Замерзнем! А потом, похмелиться бы как следует. Голова совсем не варит. Холодрыга до костей пробирает. Сегодня ночью от холода проснулся. Глянул, а печь не горит. Дровишек малость подбросил.

Громоздкая печь, стоявшая в углу горницы, плотоядно и с треском пожирала охапку дров. Через дверцу, слегка приоткрытую, были видны снопы разлетающихся искр. Похоже, что в топке шла самая настоящая бескомпромиссная война. В комнате витал запах жженой древесины, замешенный на горечи застоявшейся пыли.

– А тебе говорили на опохмелку оставить. Так ты же все выжрал.

– Да я и не помню толком ничего, – виновато признался Пятак. – Как-то уж очень она легко пошла. Даже не заметил, когда последнюю выжрал.

– Пока вы дрыхли, я тут немного по округе прошелся, – продолжал Рашпиль. – В километре отсюда на дороге пост стоит. В ту сторону не пойдем, двинем лесом, в темноте нас никто не увидит. А если даже и заприметят, в глушь никто не сунется, побоятся! Мы ведь тоже не пустые, сейчас у каждого фартового ствол в кармане.

Сунув руку за громоздкий старинный сундук, Агафонов вытащил оттуда опорожненную наполовину бутылку водки и поставил ее на стол.

– Хлебни пару глотков, чтобы отпустило, другим тоже нужно.

– Благодетель ты наш, – расчувствовался Пятак. Вдохнул в себя сивушный запах, поморщившись, приложился к горлышку – острый кадык дважды судорожно дернулся. – Отлегло. Вот посижу малость, покурю еще махорки, и самое то будет!

– А потом на печь полезешь, совсем согреешься и бабу захочешь, так, что ли? – усмехнулся Федор. – В городе комендантский час, патрульные на каждом углу стоят.

– И куда мы?

– Неподалеку одна маруха живет, моя давняя зазноба. Если мы к ней шалманом заявимся, кипешить не станет. А там ночку перекантуемся и по хатам разойдемся.

– А менты нас там не примут?

– Им сейчас не до нас. Вон мороз какой разыгрался! Затихаримся у нее малость, а дальше и за дело можно взяться.

Хату покинули в полночь. Округу, будто бы в саван, приодел снег, выпавший накануне. Через весь поселок прошли по пустынной дороге, по обе стороны от которой стояли длинные уродливые бараки. В некоторых комнатах через плотно зашторенные занавески тускло-желтым свечением пробивался свет блеклых ламп. Свернули в густые пихтовые насаждения, неровным рядком подступавшие к занесенным снегом огородам.

За ночь сильно похолодало и стволы деревьев покрылись толстой ледяной коркой. На длинных ветках, напоминавших кривые и несуразные кисти, подсвеченных пробивавшейся через дымку облаков луной, поблескивали кристаллы льда, а под ногами негромко похрустывал снег. За какой-то час успели намести высокие сугробы, выстроившиеся вдоль лесной тропы островерхими горбами. Пост остался где-то далеко позади. Слышно было, как по дороге разъезжают машины, дисциплинированно притормаживают у шлагбаумов и едут дальше, усиленно набирая скорость. Впереди – всего-то узкая белесая полоска замороженного леса, а далее шоссе, соединяющее центральный район города с пригородами, и далеко в стороне тянулись каменные дома вперемешку с бараками и срубами.

– Кажись, выбрались без хлопот, – облегченно произнес Звонарь. – А знаешь, Рашпиль, у меня дурное предчувствие было. Что-то с самого утра как-то все не по себе… Ноги просто не шли.

Вышли из леса и по засыпанной снегом дороге, еще не наезженной машинами, бодро зашагали в сторону ближайших каменных домов с небольшими, застроенными двухэтажными сараями дворами, огороженными высокими деревянными заборами. Это был настоящий лабиринт с проходными дворами, переулками, короткими улочками, огородами с хлипкими плетнями, где ориентироваться мог только местный.

– Теперь куда? – удивленно спросил Пятак.

– Вон по той улочке, – указал Федор в сторону деревянных домов, наползающих друг на друга, – простенькие, без особых архитектурных излишеств; на тротуарах нестройный ряд деревьев с голыми кронами. Только в самом начале улицы возвышался крепкий дубок, на ветках которого, сопротивляясь резким и сильным порывам ветра, продолжали держаться листья.

Прошли по деревянному мостку. Толстые доски шумливо отзывались на удары каблуков, расколачивая установившуюся ночную тишину.

С правой стороны стоял деревянный домик с тремя окошками, выходящими на главную улицу, небольшой палисадник огорожен плетнем, из-за которого торчала низкая ветвистая яблоня.

– Давай сюда! – указал Рашпиль на дом, сиротливо стоявший в стороне.

Подошли к строению. Немного выждав, опасаясь, что его сможет кто-то заприметить, Агафонов завернул за угол и постучал в окно. Ждать пришлось недолго, вскоре занавеска дрогнула и из темноты в окне появилось лицо молодой женщины с красивыми, но размазанными глубокими тенями чертами лица.

Когда она рассмотрела гостя, лицо ее вспыхнуло от радости, она что-то произнесла через толщину двойного стекла, чего Рашпиль не расслышал, и, отпрянув от окна, тотчас утонула в глубоких сумерках комнаты, а следом у дверей туго шаркнул засов; тревожно скрипнули петлицы открываемой двери и взволнованный женский голос негромко произнес:

– Федор, проходи.

– Матрена, ты одна? – поднявшись на крыльцо, спросил Федор. Всматриваясь в глубину ночи, посмотрел по сторонам. Ничего такого, что могло бы насторожить. Привычная московская окраина. Глубокая и темная.

– Одна. Я тебя ждала.

– Мы же не договаривались, – улыбнулся Рашпиль, невольно размякая под горящим взором молодой женщины.

Хотелось верить, что так оно и есть. Если даже и слукавила, то слышать подобное было приятно. Эта девка буквально вьет из него веревки, и ничего поделать с этим Федор не мог. Он ловил себя на том, что ему нравится находиться под девичьим ярмом и исполнять ее прихоти.

– Я тебя всегда жду, – отвечала Матрена, обвив шею Федора длинными руками.

Пятак, спрятавшись в густой тени, был невидим и с интересом посматривал на главаря, представшего вдруг с неожиданной для него стороны. Таким Пятак его не знал. Это нечто новое вызывало интерес – оказывается, Рашпиль может быть и таковым. Раньше все общение Федора с женщинами сводилось к мимолетным встречам где-нибудь на блатхатах, в которых не стоило утруждать себя запоминанием имени очередной избранницы. Странное дело, но в силу каких-то личностных качеств женщинам Рашпиль запоминался, многим навсегда, и редкая из них не искала с Федором следующей встречи.

Похоже, что с этой девахой у него складывалось по-серьезному.

В какой-то момент Федор застыл, принимая откровенную жаркую ласку, расплавившую стальное нутро вора. Замерев, уркаган словно прислушивался к преобразованиям, происходящим у него внутри, а потом вдруг неожиданно, превращаясь в себя прежнего, отнял от шеи девичьи руки и проговорил прежним голосом:

– Я не один, с двумя корешами. Нам нужно перекантоваться некоторое время, а потом мы отсюда уйдем. – Видно рассмотрев при лунном свете в глазах женщины молчаливый протест, продолжил миролюбиво: – Не переживай, не задержимся. – Не дожидаясь ответа, повернулся лицом к черной ночи и, шагнув на лунный свет, произнес в пустоту: – Давай, заходи, бродяги! Что вы там затихарились?

И вернулся в избу, освещенную тусклым светом.

До войны с немцами капитан Вадим Трофимов был участником военной кампании на Халкин-Голе, затем поучаствовал в военном конфликте с Финляндией и нигде не был ранен, каким-то чудом избежал контузии. А ведь побывал в серьезных сражениях, случались моменты, когда думалось – все, хана! Не выберусь! И вот когда казалось, что подошел самый край, далее ничего, только безвременье и чернота, – вдруг самым чудесным образом пришло спасение.

За время боевых действий с немцами его танк подбивали четыре раза. В последний раз было особенно трудно: экипаж посекло осколками, а ему в очередной раз повезло – даже не контузило, а когда выползал из горящего танка, лишь немного обгорел шлемофон. Под свистящими пулями отполз от полыхающего танка и залег за дубом. Разорвавшийся боекомплект высоко подбросил танк и, сорвав с него башню, отшвырнул ее метров на двадцать.

А в этот раз вдруг получил контузию. И не где-нибудь, а за две тысячи метров от передовой линии, что по фронтовым меркам считалось глубоким тылом. Надо же было такому случиться: от сапога отлетела подошва, вот и решил отнести их в полковую сапожную мастерскую, размещавшуюся в пяти километрах от переднего края.

Одинокий немецкий снаряд, вылетевший на авось и разорвавшийся неподалеку, осыпал осколками обломок стены, за которой Вадим успел укрыться. На какое-то время Вадим потерял сознание, а когда очнулся, увидел, что лежит в нескольких метрах от того места, где находился. Ворот гимнастерки почернел, пропитавшись кровью. Разом пропали все звуки. Он видел только людей, стоявших над ним и что-то кричавших. Окружающий мир померк. Прикоснувшись ладонями к ушам, увидел, что они запачканы кровью. Контузия. И, скорее всего, тяжелая.

Насколько она оказалась тяжелой, Вадим Трофимов осознал, когда его поместили в полевой подвижный госпиталь: видел участливые лица врачей, склонившихся над ним, пытался рассказать о своем состоянии, но не мог вымолвить ни слова. С ужасом осознавал, что речь пропала, что сам он обездвижен и не может подняться. А когда ему удавалось чуть пошевелиться, то во всем теле ощущалась невероятная боль.

Как довезли его до эвакуационного госпиталя, капитан так и не вспомнил. Полнейшая амнезия! Просто провалился в какое-то темное безвременье, где провалялся невесть сколько времени, а потом вдруг неожиданно оказался в большой палате, переполненной ранеными. Слух и речь частично восстановились. И Вадим с удивлением узнал, что лежит в Тверском госпитале № 34, куда был доставлен две недели назад. В это время у него случилось серьезное нарушение психической деятельности: он не подпускал к себе никого, громко кричал, накидывался с кулаками на санитаров, полагая, что его окружают фрицы.

На два дня его привязали к кровати, и врачи всерьез опасались, что психика безвозвратно нарушена, без всякой надежды на восстановление. Однако когда к нему в госпиталь приехала жена, состояние Вадима стало приходить в норму. Целый день Лариса провела вместе с мужем: держала его за руку, нашептывала ему добрые слова и не позволяла себе расслабиться даже на минуту. Трофимов вдруг как-то успокоился и крепко уснул здоровым сном, чего с ним давно не случалось. А уже на следующий день Вадим начал спрашивать, где он находится и что с ним произошло. Была ли рядом с ним жена или ему только привиделось?

Ему рассказали, что жена действительно приезжала и провела с ним целый день.

Последние две недели жизнь Вадима состояла из обрывков каких-то видений, большую часть из которых занимала Лариса. Помнится, в одном из снов он близко увидел ее милое лицо, карие глаза, в которых застыли боль, грусть, любовь; в них было много всего, отсутствовало лишь отчаяние. Значит, все это было правдой, наяву, Лариса верит в его выздоровление, а значит, совсем скоро они повстречаются вновь.

Пять лет вместе… А ведь только сейчас осознал, насколько она ему нужна. Всякое бывало – ссорились по пустякам, дулись друг на друга, теперь все в прошлом, что действительно ценно, так это любовь, сумевшая сохранить свежесть первой встречи.

– Когда она приедет еще раз? – спросил Вадим, но голоса своего не услышал. Лечащему врачу пришлось податься немного вперед, чтобы разобрать произнесенные шепотом слова.

– Ваша жена отпросилась с работы только на день. Больше невозможно.

– Как же так? Даже и не поговорили.

В грудь будто ударила дубина, как тогда, во время взрыва, не давая возможности глубоко вздохнуть. Грудную клетку сдавило, диафрагма поднялась едва ли не к самому горлу. Вадим почувствовал приступы рвоты. Отвернувшись от врача, с трудом проглотил неприятный комок, подступивший к горлу. Закрыв глаза, Трофимов попробовал сосчитать до десяти, потребовалось несколько долгих секунд, чтобы справиться со спазмами. Боль в висках раскалывала череп на части, к ней невозможно было привыкнуть, оставалось только смириться и знать, что при следующем повороте головы она усилится, отнимет возможность полноценного сна. Останется только выбрать положение, при котором боль будет не столь сильной, чтобы забыться на какой-то короткий час.

Выздоровление шло тяжело. Случались минуты отчаяния, когда Трофимову казалось, что он не сумеет выбраться из тяжелейшего состояния, а с болью, разрывающей мозг на куски, придется смириться и прожить с ней оставшийся кусок жизни. Но потом понемногу слух стал возвращаться, а вместе с ним речь становилась все более связанной, головная боль понемногу отступала, становилось легче дышать. Толчком к его выздоровлению стало появление в госпитале Ларисы, обрывочные воспоминания о которой он без конца прокручивал в своей памяти.

После излечения Вадиму Трофимову предоставили три дня отпуска. Там же, в госпитале, выдали знак за тяжелое ранение – галун золотистого цвета, который он прикрепил на правую сторону старенькой гимнастерки и немедленно отправился в Москву, где его ожидала Лариса.

Ноябрь выдался морозным. Стылый ветер блуждал по пустынным обезлюдевшим улицам. Встречались лишь отдельные прохожие, спешащие по своим делам: кто возвращался с вечерней смены, а кто, наоборот, торопился в ночную. Через два часа наступит комендантский час, который продлится до четырех утра.

Над городом в системе противовоздушной обороны, закрепленные на тросах, огромными громадинами висели заградительные аэростаты, используемые для повреждений вражеских самолетов, – при столкновении с оболочкой или тросами, на которых были закреплены взрывчатые вещества, самолет получал большие повреждения, а потому бомбардировщики летали на значительной высоте, что затрудняло прицельное бомбометание.

Количество патрулей удвоилось. В ночную пору проверяли всех, следовало поберечься. Глупо было бы попадаться сейчас, когда все самое скверное осталось позади.

Город понемногу погружался в холодный мрак, в окнах не вспыхнет ни искорки. Лишь в апрельскую Пасхальную ночь было разрешено беспрепятственно ходить по Москве. Богоявленский собор в тот день был переполнен верующими. Молились все, не только обычные москвичи, истерзанные военными трудностями, но даже правонарушители. В Пасхальный день было минимальное количество преступлений, что невозможно было сказать в последующие дни. Настроение у всех жителей было приподнятое: фрицев отогнали на двести километров от Москвы. Воздушные тревоги объявлялись только в ночное время. Но никакой паники не наблюдалось, в бомбоубежище брали с собой только самое необходимое: документы, продовольствие, карточки, и, переждав налет, возвращались в оставленные на время квартиры.

Даже наземный транспорт и метро работали в обычном режиме, а если и наблюдались какие-то сбои, то лишь во время воздушных тревог. Ничего необычного, Москва жила по законам прифронтового города.

Поговаривали, что перед Пасхой Иосиф Виссарионович вызвал к себе коменданта Москвы генерал-майора Синилова и поинтересовался: «Можно ли разрешить свободное движение граждан в ночь на пятое апреля? Во время Пасхи?» И комендант, знакомый с криминальной ситуацией в Москве лучше, чем кто-либо, с уверенностью ответил, что гарантирует безопасность граждан и москвичи могут спокойно проводить религиозные обряды.

Ровно в шесть утра следующего дня по радио прозвучало распоряжение коменданта Москвы, разрешающее свободное передвижение в ночь на Пасху. Никто не полагал, что в столице такое огромное количество верующих. Воодушевление было невиданное, храмы были переполнены, а у москвичей только и были разговоры о том, что товарищ Сталин разрешил хождение по Москве в Пасхальную ночь всем беспрепятственно.

– Товарищ Сталин заботится о нас.

Капитан Максимов не был верующим, но тем не менее не удержался и направился в Богоявленский собор. Тешил себя мыслями, что пришел для того, чтобы проконтролировать происходящее. Хотя чего тут контролировать? Народ, сплоченный единой идеей, представлял собой монолитное сообщество, в котором не было ни фальши, ни лжи, и каждый из присутствующих показывал свои лучшие черты характера.

И когда неожиданно еще не старая женщина с горестными глазами на высохшем лице протянула ему свечку, Иван не посмел отказаться, поблагодарив, простоял всю службу от начала и до конца. Помнится, горящая свеча обожгла пальцы своими слезами. А потом, когда собравшиеся стали совершать крестный ход, Иван прошел вместе со всеми вокруг храма.

После того случая в нем что-то перевернулось, Максимов ощущал себя немного другим и понимал, что к прежнему возврата уже не будет. Та свеча, протянутая ему незнакомой женщиной, переживавшей свое глубокое горе, пробила серьезную брешь в его атеистическом сознании.

Позже он не единожды наведывался в церковь. Ставил свечу за упокой умершим родителям, неумело крестился и быстро покидал храм, опасаясь, что его может признать кто-нибудь из сослуживцев.

Прежнего подъема, каковой случился с ним в ночь на пятое апреля, когда крестный ход буквально перекроил его прежнее сознание и вывернул его наизнанку, он уже не испытывал, но вот яркие цветные лоскуты воспоминаний от минувшего всеобщего праздника остались.

Уже в начале сорок второго года в Москве появилось значительное количество грузовых и легковых автомобилей американского производства. Прибывшие машины работали на износ, не ведая о свободных минутах, – только во время поломок и переводили дыхание. По истечении десяти месяцев количество машин иностранного производства не уменьшилось, что не могло не радовать.

Проходя по улице Горького, Иван Максимов увидел «Студебекеры», груженные дровами, которые привезли горожанам для отапливания квартир. Нынешняя зима обещала быть холодной, возможно не такой затяжной и суровой, как в сорок первом, но без печурки не прожить. Борта грузовиков распахнуты, и красноармейцы, сопровождавшие важный груз, скидывали распиленные и порубленные стволы на тротуар, где складывали их в поленницы.

Картина для Москвы прошлой и нынешней зимы привычная.

Максимов прошел дальше и на пересечении улиц увидел за невысоким деревянным забором аэростат, выкрашенный в светло-серый цвет, – огромный, с заостренным носом, он лежал на асфальте. Веревки, вмонтированные в его светло-серую толстую кожу, прикреплены с каждой стороны борта к металлическим штопорам, вбитым в землю. Лежавший на земле, совершенно обездвиженный, аэростат напоминал могучее океаническое животное, невесть каким образом оказавшееся в самом центре столицы.

Казалось, что аэростат набирается сил для вечерней работы. Пройдет несколько часов, и громадина, наполненная водородом, как и сотни ее собратьев, поднимется в воздух. В ноябрьскую пасмурную погоду она сольется с небом в единое целое.

Рядом с аэростатом был установлен пост – две девушки в военном обмундировании не спеша обходили аэростат, выглядящий в сравнении с ними гигантским.

Иван посмотрел на часы, до утренних сводок Советского информбюро оставалось десять минут. Подле черного вытянутого рупора, закрепленного на углу здания, уже собралась значительная толпа. Умостившись на пятачке, собравшиеся перекрыли трамвайные пути. Трамвай, ехавший по припорошенным снегом путям, остановился, немного не доехав до остановки. Из вагона к репродуктору потянулись люди, опасаясь не успеть к началу сообщения Юрия Левитана. Поддавшись общему настрою, Максимов направился к радиоточке.

Взгляды собравшихся, сбитых в плотную толпу, были устремлены к рупору, висевшему на втором этаже здания. Его черное четырехгранное око притягивало к себе встревоженные лица. В ожидании трансляции москвичи вполголоса говорили о происходящих сражениях в Сталинграде, делились последними вестями с других фронтов.

Громко и очень неожиданно, как это часто случается, когда чего-то очень ждешь, прозвучал голос Левитана:

– Внимание! Говорит Москва!.. За восемнадцатое ноября нашей авиацией на различных участках фронта уничтожено пять немецких танков, двадцать автомашин с войсками, подавлен огонь двух артиллерийских батарей, рассеяно и частично уничтожено до роты пехоты противника…

Прослушав сводку Совинформбюро, люди неохотно расходились. Новости, конечно же, хорошие, внушали оптимизм – наши бьют немцев, но уж как-то медленно получается, освобождены лишь небольшие населенные пункты, в которые приходилось буквально вгрызаться.

В последнее время люди много говорили о Сталинграде. Городские госпитали были переполнены ранеными, которых привозили буквально со всех фронтов. Поломанные, порой с тяжелыми увечьями, они в недолгих разговорах вселяли оптимизм в не столь отдаленную победу. По их размышлениям чувствовалось, что в Сталинграде назревает нечто серьезное. Возможно, именно поэтому оперативные сводки Совинформбюро со Сталинградского направления были очень скупы: говорилось лишь об уничтоженной немецкой бронетехнике, о подорванных машинах с немецкими оккупантами, об освобожденных отдельных населенных пунктах. Но хотелось бури, способной снести всю фашистскую нечисть!

Москвичи освободили трамвайные пути. Вагоновожатый, также находившийся среди слушателей, нажал на звуковой сигнал, прозвучавший трескуче, – поторапливал тех, кто еще не успел войти в вагон.

Рядом с Максимовым, забросив на плечи вязанку дров, шла, сгорбившись, пожилая женщина. Скудная ноша выглядела для нее непосильной, но она уверенно короткими шажками продвигалась к пятиэтажному зданию, фасад которого до первого этажа был выложен темно-серым гранитом. В таких домах проживала московская аристократия, квартиры выдавались за особые заслуги, вот только в нынешнее время в своем большинстве они оставались пустыми: одни жильцы были отправлены на восток России поднимать и восстанавливать оборонную промышленность; другие находились на различных фронтах, третьи работали в оборонных научно-исследовательских учреждениях, разбросанных по всему Советскому Союзу, где решались государственные задачи по улучшению боевых качеств создаваемого вооружения.

В опустевших квартирах оставались вот такие старушки, зачастую проживавшие в одиночестве. Максимов, зная бедственное положение жильцов, раз в неделю в качестве начальника патруля обходил вверенный район, стараясь предотвратить возможные ограбления. А их, несмотря на все предпринятые усилия, происходило немало. В последнее время преступники особенно активизировались, в стариках видели легкую добычу.

– Вам помочь? Где вы живете? – Старушка глянула на высокого сильного молодого мужчину с некоторым недоверием, во взгляде так и читалось: «Странно, почему же он сейчас не на фронте? Ведь все мужчины воюют». Развеивая ее опасения, Иван добавил: – Я сотрудник МУРа, вижу, что мы идем с вами в одну сторону, вот решил вам помочь.

– Ну если только так, – неохотно расставалась с поклажей пожилая женщина. – Сейчас-то еще ничего, могла бы донести, а вот неделю назад просто сил не было никаких. Я вот в этом доме живу, в первом подъезде.

Подхватив вязанку дров, Максимов зашагал в сторону ближайшего подъезда.

– А вы что, одна живете? Неужели некому помочь?

– Да я как-то сама справляюсь, – заговорила женщина – У меня ведь трое сыновей. Старший вместе с отцом под Москвой погиб в ополчении. Муж мог не идти, он профессор, а сын вместе с ним на кафедре работал. Очень талантливый был мальчик. – В голосе пожилой женщины прозвучала тоска. Слезы давно выплаканы, оставалась только глухая боль, которую не вытравить никакими снадобьями. Да и надобности в том никакой нет, чтобы показывать перед посторонним глубокое личное горе. Типичное поведение потомственной интеллигентки. – Средний Венечка и младший Лешенька – оба летчики, – последние слова были произнесены с затаенной гордостью. – Вот я и сама думаю на работу пойти куда-нибудь в госпиталь. Я ведь педиатр… Могут, конечно, не взять, не совсем по профилю получается, но я на любую работу согласна, хоть нянечкой! Но чтобы хоть как-то нашим мальчикам помочь… Вот мы и пришли.

Иван Максимов широко распахнул дверь, пропуская вперед женщину. Прошел и сам, попридержав жесткую пружину.

В довоенной Москве каждый подъезд имел собственный запах, можно было безошибочно определить, на каком этаже варят борщ, а где пекут пироги. Даже в самую зимнюю пору в них было тепло и уютно, а сейчас все подъезды, лишенные вкусных запахов, выглядели безликими и холодными.

– На каком этаже проживаете?

– На втором, – произнесла женщина, тяжело ступив на ступеньку. – Вот ведь что старость с человеком делает. Раньше, когда бывала молодая, через ступеньки шагала, а теперь каждую из них буквально с боем брать приходится. Кажется, так нынче говорят… – Поднялись на второй этаж. – Вот моя квартира, – указала женщина на дверь, обитую черным дерматином. – Сейчас я открою, – порывшись в кармане, выудила длинный стержневой ключ с многочисленными насечками. Повернув его дважды в замке, распахнула дверь: – А может, чаю хотите? Знаете, у меня есть кусковой сахар, – слегка понизив голос, произнесла хозяйка квартиры. – Со мной соседка поделилась, у нее сын с фронта в отпуск пришел, вот и принес матери в качестве подарка. Чудак он! Для матери лучший подарок, когда сын живой и здоровый приходит.

Лестничная площадка была полутемной, с улицы едва просачивался вечерний сумрак, освещая лестницу и кусок стены.

– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз. Вот ваши дрова, – положил Максимов на пол вязанку. – Топите на здоровье, чтобы в вашем доме всегда было тепло.

Неожиданно послышался легкий скрип, какой бывает, когда открытую дверь тревожит сквозняк. Капитан Максимов вышел из квартиры и увидел, что дверь в глубине лестничной площадки, српятанная в плотной тени, приоткрыта. Может, соседи просто забыли закрыть дверь, как это нередко бывает?

– Кажется, эта дверь закрытой была?

– Вроде бы, – не совсем уверенно произнесла старушка.

– А кто здесь проживает, не подскажете? – указал Максимов на приоткрытую дверь.

– Иванчиковы тут живут, – удивленно протянула пожилая женщина. – Но они уехали к детям в Свердловск. Квартира пустая. Может, они уже приехали? Странно все это… Люди они аккуратные, всегда за собой дверь закрывали. Мало ли чего может случиться в наше-то время.

– Оставайтесь в квартире и никого не впускайте, – произнес Максимов, доставая из пальто пистолет.

– Хорошо, как скажете, – несколько удивленно протянула женщина.

Приоткрытая дверь, привлекая к себе внимание, поскрипывала на петлях. Приблизившись, капитан Максимов прислушался. За дверью ни шума, ни шороха, ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить. Открыв дверь пошире, в затемненном коридоре он увидел распахнутый шкаф, выдвинутые ящики комода, на полу разбросанные вещи. Прижав пистолет к корпусу, вошел внутрь. Тотчас уловил запах табачного дыма, к которому примешивался несвежий дух человеческого тела.

Осторожно двинулся по длинному коридору, по обе стороны от которого располагались три комнаты, прикрытые хлипенькими дощатыми дверями. Неожиданно за дальней дверью Иван отчетливо услышал шорох. Рванув на себя ручку двери, он увидел в самом углу комнаты мужчину, склонившегося над выдвинутыми ящиками. С растопыренных ладоней свисали цепочки и ожерелья, на дощатый пол падали кулоны, броши, на которые он не обращал внимания и жадно распихивал драгоценности по карманам.

– Поднял руки! – приказал Максимов, нацелив ствол в левую сторону груди неизвестного. Грабитель сжался, сделавшись ниже ростом, медленно поднял руки. Плечистый, крепкий, не более тридцати лет, такой может дать серьезный отпор. – А теперь медленно повернись, чтобы я видел твою рожу. И не дергайся! Если жить хочешь…

Грабитель неторопливо стал поворачивался. У него был хищный профиль, широкие брови, тяжелый подбородок с глубокой ямкой посередине. Неожиданно позади тонко пискнула половица. Резко повернувшись, капитан увидел занесенный над собой пистолет, успел нажать на спусковой крючок, но почему-то выстрела не услышал, и в следующее мгновение его тяжелой плитой накрыла темнота.

Ощущение было таким, будто он едет в поезде и вагоны то и дело слегка подскакивают на стыках, создавая тряску. Очень неприятное чувство, малейшее движение отзывалось в его голове ноющей болью. А ведь помнится, раньше он любил ездить в поездах: заберешься на верхнюю полку, вытянешься во весь рост и просто едешь, ни о чем не думая…

Очнулся Иван оттого, что кто-то усиленно тряс его за плечо. Прежде чем он осознал, что это не поездка в поезде, а нечто совсем другое, через плотную немоту до него пробился чей-то далекий голос. Поначалу он даже не сразу понял, что голос относится к нему, а потом открыл глаза.

– Да очнитесь же вы, наконец!

Открыв глаза, Иван Максимов увидел ту самую пожилую женщину, которой помог донести до квартиры вязанку дров. Вблизи ее лицо выглядело несколько старше. Глубокие морщины, рассекавшие ее потемневшее от старости лицо, напоминали причудливую паутину, а каждая петелька и узор этого причудливого рисунка свидетельствовали о глубоких переживаниях и о горе, что выпали на ее женскую долю. Но были в ее жизни и радостные минуты, о чем говорили сеточки морщин в уголках глаз.

– Что со мной? – спросил Максимов, не осознавая случившегося.

Ему показалось, что он произнес громко и уверенно, но в действительности лишь едва разлепил пересохшие губы.

Старушка невольно подалась вперед, вслушиваясь:

– Что вы сказали?

– Я цел? – произнес он погромче.

– Вы целы. Слава богу, что вы живы, а то в наше время знаете как бывает… На войне всегда знаешь, где враг находится. А тут и в спину могут выстрелить. И так делают! Давайте я вам что-нибудь под голову подложу.

– Не нужно, – произнес Максимов, приподнимаясь. Голова грозила развалиться на несколько кусков. Не хотелось бы, чтобы это произошло… Приложив ладонь к затылку, Иван поморщился – боль усиливалась. На ладони осталась кровь. Сильно шарахнули! Могло быть и хуже.

– Давайте я вашу голову посмотрю. Да вы не бойтесь, я все-таки врач, хотя и детский, и пациентов с травмами головы в своей врачебной практике повидала много.

– Хорошо… Взгляните.

Женщина оказалась опытным врачом, умело ощупала голову вокруг раны, стараясь определить свойства ткани, слегка прошлась по месту удара, выявляя болезненность мышц, после чего вынесла вердикт:

– Молодой человек, вам очень повезло, все для вас могло закончиться гораздо хуже. Никаких переломов я не наблюдаю. Но вот повреждение мягких тканей присутствует. Ударили вас каким-то твердым предметом. Удар пришелся немного по касательной, если бы вы стояли неподвижно, то не исключаю, что произошел бы перелом свода черепа. Вы, наверное, повернулись в самый момент удара, поэтому он получился скользящим.

– Так оно и было, – согласился Иван.

Врач неодобрительно покачала головой:

– Вам бы следовало быть как-то поосторожнее.

– Куда уж осторожнее.

– У вас очень сильное подкожное кровоизлияние. Вам следует непременно обратиться в госпиталь. Это я вам уже как врач рекомендую. Там сделают снимок, все проверят… Давайте я вам рану перебинтую, только никуда не уходите, я сейчас вернусь. У вас, наверное, голова кружится?

– Есть немного, – признался капитан Максимов.

– Посидите вот здесь, – указала доктор на стул, стоявший в самом углу, – а я сейчас подойду.

Женщина вышла. Максимов почувствовал головокружение. Как бы там ни было, но приложились к его голове крепенько. Присел на стул, скрипнувший под его сильным телом.

В этом районе за последнюю неделю было восемь эпизодов квартирных краж. Несмотря на все предпринятые усилия и опрос очевидцев, установить, как выглядели преступники, не удалось. Действовали они всегда наверняка, зная, что хозяева не заявятся в квартиру и находятся за сотни, а то и тысячи километров от своей московской недвижимости. Значит, они работают по надежной наколке. Порой они настолько наглели, что оставались в ограбленных квартирах на несколько дней, понимая, что их никто не потревожит.

По оперативным данным, в этом районе орудовали трое грабителей, но описание их внешности было противоречивым. Теперь имеются хотя бы какие-то ориентиры. Один из них среднего роста, черноволосый. Жаль, что не удалось рассмотреть его лицо, а вот второй был рыжеволосым. Увидеть его удалось вскользь, в момент нанесения удара, когда капитан поворачивался на подозрительный шум. Память не успела запечатлеть детали его внешности, зато отчетливо были видны его рыжие волосы, торчавшие из-под шапки.

А может, произошло как-то иначе? После удара по голове может все что угодно привидеться.

– Я для вас бинт принесла, – произнесла вошедшая женщина, – а еще мокрое холодное полотенце, его нужно приложить к месту удара, тогда быстрее боль пройдет.

– Вы, случайно, не заметили людей, что были в квартире?

Повязка аккуратно легла на голову. Иван Максимов почувствовал некоторое облегчение.

– Заметила, – ответила женщина, перебинтовав голову, связала концы бинта. – Правда, одного, и то со спины. Знаете, я уже не такая, как раньше. Бывает, открою дверь, а ключ в замке оставлю. Вот так и в этот раз случилось. Постучала себя по карманам, а ключа-то и нет. Вышла на площадку и увидела, как эти хулиганы по лестнице сбегают!

– Сколько их было?

– Вы бы, молодой человек, все-таки взяли мокрое полотенце и приложили его к ране, – строго сказала женщина. – Пока не приложите, ничего не скажу!

Пришлось подчиниться. В словах пожилой женщины присутствовала мягкая, но непреклонная воля, которой сложно было противостоять.

– Хорошо, – приложил капитан Максимов мокрую тряпку к ране и действительно тотчас почувствовал облегчение.

– А теперь ответьте мне: как вы себя чувствуете? Голова болит?

– Да, немного побаливает, – согласился Иван.

– А шум в ушах есть?

– Действительно шумит. Ну а так больше ничего такого не наблюдается. И это все. Я в полном порядке!

– Я совершенно не разделяю вашего оптимизма, – все тем же ласкающим строгим голосом продолжала женщина. Наверняка такие интонации приводили в трепет каждого ребенка. – Возможно, ваша травма и не носит столь явных и видимых тяжелых симптомов, но они могут иметь отсроченный характер. Вы можете потерять сознание прямо на улице. Идете себе спокойно, а потом – бац! И вы лежите себе на тротуаре. А еще может быть амнезия. И поэтому лечение вашей травмы требует серьезного и внимательного подхода.

Возможно, что у детского врача давно не было пациентов и она просто соскучилась по любимой работе и сейчас в лице капитана Максимова нашла благодарного больного. Следовало немного подыграть, иначе от нее ничего не добьешься.

– Спасибо, доктор, я так и сделаю. Как только приду домой, так тотчас займусь своим здоровьем. А лучше отправлюсь в госпиталь! – поправился Иван Максимов, заметив, как посуровело лицо женщины.

Строго посмотрев на Максимова, она продолжала:

– Надеюсь, что вы меня не обманываете.

– Конечно же нет… Так вы разглядели этих беглецов?

– Двое уже сбежали с лестницы, я их видела только мельком, а вот того, что бежал третьим, успела хорошо рассмотреть со спины. Он был высокого роста, плечистый. Как-то очень выгодно отличался от тех двоих своей фактурой. А еще волосы у него были рыжие.

– Вы в этом уверены?

– Послушайте меня, молодой человек, я хоть и старая, но маразмом не страдаю. Я даже щетину успела у него рассмотреть на правой щеке, она была такая же рыжая, как и волосы на голове.

– Он что, без шапки был?

– Был он в шапке, а вот только из-под нее торчали рыжие волосы. Их просто невозможно было не заметить. А потом, рыжие люди как-то сразу запоминаются.

– Спасибо вам, – поднялся Максимов, – но мне надо идти. Служба!

– Я бы вам все-таки советовала отлежаться хотя бы пару дней.

– Я учту ваши рекомендации, – улыбнулся капитан Максимов.

Голова раскалывалась. Возможно, и следовало зайти к эскулапам, чтобы посмотрели, что у него с головой, но совершенно не было времени на лечение. Решил вернуться домой и отлежаться в квартире хотя бы пару часов, а там, может быть, боль и утихнет. Никто не должен видеть его слабым.

Варлена уже несколько дней не показывается дома, очевидно уехала в пустующую квартиру своей бабки. Возможно, что именно в ней Варлена встречается со своим «внимательным и заботливым» человеком. Даже прощальной записки не оставила. Хотя какие тут могут быть прощания? Уже объяснились без всяких экивоков, вполне понятно.

Пролежав на спине часа три, Максимов действительно почувствовал значительное облегчение и, поднявшись, отправился на Петровку.

Московский уголовный розыск оставался на казарменном положении. Никто из сотрудников не сетовал, понимали, что на фронте куда труднее. Работали в круглосуточном режиме.

Распорядок оставался прежним: в 9:30 пятиминутка, где детально докладывалось об обстановке в городе за прошедший день. Не оставались без внимания вчерашние дела. Если кому-то требовалось завершить дело об ограблении, убийстве или еще о каком-нибудь тяжком преступлении, к нему прикреплялся оперативник для сопровождения. Кражи также не обходили вниманием, особенно те, что касались продуктовых карточек. К ним самое пристальное внимание. В таких делах нужно ставить точку!

Но в 16:00 все сотрудники прибывают в МУР. Самое трудное откладывалось на потом: нередко в вечернее время приходилось брать банду, каковых в Москве еще было немало.

Времени на полноценный отдых не оставалось. Раскладушки были расставлены прямо в красном уголке. Домой выбирались лишь изредка, по специальному распоряжению начальника уголовного розыска. Кому не досталось места в Красном уголке, спали где придется: в коридорах на скамейках, на стульях, даже на столах. Всегда урывками, времени на полноценный сон не хватало.

Старший майор Рудин, несмотря на кажущуюся внешнюю мягкотелость, интеллигентность, с неизменным старорежимным обращением к своим подчиненным «голубчик» да «милостивый государь», слыл человеком жестким. Впрочем, на такой должности и в столь непростое время, будь он иным, не сумел бы продержаться и дня, и вырвать у него несколько часов в неделю для встречи с близкими было крайне непросто. По его заверениям, такую встречу следовало заслужить, а потому каждый трудился на пределе собственных возможностей.

Однако отыскивались счастливчики, кому удавалось бывать в кругу семьи чаще, чем другим. Причиной тому фатальная случайность, каковой в реальной жизни так мало места. Причем цепляется такая неизбежность к людям, не обремененным какими-то талантами оперативника или даже просто способностями, самым что ни на есть обыкновенным, и следует за ними по пятам, как прирученная собачонка.

Один из таких счастливчиков служил в подразделении капитана Максимова, совсем молодой лейтенант Павел Гурков, призванный из Подольска около года назад, когда большая часть сотрудников отправилась на фронт. Внешне ничем не примечательный – худенький, белобрысый, почти мальчишка. Он едва ли не ежедневно ловил удачу за хвост. Стоило ему выйти из здания МУРа, чтобы отоварить карточки, как непременно натыкался на матерого бандита, находившегося в розыске, и неизменно получал благодарность с записью в личном деле. В управлении справедливо шутили, что вскоре для всех его благодарностей предстоит заводить отдельную папку.

А три месяца назад, проходя мимо магазина, он столкнулся с женщиной, которая сказала, что пожилому человеку сделалось плохо, и попросила его помочь. Глянув на немолодого мужчину, у которого прихватило сердце, он тотчас узнал в нем по ориентировкам опытного щипача[9] по кличке Карась. Как выяснилось немного позже, в карманах Карася обнаружился кошелек той самой дамы, что попросила для него помощь. Профессия щипача требует немало нервов, именно поэтому ею чаще всего занимаются люди молодые, способные выдержать нервные перегрузки. А Карась – человек пожилой, организм уже истощен, физические и эмоциональные ресурсы на исходе, вот защитные механизмы организма и дали сбой. После того как Карась очухался, Павел нацепил на него наручники и препроводил в управление.

Еще более интересный случай произошел с ним в начале декабря сорок первого года, когда Павел Гурков наведался в коммунальную квартиру, комнату в которой снимала его девушка, приехавшая из Подольска. Неожиданно объявили о том, что советские войска перешли под Москвой в контрнаступление. Люди с радостными криками повыскакивали из своих комнатушек в узкий коридор коммуналки. Весть о том, что враг отброшен от Москвы, взбудоражила всех соседей и заставила их броситься в объятия друг друга. Каждый чувствовал свою сопричастность к состоявшемуся подвигу. Лейтенант Гурков выскочил вместе со всеми и тотчас угодил в распахнутые объятия мужчины лет сорока, показавшегося ему знакомым. Оба веселились как дети, а когда первый угар радости иссяк, Гурков вспомнил, что именно его портрет видел в управлении среди разыскиваемых и особо опасных преступников. Ему удалось задержать преступника и привести его в МУР. Как потом выяснилось, в квартире он оказался не случайно и готовил ограбление заместителя директора завода, занимавшего в коммунальной квартире две небольшие комнаты. За это задержание он вновь был отмечен в личном деле и уверенной поступью зашагал к своему первому ордену.

И вот сейчас лейтенант Гурков сидел за своим столом и сиял как именинник. Парню опять повезло. Во время недавнего авианалета он спустился в бомбоубежище и оказался по соседству с женщиной, которая по словесному описанию походила на воровку карточек. На протяжении последних трех месяцев ее пытался разыскать целый отдел: караулил в магазинах, ходил по рынкам, разыскивая ее в толпе покупателей, расспрашивал свидетелей – и все без толку! А этому счастливцу опять повезло – села прямо рядом с ним и даже старалась любезничать. После завершения авианалета лейтенант попытался надеть на нее наручники, но женщина вдруг стала проявлять строптивость и старалась затеряться в толпе. Гурков, ухватив воровку за рукав, произнес:

– Если надумаешь улизнуть, то я всем объявлю, что ты воруешь продуктовые карточки. Знаешь, что с такими бывает? – Давая понять, что готов осуществить угрозу, добавил: – Они тебя, гадину, здесь же, в метро, и похоронят! Ты этого хочешь?

Воровка в страхе закачала головой:

– Не-ет.

– Тогда подставляй руки!

Защелкнув наручники, Павел спокойно вывел ее из метро – со стороны могло показаться, что они представляют собой пару, – и препроводил в отдел краж.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством Иван Максимов собрал оперативников в своем кабинете, посмотрел на лейтенанта Гуркова, усиленно пытавшегося скрыть распирающее его ликование (в качестве премии старший майор Рудин разрешил ему три дня переночевать дома), и спросил:

– Опять тебе повезло?

– Случайно получилось, товарищ капитан.

– А мне вот не очень повезло, – притронулся Максимов к бинтам на голове. – Наша задача остается прежней: отыскать убийц инженера Колокольцева. Нам известно, что их было трое. Свидетели преступлений дали краткие описания их внешности… Грабителей, напавших на меня, тоже было трое. К сожалению, мне не удалось рассмотреть их лица, но про двух могу сказать, что один из них был крепкого телосложения, среднего роста. Кажется, немного прихрамывал. Второй был высокий и рыжий. Примета для нас очень удобная, не так уж много рыжих преступников. Допускаю, что это одна и та же банда. Во всяком случае, словесные описания очень подходят. Жестокая и дерзкая банда, которая не останавливается ни перед чем! Теперь нам становится понятно, что они занимаются еще и квартирными кражами. Ориентировки у нас есть. Преступник рыжий, высокий, хорошо сложен. Действует быстро, у него хорошая реакция. Просто появился из ниоткуда и ударил меня по затылку. Я успел заметить цвет его волос, когда повернулся на скрип половицы. Думаю, что они не оставили бы меня в живых, если б знали, что я уцелею. Наверное, решили, что я не один. Случайность спасла! – Посмотрев на часы, сказал: – Пятиминутка закончена! А теперь расходимся. У каждого из нас много работы. Но чтобы в шестнадцать ноль-ноль все были на Петровке. Доложите о результатах.

Иван Максимов дошел до церкви Вознесения Христова, а далее повернул к дому Ирины, до которого было метров двести. Небольшой сруб, прятавшийся между двумя бараками, покрашенными в темно-зеленый цвет, нашел без труда. Через маскировочные занавески едва пробивался тусклый рассеивающийся свет. Деликатно постучался в узкую дощатую дверь.

– Кто там? – прозвучал встревоженный женский голос.

– Это капитан Максимов, помните, я у вас брал свидетельские показания?

– Помню, я к вам приходила после того раза.

Внутри хлипеньких досок тяжело провернулся ключ в замке, и дверь распахнулась. Ирина стояла в глубокой тени, сумерки в комнате лишь подчеркивали ее молодость, а улыбка, застывшая на ее полноватых губах, добавляла ей привлекательности.

– Проходите, – произнесла девушка, отступая в сторону.

Капитан Максимов прошел в нагретую избу. Странное дело, но эта небольшая хибара, продуваемая по углам, показалась ему теплее собственного дома.

– Это хорошо, что вы спрашиваете, кто за дверью. В прошлый раз вы впустили нас не спросив.

– Учла ваше замечание.

– Вы что-то хотели мне сообщить? – спросил Иван, посмотрев на хозяйку дома. В глазах девушки растерянность, говорившая о многом.

– Вы снимайте верхнюю одежду, у меня здесь натоплено.

Сняв пальто, Максимов повесил его на вешалку и присел к столу. Девушка как-то уж особенно осторожно опустилась напротив. Расстояние между ними небольшое, какой-то метр. Из-под коротенького ситцевого платьица выпирали круглые коленки. Иван невольно отвел взгляд, зная, что не выдержит, пройдет минута-другая – и ему вновь захочется взглянуть на все эти правильные женские анатомические линии.

– Даже не знаю, как вам сказать… Со мной впервые такое. Мне просто хотелось вас увидеть… еще раз.

Капитан улыбнулся: вот оно как получается, везде все рушится, а тут свет. Так тоже бывает.

– Это именно то, что вы хотели сказать мне лично?

– Да. Может, выпьете чаю, товарищ капитан? – с надеждой спросила девушка. – У меня и печенье есть. «Московское», мое любимое.

Отказать девушке с широко распахнутыми глазами было невозможно.

– С удовольствием, Ирина. Печенье – это хорошо. С детства его люблю. Только давайте договоримся, что в следующий раз я уже буду с печеньем.

Глаза девушки полыхнули радостью:

– А вы придете в следующий раз?

Вопрос застал врасплох.

– Ну-у… по долгу службы.

– А вы и просто так приходите.

– Постараюсь.

Девушка открыла створки навесного шкафчика, встав на носочки, отчего ее платье слегка приподнялось, показав упругие белые бедра. Иван не без труда отвернулся, не хватало еще, чтобы хозяйка застала его за разглядыванием стройных ножек.

Ирина поставила чайник. Расставила на столе чашки. Разложила печенье.

– Вы обещаете?

Еще один вопрос, на который трудно ответить.

– Да.

– Только не обманите, товарищ капитан. Девушек нельзя обманывать.

– Я это знаю, – легко согласился Максимов. – Только чего вы меня все товарищем капитаном называете? Можете звать по имени, Иваном. Запомнить нетрудно.

Хозяйка дома разлила душистый чай по чашкам. Пили молчком, с улыбкой поглядывая друг на друга. Ели рассыпчатое печенье. Затянувшаяся пауза не тяготила, наоборот, сближала их, как будто бы между ними возникло общее переживание.

Допив чай, Максимов поднялся:

– Пойду я. В шестнадцать ноль-ноль я должен быть на Петровке.

– Я буду вас ждать. Вы обещали.

– Если обещал, значит, буду.

Иван поймал себя на том, что ему совершенно не хочется никуда уходить. Придется нырять из тепла в стужу, но было еще и другое – расслабило женское тепло, которого ему так не хватало в последнее время. Медленнее, чем следовало бы, вдел руки в рукава пальто, так же неторопливо нахлобучил шапку.

Хотелось что-то сказать подходящее для этого случая. Но так ничего и не подыскал. Попрощавшись, вышел на улицу.

Стромынка – небольшая улица у трех вокзалов. Не центр, конечно, но и не окраина города. В дневные часы, несмотря на военное время, многолюдная. Улица с большой историей, можно сказать, что старинная. В качестве аппендикса она осталась от прежнего величественного тракта, что уводил из Москвы во Владимир. Сейчас этот небольшой участок дороги был застроен казенными домами вперемешку с жилыми строениями, среди которых встречалось немало добротных. Привлекательность улице придавали бульвары и скверы, выглядевшие в военное время запустелыми. В двух бульварах на бетонированной площадке, спрятавшись в глубокие траншеи, стояли зенитки. По соседству разместились блиндажи. Улица в комендантский час пустела. Можно было встретить лишь редких прохожих, привлекавших внимание военных патрулей, которых в этой части города, застроенной каменными домами, тоже было немало.

До комендантского часа оставалось минут сорок. Следовало поторопиться. Этот район прочесывал конный патруль. Прошли дворами и вышли в короткий безлюдный переулок.

– Сегодня ко мне приходил человек от Рашпиля, – произнес Семен, посматривая по сторонам. Переулок пустынный, темный, унылый, в окнах, спрятанных маскировочными сетками, ни огонька, ни искорки.

– И чего он хотел? – спросил брюнет, шедший справа, подволакивающий ногу.

– Сказал, что у нас глаза жадные, а рты голодные. Посоветовал умерить аппетит, – усмехнулся Сема. – Советовал по-дружески, как он выразился, свалить с Тишинского рынка. Дескать, нам ничего там не светит, а если останемся, так хуже будет.

– Это он зря, – плотоядно заулыбался брюнет.

– Тесно нам становится. Вот что сделаем… Нестер, узнай, где Рашпиль обитает, хочу визит ему нанести. А там посмотрим, как карта ляжет… Гера, у тебя пожрать что-нибудь есть? – повернулся Рыжий к приятелю, поотставшему на полшага.

– Обижаешь, Сема, – ответил крепкий худощавый парень лет двадцати пяти, нос у которого был перебит. – Сальцо имеется, колбаса домашняя, сегодня утром на рынке купил, а еще и водочка будет.

– То что нужно, – похвалил Рыжий. – Сегодня целый день шарахаюсь из одного конца города в другой. Хочется посидеть, культурно отдохнуть. Марухе какой-нибудь подол задрать! Девку можешь какую-нибудь на хату привести?

– Сейчас не самое подходящее время по городу шататься, можно и на патруль нарваться. А патрульные особенно не любят себя разговорами утруждать.

– Это верно, – согласился Семен. – Жаль, что не позаботились загодя… Только мы о бабе подумали, а она тут как тут, – глянул он на соседний дом, к которому стремительно приближалась девушка лет двадцати. – Всегда знал, что где-то там наверху нам кто-то помогает. Я такого шанса не упущу. Потопали за ней!

Девушка зашагала вдоль здания быстрым шагом, на пустынной улочке глухо раздавался скорый стук ее каблучков.

– Откуда она идет? – спросил худощавый блондин.

– Наверняка со второй смены, – предположил брюнет. – Как раз в это время пересменка.

– А какая вам разница, откуда она идет? Не думал, что вы такие романтики, – усмехнулся Рыжий. – Никогда не поверю, что с такой задницей можно где-то за станком работать. От хахаля своего топает. Пальтишко-то у нее не из дешевых. Такое на полторы тысячи на рынке потянет. Посмотри на ее сумку… Наверняка там полкило колбасы лежит за все ее старания. Уверен, такая баба подмахивает классно!

Стараясь держаться на значительном расстоянии, они последовали за девушкой. Беспечно, не замечая опасности, она углублялась в темный двор, засаженный молодыми липами. Неожиданно девушка остановилась около подъезда и потянула на себя дверь. Привычно, безо всякой опаски вошла в здание.

– За ней! – проговорил Семен и устремился за девушкой.

Юркнув в подъезд, он легко взбежал по затемненной лестнице и догнал девушку на площадке между первым и вторым этажом. Ухватив ее за плечи, он посмотрел в ее испуганные глаза и проговорил, стараясь унять сбившееся дыхание:

– А ты даже прекраснее, чем я думал. Где же ты такая краля пряталась от меня? Почему же мы только сейчас с тобой повстречались? А я ведь столько девок перепортил и столько баб помял, прежде чем тебя нашел, такую красотулю! Детка, обещаю тебе, что мы с тобой больше никогда не расстанемся, я буду ласков с тобой, – произнес Семен, глядя в перепуганные девичьи глаза, после чего впился в перекошенные от ужаса девичьи губы своими губами. И тотчас почувствовал нешуточное сопротивление. Девушка пыталась вырваться из его крепкой хватки, но чем сильнее она пыталась отстраниться, тем жестче становились его объятия.

– Я буду кричать! Отпустите меня! – выкрикнула девушка.

– Ты меня разочаровываешь. Разве я мечтал о такой девушке? Моя девушка должна быть ласковой и покладистой. У нее должен быть милый и ласкающий голос. Я должен возбуждаться, едва его услышу. А ты кричишь как базарная торговка. Пойми меня, милая, тебе это не идет. Ты другая, ты совершенно ничего не знаешь о себе, ты прекрасна, как весеннее утро!

Руки Семена расстегнули на девушке пальто и принялись шарить по ее телу, задирать платье.

– Отпустите меня! – взмолилась девушка, пытаясь оградиться от бесстыжих рук.

– Ты думаешь, я тебя лапаю? – продолжал Семен трогать ее тело. – Я просто тебя глажу. Какое у тебя тельце сдобное, давно мне такая бабонька не попадалась.

– Сема, я после тебя, – проговорил Нестер, плотоядно улыбаясь. – Не побрезгую!

– Умеешь ты уговаривать. Лады! Ты второй. Не могу же я хорошего человека обидеть. Да и барышня тоже не возражает. Вон как на тебя поглядывает, я даже начинаю ревновать.

– Помогите!!! – закричала девушка, вырываясь из рук насильников.

– Держи ее покрепче, – приказал Рыжий. – Снимай платье, оно еще нам пригодится.

– Уйдите… Помогите!!!

– Крепче держи! – Семен рванул на девушке платье, сердито затрещала разорванная ткань. – Что же ты меня разочаровываешь, красавица? Я думал, мы с тобой всю жизнь проживем рука об руку, а ты вон как со мной, – говорил он, поглаживая ее оголенную грудь. – А теперь давай, нагнись, моя радость!

– Что вы делаете, твари? – неожиданно раздался громовой голос, и на лестничную площадку стал спускаться невысокого роста, но очень крепкий капитан-танкист, будто бы сплетенный из стальных тросов, с орденом Красной Звезды на гимнастерке. – Оставьте девушку!

– Послушай, капитан, шел бы ты к себе, а то…

Договорить брюнет не успел – сильным ударом в челюсть офицер опрокинул его на пол. Другим ударом сбил с ног худощавого, шагнувшего навстречу. Бил сильно и точно, в руках была сила, и двигался он прямо на Рыжего, продолжавшего держать в руках девушку.

– Никуда ты, тварь, от меня не денешься, – как неотвратимое наказание, надвигался на Рыжего капитан. – Оставь девушку, давай поговорим с тобой как мужчины. Хотя какой ты мужчина, ты тварь ползучая! Ты хуже фашиста! Пока мы врага на фронте бьем, ты наших девчонок бесчестишь, за которых мы жизни кладем!

Отпустив девушку, которая быстро побежала вниз по лестнице, Рыжий немигающим взором стал наблюдать за приближающимся капитаном. Гимнастерка на нем неновая, многократно стиранная, в поясе ее стягивал офицерский ремень.

– Я тебя, гниду, собственными руками задушу, – приподнял он тяжелые широкие ладони, приблизившись еще на шаг.

Семен не думал отступать, со спокойной уверенностью наблюдал за приближающимся офицером, и, когда капитан приблизился на расстояние вытянутой руки, он неожиданно вырвал из кармана револьвер и не мешкая дважды выстрелил ему в грудь.

Звук пистолетного выстрела громким эхом отозвался на лестничной площадке, хлопком стукнул в каждую дверь. За ним последовал истошный женский вопль, на который Рыжий даже не отреагировал. С любопытством матерого хищника, наблюдавшего за агонией смертельно раненной добычи, он стал смотреть, как танкист вдруг приостановился, как если бы прислушивался к тем изменениям, что происходили в его не так давно сильном теле. В глазах умирающего промелькнуло нечто похожее на растерянность: «Как же так, какую-то минуту назад я был уверен в своем сильном теле, знал, что оно меня не подведет, а теперь не способен сделать ни шагу».

Тело танкиста все более наполнялось смертельной тяжестью, свинец, засевший в груди, казался огромным. Преодолевая притяжение, он сделал сначала один шаг, потом другой. Собравшись с силами, поднял руки, чтобы дотянуться до убийцы, но потом завалился набок и упал на лестничную площадку, стукнувшись головой о кафельную плитку. Наклонившись к убитому, Семен сорвал с гимнастерки орден и положил его в карман:

– Тебе он больше не понадобится.

На верхнем этаже хлопнула дверь, за ней – вторая, и старушечий голос вопросил:

– Варя, ты слышала? Кажется, стреляли?

– Это не у нас, – отозвался ей другой голос. – Где-то на улице, сейчас то и дело палят.

Оставаясь невозмутимым, Рыжий поднял воротник, надвинул на лоб кепку.

– Что-то день сегодня не задался. Ни жратвы, ни баб… А где наша сучка? Сбежала! Отыскать бы ее нужно!

– Уходим, Сема! Не ровен час, менты объявятся, – произнес блондин с перебитым носом.

Вышли из здания. Стараясь не привлекать к себе внимания, неспешно направились в сторону темного сквера, разбитого неподалеку.

– Такое настроение испортила! Из-за одной сучки целый день к чертям полетел! Ни денег, ни бабы! Ладно, еще не вечер, придумаем что-нибудь. Главное, на патруль не напороться.

Сержант Уланов и рядовой Збруев подошли к угловому зданию на улице Стромынка, когда прозвучало два пистолетных выстрела. Их можно было бы спутать с хлопками фейерверка, каковые нередко прежде можно было слышать в мирное время в Москве во время празднования какого-нибудь события. Вот только в нынешние дни как-то не до праздников. Вслед за хлопками раздался женский визг, приглушенный расстоянием. Хлопнула подъездная дверь. Еще один вопль, столь же отчаянный.

До начала комендантского часа оставалось каких-то полчаса, смена заканчивалась. Тот редкий случай, когда дежурство проходило без каких-либо происшествий: не случилось даже мелких краж, какими нередко промышляли малолетние изголодавшиеся пацаны. Все было ровно, как если бы дежурство проходило не в прифронтовой Москве, а в мирное время где-нибудь на подмосковной окраине. В войну так не бывает. Знали, что худшее может произойти даже в последнюю минуту, но втайне надеялись, что такого не случится.

Однако все-таки случилось. Надежды на благоприятное завершение дежурства перечеркнули два пистолетных выстрела, прозвучавшие один за другим, трагичность которых усиливал истошный женский крик.

– Кажется, в том доме, – сказал старший патруля сержант Уланов, указав на угловое здание, стоявшее рядом со сквером; спрятавшееся в глубокой тени, лишенное каких-то архитектурных изысков, оно напоминало огромный темный куб. – Давай туда! Бегом!

Распахнув дверь подъезда, услышали встревоженные голоса.

– Надо же, как оно бывает, – скорбно говорил женский голос. – Вадим ведь только что из госпиталя приехал.

– На войне даже не ранило, а в Москве, в тылу, бандиты убили! – вторил другой. – И такого человека! Всегда улыбнется, доброе слово для каждого найдет…

Поднявшись по лестнице, милиционеры увидели на лестничной площадке военного с капитанскими петлицами, лежащего на боку. Кафельный мозаичный пол был обильно залит кровью. Полуоткрытые глаза оставались неподвижными и смотрели куда-то в сторону подъездного окна, что-то высматривая в ночи, и совершенно равнодушные к тому, что происходило рядом.

При виде милиционеров собравшиеся затихли.

– Что здесь произошло? – спросил Уланов у женщины лет пятидесяти, стоявшей на лестнице.

– Вот… Военного убили, – указала она рукой на лежавшего на полу капитана. – Два выстрела услышали. Мы вышли, а он уже здесь лежит. Хотели помочь, но уже поздно было. Не дышит уже…

– Вы знаете этого человека? Из какой он квартиры? – спросил сержант и обвел собравшихся долгим взглядом.

– Это Вадим Трофимов, сосед наш. Из госпиталя он вчера пришел… На третьем этаже живет в двадцать третьей квартире. Точнее, жил… Вдвоем с женой. Она три дня назад к свекрови уехала, у той с сердцем плохо стало. Старшего сына под Ленинградом убило, а тут и младшего потеряла…

– Что здесь произошло, можете сказать?

Входная дверь опасливо скрипнула, как если бы кто-то не решался прервать разговор.

– Я знаю, что произошло. Этот человек спас меня, – проговорила вышедшая на площадку девушка. – Когда я зашла в подъезд, за мной увязалась троица каких-то парней, они догнали меня и стали срывать одежду. Я стала кричать… Мне на помощь вышел этот мужчина. Ударил одного и другого, они упали, а третий ему в грудь из пистолета выстрелил.

– Как выглядел тот, что стрелял?

– Крупным он был, рыжим. А другие поменьше ростом.

– Какого возраста?

– Всем не более тридцати. Может, даже двадцать пять.

– Вы можете сказать, куда они ушли?

– Могу, – ответила девушка. – Они направились в сторону сквера.

– Где вы живете?

– На последнем этаже, в тридцать первой квартире.

– Вызовите кто-нибудь помощь и милицию, преступники не могли уйти далеко! – выкрикнул старший наряда, уже сбегая по лестнице.

Распахнув входную дверь, милиционеры выскочили в ноябрьский холод и устремились в сторону сквера. Пустынный, с редкими деревьями, лишенными листьев, он выглядел неуютным. Вокруг ни огонька. Пересекли сквер по асфальтированной дорожке и выскочили на противоположную улицу, разбегающуюся в обе стороны. Начинался промышленный район, застроенный складскими помещениями, одноэтажными цехами, ремонтными мастерскими, в ночное время совершенно безлюдный.

– Збруев, ты давай беги в эту сторону, – указал сержант на заводские постройки, тянувшиеся вдоль улицы, – а я к Стромынскому переулку.

– Понял!

Сержант Уланов не пробежал и двухсот метров, как увидел шедших по тротуару трех мужчин, походивших по описанию на преступников. Крупный, плечистый шел посередине, двое других, по сторонам, едва поспевали за его размашистым шагом. Только приблизившись, понял, что это не те. Один из троицы был красноармейцем с вещмешком за плечами, а двое других значительно старше и не подходили под описание.

Преступники не должны уйти далеко, должны быть где-то неподалеку.

– Чуть не вляпались, – раздосадованно произнес Семен, когда отошли от места происшествия на значительное расстояние. – Девка как вопила! Весь дом переполошила! Ладно мусора не нагрянули, вовремя сдернули. Теперь у меня и орден есть, – вытащил он из кармана орден Красной Звезды.

– Зачем он тебе?

Расстегнув пальто, он прикрутил орден на пиджак.

– Для форсу! И бабы больше любить станут. Они обожают героев. Глянь туда, – кивнул Семен в сторону одинокого прохожего, шедшего на противоположной стороне.

В отличие от большинства прохожих, торопившихся в вечерний час к дому, чтобы успеть отдохнуть, перекусить тем, что имелось, да и лечь побыстрее спать, потому что завтра их ждал точно такой же бесконечный день, этот прохожий шел неторопливо. Похоже, что он наслаждался одиночеством, даже приостанавливался перед некоторыми зданиями, чтобы рассмотреть фасады, а потом двигался дальше, столь же беспечно. Между пальцев тлела папироска. Иногда он прикладывал ее к губам, и тогда огонек вспыхивал интенсивно, освещая тонкие и капризные губы курильщика.

Прохожий явно не походил на обычного гражданина, обремененного длительным стоянием у токарного станка, или служащего на каком-то закрытом производстве. Он больше напоминал обычного бездельника, вышедшего в полуночный город, чтоб подышать свежим воздухом.

Одет броско, дорого. Было видно, что он умеет носить дорогую одежду, чувствовал себя в ней комфортно и обладание столь дорогостоящими вещами доставляло ему немалое удовольствие.

Вся легкая промышленность перешла на военные заказы – шили обмундирование для бойцов, а потому даже гражданские нередко носили галифе, гимнастерки, сапоги, а то, что имелось из гражданского, так это исключительно довоенные запасы, часто основательно подшитые и подлатанные.

На его плечах был кожаный плащ из мягкой ткани и хорошей выделки, каковой не встретишь даже у комиссаров. Не ширпотреб, а исполненный на заказ хорошим мастером, стоивший немалых денег. На голове меховая шапка с козырьком. На ногах сапоги на толстой подошве, шею обвивал светлый шарф.

– Ты посмотри на этого фазана, как вырядился! И где он только так прибарахлился? На Тишинском рынке такой клиф не сыщешь. Двигаем к нему! – поторопил Семен.

Мужчина прошел переулок, вышел к трехэтажному зданию с мезонином и остановился у самого угла, что-то высматривая.

– Послушай, фраер, – зашел со спины Рыжий, – ты, случайно, не нас ищешь?

Хромой с блондином зашли сбоку, закрывая пути отхода.

Прохожий повернулся и равнодушно посмотрел на подошедшего. Взгляд холодный и острый, как клинок кинжала.

– А кто ты такой, чтобы я тебя искал? – усмехнулся незнакомец, воткнув в уголок рта папиросу. Смотрел строго, будто бы ржавым гвоздем душу ковырял.

– Не страшно тебе по тупикам тут шастать? – усмехнулся Семен, сунув руку в карман. Пальцы натолкнулись на холодную сталь пистолета, придав смелости.

По уверенности, с какой держался незнакомец, было понятно, что перед ним самый настоящий хищник. Даже сейчас, оказавшись в ловушке, он не чувствовал себя загнанным, держался свободно, даже раскованно, как если бы не он, а приблудная шпана угодила в его западню.

На красивых капризных губах – снисходительная усмешка.

– А ты кто такой, чтобы я перед тобой ответ держал? Уж не попутал ли ты масти, фраерок?

– Я тебе не фраерок.

– Тогда обзовись!

– Много чести!

Вытащив из кармана наган, Семен направил его в грудь незнакомцу. Буквально впился в его лицо острым взглядом, ожидая увидеть в глазах смятение. Но тот, проявляя характер, равнодушно посматривал на направленный ствол, на троицу, его окружающую. Уверенно держал марку, как и положено сильному, красивому и очень опасному зверю. Ни суеты, ни каких бы то ни было лишних движений. Ничего показного. Это не закалка, это порода, по-другому хищные звери вести себя не умеют.

Сделав затяжку, «породистый» отшвырнул в сторону измятую папиросную гильзу, в полной уверенности, что получит ответ на свой вопрос. А еще знал неоспоримое – его не убьют, во всяком случае не сегодня.

– А ты, я смотрю, дерзкий. Далеко пойдешь, если голову не оторвут.

– Снимай шкуру, фартовый, – качнул стволом Семен.

– А если не сниму, убьешь, что ли? – усмехнулся незнакомец. – Не жалко будет пальто такое дырявить? Кровью ведь зальешь, тогда много за него не дадут.

– Сойдет и так, отдам марухе, а она кровищу затрет, как новое будет!

– Новым клифт уже не станет, – нахмурился незнакомец.

– Даю пять секунд. Советую уяснить правильно. Раз, два… – Рыжий сместил ствол на левую сторону груди незнакомца. Пистолет держал уверенно, как человек, привыкший обращаться с оружием. Плотно сжатые губы демонстрировали решительность.

– Вижу, что тебе клиф мой приглянулся. Что ж, владей, – снял фартовый с плеч новое пальто и небрежно бросил его на землю.

Брюнет поднял кожаное пальто и принялся рассматривать его со всех сторон.

– Клиф-то еще с меховой подкладкой. Вот живут же люди! Где только деньги на такую шкуру находят?

– Капор[10] давай.

Помедлив, фартовый снял с головы шапку и протянул ее брюнету.

– А теперь копыта сбрасывай, – приказал Рыжий, указав на хромовые сапоги. – Вижу, что ты фартовый, наверняка себе еще надыбаешь, а нам такая обувка еще понадобится.

– Обувка, значит, тоже тебе моя приглянулась. Ладно, забирай. – Присев прямо на асфальт, фартовый принялся стягивать с ноги сапог. Новая кожа, начищенная до блеска, слегка поскрипывала, бликовала слабым лунным светом. – Видно, в этот раз маруха меня не дождется, не босым ведь к ней топать. Ты бы хоть себя назвал, чтобы я знал, с кого мне должок спрашивать.

– Ищи Рыжего, фраер. Может, и отыщешь.

Сапоги сползали неохотно, как если бы не желали расставаться с хозяином.

– Забирай обувку! Только кого ты фраером обзываешь? – зло процедил фартовый. – Мои портаки сами за себя говорят, – показал он тыльную сторону ладоней с выколотыми на них перстнями. – Я Рашпиль! Слыхал о таком?

Ответить Семен не успел.

– Поднял руки! – прозвучал за спиной чей-то грозный и властный голос. – Милиция!

Повернувшись, Сема отскочил в сторону и тотчас выстрелил на голос. Попал прямо в сердце. Сержант Уланов скончался раньше, чем его тело коснулось земли. Раскинув неровно руки по сторонам, он продолжал сжимать в ладони «ТТ», как если бы оружие оставалось единственной ниточкой, связывающей его с бренным миром.

Вырвав из руки убитого пистолет, Рыжий выкрикнул:

– Все, уходим! Сейчас здесь будет толпа легавых!

– Куда торопишься? Мы с тобой еще не договорили, – распрямился фартовый. – Или тебе мои сапоги без надобности?

Приостановившись, Семен посмотрел на фартового, продолжавшего стоять на прежнем месте. Оба одного роста, одной комплекции. Оба сильные хищники. Даже внешне походили друг на друга, как если бы между ними существовала какая-то загадочная связь. Фартовый понимал, что отступать нельзя, – хищник не должен показывать спину; если предстоит умереть, так только получив пулю на вздохе. Рашпиль видел ствол, направленный в его грудь, и понимал, что от безмолвия его отделяет какое-то мгновение. Но почему же оно затянулось? Почему Рыжий в него не стреляет? Окажись он на месте этого Рыжего, так давно бы нафаршировал наглеца раскаленным свинцом. Хочет увидеть в его глазах страх? Так этому не бывать! Вор не будет умолять о пощаде.

– Иных от страха трясет, а ты, я вижу… разговорчивый.

– Чего ждешь? Стреляй! – едва ли не потребовал фартовый.

– Рашпиль, считай, что тебе сегодня крупно повезло. Сапоги… Считай их моим подарком тебе. При следующей нашей встрече на фарт не надейся. – Сунув пистолет в карман, Рыжий вместе с приятелями исчез в ближайшем переулке.

На улице было холодно. Морозец крепчал. Странное дело, но Агафонов даже не чувствовал холода. Все внимание было сосредоточено на другом. На темной стороне улицы раздался дружный топот приближающихся милиционеров. Через минуту они будут здесь. Чего уж он точно не желал, так это объяснений с милицией.

Обувшись, Рашпиль приподнял ворот фланелевой рубахи и заторопился дальше по улице. «Жалко, конечно, клифт, отличная была вещица. Но ничего, еще прибудет! Главное, что у самого шкура осталась целой!»

Убитого милиционера обнаружил патруль, прибежавший на выстрелы.

Удивительное дело, комендантский час, ночное время – не самое благоприятное время для прогулок, однако к тому времени, пока прибыла оперативная группа уголовного розыска, народа у трупа собралось немало. Стояли немного в сторонке и глазели на распластанное тело милиционера. Как выяснилось впоследствии, никто из них не был свидетелем произошедшего: кто шел со смены к дому, а кто, наоборот, торопился к рабочему месту. И вот сейчас застряли у места трагедии, позабыв на короткое время о том, куда так торопились.

Убийство милиционера – всегда случай чрезвычайный, на такое преступление решается пойти не каждый злоумышленник, понимая, что после возможной поимки последует высшая мера. Но эти преступники хладнокровно перешагнули красную черту, а значит, при очередном столкновении с милицией они будут также, не задумываясь, стрелять на поражение. И число таких преступлений будет только увеличиваться. Терять им совершенно нечего.

Милиционер, лежавший на мокром асфальте, был совсем молодым, еще парнишка, всего-то двадцать лет от роду. Служил на соседнем участке, все просился на фронт, полагая, что там, на линии огня, он будет более полезен. Совсем не подозревая о том, что в тылу такая же война, столь же бескомпромиссная и жестокая, вот только враг не столь очевиден, а порой невидим совсем, имеет множество масок и нередко прячется под личиной добропорядочного гражданина. И нужно не только уметь хорошо владеть оружием, но и обладать набором качеств, позволяющих в облике обычного человека рассмотреть непримиримого врага. Удается такое не каждому. И, как расплата за близорукость, отнятая жизнь.

Стужа усиливалась. Синоптики заверяли, что к завтрашнему дню ожидается значительное понижение, едва ли не до минус двадцати, а ведь это только ноябрь, не самое холодное время года. Что же тогда будет твориться в зимние месяцы?

Подошел эксперт майор Сизов, равнодушный и холодный, как могильная плита. Как ему удается оставаться таким? А может, это некий выработанный элемент защиты против повального насилия, свидетелем которого он становится едва ли не ежедневно? Иван Максимов подумал о том, что ни разу не видел, чтобы майор улыбался. Он вообще был от природы человеком смурным, немного замкнутым, что совершенно не сказывалось на его деловых качествах: аккуратен, педантичен, от его пристального всевидящего взора не могла укрыться даже мелочь.

– Нашли что-нибудь интересное?

– Кое-что имеется, – выразительно протянул криминалист. – Могу сказать, что на месте преступления, кроме самого милиционера, были еще четверо. Трое были обуты в офицерские хромовые сапоги сорок третьего и сорок второго размера, а вот четвертый носил какие-то раритетные американские ботинки. Такие нечасто можно встретить даже на барахолке. Могу предположить, что этот четвертый небедный человек, такие ботинки стоят очень дорого.

В рассуждениях криминалиста всегда было много такого, что приходилось принимать сразу на веру, как если бы он располагал некой сакральной тайной, которую знал только он один. Порой его всеобъемлющие заключения, за которыми прятались глубинные познания в области криминалистики, несказанно раздражали, хотя лично к нему Иван не имел никаких претензий, наоборот, выделял его среди прочих специалистов, с которыми прежде его связывала служба. Пятидесятилетний Сизов в профессиональном отношении был на голову выше каждого из них.

Сказал, что это американские ботинки, и приходится верить.

И все-таки, все-таки…

– А почему вы решили, что это именно американские ботинки, а не английские или швейцарские? В этих странах тоже делают качественную обувь.

При этом капитан Максимов был убежден, что сейчас криминалист расскажет не только как выглядят ботинки, но из какой они кожи и какими гвоздями были подбиты подошвы.

Лицо майора Сизова как-то заметно оживилось, в какой-то момент Ивану Максимову показалось, что на губах эксперта промелькнуло нечто похожее на улыбку, но тотчас он сразу осознал, что ошибся. Лицо выражало бесстрастность.

– Подошва изготовлена из очень крепкой кожи. Носок ботинка для прочности укреплен еще одним слоем кожи. Вся подошва и каблук обиты специальными гвоздями, которые не встретишь ни на какой другой обуви. В моей коллекции слепков следов обуви даже рисунок такой подошвы имеется. Если вам интересно, то могу показать.

– Не нужно, – буркнул Максимов.

– Шляпка у каждого гвоздя четырехугольная, что способствует дополнительному трению. Очень удобно ходить в них во время гололедицы. А такого добра у нас месяцев на шесть!

– Все понятно. Видел я такие ботинки. Для форса носят. Ботинки красивые, из коричневой толстой кожи.

– Ну, можно и так рассуждать… Если судить о том, что произошло на месте происшествия, то можно предположить, что стрелял в патрульного именно обладатель американских ботинок, – уверенно сказал майор Сизов. – Если бы выстрел произвел кто-то другой, то входное отверстие было бы иным, они ведь стояли от патрульного немного в стороне и на значительном расстоянии. Из какого именно пистолета он стрелял, сказать трудно, для этого нужно исследовать пулю… Отыскать гильзу мне так и не удалось, могу предположить, что убийца стрелял из револьвера. Выходного отверстия от пули на теле сержанта я не наблюдаю. Но выстрел был произведен точно в сердце. Ему не потребовалось даже производить второй выстрел, преступник был уверен, что выстрел смертельный.

– И что из этого следует?

– Я бы предположил, что убийца прекрасно владеет оружием, а следовательно, число жертв будет только расти. Ну а во сколько произошла смерть, можно будет сказать только после вскрытия.

– Это все? – спросил Максимов.

– Не совсем. – Наклонившись, майор Сизов указал на два следа. – Один из троих снял здесь свои сапоги, а потом опять надел их. Могу предположить, что троица бандитов ограбила прохожего и заставила его снять сапоги. Вот только забрать их им помешали прибывшие милиционеры.

– Что ж, может, так оно и было в действительности, – согласился капитан Максимов.

Подъехала труповозка, тактично занявшая место немного в сторонке. Два дюжих санитара, один из которых был молодой мужчина лет тридцати пяти, сильно припадавший на правую ногу, а второй, несмотря на внушительные габариты, с которыми не стыдно было бы выступать даже на цирковом помосте, был стар и также не подходил под мобилизацию.

Свою судьбу они не корили, спешить им тоже было некуда, а потому, полагаясь на распоряжение начальства, тихонько стояли в сторонке и дожидались, когда все разговоры относительно трупа улягутся и им позволят загрузить бездыханное тело в кузов. Терпения им не занимать, приходилось выжидать часами. Главное, чтобы табачок не отсырел.

Кто-то из подошедших накрыл убитого патрульного несвежей простыней. Все оперативные мероприятия были проведены. Казалось, что и покойный тоже устал от той возни, что происходила вокруг его тела, и желал единственного – успокоения.

– А на месте обнаружения первого трупа вы были? Там погиб военнослужащий.

Криминалист отрицательно покачал головой:

– Еще не успел. Привезли сразу сюда, оказалось по дороге. Насколько я понимаю, первое убийство произошло в четырех кварталах отсюда?

– Да, минут двадцать ходу.

Посмотрев на часы, блеснувшие зеркальной гладью, майор Сизов произнес:

– Сейчас направляюсь туда.

– Вас подвезти?

– Буду вам очень признателен. Знаете ли, набегался за целый день. Уже домой было возвращался, а тут еще парочка трупов.

Иван Максимов печально улыбнулся.

– У меня примерно такая же история, – произнес он, опустив подробности.

В прошлую ночь до самого утра пришлось просидеть в засаде, дожидаясь мокрушника, подозреваемого в трех убийствах. Потом пришлось поучаствовать в перестрелке в районе речного порта, где налетчики намеревались ограбить склад, а оставшуюся часть рабочего дня встречаться со свидетелями, проживавшими в разных концах города. А когда вернулся в МУР, чтобы хоть немного поспать, сообщили о двух убийствах: милиционера и военного. Позабыв про сон, пришлось незамедлительно выезжать к месту преступления.

Впрочем, сегодняшний день мало чем отличался от предыдущего. Город буквально захлестнула волна насилия: убийства, покушения на убийства, грабежи с применением стрелкового оружия; перестрелки между милицией и бандитами…

Но убийство милиционеров все-таки не являлось частым делом, а потому раскрытие данного преступления было взято под контроль самим товарищем Лаврентием Берией.

В легковой машине ГАЗ-61 доехали до пятиэтажного дома, в подъезде которого произошло убийство. У входа в подъезд дежурил милиционер. Заметив подъезжающий служебный автомобиль уголовного розыска, он отступил от стены, демонстрируя готовность к действию. Но с него многого не требовалось: главное, чтобы не впускал посторонних.

Прошли в слабоосвещенный подъезд, где подле трупа стоял с озабоченным лицом сержант Метелкин и выбирал наиболее подходящие ракурсы для съемок. Здесь же находились еще двое сотрудников МУРа. Следователя не было; занятый другими делами, не менее важными, он обещал вскоре подойти. В последнее время следователей катастрофически не хватало, так что оперативникам приходилось брать их обязанности на себя.

Сержант Метелкин, на время забыв о своих делах, шагнул навстречу Максимову.

– Товарищ капитан, вот эта девушка видела нападавших. Хотели ее изнасиловать… Отбивалась как могла. Убийцу тоже рассмотрела, – указал он взглядом на девушку лет двадцати, стоявшую немного в стороне от других. По ее заплаканному лицу было понятно, что произошедшее она воспринимала тяжело.

– Хорошо, – одобрительно кивнул капитан и подошел к девушке. Поздоровавшись, спросил: – Как вас зовут? – Хотел добавить в голос душевности, понимая, что ей удалось пережить непростые минуты, но получилось очень суховато и казенно, за что тотчас укорил себя.

– Дарья Васильева.

– Расскажите, Даша, вы видели нападавших?

– Да. Это из-за меня Вадима убили, – всхлипнула девушка.

– Только давай без слез. И пообстоятельнее. Где вы работаете, откуда возвращались?

– Я работаю чертежницей в конструкторском бюро завода холодильного машиностроения «Компрессор». Возвращалась со второй смены. Сегодня задержалась немного, нужно было чертежи доделать, работа срочная. От моего дома до нашего бюро недалеко, пешком идти полчаса. Я обычно так и хожу пешком… Правда, идти надо через темные переулки, они совсем не освещаются. Жутковато бывает, когда идешь по ним. Разные компании иногда там собираются, поэтому я стараюсь не идти одна… Уже прошла почти всю дорогу, облегченно вздохнула, а тут эти трое из подворотни вышли. Я сделала вид, что не замечаю их, только шаг ускорила. Потом вошла в своей подъезд, а они за мной следом побежали. Так и думала, что может произойти что-то нехорошее, а когда по лестнице стала подниматься, то меня догнал самый высокий из них и стал срывать с меня одежду, – всхлипнула девушка. Прошла долгая минута, прежде чем Дарья заговорила вновь. – Я стала кричать, звать соседей на помощь, и тут вышел Вадим… Сказал этой троице, чтобы меня отпустили, тогда они полезли к нему драться. Он ударил одного, другого, они упали. А третий, высокий, выстрелил ему дважды в грудь.

– Он ваш сосед. Значит, вы знали раньше этого мужчину? – спросил Иван Максимов, записывая короткий рассказ девушки.

Ситуация банальная, с каковой приходится сталкиваться едва ли не ежедневно. А мужчина и в самом деле оказался человеком мужественным, фронтовик. На такой поступок, да еще без оружия, отважится не каждый. Разве мог он предположить, что, вернувшись домой из госпиталя, будет убит?

Девушка отрицательно покачала головой:

– Как зовут, не знала. Узнала только сейчас. Но я его видела два раза. Когда мы встречались с ним в подъезде, он всегда здоровался. Он был очень добр ко мне. Остановится, спросит, как у меня дела, пожелает успеха, а потом идет дальше.

– Как выглядели нападавшие? Вы их хорошо запомнили?

– Один из них рыжий, тот, что пытался сорвать с меня одежду. Сразу было видно, что он у них главный.

– Почему вы так решили?

Пожав плечами, девушка ответила:

– Как-то это сразу было видно. Они ему потакали во всем. Слушались его, а потом, он вел себя как старший.

– Описать его внешность можете?

– Высокого роста, плечистый, рыжий, у него даже брови и ресницы рыжие. Все лицо в веснушках: на лбу, на переносице, на щеках!

– Уже кое-что, – одобрительно кивнул капитан.

Девушка окончательно успокоилась: говорила ровно, подбирая нужные слова, и старалась не смотреть на убитого танкиста, лежавшего на лестнице, уже прикрытого какой-то цветной тряпицей.

– Как был одет убийца? – спросил Максимов, уже предполагая ответ.

– Хорошо был одет. Сейчас ведь все в основном в военное одеваются, в гражданском редко кого можно увидеть, разве что в старой одежде. А он был одет именно в цивильное. Пальто на нем было из дорогого драпа, очень модного пошива. Сразу видно, что сшито оно было на заказ. Не знаю почему, но мне пуговицы запомнились, хотя не до того было… Ведь убить меня могли, а я почему-то смотрю на эти пуговицы и взгляд не могу отвести.

– Как выглядели пуговицы?

– Они были коричневого цвета, а в центре пуговицы небольшая звездочка.

– Как выглядели двое других?

– Мне они показались какими-то неприметными. Даже сразу как-то и не вспомнишь. У одного из них волосы были светлыми, а у другого, наоборот, волосы темные. А еще мне показалось, что он прихрамывал.

– Как они были одеты?

– У того, что с темными волосами, было серое пальто в клеточку. На ногах сапоги.

Максимов записал.

– А как был одет блондин?

– На нем было коричневое пальто, на ногах тоже сапоги. Хромовые.

– Вот видите, сколько всего сразу запомнили. Вы нам очень помогли.

– Я могу идти? – спросила свидетельница с некоторым облегчением. – Мне ведь завтра утром на работу, а я еще даже не спала. – Торопливо, опасаясь, что ее не так поймут, продолжила: – Вы только не подумайте чего, если нужно, то я могу еще остаться, сколько потребуется.

Закрыв блокнот, Максимов произнес:

– Я взял у вас все необходимые свидетельские показания, если еще что-то потребуется, мы с вами свяжемся. А сейчас можете идти.

Негромко стукнув дверью, девушка вошла в свою квартиру.

Криминалисты тоже уже заканчивали работу: место преступления было осмотрено, осталось лишь запечатлеть детали. Майор Сизов что-то измерял линейкой, выкладывал листочки с цифрами на рассматриваемые предметы, являвшимися, на его взгляд, важными, среди которых был растоптанный коробок, сгоревшая спичка, кусок бумаги, заброшенный в самый угол. После чего все это тщательно фотографировалось и складывалось в пластиковые пакетики.

Особый интерес у криминалиста вызывали следы, отпечатавшиеся на белом полу особенно приметно. Надо полагать, что фотобумаги на них будет потрачено немало.

Уложив все вещдоки в кожаный саквояж, который майор Сизов неизменно носил с собой, он закурил заслуженную папиросу, наполнив площадку крепким, едким дымом «Казбека».

– Какие-нибудь выводы можно сделать сейчас? – спросил Максимов.

Майор Сизов никогда не отвечал на заданный вопрос сразу, всегда выдерживал внушительную паузу, что добавляло его ответу большую весомость. Даже на простой вопрос, требующий односложного ответа, он глубоко задумывался, как если бы от сказанного зависел исход его собственной судьбы. Это было не хорошо и не плохо, к такому поведению следовало привыкнуть и воспринимать как данность, как некую особенную черту его сложного характера.

Из коротких пальцев к потолку поднимался седой табачный дымок. В этот раз майор с ответом несколько подзадержался. Казалось, что тщательно продуманная мысль затерялась где-то в лабиринтах головного мозга и требуется значительное усилие, чтобы дать ей возможность отыскать выход.

Наконец, закончив курить, он заговорил:

– Как мы и предполагали, здесь действовали те самые преступники, что и в Стромынском переулке. Во всяком случае, следы обуви говорят о том же самом.

Майор Максимов, соглашаясь, кивнул:

– Все так, судя по показаниям свидетелей, это та самая банда, что мы ищем. Картина получается следующая. Хотели изнасиловать девушку, но она позвала на помощь, вышел капитан-танкист. Двоих он сумел уложить на пол, а от третьего, очевидно Рыжего, получил две пули в грудь. Они немедленно покинули подъезд, но на звук пистолетного выстрела прибыли милицейские постовые, попытались их отыскать, разделились, и один из них, сержант Уланов, погиб.

– Примерно так оно и было, если не считать того, что в Стромынском переулке был и четвертый.

– Не думаю, что это была какая-то деловая встреча. Бандиты действовали спонтанно, а значит, к этому месту они вышли совершенно случайно. Возможно, это был прохожий, которого они попытались ограбить. Бандитов настиг патрульный, попытался их задержать и был убит.

– Очень похоже на правду, – согласился криминалист.

Около двенадцати часов ночи к зданию МУРа подъехала черная легковая машина, из которой вышли три человека в темных зимних кожаных плащах. Показав стоявшему в дверях дневальному милиционеру удостоверения, заглянув в которые тот подобострастно вытянулся, мужчины прошли в здание уголовного розыска. Поднялись на второй этаж, где размещался кабинет начальника уголовного розыска Рудина, и, миновав прихожую со столом для секретаря, направились прямиком к Касриелю Менделевичу.

– Как о вас доложить? – запоздало привстал секретарь, подозревая худшее.

– Не нужно, – ответил шедший первым сухощавый брюнет с гладко выбритым лицом, очевидно старший в этой троице, – мы сами представимся, – в слабой улыбке растянул он губы и потянул на себя ручку двери кабинета.

Начальник Московского уголовного розыска старший майор милиции Рудин сидел за рабочим столом и на листке бумаги тезисно записывал мысли, чтобы не забыть сказать на оперативном совещании, которое должно было состояться через десять минут. Особый упор делался на криминальной обстановке в столице, ухудшившейся в последние месяцы. Главная задача оставалась прежней – обезвредить банду Рыжего. Теперь, усиленные оружием убитого милиционера, преступники будут действовать еще более дерзко. А к тем преступлениям, что за ними числились ранее, добавились еще два: убийство милиционера и военного. Преступники осознают, что за содеянные злодеяния их ожидает смертная казнь, а потому, преодолев запретный рубеж, будут действовать еще более безжалостно. Обезвредить такую банду – для милиции дело чести!

Буквально несколько минут назад дежурный сообщил, что банда Рыжего совершила еще два преступления: в своем подъезде была изнасилована молодая женщина, возвращавшаяся домой с третьей смены, а двумя часами позже тремя неизвестными лицами был убит мастер производственного цеха с завода «Компрессор» гражданин Завьялов. С убитого сняли демисезонное пальто, меховую шапку и сапоги. Судя по ранам на голове, нанесенным тупым предметом, Завьялов пытался оказать преступникам сопротивление. Его убили выстрелом в затылок. Скорее всего, уже после того, как он потерял сознание. Свидетельница, случайно оказавшаяся на месте преступления, показала, что главным в преступной троице был высокий молодой человек с веснушками на переносице и под глазами. Не было сомнений, что это зверствует банда Рыжего, которую милиционеры разыскивали по всей Москве. Если раньше деятельность бандитов ограничивалась пределами Сокольников, то сейчас они забирались даже в центральные районы, где милиции традиционно было больше, нежели в других округах. А значит, они всерьез поверили в свою неуязвимость и будут и дальше терроризировать граждан.

Касриель Менделевич сидел за старинным столом, с внешней стороны которого просматривалась затертая резьба, в которой легко угадывался герб Российской империи. Столу было не менее полусотни лет, и поговаривали, что за ним сидел шеф московских жандармов. Его уже давно нет, не было и империи, которую он так охранял, а вот стол сохранился и даже перебрался в кабинет начальника уголовного розыска. Такой вот исторический казус.

Поверхность стола была покрыта толстым стеклом, под которым лежали документы, представлявшие для старшего майора определенный интерес. К столу была придвинута большая тумбочка, а на ней нестройным рядком, едва соприкасаясь боками, стояло три телефона, один из которых напрямую связывал с кабинетом товарища Берии.

За деревянным широким креслом с высокой спинкой стояли напольные часы очень тонкой работы, собранные из десятка ценных пород дерева. Наверняка доставшиеся от прежнего хозяина кабинета.

Старшему майору Рудину показалось, что вместе с приходом гостей остановились даже часы, обладавшие сильным металлическим боем. Касриель Менделевич невольно привстал, приветствуя вошедших. В какой-то момент он даже почувствовал некоторое облегчение. Вот оно и случилось. Более не нужно ни бояться, ни ждать – все, чем он жил в последние годы, оставалось в прошлом. Два его предшественника на должности начальника Московского уголовного розыска были осуждены и приговорены к расстрелу. Заслуг у них было не меньше, чем у него самого, а старший майор милиции Виктор Овчинников незадолго до своего ареста был награжден лично товарищем Сталиным в Кремле. Однако не помогло…

– Чем обязан, товарищи? – ровным голосом спросил Касриель Менделевич.

Вперед шагнул блондин с выпуклым лбом. Его лицо показалось старшему майору Рудину знакомым, вот только он никак не мог вспомнить, где же они встречались. Вытащив из кармана удостоверение, коренастый раскрыл его перед начальником МУРа и представился:

– Я майор Главного управления госбезопасности Захаров. Касриель Менделевич, вы должны проследовать с нами.

В его внешности не было ничего злодейского, даже наоборот, черты его лица были правильными и приятными. Небольшой нос по-мальчишески вздернут, а в голубых глазах безмятежность и непоколебимая уверенность в собственной правоте.

– И куда, позвольте полюбопытствовать, – не отрывая взгляда от иконописного лика гостя, спокойно поинтересовался старший майор Рудин.

– К товарищу Берии, он ждет вас.

– К чему такие хлопоты? – удивленно пожал плечами начальник уголовного розыска. – Мог бы позвонить кто-нибудь из секретариата, я бы и сам приехал. Для меня это несложно.

Майор сдержанно улыбнулся.

– Нарком посчитал, что так будет целесообразнее. – В голосе курносого прозвучали вежливые нотки. Посмотрев на часы, добавил: – У вас три минуты, чтобы собраться.

– Это слишком много. Мне только нужна шинель.

– Вы поедете с нами в машине, она у входа. Надеюсь, вас это не обременит?

– Ни в коей мере!

Сняв шинель с вешалки и взяв шапку с полки, старший майор вышел в приемную, где с побелевшим лицом стоял секретарь.

– Вот что, Михаил… Предупреди всех, что совещание откладывается.

– Есть, товарищ старший майор! И по какой причине? Будут спрашивать.

– Ничего объяснять не нужно. Хотя вот что… Можешь сказать, что меня срочно вызвали в наркомат и я скоро подойду. Пусть все остаются на своих местах и работают. – Не дожидаясь ответа, Рудин вышел из приемной.

Даже в позднее время здание МУРа было переполнено сотрудниками. В широких длинных коридорах гулко стучали двери, раздавался стук печатных машинок, слышались обрывки разговоров. Но в этот раз здание уголовного розыска предстало совершенно безмолвным, как если бы все сотрудники, сговорившись, решили сохранять тишину. Торжественности в ней не наблюдалось, скорее всего, она представлялась зловещей.

Касриель Менделевич в сопровождении трех человек дошел до лестницы, не встретив никого из сослуживцев. Вдруг в самом конце коридора широко распахнулась дверь и из комнаты, сжимая в руках кипу напечатанных бумаг, выскочила молодая машинистка, но, заметив идущих к ней навстречу людей в штатском, рассеянно и по-граждански произнесла: «Здрасте» – и тотчас вернулась обратно.

Шаги в опустевшем коридоре словно подчеркивали драматичность свершившегося, раздавались гулко и громко, потом как-то неожиданно затихли, когда подошвы сапог оказались на зеленом ковровом покрытии.

Вышли на улицу, где стояла черная «эмка».

– Товарищ старший майор, садитесь на заднее сиденье, – предложил лобастый. Ни в голосе, ни в поведении не ощущалось ничего враждебного. Обыкновенная учтивость, какую можно наблюдать у младшего по званию. А тут еще и биография, о которой они не могут не знать. Не у каждого такую встретишь.

Старший майор Рудин расположился между двумя крепкими сотрудниками, воспринявшими такое соседство крайне равнодушно: посматривали в окна и вообще были не склонны вести какие-то беседы.

Лобастый сел рядом с водителем и коротко распорядился:

– Трогай!

Автомобиль поехал в Павелецком направлении, что было неожиданно. Кроме своего личного кабинета, размещавшегося в Народном комиссариате, Лаврентий Берия любил приглашать для профилактической беседы сотрудников в Бутырскую тюрьму, где для него были обустроены целые апартаменты. После такого посещения производительность сотрудников едва ли не удваивалась. Каждый из руководителей подразделения воспринимал такое приглашение к беседе как некий намек на возможные осложнения в жизни. Люди, побывавшее в бутырском кабинете Берии, рассказывали, что он больше походил на номер гостиницы, нежели на место для конструктивной беседы: вдоль стены стояли два громоздких черных шкафа, в одном из которых находились книги, а в другом – дела осужденных; в углу – мягкий диван из белой кожи, стол с зеленым светильником. В кабинете было все для длительного проживания. Обстановку в комнате можно было бы даже назвать комфортной, если не знать того, что по соседству находятся камеры с заключенными.

Вскоре машина выехала за пределы Москвы и направилась в сторону рабочего поселка при Московском коксогазовом заводе.

– Куда мы едем? – удивленно спросил Рудин.

– На объект № 110, – охотно ответил майор госбезопасности и вновь принялся всматриваться в промерзшую дорогу, вдоль которой по обе стороны от нее потянулись деревянные бараки, отдельные строения, длинные склады, мастерские по ремонту боевой техники, горбатые ангары.

Типичный рабочий поселок, каковых под Москвой выстроилось немало.

Старший майор Рудин непроизвольно сглотнул. Объект № 110 среди своих называли «Дачей Берии». В действительности это была особо изолированная тюрьма специального назначения, располагавшаяся на территории и в зданиях Свято-Екатерининского монастыря. Одним из первых сидельцев острога стал генеральный комиссар госбезопасности Николай Ежов. Поговаривали, что когда бывшего наркома привезли в тюрьму, так на стенах повсюду висели его портреты, которые не успели снять.

В этом заведении Лаврентий Павлович был полноправным хозяином. Особенность этой тюрьмы заключалась в том, что большинство узников составляли сотрудники высшего и среднего звена Наркомата внутренних дел.

На территории Свято-Екатерининского монастыря Рудин бывал не единожды, вот только когда его переоборудовали в Сухановскую особорежимную тюрьму, бывать там не доводилось. А с того времени много что изменилось…

Подъехали к монастырю, окруженному двумя каменными заборами, поверх которых в три ряда протянули колючую проволоку. Из-за высокой каменной стены просматривался Екатерининский собор. По углам внутреннего забора установлены смотровые деревянные вышки, откуда в тюремный двор пристально всматривалась охрана, вооруженная автоматами. Между тюремными ограждениями по всему периметру бегала свора злых овчарок, раздражая округу злобным лаем.

Легковой автомобиль подъехал к металлическим высоким воротам, вышедший охранник взглянул на ветровое стекло машины с приклеенным на него пропуском, на документы водителя и, одобрительно кивнув, дал команду отворить ворота. «Эмка» въехала во двор и подкатила прямиком к колоннам Екатерининского собора, перестроенного в тюрьму. Жилые помещения монастыря, где прежде находились кельи, теперь были предназначены для заключенных. В окна были вставлены специальные гофрированные стекла с впаянной в них арматурой. Снаружи они выглядели темными, совершенно не пропускающими дневной свет. В камерах царил сумрак.

О Сухановской особорежимной тюрьме говорилось много и разное. Трудно было понять, где в переплетении пересудов присутствовала правда, а где нагромождение легенд. Поговаривали, что в стенах монастыря были оборудованы специальные карцеры, способные довести до коррозии самую железную волю, поломать самый тренированный организм.

Поговаривали, что всесильного наркома Ежова в Сухановке охраняли с особой тщательностью. За время его пребывания в особорежимной тюрьме он ни разу не остался в одиночестве. Снаружи камеры его охраняли четверо сотрудников НКВД, а в камере всегда присутствовал еще кто-нибудь из охраны. Администрация тюрьмы всерьез опасалась побега бывшего наркома, а руководство Наркомата внутренних дел полагало, что не исключалась попытка штурма Сухановской тюрьмы контрреволюционными силами – с целью его уничтожения, чтобы тем самым упрятать длинные щупальца существовавшего заговора. Следовало быть совсем бесшабашным, чтобы штурмовать многометровые стены, где размещалась рота хорошо вооруженной охраны. В соседнем поселке квартировался батальон НКВД, готовый в считаные минуты подойти на помощь личному составу Сухановской тюрьмы.

До старшего майора Рудина доходили слухи, что прежний железный нарком после месяца пребывания в особорежимной тюрьме опустился и превратился в настоящего доходягу и в его облике мало что оставалось человеческого.

О худшем думать не хотелось, но Рудин мог вспомнить немало примеров, когда после приглашения к следователю люди отправлялись прямиком на нары. Главное, не оскотиниться, тогда и смерть не страшна!

Дверцы автомобиля распахнулись, и первым из салона выскочил лобастый майор. Стараясь не выказать внутреннего напряжения, за крепышом вышел и старший майор Рудин.

В действительности Сухановка была даже не тюрьмой, а безликим чистилищем, не имевшим ни обозначений, ни имен, ни наименований. Здесь не было ни биографий, ни судеб, отсутствовала всякая индивидуальность – только цифры! Каждый из заключенных имел свой личный номер; надзиратели также значились под безликими номерами. Все, что было связано с Сухановской тюрьмой, было строго засекречено, и только самому узкому кругу лиц было известно, что представляет собой спецобъект под номером 110.

Между зданиями строптиво, будто бы скверно стриженные усы, клочковато торчала пожелтевшая вытоптанная трава. Зашагали прямо по ней. Вошли в здание. Коридоры перегорожены металлическими решетками, подле каждого из отсеков застыла охрана. По обе стороны от коридора размещались камеры, запечатанные тяжелыми металлическими дверями, в которых было небольшое смотровое отверстие, чтобы наблюдать за арестантами, а также окошки для передачи пищи. В коридорах – тусклый рассеивающийся свет, исходивший от темных запыленных ламп. Низкие своды тюрьмы, казалось, давили на плечи, вызывая чувство безысходности. Такая обстановка способна сломать кого угодно. Все создано для подавления арестантской воли. В таких стенах не возникает желаний, намеренно убивается даже инстинкт выживания. Все намертво отмирает, даже мысли, остаются только животные рефлексы.

Старший майор Рудин старался смотреть прямо перед собой, на тусклую желтую лампу в конце коридора.

С левой стороны небольшая деревянная дверца, покрашенная в белый цвет, выглядевшая на фоне темно-синих стен безвкусной заплаткой. Голубоглазый потянул на себя ручку двери, зная, что Рудин не отстает от него ни на шаг. Еще один коридор, на этот раз не столь длинный, с тяжелыми полукруглыми сводами. Касриель Менделевич ловил себя на том, что начинает горбиться, как будто бы в полной мере ощущал на себе их тяжесть. Невольно распрямлялся, сбрасывая со спины давивший груз, чтобы через каких-то пару десятков метров ссутулиться вновь.

Далее коридор был отштукатурен в ослепительно-белый цвет, чем разительно отличался от переходов, через которые прошли. Даже запах в нем был совершенно иным. Не тяжелым и душным, приправленным смрадом отходов человеческой жизнедеятельности, а почти домашним, сдобренным каким-то мясным варевом.

– Нам сюда, – остановился голубоглазый перед широкой дверью, обитой темно-коричневым дерматином.

Негромко постучавшись в дверь, он решительно ее распахнул и предложил Рудину, застывшему в нерешительности:

– Проходите, товарищ старший майор, – и после того, как Рудин прошел в комнату, незамедлительно вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Кабинет наркома Лаврентия Берии с узким решетчатым окошком под самым потолком оказался просторным. Когда-то в этом помещении была трапезная. Стены завешаны огромными персидскими коврами с замысловатыми рисунками, каменный пол спрятан под толстыми широкими досками. За столом средних размеров, покрытым зеленым сукном, с папками на самом углу, сидел Лаврентий Павлович.

– Товарищ нарком, по-вашему приказанию старший майор Рудин доставлен, – приложив ладонь к козырьку, отрапортовал майор.

– Вы как-то уж очень прямолинейны, товарищ майор, – неодобрительно посетовал Берия, поднявшись из-за стола. – Никакого приказа доставить не было. Я просто попросил пригласить товарища Рудина в кабинет… Если у него, конечно, имеется время… У нас есть что обсудить. А то как-то все на бегу да на бегу… а обстоятельно поговорить нам все не удается. Что вы скажете на это, Касриель Менделевич?

Старший майор Рудин не однажды встречался с наркомом. Имел возможность наблюдать его в разных ситуациях. Товарищ Берия умел производить впечатление: бывал не только строгим руководителем, от взгляда которого трепетали даже боевые генералы, а простым, располагающим к себе человеком, душой компании, внимательным слушателем и остроумным собеседником. Трудно было понять, какой он настоящий: в кругу друзей, любивший приправить беседу соленым словцом, или тот, кто умел строго спрашивать за порученное дело.

Ныне он предстал радушным хозяином, вышедшим из-за стола, чтобы встретить желанного гостя. Его живое полноватое лицо растянулось в доброжелательной улыбке. В какой-то момент казалось, что он раскинет руки, чтобы заключить старшего майора в крепкие объятия, но неожиданно он остановился в шаге от Рудина и, слепив сочувственное лицо, живо поинтересовался:

– Как добрались, Касриель Менделевич?

– Спасибо, товарищ Берия, хорошо. Грех жаловаться, – ответил Рудин.

Старший майор не обладал богатырской статью, наоборот, он был худощав, узкоплеч, отнюдь не гигант, роста самого обыкновенного, чуть сутулый, но в сравнении с товарищем Берией, плотным невысоким человеком, выглядел едва ли не гигантом. В какой-то момент Рудину даже захотелось стать немного пониже, чтобы не смотреть на наркома сверху вниз, но вместо этого распрямился еще более, отчего сделался выше прежнего, немилосердно ругая себя за это действие.

– А то знаете, как в наше неспокойное время случается, – неодобрительно покачал нарком головой. – Что ни день, так убийство, дело дошло до того, что стали уже милиционеров на центральных улицах убивать. А уголовный розыск ничего поделать с этим не может.

– Товарищ нарком, мы делаем все возможное, – заговорил Рудин. – Весь уголовный розыск сейчас находится на казарменном положении. Здание МУРа в настоящее время в буквальном смысле слова для них стало домом. В нем они работают, в нем они ночуют, домой уходят только с моего личного разрешения. Но такое случается в крайнем случае… И на очень короткое время.

– А что скажете о бандах, буквально заполонивших весь город? – проговорил нарком.

В этот раз старшему майору Рудину грузинский акцент Лаврентия Берии показался особенно резким.

– Волну преступности мы подавили, но уголовники становятся более изощренными и хитрыми. В город просачиваются дезертиры и уклонисты, они сбиваются в банды, часто очень хорошо вооруженные. Не секрет, что в городе много оружия. Значительные территории Подмосковья были оккупированы немцами, оружие просто валялось на улицах, некоторые граждане его припрятали, и сейчас оно всплывает. Также оружие попадает в Москву с фронта, некоторые бойцы привозят пистолет или гранату в качестве сувенира или продают его. Фронтовиков много, всех их не проверишь. Но мы стараемся. Вот совсем недавно задержали одного лейтенанта, который вез с передовой в чемодане три гранаты и два «вальтера». Как мы выяснили, вез на продажу. «Вальтер» среди бандитов ценится особенно высоко.

– Да вы присаживайтесь, товарищ Рудин, как говорится, в ногах правды нет.

В голосе наркома доброта, заботливость, обволакивающие интонации. А может, зря про наркома Берию рассказывают скверные вещи? Должность у Лаврентия Павловича высокая, порядок он любит, а без строгости в таком ведомстве, как Наркомат внутренних дел, обойтись невозможно! Злословят о нем только бездельники, да еще те, кто не умеет грамотно работать. А таких людей на любых должностях всегда было немало. А требовательные как к себе, так и к другим люди, умеющие при этом добросовестно работать, его только хвалят. Должен же кто-то наконец навести в ведомстве порядок!

Рудин сел на стул и в ожидании дальнейшего разговора смотрел на наркома. Лаврентий Берия не спешил продолжать беседу. На какое-то время даже показалось, что он позабыл о сидевшем напротив Рудине, – просматривал бумаги, разложенные на столе, потом сложил их стопкой. Затянувшаяся пауза наркома не тяготила.

Наконец Берия поднял голову, и старший майор Рудин встретился глазами с холодным взглядом наркома.

– Это совсем не причина! Бандиты не должны хозяйничать в столице нашей родины! И вообще нигде в Советском Союзе! Еще немного, и я могу подумать, что вы им потакаете…

– Товарищ нарком…

– Выслушайте меня до конца, – посуровел Лаврентий Берия. Выждав паузу, продолжил: – Значит, уголовный розыск должен быть умнее и хитрее! Мы обязаны сделать все возможное, чтобы наши граждане чувствовали себя в Москве в безопасности. За весь тот уголовный размах, что происходит сейчас на улицах города, вы несете персональную ответственность. Если грабят таких известных людей, как академик Луткевич и майор Лосенков, что тогда говорить о простых гражданах?

– Товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, преступники, ограбившие квартиру академика Луткевича и укравшие карточки у семьи майора Лосенкова, пойманы и преданы суду.

– А как же тогда убийства конструктора Колокольцева, работавшего над важнейшим военным государственным заказом? Преступники пойманы?

– Мы выявили подозреваемых. Это банда некоего Рыжего. У нас есть его словесное описание. Скоро он будет арестован.

– Надеюсь, надеюсь… Как вам здесь? – неожиданно спросил нарком, сделав широкий жест рукой.

Старший майор Рудин невольно проглотил подступивший к горлу ком и тусклым голосом ответил:

– Тюрьма… В ней нет ничего хорошего.

– Всецело согласен с вами, товарищ Рудин, – охотно подхватил нарком. – Сижу здесь, и такое впечатление, что сам срок отбываю. Хе-хе-хе! – рассмеялся Лаврентий Павлович, но уже через секунду продолжил с прежней серьезностью: – Но ведь кто-то и в этой тюрьме должен работать. Допрашивать арестованных, выявлять врагов… А их, как оказывается, в наши ряды затесалось немало, – протянул он со значением. – Особорежимную тюрьму мы организовали именно для таких врагов советской власти, как Ежов, очень глубоко засевших в высшем руководстве. Среди них есть и весьма влиятельные члены ЦК… Это на трибуне они такие важные и несгибаемые партийцы, а как попадают в эти стены, так от них одна ржавчина остается. А самих-то и нет!.. Вот и приходится все это дерьмо разгребать. Хотя, конечно, я все-таки люблю принимать людей в наркомате. Может, вы хотите чаю? А то у нас тут все-таки зябко. Вижу, вы продрогли.

– Благодарю, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, не нужно.

– В ближайшую неделю я ожидаю от вас серьезных результатов в борьбе с преступностью. Что вы на это скажете, товарищ Рудин?

– Сделаю все возможное.

– Советской власти не нужно делать все возможное, она хочет верить, что человек, находящийся на такой высокой должности, как ваша, выполняет даже самое невозможное! Вам дана вся полнота власти. Поступайте по законам военного времени, но с бандитизмом должно быть покончено в самые короткие сроки! Собственно, это именно то, что я хотел вам сказать. Давайте я провожу вас до выхода, товарищ Рудин. Иначе свернете не туда… Как тогда быть? Так и останетесь в камере, – добродушно улыбнулся Лаврентий Берия. – Выручать вас тогда из темницы придется.

Лаврентий Павлович умел пошутить. Рудин не без труда сумел улыбнуться, давая понять, что шутка была оценена по достоинству. Лаврентий Берия широко распахнул толстую деревянную дверь, пропуская вперед старшего майора.

– Это поначалу кажется, что у нас страшно, а потом ничего, привыкаешь. Живут же тут люди… И, уверяю вас, совсем не жалуются! – Остановившись напротив рослого надзирателя, едва ли не упиравшегося макушкой в потолок, спросил: – Какие-нибудь жалобы от арестованных поступали?

– Никак нет, товарищ нарком! – выпучив глаза, гаркнул надзиратель. – Все довольны!

– Видали? – посмотрел Берия на начальника уголовного розыска. – У нас, конечно, не санаторий, а тюрьма, арестованные должны почувствовать тяготы лишения свободы. Зато у них остается немало времени, чтобы хорошо подумать о тех безобразиях, что они творили на воле.

Старшему майору Рудину было известно, что большинство узников были сотрудниками высшего и среднего звена Наркомата внутренних дел. Именно в спецобъект № 110 был помещен его предшественник, начальник Московского уголовного розыска старший майор милиции Виктор Овчинников. Следуя за наркомом, Касриель Менделевич невольно задерживал взгляд на массивных металлических дверях, отличавшихся друг от друга разве что номерами и царапинами на темно-коричневой краске.

Неожиданно Лаврентий Берия развернулся и спросил:

– А знаете, куда именно доставили бывшего наркома Ежова?

– Информация совершенно секретная, не могу знать, товарищ Берия!

– Ох, лукавите, Касриель Менделевич, – неодобрительно покачал головой нарком. – Вам ли не знать с вашей информированностью. А его доставили прямо в Сухановскую тюрьму, потом перевели в другое, такое же надежное место. Но я охотно могу показать вам камеру, в которой сидел Ежов. – Не дожидаясь ответа, продолжил: – Вот за этой дверью он и пребывал. Надзиратели относились к нему со всем почтением. – На губах Лаврентия Павловича промелькнула ядовитая усмешка. – Когда он по утрам выносил за собой парашу, так его сопровождали аж трое надзирателей, чтобы он ненароком не заблудился. – Лицо Берии неожиданно приобрело строгость, и он продолжал: – А вот в этой камере сидел ваш предшественник Овчинников, – указал он на соседнюю дверь. – Кстати, вы были с ним знакомы?

– Мы с ним встречались, – глухо обронил старший майор. – Но дружбы между нами не было.

– А я слышал, что когда вы приезжали в Москву, то останавливались у него, – невинно заметил нарком Берия, внимательно посмотрев в застывшее лицо начальника уголовного розыска.

– Не совсем так, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, – после тяжелой паузы возразил Рудин. – В Москву по служебным делам я приезжал множество раз и почти всегда останавливался в ведомственной гостинице, но вот у Виктора Петровича я был всего лишь один раз. Я его посетил, когда он и его группы расследовали «Мелекесское дело». Мне следовало обсудить с ним кое-какие детали. Дело в том, что один из фигурантов этого дела был замешан в ограблении магазина в Саратове, где я в то время занимал должность начальника губернского уголовного розыска в ранге заместителя начальника управления РКМ.

– Я в курсе. А кто этот преступник?

– Ещеркин.

– В Саратове вас, кажется, второй раз приняли в партию?

– Именно так, товарищ нарком, – нахмурившись, ответил старший майор.

– Я знаком с вашими аттестациями, характеристиками, везде в них пишут, что вы великолепный оперативник и отличный руководитель. Мне бы не хотелось разочароваться. Напомните, из-за чего вас исключили из партии?

Нарком Берия досконально прочитал его личное дело. Но вот по какой-то причине решил услышать объяснения именно из его уст.

– Это было в двадцатом году. Тогда войска Пилсудского прорвали фронт. Чтобы противостоять его натиску, в Смоленске началось формирование частей Западного фронта. Мне, как коммунисту, следовало прибыть туда незамедлительно, но на тот момент у меня очень тяжело болела жена, оставить ее я не мог, иначе она бы просто умерла… Чтобы спасти ее, я отправился с ней в Витебск, а в Смоленск прибыл только через одиннадцать дней… Скажу как есть, товарищ генеральный комиссар госбезопасности, в Смоленск я прибыл с твердым намерением уволиться из армии. Два года назад я получил на Восточном фронте тяжелое осколочное ранение в голову и в руку и чувствовал себя крайне скверно. Мое увольнение из армии, как члена партии, должен был утвердить Смоленский губком ВКП(б), а меня вдруг неожиданно обвинили в дезертирстве. Ну я не удержался, накинулся на секретаря губкома, опрокинул стол, за которым он сидел… Конечно, меня крепко поколотили, после чего положили в госпиталь, а уже потом исключили из партии.

– Дело могло закончиться не только госпиталем, но и трибуналом, вам крупно повезло… Вот вы, наверное, все гадаете, чего это я вас вызвал сюда? Для какой такой надобности?

– Не смею обсуждать.

Берия хмыкнул:

– У меня есть к вашему вопросу объяснение… В Москве зафиксирован всплеск преступности. Криминальный элемент распоясался! Сам товарищ Сталин интересуется, что творится в сердце нашей социалистической Родины. Вы думаете, что ему нечем больше заниматься, как только вникать в уголовные дела? А ведь он отвечает за всю нашу страну. И за фронт, и за тыл, а тут получается, что он должен еще и на преступность отвлекаться. Партия поручила нам этот фронт работы, велела искоренить преступность, и мы должны выполнить поставленную задачу. Вам все понятно, товарищ старший майор?

– Так точно, товарищ генеральный комиссар госбезопасности, – произнес Рубин, едва ворочая пересохшим языком.

– И у меня возникает закономерный вопрос: а что тогда делает начальник Московского уголовного розыска на своем месте, если он не может справиться с преступностью в Москве?

– Мы делаем все возможное, но наших сил недостаточно, лучшие кадры сейчас находятся на фронте, а у молодежи, что сейчас их подменяет, пока не хватает знаний и опыта.

– Скажу вам одно: или вы ловите преступников, или нам придется с вами расстаться.

Коридор перекрывала металлическая решетка, которую следовало преодолеть. По обе стороны от нее, распрямив спины, возвышались дюжие надзиратели.

– Я вас понял, товарищ генеральный комиссар госбезопасности.

– На вас лежит очень большая ответственность, товарищ старший майор, вы это сами прекрасно понимаете… Ловить преступников – это тоже передовая, только выглядит она несколько иначе, не так, как на фронте… Двое ваших предшественников не справились со своей задачей, – с сожалением произнес нарком, – но я очень надеюсь, что у вас все получится. Полагаю, что в следующий раз мы встретимся в более благоприятной обстановке. Кстати, ваше представление на очередное звание капитану Максимову уже одобрено. Можете сообщить ему об этом.

– Спасибо, товарищ генеральный комиссар госбезопасности, он его заслужил.

– Можете идти, вас довезут до МУРа… Откройте дверь старшему майору.

– Есть! – с готовностью отозвался надзиратель, стоявший у решетки. Отцепив от пояса связку ключей, он дважды повернул один из ключей в замке и предложил: – Проходите, товарищ старший майор!

Лаврентий Павлович твердой походкой хозяина зашагал по гулкому коридору в обратную сторону. Что-то сказал сопровождавшему его офицеру, а потом скрылся за деревянной дверью.

Старший майор Рудин с трудом сдержал вздох облегчения, вырывавшийся у него. Ему казалось, что он бодро вышагивает по широкому коридору и столь же энергично перешагнул порог, в действительности он лишь устало переваливался с ноги на ногу. Кратковременное пребывание в тюрьме отняло немало сил. А что тогда говорить о тех, кто просиживает в заточении годами!

В МУР старший майор Рудин вернулся далеко за полночь. На окнах – маскировочные занавески. Издалека здание напоминало небольшую возвышенность, спрятавшуюся в ночной мгле. В самом здании царила рабочая атмосфера, было по-прежнему многолюдно, работа не прекращалась ни на секунду.

Сотрудники МУРа встречали Рудина с радостью. Даже стажеры сияли улыбками, осознавая, что старший майор побывал в одном из кругов Дантова ада.

Рудин прошел в кабинет; секретарь, молодой младший лейтенант, мгновенно вскочил. На юношеском краснощеком лице отобразилась широкая располагающая улыбка. Радость не напускная, искренняя, похоже, что он тоже не ожидал столь скорого возвращения начальства.

– Ну, чего стоим, Миша? – бодро поинтересовался Касриель Менделевич. – Давай приготовь мне чайку, а то что-то я замерз малость. Может, старый стал, кровь совсем не греет.

– Да какой же вы старый, товарищ старший майор? Вы и двадцатилетним фору в сто очков дадите! А чай я сейчас приготовлю. Вам, как всегда, крепкий?

– Конечно. И без сахара!

– Сделаю, товарищ старший майор.

– А насчет форы… – Касриель Менделевич неожиданно призадумался. – С двадцатилетними, конечно, потягаться не сумею, но с тридцатилетними могу поспорить. И еще вот что… позови ко мне капитана Максимова.

– Слушаюсь.

Старший майор прошел в кабинет, устроился за своим столом. Бумаги лежали в том же разложенном виде, в каком он их оставил. Осмотрелся. Теперь уже совершенно другими глазами. Невольно подумалось о том, что всего этого могло не быть. Откинувшись на спинку стула, Касриель Менделевич закрыл глаза. Лаврентий Берия ничего не делает просто так. Его приглашение на «объект № 110» не случайно. Нарком продумывает каждое свое действие. За каждым его действием, даже самым незначительным, всегда стоял какой-то смысл. Это приглашение больше походило на предупреждение.

Только сейчас, оставшись в одиночестве, Рудин понимал, что находился на самом краю пропасти. Это было испытание, которое ему удалось преодолеть. Существовала огромная вероятность, что в свой кабинет он мог более не вернуться. И все-таки он здесь и по-прежнему имеет возможность работать дальше.

В дверь кабинета негромко постучали.

– Разрешите? – раздался бодрый молодцеватый голос, и на пороге предстал капитан Максимов. Выглядел сдержанным, серьезным; впрочем, как и всегда. – Вызывали, товарищ старший майор?

– Вызывал. Присаживайся, – произнес Рудин.

Максимов сел за короткий стол, придвинутый буквой «Т» к массивному старомодному рабочему столу комиссара.

– Сегодня встречался с товарищем Берией… Хочу сказать, что мне пришлось выслушивать много нелицеприятного. И все по делу! Критика справедливая, а главное, заключается в том, что мы неспособны защитить своих граждан в полной мере. И неблагоприятную ситуацию нам нужно исправлять в самое ближайшее время. Что у нас по последним убийствам? Удалось что-нибудь выяснить? Не хотелось бы повторять, но дело чести найти убийцу нашего сотрудника.

– Предположительно убийство совершила банда Рыжего. Свидетельница сумела описать его. Здесь есть одна особенность: выстрелы были произведены точно в сердце из одного и того же пистолета. Убийца отличный стрелок, вот только где он мог научиться таким метким выстрелам? Прямо как ворошиловский стрелок!

– Личность Рыжего установить удалось?

– Пока нет, работаем!

– Ты говоришь, стреляет как ворошиловский стрелок? Каждый выстрел прямо в сердце. А ведь это может быть зацепка. Нужно поговорить с инструкторами, занимавшимися подготовкой стрелков. Кто знает, может быть, Рыжий – один из них? Для нас сейчас все важно! Нам нужно поймать этого гада! Задача ясна?

– Так точно, товарищ старший майор!

– Не хотел говорить тебе раньше времени… Я подал представление на твое очередное звание. Ты уже давно вырос из капитанов. Как мне сообщили, приказ подписан. Так что скоро будем обмывать твою звездочку. А то что же такое получается, начальник отдела – и все еще капитан. Так что мы будем оба майоры, правда, я старший майор.

– Спасибо, товарищ старший майор.

– Все, иди выполняй!

Федор Агафонов подошел к окну и распахнул форточку. В натопленную прокуренную избу влетел холодный зимний ветер. Вернувшись к столу, Федор положил на ломоть хлеба кусок зажаренного мяса и с аппетитом зажевал.

– Этот Рыжий уже половину рынка обложил! – возмутился Штырь, слегка подавшись вперед. – Поначалу думали, что он на понт берет. А когда троих завалили, то спорить уже никто не стал, выложили все, что он требовал.

– Как их завалили? – нахмурившись, спросил Рашпиль.

– Из пистолета грохнули, – произнес Штырь. – Ткнув себя пальцем в область сердца, добавил: – Маслиной прямо вот сюда! Видно, кто-то из его шоблы шмаляет хорошо.

– Кто стрелял, известно?

– Кто же его знает? – пожал плечами Штырь. – Может, и он сам… Рыжий один ведь не ходит, с ним всегда целая толпа. Многие из наших теперь на его сторону перекинулись, шестерят понемногу.

– Кто приходит за деньгами?

– Обычно три хмыря.

– Как они выглядят?

– Какие-то покоцанные. Один хромоногий, но крепкий, лет двадцати пяти. Двое помоложе – один худой и страшный, как моя жизнь, а другой – скуластый, с железной фиксой.

– Когда они должны подойти в следующий раз?

– Продавцы говорят, что по пятницам приходят.

Аппетит пропал. Даже икорка в горло не пошла. Так и простаивала на столе нетронутой.

На его поляну, которую он стриг еще до войны, заявился какой-то залетный фраер и теперь отбирал его кусок хлеба. Подняв бутылку белоголовки, Рашпиль разлил водку по стаканам.

– Уже хорошо, – произнес он, ухватив пальцами стакан и, почувствовав прохладу граненого стекла. – Ждать долго не придется. – Двумя большими глотками выпил содержимое, громко крякнув. – Пей, Штырь, не скромничай!

Хмельной холод обжег нутро и горячей волной разлился по кишечнику. Ткнув вилкой в кусок селедки, лежавшей на блюде, Федор смачно зажевал. Закусь пошла хорошо. Заел ядреным лучком, почувствовав его остроту. Штырь, напротив, ел вяло, лениво ковырял вилкой в небольшой горке кильки.

Водка была выпита до донышка. Пошла хорошо, однако ни в одном глазу, как если бы не пил вовсе.

– Матрена, принеси еще одну, – сказал Федор. – И огурчиков соленых неси. Откуда ты их такие достаешь?

– Бабка одна на Тишинском рынке продает, – ответила женщина, что-то колдуя на кухне.

– И колбаски еще.

Матрена подошла через несколько минут, держа в руках большую плоскую тарелку, на которой на одной стороне ровными дольками лежала нарезанная колбаса, на другой – кружочки соленых огурцов.

– Как это у тебя так получается красиво? – спросил Рашпиль, поглядывая на молодую женщину. Приобняв ее за талию, притянул к себе. По улыбке, что тронула красивые женские губы, было видно, что незатейливая мужская ласка ее тронула. Глаза вспыхнули озорным огоньком. Казалось, где-то внутри нее прячутся настоящие бесы.

Сдержанная, спокойная, с открытой улыбкой, Матрена разительно отличалась от всех марух, что были у Федора прежде. В ней чувствовалась порода, оставалось только гадать, что держит настоящую леди близ отвязного уркагана, каковым Рашпиль являлся в действительности. Женщина не могла не знать, чем он занимается, и следовало предположить, что к уркагану у нее было настоящее чувство, затмевавшее все остальное.

Стесняясь чужого взгляда, Матрена неловко освободилась от ласки вора.

– Самое то! Славная закусь.

– Знаешь, где живет этот Рыжий? – обратился Федор к Штырю.

– Шифруется он, падла!

– У меня тоже один знакомец есть… Рыжим обозвался. Все надеюсь с ним как-нибудь повстречаться. Вот что сделай, Штырь. Проследи за ним, куда они пойдут. А потом мне расскажешь. Я эту гадину выкурю из норы… Что так мало ешь? Наша жизнь – это «была не была»! Сегодня гуляем на всю катушку, а дальше – как карта ляжет! Не стесняйся, налегай! Колбаски себе подложи.

Стараясь не попадаться на глаза патрулю, Семен свернул с Красной Пресни через проходные дворы и направился в сторону Пресненского переулка. До комендантского часа оставалось еще часа три, но улицы уже патрулировали красноармейцы, пристально всматриваясь в каждого встречного. С наступлением сумерек над городом огромными китами в посеревшее небо всплыли сотни аэростатов, державших защитные сетки, застыли в засаде, дожидаясь своей добычи. К вечеру заметно уменьшилось количество автомобилей – во время комендантского часа многие предприятия перешли на сокращенный режим работы, – а те немногие, что еще оставались, лихо разъезжали по улицам, закрепив пропуска на ветровых стеклах. Во дворах пустынно – ни одна собака не тявкнет. Стекла на окнах заклеивались крестами – на случай возможной бомбардировки. С чем была связана такая бдительность, сказать было сложно, но Москва в последние дни напоминала прифронтовой город, каковым была год назад, в октябре сорок первого. Возможно, этому имелось какое-то разумное объяснение.

Миновав проходной двор, Семен едва не столкнулся с долговязым мужчиной, с которым не однажды пропускал в пивной по кружке пива.

– Куда торопитесь, Герасим Петрович? – весело спросил Семен.

– У меня важная встреча.

Протопав метров десять, Семен услышал, как его окликнули:

– Молодой человек, это не вы обронили?

Обернувшись, Семен увидел, что долговязый держал в ладони фотографию Варвары. Этот снимок он с год назад передал штандартенфюреру СС Нойману.

– Очень неожиданно.

Семен подошел к долговязому и, вытянув из его пальцев фотографию, сунул ее в карман. По заверению штандартенфюрера СС Ноймана, человек, который передаст ему снимок, будет его доверенным лицом. Следовало исполнять все его поручения, как если бы они исходили от главы абвера. Надуманность ситуации заключалась в том, что познакомились они в пивной, где, проводя время в добрых ненавязчивых беседах, выпивали по кружке пива. Теперь Семен понимал, что их знакомство было не случайным – все это время долговязый присматривал за ним.

– Почему не в пивной? – хмыкнул Семен. – Там проще беседовать.

– Ситуация изменилась. – Шутить Герасим Петрович был не намерен. – Сейчас мимо пивной проходит маршрут красноармейского патруля. Несколько раз патрульные наведывались в пивную и проверяли у всех документы. Нам лучше не рисковать и поговорить здесь. О вашей просьбе не забыли и велели передать, что с Варварой все в порядке. Сейчас она работает в Германии на фабрике. В следующий раз мы передадим вам фотографию, как она отдыхает на Средиземном море. В абвере вашей работой довольны. И то, что сейчас на улице много патрулей, во многом и ваша заслуга. Не хотите что-нибудь написать сестре?

– Не нужно, – переборов подступивший к горлу комок, произнес Семен. – Мне достаточно знать то, что она жива. Все, что нужно, я скажу при личной встрече.

– Как пожелаете… Что вам еще нужно для выполнения задания?

– Мне нужно оружие. Того, что имеется, мало.

– Оружие уже есть. Находится на квартире. – Вытащив листок, Герасим Петрович протянул его Семену. – Вот по этому адресу.

– Когда же вы его завезли? – невольно подивился агент. – Сейчас патрули на каждом шагу.

– Завезли в прошлом году в середине октября. Воспользовались ситуацией, когда в Москве была паника.

– Как мне теперь называть вас?

– В наших отношениях ничего не изменилось. Называйте меня так же… Герасим Петрович. Встретимся через неделю. На этом же самом месте. Да, и еще… За Колокольцева отдельное спасибо.

Рыжему фартило, этого у него не отнять. Нюх на деньги имел феноменальный! Казалось, что хрусты он берет просто из воздуха. Какой-то месяц назад они занимались рискованным делом: выявляли пустые квартиры, а потом их обносили. Дважды натолкнулись на патруль: первый раз пришлось бросить вещи и уносить ноги, а во второй – произошла перестрелка. Громоздкие вещи пришлось оставить, а вот патефон, пользовавшийся на рынке большим спросом, и узлы с новой одеждой удалось унести.

Сейчас все происходило не в пример спокойнее. Даже учтиво: достаточно было засветить на рынке свои физиономии, чтобы продавцы немедленно выкладывали оговоренную сумму. Денег хватало на хорошие продукты: мясо, хлеб, молоко, которые можно было купить на базаре. А ведь какой-то месяц назад из-за пары серебряных сережек и поношенного пальто они легко шли на мокруху.

Лафа, да и только! Хотелось, чтобы такая жизнь продолжалась как можно дольше. Вот только есть такая пословица, что уркаганское счастье недолгое. Остается только помолиться Николаю Чудотворцу, покровителю воров[11], и свечу перед его образом поставить, чтобы этот фарт продолжался как можно дольше.

Втроем подошли к Тишинскому рынку, напоминавшему большой муравейник. В мясных рядах сутолока. Мяса было много и разного, здесь же, подвешенные к веревкам, слегка покачивались полукопченые и копченые колбасы, вырезка, окорока. Это был мир изобилия и больших цен, и он кардинально отличался от того, что находился всего-то в сотнях метрах от рынка, где продукты продавали по карточкам, где следовало часами простаивать в очередях за хлебом, где невозможно купить обычную одежду и приходилось донашивать то, что было приобретено еще до войны.

Отовсюду слышались крики продавцов, наперебой расхваливающих свой товар на все лады.

Троица подошла к сапожной мастерской – к ларьку, обитому крашеной фанерой, где двое немолодых мужчин, одетые в ватники и вооруженные молоточками, сноровисто чинили и правили рваную и побитую обувь.

В довоенные времена сапожники тоже не оставались без работы. Дешевле починить, чем тратиться на новую обувь. А в нынешнее, когда все обувные фабрики перестроились на выпуск военной продукции, работы им прибавилось многократно.

– Постойте здесь, – сказал хромоногий крепыш и заковылял к сапожной мастерской. Приоткрыв дверь, весело спросил: – Как работается, мастеровые?

Его встретил хмурый взгляд коренастого сапожника с большой проплешиной, который подбивал вырезанную по размеру подошву на сапожной лапе. Другой – кряжистый и потемневший, как старый корень дерева, – разогревал на электроплитке клей. Рядом с ним на полочке лежали подготовленные подметки и супинаторы. Здесь же под рукой лежали кусачки и плоскогубцы. На дощатом полу стояли подбитые скобами ботинки, подклеенные сапоги, подшитые валенки. Выполнено добротно, за свою работу сапожникам было не стыдно. Торжество настоящего мастерства.

– Понемногу. А ты помочь, что ли, хотел? – усмехнулся сапожник, извлекая из коробочки из-под монпансье очередной сапожный гвоздь. – А то мы помощникам всегда рады.

– Мне бы кто помог.

В подошву был вбит последний гвоздь. Сапожник повертел в руках ботинок, критически осматривая его со всех сторон. Справная получилась обувка. Взял из картонной коробки подходящие стельки и распихал их по ботинкам.

– А какая у тебя работа? Деньги, что ли, собирать на рынке? – скривился сапожник. – Так ты попроси нас, мы тебе поможем.

– Поговорили, и хватит, мне не до шуток, – нахмурился хромой.

– Вижу, что ты серьезный парень, даже поговорить не хочешь. Ладно, вот… забирай. – Сунув руку в карман ватника, мастеровой вытащил пачку купюр.

– Здесь все? – подозрительно спросил хромоногий. – Как договаривались?

– Глянь, если сомневаешься, – хмыкнул сапожник.

Взяв деньги, завернутые в промасленную бумагу, хромой небрежно сунул их во внутренний карман.

– Не переживай. Если не хватит, вернусь забрать оставшееся… вот только уже с процентом. – Застегнув верхнюю пуговицу пальто, направился к выходу. – Закрывай покрепче, а то здесь у вас сквозняки. Простудишься!

– Боишься клиента потерять?

– О ливере твоем забочусь. Тебя не будет, другие отыщутся. Свято место пусто не бывает.

Вышли на холод. Сквозило. Порывы ветра сердито раскидывали мелкий сор по стылой земле, норовили затолкать его по углам; раздирали свалявшиеся кучи опавших листьев.

– Похолодало, – поднял воротник хромоногий. – Постоишь тут немного, так совсем задубеешь. Как они тут часами стоят? Давай к мясному ряду, этот хрен еще в прошлый раз с нами не рассчитался. Сколько он там задолжал?

– Триста рублей. Сказал, что никакой торговли нет.

– Ты поверишь, что в мясном ряду никакого навара нет? Что-то темнит этот армяшка. Вон, посмотри, как у его палатки народ трется.

Покупатели, несмотря на стужу, продолжали подходить. У прилавков стояли плотно, торговались активно. Колченогий невольно посмотрел по сторонам – самое удачное время для карманника, среди них встречаются настоящие мастера, обчистят так, что и не заметишь! А в такой толчее не то что без карманов, без подкладки можно остаться. Хромой невольно притронулся к внутреннему карману, который оттопыривала пачка денег.

Идти до мясного ряда метров тридцать, правда, в тесноте. Пока добирался до мясных прилавков, энергично работая локтями, четырежды предлагали примерить пиджак; дважды пытались всучить «совсем задешево новые сапоги»; еще дважды хватали за руки, пытаясь остановить, чтобы глянул на товар. Но более всего следовало опасаться не оторванных рукавов, а карманников, каковых в толчее всегда пребывает немало. Многие из них работали самостоятельно, в шайки не сбивались, приезжали в Первопрестольную на гастроли: хапнули жирный кусок – и съехали! А потом продолжали свой промысел в другом месте.

Дотопали до мясного ряда. Над прилавком среди колбас, висевших гирляндами, возвышался крепкий армянин с крупным лицом, заросшим густой черной щетиной, и с хмурым недоверчивым взглядом. Поверх стеганой ватной фуфайки натянут белый несвежий халат.

– Как торговля, Армен? – бодро поинтересовался хромой.

– Пришли?

– Вижу, что клиентов у тебя прибавилось. Даже удивляюсь, откуда у людей деньги на мясо, когда у всех остальных все по карточкам.

– А я у них не спрашиваю. Видно, люди умеют жить… – угрюмо протянул продавец. – Ты бы еще у меня спросил, откуда я мясо беру. И почему оно так дорого.

– Не спрашиваю, Армен, – широко улыбнулся хромой.

– А вот ты спроси! Ведь животное нужно накормить, содержать его, следить за тем, чтобы не сдохло. И все это стоит немалых денег.

– Понимаю тебя, – сочувственно протянул хромой. – Живешь ты впроголодь, по вокзалам побираешься.

– Зачем ты говоришь так? – неодобрительно покачал головой продавец. – Зачем обижаешь хорошего человека? Разве я тебе говорил плохие слова? По вокзалам не хожу, но живу небогато, имею на ужин кусок мяса, и на том спасибо! Чего же гневить Бога?

– Повеселил ты меня, Армен… Ладно, посмеялись, и хватит! Приготовил должок? – Заметив перемену в лице Армена, строго предупредил: – Только не нужно мне говорить, что твои дела хреновые, тебя могут не понять. Это я могу войти в твое положение, потому что я твой друг, а вот другие не станут этого делать. Знаешь, как они могут с тобой поступить? Да ты не дрейфь! Шуткую я. Если понятие имеешь, никто тебя не тронет.

Сунув руку в карман халата, продавец вытащил пачку денег.

– Возьми.

– Про должок не забыл?

– Все здесь, – заверил Армен.

Взяв деньги, хромой сунул их в карман пальто. Широко улыбаясь, произнес:

– Колбасой бы, что ли, угостил.

– Деньги теперь у тебя есть, можешь и купить.

– Эх, Армен, – неодобрительно сказал хромой, – с людьми дружить нужно, а ты все горло дерешь. Лаешься! Ладно, пошли мы. Будь здоров!

Вышли из Тишинского рынка и направились по Малой Грузинской улице. Ветер усилился. Понемногу смеркалось.

– Идите прямо, не оглядывайтесь… Кажется, за нами топают, – сказал хромой приятелям.

Прошли по улице и свернули в переулок; беспечно пошагали дальше. Прошли по Большой Грузинской, встречая редких прохожих, и свернули на улицу Горького. У одного из домов хромой приостановился, сделал вид, что рассматривает нумерацию. Незаметно обернулся, а потом беззаботно потопал дальше, увлекая за собой спутников.

– Может, и показалось…

– Как он выглядел?

– Сразу так и не рассмотрел. Худой как жердь. Выглядел пацанисто. А Рыжий оказался прав. Голова! В этом ему не откажешь. Чутье у него – как у зверя! Где он только этому научился? Давай на Горького!

Прошли мимо пятиэтажного здания, подле которого, собравшись в длинную кривую спираль, очередь дожидалась открытия магазина. Обещали подвезти хлеб и сахар. На лицах собравшихся унылое выражение – ожидание становилось все более тягостным.

В сквере беспорядком сложены противотанковые ежи, еще совсем недавно они перегораживали проспект. Город уже не прифронтовой. Линия фронта откатилась далеко на запад, а потом сместилась в южном направлении, где продолжались ожесточенные бои. Обстановка на фронтах оставалась тяжелой, поэтому избавляться от противотанковых ограждений не торопились.

Один из жилых домов на Большой Грузинской был разрушен авиационной бомбой. Обломки вывезти еще не успели, и осколки кирпичей были разбросаны далеко вокруг. Прежнее архитектурное изящество, расколовшись на глыбы, теперь лежало в основании дома и загораживало пешеходам тротуар. Жестяная крыша, побитая осколками от авиационных бомб, лежала здесь же, придавленная фрагментом обвалившейся стены. Неприглядными ребрами через пробоины просматривались перекрытия; свернутая в петлю (внутри огрызков уцелевших стен), лежала чугунная лестница.

Завернули за угол и прошлись вдоль длинного пятиэтажного дома, облицованного красным гранитом.

– Давай в подъезд! – сказал хромой. Неловко, всем своим видом демонстрируя беспечность, открыл дверь и шагнул вовнутрь, успев заметить, что паренек, шедший за ними, не ушел, держался на значительном расстоянии и явно наблюдал за троицей.

Прошли в здание. Дверь неслышно закрылась, погрузив подъезд в полутьму, только со второго этажа, окна которого были прикрыты материей, тускло пробивался дневной свет.

Навстречу хромому вышел Рыжий.

– Сема, все так, как ты говорил. Но как ты узнал?

– Поживешь с мое, будешь понимать, – усмехнулся Семен. – Поднимайтесь выше. Отловим этого гада, чтобы не сдернул!

Ждать пришлось недолго. Дверь приоткрылась, и в подъезд протиснулся худой юноша лет двадцати. Одет неприметно, как и большинство его столичных сверстников. На узких щуплых плечах старенькое пальто, на ногах стоптанные ботинки, на вытянутой голове облезлый треух из кроличьего меха.

Несколько секунд он стоял у порога, прислушиваясь к внешним звукам. Убедившись в безопасности, шагнул к ступеням. Вышедший из темноты Рыжий предстал перед ним как непреодолимая стена. На мгновение на лице паренька промелькнуло нечто похожее на смятение, и в тот же момент Рыжий коротким, но сильным ударом воткнул ему кулак под самую грудную клетку. Переломившись пополам, паренек беззвучно зашевелил ртом, пытаясь ухватить толику воздуха.

– Взяли его, – приказал Рыжий подскочившим приятелям.

Не чувствуя сопротивления, хромой с приятелем подняли тщедушное тельце парня, потащили на второй этаж и втолкнули в распахнутую дверь.

Остановившись снаружи, Рыжий еще некоторое время прислушивался к шорохам. В подъезде царила тишина: ни хлопка дверей любопытных соседей, ни приглушенных разговоров, только с улицы через закрытые окна пробивался рокот двигателей проезжавших мимо автомобилей.

Рыжий вошел в комнату. Звонко щелкнул замок затворенной двери. У порога, словно разругавшись вдрызг, носками вразнобой стояли в одиночестве потрепанные коричневые ботинки. В квартире доживал свой век мрачный старый вдовец, забытый не только собственными родственниками, но и самой жизнью. Жена умерла пять лет назад в Первой градской больнице – не перенесла операцию на желудке. Вся жизнь старика помещалась в радиусе ста метров, в пределах которого располагались продовольственные магазины, где он отоваривался по карточкам, и сквер, в котором он любил сидеть.

Уже давно он ни о чем не жалел, ни на что не надеялся и ни о чем серьезно не думал. Все его чувства атрофировались, взгляд, прежде живой, навсегда померк, походка, в молодости стремительная, сделалась шаркающей. Старик не жил, а тихо умирал.

Даже соседи, с которыми он прежде был приветлив, давно не слышали его голоса, и проходил он мимо них блеклой тенью, не здороваясь.

Погруженный в собственный невеселый мир, старик, едва глянув на вошедших, прошел в свою комнату. Похоже, он не осознавал, что происходит, – нередко заговаривался, не к месту вспоминал эпизоды из своей жизни, где все были живы. Съедал оставленную на столе пайку и, не сказав ни слова, уходил.

Оставалось только догадываться, почему Рыжий не устранил старика как возможного свидетеля. Может, не считал его таковым? Возможно, что одинокий дед виделся ему некоторым прикрытием, а может, в таком неравноправном сожительстве было нечто большее, чем равнодушие.

В комнате было темно, окна закрыты маскировочной тканью. Пошарив вслепую по стене, Рыжий отыскал выключатель. Тускло вспыхнула лампа, осветив затравленное лицо худощавого пленника.

– Свяжите его, – распорядился Семен.

Вытащив из кармана кусок веревки, хромой связал пойманному запястья. С силой усадил на стул.

– Что же вы меня как менты вяжете? А по-любовному в падлу договориться?

– Это чтобы ты фокусов никаких не выкинул. Чего топал за нами? – придвинув к себе стул, спросил Рыжий, уставившись на худого.

Остроносый, скуластый. Хочет выглядеть бесшабашным, вот только все потуги напрасны – в расширенных зрачках сквозил откровенный страх. На ладонях парня наколки, свидетельствующие о двух ходках. Масти невысокой, ходит в шнырях, исполняя поручения пахана. На воле тоже пребывал на подхвате. И тоже все по мелочам. Нынешнее поручение смотрелось посерьезнее, вот только провалил его бесславно.

– Рашпиль тебя отправил нас выслеживать? Хочет знать, где я кантуюсь?

– Чего спрашиваешь, если все знаешь? – хмуро обронил парень.

– Хочу от тебя услышать, – усмехнулся Семен.

– А чего мне исповедоваться, если ты меня все равно порешишь?

– А вдруг пожалею? – осклабился главарь. – Молодой еще, тебе жить бы надо.

– Откуда такая милость? Скольких ты уже грохнул?

– А ты, оказывается, смелее, чем я думал. Хвалю! Не считаю я покойников… Чтобы ночью не снились. Если будешь рогами упираться, то станешь следующим. Если исповедуешься, то не трону. Так кто тебя отправил? Штырь? Пятак? Рашпиль?

Неожиданно дверь скрипнула и в комнату прошаркал старик. Выглядел он значительно старше своих семидесяти пяти лет. Непослушные ноги едва несли высохшее тело; пожелтевшая голова смотрелась на его худом ссутулившемся тельце нелепо; слезящиеся глаза с трудом разбирали очертания людей в тусклом свете.

Остановившись, старик заговорил, обратившись к своему квартиранту:

– Семен, ты вот мне в прошлый раз двести рублей дал. Так я на них печенье купил. Вкусным оказалось.

– Если нужно, дядя Гена, так ты скажи, я еще дам.

– Не нужно, – отмахнулся старик. – Есть еще… Может, твои гости хотят чайку попить? Так я сейчас кипяток принесу, а потом, у меня щепотка чая осталась.

– Не нужно, дядя Гена, – повернувшись к двери, бодро ответил Рыжий. – Мы ненадолго, переговорим малость, а потом мне на работу нужно. Ты уж меня не жди, закройся на засов. Сам знаешь, что сейчас в Москве творится. А уж утром я подойду.

Не ответив, старик прошаркал обратно к двери, после чего аккуратно прикрыл ее за собой. Некоторое время Рыжий прислушивался к его удаляющимся шагам, а когда они затихли в конце коридора, повернулся к тощему и неприязненно поинтересовался:

– Долго мне ждать? Я ведь и раздумать могу.

– Штырь меня отправил, хотел узнать, где твоя хата.

– Вот теперь ты ее знаешь, – лучезарно заулыбался Рыжий. – Как видишь, ничего особенного. Так себе… Даже сосед у меня имеется. Угол у него снимаю, будет что тебе рассказать.

– Я не собирался ему рассказывать, – глухо произнес тощий.

– А Штыря Рашпиль отправил?

– Да. Штырь без Рашпиля ничего не решает.

– Вот видишь, как у нас с тобой велюрно[12] все пошло… Мы с тобой беседуем как старые кореша, а имени твоего я не знаю. Разве так обстоят дела между правильными людьми? Тебя звать-то как?

– Кот.

– Я не про кликуху спрашиваю, – отмахнулся Семен. – Ты мне свое имя назови, как батюшка с матушкой тебя нарекли?

– Егор, – не сразу ответил тощий, внимательно разглядывая Рыжего. Беседа принимала незапланированное направление. Хотелось понять, чего именно следует ожидать. Но в глазах Рыжего сквозил холод.

– Вполне подходящее имечко. Знаешь, оно тебе очень даже подходит. Егор, ты чем-то на моего закадычного дружбана похож. Его тоже Егором звали… Его давно уже нет, – лицо Рыжего неожиданно помрачнело, – а мне его до сих пор не хватает. В лесу его пристрелили, когда он из лагеря бежал. Даже закапывать не стали. А потом его косточки звери по всему лесу растащили! Грустная, в общем, история. Ладно, давай о другом поговорим… Значит, он решил узнать, где мое пристанище? Чтобы завалить меня? Да ты не менжуй, – подбодрил Рыжий, – чего от друзей скрывать-то? Выкладывай как есть!

– Штырь мне ни о чем таком не говорил. Просто сказал: «Проследи за этим фраером и узнай, где он залег».

– Фраером, значит, меня назвал? Ох, не уважает он меня, – неодобрительно покачал головой Рыжий. – А сам ты что думаешь, чего он у меня на хвосте капал?[13] Неужто для того, чтобы пряниками меня угостить? Вот приходит он сюда с кульком пряников да со своими корешами, а дядя Гена его чаем угощает. Что-то не вяжется у тебя. Для чего он меня шукает?

Приятели Рыжего стояли в сторонке и добродушно посмеивались, наслаждаясь развернувшимся спектаклем. Сема любил почудить. Порой трудно было понять, где он настоящий.

– Видно, баню[14] хотел тебе устроить. Говорил, что ты на его поляну влез. Не уважил!

– Вот и я о том же самом толкую. Не уважил, челобитную я ему не принес. Дескать, бьет тебе челом твой холоп Семка, разреши мне с твоей поляны ягодок пособирать.

Нестер, опиравшийся о косяк, прыснул:

– Если он и накормит, так только волчьими ягодками.

– Вот и я думаю о том же самом, не для этого он меня искал. Хотел грохнуть меня по-тихому. Ладно бы меня, – в сердцах махнул рукой Семен. – Так наверняка и дядю Гену бы угробил. А ведь я им очень дорожу. Не станет его, так никто даже слезинки не прольет, а вот я загрущу о нем… Вот теперь я тебя хочу спросить: а где сам Рашпиль обитает? Ты должен хорошо подумать, прежде чем ответить. Ответ твой мне должен понравиться.

Егор невольно сглотнул, стараясь справиться со спазмами, перехватившими горло. Лицо Рыжего ничего не выражало. Тогда почему его парализовал животный страх, затруднивший дыхание? Вытереть бы холодной пот, струйками сбегавший с выпуклого побледневшего лба, но руки оставались связанными.

– Рашпиль со своими корешами на Рубцовско-Дворцовой обитает, на катране. В картишки поигрывает.

– В картишки, значит, поигрывает? Какой дом? – холодно потребовал Рыжий.

– Какой дом, не скажу, номера не знаю… А вот только избушка, где катран, приметная. С высоким зеленым крыльцом и острой крышей над ним. На этой улице один такой дом. Вы его сразу узнаете, как увидите.

– Вокруг него палисадник разбит?

– Растет там какая-то ботва, – неопределенно пожал парень плечами.

– Если пойму, что набрехал, то я очень в тебе разочаруюсь.

– Можешь хоть сейчас проверить, все так, как я и сказал.

Неожиданно Семен широко и добродушно заулыбался:

– Ну чего ты так, чиграш, напрягся? Окстись! Разве между корешами могут возникать какие-то недопонимания? Но мне тут на ум другая думка пришла, – озадаченно наморщил он лоб. – А не сдашь ли ты меня с потрохами еще кому-нибудь, как сейчас сдал Рашпиля? Как же мне с тобой поступить?

– Пощади! Ты же обещал, – взмолился Егор.

– Обещания свои нужно выполнять, – охотно согласился Рыжий. – Поэтому я даю их редко… Я же тебе предложил хорошо подумать, а это совсем другое. Придушите его, только по-тихому, так, чтобы дед ничего не услышал. Очень не хочется мне его беспокоить, старенький он уже.

– Послушай, я слово даю, что… – дернулся Егор.

Договорить не успел: хромой вытащил из кармана обрывок веревки и набросил его на тощую шея парня. Тот дернул ногами, выгнулся в дугу, захрипел. Из перекошенных посиневших губ на острый подбородок хлопьями повалила желтая пена, затем он вдруг обмяк и, вытянувшись во всю длину, завалился набок.

– Сема, и что теперь? – спросил Нестер, укладывая веревку в карман.

– А ты не догадываешься? – угрюмо хмыкнул Рыжий. – Взяли жмурика под руки и понесли к соседнему дому. Крайний подъезд бомбой разнесло. Спрячьте его где-нибудь в развалинах. Искать его вряд ли кто станет. А я пока старика разговором займу, чтобы случайно не выскочил. Да не строй ты рожу! – хмуро проговорил Семен. – Никто не собирается его убивать. К старикам нужно со всем почтением. – Семен поднял с комода фотографию девочки в рамке. Некоторое время он рассматривал ее круглое улыбающееся лицо, а потом, вытащив бутылку водки из буфета, налил в стакан водки и выпил ее залпом. – Дядя Гена, – Рыжий распахнул дверь и вышел в коридор, – давай по маленькой выпьем. А то ты сидишь сычом в своей каморке, так ведь и одичать можно!

Хромой посмотрел на свесившееся со стула неподвижное тело Егора. Каких-то несколько минут назад тот что-то вещал, старательно цеплялся за жизнь, на что-то надеялся, возможно, даже планы какие-то строил, совершенно не подозревая, что доживает последние минуты своей жизни. Теперь все в прошлом.

Хромой вышел на лестничную площадку, чутко прислушался. За дверьми не раздавалось ни звука, дом как будто бы вымер. Возможно, что так оно и было в действительности: большая часть жильцов эвакуировалась, а те, что еще оставались, накрепко заперли двери – настал комендантский час, во время которого могло случиться всякое.

– Никого. Выходим по-быстрому!

Задушенного подхватили под руки и поволокли к двери. Его ноги безвольно волочились по полу, а свесившаяся голова, будто бы ожив, сотрясалась при каждом шаге, противясь принятому решению банды Рыжего.

Вышли из подъезда. Повсюду беспросветная мгла. Только в противоположном доме на третьем этаже, пробиваясь через щели маскировочного полотна, блекло рассеивался тусклый свет.

От угла дома оскольчатой кучей на асфальт сползали поломанные блоки, разбитые перекрытия, обломки стены вперемешку с мебелью, все то, что еще совсем недавно называлось подъездом.

– Понесли туда, – сказал хромоногий и шагнул в вязкую темноту.

Подтащили труп к расколоченным кирпичам и прикрыли его обломками бетонной плиты.

– Разбирать станут, подумают, что при бомбежке завалило. Все, уходим!

Вернулись в квартиру. Семен был под хмельком. Бесшабашный. Острый на язык. Пришедших встретил задорными словами:

– Ну что, похоронили бедненько?

– Завалили обломками.

– Значит, теперь он никуда не денется. Ну и правильно! Будем его навещать. Молитву над ним прочитали? – неожиданно и всерьез поинтересовался Рыжий. Порой сложно было его понять: не то он шутит, не то говорит всерьез.

– Какую еще такую молитву? – хмуро произнес колченогий.

– Отходную молитву. Ты разве не слышал о такой? По исходу души от тела. Всему вас учить нужно. Ну, чего приуныли? – весело спросил он. – Собираемся в дорогу!

– Куда? – невольно выдохнул Нестер.

День миновал. Самое время принять перед сном стопочку водки и завалиться на боковую. Что же он еще придумал, этот неугомонный?

– Читать отходную молитву. И, быть может, даже не одну. Возражения не принимаются! Начинается самое интересное, неужели ты хочешь пропустить веселье?

Вышли наружу. На улице заметно посвежело. Порывисто, будто бы на что-то сердясь, в лицо ударил колючий северный ветер. Попридержав рукой кепку, Рыжий зашагал по Верхней Красносельской. Миновал Богадельню имени Геера, а дальше по Проходной через дворы вышел прямиком на улицу Шумкина.

Гера держался рядом, порой бросая взгляд в лицо Рыжего, не смея донимать его вопросами – тот был явно не в настроении. Мог и сорваться на ком-нибудь, а вот этого он не желал – чем острее становились его остроты, тем сильнее портилось его настроение. Кривая ухмылка, перекосившая лицо Семена, не сулила ничего хорошего.

Хромоногий, опасаясь отстать, скоренько ковылял, приволакивая за собой изуродованную ногу.

Остановился возле деревянного двухэтажного здания с большой верандой. Изначально это был купеческий особняк, но лет двадцать назад он приютил десять семей. Но даже будучи переполненным, выглядел нежилым: ни шороха, ни скрипа, даже собака не тявкнет.

Терпеливо подождали приковылявшего хромоногого.

– Готов? – весело поинтересовался у него Рыжий.

– К чему? – удивленно протянул Нестер, уставившись на главаря.

– К труду и обороне! Баб любишь? – поинтересовался он весело.

– А кто их не любит? – удивленно спросил хромой.

– Хороший ответ! Тогда канайте за мной. У меня здесь хата свободная имеется.

– Ты о ней не рассказывал.

– Берегу на всякий случай, может понадобиться, – пояснил Рыжий.

Потянув на себя дощатую дверь, укрепленную дырявыми металлическими листами, негромко скомандовал:

– За мной! Только лоб себе в этой темноте не расшибите.

Недовольно скрипнула тугая дверная пружина. Подчиняясь силе, впустила полуночных гостей. Прошли по узкому коридору через строй развешанного на стенах добра: изрядно поношенных телогреек; свисающих до пола веревок; ржавых корыт; стиральных досок. Опасаясь загреметь, перешагнули через поломанные зимние санки, преграждающие дорогу; обогнули старинный сундук, нагло выпиравший от стены; преодолели керосиновые лампы, собранные в кучу на полу. Добравшись до конца длинного коридора, Рыжий шагнул к двери в самом углу.

– Пришли, – достал он длинный ключ со множествами насечек, отомкнул замок.

Действовал без спешки, не опасаясь, что его увидят, а стало быть, не врал – хата действительно принадлежала ему или, во всяком случае, он имел на нее какое-то право.

– Проходите, – гостеприимно распахнул Семен дверь.

Тускло вспыхнул включенный свет, и их глазам предстал на круглом полированном столе гипсовый бюст Дзержинского. На вошедших Железный Феликс смотрел строго, где-то с некоторой укоризной, словно в чем-то подозревая. Именно таким взглядом глава ВЧК буравил матерых врагов революции.

– На хрена он тебе? – кивнув в сторону бюста, спросил блондин.

– Пусть напоминает.

– И о чем? – осклабился в крысиной улыбке блондин.

– Что расслабляться никогда нельзя, – пояснил Рыжий.

– А бабы-то где? – недовольно поинтересовался хромой.

– Ты знаешь, что в таких случаях говорил Карл Маркс? – строго посмотрел Рыжий на хромого.

– Что-то я подзабыл, – хмыкнул тот. – Напомни.

– Сначала дело, а потом развлечения и бабы. Учи диамат, там все про нашу жизнь написано!

Из мебели в комнате только пара стульев, стол и большой кованый сундук, смотревшийся в пустынной убогой комнате настоящим сокровищем из восточных сказок. Приподняв крышку сундука, Семен поторопил:

– Давай, разбирай, братва!

Нестер, припадая на правую ногу, шагнул к сундуку и озадаченно глянул на Рыжего:

– Оружие… Откуда у тебя столько? С кем ты воевать собрался?

В сундуке хранились пистолет-пулемет Судаева, два пистолета-пулемета Дегтярева, один пистолет-пулемет Шпагина. Завернутые в промасленные тряпицы, в ряд выложены два револьвера, один пистолет «ТТ», три пистолета Коровина, которыми оснащался средний и старший командный состав Красной армии, и, словно генерал среди среднего командирского состава, бережно завернутый в бархатную тряпицу, лежал маузер.

– А вдруг фрицы Москву захватят? – прищурившись, ответил Рыжий. – Будет чем отбиваться! Ну, чего замер, Нестер? Бери и не рассуждай!

– И что ты посоветуешь? – спросил хромой.

– Возьми «вальтер».

– Это который?

– Тот, что в правом углу.

Нестер поднял со дна сундука «вальтер», повертел его в руках:

– Знатная игрушка… А чего раньше-то не сказал, что ты такой богатый?

– Значит, причина имелась, – веско заметил Семен, уколов острым взглядом. – Гера, а ты чего стоишь? – посмотрел он на блондина. – Тебя пинками, что ли, подгонять?

Блондин подошел к сундуку и некоторое время рассматривал его содержимое.

– Я возьму маузер, – посмотрел он на главаря.

– Гера, а ты, как я посмотрю, пижон! – широко улыбнулся Рыжий. – Разве тебе откажешь? Забирай! Хотя, признаюсь, от сердца отрываю.

Блондин взял маузер, восхищенно покрутил его в ладонях. Было понятно, что столь красивая и сильная вещь имеет столь же блистательную биографию. Если бы красивое железо могло говорить, то поведало бы немало занимательных историй.

– А теперь пошли!

– Куда?

– Веселье продолжается! Рашпиль хотел меня видеть… Вот я сейчас к нему и заявлюсь, чего время терять? Да спрячьте вы стволы, а то трясете ими, как кот мудями!

Вышли на улицу. Протопали метров сто. Дорога уперлась в церквушку, от которой разошлась в двух направлениях. За прошедшее столетие церкви немало досталось: и горела не единожды, бывало, что грабили; иконы выносили; церковную утварь растаскивали, а потом и вовсе обесчестили – со стен соскребли средневековые фрески. В тридцатые годы совсем угробили: скинули с барабана[15] позолоченную маковку, затем взрывом сорвали барабан, на котором она крепилась несколько столетий. Сохранились только перекошенные каменные плечи. Всмотревшись, можно было понять, что церковь угробили не до конца. Она по-прежнему дышала – в глубине помещения полыхал скудный огонек свечи, зазывающий на свой свет верующих. Через трещины в толстых стенах пробивалось наружу глуховатое песнопение.

За церковью предстал двухэтажный мурованный[16] дом. Тяжелое здание ушло едва ли не на треть, и окна первого этажа больше походили на проломы подвального помещения. Заглянув в окно через щель маскировочной занавески, Семен посочувствовал:

– Там он сидит, болезный. Водку хлещет с корешами. – Осторожно прильнув к окну, продолжил: – Вижу в глубине комнаты еще троих бродяг. В карты режутся. Мордатому везет. Вот как душевно скалится! Сколько же их… Шесть. Ага, седьмой на кровати лежит. Надрался, наверное, вот и отдыхает. Видно, придется и его разбудить.

Рыжий отодвинулся от окна. Темнота сгустилась. Деревянные дома, стоявшие по соседству, смотрелись темными буграми. Колокольня, находившаяся рядом в подоле, выглядела черной, верхняя ее часть, подсвеченная звездами, смотрелась посеребренной. Через гнутые арки колокольни просматривалось небольшое темное пятно – то уснувший колокол.

Безмолвно. Тихо. Напряженно.

– На хате решили собраться. Винца с водочкой испить да с бабами побаловаться. Советские люди на фронте кровь проливают, а они тут праздники себе устраивают!

Усмехнувшись, хромой поинтересовался:

– А ты, стало быть, с них за это спросишь?

– Если легавые не спрашивают, так почему бы мне не спросить? Должно же правосудие свершиться! – осклабился Рыжий. И далее по-деловому, четко выговаривая каждое слово, продолжил: – Я зайду на хату, переговорю с Рашпилем. Как только посмотрю на окно, это вам знак – стучите в стекло! Да погромче, чтобы вся кодла слышала! Ясно? – строго глянул Рыжий на подельников.

– Не менжуй, сделаем как надо! – заверил хромой.

Сунув руки в карманы, Семен повернул за угол и направился к дощатому пристрою с палисадником и с высоким, в три ступени, деревянным крыльцом.

Негромко постучал чугунным кольцом в дверь. Через минуту в коридоре послышалась какая-то возня, по полу что-то чиркнуло, под тяжелой поступью протяжно скрипнула ссохшаяся половица, а потом натужный, хрипатый, подпорченный многими невзгодами голос осторожно поинтересовался:

– Кого надо?

– Передай Рашпилю, что Сема пришел. Поговорить хочет.

– О чем? – все так же равнодушно спросил неизвестный.

– О чем могут говорить два уважаемых человека? О мире, разумеется, о том, как нам дальше жить.

Некоторое время раздавалось приглушенное бормотание, которое невозможно было разобрать. Преобладали властные интонации, не терпевшие возражений. В какой-то момент установилась затяжная тишина. Рыжий уже взялся было за кольцо, чтобы поторопить с решением, как дверь слегка дрогнула, почувствовав тяжесть прикосновения, а потом неожиданно громко шаркнула щеколда.

В красной сатиновой косоворотке его встретил катранщик и произнес в приоткрытую дверь:

– Проходи.

Семен вошел в избу. Из бордовой матерчатой люстры, закрепленной в самой середке потолка, падал мягкий свет на стол, рассеиваясь по углам комнаты. За столом сидели картежники. Среди них – Агафонов. Пренебрегая вилкой, лежавшей рядом, он поддел ножом большой кусок отварного мяса; положил его на ломоть хлеба и медленно принялся жевать. Было видно, что он никуда не торопился и предвкушал долгий разговор.

– Заявился, значит, – хмыкнул Рашпиль. – Гордыню поломал. Ценю. А я думал, что ты только рогами звенишь[17]. А ты вон какой дерзкий оказался – рога заголил![18] Мента из шпалера[19] одной пулей срезал!.. Не думал, что ты тот самый Рыжий, что столько шухера на Тишинке наделал. Клиф мой принес?.. Одобряю! А то мне без него зябко.

– Нет уже клифа. Есть вещи поважнее твоего клифа.

– Вот как… Говори, что сказать хотел.

– Наедине хотел поговорить, – произнес Сема, шагнув к столу.

– Говори при всех, – возразил Федор. – У меня от корешей секретов нет.

– Ну хорошо… Что-то не заладилась наша дружба. По-новому нужно начать.

Рядом с Агафоновым сидели два уркагана. Слегка хмельные, сытые, они с интересом смотрели на вошедшего, ожидая услышать интересное повествование. Этот баклан многим поперек горла встал и очень рискует, что пришел на хату в одиночестве. Придушить его и выбросить куда-нибудь в реку большой проблемой не станет. Возможно, что именно так и придется с ним поступить, если не покается.

– Без кипеша будем и дальше поживать, – заключил Рашпиль, поддев очередной кусок мяса, – когда должок погасишь.

– Какой еще такой должок? – бесхитростно поинтересовался Рыжий.

– А те деньжата, что ты с Тишинки поднял. Сказано тебе было урками: не лезь на мою поляну, это мой кусок! Не разевай на чужое роток! Ослушался ты меня и штраф заработал.

– И какого же размера штраф? – равнодушно поинтересовался Семен.

– Принеси мне завтра полста косарей! Другой вор на моем месте тебя бы уже давно на ремни порезал, а я понимание имею… Сам человек пришел, хочет без базара все уладить. Так чего же не уважить?

– Как скажешь, Рашпиль. Твое слово – закон!

Сема прошел к столу и под удивленными взглядами уркачей сел на свободный стул.

– А вот это ты зря, Рыжик. Не одобряю… Рамсы попутал, – неодобрительно покачал головой Федор. – Не давали тебе права садиться с ворами за один стол. Такую честь еще заслужить нужно!

– Разумеется, нужно заслужить, как же это я не рамсил?[20] – посмотрел на окно Семен. – Вот только большим куском можно и подавиться. Не люблю, когда меня называют Рыжим. Для тебя я Сема!

Неожиданно в окно раздался громкий стук, отчего стекло мелко задребезжало. В какой-то момент показалось, что оно не выдержит напора, рассыплется на мелкие осколки. Устояло, ответив затухающей вибрацией. Взгляды присутствующих обратились в черноту оконного стекла.

– Рашпиль, я же тебе сказал, что следующая наша встреча будет для тебя последней.

Выхватив из карманов два револьвера, Семен тотчас выстрелил в грудь сидевшему напротив Рашпилю. Развернувшись, расстрелял еще двоих.

– Заслужить, значит, должен! Заслужить!!! – пальнул он в спину катранщику, попытавшемуся выскочить из комнаты. – Вы так ничего и не поняли, суки! – расстреливал он оставшихся, поднимая то правую, то левую руку. – Вы даже не знаете, с кем имеете дело! Значит, алтушки решили сорвать?! – добил он в голову тяжелой пулей раненого, поднимавшегося с кровати. – Решили меня уму-разуму поучить! За один стол со мной побрезговали садиться! – выстрелил он в голову жигану, пытавшемуся спрятаться в другой комнате.

– Не стреляй! – поднял руки вор в поношенной тужурке.

– В плен решил сдаться? – усмехнулся Рыжий. – Извини, брат, в плен я не беру, – и выстрелил ему в голову.

На полу, на стульях, на кровати лежали трупы. Комната наполнилась дымом, пахло жженым порохом.

– Вот и поговорили… Славный получился разговор, – скривился Рыжий, посмотрев на запрокинутую голову Федора Агафонова. Каким-то чудом труп продолжал удерживаться на стуле, зацепившись ногой за ножку стола. Двое других, сидевшие рядом, уткнулись лбами в столешницу. У одного из них, того, что был ближе, между ослабевшими пальцами дымилась папироса, пуская под потолок тонкую извивающуюся струйку. – Извини, кореш, она тебе больше не понадобится. – Осторожно, как если бы опасался, что может разбудить спящего, Семен вытащил папиросу из его ладони и затянулся горьким дымком. – А хорошо! – выдохнул он тугую струйку дыма. Взял со стола кусок мяса, залитого кровью, и с силой воткнул его в открытый рот Рашпиля. – Я же говорил тебе, что большим куском можно подавиться, а ты мне не поверил. – Докурив папиросу, вжал окурок в пепельницу.

Прошелся по квартире. Остановился у стола напротив Рашпиля, застывшего с открытым ртом; его длинные журавлиные ноги нескладно торчали из-под стола. Заглянул в каждую комнату. Никого. Открыл чулан, набитый старым хламом. Тоже никого не видать.

– Спите спокойно, дорогие товарищи, – посмотрел он в последний раз на застывшие тела и, потушив свет, вышел во двор. С наслаждением вдохнул свежий воздух. – Вот этого мне не хватало. А то там все порохом провоняло, кровь хлещет, а тут благодать одна. Вы даже представить не можете, как там хреново, – с улыбкой посмотрел он в перекошенное от страха лицо Геры. – Так что вы скажете?

– Может, там добро какое-то имеется, надо бы посмотреть, – предложил хромой.

– Это уже мародерство, – неодобрительно покачал головой Семен. – А потом, что у них может быть такого, чего мы сами не можем достать? О больших делах думать надо, чего нам на мелочевку размениваться?

– Семен, катранщик фартовый малый, у него реально должно быть рыжье! – запротестовал Нестер. – Мне не в падлу, если стану копаться!

– Снаружи были слышны выстрелы?

– Не очень, только хлопки. Стены толстые, а потом, окна во двор выходят. Здесь едва ли не ежедневно какая-нибудь пальба.

– Идите вдвоем, только по-быстрому, а я здесь покурю!

Гера с Нестером вошли в хату. Рыжий закурил: хлопотный день получился, как-то оно все наперекосяк пошло. Когда табака оставалось на пару затяжек, дверь виновато скрипнула и во двор, пряча лица в глубокой тени, вышли подельники с двумя чемоданами.

– Где ты научился так стрелять? – выдавил из себя блондин.

– Учителя хорошие были, вот и поднаторел. Много набрали? – выходя на безлюдную улицу, спросил Рыжий.

– Хороший улов. Целый чемодан, и все брюлики[21] с рыжьем[22], а в другом – деньги.

– Ты за минуту всех их разом положил!

– А ты бы на моем месте продлял это удовольствие? Сначала бы ногу прострелил, потом бы в руку пальнул, а затем и голову продырявил? Так, что ли? Нет, брат, я не такой кровожадный, как ты. Во всем должна быть мера. Пивка бы сейчас, а то у меня в горле пересохло.

– Здесь неподалеку ресторан имеется, там пиво «Жигулевское» продают, – произнес колченогий.

– Как далеко? Не самое подходящее время, чтобы по городу шастать, да еще с наваром!

– Метров пятьсот пройти, на самом углу ресторан стоит. А по дороге разбитый дом. В нем можно и рыжье припрятать, чтобы по городу с ним не шастать.

– А что за ресторан?

– Кооперативный, называется «Париж».

– Поканали!

Зашагали по затемненной пустынной улице. Встречались лишь редкие прохожие, с настороженностью посматривающие на трех молодых мужчин, шагавших без спешки. Метров через триста вышли к зданию, разбитому бомбардировкой. По сохранившейся лестнице спустились в подвал, где между камней спрятали чемоданы.

– В Сокольниках потом разделим. Там нам никто не помешает, – заключил Семен. – А сейчас двинули в ресторан, а то жрать больно охота!

Ресторан размещался в помпезном каменном здании, построенном пятьдесят лет назад. Фасад украшен барельефами из греческой мифологии, где нашлось место и атлантам, и медузе с развевающимися волосами. Под самой крышей налеплены шлемы с длинными перьями, выглядящие на общем античном фоне весьма к месту.

В прежние времена здание выделялось среди прочих построек, стоявших по соседству. Теперь же, изрядно обветшавшее, оно потеряло прежний лоск, и в нем трудно было узнать доходный купеческий дом. От былого великолепия осталось только широкое парадное крыльцо с высоким дверным проемом. На пятачке прозябали дома поплоше, по большей части деревянные, напоминавшие руины, но по-прежнему жилые.

Зашли в ресторан. В просторном зале были заняты почти все столы. Среди присутствующих выделялась шумная компания, состоящая из офицеров-пехотинцев, что-то отмечавших; через стол от них расположилась пожилая пара, одетая старомодно (гардероб из довоенных запасов); ближе к сцене за роялем сидел немолодой музыкант и играл какой-то вальс; за сдвинутыми вплотную двумя столами устроились семеро молодых мужчин, которые о чем-то сдержанно беседовали.

Рыжий с приятелями занял столик неподалеку от входа: весьма удобная позиция, чтобы наблюдать за присутствующими, а в случае возможных осложнений ретироваться через распахнутые двери.

Подошла официантка, блондинка лет тридцати, с высокой прической и со следами глубокой усталости на хорошеньком личике.

– Что вы желаете? – буднично поинтересовалась официантка.

– Вот что, девонька, принеси нам для начала соляночки и еще тушеной телятины с овощами и картошкой. Бутылку водки, салатов каких-нибудь, а далее мы определимся.

– Хорошо, – чиркнула официантка в блокноте. – Только я тебе не девонька, у меня уже двое сыновей подрастают. Ты так своих марух называй.

– Ох как ты взъерепенилась! – одобрительно осклабился Рыжий. – В вашем заведении все такие?

– Это ты у них поинтересуйся.

– Плохо фронтовиков встречаешь, мы за Родину кровь проливали. Ведь только пару дней как с фронта вернулись! – весело заговорил Семен. – Радуемся каждому прожитому деньку, а еще тому, что в живых остались, завтра нам опять в бой идти, а ты нас хулой поносишь. Ой, некрасиво!

– Фронтовик, говоришь, – презрительно скривила губы официантка. – Вот брат мой – фронтовик! Три ранения у него, и все тяжелые, и всякий раз на фронт возвращался. Сейчас в госпитале лежит. Вот подлечится и снова пойдет Родину защищать. Каждый день фронтовиков вижу, они сразу приметны, я их из многих тысяч могу отличить. А вот вы на фронтовиков никак не похожи. Не мое это дело… Я сейчас заказ отнесу, – отступила в сторону официантка.

Крепкая рука Рыжего попридержала женщину за локоть.

– Так как тебя звать, красавица?

– Ольга Степановна.

– Вот ты наговорила нам всякого, Ольга Степановна, а ответа нашего выслушать не пожелала. День, видно, у тебя не задался, обидеть нас хочешь, с чего вдруг ты решила, что мы не фронтовики?

– Возьмем тебя, например. Орден Красной Звезды нацепил на грудь, невесть откуда взятый, а как его носить – не знаешь.

– И как же я, по-твоему, его должен носить, красавица? – хмыкнул Семен.

– Не по-моему, а как положено. Ты его на правой стороне груди носишь, а его на левой нужно носить. Даже странно, почему тебя еще патруль не остановил.

Выдернув локоть из крепкой хватки Рыжего, официантка направилась в служебное помещение.

За соседним столиком прозвучал дружный смех – создавалось впечатление, что офицеры стали невольными свидетелями состоявшегося разговора. В действительности они едва ли обращали внимание на происходящее вокруг и были по-прежнему погружены в собственные разговоры и охотно делились веселыми историями из фронтового быта, каковых, как показывала жизнь, тоже случалось немало.

Рыжий невольно вздрогнул и посмотрел на развеселившихся фронтовиков. У сцены шла оживленная беседа между блатными. Откушав спиртного, они вели себя раскованно, но не шумно и старались не привлекать к себе повышенного внимания зала. Являясь постоянными клиентами, блатные оставляли щедрые чаевые, а потому могли позволить себе несколько больше, чем другие. Официантки, в своем большинстве молоденькие, охотно флиртовали с фартовыми, вяло сопротивлялись, когда кто-то из них позволял себе больше, чем дозволено клиентам. Каждая из них понимала, что всякая вольность клиента будет щедро оплачена. Это была игра, где не имелось проигравших и о которой был прекрасно осведомлен хозяин кооперативного заведения.

Рыжий вдруг почувствовал незримую стену, отделяющую его от остальных присутствующих. Затылком ощущал враждебное отношение, которое с каждой прожитой секундой только усугублялось.

– Значит, так… Съедаем телятину и по-тихому сваливаем отсюда!

– А если она в это самое время в МУР звонит? – предположил хромой.

– Не порть мне аппетит, – поморщился Рыжий, – ты даже не представляешь, как я хочу телятины! А солянка! Ты предлагаешь мне отказаться от солянки? – Отцепив орден с пиджака, он положил его в карман. – Вот так оно правильнее будет.

Вскоре подошла официантка. На подносе – глубокая тарелка с солянкой, нарезанный хлеб. Скромно, ближе к краю подноса, стояла бутылка водки.

– Сейчас принесу остальное, – предупредила официантка. – Телятина будет немного позже.

– Мы ждем, красавица, – добродушно отозвался Рыжий, ни голосом, ни интонацией не напомнив о недавнем неприятном разговоре.

Ольга появилась через несколько минут с подносом, заставленным тарелками. Расставила на столе заказ и, словно извиняясь за недавнюю резкость, пожелала приятного аппетита и тотчас удалилась.

– Ты предлагал мне отказаться от такой солянки. Ты почувствуй, какой духан прет! – принялся Рыжий осторожно размешивать в тарелке сметану. – Где ты еще в Москве попробуешь такие блюда? Да нигде! За такое варево я готов половину жизни отдать. А тушеная телятина? Этого телка специально для нас забили, чтобы мы пришли в кабак, сели за стол и до отказа набили брюхо мясом. Нет, брат, от таких блюд не отказываются. Ты посмотри на сцену, – обрадованно произнес он, когда туда взошел молодой мужчина с красной бабочкой на тощей шее и запел песню из репертуара Леонида Утесова «С одесского кичмана». – Я ведь заплатил не только за мясо, а еще и за музыку. Это же песня про нас, про босяков! А потом, всякая музыка улучшает пищеварение, – серьезно добавил Рыжий, отведав ложку солянки. И громко крякнул от удовольствия.

– Что-то я не слышал про пищеварение, – засомневался блондин.

– Гера, ты многого еще в этой жизни не знаешь. Что писал товарищ Ленин в своей статье «Попятное направление русской социал-демократии», написанной сорок три года назад?

– Ну ты даешь, Сема! Неужели читал?

– Не только читал, но еще и конспектировал, – наставительно произнес Рыжий. – А в ней написано: «Учиться, учиться и учиться!» Книг тебе надо читать побольше, Герыч, там обо всем написано… Если в этом кабаке телятина с картошкой будет такой же вкусной, как солянка, то нужно непременно дождаться. Неужели ты думаешь, что тебя накормят где-то лучше?

Хромой вкушал без аппетита, как если бы хлебал изрядно поднадоевшее варево. Крепыш пребывал в задумчивости, ел, мерно постукивая о фарфоровое донышко тарелки тяжелой металлической ложкой. Оживился он лишь тогда, когда принесли тушеную телятину с картошкой, и в самом деле выглядящую необыкновенно аппетитно, и с усердием принялся за еду. Дважды одобрительно кивнул, поедая мясо небольшими кусками, а потом довольно протянул:

– Да-а… Вот водочка сейчас самое то, – и, налив в рюмку водки, хлопнул ее одним глотком.

Ольга уже успела понять, что была излишне строга с гостями, а потому с надобностью и без нее лепила душевные улыбки. Чаевые не разочаровали – настолько щедрые, что на них можно было поужинать еще раз.

Из ресторана, расплатившись за ужин, Семен с приятелями выходили хмельными и в приподнятом настроении. Стрельба на катране осталась в далеком прошлом, и уж тем более подзабылся невеселый разговор с официанткой.

Ступили в благостную ночную тишину, слышно было только легкое дыхание да редкое покашливание хромого.

– По домам? – предложил белокурый.

– Дружище, куда ты все торопишься? У тебя что, семеро по лавкам сидят? Интересное еще не завершилось, – бодро ответил Рыжий. – День проходит великолепно. Так же благостно он должен завершиться. Покурим в сторонке, побалякаем, а потом и разойдемся.

Дверь ресторана распахнулась, и на улицу, укутавшись в легкую шаль, вышла Ольга. Свет из ресторана, упавший на ее хрупкую фигуру, осветил усталое привлекательное лицо. Порывы ветра играли подолом ее платья, выглядывавшего из-под коротковатого пальто. Спустившись по ступенькам, женщина тотчас с головой окунулась в ночную тишину, выдавая себя лишь бойким стуком каблучков.

– Я сейчас вернусь, – отшвырнул Рыжий в сторону окурок. Разбившись об асфальт, папироса полыхнула снопом рассерженных искр и вскоре обиженно погасла. – Осталось у меня одно небольшое незавершенное дельце.

Догнав официантку скорым шагом, Семен потянул ее за рукав пальто.

– Остановись, девонька, мы с тобой еще не договорили.

Развернувшись, Ольга произнесла:

– Нам не о чем больше разговаривать, я уже все сказала. Если вы и дальше будете меня преследовать, то я позову милицию.

– У меня к тебе всего один вопрос… На какой стороне носят орден Красной Звезды?

– Я уже сказала, на какой стороне, – огрызнулась Ольга.

– Я жду ответа, – холодно произнес Рыжий.

– На левой, – в упор посмотрела на Рыжего Ольга.

– Дерзкая ты, девонька… Ответ неверный, – произнес Рыжий и ударил ножом в левую сторону груди женщины. – А я говорю, что на правой. Ведь вопрос же был совершенно детский. Что же ты так?

Некоторое время Семен наблюдал за слабеющей женщиной. Вот она сумела сделать неуверенный шаг. Постояла немного, как если бы собиралась с силами, сделала еще один, такой же неуверенный. Попыталась что-то произнести, а потом, окончательно обессилев, рухнула на асфальт.

Пошла четвертая неделя, как Московский уголовный розыск находился на казарменном положении. Выход в город без основательной причины запрещался. Жили буквально на работе: ночевали, столовались, проводили рабочие совещания; из здания МУРа выезжали на оперативные мероприятия, на места преступлений.

В кабинете капитан Максимов и работал за большим столом с мраморным покрытием, и спал на черном продавленном диване, что его вполне устраивало. Нельзя сказать, что было тесно, – все-таки умещались два больших шкафа, стол, четыре стула, а еще громоздкий несгораемый сейф, – но и хоромами помещение назвать было трудно, хотя, с другой стороны, рядовые оперативники пребывали в более стесненных условиях.

У него хоть какое-то удобство – занимал отдельное помещение, мог поразмышлять, не опасаясь, что кто-то прервет не всегда веселую думку. Можно заварить чайку и, наслаждаясь покоем, попивать по глоточку кипяток и грызть кусковой сахар. Да что там лукавить, можно было просто растянуться на диване и просто полежать в безмятежности, закрыв глаза. Так что имелись преимущества, и существенные. Их следовало ценить.

Последнюю ночь практически не спал. Хотя поначалу казалось, что как только вернется в кабинет, так просто рухнет на продавленный диван и проспит до самого рассвета. Накануне тоже спалось скверно – просидели половину ночи в засаде, в двухэтажном доме на улице Хороводной, выслеживая домушника по кличке Сема, на счету которого, по предварительным данным, было около тридцати ограбленных квартир. Однако ожидания оказались напрасными, потеряли только время – он так и не появился: не то сумел разгадать предпринятую уголовным розыском операцию, не то почувствовал своим обостренным воровским нутром серьезную опасность. Жаль было потраченного времени, а еще было обидно, что в это время оперативники могли бы находиться в другом месте, где сумели бы предотвратить преступление.

Бессонница отразилась на лице – глаза понемногу наливались кровью. Пролистал криминальные сводки. Ничего утешительного: на улицах города перестрелки между милицией и бандитами; налетчики грабят прибывшие вагоны с продовольствием; непрекращающееся воровство на рынках и в очередях. Если не знать того, что Москва глубокий тыл, то по сводкам можно решить, что столица находится в эпицентре боевых действий. Хотя, с другой стороны, возможно, что так оно и есть: бандиты хорошо вооружены и стреляют не задумываясь при угрозе задержания. А если их припирают к стенке, то отстреливаются до последнего патрона, потому что понимают – пощады им не будет!

Отдельным пунктом стояли кражи карточек. И опять, судя по показаниям пострадавших и свидетелей, в нескольких эпизодах упоминается женщина, очень похожая на Ворону. Это гадина ничем не лучше, а быть может, даже и хуже бандитов, отбирающих с оружием в руках имущество у советских граждан. Бандиты действуют откровенно, дерзко, но Ворона ворует карточки, прибегая к лести и доверчивости людей, обрекая их на голодную смерть. Страшно даже подумать, сколько обездоленных семей пострадало от ее воровства.

Положив сводки на место, капитан Максимов закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В какой-то степени ему это удалось.

С правой стороны стола лежал «Атлас Российской империи» 1796 года издания, который Максимов приобрел на Тишинском рынке. Только полистав его, вчитавшись в тексты, он понял, как ему повезло, а ведь мог пройти мимо и не обратить на книгу внимания. Сколько труда было вложено в каждую иллюстрацию, над каждой страницей работал целый коллектив. Сложно поначалу было пробираться через гражданский шрифт[23] с «ять», «фита», «и десятеричное» и прочие загогулины архаичной орфографии, но когда втягиваешься в содержание, уже не обращаешь внимания на различия. У Ивана Максимова даже возникла потребность пролистывать перед сном хотя бы несколько страниц с удивительным написанием.

Незаметно он так и уснул с книгой в руках.

Ближе к рассвету сообщили о том, что на улице Красная Пресня произошла перестрелка между милиционерами и бандитами, в результате которой серьезно был ранен один из сотрудников. Максимов немедленно выехал на место перестрелки во главе оперативной группы. Удалось прижать бандитов к бараку. Часть бандитов сумели уничтожить, но нескольким, воспользовавшись хорошим знанием местности, удалось уйти проходными дворами.

В этот день состоялось еще два выезда на охраняемые квартиры. В прошедшую ночь четырежды объявляли тревогу, а потому жильцы большую часть времени провели в подвалах, оставив квартиры пустыми, чем и воспользовались квартирные воры.

Улицы во время воздушной тревоги оставались пустынными, так что преступников никто не приметил. Оставалось только провести опись похищенного имущества, снять отпечатки пальцев в квартире и переговорить со свидетелями.

Затем провели рейд на Тишинском рынке и задержали несколько человек по статье «спекуляция» и «хищение собственности». Причем один из задержанных был сержант, отпущенный в кратковременный отпуск по случаю смерти матери. За трое отведенных суток он похоронил мать, в одной из пустующих квартир спрятал украденную одежду, а когда его попытались задержать, он выхватил из кармана трофейный «вальтер» и попытался застрелить милиционера – пуля прошла по касательной, оцарапав лишь его щеку.

Так что до Петровки Максимов добрался на заплетающихся ногах. Вновь хотел уснуть. Но сон не шел, хоть ты тресни! И, как следствие, задымленный кабинет от выкуренной за ночь пачки папирос. Ближе к рассвету все-таки сморило, но сон выдался тяжелым, таким, от которого пухнет голова. Когда в комнату вошел дежурный, легонько тронув его за плечо, Иван Максимов даже почувствовал некоторое облегчение оттого, что его разбудили.

– Что там? – буркнул капитан.

– Нужно ехать на Рубцовско-Дворцовую. Там совершено массовое убийство.

– Кто сообщил?

– Анонимный звонок.

– Удалось узнать, кто именно?

– Голос был мужской, но кто именно, не выяснили, – ответил дежурный. – Сейчас на месте преступления находится полковник Тыльнер.

Быстро поднявшись, Максимов собрал оперативную группу и по предрассветной Москве выехал на улицу Рубцовско-Дворцовую, где произошло массовое убийство.

Максимов, привыкший за годы службы ко всякому, на этот раз испытал от увиденного шок. Были убиты семь человек, все мужчины. Пол, стены и даже потолок были залиты кровью. Трупы были повсюду: на полу, стульях, столе, на диване. Кровавое месиво, не иначе! Все выстрелы убийцы оказались невероятно точными: в голову или в левую сторону груди, ранений убийца (или убийцы) не признавал.

Каждый вошедший в комнату невольно менялся в лице, беспристрастным оставался лишь криминалист майор Сизов, что-то отмеряющий рулеткой на залитом кровью полу. Но он во всех эпизодах жизни оставался именно таковым, не пожелал меняться и в этот раз – случившееся никак не отразилось на его мрачноватой внешности.

Едва Максимов прошел в комнату, как увидел на одном из стульев завалившегося набок мертвого Рашпиля. Вот уж действительно сюрприз. Кто же осмелился на такой дерзкий шаг?

Квартиру, где было совершено убийство, капитан хорошо знал – она не однажды упоминалась в криминальных сводках. Было известно, что в ней размещался катран, где уркаганы проводили свой нехитрый досуг – играли в карты, пили водку, приводили сюда марух. Благо, что места там было немало. Некий клуб для избранных, куда простому блатному было не попасть.

Здесь же они делили награбленное добро, обсуждали предстоящие дела. И вот сейчас гранды воровского мира лежали неподвижно, залитые кровью. Криминальный мир столицы осиротел. Иван Максимов не мог припомнить (их расстреляли как в тире – уркаганы не смогли ни убежать, ни оказать сопротивление), чтобы за один день погибло такое количество воров. Очень напоминало показательную расправу, в назидание всему криминальному миру. Значит, скоро в Москве объявится новый сильный лидер.

Такие дела всегда трудно расследовать, уголовный мир умеет хранить свои тайны.

Из соседней комнаты вышел заместитель начальника уголовного розыска полковник Григорий Тыльнер. Хмуро глянув на подошедшего капитана, неодобрительно произнес:

– Явился наконец… Как это так получается, что заместитель начальника уголовного розыска на место преступления приходит раньше капитана Максимова?

– Товарищ полковник, я находился на Петровке. Как только меня известили о массовом убийстве, так я тотчас вместе со своей группой прибыл на место преступления.

– Успел осмотреть комнаты?

– Осматриваю.

– Что можешь сказать об убитых?

– С некоторыми из них мне приходилось общаться… Это уголовники, рецидивисты, убиты на катране, где шла игра в карты. Застреливший их человек тоже, по-видимому, из уголовной среды. Вот только мне непонятно, кто мог отважиться на такой поступок, – озадаченно произнес капитан. – Сам Рашпиль и люди из его окружения пользуются в уголовной среде безоговорочным авторитетом. Совершивший преступление прекрасно понимает, что уголовники не прощают таких вещей. И тем не менее отважился на убийство.

– Кто, по-твоему, мог их убить?

– Какой-нибудь бандит, не признающий воровских законов, – неопределенно пожал плечами капитан Максимов. – Сейчас трудно сказать однозначно. Нужно будет выслушать заключение криминалиста, посмотреть собранный материал… Могу сказать одно: стрелял человек, прекрасно владеющий оружием. Все произведенные выстрелы – точно в цель! Такой меткий глаз дан не каждому. Семь человек расстрелял насмерть, а рука у него при этом даже не дрогнула. Стрелял хладнокровно, спокойно, как будто бы исполнял какую-то привычную, будничную работу. Обычный уголовник на такую стрельбу не способен. Стрелявший имеет невероятное самообладание, умеет вести себя должным образом в сложнейших ситуациях. Подготовлен. За его плечами какая-то серьезная школа.

– Давай выйдем на свежий воздух, – предложил полковник Тыльнер. – Что-то мне душно здесь, даже голова закружилась от всего увиденного… Хотя я навидался всякого злодейства, но как глянешь на такое, так в жилах кровь стынет!

Вышли в свежее утро. Рядом пустырь с торчавшими во все стороны высохшими кустами. Немного далее – три барака, построенные вдоль улицы, а за ними россыпью торчали крыши частных строений. Городская глубинка, при виде которой от тоски сводило скулы. Небо белесое, будто бы выцветший холст, далекое, только в самом центре этого бескрайнего полотна образовалась какая-то зарождающаяся синева, в которой просматривалась мерцающая зеленая звезда.

– Знаешь, я с тобой согласен, но только отчасти… Но это может быть и какой-то уголовник, прошедший серьезную военную школу. Сколько сейчас таких по фронтам воюет… И не сосчитаешь! А ведь воюют неплохо: смело, дерзко, жестоко. Среди них немало и таких, кого Родина представила к высшим наградам. Вот представь себе такую ситуацию… Пришел такой матерый вояка с фронта в отпуск, решил с корешами в карты поиграть. А потом они сцепились слово за слово, вот он их всех без жалости и положил. А потом спокойно ушел.

– Почему же его никто не заметил?

– Где-то ближе к полуночи налет был, все в бомбоубежище ушли, вот его никто и не приметил.

– Гильз тоже нет, – заметил Максимов. – Стрелял из нагана. Пистолет надежный, осечек не дает и следов после себя никаких не оставляет.

– Но он мог и собрать гильзы, – возразил полковник.

– Мог… Пули мы, конечно, из тел извлечем. Попытаемся установить модель оружия, может, этот пистолет еще где-то наследил. В этом деле много непонятного… Но это может быть и не уголовник, а военнослужащий.

– Что ты имеешь в виду? – заинтересованно спросил полковник.

– Я допускаю, что это может быть диверсант. Например, из абвера.

– Вот ты куда хватил! Растолкуй.

– Немногие могут с оружием так грамотно управляться. Тут нужен навык в подобной стрельбе. Мне известно, что в диверсионных школах абвера обучают таким приемам стрельбы. К примеру, обучили его в такой школе и отправили в Москву для выполнения какого-то задания.

– Твоя версия тоже очень похожа на правду, – задумчиво согласился полковник. – Свяжусь с контрразведчиками, расскажу им все как есть… Может, они что-то и подскажут.

Подошел долговязый капитан, местный участковый.

– У вас есть что-нибудь новое, Гарипов? – смерил полковник Григорий Тыльнер подошедшего хмурым взглядом.

– Опросил всех жильцов в округе. Никто ничего не знает.

– Так не бывает. Кто-то должен был видеть. Семь человек расстреляли – и никто ничего не знает?

– Отпустите меня! Отпустите! – пробился женский вопль через закрытую дверь.

– Это что еще такое? Пойдем глянем, – произнес полковник.

Вошли в пропахшее кровью помещение. В комнате все та же угнетающая картина, только на этот раз на покойников побросали какие-то тряпицы, оказавшиеся в доме, и через ткань скупо просачивалась запекающаяся кровь.

На стуле сидела блондинка лет двадцати с короткими волосами и судорожно пила воду из стакана, постукивая зубами о граненое стекло.

– Откуда она взялась? – удивленно спросил полковник у сержанта. – Ее же не было здесь?

– Мы тоже так думали, – отвечал Метелкин. – А она в чулане спряталась и одеялом укрылась. Никак не думали, что кто-то там может быть. А стали простыни искать, чтобы покойников накрыть… как-то не по себе на них смотреть, вспомнили про чулан, что там какое-то тряпье лежало. Потянули за одеяло, а под ним вот эта барышня.

– Вот и свидетель отыскался, – произнес Григорий Тыльнер. – Допросите ее, капитан.

Пододвинув один из стульев к перепуганной девушке, Максимов заговорил:

– Успокойтесь, вас никто не тронет и никто ни в чем не обвиняет. Вам понятно?

– Да, – закивала девушка.

– Я задам вам несколько вопросов, попытайтесь на них ответить. Хорошо?

– Попробую.

Справа вспыхнул яркий свет – сержант Метелкин запечатлел положение мужчины, лежавшего на кровати. Прескверное зрелище – рот распахнут, тело залито кровью. Крови было так много, что она просочилась через матрас и запеклась на затертом полу бордовой лужицей. Еще одна вспышка, показавшаяся в этот раз особенно резкой, – снимал оставленные на полу следы.

На лице майора Сизова, сидевшего в углу комнаты, выполнившего значительную часть своей работы (собрал и упаковал в картонные коробки, разбросанные на столе окурки, часы, стаканы и еще многое из того, что могло бы пригодиться следствию; зафиксировал на фотопленку и подобрал предметы, валявшиеся на полу, включая упавшие со стола тарелки с чашками, которые могли бы пролить свет на преступление), задумчивость и уныние: он заносил в дневник первичную информацию и простым карандашом чертил от руки схему расположения комнат и мебели. Конечно, зрелище не добавляло настроения, но дело было не в нем – майор Сизов не умел выглядеть иначе. Но сейчас он казался несколько глубокомысленнее обычного: дело представлялось сложным, следовало объективно проанализировать и представить полученные данные в виде подробного отчета. Наблюдательный, не пропускавший даже мелочи, он являлся большим помощником при дальнейшем расследовании дела.

И снова яркая вспышка: Метелкин сделал панорамный снимок.

С улицы было слышно, как подъехала грузовая машина, – затарахтела сердито да и умолкла, задребезжав двигателем.

– Труповозка подъехала, – объявил майор Сизов.

Через минуту в дверях предстали два жилистых санитара. Привычно равнодушные, как если бы такое побоище им доводилось видеть не единожды, обратились к полковнику Тыльнеру:

– Ну так как? Забирать их или повременить?

– Забирайте, – распорядился полковник. – Сделали все, что нужно.

Стараясь не наступать в лужу запекшейся крови, подобрались к катранщику, лежавшему у дверей, и, положив его на носилки, вынесли из комнаты.

Максимов достал из полевой сумки блокнот с карандашом и задал первый вопрос свидетельнице:

– У вас паспорт при себе?

– Нет, – отрицательно покачала головой девушка.

– Как вас зовут и год вашего рождения?

– Матрена Федоровна Никишина. Родилась в двадцать первом.

– Где вы проживаете?

– На Поперечной просеке, дом номер один.

– А где работаете?

– На фабрике «Большевичка».

Перевернув страницу в блокноте, капитан Максимов задал следующий вопрос:

– Как вы оказались в этом доме?

Брови Никишиной сомкнулись у переносицы, отчего она сделалась старше и строже; пухлые губы сложились в скорбный изгиб. В какой-то момент показалось, что молодая женщина заплачет. Но ожидаемого не произошло. Встретив жестковатый взгляд Максимова, она спокойно проговорила:

– Я пришла сюда с Федором.

– Это с гражданином Федором Агафоновым?

– Да, с ним.

– И вам было не страшно находиться в одной компании с несколькими уголовниками?

– Не страшно. Я всецело доверяла Федору. Сейчас его нет, – хрипло произнесла Никишина. Успокоившись, продолжила: – Я с ним уже целый год, и за все это время он мне не сделал ничего дурного. Возможно, для вас он и преступник, а для меня – любимый человек.

Записав сказанное, капитан Максимов продолжил допрос:

– Вы видели, кто убил всех этих людей?

Женщина безучастно взглянула на вошедших санитаров. Некоторое время она наблюдала за тем, как они поднимали со стула убитого Агафонова. Получалось у них неловко – безвольное тело Рашпиля не поддавалось, и санитары едва не уронили его на пол. Изрядно перепачкавшись кровью, они наконец ухватили его за руки и за ноги, после чего уложили на носилки, поставленные на пол. Голова Агафонова запрокинулась и ударилась затылком об пол.

Матрена Никишина отвернулась и принялась сосредоточенно смотреть через окно на крепкий дуб, на ветках которого продолжали цепко держаться коричневые листья. Максимов не торопил: терпеливо дожидался ответа.

– Видела. Он был один, – произнесла свидетельница неожиданно твердым голосом. – В это время я находилась в соседней комнате и видела его через приоткрытую дверь. Заметить меня он не успел… Когда убийца начал стрелять из двух пистолетов сразу, то я спряталась в чулане и укрылась какими-то тряпками. Думала, найдет меня и убьет… Все молитвы вдруг сразу вспомнила, которым меня бабушка учила… Потом стрельба прекратилась и он стал ходить по комнатам, высматривать – не остался ли кто живой. А у меня зуб на зуб не попадает. Громко так стучали, мне показалось, что на всю комнату слышно. Заглянул в чулан, посмотрел, что там, и ушел куда-то. А я так и сидела, боялась даже пошевелиться. Думала, может, он в соседней комнате находится.

– Можете описать, как он выглядел?

Убитых уже унесли, на полу оставались лишь кровавые пятна, невольно притягивающие взгляд.

– Трудно как-то так сразу сказать. Я ведь мельком его видела… Высокий он был и рыжий.

Вытащив из сумки папку, Максимов отыскал среди бумаг нарисованный портрет Рыжего и предложил:

– Взгляните на рисунок… Этот человек похож на того, что стрелял?

Девушка взяла лист бумаги и долго рассматривала рисунок.

– Похож. Даже очень, – робко глянула она на Максимова. – Вы ведь его найдете? – спросила она с надеждой.

Спрятав листок с рисунком в полевую сумку, Иван ответил:

– Можете даже не сомневаться. От правосудия ему не уйти. Это вы на Тишинке гражданину Дергунову плащ приносили?

– Да, мне сказали, – потупилась девушка.

– Можете быть свободны. Будьте готовы к тому, что мы можем вызвать вас в ближайшее время.

Капитан посмотрел на часы. Через полчаса должно начаться оперативное совещание. Следовало поторопиться.

Убийство семи человек уже наделало немало шума в городе, о нем только все и говорили. Начальство потребует скорейшего расследования. Засветился Рыжий, и вновь самым страшным образом. Он ведь не просто убил Рашпиля, он обезглавил всю банду, длительное время находившуюся на первых позициях в криминальном мире.

Вакантное место долго пустовать не будет, и Рыжий вскоре может занять его по праву. Стать полноправным уголовным паханом Москвы. Вот только хватит ли у него силенок, чтобы удержать власть?

С началом боевых действий было принято решение провести в Москве затемнение, и все улицы и площади с вечера до самого рассвета были погружены во мрак. Причем он был настолько густым, что пешеходы сталкивались на тротуарах лбами. Только совсем недавно ввели люминесцентные карточки, которые прикрепляли к одеждам. Не бог весть какое освещение, но все-таки как-то выручает. Во всяком случае, гарантировали от лобового столкновения с прохожим.

Столица оживала, просыпалась. По ночам армия дворников трудолюбиво боролась с оледенением, чтобы утром горожане могли безбоязненно идти на работу по тротуарам, засыпанным песком.

Максимов застал Ахмета во дворе. Огромный, плечистый, выше всякого прохожего на целую голову, он смотрелся генералом среди дворников и воплощал собой порядок на московских улицах. Дворницкая бляха на его дерматиновом фартуке сверкала орденом. Крепкой широкой ладонью он выгребал из ведра песок и размашисто раскидывал его на тротуар, будто бы засеивал поле.

Заметив приближающегося Максимова, Ахмет поставил ведро на асфальт. Стянул с ладони перчатку и пожал руку капитану.

– Как работается, Ахмет? – спросил Максимов, угощая дворника папиросой.

– Вчера вечером все подмерзло, гололед был, – пожаловался Ахмет. – Милиция нас всех подняла среди ночи и наказала до окончания комендантского часа весь лед убрать, а тротуары песком посыпать, иначе горожане все ноги переломают. А им работать нужно… Победу в тылу ковать. Вот недавно только и закончили.

Вытащив нарисованный портрет Рыжего, Максимов произнес:

– У тебя, Ахмет, чутье есть на каждую сволочь. Ты этого человека не видел?

Взяв рисунок, дворник пристально в него вгляделся.

– Видел я его, похоже, – не очень уверенно ответил Ахмет, возвращая рисунок. – На Маросейке это было. В пальто он дорогом был, в шапке бобровой. А на ногах американские зимние ботинки на толстой подошве. Как раз для такой зимы, как наша. Сразу видно, что стоящая вещь… Я ведь, когда мету, только на ноги смотрю и по обуви представляю, что за человек идет. И сразу понял, что человек он состоятельный. Ну и глянул я на него, любопытно стало… Проходит где-то с полчаса, подметаю я себе дальше, и о мою метлу чуть не спотыкаются те же самые ботинки. Поднимаю глаза, чтобы этого молодого щеголя устыдить, а это старик! Борода у него, усы, даже согнулся как-то по-стариковски. И одежда на нем какая-то другая… Плащ старенький, а на этом плаще с левой стороны белое пятно осталось от краски. Как это объяснить? Зачем же ему такое лицедейство нужно?

– Может, ты что-то перепутал, Ахмет, может, это кто-то другой был?

Папиросы докурили, швырнув бумажные мундштуки в мусорное ведро.

– Не мог я ошибиться, – возразил Ахмет. – Знаю, о чем говорю. Я хоть и дворник, но не дурак! Он или свои ботинки кому-то отдал, или усы с бородой наклеил. И вот я хотел бы спросить: а для какой цели?

У Ахмета было удивительное чутье на чужаков, недооценивать его слова было нельзя.

– Я тебя понял, Ахмет. Если что-нибудь увидишь необычное, немедленно сообщи!

– Сделаю, – сказал Ахмет и, ухватив скребок, принялся скрести на тротуаре лед.

Теперь личность Рыжего смотрелась более выпукло. Ворошиловский стрелок в сравнении с ним всего-то мальчишка, стреляющий из безобидной рогатки. Несомненно, Рыжий меткий стрелок и профессионально занимался стрельбой. Ведь стрелял он даже не из винтовки, каковой охотники обучают своих детей с малолетства, а из пистолета для ближнего боя. Просто так таких навыков не приобретешь. Требуются специальные методики тренировок, обучить которым может только квалифицированный специалист. Но даже заполучи он грамотного наставника, стрелок обязан иметь немалые способности к стрельбе. А это уже природа! Все убитые находились в разных концах комнаты и, судя по положению тел, активно перемещались, пытаясь укрыться, противостоять. Однако все их действия ни к чему не привели: все присутствующие были расстреляны точными выстрелами.

Следовало сделать однозначный вывод: Рыжий когда-то занимался стрельбой. За всеми его действиями чувствуется отменная школа. Даже в такой непростой обстановке он не утратил хладнокровия, что могло бы сказаться на точности. Его выстрелы оставались безупречными. Он стрелял на выработанных рефлексах, которые можно приобрести только упорными тренировками, помноженными на талант стрелка.

В Советском Союзе было несколько центров, где выпускали высококлассных стрелков, но самое известное из них находилось под Москвой в усадьбе Кусково. Иван Максимов и сам посещал центр длительное время, даже был период, когда он входил в число лучших учеников. Мог бы добиться и большего, вот только жизнь распорядилась иначе.

После оперативки Максимов на служебном ГАЗ-61 выехал в Кусково, где десять лет назад был создан центральный стрелково-спортивный клуб. Весьма популярное место до войны. Оно называлось «Центр содействия повышению мастерства стрелков-спортсменов», которые приезжали в Кусково со всего Советского Союза. Но это только лишь малая часть работы клуба. Главная задача состояла в том, чтобы массово обучить население стрелковому делу. И как же этот навык пригодился в позднюю осень сорок первого, когда немцы подошли вплотную к Москве!

Последний раз капитан Максимов побывал в клубе в сентябре сорокового года, когда проходили международные соревнования, где он выступал как участник. Рекордов не установил, но вот свою прежнюю квалификацию успешно подтвердил. Что само по себе важно.

За прошедшее время имение Кусково мало изменилось, хотя усадьба Шереметевых изрядно обветшала. В военное время как-то не до исторических памятников.

Но Кусково не пустовало. По-прежнему действовала «Центральная школа связи собаководства и голубеводства», на полигоне инструктор проводил занятия с курсантами. Овчарки энергично обнюхивали вспаханные участки земли, выполняя розыск мин.

Остановившись, капитан некоторое время наблюдал за обучением курсантов. В большом пруду отражалась церковь с колокольней. Инструктор, уже немолодой человек, которого он знал еще до войны, прошедший не один военный конфликт, был всем сердцем предан своему делу, терпеливо объяснял курсантам, как следовало работать с собаками. Смотреть на его работу было одно удовольствие.

Проехал дальше, где размещалась «Центральная школа инструкторов снайперской подготовки». В здании народу было немного, большая часть курсантов тренировалась в тире и на стрельбище – то и дело раздавались выстрелы из снайперских винтовок, приглушенные расстоянием.

Показав документ дневальному, стоявшему у входа, Иван Максимов направился в преподавательскую. Постучавшись в дверь, вошел.

– Разрешите? – спросил он.

За столом, нацепив на крупный нос роговые очки, сидел мужчина лет шестидесяти и читал разворот газеты. Приподняв голову, он глянул на вошедшего, некоторое время удивленно всматривался, а потом, поднявшись, шагнул навстречу и радостно воскликнул:

– Ваня! Неужели ты? Какими судьбами? По делу прошел или просто так заглянул?.. Решил проведать старика? Ведь давно же не показывался.

– По делу, Константин Юрьевич, – широко заулыбался Максимов, пожимая руку преподавателю.

Яншин Константин Юрьевич работал в усадьбе Кусково (поселок Вешняки) уже тринадцать лет, с того самого времени, когда начала действовать школа «Снайпинг» – именно в ней готовили инструкторов-снайперов. Через его руки за долгие годы работы прошли сотни учеников, с которыми он до сих пор поддерживал самые теплые отношения. Затем длительное время преподавал огневую подготовку на курсах и последний год возглавлял единственную женскую школу снайперов, пока из усадьбы Кусково ее не перевели в поселок Амерево.

Но в усадьбе оставалась «Центральная школа военного собаководства и школа связистов», куда набирали женщин. Командиров, инструкторов и политработников катастрофически не хватало, а потому Константин Юрьевич нередко совмещал сразу три должности.

До войны, несмотря на возраст, он выглядел краснощеким красавцем, но за прошедшие два года, что они не виделись, Яншин сильно сдал: исхудал, кожа посерела, глаза ввалились, и теперь он выглядел значительно старше своих лет.

Несмотря на показную веселость, Иван Максимов сразу понял, что Константина Юрьевича что-то гложет, но спросить не решался.

– Присаживайся, чего мы около порога-то топчемся… – Когда Максимов присел напротив, на табурет, произнес: – Рассказывай, с чем пришел.

– Тут вот какое дело, Константин Юрьевич… Про криминальную обстановку в городе рассказывать не стану, вы об этом не хуже меня знаете. Преступники наглеют, действуют дерзко, совершенно ничего не боятся! Грабят склады, магазины, железнодорожные составы. Поднялась волна насилия. Никогда такого не было! Оружия в Москве на руках очень много, некоторое еще со времен оккупации осталось, другое оружие фронтовики с фронта привозят в качестве сувенира. Попробуй за всеми углядеть! Бывает, что за день выезжаем на десяток трупов с огнестрельными ранами… Заглядываешь в сводки, и невольно возникает мысль, что в Москве идут боевые действия.

– Это верно… Сейчас так по всей Московской области, – согласился Константин Юрьевич. – Война… От нее сейчас никуда не спрячешься.

– К чему я это говорю… Среди всего этого огнестрела в преступной среде выделяется один стрелок. Невероятно меткий. Промахов не знает, во всяком случае, мы не заметили, как ни искали, пули все в цель – или в голову, или в сердце. Даже раненых не обнаружили… Слышали о недавнем случае, произошедшем в Москве, когда были убиты семь человек?

– Кто же не слышал? Вся Москва об этом только и говорит.

– Так вот это его рук дело.

– Да… – озабоченно покачал головой Константин Юрьевич.

– И вот я подумал: а не учился ли он в вашей школе? Все-таки вы в ней давно преподаете, буквально с самого ее основания. Через ваши руки прошли сотни пацанов. Может, среди них был и тот, что расстрелял этих семерых? Кто на такое способен?

– Понимаю, о чем ты говоришь… Чтобы выстрелить в человека, должна быть серьезная психологическая подготовка, а у преступника, учинившего такую бойню, такая подготовка присутствовала, причем на самом высоком уровне. А ведь нужно еще не просто попасть, а убить одним выстрелом, чтобы не последовало ответного огня, – призадумавшись, ответил Яншин. – Так стрелять за несколько дней не научиться. За этим человеком должна стоять серьезная школы стрельбы. А ты уверен, что это был именно мужчина? Сейчас ведь готовят и женщин-снайперов, и в мастерстве они мало чем уступают мужчинам.

– Был мужчина, совершенно точно, – заверил Максимов. – Есть свидетель.

– Мы тут организовали четыре набора в диверсионные группы. Желающих было много, отобрали самых лучших. Некоторые курсанты на соревнованиях могут показать лучший результат! Подходят по всем параметрам, а когда вместо круглой мишени устанавливается щит с фигурой человека, так у них уже руки начинают трястись. Мы таких потом в школы связистов и артиллеристов направляем. Воюют сейчас на разных фронтах, и, насколько мне известно, очень даже неплохо.

– Артиллеристы ведь совсем другое дело… Заложил снаряд в орудие, врага не видишь, он где-то далеко, на расстоянии нескольких километров.

– Верно, снайпер совершенно иное – он видит врага в оптический прицел как на расстоянии вытянутой руки. Видит его глаза, морщины на лице, различает поры на коже и прекрасно осознает, что через секунду, как только он нажмет на спусковой крючок, тот будет убит. А такое осознание не каждый может в себя вместить. А человек, о котором ты говоришь, не просто стреляет, он получает удовольствие от убийства человека. Ему нравится забирать чужую жизнь. Он может с легкостью забрать ее у кого угодно – будь то враг или вчерашний друг. Если к этому добавить еще и талант стрелка, то получается идеальная машина для убийства. В самом начале войны в моих учебных группах было четыре таких курсанта, и все они были по-настоящему талантливы… Все четверо участвовали во Всесоюзной стрелковой спартакиаде народов СССР. Мы довольно серьезно их испытывали… Потом они прошли трехмесячные курсы и были отправлены на фронт. Попали они к нам в центр тоже не случайно, заприметили мы их еще до войны, во время союзных соревнований по снайперской стрельбе. Стреляли они из крупнокалиберной винтовки, лежа, на дистанции триста метров, по четырем целям. Затем была дуэльная стрельба из армейской винтовки на дистанции триста метров, да еще и с перебежками. Затем упражнение «минутка», не забыл? – прищурился Яншин.

– Как же можно? – едва ли не обиделся капитан Максимов. – Мое любимое упражнение. За минуту на расстоянии триста метров нужно было выбить как можно больше целей.

– Верно, – согласился Константин Юрьевич. – Эти курсанты показали самые высокие результаты. Одного из этих ребят после дополнительной подготовки направили в снайперы… Симпатичный такой парень был. Белокурый, высокий. Убили его в прошлом месяце… Двое ушли в разведку, до сих пор воюют. От одного из них письмо недавно получил. Орденом Красной Звезды наградили. А четвертого забрали в диверсанты. Было в нем что-то особенное, выделялся как-то… Он параллельно еще подрывному делу обучался. К сожалению, пропал без вести еще в самом начале войны, где-то в сентябре… Там на фронте такая мясорубка была… Если бы остался живой, то наверняка как-то бы объявился. В этой четверке он был самым талантливым. Я его раньше других приметил, когда он на ворошиловского стрелка норматив сдавал. Тогда из четырехсот возможных очков он выбил все четыреста! Потом в тридцать девятом году участвовал в команде Центрального спортивно-стрелкового клуба на международных соревнованиях. Тогда их команда набрала 1991 очко и побила международный рекорд тридцать шестого года, принадлежавший американцам. Жаль его… Талантливый был парень.

– А как он выглядел, можете сказать?

– Ну что тут сказать? – пожал плечами Яншин. – Молодой. Красивый. Высокий. Плечистый такой. Еще что? С характером. Вроде бы спокойный был парень, никого не притеснял. Шутки понимал, ни на кого не обижался. Но задирать его тоже никто не смел. Ну, знаешь, как это с молодежью бывает… Бывало, он так глянет на иного, что тот от него просто отскакивает!

– У вас есть его фотография?

– Фотографии его у нас не остались. Его личное дело, фотоснимки, результаты соревнований, материалы по учебе забрал спецотдел НКВД. Они все у нас забирают! Порядок такой. Где-то там у них и лежат все эти документы.

– Может, имеется какая-то характерная примета его внешности?

– Характерная примета, говоришь? – призадумался Яншин. – Имелась такая… Рыжий он был! Его издалека было видно – волосы рыжие! Полыхал как огонь!

Подняв с пола полевую сумку, Максимов вытащил из нее рисунок, сделанный простым карандашом.

– Константин Юрьевич, взгляните на этот рисунок повнимательнее, похож он на вашего воспитанника?

– Куда там мои очки подевались? Старый стал, ни хрена не вижу, – пожаловался Яншин. – Бывало, воробья за километр мог увидеть, а сейчас собственную ладонь на расстоянии вытянутой руки не могу рассмотреть. – Махнув в досаде рукой, произнес: – Да чего уж там вспоминать былое! – Отыскав под листами бумаги очки, нацепил их на крупный нос. Поджав губы, стал внимательно рассматривать рисунок. После чего, вернув его, заключил: – Что-то есть, конечно, похожее… Хотя с другой стороны…

– И все-таки он или нет?

– Пожалуй, что он, – заключил Яншин, возвращая рисунок. – Отыскался, стало быть… Вот оно как пошло, – неодобрительно покачал он головой. – Я все переживал, думал, что он героем где-то погиб, а оно вон как обернулось. Теперь его милиция разыскивает. Никогда бы не подумал.

– Как его зовут?

– Кобзарь его фамилия, зовут Николаем. Вот отчества его я не помню. Да и кто будет пацана по отчеству называть!

Положив рисунок в полевую сумку, Максимов произнес:

– Отчество мы узнаем. Ну а как вы сами-то живете, Константин Юрьевич?

– Ни шатко ни валко, так бы ответил… А потом, чего жаловаться-то? Все так нынче живут. Девчонок вот только жаль, что в снайперской школе учились. Уже тридцать девушек погибло из последнего выпуска. Я ведь у них занятия вел… Всех их и в лицо, и по фамилиям помню, голоса их веселые до сих пор слышу… Все такие задорные, жизнерадостные, молодые, красивые. Мы ведь старше двадцати пяти лет не брали. Хотя все они на фронт стремились. Очень жесткий набор у нас был! Самых лучших отбирали. Посмотришь на них – и настроение как-то сразу поднимается, как будто бы и не было никаких печалей. Вот сейчас сижу и рассматриваю их фотографии, – указал он на закрытую папку. – Мне бы поплакать, зарыдать в голос, а я не могу… Из горла только хрип идет. Все на сердце накапливается. Сейчас женскую школу снайперской подготовки перевели в поселок Амерево Щелковского района, начальником школы назначен Кольчак Николай Николаевич, полковник. Вот кто настоящим отцом для девушек будет! Он за них в огонь и в воду! И подготовит как надо. Только ведь не задержится он долго на этом месте, все на фронт рвется, рапорт за рапортом пишет, чтобы отпустили. – Вздохнув, добавил: – Может, оно и к лучшему для меня, что девчонок в Амерево перевели. Не буду их каждый день видеть, как-то успокоюсь. А то смотришь, бывало, на красу и думаешь: «А скоро ей в земле лежать…» Вот такие они невеселые дела.

Распрощавшись с Яншиным, Максимов ушел. В деле появились серьезные подвижки. Вроде бы порадоваться следовало, а вот только на душе было как-то очень тревожно, как если бы Константин Юрьевич переложил на него значительную часть своих невеселых дум.

В Варшавскую разведывательно-диверсионную школу штандартенфюрер СС Нойман Максимилиан обычно приезжал с инспекцией. Штабу «Валли»[24], который он представлял, важно было оценить, как проходит обучение агентов в одной из лучших школ абвера. Именно сюда приезжали сотрудники немецких спецслужб для ознакомления с новейшими методами подготовки квалифицированной агентуры из советских военнопленных. Руководство школы осознавало, что их школа является образцом для всех остальных заведений, а потому старалось продемонстрировать лучших агентов, познакомить с оформлением учебного лагеря и полигона, охотно показывало наглядные пособия, по которым проходило обучение агентуры.

В этот раз штандартенфюрер СС Нойман Максимилиан прибыл с иной целью – ему предстояло подобрать агента для выполнения особо важного задания, которое планировалось провести в Москве. Он уже осмотрел шестнадцать папок с личными делами агентов (среди них были и такие, кто имел немалый разведывательный и диверсионный опыт, уже не однажды побывал в глубоком советском тылу), однако они не удовлетворяли по ряду требований. Теперь он перелистывал дело Николая Кобзаря, сидящего напротив, которого ему настоятельно рекомендовал майор Марвиц. Штандартенфюрер вчитывался в содержание характеристик, отзывов от преподавателей, и чем глубже он вникал в детали, тем интереснее представлялся ему Кобзарь.

Свое детство Николай вместе со своей младшей сестрой Варварой провел в Даниловском детприемнике в Москве, организованном на территории бывшего монастыря, где размещались дети арестованных врагов народа, содержавшихся вместе с беспризорниками. Кто были его родители и чем они занимались, сказать теперь было невозможно. Предположительно отец военнослужащий, потому как Кобзарь помнил его в военной форме. По его заверениям, мать всегда была рядом, скорее всего она была домохозяйкой. Пропала вместе с отцом. Вероятно, родители сгинули где-то в сталинских лагерях. Николай Кобзарь представлял собой интересный и богатый материал, с ним можно было работать.

Шесть месяцев назад этот человек, входивший в состав советской диверсионной группы, перешедший фронт в районе Харькова, неожиданно сдался в плен патрулю полевой жандармерии и на сносном немецком языке объяснил, что хотел бы служить Третьему рейху.

Удивительным являлось то, что Кобзарь сдался в пятидесяти километрах от линии соприкосновения, иначе – в глубоком немецком тылу Харьковской области. Сумел невидимым пройти через множество дислоцированных частей, постов, пересечь два широких минных поля и поднял руки буквально у порога штаба армии.

То, что у Николая Кобзаря серьезные намерения служить Третьему рейху, он доказал тем, что сдал свою группу, с которой пересек линию фронта; рассказал о задании, которое они должны выполнить. А оно заключалось в том, чтобы взорвать штаб 6-й армии генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау.

Когда же у него спросили, почему он не сдался раньше, Николай Кобзарь объяснил, что хотел продемонстрировать свои возможности. Что ему удалось в полной мере… В процессе обучения командование школы убедилось, что Кобзарь действительно хорошо подготовленный шпион, не хуже, а может быть, даже и лучше большей части диверсантов подразделения «Бранденбург-800».

И кто знает, что приключилось бы с командующим 6-й армии, если бы не сдача в плен этого русского.

Следовало отдать должное диверсионной группе русских, они были хорошо организованны, и потребовалось усилие двух пехотных полков, чтобы их наконец обнаружить. В плен из них никто не сдавался, а потому их пришлось уничтожить, потеряв при этом немало солдат.

Как и всякий военный контрразведчик, штандартенфюрер СС Нойман Максимилиан не доверял сдавшимся в плен. Можно было ожидать, что появление Кобзаря – это некая хитроумная игра русских для внедрения своего человека в абвер. Но уж как-то больно грубо получается: подставить под удар с десяток высококлассных диверсантов, которые могли бы принести еще немалую пользу, чтобы внедрить одного. Причем безо всякой гарантии, что предстоящий план сработает.

Психологи, работавшие с Кобзарем, не обнаруживали в его поведении какого-то антагонизма по отношению к сталинскому режиму, биография его тоже складывалась успешно, и в будущем со своими недюжинными способностями он сумел бы сделать неплохую карьеру в Красной армии. Однако в силу каких-то причин он выбрал противоположную сторону. Если не смотреть на все эти шероховатости, несколько портившие общую картину, к ним попал человек, обладающий всеми необходимыми качествами для разведчиков в глубоком тылу противника.

После тщательной проверки, которую Кобзарь успешно прошел, его направили в разведывательную школу в Варшаве, считавшуюся лучшей и непосредственно подчинявшуюся штабу «Валли».

В разведывательно-диверсионной школе Кобзарь обучался три месяца, где его готовили как разведчика ближнего тыла. В каждой из дисциплин он показал отличные результаты, выгодно отличавшие его от всего набора курсантов. Особые результаты он показал в психологической подготовке, где выявилась его способность влиять на людей и подчинять их своей воле.

И вот теперь, после окончания срока обучения, всех курсантов должны будут перевести в специальный лагерь, где они получат дополнительное задание для работы в советском тылу. А уже после этого им выдадут фиктивные документы, радиостанцию, шифры и коды к ним, а также оружие и снаряжение.

А далее в зависимости от задания их забросят или в прифронтовую полосу, или куда-нибудь в глубокий тыл русских: в Москву, Горький, Казань, Молотов, Свердловск, Пермь…

– Вы были комсомольцем? – спросил Нойман Максимилиан, прекрасно говоривший по-русски. Белокурый, с голубыми ясными глазами, внешне он являлся эталоном немецкого солдата, каковых любят рисовать художники вермахта на своих агитационных плакатах.

– Был… Как и большинство молодых людей, – произнес Кобзарь, – но меня ничего с ними не связывает. Я уже вам рассказывал, что я выступал на международных соревнованиях по стрельбе. А если бы я не был комсомольцем, то меня бы к таким соревнованиям не допустили.

– Вы великолепно преуспели во всех дисциплинах. Я бы сказал, что у вас к разведывательной работе самый настоящий талант… А в какой работе вы себя сами видите в дальнейшем?

– Я готов служить везде, где буду полезен фюреру и великой Германии!

– Слова настоящего солдата рейха, – похвалил штандартенфюрер. – Мы планируем забросить вас в Москву.

– Но я ведь сам из Москвы, нет гарантии, что я не встречу там кого-нибудь из своих знакомых.

– По этому поводу не переживайте, мы слегка изменим вам внешность.

– А что именно вы планируете сделать?

Штандартенфюрер сдержанно улыбнулся.

Парень всецело соответствовал выдвигаемым требованиям: умен, дерзок, любит риск, умеет мгновенно принимать решения, беспощаден, способен приспосабливаться к окружающей среде, при первом же знакомстве производит на людей благоприятное впечатление, что очень важно в работе разведчика.

– Вам не стоит особенно переживать по этому поводу. Мы не будем вам укорачивать ногу или резать живот. И никаких шрамов на лице! Наоборот, вы приобретете еще большую привлекательность. Слегка поднимем вам веки, уберем горбинку на носу… Об этом вам подробнее расскажут хирурги. Чего мы не станем делать, так это менять вам цвет волос. Впрочем, рыжий цвет вам очень идет. У вас будет специальное задание, значительно отличающееся от остальных курсантов.

– Я готов выполнить любое задание! – с готовностью отозвался Николай Кобзарь.

– Мы ценим ваше рвение. О вас очень лестно отзываются все ваши преподаватели. И вижу, что они вас не перехвалили… У вас великолепные физические и психологические данные. Есть все для того, чтобы стать настоящим лидером. Вы – волевой, сильный, способны влиять на людей и подчинять их своей воле. И поэтому вам под силу задание, которое мы бы хотели вам предложить.

– Трудности меня не пугают, наоборот, они меня мобилизуют.

– Именно такой вывод мы и сделали.

– Что за задание?

– Вашим основным заданием будет подчинить себе весь криминальный мир Москвы. Мы решили, что вам под силу такая задача.

– И зачем это нужно? – удивился Николай Кобзарь. – Криминал очень далек от боевых действий.

– Это только кажется на первый взгляд… Если вы сумеете подчинить себе криминал, то с вашей помощью мы сумеем расшатать Россию изнутри… Всякая нестабильность в столице будет играть нам на руку, и совершенно неважно, с какой стороны она исходит… В настоящее время в Москве огромное количество банд. Людей, вовлеченных в криминальный мир, куда больше, чем самой милиции. Уголовники серьезно вооружены… Ситуация в Москве и так довольно сложная, лучшие милицейские кадры сейчас находятся на фронте, и в милиции служат новички, мы бы хотели усугубить положение милиции. Но существует одно «но»… Криминальный мир разобщен, действует сам по себе, часто банды враждуют. А мы бы хотели устранить между ними все трения и поставить криминальный мир под единое начало. Скажем, под ваше… Недовольных главарей нужно будет просто уничтожать, а тех, кто будет согласен с вашей политикой, поощрять. Если потребуется, то мы вас поддержим. Объединяйте вокруг себя уголовников, способных пойти на большой риск, на ограбление продовольственных складов, совершать налеты на поезда с провиантом. Каждое такое ограбление должно походить на спецоперацию: со стрелковым оружием, с гранатами… И вскоре вы сами увидите, что все уголовники находятся под вашим началом, и криминал начнет действовать как единый организм. Он будет управляться извне. В подходящее время нужно будет взорвать ситуацию в Москве и посеять в городе хаос! Что-то мне подсказывает, что вы сумеете справиться с заданием.

– А управлять будут из «Валли»?

– Вы правильно меня поняли, – едва улыбнулся штандартенфюрер СС Нойман. – Преступность в Москве должна вспыхнуть с новой силой. Куда сильнее, чем это произошло в прошлом году в октябре… Криминальные структуры тогда на несколько дней парализовали работу сотрудников милиции. Мы бы хотели добиться большего… Если не будет хватать оружия, то мы сыщем его для вас столько, сколько потребуется.

– И где же вы его найдете?

– Его и сейчас немало в Москве… Оружие хранится в Москве в пустующих квартирах. Вы получите адреса этих квартир… Грабежи магазинов и налеты на склады с продовольствием должны стать обычным делом. Насилие и перебои с продовольствием усилят недовольство москвичей. Власть будет находиться в напряжении, станет совершать стратегические ошибки, что, в свою очередь, поспособствует нашей победе… Тем более что сейчас создается благоприятная обстановка. Мы вышли к Сталинграду и если не сегодня, так завтра перейдем через Волгу. Наши армии пошли в наступление на Кавказ, скоро возьмем Туапсе… Не сомневайтесь, у вас все получится! Как только вы объедините уголовников, мы передадим вам инструкции, как следует действовать дальше.

– У кого-нибудь из агентов было такое же задание?

Можно было бы пренебречь заданным вопросом, не считать его важным, но Нойман Максимилиан полагал, что следует оставаться до конца честным со своим подопечным. Пусть почувствует, что ему доверяют и возлагают на него большие надежды. Такие люди, как Кобзарь, умеют быть благодарными.

– Полгода назад мы отправили с подобным заданием очень толкового и хорошо подготовленного человека, при нем была целая группа… Но, к сожалению, они провалились. Так что будьте предельно внимательны и осторожны.

– Кажется, я понимаю. Постараюсь вас не подвести и выполнить задание, господин штандартенфюрер. Возможно, я забегаю вперед, но мне бы хотелось знать, какое будет диверсионное задание.

Выдвинув ящик стола, штандартенфюрер СС Нойман достал из него фотографию, на которой был запечатлен улыбающийся полноватый мужчина лет пятидесяти. В нем не было ничего такого, что могло бы вызвать отторжение, собственно симпатии он тоже не вызывал. На пухлом лице тяжелые роговые очки, делавшие его несколько старше; под самым горлом на клетчатой рубашке большим узлом завязан темный галстук. Неизвестный походил на строгого бухгалтера в каком-нибудь режимном предприятии, а не на врага Третьего рейха.

– После прибытия в Москву вам предстоит нейтрализовать этого человека. Адрес, где он проживает, я вам предоставлю. Устранение должно быть осуществлено таким образом, чтобы оно выглядело случайным. Рядовое бандитское ограбление с убийством, каковое в таком большом городе, как Москва, не редкость. Чтобы ни у кого и мысли не возникло, что оно было спланировано и организовано абвером.

– Кто этот человек?

– Конструктор Колокольцев… Сейчас он работает над новейшим вооружением. С его устранением работа над проектом вряд ли прекратится, но конструкторские решения с его уходом заметно притормозятся… Мы бы хотели замедлить сроки поступления этого вооружения на фронт. Завтра вы будете переброшены в специальный лагерь под Кёнигсбергом, где вам предстоит пройти дополнительное обучение. А потом вы отправитесь в Россию. – Широко улыбнувшись, поинтересовался: – Надеюсь, вы соскучились по родине?

– Не буду лукавить, соскучился.

– Именно такого ответа я от вас и ожидал. Если бы вы сказали по-другому, я бы вам не поверил… Считайте, что вы прошли последнюю проверку. И уверен, что вы сделаете все возможное для освобождения своей родины от большевиков.

– Если я прошел проверку, я бы хотел обратиться к вам с личной просьбой.

– Если это в моих силах, то я ее исполню, – ответил штандартенфюрер СС Нойман.

– Когда-то вместе с сестрой я проживал в московском детском приюте, в Даниловом монастыре.

– Мне это известно, – едва кивнул штандартенфюрер. – Этот факт отражен в вашем личном деле. Думаю, что вам было там несладко.

– Да уж, – усмехнувшись, протянул Кобзарь. – В первую же ночь, когда я спал, беспризорники украли всю мою одежду. Пришлось ходить в каких-то лохмотьях, так что я мало чем отличался от шпаны. И это было только начало… Я бы хотел узнать о судьбе моей сестры. Тогда ей было восемь лет, мне немногим больше. Через год ее удочерили, и где она сейчас, я не знаю. Мне только известно, что эта семья была из Минска. – Вытащив из наружного кармана снимок, сказал: – Вот ее фотография.

Нойман взял снимок и некоторое время с интересом рассматривал:

– А вы похожи… Как ее зовут?

– Варвара.

– Хорошо. Не обещаю добиться результатов, слишком давно это произошло. Но сделаю все возможное. Мы сфотографируем этот снимок, а оригинал вам вернем. Уже когда вы будете на родине… вам передаст фотографию человек, с которым вы будете находиться на связи. Подробности предстоящей встречи вам расскажут во время специального задания. Через этого человека мы будем держать с вами связь.

– Буду с нетерпением ждать фотографию, мне ее будет недоставать, – с некоторым облегчением произнес Николай.

Ближе к вечеру на Петровку из военной контрразведки пришел капитан Глеб Тимошин, которого Иван Максимов знал по совместной работе в августе сорок первого. Тогда в залесенную часть пригорода Истра была заброшена большая группа немецких парашютистов. Подразделение Максимова, тогда еще лейтенанта, было придано в помощь Тимошину, отлавливавшему диверсантов по всей Московской области. Времени с тех пор прошло немного, но если измерять событиями, свершившимися с тех пор, так миновала целая эпоха.

Мужчины в то время подружились, и дружбу удалось сохранить. Нередко они созванивались, порой, если позволяло время, вместе попивали чаек. Но их встречи бывали за пределами рабочих кабинетов, в этот раз Тимошин заявился прямо на место службы, что само по себе было необычно.

Поздоровались тепло, как и положено у старинных приятелей. Расположились в кабинете, в тесном, но уютном.

– Чай будешь? – предложил Максимов, доставая пачку грузинского чая.

– Не откажусь. – Неровное, побитое оспой лицо Глеба тронула широкая добродушная улыбка.

– У меня еще и пряники припасены, – похвастал Максимов, доставая кулек. – Здорово зачерствели… Как говорится, бывает не до пряников, как придешь поздно вечером, так сразу на раскладушку валишься, но иногда с удовольствием себя балую. Только в кипяток не забывай пряник обмакнуть, а то зубы поломаешь.

Заварочного чайника не оказалось – вместо него большая металлическая кружка. Заварив в ней чай, Иван разлил его по стаканам.

– Я чего тебя искал-то, – макнул капитан Тимошин жесткий пряник в кипяток. – Поначалу-то к вашему начальству обратился, а там меня к тебе направили, сказали, что именно ты занимаешься делом Рыжего.

– Верно, – подтвердил Иван Максимов, поставив чайник на кафельную плитку. – Мы установили его подлинную фамилию – Николай Кобзарь!

– Нам это известно.

– А ты как к этому делу привязан? Там ведь одна уголовка.

– Не скажи… Ты ведь ведешь дело об убийстве конструктора Колокольцева?

– Веду… Только результатов пока маловато.

– Мы тоже взялись за расследование этого убийства.

– Откуда такой интерес?

– Показалось странным, что убит ведущий конструктор, занимавшийся системой полевой реактивной артиллерии, столь необходимой сейчас фронту. И вдруг Колокольцев неожиданно погибает во время ограбления. Ладно бы ограбили… Такое, к сожалению, в Москве сейчас случается нередко. Но убивать-то зачем? Сопротивления, как мы понимаем, конструктор не оказывал, а его между тем убили… В этом ограблении участвовал рыжий преступник. Предполагаем, что это Кобзарь, он же главарь банды.

– Рыжий участвовал и в других уголовных преступлениях.

– Это один и тот же человек. Что ты можешь о нем рассказать?

– Предположительно Николай Кобзарь проживает в районе Сокольники. Именно там больше всего ограблений. Беспощаден, жесток, пролил немало крови. С его появлением в Москве криминогенная обстановка в городе значительно ухудшилась. Вступил в противостояние с ворами с Тишинки. Сумел даже потеснить их со многих торговых точек в городе. А затем расстрелял Федора Агафонова вместе с его бандой. В настоящее время он криминальный лидер Москвы. Предполагаем, что его лидерство только усугубит криминогенную обстановку… Найти его логово пока не удается, хотя предпринимаем немалые усилия. Кобзарь скрытен, осторожен, с уголовным миром общается только через своих приближенных, которые мало чем уступают ему в жестокости.

Глеб Тимошин сосредоточенно размешивал сахар, слегка постукивая ложечкой о стеклянные стенки. Откусив размоченный пряник, старательно разжевал.

– Значит, мы не ошибаемся. Идем разными путями, но пришли к одному и тому же выводу. Но могу еще добавить, что, по нашим данным, на фронт он пошел добровольцем еще в июле. Очень тяжелое время было для страны… Был отобран в диверсионный отряд, который в конце октября забросили немцам в тыл где-то под Харьковом. По нашим предположениям, сдался немцам в плен. Далее проходил учебу в Варшавской разведывательно-диверсионной школе, находившейся на бывшей даче Пилсудского в живописном местечке Сулеювек. Это приблизительно около двадцати километров восточнее Варшавы. Его псевдоним Поручик. После трехмесячной подготовки был заброшен к нам в тыл, откуда впоследствии перебрался в Москву. – Расстегнув наружный карман гимнастерки, Тимошин протянул фотографию. – Вот его снимок трехлетней давности. Допускаю, что внешность ему как-то изменили, но не настолько, чтобы его невозможно было узнать.

Взяв фотографию, Иван Максимов принялся ее рассматривать. Внешность Кобзаря производила благоприятное впечатление. Такие люди умеют нравиться: открытый взгляд, волевой, с небольшой ямочкой подбородок; на лацкане пиджака комсомольский значок. Обычный типаж советского парня. Трудно было поверить, что через каких-то два года он стал предателем.

– Фотографию можешь взять себе. Я их распечатал несколько штук. По нашим данным, в Москве действуют еще две группы из Варшавской разведшколы. Их цель – террор! Уничтожение видных ученых, связанных в первую очередь с обороноспособностью страны, и государственных деятелей. Кого именно они устранили, назвать не могу, информация секретная… Но ты и сам, наверное, догадываешься. – Иван Максимов лишь едва качнул головой. – Их удары весьма ощутимы для нашей обороноспособности… Убивают ученых прямо в квартирах, а маскируют под ограбление. Порой действительно трудно понять, где ограбление, а где орудовали немецкие диверсанты. Ведь, как правило, все ученые довольно состоятельные люди – лауреаты Сталинской премии, имеют немалые накопления, ювелирные украшения, а это большой соблазн для преступников. Одну такую хорошо организованную банду нам удалось взять… Преступники поведали нам много интересного… Одна из задач диверсионных групп путем метода террора – создать в городе беспорядки и волнения.

– У них ничего не выйдет, – произнес Максимов.

– Тем не менее мы должны быть готовы к любому развитию событий. Вчера во Внуково подожгли большой склад с мукой. Ладно в городе еще запасы имеются, а если представить, что их нет… Еще непонятно, как обездоленные и доведенные до отчаяния люди способны себя повести… Все, пора идти, – поднялся капитан Тимошин со стула. – А вообще, я рад совместной работе!

Кобзарь вышел на Маросейку и, осмотревшись, подошел к подъезду. Вокруг тишина, вот только до благостности далековато. Где-то в соседнем переулке не то от бессонницы, не то от смертной скуки вяло брехала собака. Донеслись звуки нескольких далеких пистолетных выстрелов, а им в ответ отозвалась короткая и обозленная автоматная очередь. Город спал тревожно.

Открыв дверь, Николай не спешил заходить вовнутрь, опасаясь худшего. Его встретил подъездный холод. Стараясь идти по ступенькам беззвучно, он прошел на четвертый этаж и негромко постучал в дверь.

– Кто там? – напряженно прозвучал голос из-за двери.

– Открывай, – потребовал Кобзарь.

За дверью послышалось торопливое шарканье металлической цепочки, раздался щелчок открываемого замка, и дверь широко и нетерпеливо распахнулась.

– Проходи, – отступила Маруся в сторону. – Как же я тебя ждала! Ненаглядный мой, – тонкими руками она обвила шею Кобзаря. – Сегодня целый день в Москве какая-то пальба происходила. То там, то здесь стреляли. Какие-то облавы устраивали. Ты не знаешь, в чем там дело? – спросила Маруся, заглядывая ему в лицо.

– Не знаю, – устало проговорил Кобзарь.

– Я вся испереживалась. На сердце неспокойно было. Думала, с тобой что-то произошло. Если с тобой что-то случится, я этого не переживу!

– Напрасно беспокоилась, – осторожно убрал Николай невесомые женские руки со своей шеи. – Видишь, я здесь, и со мной все в порядке. Знаешь, я очень проголодался. У тебя будет что-нибудь поесть?

– Семен, я приготовила щи. Налить?

– Маруся, и ты еще спрашиваешь?

В комнате прибрано. Уютно. Кобзарь поймал себя на том, что пришло ощущение уюта дома, которого ему так не хватало в последнее время.

Маруся налила полную тарелку щей. Вполне достаточно, чтобы утолить голод. Кобзарь помешал ложкой в тарелке, ощущая сопротивление густого варева. У Маруси присутствовала еще одна особенность, которой он не замечал у других женщин, – любила наблюдать за тем, как он обедает. Столь странная черта ее характера не раздражала, а сам Николай никогда не торопился – ел обстоятельно, стараясь распробовать вкус в каждом глотке.

Подперев голову рукой, Маруся наблюдала за тем, как Кобзарь ложка за ложкой поглощает горячие наваристые щи. Ее лицо при этом светлело, и становилось понятно: то, что любимый мужчина ест с аппетитом, доставляет ей несказанное удовольствие. Маруся наблюдала за ним в упор, стараясь подмечать малейшие признаки удовольствия на его скупом на эмоции лице, и когда ей это удавалось, то она по-доброму улыбалась.

Было отчего возрадоваться. Щи с большим куском телятины получились и в самом деле отменными. Марусе пришлось исходить весь мясной ряд, чтобы купить нужный кусок. Благо денег на подобные расходы Семен предоставлял ей немало, а тратить их с пользой она умела.

В этот раз, будто бы подыгрывая Марусе, Кобзарь поедал со смаком, одобрительно крякал. На его выпуклом лбу проступила испарина, он ел щи с большим ломтем хлеба, старательно его прожевывая. Расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, Николай с одобрительным видом вздохнул, демонстрируя таким образом, что угощение пришлось по вкусу, и вновь продолжал трапезу, утопив ложку в вареве.

Кобзарь не терпел направленных на него взглядов и уж тем более не выносил, когда его разглядывают. Но с Марусей все складывалось по-другому – ему импонировало ее обожание, кроткий и доверчивый взор, каковым она встречала его у порога, и сдержанная улыбка, когда они встречались взглядами. Не опасаясь произвести плохое впечатление, он громко стучал металлической ложкой о дно тарелки, шумно, без всякого стеснения выглядеть неловким поглощал еду.

Это была его женщина. Всецело, целиком, без всяких оговорок. Возможно, неосознанно, но он искал именно такую и, отыскав ее, теперь не желал с ней расставаться. Приобнимешь любимую женщину, и она подается всем телом навстречу, буквально растворяясь в нем.

Последнюю ложку щей Николай доедал с особым удовольствием.

Никогда прежде Кобзарь не находил для женщин ласковых слов, обходился обыденными, вполне достаточными для того, чтобы высказать свое доброе расположение. С Марусей все происходило иначе – он не стеснялся добрых слов и неожиданно для себя самого произносил их легко, без всякого внутреннего смущения, как если бы они являлись составной частью его натуры.

– Было очень вкусно, милая, знаешь, я давно не ел таких щей. Может, разве что только до войны.

– Тут главное кость и хорошее мясо, – тотчас принялась делиться секретами поварского искусства Маруся. – С костью оно всегда вкуснее получается. Отвариваю кость часа два, после чего мясо очень нежное становится, а соль только под самый конец в щи кладу, чтобы мясо не затвердело. Семен, знаешь, где я прикупила мясо? – неожиданно весело спросила Маруся.

– Поделись, – охотно выразил интерес Кобзарь, заулыбавшись.

У Маруси он отдыхал, квартира дышала покоем и уютом. Где-то за пределами этой комнаты протекала совершенно иная жизнь – со стрельбой и погонями, в которой приходится бегать как загнанному псу. Здесь же ласковые слова желанной женщины, сладость ее сдобного, пахнущего парным молоком тела.

– У Парамона! У него лучшее мясо на всем рынке. Раньше я к нему просто подойти боялась, такие у него цены были высокие. А сейчас мимо прохожу, даже в его сторону не смотрю, пытаюсь еще что-то лучше отыскать. Так он меня сам начинает окликать. Говорит: «Берите любое мясо, я еще и скидку сделаю».

– Сделал? – скупо улыбнулся Николай.

– На четверть! – воскликнула Маруся.

– Он себе в убыток торгует, – хмыкнул Николай.

Щедрость Парамона была вполне объяснима. Неделю назад тот увидел его вместе с Марусей сидевшими на лавочке в Нескучном саду. Почтительно поздоровавшись издалека, Парамон прошел дальше, лишь задержав на Марусе цепкий внимательный взгляд. Увидев ее на Тишинском рынке, признал в ней спутницу Рыжего. Проявляя дальновидность, решил сделать ей немалую скидку.

– Он и о тебе тоже говорил.

– Что именно? – нахмурился Николай.

– Интересовался, давно ли я тебя знаю, и просил передать привет.

– Что ты ему ответила? – отвернувшись, спросил Кобзарь.

Внутри зародилась некоторая червоточинка, портившая настроение. Николай прекрасно осознавал, что в этот самый момент его лицо меняется, становится недружелюбным, жестковатым, даже люди, знавшие его близко, в такие минуты просто шарахались от него в сторону.

Но пугать своим выражением лица любимую женщину Кобзарь не желал, а потому благоразумно отвернулся в сторону, стараясь не показывать свои холодные глаза.

– Сказала, что недавно. Я же о тебе ничего не знаю, ты мне ничего не рассказываешь. Ни где ты живешь, ни чем занимаешься, я не знаю, кто твои друзья, где ты работаешь. Мне бы хотелось с тобой быть как можно больше, вместе жить, но ты этого сам не хочешь. Ты неожиданно приходишь и так же неожиданно уходишь.

На тумбочке стояла настольная лампа с синим тяжелым абажуром. Очень старая, наверняка доставшаяся Марусе от бабушки – бывшей воспитательницы Бестужевских курсов. В ее квартире было немало вещей минувшей эпохи: от фамильных фаянсовых медальонов до секретера с канапе, стоявших по углам. Громоздкие и угловатые, сделанные из мореного дуба, они со всей осмотрительностью берегли тайны своих прежних хозяев.

Но настольная лампа, украшавшая письменный стол, была на особом счету, и, как свидетельствует семейная легенда, это был свадебный подарок деда, в ту пору студента-путейца, своей молодой избраннице.

Не однажды им пришлось переезжать с места на место, в результате чего половина семейных реликвий порастерялась, но вот настольная лампа с абажуром из синей паутинки неотлучно следовала вместе с хозяином даже в лихие годины.

Прошедших минут Николаю Кобзарю было вполне достаточно, чтобы совладать с собой всецело, и, когда он повернулся к Марусе, его лицо выглядело ясным.

– А чего тут сказать? Не так уж и много было хорошего в моей жизни, чтобы я о ней рассказывал. – На губах Кобзаря застыла горькая улыбка. – Беспризорное детство. Собирались в шайки, воровали на базарах, чтобы выжить… Об этом, что ли, рассказывать? Детства как такового и не было. Ты вот меня о родителях спросила, а я их толком и не помню. Так… какие-то бесцветные обрывки воспоминаний, лоскуты, от которых хочется только поежиться. – Разговор давался ему тяжело, никогда прежде Маруся не видела его таким напряженным. Даже внешне он как будто бы переменился: выглядел старше, серьезнее, а морщины, что прежде были неприметными, как будто бы разом углубились, сделались резче и отчетливее, добавив Кобзарю дополнительные несколько лет. – Знаю только, что раннее детство у меня было доброе. Припоминаю даже детскую деревянную кроватку, в которой я лежал. И ватное детское одеяльце с нарядным покрывалом из черных и багровых квадратов. А над кроватью стоит, слегка склонившись ко мне, молодая женщина с длинными черными волосами. Вот она улыбается мне, целует в щеку и говорит, чтобы я засыпал. Я засыпаю, и на этом мои воспоминания обрываются… Я не могу сказать наверняка, кто эта женщина, но от нее шло какое-то тепло, от которого мне становилось хорошо… Перед глазами и сейчас ее мягкие округлые черты лица, но мне хочется верить, что это моя мать… От нее осталась только фотография. А потом лишь одни провалы в памяти и калейдоскопом проносятся обрывки тяжелых воспоминаний из моего беспризорного детства. Если ты попросишь меня рассказать о них, то я не сумею этого сделать. Не потому, что они были одинаковыми и походили один на другой, а оттого, что все они тяжелые и вспоминать о своем прошлом мне просто не хочется. Возможно, что это свойство моей памяти, но такие эпизоды не удерживаются, стираются! Так что порадовать тебя какими-то добрыми эпизодами из моей жизни я не могу.

– Семочка, мой дорогой. Бедненький, как же ты все это время жил! – обхватила Маруся руками голову Кобзаря.

Николай не противился, с благодарностью принял женскую ласку и на какое-то время почувствовал себя защищенным, как когда-то в детстве. Именно так обнимала его мать, чей образ растворился где-то в памяти, но ощущение защищенности осталось крошечным воспоминанием.

Прикосновение любимой женщины было приятно – так и простоял бы согнувшись, находясь в плену ее ласковых рук.

– Скверно я жил, – признался Кобзарь, – пока не встретил тебя. Можно даже сказать, что до встречи с тобой я даже не родился. Сегодня у меня был очень тяжелый день. Настолько тяжелый, что я даже не хочу о нем рассказывать, – произнес Кобзарь, – пойду прилягу.

Николай бережно освободился от ласковых объятий. Присел на кровать, оперся на нее рукой, как если бы пробовал на прочность, а потом снял с себя рубашку, стянул брюки и распластался на простынях во всю длину хорошо тренированного тела.

Уснул быстро, практически мгновенно, как только голова коснулась подушки. Задышал размеренно и глубоко, как случается со смертельно уставшим человеком, наконец отыскавшим желанное успокоение.

Маруся подошла к спящему, некоторое время стояла рядом, разглядывая его привлекательное лицо, мускулистые руки, а потом, опасаясь разбудить случайным прикосновением, легла рядом.

За два часа до начала совещания старшему майору Рудину позвонил генерал армии Георгий Жуков, с которым он в Гражданскую войну служил в легендарной железной дивизии Гая. Хотя их пути разошлись еще в двадцатые годы, связи они не утратили. Георгий Константинович не единожды позванивал своему былому сослуживцу, справлялся, как у него идут дела, и сам делился пережитым.

Звонка от Георгия Константиновича Рудин не ждал. Генерал армии в последние дни был особенно перегружен. В наступление перешла ударная группировка Сталинградского фронта, в результате которого оборона 6-го румынского армейского корпуса была прорвана и в образовавшийся прорыв устремились советские танковые и кавалерийские корпуса. В Москву Жуков прилетел лишь на несколько часов, чтобы доложить Верховному главнокомандующему о серьезном успехе.

Николай Бедов, являвшийся начальником охраны Георгия Константиновича, в действительности исполнявший при нем массу должностей, в том числе офицера для особых поручений, позвонив Рудину, сообщил сухим тоном:

– Сейчас с вами будет разговаривать генерал армии товарищ Жуков.

– Слушай, Костя (так он называл Касриеля Менделевича еще с Гражданской), я в Москве. Приехал буквально на несколько часов, – услышал старший майор Рудин после телефонного щелчка сочный голос Георгия Константиновича. – После обеда уезжаю на фронт. Хочу тебя предупредить, Берия очень недоволен твоей работой, хочет тебя сместить. А ты не хуже меня знаешь, чем это может закончиться. Я вступился за тебя. Сказал что полагается в таких случаях… Но ты и сам постарайся. Отчасти Берия где-то и прав. Даже в сорок первом, в особо трудное для страны время – немец под Москвой напирал! – такой волны преступлений не было. Вот даже до меня докатились слухи о банде Рыжего. Весь город терроризируют. Берия мне сказал, что у тебя неделя на уничтожение этой банды. Если, говорит, он не справится, тогда придется принимать меры… Костя, я знаю, что в уголовном розыске ты более двадцати лет. Лучше тебя с этой работой никто не справляется, но будет очень обидно, если вместо тебя придет кто-то другой.

– Георгий, спасибо тебе за предупреждение. Делаю все возможное. А если снимут… значит, судьба такая.

– Будем созваниваться, а встретимся как-нибудь потом.

Попрощавшись, генерал армии Жуков прервал разговор.

На совещание Касриель Рудин пришел в подавленном настроении, умело скрывая свое состояние от подчиненных. Однако сослуживцы, проработавшие с Касриелем Менделевичем не один год, легко угадывали его состояние. А нарочитая неторопливость, которую он столь старательно демонстрировал, только подчеркивала пережитое потрясение. А еще дало о себе знать тяжелейшее ранение в голову, полученное в Гражданскую войну. Целую ночь Рудин не мог уснуть, голова была чугунной. Только приняв снотворное, он сумел ненадолго побороть бессонницу.

Преступники, несмотря на предпринятые жесткие меры, ощущали свое неоспоримое численное преимущество, вели себя дерзко, нагло! Особо удручающими были показатели по убийствам, выросшие за последние полгода почти в два раза. Начальник уголовного розыска Рудин прекрасно осознавал, что против милиции действует опытный, уверовавший в свою силу враг.

Пора было начинать собрание, но Касриель Менделевич, будто не замечая офицеров, разместившихся по привычным местам, продолжал укладывать в папки протоколы допросов, деловые бумаги, как если бы в данную минуту для него не было ничего более важного, чем стопки исписанных бумаг.

В действительности это была своеобразная психотерапия, позволявшая ему не раздражаться. В глазах подчиненных хотелось выглядеть уравновешенным, сдержанным, хладнокровным. Если бы они знали, какие приходится предпринимать усилия, чтобы казаться именно таковым!

Наконец последняя бумага была просмотрена, уложена в папку, на освободившееся место начальник уголовного розыска положил руки и долгим проницательным взглядом стал взирать на присутствующих.

– Плохо работаем, товарищи офицеры, – заговорил старший майор усталым голосом уже немолодого человека, изнуренного тяжелыми заболеваниями. Невысокого роста, с узким вытянутым лицом, крупными выразительными глазами, будто бы разглядывающими глубины души, сын извозчика-биндюжника[25] и кухарки, он умел подбирать слова, от которых бросало в дрожь и пересыхало во рту. На допросах, не повышая голоса, Рудин мог вгонять в такой страх самых матерых преступников, что некоторые из них выходили из его кабинета в полуобморочном состоянии. Сейчас в его умных карих глазах прочитывалась тоска смертельно усталого человека. – Времени прошло немало, а банда Рыжего по-прежнему на свободе. Вчера у кооперативного ресторана «Париж» была убита официантка, и, как утверждают свидетели, во время заказа у нее произошел конфликт с одним из клиентов. По утверждению очевидцев, он был тоже рыжим… А зверские убийства семи человек на улице Рубцовско-Дворцовой… Убийца снова рыжий! Только не нужно мне говорить, что убиты были бандиты, – повысил голос начальник уголовного розыска, строго посмотрев на собравшихся сотрудников. – Они такие же советские граждане, как и остальные, и мы так же обязаны их защищать! И если мы этого не сделали, то это наш недочет! После всех этих сводок у меня создается впечатление, что по московским улицам ходят толпы рыжих злодеев, безнаказанно убивающих москвичей. Нам что, сажать всех рыжих в городе, чтобы прекратить это безобразие? Я вас спрашиваю, капитан Максимов!

Иван Максимов поднялся, шумно двинув стулом. Никогда прежде он не видел старшего майора столь рассерженным. Его голос по-прежнему звучал ровно, вот только интонации, с которыми произносилось каждое слово, разительно отличались от прежнего безмятежного Рудина, отчего по коже пробегал неприятный холодок.

– Товарищ старший майор, – заговорил Иван. – Нам уже многое известно о Рыжем. Настоящая его фамилия Кобзарь. Он бывший детдомовец. Длительное время занимался в Центре стрельбы. Отлично подготовленный стрелок. До войны даже участвовал в международных соревнованиях по стрельбе. На фронт пошел добровольцем, был отобран в диверсионный отряд. Попал в плен и был завербован абвером. Проходил подготовку в Варшавской разведывательно-диверсионной школе.

– Как долго ему еще разгуливать по Москве, если вы о нем столько знаете?

– Несколько дней. Постараемся его взять живым, если не получится, он будет уничтожен по законам военного времени.

– Меня не устраивают несколько дней, – хмуро произнес начальник МУРа старший майор Рудин. – Мне нужны точные сроки. Вы можете их назвать?

– Максимум неделю, – уверенно произнес капитан Максимов.

– Даю вам четыре дня! А дальше… Нам отвечать вместе!

Район Сокольники не походил ни на один другой. В нем было все: старинные московские улочки, ведущие свой отсчет едва ли не с основания самой Москвы; многовековые церкви с шатровыми соборами; тенистые парки, благодатные в жаркую погоду. Старомодная пожарная каланча (примечательный символ Сокольников), построенная еще по указу самодержца Александра Первого. Долгие годы пожарные-часовые, дежурившие на ее площадках, могли безошибочно определить место пожара и сообщить о нем в близлежащие пожарные части. Дежурная команда, всегда державшая наготове упряжку коней, выезжала к месту возгорания незамедлительно.

Прежние богадельни и корпуса общин перестроили под жилые дома, в которые теперь заселялись рабочие фабрик и заводов, каковых в Сокольниках было немало.

Больничные церкви также не пустовали. Лишь некоторые из них сохранили свое первоначальное предназначение, а большая часть была переделана под склады и мастерские. В силу неведомых причин купцы избегали строить классические доходные дома с помпезным парадным входом, в которых не грех было разместиться важным особам, приехавшим в Москву для деловых сношений.

Южная часть узких сокольнических улиц застроилась двухэтажными бараками, часть из которых заползали на дорогу, создавали тупики и проходные дворы. В восточной части Сокольников строились кварталы, ставшие наиболее удобными для проживания, часто с замкнутыми дворами.

Однако даже строительство конечной станции первой линии метро и обустройство набережной Яузы не сумели преодолеть изолированность Сокольников: жители района продолжали проживать по своим законам, заведенным еще столетие назад, а сторона Лосиного острова и вовсе оставалась глухой окраиной. Окрестность изобиловала многочисленными проходными улочками, в которых шпана чувствовала себя совершенно свободно. В районе было огромное количество преступного элемента, беспризорников, ежедневно пополнявших статистику ограблений и убийств.

Участки с заводами и фабриками застраивались рабочими общежитиями и бараками, усугублявшими криминальную ситуацию в Сокольниках. Затемненный (во многих местах отсутствовали уличные фонари), сумрачный район, он производил мрачное впечатление на каждого, кто побывал в нем хотя бы однажды.

Милиция заявлялась сюда редко. А если и наведывалась, то всегда в укрепленном составе, понимая, что может нарваться на вооруженную банду.

Фронтовики, списанные подчистую по ранению, привозили с собой трофейное оружие и легко пускали его в ход. За долгие месяцы войны, привыкшие к иной жизни, они нередко сбивались в банды, добывая пропитание с помощью оружия и считая такой способ заработка куда более приемлемым, нежели двенадцатичасовой труд за станком на производстве.

Особенно опасно было в Сокольниках по вечерам и в ночное время.

Парк Сокольники, разбитый на аллеи, оставался темен. Вытянувшись в длинный строй, торчали на обочинах дорог уличные фонари. До войны аллеи освещались электричеством, но сейчас они выглядели понурыми. Часть из них, будто бы инвалиды (часто подпертые деревянными костылями), стояли поломанными, некоторые были повреждены из хулиганских побуждений, другие – проходившей здесь бронированной техникой.

Электрические провода низко провисали, как если бы имели намерение опутать аллеи парка густой проволочной паутиной. Местами заросший акациями и лещиной, парк выглядел непролазным, и только дневной свет, пробивавшийся порой через густое переплетение веток, доказывал, что это не так.

Некоторые уголки парка пребывали в запустении, там густо росли высокая трава и одичалые кусты сирени, раскинувшие корявые пальцеобразные ветки во все стороны, норовившие зацепить отростками каждого прохожего. Вдоль асфальтированных тропинок гнилыми зубами торчали почерневшие пни, свидетельствовавшие о том, что в недалеком прошлом парк имел окультуренный и благопристойный вид и пользовался немалой популярностью среди местного населения. Здесь стояли крепкие дачи, в которых москвичи могли культурно провести свободное время. А в самом центре парка, представлявшего собой круглый участок рощи, откуда во все стороны отходили радиальными лучами просеки, можно было увидеть почерневшие деревянные избы, в которых прежде размещались трактиры.

Ночью парк выглядел неприветливым, даже враждебным. Редко кто отваживался вторгаться в его пределы.

На самой границе парка имелось длинное двухэтажное строение, в котором совсем недавно размещался один из учебных корпусов стрелковой дивизии, сформированной на территории парка. Уже полгода он пустовал, надобность в нем отпала. Раз в неделю в здании прибиралась немолодая женщина: протирала мокрой тряпкой шкафы и учебные пособия, мыла пол, что не составляло для нее большого труда.

Поэтому Кобзарь со своими подельниками чувствовали себя в учебном здании вполне свободно, зная, что в помещение никто не заглянет. А уж ночью ощущали себя в парке Сокольники полновластными хозяевами.

До парка добрались без сложностей: сначала на трамвае, а потом пешком. Удача в этот день благоволила к ним – по дороге не повстречали ни одного милицейского патруля. Дважды где-то со стороны складов раздавалась усиленная пальба, до которой им не было никакого дела. Попадались лишь редкие пешеходы, возвращавшиеся в поздний час с работы.

Расположились в одной из дальних комнат учебного корпуса. На свободный стол выложили содержимое из чемоданов: драгоценности, ювелирные украшения, отдельно положили деньги.

Хозяин катрана оказался человеком состоятельным. В нескольких металлических банках он хранил золотые монеты царской чеканки, различные украшения – золотые серьги, ожерелья, кольца. Особым удачным уловом были два антикварных браслета, один из которых был украшен изумрудами, другой – рубинами. Денег набралось около двухсот тысяч – их разложили по номиналу в пачки.

– Какой фарт подвалил! – довольно проговорил крепыш. – Одного цветняка тысяч на сто потянет. Что скажешь, Сема?

Рыжий взял браслет. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы осознать – вещь редкой красоты; работа невероятно тонкая и стоит баснословно дорого. Оставалось только гадать, каким образом у катранщика оказалось столь уникальное ювелирное изделие. Старик не занимался грабежом: ввиду преклонного возраста он давно отошел от дел и в своей избе организовал катран, получая от каждой ставки оговоренный процент. На житие ему вполне хватало.

Браслет катранщику могли дать в качестве оплаты за проживание и возможность поиграть в карты в тихом неприметном месте. Его мог заложить кто-то из урок и, вконец проигравшись, уже не имел возможности выкупить редкостную вещь. Браслет мог купить и сам катранщик: разумеется, по бросовой цене, эта порода людей не любит разбрасываться деньгами.

Красивая игрушка буквально заворожила. Николаю Кобзарю приходилось не однажды держать в своих ладонях редкие ювелирные изделия, которые могли соперничать с украшениями, выставленными в витринах музеев. Но то, что он видел сейчас, являлось уникальным, и вряд ли ему удастся притронуться к похожей вещи во второй раз. Впечатление от увиденного усиливало клеймо Фаберже. Повертев в руках браслет, Козарь разглядел инициалы и корону. Так оно и есть! Ювелирное украшение принадлежало последней императрице Александре Федоровне.

Подельники уже пересчитывали купюры, одобрительно качали головами, глаза озорно блестели – понимали, какой богатый куш им подкинул случай.

– Сделаем вот что, – заговорил Николай. – Я беру себе вот этот браслет, ну и деньжат немного, – поднял он со стола пухлую пачку денег, – а вы берите остальное.

В глазах хромого вспыхнуло недовольство и тотчас померкло. Он перевел взгляд на блондина, продолжавшего сосредоточенно пересчитывать деньги, и произнес:

– Бери. По справедливости будет.

Оторвавшись на несколько секунд от пересчитывания денег, Гера одобрительно кивнул:

– Бери, Сема. – Широко улыбнувшись, добавил: – Для тебя ничего не жалко.

Николай Кобзарь едва сдержал на лице усмешку. Эти чудаки всерьез полагали, что остались в выигрыше. Им невдомек, что только один ограненный камушек из этого браслета в несколько раз ценнее всего того, что им удалось заполучить за всю предыдущую неделю.

Положив браслет с деньгами в карман, Кобзарь произнес:

– Дел до хрена! Пошел я. Поглядывайте здесь. Мало ли чего.

– Да тут никто не ходит, – удивленно произнес крепыш. Последний раз с полгода назад здесь стрелковая рота размещалась, пока ее на фронт не отправили.

– Осторожность еще никому не мешала, – ответил Кобзарь. – Завтра зайду к тебе.

– Когда?

– Около десяти, – ответил он, толкнув дверь, громко заскрипевшую, и вышел в коридор.

Вера Ильинична в этот день легла поздно. Сон, несмотря на многие ухищрения, не шел. Так бывает или в часы большого душевного раздрая, или в минуты большой радости. А повод для ликования имелся немалый – накануне она получила письмо от Григория, старшего сына, воевавшего второй год на Волховском фронте. Два месяца от него не было ни весточки, но думать о худшем не хотелось. И вот наконец пришло письмо, в котором сын подробно рассказал, что был серьезно контужен, после чего его увезли в тыл на лечение. Три недели он провалялся в Куйбышевском госпитале, после чего вернулся в свою часть. А уже в полку сообщили о том, что его наградили орденом Отечественной войны II степени.

Окрыленная известием, Вера Ильинична посетила родственников и знакомых, со многими из которых не виделась еще с начала войны, так хотелось поделиться распирающей ее радостью. Домой она вернулась только поздним вечером. Следовало отправляться спать, но не получалось, и она уже в который раз перечитывала письмо, пытаясь отыскать в нем какой-то скрытый смысл, понятный лишь материнскому сердцу. Но письмо было незатейливым, очень простым, безэмоциональным, как и всякое предыдущее, вселяющее успокоение и дававшее надежду на благоприятный исход: ничего с сыном не должно случиться!

Вера Ильинична внимательно всматривалась в неровные буквы, в почерк, напоминавший школьный, слегка неряшливый, со строчками, наклоненными вправо. Во фронтовом письме не хватало только клякс, коими изобиловали тетради сына в начальных классах.

Окончательно успокоившись, Вера Ильинична уже хотела было прилечь, как в дверь неожиданно постучали.

– Кто там? – спросила она через дверь, несказанно удивившись ночному визиту.

– Вера Ильинична Резькова? – приглушенно прозвучал голос.

– Да, это я. А кто спрашивает? – еще больше удивилась Вера Ильинична.

– Меня зовут Игорь. Извините меня за мой поздний визит, но я прибыл по поручению Татаринова Максима Викторовича. Он просит вас немедленно прибрать двадцать пятый корпус.

Вера Ильинична открыла входную дверь. У порога стоял молодой черноволосый человек лет двадцати – двадцати двух, на выцветшей гимнастерке медаль «За отвагу». Левая сторона лица изуродована кривым толстым шрамом, тянувшимся к самому виску. Не иначе как фронтовое ранение. Оперировали в полевых условиях, спешно, не особенно заботясь об эстетике, главное было унять кровь и сохранить человеку жизнь. Ранение было тяжелым, со сложной контузией, не позволявшее отправиться на фронт, вот его и поставили порученцем. Какая-никакая, но все-таки работа.

– Но ведь у меня сегодня нерабочий день, а потом, и ночь… Приду завтра утром и приберусь.

Веру Ильиничну резанула жалость – парень годился ей в сыновья, даже внешне он чем-то напоминал Гришу.

– Вера Ильинична, нужно выезжать прямо сейчас, – сделал короткую паузу посыльный и, отвечая на немой вопрос женщины, продолжал: – Я вам не должен об этом говорить, считайте, что поведал по секрету. Есть решение развернуть в ближайшие дни в парке Сокольники танковую дивизию. Уже утром в Сокольники должно прибыть высокое начальство для осмотра помещений для проживания и обучения личного состава. И, чтобы не было никаких нареканий, решили вызвать в парк всех, кто занимается уборкой.

– Я все поняла. Но как же я могу добраться? До Сокольников далеко, дойду только под самое утро.

– Не переживайте, – произнес парень. – У входа стоит машина, мы вас подвезем. Когда вы закончите, мы вас и обратно доставим.

Губы парня разлепились в робкой юношеской улыбке. Порезанные мышцы изуродованной щеки исказили улыбку, превратив ее в болезненную гримасу.

– Хорошо, сейчас соберусь, вот только обратно не нужно отвозить, не знаю, когда закончу. Там ведь немало работы: и пыль со шкафов протереть нужно, и как следует подмести, а потом полы вымыть. Все вещи сложить… Я к сестре пойду, она там рядом живет, только через парк пройти.

– Я вас жду на улице, – сказал вестовой и повернулся к лестнице.

Одевшись и укутавшись в шаль, Вера Ильинична быстро спустилась по лестнице.

На улице морозно и тихо. Настроение доброе, с привкусом благодати. Верилось, что идет поворот к лучшему, завтра, быть может послезавтра, все наладится.

У тротуара стояла легковая машина, выглядевшая неприметной в затемненном городе. Небо было ясное, звездное, каковое нередко случается именно в разгар зимы. Вера Ильинична подумала о том, что в последние годы совсем не видела ночного неба, которое очень часто бывало затянуто маскировочной сеткой. Неожиданно в его черноте возникло несколько звездочек. Прочертив желтую искрящуюся полоску, они исчезли, как если бы их не было вовсе.

– Звездопад, – проговорила Вера Ильинична.

– Что вы говорите? – не расслышал подошедший Игорь.

– Звезды падают.

– Ах вот вы о чем, – удовлетворенно кивнул парень. – Это метеорные потоки. Вторгаются в атмосферу земли и в ней же сгорают, не достигнув земли. Известное явление. Вам повезло, увидели… Зимой такое редко случается.

– А вы откуда знаете? – с интересом посмотрела на Игоря Вера Ильинична.

– Я ведь в университете на астронома учился. С третьего курса добровольцем на фронт ушел. Комиссовали меня… Вот хотелось бы доучиться.

– А мой старший сын на математическом факультете учился. С четвертого курса на фронт призвали. Ему капитана две недели назад присвоили. Месяц назад контузию на фронте получил. В госпитале лежал, а сейчас опять в свою часть вернулся. Письмо от него вчера получила.

– Не переживайте, Вера Ильинична, все будет хорошо.

– Теперь я в этом уверена, – охотно согласилась женщина.

Машина въехала в белую непроглядную тучу, накрывшую город. Сначала в лобовое стекло полетела поземка. Вскоре ненастье усилилось. Снежные хлопья облепили машину, закрывая обзор. Усиленно заработали стеклоочистители, разбрасывая по сторонам липнувшие на стекла комья.

Через полчаса въехали в заснеженный парк. Проехали метров сто и остановились перед поваленным в бурю столетним дубом.

– Вас проводить? Темно, – предложил Игорь.

– Не нужно, тут сто метров пройти, и я уже в здании, – произнесла Вера Ильинична, выбираясь из машины.

Автомобиль покатил задним ходом и, развернувшись на пересечении троп, исчез в ночи. Вера Ильинична зашагала между высокими сугробами знакомой дорогой, где через поредевшие кроны проглядывало здание учебного корпуса. В какой-то момент ей показалось, что на втором этаже, там, где обычно проходили занятия по обороне, в окне мелькнул свет.

Остановившись, она стала всматриваться в окна здания, но они выглядели черными провалами на сером фасаде. Случалось так, что в пустующее строение залезали бродяги или беспризорники, каковых в Сокольниках тоже было немало. В прошлом месяце бродяги спалили два деревянных одноэтажных здания и один заколоченный трактир, простоявший в парке едва ли не сотню лет. Было очень жаль: построенный из толстых стволов ели, он представлял собой образец архитектурного деревянного зодчества и напоминал сказочный теремок, который, не случись возгорания, простоял бы еще не одно столетие.

Как она ни всматривалась, никакого света или огненного отблеска в окнах более не повторилось. «Значит, все-таки померещилось», – решила Вера Ильинична и заторопилась к центральному входу. Открыв дверь ключом, вошла внутрь прохладного влажного помещения. Все это время комнаты не отапливались. Следовало зажечь печь – пусть помещения как следует просохнут, после чего станут как новенькие.

Повернула выключатель. В помещение полился мягкий желтоватый свет. Прошла в узенькую каморку, где взяла швабру с ведром, высохшие тряпки и направилась на второй этаж, откуда она обычно начинала уборку.

Уже ступив на лестницу, Вера Ильинична услышала в конце коридора какой-то сдержанный разговор. «Неужели кто-то из чужих?» – подивилась Вера Ильинична. Замки на двери оставались в неприкосновенности; стекла не побиты. Поднявшись на второй этаж, женщина услышала голоса, звучавшие приглушенно, но то, что они принадлежали мужчинам, не вызывало никакого сомнения.

Что же они здесь делают в такое время?

Приоткрыв дверь, Вера Ильинична увидела за столом двух мужчин, раскладывавших на столе деньги. Появление застывшей в дверях женщины они заметили не сразу. Вера Ильинична в замешательстве разглядывала их сосредоточенные лица и быстрые руки, колдующие над столом. Один худой, жилистый, со сломанной переносицей; другой – крепкий, широкоплечий.

Половица под ее ногами неожиданно скрипнула, и неизвестные ошеломленно посмотрели в ее сторону.

– Чего, мать, потерялась, что ли? – нагловато поинтересовался круглолицый.

– Не потерялась, – хмуро ответила женщина. – Мне прибираться нужно, а вы тут сидите.

– Решили погреться немного. На улице-то холодно.

– Как же вы сюда попали, здание ведь закрыто?

– Мы через черный ход зашли, тут ведь никого не бывает, – широко заулыбался тот, что с перебитым носом. – Ты уж не обижайся на нас, мать. Вот мы отогрелись и сейчас обратно пойдем. Вот только я никак не пойму, что за умник надоумил тебя в два часа ночи уборку проводить? Неужели до утра не могла подождать?

– Значит, не могла. Давайте, уходите отсюда, – строго произнесла Вера Ильинична и прошла в комнату, покачивая ведром.

– Ты уж, мать, не шуми на нас, уходим мы, – произнес второй. – Мы здесь тебе даже не натоптали.

Раскрыв чемодан, они покидали в его коричневое нутро деньги, рассовали по карманам ювелирные украшения и тотчас вышли из комнаты.

Оставшись в одиночестве, Вера Ильинична внимательно осмотрела помещение: комната была в полном порядке, ничего не сожгли, ничего не украли, и если бы не следы от грязных сапог на полу, можно было бы сказать, что в корпус никто не наведывался.

Вера Ильинична подошла к окну и увидела, как двое неизвестных вышли через запасной выход и зашагали по аллее.

Присутствие неизвестных мужчин в военном корпусе, а также их внезапный уход выглядели по меньшей мере странно. А этот непонятный дележ денег, что они организовали на столе… Очень походило на то, что они пришли в безлюдное место специально для того, чтобы поделить между собой награбленное. Уж не те ли они самые молодчики, что уголовный розыск ищет по всей Москве? Говорят, что их не могут поймать, потому что они не оставляют в живых свидетелей.

У Веры Ильиничны заколотилось сердце при мысли о том, что могло бы с ней произойти. Надо сообщить о подозрительных людях куда следует. Пусть милиция с ними разбирается: те ли они самые или, может, какие-то другие.

Выйдя из комнаты, Вера Ильинична направилась в кабинет начальника корпуса, где находился телефон, и, открыв дверь ключом, вошла в прохладное помещение. Комната напоминала квадрат Малевича – столь же геометрически правильная и такая же черная. Пошарив по стене ладонью, отыскала выключатель и щелкнула тумблером. В комнате вспыхнул яркий свет, осветив самые дальние уголки. Пыльно, конечно, но не было ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие: все вещи находились на своих местах, ничего не побито, ничего не расколочено. На стене висели старинные часы в деревянном корпусе. Запыхавшись от своего бесконечного бега, они пробили два часа ночи. На столе стоял черный эбонитовый телефонный аппарат с массивной трубкой. На стене висел портрет товарища Сталина.

Оставив у порога ведро со шваброй, Вера Ильинична подошла к столу и набрала номер телефона участкового.

– Слушаю вас, – ответил звонкий молодой мужской голос.

– Это милиция? – настороженно поинтересовалась Вера Ильинична.

– Участковый уполномоченный Сокольнического района старший лейтенант Тарасов. Вы что-то хотели сообщить?

– Да, хотела, – неуверенно начала Вера Ильинична. Смущал голос говорившего – высокий, мальчишеский, наверняка принадлежавший какому-то субтильному юноше с худыми руками и тонкой шеей. «А если это действительно те самые матерые бандиты? Сумеет ли он с ними справиться?»

– Говорите! – Голос прозвучал требовательно и очень уверенно, хотя в нем по-прежнему улавливались мальчишеские интонации.

– Я работаю в Сокольническом парке уборщицей, – решилась Вера Ильинична, – и сегодня мне сказали выходить в ночь… Нужно убраться в помещениях, вытереть пыль…

– Как мне к вам обращаться?

– Вера Ильинична… Резькова моя фамилия.

– Вера Ильинична, вы хотели мне сообщить о преступлении?

– Да, так… Дело в том, что когда я пришла на работу, то в одном из учебных классов увидела двух молодых мужчин… Они сидели за столом и пересчитывали деньги. Кажется, среди денег были какие-то украшения. Вот толком я их не разглядела. Но мне показалось, что это именно ювелирные украшения.

– Вы говорите, что их было двое?

– Именно так. Один еще хромает немного.

– Как вы это заметили?

– Я в окно за ними наблюдала, когда они по аллее уходили.

– Куда они пошли?

– Они пошли к выходу из парка, наверняка сейчас уже выходят.

– Спасибо за сообщение, – произнес старший лейтенант и положил трубку.

В наступившие сутки старший лейтенант Игнат Тарасов не должен был выходить на дежурство. Смена не его. Но Палыч, то есть капитан Карузин Андрей Павлович, попросил его подменить, потому что на Павелецкий вокзал должен прибыть из Горького поезд, в котором в качестве сопровождающего большой группы мобилизованных должен был приехать его сын. Поговаривали, что бойцов повезут на Воронежский фронт, где противник готовится к наступлению. Точное время прибытия эшелона неизвестно, а потому Палыч собирался пробыть там весь день, но обязательно повидаться с сыном, с которым не виделся полтора года. Вокзал считался режимным объектом, передвижение по нему ограничено, только по спецпропускам, тем более непросто будет попасть на платформы, куда прибывают военные эшелоны, но Палычу удалось получить разрешение.

Многое ему не требовалось: крепко обнять сына, передать ему блинов на дорожку, испеченных матушкой, и пожелать, чтобы остался живым.

Отказать Палычу старший лейтенант Тарасов не посмел. И даже не потому, что грех было не предоставить возможность увидеться с сыном, который едет на фронт, а потому, что Андрей Павлович во всех отношениях был мужиком стоящим и обижать его было бы большим грехом.

Прозвеневший телефонный звонок был шестым за время дежурства. Три раза Тарасов выезжал на квартирные кражи со взломом входных дверей, произошедшие в соседних домах. Жилища принадлежали эвакуированным, находившимся на примете у опытных домушников, а потому никаких следов обнаружено не было. Вынесли все подчистую, оставив только голые стены с ободранными обоями! И даже опрос соседей, явно желавших помочь следствию, ни к чему не привел. Следовало в ближайшее время пообщаться с агентурой, которая хоть как-то могла пролить свет на совершенные преступления.

Четвертый вызов был на место убийства молодого мужчины лет тридцати. Застрелили в затылок в темном переулке. Убитый лежал на истоптанном снегу в густой тени под толстым стволом дерева и с вывернутыми карманами. Мотив ясен – ограбление. При убитом не обнаружили никаких документов. Скорее всего, преступник забрал их с собой. Свидетели сообщили, что сразу после выстрела видели двух подозрительных мужчин, торопливо шагавших по улице. Описание неизвестных было расплывчатым. Одни говорили, что вроде бы оба были в шинелях и в ушанках. Другие утверждали, что они были в демисезонных пальто и в треухах. Никто из опрошенных не мог сказать наверняка, были это случайные прохожие, оказавшиеся в момент выстрелов на месте преступления, или злоумышленники, совершившие убийство.

Пятый звонок был из области курьезов, разрешившийся благополучно. Заблудилась пожилая женщина с прогрессирующей деменцией. Вышла из дома, чтобы отоварить по карточкам сахар, а вот обратно вернуться не сумела – позабыла адрес проживания.

Опасаясь заблудиться окончательно, она длительное время стояла на углу дома, пока один из прохожих не обратил на нее внимание и, выслушав ее нехитрый рассказ, не позвонил в милицию.

Игнат пришел по названному адресу и увидел свою соседку по подъезду, после чего отвел ее домой, к несказанной радости взволнованного семейства.

И вот сейчас шестой звонок…

Когда он прозвенел, оперуполномоченному участковому сразу подумалось, что от него не стоит ждать ничего хорошего. Так оно и произошло. По заверениям женщины, речь шла об опасных преступниках, которые Московский уголовный розыск разыскивает на протяжении последних месяцев.

Поглядим…

Участковый отдел милиции размещался недалеко от входа в парк – идти до него не более пяти минут. Набросив на себя шинель и надев ушанку, старший лейтенант Тарасов шагнул на улицу. Прямо ему навстречу вышли двое молодых мужчин, судя по описанию, те самые, о которых говорила Вера Ильинична. Один из них прихрамывал.

Даже заприметив милиционера, мужчины держались совершенно спокойно, как поступают люди весьма далекие от криминальной среды: не собирались уклоняться от маршрута, не прибавляли шаг; не смотрели по сторонам, лишь порой перебрасывались короткими безэмоциональными фразами.

Когда расстояние между ним и подозреваемыми сократилось до нескольких метров, старший лейтенант, вскинув руки к виску, коротко представился и потребовал:

– Прошу предъявить пропуск на право прохода по Москве в запретное время.

– Что-то произошло, товарищ старший лейтенант? – произнес хромой с располагающей внешностью. Улыбнулся добродушно, выказывая максимальное человеколюбие. Только при болезненном воображении можно заподозрить такого человека в чем-то противозаконном.

– Ничего не случилось, товарищи, – спокойно, но со строгими интонациями объявил Тарасов. Встретившиеся граждане должны осознавать, что время военное и он находится при исполнении служебных обязанностей. – Обычная проверка.

– Товарищ старший лейтенант, с работы иду, – произнес хромой. – Забыл я пропуск. Вчера вот брал, а сегодня забыл. Он в пиджаке у меня остался, а сейчас я в свитере, – развел он в досаде руками.

– А вам разве не известно, что сейчас в Москве комендантский час и вы обязаны всегда иметь пропуск при себе?

– Просто так получилось, вот завтра обязательно возьму.

– Тогда предъявите удостоверение личности. Ваш паспорт, – настаивал старший лейтенант.

– У меня паспорта тоже нет, – виновато ответил тот, пожав плечами. – Но имеется удостоверение личности.

– Покажите его.

Порывшись в карманах, хромой вытащил удостоверение в красном переплете.

– Возьмите, – протянул он документ.

Раскрыв удостоверение, старший лейтенант внимательно вчитался:

– Значит, работаете на семьсот восьмом заводе токарем?

– Именно так.

– Тогда почему вы не на рабочем месте?

– Работал целые сутки, сейчас отдыхаю.

– Если отдыхаете, тогда почему расхаживаете по городу, а не сидите дома?

– Решил навестить приятеля.

– Почему же не днем?

– А днем он работает.

– А где ваш пропуск?

– Я его тоже оставил, – ответил худощавый.

Положив удостоверение в гимнастерку, Игнат твердым голосом произнес:

– Пройдемте со мной в отдел милиции для выяснения личности.

– А разве этого документа мало? – недоуменно спросил хромой.

Ответить старший лейтенант Тарасов не успел: вместе с громким хлопком в бок ударило нечто очень сильное, заставившее покачнуться. Двигаться он не мог – на какое-то время сильная боль парализовало все его тело. Осознание того, что это ранение, пришло мгновением позже, когда ноги вдруг отяжелели и готовы были подломиться в коленях. Потребовались невероятные усилия, чтобы не упасть. Следующий выстрел на какое-то время заложил уши. Ощущение было такое, будто в грудь кто-то ударил кувалдой. Невыносимо запахло жженым порохом, горечь заложила горло, становилось трудно дышать. Тело стремительно наливалось чугунной тяжестью, не хватало сил даже пошевелить рукой. А взор, какую-то минуту назад ясный, вдруг разом потускнел, сознание затуманилось. Долгих несколько секунд Тарасов пытался справиться с тяжестью во всем теле, даже сумел сделать крохотный шаг. Понимал, что главное сейчас – не свалиться: если он рухнет, так это уже навсегда.

Но потом темнота накрыла его с головой.

Иван Байкулов возвращался со смены уже под самое утро. Густая темень как-то незаметно поредела. На противоположной стороне дороги уже можно было рассмотреть контуры зданий, понемногу освобождавшихся из плена мглы. Не замечая усталости, он двенадцать часов простоял за фрезерным станком. В отличие от большинства рабочих он хорошо переносил ночную смену, но вот сейчас, когда вышел за порог завода, почувствовал неимоверную усталость. Едва передвигая ноги, Байкулов шел к станции метро «Сокольники», которая с минуты на минуту должна была открыться.

Со стороны он выглядел вполне бодро, но никто из прохожих даже не подозревал, чего стоила ему эта напускная легкость в движениях. Тут было все: хроническая усталость, постоянное недосыпание, невозможность вдоволь поесть и отсутствие всякой надежды на то, что можно будет просто посидеть на лавочке, покуривая крепкую махорку.

Вся беда состояла в том, что, вернувшись домой, он опять не сумеет заснуть, как бы ему того ни хотелось. Будет ворочаться, о чем-то размышлять и тем самым все дальше прогонять от себя сон. Затем опять вернется на завод, чтобы последующие двенадцать часов простоять у станка. А в таком состоянии можно было запросто попасть под фрезу и остаться без руки. В прошлом месяце опытному слесарю, проработавшему на заводе более двадцати лет, отрезало прессом кисть. Зазевался на секунду – и безжалостное железо рубануло по случайно подставленной руке.

С невеселыми мыслями Иван Байкулов вышел к парку Сокольники и поплелся вдоль ограждения, опасаясь угодить в какую-нибудь рытвину. Прошел через переулок, застроенный двухэтажными домами и деревянными бараками, едва не столкнулся с двумя парнями, глянувшими на него неодобрительно, и зашагал дальше.

Байкулов уже хотел перейти на противоположную сторону дороги, как вдруг на тротуаре заметил очертания распластанного тела. Приблизившись к лежащему, он увидел, что это был милиционер, совсем молодой. Его шапка слетела со стриженой русой головы, а сам он, согнув ноги в коленях, лежал на правом боку. Поза для покойника нетипичная – те обычно лежат распластанные, равнодушные ко всему происходящему, а милиционер лежал так, как если бы не желал причинять себе какие-то страдания, старался избавиться от мучившей его боли.

Иван Байкуров притронулся к его плечу и произнес:

– Товарищ милиционер… Что с вами?

Старший лейтенант неожиданно открыл глаза. Некоторое время он смотрел прямо перед собой, не замечая склонившегося над ним человека. Потребовалась долгая минута, прежде чем его взгляд наконец сфокусировался и принял осмысленное выражение. Побелевшие губы дрогнули, и едва слышно милиционер произнес:

– В меня стреляли. – Потребовалось еще некоторое время, чтобы раненый собрался с силами. – Их было двое… Один из них хромал. В кармане его документ… Сообщите…

Старший лейтенант хотел добавить еще что-то, но неожиданно вздохнул, лицо его напряглось и застыло. Выдохнуть он так и не сумел.

– Товарищ, товарищ… – попытался растормошить Байкулов милиционера. – Да очнитесь же вы! Как же вам помочь-то? – простонал он в отчаянии.

В какой-то момент он почувствовал на пальцах нечто неприятное и скользкое. Глянув на ладони, Байкулов увидел, что они перепачканы в крови.

Валентина беспокойно глянула на часы. Игнат все не возвращался. В это время после дежурства он обычно уже бывал дома – жена на сносях, а потому он старался уберечь ее от возможных волнений. Неприятностей хватало и в обычные дни. На улице уже давно рассвело, а Игната все не было. Конечно, Валентина допускала, что муж может задержаться на какое-то время, но ведь не до такой же степени! Когда Игнат все-таки задерживался, а такое порой случалось, то непременно отправлял к ней одного из своих сослуживцев, чтобы они сообщили о том, что с ним все в порядке и поводов для тревоги не имеется. Но сейчас не было ни его, ни посыльного…

Неожиданно в дверь деликатно постучали. Не так чтобы тихо, а именно деликатно, и вполне достаточно, чтобы услышать в гостиной.

Обычно Игнат открывал дверь своим ключом, чтобы не беспокоить беременную жену. Но Валентина всякий раз слышала, как он заходит в комнату, и спешила к нему навстречу. Ставила на плиту чайник, выгребала съестные припасы и кормила оголодавшего мужа. Но никто прежде не стучался столь осторожно, словно бы виновато.

Валентине даже захотелось спрятаться от этого нежданного стука. В нем было нечто пугающее. Более того, не хотелось его слышать, и вместе с тем она прекрасно осознавала, что не может оставить его без внимания.

Стук не повторился. Не беспокоил своей назойливостью, как будто давал возможность Валентине прийти в себя и подготовиться к визиту незваных гостей.

Валентина подошла к зеркалу, посмотрела на свое лицо, в период беременности слегка располневшее. Неодобрительно покачала головой и, шаркая подошвами велюровых тапочек, подошла к двери.

– Кто там? – стараясь придать голосу как можно больше бодрости, спросила Валентина.

– Здравствуйте, – как-то уж очень виновато прозвучал голос из-за двери. – Валентина Геннадьевна, это майор Чуев, откройте, пожалуйста.

Майор Чуев был начальником отдела милиции, в котором служил Игнат. Никогда прежде он не появлялся в их квартире, и за все это время она видела его всего лишь дважды. Чуев производил впечатление очень вдумчивого и справедливого человека.

Дрожащими руками, предчувствуя самое недоброе, Валентина отомкнула дверь и широко ее распахнула.

Прямо перед ней стоял начальник отдела майор Чуев. Встретившись с женщиной взглядом, он отвел глаза, а потом, набравшись мужества, снова посмотрел на нее и стянул с головы шапку. За его спиной стояли еще четверо офицеров, фамилии которых она не знала, но вот видеть приходилось не однажды.

– Разрешите нам пройти? – спросил майор Чуев с мягкими интонациями. Суровая внешность майора никак не сочеталась с его деликатностью.

– Проходите, – отступила Валентина в сторону, предоставляя возможность нежданным гостям пройти в квартиру. Офицеры неспешно прошли в осиротевшую квартиру, в каждом их движении чувствовалось глубокое сожаление.

Валентина догадывалась, что они сейчас произнесут. Ей хотелось переключиться на что-то другое, не думать о плохом, тогда страшное не произойдет, а Игнат будет оставаться в ее памяти живым. Вспомнилось о том, как надумали завести ребенка. Непростое было решение – ведь идет война, страшно и голодно. Порой бывает, что и самим особенно нечего есть, а тут еще и ребенок, которому требуется хорошее питание и витамины. Каково ему будет в таких условиях? Сумеет ли выжить? И все-таки отважились. Жизнь по-прежнему продолжалась, не останавливалась ни на секунду. Люди, несмотря на тяжелые лишения, продолжали любить, радоваться простым вещам, мечтать о будущем, когда не будет ни войны, ни горя, когда все будут сыты и непременно счастливы.

Уже забеременев, Валентина чувствовала ответственность не только за себя, но и за чудо, что находилось внутри нее и развивалось; поворачивалось с одного бока на другой; порой беспокойно стучало ножками в живот, как если бы на что-то сердилось.

Обстановка в Москве оставалась тревожной. Конечно, была не такая угрожающая, как в октябре сорок первого, когда позакрывалось большинство промышленных предприятий и Москву охватила самая настоящая паника, но комендантский час не отменяли. Город жил по-фронтовому, даже дня не проходило без перестрелки, в которой по-прежнему продолжали гибнуть как гражданские, так и сотрудники милиции… Валентина зажмурилась до боли в глазах: о господи!

Выйдя замуж за Игната, она провожала его на работу как на линию фронта, понимая, что он может сегодня не вернуться. Ей было даже труднее, чем другим женщинам, проводившим своих мужей на фронт. После отправки своих любимых, смирившись, что супруг где-то далеко, женщины в тревоге дожидались его возвращения. А она прощалась с ним каждый день, переживая все заново, что было во сто крат труднее. И успокаивалась только тогда, когда Игнат усталым шагом перешагивал порог родного дома.

Первые часы после возвращения со службы Игнат выглядел чужим, малоразговорчивым, менялся даже внешне (морщины на его щеках углублялись, он казался старше), заново, уже в домашней обстановке переживал события прошедшего дня, понимая, что прожитый день мог стать для него последним. Теплом и добрым словом Валентина отогревала мужа, с облегчением наблюдая за тем, как он оттаивает, а плотно сжатые губы растягиваются в доброжелательной улыбке.

Еще во время беременности Игнат придумал имя для ребенка. Если будет девочка, то назовут Марией, а если мальчик, то пусть будет Иваном. Но что-то ей подсказывало, что непременно должен родиться мальчик, о котором она столько мечтала.

Милиционеры неслышно прошли в комнату, ощущая полнейшую нелепость своего присутствия – но они не могли не подойти, – и виновато потупились, не смея взглянуть на молодую вдову.

– Валентина Геннадьевна, – глухим натуженным голосом заговорил майор Чуев, – сегодня ваш муж Игнат Романович погиб при исполнении служебного долга.

Майору Чуеву не однажды приходилось произносить горькие слова, особенно часто такое случалось в последние полтора года. Знавший людей, он прекрасно представлял возможные реакции: одни впадали в ступор, не смея пошевелиться; с другими случалась истерика; третьи начинали рыдать; были и такие, кто, не дослушав, уходил прочь, не желая верить в произошедшее…

Валентина была особым случаем. Женщина находилась на сносях, от нее можно было ожидать самой непредсказуемой реакции. В худшем случае она могла просто рухнуть на пол, нанеся себе существенную травму и убив хрупкое существо, находившееся в ее чреве. Но он не мог не сообщить женщине о потери любимого. Милиционеры, стоявшие рядом, уже готовы были подхватить ее падающее тело.

Некоторое время Валентина стояла неподвижно, как если бы не расслышала сказанного. Побледневшее лицо оставалось невозмутимым, словно вылепленное из гипса. В комнате на минуту повисла тревожная тишина, разбивать которую никто из присутствующих не осмеливался.

Майор Чуев хотел было повторить сказанное, понимая, что женщина может не осознавать до конца происходящее, но Валентина вдруг разлепила уста и ровным голосом, словно бросая вызов напряжению, возникшему в комнате, проговорила:

– Я знала, что это случится именно сегодня. Чувствовала… Кажется, Ванечка тоже вас услышал, горько ему. Ножкой прямо в живот бьет. Как же теперь без папки будем? – Погладив выпирающий через халат живот, продолжала: – Ничего, сынок, мы справимся. А папа наш с небес будет нас оберегать. – Умолкла, прикрыла глаза. Веки дрогнули. Казалось, что женщина подломится под навалившимся на нее горем, но она открыла глаза, ясным взором глянула на стоявшего перед ней майора и произнесла: – Кажется, схватки начинаются. Помогите мне, пожалуйста, до больницы доехать. Мужа уже потеряла… Не могу я еще и Ванечку потерять, тогда никого у меня больше не останется.

Валентина надела пальто, повязала под подбородком платок и неуверенно шагнула к двери. Милиционеры, стоявшие подле, поддержали ее под руки и бережно повели. Вдруг Валентина приостановилась:

– Не забудьте только чемоданчик мой взять, он у двери стоит. Я заранее собралась. В нем вещи мои, а еще вещи сыночка, должна же я во что-то его одеть.

Майор Чуев поднял чемодан, стоявший у порога, смахнул украдкой набежавшую слезу и вышел следом за сослуживцами, прикрыв за собой дверь.

Уже рассвело, когда капитан Максимов выехал на место убийства участкового. Они были знакомы. Впервые он увидел Игната Тарасова немногим более года назад, когда занимался раскрытием квартирных краж, прокатившихся по всему городу. Помнится, тогда старший лейтенант здорово помог оперативно-разыскной группе, и Максимов даже предложил ему переходить в МУР. Но, к немалому удивлению, Игнат отказался, сославшись на то, что написал рапорт с просьбой отправить его на фронт и со дня на день дожидался решения по своему вопросу.

На фронт его так и не отпустили, и старший лейтенант Тарасов продолжал добросовестно тянуть лямку участкового милиционера и, как наиболее успешный и старательный сотрудник, нередко попадал в поощрительные листы. Бесшабашный, отважный, он не служил, а воевал с преступниками, буквально заполонившими Москву, считая улицы столицы самой настоящей передовой. На его личном счету был не один десяток задержаний опасных преступников. И ведь зачастую работал в одиночку. Как в этот раз…

Последнее задержание обернулось трагически… В какой-то момент старший лейтенант или расслабился, или чего-то недоучел, и, как результат, полученные им две пули: одна в живот, другая – в область сердца. Даже странно, что после столь серьезных ранений он некоторое время еще жил.

Место преступления было огорожено высокими вешками. По периметру ограждения стояли четыре милиционера, не давая возможности приблизиться наиболее любопытным. Среди подошедших были и те, кто был знаком с участковым Тарасовым: горестно качали головой, тяжко охали и сочувственно добавляли:

– Горе-то какое… У него жена не сегодня завтра родить должна. Как же ей без Игната теперь?

Старший лейтенант Тарасов, безразличный к сочувствующим взглядам, лежал на боку, согнув колени, и смотрел куда-то прямо перед собой застывшими глазами.

Район неспокойный, криминальный, дня не проходило, чтобы кого-то не убили. Большой ошибкой было отправляться на задержание одному – всегда существовала вероятность напороться на пулю. Видно, не думал, что такое возможно, ведь его участок находился всего-то в нескольких сотнях метров от места преступления.

«Как же ты так, парень?» – то и дело будоражила Максимова невеселая мысль.

Немного в стороне стоял свидетель Иван Байкуров и хмуро пускал дымок куда в сторону, стараясь не смотреть на лежавший на тротуаре труп. Первым его опросил майор Чуев, прибывший на место преступления раньше других. Записав показания, он попросил Байкурова никуда не уходить, потому что должен прибыть руководитель оперативно-следственной группы капитан Максимов. И сейчас он терпеливо дожидался, когда тот наконец обратит на него внимание.

Выглядел свидетель мрачно, как если бы произошедшая трагедия коснулась лично его. Где-то так оно и было – гибель парня его сильно взволновала, но на это еще накладывалась усталость, ведь возвращался с трудной ночной смены и ему чертовски хотелось спать!

Капитан Максимов подошел к свидетелю и, представившись, задал первые протокольные вопросы, а когда с официозом было покончено, спросил:

– Я читал ваши ответы майору Чуеву, но все-таки задаю вам вопросы еще раз, это очень важно. Постарайтесь сказать точно, сколько их было человек?

Выслушав вопрос, Байкуров ответил не сразу, лишь через паузу, обстоятельно продумав ответ:

– Двое… Они мне навстречу попались. Один немного хромал, а вот другой… Ничего такого не заметил. Обычный, – пожал он плечами. – Ну, щупловатый, может. Я ведь совсем не смотрел на них. А еще милиционер сказал: «В меня стреляли. В кармане его документ. Сообщите».

Обстоятельно допросив свидетеля, капитан записал его показания. Убедился, что из него мало что можно выжать, все сказанное он прочитал ранее. Но почему Байкуров не уходит?

– Вы еще что-то хотели добавить? – внимательно посмотрел на него Максимов.

– Да… То есть не совсем… Товарищ капитан, вы не могли бы написать мне справку, что я у вас был. Ну, это… следствию помогал. Мне сегодня опять на завод, а я не спал и уж точно не усну. Хочется отдохнуть. Ну а уж там на работу! У нас ведь очень строго, на минуту даже нельзя опоздать. Война ведь!

– Хорошо. Мы вам напишем время, когда вы у нас находились. Придете к нам в отдел и возьмете справку. С собой у нас нет ни бланков, ни печатей.

– Спасибо! Если еще что-то вспомню, так я вам непременно расскажу.

Свидетель тотчас ушел.

– Что-нибудь нашли при убитом? – спросил Максимов у эксперта, замерявшего следы.

– Кое-что имеется, – произнес он. Вытащил из сумки пластиковый пакетик, в котором находилось удостоверение личности, и протянул его капитану. – Вот, взгляните.

Взяв пластиковый пакет, Максимов со всех сторон рассмотрел удостоверение. Обычно такие выдают на военных заводах, где введен строгий пропускной режим.

Неужели это удостоверение принадлежит преступнику? Если это действительно так, то один из преступников работает на производстве и в свободное время занимается грабежами и убийствами! Что-то не очень вяжется. Скорее всего, удостоверение он выкрал у какого-нибудь бедолаги-рабочего, а может, просто нашел его на улице и носил с собой в качестве прикрытия. Не помешает выяснить, как оно попало к старшему лейтенанту.

– Разберемся, – буркнул Максимов, не очень-то веря, что документ может привести к преступнику, и положил пластиковый пакетик с удостоверением к себе в полевую сумку.

Уже через час Максимову стало известно, что удостоверение принадлежало фрезеровщику четвертого разряда Горовому Нестеру Осиповичу, трудившемуся на заводе № 320 два с половиной года. Проживал он на Малой Оленьей улице в коммуналке, где имел небольшую комнату. И опять Сокольники! Прямо некая Мекка для преступного мира столицы.

Еще через час капитан появился в отделе кадров завода и попросил, чтобы ему показали фотографию Горового.

– Хотелось бы в полный рост, у вас есть такая? – спросил он у начальника отдела кадров, крупного мужика лет сорока пяти. – Простите, как вас зовут?

– Захар Алексеевич меня зовут.

– Так выручите, Захар Алексеевич?

Начальник отдела кадров был одет в полевую гимнастерку и в галифе, видно, недавно прибыл с фронта. На правой стороне груди две желтые нашивки за тяжелое ранение и орден Отечественной войны I степени, подвешенный на бордовой колодке с муаровым узором. Круглый подбородок разрезал глубокий багровый шрам.

Ивана встретил взгляд понимавшего и много пережившего человека. Едва кивнув, начальник отдела кадров произнес:

– Сейчас поищу. – Порывшись в делах, он вытащил одну из папок; пролистал ее, а потом выудил из нее снимок. – Вот эта подойдет?

Взяв фотографию, Максимов внимательно стал рассматривать запечатленного на ней человека. Ничего злодейского, вполне добродушная внешность. Даже где-то простоватая. Сложно заподозрить такого человека в каких-то кознях, а уж обвинять его в тяжких преступлениях…

– Это он? – удивленно спросил капитан Максимов.

– А кому же еще быть? – хмыкнул Захар Алексеевич. – Прекрасно его помню. Хромает он слегка, как и я… – указал он на свою левую ногу. – Может, поэтому и запомнил. Захотел работать на станке, я его и оформил в третий цех, где у нас фрезеровщики с токарями работают. Никаких нареканий не имеет. Всегда приходит на работу вовремя, норму перевыполняет. Работает, прямо надо сказать, очень здорово! В цехе на Доске почета его фотография висит. Вот взгляните, – открыл он папку личного дела, на первой странице которого была приклеена фотография Горового.

– Что вы можете о нем сказать?

– Внешне ничем не примечательный парень. У нас тут таких на предприятии тысячи! Мне даже кажется странным, что им заинтересовалось такое серьезное ведомства, как ваше… Не берусь ни о чем судить и выгораживать, но на первый взгляд Горовой производит очень положительное впечатление. А в чем вы его обвиняете?

– Мы его ни в чем не обвиняем, просто проверяем некоторые факты, – поспешил сказать капитан Максимов. – Но тем не менее я бы хотел, чтобы этот разговор остался между нами.

– Можете не сомневаться, – ответил начальник отдела кадров.

Иван Максимов вновь внимательно всмотрелся в небольшую фотографию, пытаясь отыскать в простоватых чертах лица нечто зловещее. Совершенно непримечательный типаж. Даже самому предвзятому взгляду не за что было зацепиться. Типичная внешность человека из толпы: слегка выпуклый лоб, прямой нос, тонкие губы, небольшой подбородок. Но по своему личному опыту капитан Максимов знал, что именно так может выглядеть опасный преступник – неприметный, сливающийся с толпой, в незатейливой простой одежде, совершенно безликий. Такое преимущество дает злоумышленникам возможность совершать самые чудовищные злодеяния.

– Можно взглянуть на график работы Горового? – попросил Максимов. – У вас он имеется?

– А как же! У нас ведь режимный объект. Имеется график учета и контроля. Вам за какой срок нужно?

– Если можно, за последние три месяца.

Открыв шкаф, запертый на ключ, Захар Алексеевич вытащил из него довольно объемную тетрадь и, пролистав ее, нашел нужные страницы:

– Здесь отмечен график работы за последние три месяца.

– То, что нам и нужно, – удовлетворенно кивнул Иван Максимов и углубился в изучение дат.

Достав из полевой сумки блокнот, принялся сравнивать даты совершенных преступлений.

4 ноября Горовой отдыхал сутки. Именно в это время на Котельнической произошло ограбление и убийство тридцатилетней женщины. Кроме украшений, с которыми она никогда не расставалась (так утверждают ее знакомые), с нее сняли еще пальто с меховым воротником, сшитое для нее накануне приятельницей, а также пропала бобровая шапка. Листаем дальше… Что же еще там? 28 ноября… У Горового опять был выходной. В этот день ограбили заместителя начальника цеха 405-го завода. Его ударили чем-то тяжелым по голове и вытащили всю зарплату и командировочные. На следующий день он должен был отправиться в Челябинск. 3 декабря. Именно в этот день был смертельно ранен сотрудник милиции, когда хотел задержать трех подозрительных мужчин. Через два дня он умер в госпитале, так и не приходя в сознание. И опять в этот день у Горового был выходной.

Закрыв тетрадь, Иван Максимов поблагодарил начальника цеха и вернул ему тетрадь.

– Сегодня у Горового выходной?

– Три дня назад он отпуск взял на неделю, сказал, что у него мать умерла. Начальство разрешило, обычно с завода на похороны родителей отпускают. Да и работник он неплохой. Препятствовать не стали.

– Захар Алексеевич, у вас не будет лишней фотографии Горового?

Начальник отдела кадров нисколько не удивился вопросу. Похоже, что он был из тех людей, которых трудно чем-либо впечатлить.

– Сейчас посмотрим. – Порывшись в папках, он достал снимок, на котором Горовой был одет в приличный серый костюм, на лацкане пиджака с левой стороны закреплена медаль «За боевые заслуги».

Весьма неожиданно…

– Откуда у него эта медаль? – удивленно спросил Максимов.

– Так я же вам рассказываю… В сороковом Горовой вернулся с Финской кампании, там его и ранили. Вот он и хромает. А медаль ему там дали.

– И чем он таким отличился? Не так уж часто в то время такую медаль давали. Да и сейчас не особенно ими разбрасываются.

– Не разбрасываются, это верно… Я у него о том же самом спрашивал. Преувеличивать он не стал. Рассказал как есть. Говорит, морозы были лютые, насмерть замерзла почти вся рота. А тут еще и финны нагрянули… Вот он лег за пулемет и начал отстреливаться. Тогда его и ранили. Кому удалось уцелеть в том бою, те и получили медаль «За боевые заслуги». Носит ее с гордостью.

– А откуда такая качественная фотография?

– Он действительно очень толковый фрезеровщик. В цеху его хвалят, выполняет сложнейшие заказы. Таких, как он, на весь большой цех только трое. Только им можно ответственную работу доверить. Вот начальство и решило повесить его портрет на Доске почета. Специально для этого случая он прикупил костюм и сфотографировался. А костюм недешевый… На заказ сшит. Эта фотография для Доски почета.

– Понятно.

На последнем снимке Нестер Горовой смотрелся куда более выигрышно. От прежней простоватости, с каковой он предстал на первой фотографии, не осталось и следа. Да и выглядел он как-то постарше и поувереннее. В глазах просматривалось осознание собственной значимости. Взгляд прямой, более твердый. Такой человек способен на серьезный поступок, причем не самый благоразумный.

– Вы нашли что искали?

– Надеюсь, что нашел, – произнес Максимов и, попрощавшись, покинул завод.

После завода Максимов сразу же направился на Малую Оленью улицу. Столетие назад в этих местах располагались Оленьи пруды, состоящие из каскадов водоемов, куда стада животных ходили на водопой. Здесь же произрастала Оленья роща, служившая зверям убежищем. А при царе Алексее Михайловиче в этих местах устраивались царские охоты на оленей. От того времени мало что осталось – рощу вырубили, а опустевшую землю застроили улицами; к озерам, где прежде вольготно паслись олени, вплотную подступали бараки.

Здания на улице в основном были деревянными, доставшимися в наследство советской власти от дореволюционной России, в них раньше проживали купцы и зажиточные граждане.

После революции особняки опустели, их хозяева, перепуганные надвигающимися переменами, разъехались кто куда. Без хозяйского присмотра строения стали понемногу ветшать, терять первоначальный облик: палисадники снесли, сады повырубили, а фасады, прежде роскошные и весело раскрашенные, потемнели от непогоды и сырости.

Пустовали они недолго. Вскоре из близлежащих деревень и поселков в московские рабочие окраины плотным потоком прибыли крестьяне, заселив пустующие дома. Устроившись на фабрики и заводы, коими изобиловал район Сокольники, пришлые внесли в него нечто свое, поселковое, не похожее на то, что характерно было для жителей московской окраины. Сплав старого и нарождающегося образовал совершенно неожиданные формы общежития, значительно отличавшие Сокольники от других районов Первопрестольной.

Власти и раньше не уделяли району должного внимания, а в последние годы и вовсе о нем позабыли, а потому уголовники всех мастей чувствовали себя в относительной безопасности, организовывая в лабиринтах проходных дворов и частного сектора многочисленные притоны, катраны и прочие увеселительные заведения, которых жаждет широкая душа уркагана.

Угловой дом на Малой Оленьей улице, в котором поселился Горовой, был как раз из таковых. Небольшое трехэтажное деревянное строение, в котором пребывало не менее пятнадцати семей. В прошлом в нем проживал купец первой гильдии Елисеев, наведывавшийся сюда нечасто. Разве чтобы покуролесить с многочисленными приятелями в обществе премилых дам под цыганскую музыку и пляски.

Поговаривали, что за ночь он мог потратить целое состояние, что, впрочем, никоим образом не сказывалось на его благосостоянии. Его волжская флотилия из десятков быстроходных судов успешно торговала не только по всей России, а также и в Персии, где так ценятся золото и уральские самоцветы.

От прежнего изящества купеческих домов остались лишь покоробившиеся, пооблупившиеся ставни с орнаментами «диадемы» на карнизных поясках, декоры на наличниках да резные накладки в виде веера. Туман, висевший на здании, будто бы тюль на окнах, не давал оценить изящество в полной мере. Старожилы поговаривали, что прежде над входом в дом висел графский герб (купец, проживавший в этом доме, приобрел титул незадолго до революции, женившись на молодой графине). В семнадцатом году герб был сокрушен революционно настроенными рабочими, как, собственно, и все другое, что напоминало режим самодержавия. От гербового щита остались только три высоко торчащих кованых костыля, на которые порой для передыха садились вороны и, горделиво посматривая вокруг, оглушительно каркали.

Отлавливать в таких лабиринтах преступников было крайне сложно. Милиция в Сокольниках не в почете. Каждый чужой человек на виду. Прежде чем он подойдет к дому, всей округе будет известно, что это за человек и куда он направляется. Чтобы осуществить задержание, следовало придумать нечто неординарное.

Горовой проживал на втором этаже. Два окна его комнаты выходили на противоположную сторону, что значительно облегчало оперативную работу. Оставалось только придумать, как пройти в дом, чтобы не вызвать подозрений.

Некоторое время Иван Максимов стоял неподалеку, приглядываясь к жителям. Мороз крепчал, пощипывал за лицо. Никакого оживления. Он вошел в подъезд, отыскал нужную квартиру и прислушался. За дверью ни шороха. Постучал в дверь, внутри тоже никого.

Неожиданно дверь напротив распахнулась и из нее на лестничную площадку шагнула бабулька. Слеповато прищурив глаза, поинтересовалась:

– Ты к Нестеру, что ли?

– К нему. Где он может быть?

– А кто ж его знает? Три дня уже не вижу. Даже не знаю, когда и заявится. Может, передать ему что?

– Ничего не нужно… А впрочем, скажите ему, если увидите, что фронтовой товарищ его приезжал. Я тут проездом, хотел повидаться.

– Обязательно ему передам, – сказала старушка в спину уже сбегающему по лестнице Максимову.

Для предстоящей операции Максимов кроме оперативников привлек военизированное милицейское отделение. Командир подразделения, немолодой сержант с посеребренными висками, был человеком бывалым. Не однажды участвовал в задержании матерых уголовников, а потому ему не следовало разжевывать детали предстоящей операции, он схватывал буквально на лету. Даже сделал пару дельных замечаний, гарантировавших задержание преступников.

– Засаду устроим прямо в квартире Горового. Он должен подойти, ему просто некуда деться, – заявил капитан Максимов. – Знакомых, кто его просто так пустил бы к себе на несколько дней, не имеется. А потом, на улице сейчас столько патрулей, что и не проскочишь! И куда он пойдет без документов? Они у него все дома. Его любой патруль задержит.

Сержант Дубровин терпеливо слушал разъяснение капитана. Еще полгода назад он воевал на фронте, но, получив серьезную контузию, был списан подчистую. Не без помощи друзей попал в милицейский военизированный батальон, в котором уже четвертый месяц исправно нес службу.

– Ему просто некуда деться, товарищ капитан, – мягко согласился сержант. – Вот только как мы попадем в его квартиру?

– Не переживайте, Дубровин, все продумано. Я уже договорился с органами гражданской обороны. Мы подойдем к дому Горового к назначенному времени, а как только прозвучит сигнал воздушной тревоги и жильцы спустятся в бомбоубежище, тогда мы и войдем.

– Но могут не все жильцы спуститься, – возразил сержант.

– В этом нам поможет милицейский наряд: прежде чем мы войдем, они проверят каждую квартиру.

– Дельно придумано, – одобрительно кивнул сержант.

– У нас останется где-то около пятнадцати минут до отбоя воздушной тревоги. За это время мы займем свои места и будем дожидаться бандита. Квартиры по обе стороны от его жилища пустые. Люди уехали в эвакуацию, и их жилье находится под нашей охраной. Четверо ваших людей, – посмотрел капитан Максимов на Дубровина, – занимают эти квартиры, а еще четверо под видом местных жителей будут находиться снаружи дома. Их задача – нигде не показываться и наблюдать за домом. Задача понятна, товарищ сержант?

– Так точно, товарищ капитан, – распрямив плечи, произнес сержант.

– Всем сотрудникам переодеться в гражданку. И чтобы никаких гимнастерок! Горовой стреляный воробей. Военные могут его насторожить.

– Мы понимаем, товарищ капитан, – с готовностью отозвался за всех Дубровин. – И гражданка для таких случаев у нас припасена.

– Хорошо… Какое при вас будет оружие?

– У меня пистолет Воеводина, у других наганы и пистолеты Коровина. Местность я знаю. Родом оттуда.

– Вот и отлично, – одобрительно кивнул капитан Максимов.

Вечер разом накрыл город, да так, что вокруг наступила непроглядная тьма.

На крытом грузовике подъехали к Большой Ширяевской улице, откуда до дома Горового идти всего-то несколько минут.

– Долго ждать, товарищ капитан?

Посмотрев на часы, Иван Максимов ответил:

– Не более пяти минут.

Сирена воздушной тревоги прозвучала ровно в шесть часов вечера. Громкая, усиленная мощными динамиками, набирая высокую частоту, она крепко дубасила по нервам. На самой высокой ноте сбавила звучание, но лишь для того, чтобы ударить по барабанным перепонкам с новой силой. В это время жители брали с собой из квартир все самое необходимое и стремились на станцию метро, где в вестибюле укрывались от бомбардировок.

Участковый в сопровождении двух милиционеров вошел в угловой дом на Малой Оленьей улице, громко хлопнув входной дверью. В противоположном конце коридора послышались торопливые шаги – последние припозднившиеся устремились в спасительное бомбоубежище.

– Поторапливайся! Чего ты копаешься! – раздался откуда-то сверху громкий раздраженный высокий голос.

– У меня шнурочек развязался, – пропищал в ответ детский голосок.

– Да оставь ты его! – в сердцах воскликнула женщина. – Не хватало, чтобы из-за твоего шнурка нас всех тут поубивало. Ох, господи!

По обе стороны длинного коридора хлопали двери. Сигнал о грядущем воздушном налете люди воспринимали всерьез.

– Граждане, поторопитесь! – выкрикивал участковый. – Покидайте помещение! Это в ваших интересах. Все на выход!

Здание опустело через несколько минут. Оставалось только убедиться, что в нем действительно никого нет. Многие двери были открыты, что означало одно – квартиры жильцы покидали в большой спешке, не особенно заботясь о сохранении нажитого добра.

На первом этаже никого, милиционеры поднялись на второй. Длинный коридор пустынный. Неторопливым шагом под завывание сирены прошли по гулкому коридору, дергая за ручки дверей. Заперто.

Где-то в середине коридора послышался приглушенный мужской голос, на него отозвался женский, слегка взволнованный.

Распахнув дверь, участковый в сопровождении двух милиционеров вошел в комнату и увидел мужчину, сжимающего в объятиях миловидную молодую женщину. Его руки скользили по ее ногам, задирали платье до самого паха. Похоже, что им не было никакого дела до воздушной сирены, буквально закладывавшей уши. Увлеченные друг другом, молодые люди даже не замечали вошедших, и участковому пришлось неодобрительно громко крякнуть, чтобы пара разлипла и обратила на него внимание.

– Не самое подходящее время для любви выбрали, молодые люди, – покачал он головой. – Вы что, хотите под бомбами умереть? Чтобы и в любви, и в радости, и в один день…

– Товарищ милиционер, но ты же понимаешь…

– На выход! – посуровел участковый. – Не силой же мне вас выпроваживать. И барышню свою прикрой как следует!

Мужчина поднялся. Только сейчас было понятно, что он припадал на левую ногу.

– Пойдем, Алевтина, – заковылял мужчина к двери, придерживая под руку женщину.

– Вот что любовь с людьми делает, – хмыкнул участковый, когда, закрыв дверь, мужчина с женщиной направились к выходу. – А если бы и вправду шарахнуло? Зови муровцев, – приказал он одному из милиционеров. – Скажи, что здание осмотрено.

Подошли оперативники. Прошлись по этажам и, убедившись, что здание пустынно, подобрали ключи к дверям и заняли квартиру Горового и его соседей.

Посветив фонариком по сторонам, Максимов увидел, что на стенах висели фотографии в рамках, скорее всего, родственников и близких знакомых. Комнатная обстановка мало чем отличалась от многих московских квартир, в которых приходилось бывать: громоздкие старомодные шкафы с раскладными столами, занимающие едва ли не половину комнаты. На тумбочке у окна стояла настольная лампа. В углу у окна пристроилась металлическая кровать с панцирной сеткой, укрытая красным шерстяным покрывалом, на котором в изголовье лежали друг на дружке три подушки разных размеров.

– Осмотрите, что в шкафах, – приказал Максимов.

Выдвинули ящики шкафа – в них скудное белье, наволочки, пододеяльники, простыни. Ничего такого, что могло бы указывать хотя бы на какой-то достаток.

В какой-то момент капитан Максимов даже засомневался: а в ту ли он квартиру вошел? Но в одном из ящиков отыскалась деревянная резная шкатулка, в которой находились золотые украшения: браслеты, цепочки, кольца, серьги. Взяв браслет с крупными зелеными камнями, капитан Максимов вспомнил, что именно такое изделие с изумрудами было вынесено из квартиры Иванчиковых. Вот ты и попался, гаденыш!

– Берем его, как только он войдет в комнату. Жестко, без сантиментов, сразу мордой в пол! – предупредил капитан. – Чтобы подавить всякое желание к сопротивлению.

Обидно было потерять пропуск, но куда горше осознавать, что по документу уголовный розыск быстро узнает, где он работает и проживает. Как-то мгновенно все произошло, что даже не вспомнил о пропуске, оставшемся у милиционера. Вот теперь приходится расхлебывать.

Последующие сутки после убийства милиционера Нестер Горовой провел у своей школьной подруги. Не думалось, что судьба сведет их вновь, а оно вон как обернулось…

После окончания школы Галина вышла замуж за младшего лейтенанта, танкиста, и вместе с ним укатила на Дальний Восток. О дальнейшей ее судьбе Нестер никого не расспрашивал, чтобы не будоражить подуспокоившееся сердце. И лишь месяц назад совершенно случайно узнал, что в настоящее время Галя проживает одна в Москве, в квартире своих родителей, эвакуировавшихся в Горький. Муж пропал без вести летом сорок второго, и единственной радостью в ее жизни оставалась малолетняя дочь, родившаяся за месяц до войны.

Постучавшись к ней в дверь, Горовой рассчитывал увидеть молодую женщину, сломленную обстоятельствами, но перед ним предстала прежняя самоуверенная Галина, в которую он был когда-то до беспамятства влюблен.

Встретила бывшего одноклассника приветливо. Обняла как родного. Сказала много теплых слов и не выпускала из квартиры целые сутки. Так и продержала в своих объятиях.

Как выяснилось, ее жизнь с мужем не была безоблачной. Супруг нередко выпивал, был склонен к депрессии, на службе пропадал сутками, а она, лишенная мужского внимания, вскоре поняла, что мужа окончательно разлюбила. Жила с ним по привычке, знала, что так живут большинство людей, и лучшую долю для себя более не искала.

Известие о том, что муж пропал на войне без вести, Галина восприняла тяжело. Продолжала цепляться за крохи теплых отношений, что некогда связывали их обоих. Надеялась, что он все-таки объявится, что от него придет желанная весточка. А когда последняя надежда засыпалась пеплом прежних переживаний, перестала грустить и продолжала жить дальше, осознавая, что у нее на руках малолетняя дочь.

Нестер был ошарашен произошедшей встречей. Как выяснилось, Галина все время надеялась его увидеть, думала о нем, молила о встрече, пусть даже случайной, а когда он возник на ее пороге, то втянула его в комнату и просто обрушила на него лавину своей нерастраченной нежности.

Следовало вернуться в свою квартиру. Забрать оставшиеся документы, немного побыть в одиночестве, где еще несколько дней назад он чувствовал себя абсолютно защищенным, осмыслить произошедшее и подумать о том, кто он теперь в жизни любимой женщины. Галина уже строила планы о совместном проживании, говорила о скором переезде в Горький, где обоим будет лучше. Щебетала о прочей бытовой ерунде, что так скрепляет любящие сердца.

– Мне надо идти… Это ненадолго, – наконец сумел подобрать подходящие слова Горовой.

– Может, тебе стоит задержаться, – остановила его у самых дверей Галина. – Я не стану возражать, если ты останешься у меня… Насколько это для тебя возможно.

– Ты даже не представляешь, как я этого хочу. Заберу из дома все необходимое и вернусь обратно.

– Не уходи, оставайся, – неожиданно взмолилась женщина. – У меня дурное предчувствие. Даже не знаю, откуда оно взялось, но оно меня никогда не обманывало.

– В этот раз оно тебя подвело, – улыбнулся Горовой. – Я ведь не на фронт иду.

– Такое же чувство возникло у меня, когда я получила от мужа последнее письмо. Вдруг как-то сразу неожиданно осознала, что следующего письма от него не дождусь. Так оно и произошло. Потом пришло сообщение, что муж пропал без вести. А вот я-то знала, что он не пропал, что его давно уже нет в живых.

– Я вернусь.

– Тебя могут задержать, скоро комендантский час, – настаивала Галина.

Ее руки потянулись к плечам Горового (последняя попытка остановить любимого мужчину). Бережно, стараясь не обидеть желанную женщину отказом, Нестер убрал со своих плеч тонкие пальцы и возразил:

– Не переживай. У меня в квартире остался спецпропуск. Заберу его и вернусь обратно.

– Возвращайся побыстрее. Я так долго дожидалась нашей встречи!

– Обещаю.

Перешагнув через порог, Горовой хромающей походкой спустился по лестнице и, оказавшись в объятиях холодного декабря, быстро зашагал в сторону дома.

Когда подошел к дому, заходить в квартиру не стал. Некоторое время держался поодаль, высматривая знакомых. Увидев соседа по коридору, добродушного слесаря, работавшего в домоуправлении, обстоятельно переговорил с ним и, когда убедился, что его не ищут, прошел во двор.

Рисковать не спешил, присев на заснеженную лавочку, долго присматривался к прохожим и к незнакомым людям, входившим в подъезд. Никто из них не вызывал опасения. К нему тоже никто не лез с расспросами, все оставалось как обычно. Никакого интереса для окружающих он не представлял.

После некоторых размышлений осторожность взяла верх: решил побродить по городу, навестить старых знакомых, а ближе к вечеру, когда народу будет поменьше, вернуться домой.

Уже подходя к дому, услышал сигнал воздушной тревоги и вместе со многими жителями спустился в метро «Сокольники». Не прошло и часа, как прозвучал отбой воздушной тревоги. Нечасто такое случается, порой приходится ждать под землей по несколько часов кряду, пока не закончится вся эта воздушная канитель.

Прозвучавший отбой Нестер Горовой воспринял как большую удачу. Значит, он все делает правильно. Ни во дворе дома, ни в квартире его никто не дожидался. Все опасения оказались напрасными. Милиция в его доме не появится, и можно будет как следует выспаться после всех переживаний.

Уже когда Горовой шагнул во двор, ему показалось, что один из мужчин, шедший навстречу, как-то очень пристально на него глянул. Нестер уже хотел было повернуть обратно, но мужчина свернул в ближайший подъезд, сильно стукнув дверью.

Остановившись, Горовой вытащил из кармана пачку папирос и незаметно осмотрелся. Двор темен и пустынен. Ничего такого, что могло бы отпугнуть. Через маскировочные занавески просачивался тусклый свет. Не достигая земли, он рассеивался где-то на уровне палисадников, едва освещая неказистые растопыренные ветки высохшей сирени.

Поднявшись, Горовой пересек двор, обогнул огромную лужу. Ненадолго остановился перед входной дверью, прислушиваясь к своему чутью: ни тревоги, ни опасения, ровным счетом ничего такого, что могло бы помешать ему войти в здание, и он уверенно потянул за металлическую ручку.

Поднялся на половину этажа, крепкие дубовые ступени не издали ни звука. В доме стояла тишина: ни вскрика, ни приглушенного разговора. Тихо, словно в склепе. Жильцы крепко спали после трудового дня. Приникнув к окну, Горовой долго рассматривал двор: все те же кусты сирени, упиравшиеся корявыми ветками в дощатую стену здания; вдоль тротуаров горбатыми верблюдами возвышались сугробы, черной широкой полосой уползала вдаль асфальтированная дорога.

Никого. Можно продолжать свой путь дальше.

Предпоследние две ступени были скрипучими: одна басила нотой до, а другая стремилась переполошить всю округу протяжным ля. Поднявшись почти до самого верха, Горовой аккуратно, в надежде не разорвать узкие брюки, перешагнул ступени и вошел в коридор, освещенный единственной лампой в самой его середине.

Краска на полу стерта, неровными проплешинами выступала светло-желтая половая доска, помнившая не одно поколение своих жильцов.

Остановившись у двери, Нестер сунул ключ в замочную скважину и дважды провернул его. Шагнув внутрь комнаты, он почувствовал позади какое-то движение. Обернуться он не успел: что-то тяжелое, сбивая его с ног, навалилось на плечи. Ударившись лицом об пол, на какое-то время он потерял сознание, а за спиной кто-то сильный, выворачивая суставы рук, защелкнул на запястьях наручники. В комнате вспыхнул свет, показавшийся Нестеру ярким. Прямо перед собой он увидел чьи-то ноги, обутые в офицерские яловые сапоги, от которых нестерпимо пахло ваксой.

– Попался, голубь ты наш сизокрылый, – произнес зло кто-то стоявший сбоку.

– Подняли его! – услышал Горовой чей-то командный голос.

Позабыв про деликатность, две пары сильных рук легко оторвали его от пола, заставив нелепо балансировать всем телом, и поставили на ноги.

Человек, стоявший перед ним, был одет в черный пиджак и такого же цвета брюки. Внешность ничем не примечательная, как у большинства оперативников: сухие щеки покрыты небольшой щетиной, на подбородке глубокая ямочка; перегородка носа с горбинкой; середину широкого лба пересекала глубокая морщина.

– Обыскать, сержант! – произнес он.

– Есть, товарищ капитан!.. Поднял руки!

Горовой подчинился. Оперативник простучал по отвисшим складкам одежды, звякнувших металлом. Сунув ладонь в карманы, выудил связку отмычек. Внимательно их осмотрев, сдержанно похвалил:

– Знатная работа. Сам делал или кому-то заказал?

– Сделать такую работу для него раз плюнуть! – хмыкнул сухощавый. – Он ведь у нас лекальщик.

– Да он у нас еще и при оружии. – Сержант вынул из другого кармана револьвер. – А тут еще и ключей целая связка… Клещи, плоскогубцы. Как же ты носишь с собой эдакую тяжесть? – посочувствовал он, аккуратно складывая на стол инструменты.

– Ничего, справляется. У него карманы специальной тканью прошиты. Не порвутся!

– Где Кобзарь? – процедил сквозь зубы капитан, шагнув вперед.

– Я не знаю никакого Кобзаря, – невольно сглотнув, отвечал Горовой.

– Где Рыжий? Слушай меня… тварь! – жестко произнес сухощавый. – Если ты сейчас не расскажешь мне, где находится Рыжий и вся ваша… братия, я пристрелю тебя здесь же. – Он вытащил из кобуры пистолет и ткнул стволом в середину груди Нестера. – Мне за это ничего не будет. Расстреляю тебя на месте, как провокатора и шпиона! – Посмотрев на часы, строго добавил: – Даю тебе ровно минуту, твое время пошло!

Нестер Горовой смотрел в жесткое лицо капитана. Тому было около тридцати лет, но выглядел он старше. Кожа на его скулах обветрилась от мороза, на впавших щеках несколько мелких морщин, придававших ему большую суровость. Под глазами наметившиеся тени, каковые могут быть только от усталости. «Недосыпает, все преступников ловит. Не бережет свое здоровье».

Лицо капитана оставалось спокойным, если не сказать безмятежным. Для себя он уже сделал какие-то выводы, а потому человек, стоявший напротив, не вызывал в нем никакого сочувствия – еще один преступник, к которому он применит высшую меру социальной защиты.

Капитан даже отступил назад, чтобы не забрызгаться при выстреле кровью. От ствола пистолета потянуло едкой кислятиной жженого пороха. Наверняка сегодня он уже пристрелил в подворотне какого-нибудь беднягу, а вот времени, чтобы почистить ствол, у него так и не нашлось.

Нестер Горовой более не сомневался в том, что капитан выстрелит: слишком безмятежным он выглядел; слишком ледяными оставались его глаза; слишком уверенно держался. Даже вокруг все замерли, ожидая выстрела. И еще присутствовало много всякого такого, что выдает человека, уже принявшего решение. Капитан даже не посмотрит на часы, просто нажмет на спусковой крючок, посчитав, что минута миновала.

– Постойте, – проговорил Горовой. Получилось скверно: голос сел, а из горла вырвалась лишь удушливая хрипота.

– Ты чего там сипишь? – хмуро поинтересовался капитан.

– Я все скажу, – попытался справиться со спазмом Горовой.

– Кажется, наш лекальщик одумался. Посадите его на стул, – распорядился капитан.

Ткнули под ноги стул, и Нестер, опасаясь расшибиться, медленно на него опустился. Зубы забили мелкую чечетку. Следовало успокоиться, стараться не выказывать слабость.

– Дайте мне воды, что-то с голосом, – произнес Горовой.

Налили в стакан из крана воды, поставили перед ним на стол.

– А теперь давай рассказывай, что ты знаешь о Рыжем. Кто он такой? Откуда взялся?

– Я с ним случайно познакомился где-то около года назад. Как-то после работы зашел пивка попить, а там парень сидел за столом, подсел к нему. Разговорились. Потом еще пару раз встретились. А затем он мне предложил подзаработать… Я тогда с ногой мучился, на финской ранение получил, – приподнял он слегка правую ногу. – Массаж нужен был, а просто так его не делали, только за деньги… Вот я и подумал: почему бы и нет? Еще хотелось хоть какой-то компании, а то все одно и то же: завод да завод… А Рыжий мне показался парнем компанейским, веселым… Все мои друзья на фронтах, а кто-то и вовсе убит… Но я никак не думал, что может дойти до такого.

– Как его зовут?

– Себя он назвал Семеном, но я уверен, что его не так звали. При первом знакомстве он мне простоватым показался, а как пригляделся к нему, так понял, что он многое о себе скрывает. Может, и не Семеном его зовут, а как-то по-другому. А фамилию его я и вовсе не знаю!

– Где его искать?

– Он никогда не говорил, где он живет. Он сам нас находил. Или договаривался о том, где мы встретимся.

– Может, у него есть какая-то женщина? Может, он у нее живет?

– Женщина есть, – охотно согласился Горовой. – Яркая такая, с копной волос. Дважды с ней его видел.

– Какие у него с ней отношения?

– Было видно, что он на нее крепко запал, хотя старался этого не показывать. У него даже голос теплел, когда он с ней разговаривал. Но не думаю, что он у нее живет.

– Где найти эту женщину?

– Не знаю. – Натолкнувшись на жесткий взгляд капитана, добавил: – Если бы знал, сказал!

– Мы к этому еще вернемся. С кем ты убивал Колокольцева?

– Я не знаю никакого Колокольцева! – протестующе выкрикнул Горовой.

– Ах не знаешь?! Тот самый, которого вы встретили в Большом Тишинском переулке! Зарезали ножом, вас трое было!

– Я здесь ни при чем! – в отчаянии выкрикнул Горовой. – Это все Сема! Он его еще на рынке приметил, когда он хрустами сверкнул. Вот мы за ним и пошли. Я только не знаю, зачем его убивать нужно было! Забрали бы косари[26] да потопали бы дальше! А Семен его зарезал!

– Кто был третий?

– Это Герка Евдокимов.

– Где он проживает? Адрес!

– На Сокольнической, в бараке.

– Еще кто состоял в вашей банде?

– Мне известны человек пятнадцать… В действительности их больше. Рыжий привлекал их под какие-то конкретные акции, как он выражался… Кого-то запугать, например кому-то сломать лавку, если не платят…

– Назови их имена.

– Я не знаю имена всех.

– Назови кого знаешь.

– Артур Агеев.

– Кто он? Чем занимается? – потребовал капитан Максимов.

– Дезертир он… Прибился к нам где-то с год назад. Сема ему паспорт сделал. Как ему это удалось, не знаю, но к нему ни один патруль не прицепился. Хотя проверяли много раз… Еще красноармейскую книжку сварганил, а в ней написано, что он получил тяжелую контузию и списан подчистую.

– Где живет, знаешь? – перевернув страницу в блокноте, спросил Иван Максимов.

– Краснопрудная, шесть, в частном доме.

– Еще кто?

– Еще знаю Пашку Дергуна. С полгода с нами.

– Чем он занимается?

– Сначала он форточником был, а сейчас по квартирам работает. Вскрыть какую-нибудь крепкую хату для него раз плюнуть!

– Где он живет?

– На Товарищеской, в пятом доме, второй подъезд. Квартиру не знаю.

– С кем ты был, когда убили милиционера в Сокольниках? – отложив карандаш в сторону, спросил Максимов.

– С Геркой Евдокимовым. Это он стрелял! – торопливо добавил Горовой. – Я бы ни в жизнь! Что я, не понимаю, что ли? Человека жизни лишить! Одно дело хату подломить, и совсем другое – в человека пальнуть.

Вырвав из блокнота листок, Максимов наказал:

– Вот тебе бумага, карандаш, напиши адреса всех тех, кого знаешь.

Ему освободили руки. Взяв карандаш и немного подумав, Горовой принялся писать. Останавливался, морщился. И вновь начинал писать. Перевернув листок, продолжал снова.

– Здесь все.

Одобрительно кивнув, Максимов взял бумагу и хмуро поинтересовался:

– Никого не забыл?

– Всех, кого помню, записал.

– Ладно, о твоих подвигах мы еще поговорим. А теперь расскажи об этом Семене. Его привычки, характер. Сразу скажу, жить тебе или не жить, будет зависеть от того, насколько ты со мной искреннен. Ты хорошо меня понимаешь?

– Да.

– Тогда рассказывай!

– А чего тут рассказывать? Зверь он! Не терпит, когда ему кто-то возражает. Так посмотрит, что аж кровь в жилах от страха стынет! Но никогда даже голос не повысит, спокойный как удав! Чем он спокойнее, тем страшнее становится. Вот три дня назад случай произошел… Мы тут хату одну взяли. Пасли ее где-то с неделю, там барыга серьезный проживал, ждали, когда он за товаром отъедет. Мясом торговал… Даже не знаю, где и брал его. В городе голодуха, а он всегда свежее мясо привозит. Задорого продает! Вот как только он отъехал, мы и взломали его хибару. Много там всего разного было. Брюлики, рыжье, деньги, вещи дорогие… А когда добро делить стали, то Рыжий большую часть себе забрал. Спорить мы не стали, так всегда было, на то он и пахан. Нас тоже не обидел: и золотишко перепало, и камешки… А только Мирон, он в нашей коммуне всего-то два месяца, претензии свои стал высказывать: «Чего ты больше всех забрал? Давай поровну поделим. Может, это золотое ожерелье тоже мне нравится». Рыжий посмотрел на него и сказал: «У меня здесь еще одно ожерелье припрятано. Может, не такое красивое, как это, но твоей бабе обязательно понравится, если хочешь, можешь забрать». Спокойно так сказал, без ругани, улыбнулся даже ободряюще. Братва переглянулась: что это вдруг с Рыжим происходит? Неужели размяк? Семен поднялся и пошел, за ним Мирон последовал. Рыжий приостановился, приобнял его. Похвалил даже, дескать, из всей кодлы только один самый смелый нашелся пахану перечить. А потом как-то ткнул его ладонью куда-то под ребра. Вроде бы и не сильно даже саданул, а только у Мирона глаза на лоб полезли. Хочет отдышаться, а не может. Только ртом шевелит, как рыба. Сполз он на пол, да так и помер.

В комнату вошли милиционеры, дежурившие в соседних помещениях. Отошли в сторону и закурили махру, пуская едкие тугие струйки дыма под низкий потолок. За дверью раздавался приглушенный разговор. Каким-то образом соседи узнали об аресте Горового и пытались выведать у милиционеров, стоявших за дверью, о причинах произошедшего. Но те, проявляя твердость, помалкивали.

– Дубровин, возьмите с собой двух людей и отвезите его в отдел. Позже он расскажет о всех своих подвигах… А мы пойдем других вылавливать, пока они не опомнились, – распорядился Максимов.

– Есть, товарищ капитан, – ответил сержант Дубровин. Шагнув к арестованному, скомандовал: – Поднялся! И чтобы без глупостей. Терпеть не стану, сразу маслину между глаз пущу!

– Машину уже подогнал? – спросил Максимов у водителя.

– Так точно, товарищ капитан!

– Вот и славно, остальные за мной! Едем сначала на Краснопрудную, а потом по другим адресам.

Бандитов брали быстро. Без особых сложностей. В этот поздний час все они оказались в своих квартирах. Артур Агеев в одиночестве пребывал в своей комнатушке. Распечатав поллитровку, под нехитрую закуску, состоявшую из куска хлеба и пересохшего сыра, стопку за стопкой глушил беленькую. На негромкий стук сразу открыл дверь, осоловелыми глазами посмотрел на вошедших и удивленно поинтересовался:

– Вы кто?

– Черти из ада! Собирайся, с нами пойдешь!

Обыск, проведенный в квартире, дал результаты: отыскались вещи с кровавыми пятнами. Видно, одежду снимали прямо с трупов, а застирать кровь не успели.

Второго, Георгия Евдокимова, проживающего в бараке, взяли спящим. Пробудившись, он даже не сразу сообразил, что от него требуется, а когда осознал, кто перед ним, покорно оделся; на руки ему нацепили наручники и посадили на табуретку. На высохшем лице Евдокимова – тень беспокойства.

– Обыщите здесь все! – распорядился капитан Максимов.

Комната небольшая, со скудной старой мебелью, прошедшей через десяток рук, – двустворчатый шкаф, стол и три стула с табуреткой, покрашенные в синий цвет.

– Перейдем сразу к делу, – произнес Максимов, присаживаясь на стул. – Твоего приятеля Горового мы уже взяли, и он уже активно сотрудничает со следствием. Теперь твой черед. Кто зарезал мужчину в Большом Тишинском переулке?

– Тут я не при делах, – поморщился Евдокимов. – Сема его зарезал. Можно было и без мокрухи обойтись, но кто его удержит?

– Где его найти?

– А кто ж его знает? Он сам кого хошь найдет!

– Товарищ капитан, – раздался обрадованный голос сержанта Метеркина, – кажется, нашли.

– Что там? – повернул голову Максимов.

– Ракетница с патронами!

Поднявшись, Иван подошел к распахнутому шкафу.

– Вот здесь, – указал сержант на выдвинутый ящик, на дне которого лежал сигнальный пистолет ОСП-30. Здесь же находились две коробки с сигнальными патронами. Распечатав коробку, Максимов вытащил один из них и повертел его в руках. Именно такие патроны обнаружили во время авианалетов на крышах и в переулках, когда вражеские агенты сигнализировали немецким летчикам, какие объекты следует подвергнуть бомбардировке.

Вернувшись на место, капитан некоторое время смотрел в спокойное лицо Евдокимова, а потом произнес через сжатые челюсти:

– Все маску лепишь… Не поможет! А теперь расскажи мне, фашистская гнида, от кого ты получил эти патроны! От Рыжего? От Кобзаря?!

– На улице валялись… Подобрал.

– Это тебя так в разведшколе абвера шутить учили? Не проканает! В сорок первом абвер как-то поизобретательнее работал. Передам тебя в военную контрразведку, там с тобой церемониться не станут, мигом к стенке поставят!

– Не был я ни в каком абвере! – в отчаянии выкрикнул Евдокимов.

– Тогда откуда у тебя патроны?

– Сема дал! Сказал, что денег заплатит, если я буду во время авианалета стрелять в тех местах, что он укажет.

– Еще кто сигнализировал во время авианалета? Назови!

– Я больше никого не знаю, – испытывая чувство безысходности, выдавил из себя Евдокимов.

– Может, ты и не видел никогда, как сигнализировали такими патронами?

– Видел… Но я с ними не встречался.

– Где живет Рыжий?!

– Я не знаю. Этого никто не знает. Но знаю точно, что он из Москвы. Хорошо знает город, ориентируется в самых глухих районах.

– Хватит с тебя на сегодня. Отвезите его на Петровку. Не таскать же его с собой. Завтра передадим его в военную контрразведку, пусть там с ним побеседует.

– Но вы же обещали…

– Я ничего не обещаю фрицам. Заберите его!

Третьего, Павла Дергуна, арестовали во дворе дома, когда он брал из поленницы дрова, чтобы растопить печь. Также не принес хлопот. Увидев направленные на него два ствола, попросил разрешения докурить папиросу. Разрешение получил. Сделав несколько затяжек, швырнул окурок себе под ноги, тщательно растер его подошвами сапог и, выставив вперед руки, произнес:

– Вяжите.

Тянуть с допросами не стали – провели в ту же ночь. Но никто из арестованных не мог ответить, где находилась берлога Николая Кобзаря.

Старший майор Рудин вышел из здания МУРа встревоженным, сел в мягкое кресло «эмки», поджидавшей его у входа, и распорядился:

– Давай, Саша, на Тверской бульвар.

– Есть, – понимающе кивнул водитель и повернул в замке ключ зажигания.

Объяснять много не нужно: Касриель Менделевич любил Тверской бульвар, куда нередко приезжал в минуты тяжелых раздумий. На Тверском бульваре у него была даже своя любимая скамейка, на которой в одиночестве, прежде чем отыскать верное решение, он выкуривал две-три папиросы «Казбек».

Об этой его привычке знали немногие, приезжал он сюда даже зимой. Садился на заснеженную скамью и, глядя через облысевшие кроны деревьев на противоположную сторону дороги, размышлял.

А подумать было о чем.

Банда Рыжего почти уничтожена. Брали преступников по всей Москве всю последующую неделю: в местах проживания, в притонах, у сожительниц. Четверых смельчаков, посмевших отстреливаться, без сожаления уничтожили на месте. Злоумышленники, оказавшись в заключении, сдавали друг друга едва ли не наперегонки, чтобы признательными показаниями перед предстоящим судом улучшить свое положение.

Оставалось отыскать Рыжего, успевшего где-то затаиться. Существовала вероятность, что он сумеет в кратчайший срок сплотить вокруг себя новую банду, которая станет не менее кровавой, чем уничтоженная. Тогда придется начинать все сначала. Если не получится взять его живым, его следовало ликвидировать.

ГАЗ-61 остановился у чугунного ограждения.

– Подожди меня здесь, – произнес старший майор Рудин. – Я ненадолго.

В сквере народу было немного: справа на скамеечке сидела пожилая пара, радуясь солнцу, пробившемуся через облака и нагромождения зданий. Слева, наоборот, девушка и парень, совсем молодые люди. Между ними было глубокое чувство, что было видно по их счастливым улыбкам. Парень был призывного возраста, может быть, студент, а может, рабочий какого-нибудь оборонного предприятия. Не исключено, что в кармане у него повестка из военкомата и скоро ему отправляться на фронт. Как бы там ни было, жизнь не прекращалась ни на минуту. Даже в самый сложный период для страны люди продолжали радоваться жизни и любить. Так происходило во все времена, так будет и дальше.

По асфальтированной дорожке, опираясь на трость, брел мужчина в офицерской шинели. Рядом с ним, едва касаясь его плечом, шла женщина, одетая в бордовое демисезонное пальто. Иногда пара останавливались, о чем-то разговаривала и двигалась дальше, явно наслаждаясь обществом друг друга.

На старшего майора, устроившегося в сквере на лавке, не обращали внимания. Касриель Менделевич был одним из немногих, пришедших в этот час на Тверской бульвар. Обычно Рудин приезжал сюда в сопровождении двух милиционеров, которые деликатно располагались на скамейке немного поодаль, чтобы не мешать размышлениям начальника уголовного розыска, и зорко посматривали по сторонам.

Сейчас он был одинешенек. А подумать было над чем. Сыщики по крупицам собирали сведения о Николае Кобзаре и о его банде. Многочисленное и дерзкое преступное сообщество нагоняло страх на всю Москву. Подобных преступных образований не было в столице со времен Гражданской войны, в то время настоящим королем уголовного мира был знаменитый Кошельков, поднявший руку на председателя Совнаркома товарища Ленина. В тот злополучный день налетчики отобрали у вождя легковую машину, забрали его личный браунинг и, приняв его за кого-то другого, отпустили. Только по чистой случайности Владимир Ильич не пострадал, а когда бандиты сообразили, что у них в руках находился вождь мирового пролетариата и глава государства, то бросились за ним в погоню, надеясь исправить допущенную ошибку. В Сокольническом райсовете, в котором Владимир Ленин укрылся вместе с сестрой, водителем и охранником, бандитов встретил Дзержинский с вооруженным отрядом милиционеров. Получив серьезный отпор, бандиты ретировались, бросив поврежденную машину на Хамовнической набережной.

Если бандитам и сейчас не ответить сокрушительным противодействием, то город заполонят организованные вооруженные банды, и тогда мирные граждане не будут себя чувствовать в безопасности даже на минуту.

Большую часть банды Рыжего составляли дезертиры, проживавшие в Москве по подложным документам. Немало было уклонистов, съехавших с прежнего места жительства и осевших в Москве. Меньшую часть составляли те, кто успел повоевать на различных фронтах и выбыл из Красной армии по ранению. Осознавая силу оружия, они не стремились устроиться на какое-либо производство, полагая, что куда проще добыть пропитание с оружием в руках.

Привозить оружие с фронта, конечно же, запрещалось. На вокзалах и в поездах железнодорожная милиция постоянно устраивала рейды, выявляя среди армейцев неблагонадежных. Но ведь невозможно проконтролировать каждого военнослужащего. Да и неправильно будет выказывать им недоверие.

Озадачивало и то, что некоторые члены банды работали на предприятиях, даже учились в вузах, считались вполне добропорядочными гражданами, портреты которых висели на Доске почета различных предприятий. И никто бы не смел подумать, что в свободное время они занимались бандитизмом и грабежами, не уступая по жестокости остальным членам преступного сообщества. И даже порой превосходя их.

За годы войны Тверской бульвар потускнел. На дороге рядом с чугунной оградой – большая воронка от недавней бомбардировки. Грузовики, заезжая колесами на край тротуара, аккуратно объезжали яму, опасаясь сорваться со склона. С противоположной стороны тоже была глубокая яма, но несколько дней назад ее засыпали гравием и песком. По просевшему настилу уже наезжена широкая борозда, по которой, не опасаясь провалиться, проезжали большегрузы. На самом бульваре после последнего прилета взрывной волной повалило две толстенные старые липы. Уже на следующий день их срубили под самый корень. Толстый ствол, распиленный на колоды и расколотый на дрова, перетаскали к себе жители близлежащих домов. Весной на место погибших деревьев посадят молодые саженцы. Так что ухоженный сад даже не заметит потери.

Здания на бульваре тоже пообтерлись – фасады выглядели серо, пряча за копотью и грязью первоначальную красоту. Во многих окнах через маскировочные занавески просачивался свет – москвичи вернулись с работы и занимались какими-то житейскими делами.

Рыжий затаился, затих. Ото всех спрятался. Город блокирован милицейскими постами, усиленными автоматчиками. В окрестностях Москвы организовано гарнизонное и милицейское патрулирование. У каждого постового милиционера и патруля теперь имелось фото Николая Кобзаря. Остатки его банды пребывали в полной растерянности, также затаились.

А что, если Кобзарь проживает в одном из домов, окружавших Тверской бульвар, может, даже в доме напротив, и наблюдает за всем, что происходит на улице? Сидит за столом в тепле, пьет холодную водку и закусывает ее кусками парной говядины. А рядом с ним под боком какая-нибудь сдобная маруха. Славно! Денег у него тоже немало. Живет себе на здоровье и ни в чем не нуждается.

От невеселых мыслей по телу пробежала дрожь. Сидеть стало неуютно, да и с севера потянул неприятный холодок. Поднявшись со скамейки, старший майор направился к машине.

Обратил внимание, что водитель стоял неподалеку, слившись со стволом дерева. Правая рука предупредительно спрятана в кармане. Сейчас обязанности телохранителя лежали на нем. Несмотря на кажущуюся неторопливость, парень был наблюдательным и обладал отменной реакцией (другого к нему бы и не приставили). Если потребуют обстоятельства, будет стрелять на поражение без всякого предупреждения.

– Ты чего не в машине? – хмуро поинтересовался Рудин, заглянув в глаза водителю.

Парень, слегка стушевавшись под строгим взглядом начальника уголовного розыска, невольно приподнял подбородок, ожидая серьезного нагоняя.

– Свежим воздухом захотелось подышать, товарищ старший майор.

– Ну-ну, – буркнул Касриель Менделевич. – Чего застыл как верстовой столб? Пошли к машине!

Смеркаться начало каких-то полчаса назад. Багровое солнце зависло над горизонтом, словно запуталось в паутине крон, а потом, медленно освободившись от оков, опустилось на землю. Некоторое время низко свисавшие облака напоминали пожарище, а потом разом наступила беспросветная мгла, как будто бы пожарище погасил небесный огнеборец. Даже звезды – слабая надежда на какое-то свечение – и то исчезли с небосвода, как если бы их разом накрыло черным одеялом. Наступила беспросветная мгла. Впереди лишь очертания зданий, размазанные темнотой.

Николай Кобзарь подошел поближе к подъезду: ничего подозрительного. Лишь беспросветная темень и глубокая тишина. Со второго этажа тускло пробивалась на свободу узкая полоска света. Не достигнув земли, она рассеивалась в темном пространстве.

Открыв подъездную дверь, Рыжий поднялся по лестнице и неслышно приблизился к двери. Некоторое время он прислушивался к неясным звукам в комнате. Неожиданно где-то в глубине квартиры раздался звонкий женский смех, вдруг прервавшийся. Рыжий хотел уже было повернуть обратно – последние дни скверно для него складывались: большая часть приятелей была арестована, а те, что еще оставались на свободе, попрятались по щелям. И не было уверенности, что их не отыщут и там.

Может, уголовка каким-то образом сумела его вычислить и сейчас в комнате его ожидает засада? Но Николай тотчас отказался от шальной мысли. «Вряд ли в квартире легавые. В таком случае они вели бы себя посдержаннее, стараясь не выдать свое присутствие даже шорохом. А потом, этот смех… Присутствие милиции не самый подходящий повод для радости. Скорее всего, из деревни к Марусе приехала ее тетка, о которой она так много рассказывала. Но пренебрегать осторожностью не стоит».

Сунув руку в карман, Кобзарь почувствовал пальцами удобную рукоять «вальтера». Нажав на звонок, отступил в сторону. В квартире установилась тишина, а потом он услышал легкий приближающейся шаг и настороженный вопрос:

– Кто там?

– Это я, открывай! – ответил Николай.

– Ой, я тебя сегодня и не ждала, – открыв дверь, растерянно произнесла Маруся.

– Так кого же ты ждала, моя радость, если не меня? – хмуро произнес Рыжий. – Ты не рада меня видеть?

Несмотря на подчеркнутую учтивость, от Рыжего веяло арктическим холодом. Женщина сглотнула тугой комок, перехвативший горло, и натужно улыбнулась:

– Что ты такое говоришь, милый, я всегда рада тебя видеть.

– Тогда чего ты встала на дороге, радость моя ненаглядная, и не даешь мне пройти в квартиру?

– Проходи, милый, только я не одна. У меня гости, – проговорила Маруся, отступая в сторону.

– Гости, значит? – добродушно заулыбался Рыжий, идя в комнату. – Я тоже люблю гостей. И много у тебя сегодня гостей? Праздник какой-то отмечаете? Давай, знакомь меня с ними.

– Только один гость… – смешавшись, уточнила Маруся.

– Ах, один! – повеселел Рыжий, шагнув в комнату.

На столе стояла бутылка распечатанной белоголовки, рядом два граненых стакана. В неглубокую тарелку тонкими дольками нарезано копченое мясо; соленые огурцы возвышались невысокой горкой, а на газете лежало четыре куска хлеба. На диване сидел мужчина лет сорока с благообразным лицом.

– Это мой сосед, – проговорила Маруся, посмотрев в его сторону.

– В нынешнее время хороший сосед ближе родственника, – продолжал улыбаться Николай Кобзарь. – Умеешь ты, Маруся, гостей принимать. И водочку им нальешь, и солеными огурчиками попотчуешь. – Взяв с тарелки огурец, с аппетитом зажевал. – Какая вкуснятина невероятная!

– Позвольте уточнить, – поднялся со стула мужчина, явно расположенный к дальнейшему знакомству. – Огурчики и в самом деле Маруся подала, а вот водочку я принес.

Развернувшись к мужчине, Николай весело заулыбался во весь рот.

– Понимаю вас… К одинокой барышне нужно всегда заходить с бутылкой водки. Цветы и сладости – все это ненужное баловство!

– Рад, что вы меня понимаете, – взбодрился мужчина. – Позвольте представиться: Константин Владимирович Дубилин, а вас, позвольте узнать, как величать?

Кобзарь неожиданно рассмеялся:

– Костя, к чему нам все эти фортели? Можно по-простому и на «ты». Мы ведь с тобой через эту женщину в некотором смысле родственники.

– Послушай, Семен, – вышла вперед Маруся. – Это совершенно не то, о чем ты думаешь. У меня с Константином ничего не было. Просто ему было одиноко, и он зашел ко мне, чтобы поговорить.

Рыжего распирало веселье:

– Ты даже не представляешь, Костя, как я тебя понимаю! Баба молодая, красивая, лощеная, видная. А грудь какая! Мыслишка-то небось свербит. А вдруг обломится? Бегать по городу и искать женского тепла не нужно. Сдобная соседушка рядом, зря, что ли, с бутылкой водки зашел? Вот признайся мне, Костя, как на духу! А хороша, девка, скажи, – потеснив Марусю плечом, приблизился Рыжий к гостю. – Нравится?

Константин, едва кивнув, произнес:

– Такая женщина, как Мария Степановна, не может не понравиться.

С лица Рыжего сошла благодушная улыбка, и голосом, не предвещавшим ничего доброго, он произнес:

– А теперь пошел отсюда! И чтобы я тебя никогда больше в этой квартире не видел!

– Что вы себе позволяете? – вспыхнул Константин Владимирович. – Кто вы такой? Я здесь нахожусь по праву и прошу вас вести себя интеллигентно!

Тонкие губы Рыжего тронула злая усмешка.

– Послушай… блошь ты холерная! Ты хоть знаешь, кто я такой? Мне достаточно только пальцем пошевелить, чтобы тебя больше не стало.

– На каком основании вы называете меня блошью? – в негодовании выкрикнул Константин Владимирович. – Я работаю инженером на производстве! Я старший мастер сорок третьего завода! Мы план перевыполняем на двадцать три процента! Меня люди уважают, а вы ко мне с такими оскорбительными словами!

Николай неодобрительно покачал головой:

– Он не понимает… Посему я должен объяснять как-то иначе, чтобы правильно дошло до этой тупой инженерной башки. – Вытащив из кармана пистолет, Кобзарь направил его в голову Константина Владимировича. – А теперь проваливай отсюда! Пока не пристрелил! Я предельно ясно объясняю?

– Семен! – выкрикнула Маруся. – Ты не сделаешь этого!

– Как же ты могла? – повернулся Кобзарь к женщине. – Я же тебе все отдал! А ты на какого-то хмыря позарилась! Что же ты в нем такого нашла? Я его прямо сейчас грохну!

– Семен, выслушай меня, не делай этого, – приблизилась она к Рыжему. – Потом ведь сам жалеть будешь.

– Что же ты со мной делаешь? Ты же из меня всю душу наизнанку вывернула! А какие слова ласковые говорила! На фантики купился! Знал же, не нужно бабам верить, попался на ласковые слова, как чиграш зеленый! – простонал Николай.

От громкого выстрела неодобрительно звякнула хрустальная люстра. Помещение наполнилось запахом гари. Пуля вырвала из дверного косяка большую щепу и с глухим стуком расшиблась о каменную стену.

– Вы меня чуть не убили! – в страхе выкрикнул Константин Владимирович.

Вторая пуля слегка оцарапала мужчине плечо, хищно впившись в стоявший в углу громоздкий шкаф.

– Пошел!!!

– Я ухожу! – Распахнув дверь, сосед выскочил на лестничную площадку. – Товарищи! Товарищи!!! – раздался его отчаянный вопль. – Меня сейчас чуть не убили! Я в милицию буду жаловаться!

– Семен, умоляю тебя, уходи! – взмолилась женщина. – Сейчас здесь будет милиция.

– Мне нужно знать: у тебя с ним серьезно?

– О чем ты? Конечно же нет! Мне не нужен никто, кроме тебя! – возмущенно выкрикнула женщина.

– Тогда как это получилось? Почему он оказался у тебя? Отвечай! – настаивал Кобзарь.

– Я едва дверь открыла, как он в квартиру с бутылкой водки ввалился, говорит, что ему выпить не с кем. Как же мне такого борова из квартиры выпереть? Милицию вызывать, чтобы его выгнать?

– Сообщила бы мне, я бы помог найти ему выход.

– Ты же день приходишь, а день не приходишь! Когда мне тебя ждать? Уходи, умоляю тебя!

– Я приду к тебе завтра.

– Пусть сначала все успокоится, а потом приходи.

Открыв дверь, Николай вышел в тьму лестничной площадки, едва не столкнувшись с перепуганной пожилой женщиной.

– Вы слышали выстрел? – выкрикнула она.

– Слышал. Где-то наверху стреляли. Говорят, убили кого-то.

– Убили?! – в страхе всплеснула женщина руками.

– Иду милицию вызывать.

– Вы к майору Чуеву обратитесь, он очень ответственный человек.

– Вот как раз к нему и направляюсь, – заверил Николай, спускаясь по лестнице.

– Что же это такое делается? На улице каждый божий день палят! Так теперь и в доме стали стрелять!

– Милиция придет, разберется, – ответил Кобзарь, выходя на улицу.

Участковый оперуполномоченный младший лейтенант Кошкарев терпеливо выслушал рассказал гражданина Дубилина, утверждавшего, что на него было совершено нападение и какой-то неизвестный мужчина дважды в него выстрелил в присутствии его знакомой Маруси.

– Вы должны его немедленно арестовать! – настаивал мужчина. – Видели бы вы его глаза! В них нет ничего человеческого! Это очень опасный тип!

– Он что, до сих пор находится там? – удивленно спросил младший лейтенант.

– Он вышел из дома и спокойно пошел себе по улице, как будто бы ничего не произошло.

– И как же я его арестую, если его сейчас там нет?

Оружия в городе было много. По ночам на окраинах города порой происходила такая пальба, как будто бы боевые действия переместились в столицу. Стреляли по поводу и без такового, часто из баловства. Многие фронтовики в качестве сувенира носили при себе пистолет.

Если отлавливать каждого, кто пальнул из пистолета, тогда не хватит ни времени, ни сил, чтобы заниматься настоящими преступниками. А их в городе тоже немало.

В настоящее время младший лейтенант Кошкарев был занят: занимался ограблением квартиры профессора Седых, находящегося в эвакуации в Саратове. Дело выглядело перспективным – с внутренней стороны двери обнаружились отпечатки пальцев, находящиеся в базе данных, и он рассчитывал раскрыть преступление в ближайшие несколько часов. А еще у него под рукой не было милиционеров, которые могли бы отыскать и задержать стрелявшего. Стараясь не выказывать раздражения, младший лейтенант сказал, протягивая чистый лист бумаги:

– Напишите заявление, а уже потом будем разбираться с вашим делом. Очень надеюсь, что его задержат. Опишите приметы… Только пообстоятельнее.

Стараясь ничего не упустить, Константин Владимирович подробно рассказал о случившемся, не позабыв в точности описать внешний вид стрелявшего.

В течение того времени, пока пострадавший писал заявление, телефон звонил дважды. В первом случае потерпевший сообщал о том, что стал жертвой ограбления: забрали крупную сумму денег, что была при нем, и сняли с руки дорогие часы. На место преступления тотчас была отправлена оперативная группа. Второй звонок был с Большой Грузинской, где случилась перестрелка между милиционерами и бандитами. На помощь милиционерам был отправлен специальный оперативный отряд, вооруженный автоматическими карабинами Симонова.

– Вы его прочитайте обязательно, – настаивал заявитель. – Повторяю, он очень опасный преступник! Если бы вы видели его взгляд! – закатил Дубилин глаза. – Уверен, он меня хотел убить, но вот что-то его удержало.

Случившееся походило на банальную житейскую ссору, с каковыми приходилось сталкиваться едва ли не ежедневно. Два мужика не поделили бабу, при этом один чуть не убил другого. Выстрелил даже, но не попал. Наверняка какой-нибудь контуженый, пришедший с фронта и списанный по ранению. Таковых тоже в Москве немало бродит.

– Но ведь не застрелил же.

– А вы бы хотели, чтобы он меня застрелил? – возмутился Константин Владимирович. – Написал, – протянул он заявление. – Надеюсь, оно будет рассмотрено сейчас же. Прочитайте!

– Ваше заявление будет рассмотрено в установленном законом порядке, – сухо обронил младший лейтенант. Он хотел уже было положить написанное в стопку обращений, как его взгляд зацепился за слово «рыжий». Внимательно прочитав заявление, младший лейтенант, стараясь не выдать своего волнения, спросил: – Можете описать человека, который в вас стрелял?

– Там все написано…

– Хочу услышать от вас.

– Высокий такой… Плечистый. Рыжий. Даже на носу были конопушки. Сразу видно, что бывший военный. Хотя, может быть, и сейчас служит. Наверняка какой-нибудь контуженый… Это надо же – в человека стрелять! – возмущенно воскликнул заявитель.

Выдвинув ящик стола, младший лейтенант достал из него фотографию.

– Взгляните повнимательнее, вы узнаете человека, который в вас стрелял?

Взяв фотографию, Константин Владимирович принялся ее разглядывать, и чем пристальнее он вглядывался, тем мрачнее становилось его лицо.

– Очень похож… Хотя есть, конечно, некоторые отличия. Нос немного другой… Может, потому, что на этой фотографии он помоложе будет, – наконец произнес Дубилин, возвращая снимок.

– Оставайтесь здесь, – распорядился дежурный, поднимая трубку телефона. – Сейчас вас допросят… Товарищ капитан, кажется, отыскался наш Рыжий… Свидетель написал заявление… Есть привести к вам немедленно!

Выслушав эмоциональный рассказ свидетеля, Иван Максимов уточнил:

– Значит, вы его видели впервые?

– Точно так. Впервые! Я ему говорю: «Молодой человек, вы должны себя вести прилично», а он сразу пистолет вытащил и давай стрелять в меня!

– Вы не сказали, что это за женщина, к которой вы зашли. Как ее зовут?

– Зовут ее Маруся. Она моя соседка, – отвел взгляд в сторону Константин Владимирович.

– У вас с ней какая-то связь?

– Я бы не назвал это связью… Но очень бы хотел, чтобы наши отношения сделались бы более серьезными. Возможно, что в этот вечер у нас бы что-то получилось, как-то все к этому шло… Вы понимаете, о чем я говорю, товарищ капитан. Видел, что женщина очень расположена ко мне, а тут влетает этот рыжий ухажер и начинает палить во все стороны. Меня чуть не застрелил! А еще…

– Что это за женщина, можете о ней что-нибудь сказать?

Константин Дубилин неопределенно пожал плечами:

– Ничего плохого сказать о ней не могу. Доброжелательная, понимающая… Даже странно, как она могла связаться с таким бандитом. Правильно говорят – любовь слепа! Я ведь в этом доме недавно живу. Год назад из Кирова переехал… А у нее в этом доме бабка проживала, а когда бабка померла, так она туда переехала. Товарищ капитан, – взмолился заявитель, – вы уж меня оградите от этого преступника! Ведь убьет же он меня! Этот человек совсем не понимает интеллигентного разговора.

– Не переживайте, сделаем все возможное, чтобы вас оградить, – пообещал капитан Максимов. Расписавшись в пропуске, он протянул его Дубилину. – Покажете на выходе. Но мы вас еще можем вызвать, так что будьте готовы.

– Всегда рад помочь нашему доблестному уголовному розыску, – произнес Константин Владимирович, подавив вздох облегчения.

Оставшись в одиночестве, Иван Максимов вытащил из сейфа толстую папку с материалами уголовного дела Николая Кобзаря. За последний месяц она потолстела на несколько десятков страниц. Безо всякого преувеличения, банда Рыжего являлась одной из самых жестоких в военные годы. Удивлял разнородный список преступников: вместе с закоренелыми уголовниками были студенты, рабочие, служащие, считавшиеся до недавнего времени вполне добропорядочными гражданами. Между ними не было ничего общего, кроме главаря, объединявшего столь разных людей в одно преступное сообщество. Нужно быть действительно незаурядной личностью, чтобы сплотить вокруг себя столь разнородный коллектив в единое целое.

Итак, что представляет собой Рыжий?

По данным военной контрразведки, Николай Кобзарь обучался в Варшавской разведшколе. Имеет какое-то важное задание от разведцентра, о котором можно только догадываться. Связь с абвером держит через связников. По характеру дерзкий, жестокий. В банде установил железную дисциплину, мало чем отличающуюся от армейской. Великолепно обучен правилам конспирации, иначе бы уже давно определили его место проживания и арестовали. Безрассудная дерзость сочетается почти со звериной осторожностью – чувствует опасность едва ли не кожей.

Именно такого зверюгу следовало выследить и обезвредить. Единственной ниточкой, которая могла привести следствие к Рыжему, оставалась эта таинственная Маруся. За ней следовало установить круглосуточное наблюдение.

Доложив старшему майору Рудину о результатах следствия, Максимов вызвал к себе оперативников:

– Мы должны знать об этой Марусе все, что только возможно. Кто она такая, чем занимается? Как сошлась с Кобзарем? Как часто они встречаются? Когда впервые он к ней заявился? Ненавязчиво расспросите о ней соседей и ее знакомых. Проявлять предельную осторожность: если Рыжий почувствует что-то подозрительное, то он больше у нее не появится. А теперь за работу!

Через три дня были получены первые результаты, которые тотчас легли на стол капитану Максимову. От прочитанного сделалось не по себе, стало трудно дышать. Распахнув окно, Иван впустил в кабинет порцию колючего зимнего воздуха. Небо выглядело серым. Только ближе к горизонту длинное белесое облако свернулось в тугую петлю.

Отдышавшись, Максимов закрыл окно и вызвал к себе сержанта Метелкина, собиравшего материалы о подруге Кобзаря, и, когда тот сел на стул, спросил:

– Ты видел эту женщину?

– Видел. Не хочу сказать, что писаная красавица, но женщина очень даже симпатичная.

– А теперь расскажи мне все поподробнее.

– Живет она на Маросейке. В квартире ее я не был, но, если судить по зданию, в котором она находится, должна быть очень большой! Я хочу сказать, товарищ капитан, что не все в порядке с этой дамочкой.

– Что ты имеешь в виду?

– Везде представляется как Маруся, а имя носит немецкое – Варлена.

– Что не все в порядке, соглашусь, – хмуро обронил Иван Максимов. – А вот по поводу имени могу возразить. Имя Варлена происходит от сокращения слов «великая армия Ленина». Такими именами называли детей после восемнадцатого года… Сейчас мода на имена поменялась… Рассказывай дальше.

– Я тут поговорил с соседями, они утверждают, что незадолго до войны она вышла замуж. Сначала жила у мужа, а недавно переехала в квартиру, доставшуюся ей от бабки. Есть малолетний сын. Отец у нее из старых большевиков, был арестован в тридцать седьмом. Осудили по 58-й статье на десять лет без права переписки. С тех пор от него ни слуху ни духу. Спрашивал и о муже. Но кто он, никто не знает, одна из соседок сказала, что видела ее как-то с мужем. Говорит, что выглядел он очень представительно. Высокий, широкоплечий. Скорее всего, с мужем она больше не проживает, потому что когда она поселилась в квартире своей бабки, то к ней стал захаживать какой-то другой мужчина. Предположили, с мужем она разошлась. За эти несколько дней, что мы наблюдали за ней, никто к ней не наведывался.

– Она куда-нибудь отлучалась?

– Карточки ходила отоваривать. Потом один раз к школьной подруге заглянула, а так в основном дома сидела. Товарищ капитан, разрешите я с ней поговорю. Ох, непростая она бабенка, – покачал он головой.

– Не нужно, я с ней сам поговорю, – ответил Максимов. – Наблюдение продолжать, но действовать следует крайне деликатно и не забывать, что она единственная ниточка к Кобзарю.

Когда-то в многочисленных подворьях и доходных домах Маросейки останавливались купцы, прибывшие в Москву из малороссийских городов[27]. С тех самых пор прошло немало времени: уже и прежнее название Украины как-то затерялось, а вот улица, памятуя о тех примечательных днях, сохранила свое первоначальное название. Ближе к вечеру, разделавшись с текущими делами, Иван направился на Маросейку. Прошел мимо храма Святителя Николая, на углу которого стоял милицейский патруль, усиленный двумя автоматчиками. Один из милиционеров, видно признав в нем сотрудника уголовного розыска, приветливо кивнул. Миновал помпезный многоэтажный издательский дом Сытина и вошел в трехэтажный дом-колодец, образующий причудливую конфигурацию дореволюционного стиля и современного. По существу, это был не один, а четыре дома, схваченные между собой боковыми сторонами, отчего образовывался закрытый со всех сторон двор, заасфальтированный, лишенный какой бы то ни было растительности. Каждая часть строения через сквозные подъезды соединяла улицу и внутренний двор.

На углу дома, где размещался продуктовый магазин, образовалась длиннющая очередь. У входа в магазин, для поддержания порядка, стояли три девушки в шинелях сотрудников милиции, каждой из них было не более двадцати лет. Покупатели, сжимая в руках хлебные карточки, терпеливо дожидались своей очереди, чтобы отовариться. Одна из женщин – высокая, дородная, в шапке из черно-бурого меха, – разговаривающая со своей соседкой по очереди (худой, с измученным лицом), показалась капитану знакомой.

Остановившись неподалеку, Иван закурил и стал наблюдать за беседующими женщинами. Очередь на крепчавшем морозе не двигалась, казалось, что она вмерзла в лед – за прошедшие несколько минут ни одного движения, – но вот неожиданно как-то все сразу зашевелились, и в узкую магазинную дверь вошли человек десять. За ними подтянулись и остальные. В этот самый момент женщина в меховой шапке, прижавшись к своей соседке, мгновенно вытащила из ее кармана кошелек. Любой другой этого движения мог бы даже не заметить, приняв его за случайное, но только не Максимов, первые два года прослуживший в отделе краж.

Вне всякого сомнения, это была Ворона, которую МУР безуспешно разыскивал последние недели. Воровка еще что-то сказала своей соседке (очевидно, сославшись на занятость и невозможность долго простаивать в очереди), тотчас заторопилась прочь. Отшвырнув папиросу, Максимов шагнул вперед, преграждая ей дорогу, и крепко ухватил воровку за руку. Негромко, стараясь не привлекать внимания собравшихся, зло процедил сквозь зубы:

– Стоять, тварь! Уголовный розыск!

Реакция Вороны оказалась неожиданной: яростно вырываясь, карманница заголосила:

– Что же это такое делается?! Среди белого дня грабят! Куда же милиция смотрит? Продуктовые карточки отбирают!

– Ты что же, гад, делаешь! – выкрикнули из очереди. – Мы милиции ждать не станем!!! Здесь и порешим!

Прямо на него двинулись несколько рассвирепевших мужчин. Две девушки-милиционера быстро заходили к нему с двух сторон, а третья, в звании сержанта, видно самая отчаянная, шла прямо на него, извлекая из кармана наган.

– Всем стоять!!! – срывая голос, закричал капитан. – Я капитан уголовного розыска. Это воровка, карманница! Ворует карточки в очередях. Мы ее выслеживаем уже несколько недель. – Повернувшись к женщине с измученным лицом, продолжающей стоять в очереди, сказал: – Задержанная женщина только что украла у вас кошелек, проверьте свои карманы!

Женщина сунула руки в карман и растерянно произнесла:

– Кошелька там нет…

– Сержант, пошарьте в правом кармане у этой воровки, – приказал капитан Максимов девушке, стоявшей напротив.

– Есть, товарищ капитан! – по-боевому ответила милиционер. – А ну, подняла руку! – Сунув руку в карман пальто карманницы, она извлекла из него кошелек. – Повернувшись к пострадавшей спросила: – Это ваш?

– Ой, мой! Спасибо вам!

– Что в нем находится?

– Карточки за этот месяц на мясо и хлеб. А еще золоченый кулон, мне его муж в прошлом году подарил перед отправкой на фронт. Цепочка порвалась, а времени, чтобы ее починить, нет… Да и денег тоже!

Открыв кошелек, девушка удовлетворенно кивнула:

– Все так. И карточки, и кулон – все на месте! – Возвращая кошелек пострадавшей, добавила: – В следующий раз будьте бдительнее. Особенно в очереди.

– Обыщите ее как следует. Обычно карточки она прячет в бюстгальтере.

– Раздевайся, – приказала девушка.

– Что? Вы хотите меня обыскивать прямо здесь? Прямо на улице?

– А когда воровала, тебе не было стыдно? – резонно заметила сержант. – Раздевайся!

– Но ведь на холоде…

– Такие гадины, как ты, не замерзают! Расстегивай пальто!

Воровка неохотно, под взором десятков глаз, устремленных в ее сторону, расстегнула пальто.

– Подними кофту.

– Я буду жаловаться!

– Жалуйся хоть самому наркому товарищу Берии!

Ворона подняла кофту, оголяя круглый живот.

– Снимай бюстгальтер, старая калоша!

– Да как вы смеете! Вы в своем уме?!

– Снимай, сказано тебе… – С прелестных девичьих уст легко слетело грубое мужское слово.

– Не стану!

– Ах ты дрянь!

Ухватив крепко бюстгальтер, девушка рванула его что есть силы. На стоптанный снег вместе с пуговицами разноцветными фантиками полетели карточки на продукты. В очереди громко ахнули.

– Это сколько же сейчас семей с голоду пухнут!

– Заправься! – распорядилась сержант. – Люди на тебя смотрят!

Торопливо, покусывая губы, воровка стала приводить себя в порядок, заправляться.

– В общем, так, девоньки, – заговорил капитан Максимов, посматривая на обступивших его девушек. – Отведите эту воровку на Петровку. Смотрите не упустите, она кому угодно может зубы заговорить. На жалость любит давить. Один раз ей уже удалось уйти, очень хотелось бы, чтобы этот случай не повторился.

– Сделаем все как нужно, товарищ капитан, – заверила сержант, старшая среди троицы. – А если надумает бежать, так пристрелим, – произнесла через паузу нарочито громко.

Капитан Максимов оставался серьезен. У девчонок рука не дрогнет, так оно и будет. Собрали продуктовые карточки. Упрятали в полевые сумки.

– Ну, чего стоишь? – хмуро проговорила сержант, когда на руках Вороны защелкнули наручники. – Потопали!

Проводив девушек взглядом, Иван Максимов вошел в арку дома и через внутренний двор вышел к подъезду. Поднялся на четвертый этаж и позвонил в нужную квартиру. Тотчас услышал за дверью торопливые шаги, направлявшиеся к порогу. Дверь распахнулась после поворота ключа, и в дверном проеме он увидел взволнованную Варлену, на лице которой тотчас возникло изумленное выражение.

В первые секунды Максимов просто смотрел на привлекательное лицо Варлены, отметив, что разлука внесла в ее внешность положительные изменения: похорошела, посвежела, образовались небольшие щечки, на которых пробился румянец.

– Разрешишь войти? – спросил Максимов, справившись наконец с растерянностью. Не мальчик уже, и судьба не баловала, повидал всякого, хватило бы на несколько судеб, а вот только стоило увидеть любимую женщину, как вновь превратился в робеющего подростка. «Как-то уж не по чину, товарищ капитан», – укорил себя Иван Максимов.

– Проходи, – отступила в сторону Варлена, пропуская Ивана в квартиру.

Обыкновенная московская двухкомнатная квартира. В ней не было ничего такого, что можно было бы назвать роскошью или хотя бы достатком. Вот разве что небольшая хрустальная люстра, свешивающаяся с середины потолка, а-ля Большой театр. А так – как у многих. Громоздкий буфет старинной работы (явно антикварная вещь, где некогда хранилась дорогостоящая серебряная и фарфоровая посуда), по углам, в виде виноградной лозы, вился декор. Снизу ножки связывались резными широкими досками. Вряд ли мебель нажитая, вероятнее всего, доставшаяся от прежнего хозяина, какого-нибудь адвоката или зубного врача. За такой эксклюзивной вещью требовался надлежащий уход, чем нынешние хозяева пренебрегали – на лицевой стороне буфет был безжалостно расцарапан, значительно утратив первоначальную ценность. Огромный стол с толстыми ножками в виде лап льва стоял в центре зала. Подле стола четыре стула с высокими спинками. К стене придвинут небольшой диван из черной кожи.

– У тебя здесь красиво, – произнес Иван Максимов. – Старинная мебель в нынешнее время большая редкость.

– Она досталась мне от бабушки. Она училась в Екатерининском институте благородных девиц, а ее отец, мой прадед, дослужился до полковника.

– Вот даже как… Ты мне никогда об этом раньше не рассказывала. Оказывается, я многого о тебе не знал, – посмотрел Максимов со значением на Варлену.

– Как-то не было повода, а потом, не знала, как ты к этому отнесешься. Как ты меня нашел?

– Маруся, давай присядем, боюсь, что разговор будет долгим, – придвинув к себе стул, сказал Максимов. – Нам есть о чем поговорить.

– Ваня, можешь думать обо мне все что угодно, но я уже все сказала, мне нечего добавить.

– Скажу как есть, врать не буду, тяжело мне было после твоего ухода. Бывало, ночами не спал, все думал… А вот сейчас как-то сразу отлегло.

– Что ж, очень рада за тебя, если отлегло… Увидел, как я живу, успокоился? Теперь можешь возвращаться обратно домой. Я сейчас жду гостей, и твое присутствие будет нежелательным.

– А знаешь, мне у тебя очень нравится. Как-то очень чистенько, аккуратно. Я бы даже сказал, что в этой квартире какая-то душа есть. Для меня ты так не старалась, теперь я понимаю почему… Не любила просто! И кого же ты ждешь?

– Это неважно, мы с тобой совершенно разные люди. Ты мне ничем не обязан, и я тебе ничего не должна. Сын останется у меня, так будет лучше для нас обоих. Потом решим, когда ты сможешь его навещать, а сейчас я не готова ответить на этот вопрос.

– Где он?

– Он проживает у мамы. А теперь я прошу тебя уйти, – распахнула Маруся дверь. – Не хотела тебя выпроваживать, но, видно, придется. Ты меня зря искал.

– А я ведь тебя не искал, – пристально посмотрел Максимов на Варлену, рассчитывая увидеть на ее лице следы замешательства. Глаза у нее оставались холодными, лицо спокойным. Ровным счетом ничего такого, что могло бы походить на волнение.

– И кого же ты искал, если не меня? – Правый уголок рта Варлены насмешливо дрогнул.

– Я искал Рыжего, с кем ты сейчас живешь. Не поднимай удивленно брови, вот его фотография. – Вытащив из кармана снимок, Иван показал его женщине. – Его зовут Николай Кобзарь. Как он тебе представился?

– Сказал, что его зовут Семен…

– Под этим именем его знают и другие… А теперь ответь мне на вопрос: где он сейчас находится?

На ухоженном лице женщины не дрогнул ни один мускул. Вот только в этот раз Варлена осознала, что общается с совершенно другим человеком, о котором никогда не подозревала. Его голос оставался прежним, но вот интонации и то, как он держался, для Варлены были незнакомы. Женщина почувствовала, что ее ноги ослабели, и она опустилась на стоявший рядом стул.

– С ним что-то случилось? – приглушенно спросила Варлена.

– А голосок-то у тебя дрогнул, Маруся. – Немного помолчав, будто бы иссякли нужные слова, Максимов добавил: – Я не буду долго рассказывать о том, кто твой избранник. Скажу кратко: он убийца и грабитель. И мы его должны поймать как можно быстрее, чтобы он не натворил еще больших бед. Поэтому мы должны знать, где он скрывается. Никак не могу повлиять на твою судьбу, она будет тяжелой… Но обещаю хоть как-то облегчить твою участь, если ты мне сейчас скажешь, где он скрывается.

– Я не знаю, где он живет! – в отчаянии воскликнула женщина. – Я никогда не была у Семена. Мне оставалось только ждать его.

– Когда он заявится?

– Сказал, что придет на днях, но точных сроков не называл. Может быть, будет сегодня, а может, через три дня. Кто же его знает?

– Если он все-таки появится, ты нам сообщишь, – поднялся Иван Максимов. – Откуда у тебя эти серьги?

– Мне их подарили, – отвернувшись, произнесла Варлена.

– Разумеется. И я даже знаю, кто именно. Твой друг Семен. – Вытащив из кармана рисунок, показал его Варлене. – Взгляни. Похожи?

Присмотревшись к рисунку, женщина признала:

– Да.

– Этот рисунок сделала девушка, у которой с ушей сорвали эти серьги, когда она находилась без сознания. – Забрав рисунок, он сунул его в карман.

Сняв с ушей серьги, Варлена протянула их Максимову:

– Держи. Мне не нужно чужого.

– Это улика… В том числе против тебя. Советую тебе все как следует обдумать. – Забрав серьги, Максимов вышел за дверь.

Только сейчас, оставшись в одиночестве, Иван осознал, как нелегко ему дался состоявшийся разговор. Как непросто было смотреть на женщину, которая совсем недавно была ему дорога. А ведь ничего не умерло, как ему казалось какой-то месяц назад. Варлена по-прежнему была желанной. И сейчас, оставаясь наедине с собой, он не без труда признавался себе, как ему было трудно удержаться от того, чтобы сгрести любимую женщину в объятия и признаться в том, как сильно он ее любит.

Капитан выбил из пачки «Беломора» папиросу и долго не мог ее прикурить. И когда наконец удалось это сделать, он затянулся глубоко, чувствуя, как горький теплый дымок забирается в самые отдаленные уголки легких.

Вскоре пришло желанное успокоение. Теперь недавний разговор с Варленой он оценивал трезво, как если бы рассуждал о совершенно постороннем человеке.

А реальность была такова – они встретились. О своих подозрениях в отношении Варлены он должен будет доложить вышестоящему начальству. Шутка ли, совсем недавно он жил с женщиной, которая сейчас является подругой самого кровавого бандита Москвы! В лучшем случае его отстранят от дела. В худшем – могут устроить негласную проверку на предмет связи с бандой Рыжего, что может привести к самым неожиданным выводам. Пожалуй, лучше об этом не думать совсем.

Следовало принять какое-то решение.

Где-то во дворе затаились оперативники, наблюдавшие за подходами к дому и за самим подъездом. Наверняка через окна слабо освещенного подъезда сотрудники видели его задумчивую физиономию с папиросой в руке, вот только никто из них даже не догадывается о причинах его отрешенности.

С последней затяжкой, когда огненный кружок съел последние крупинки табака, добравшись до папиросной гильзы, Иван Максимов принял решение: рассказывать о своих отношениях с Варленой пока не следует. А далее… как получится!

Максимов вышел из подъезда во двор. Сумрачно. Холодно. Город застудило не на шутку. Через белесые клочья облаков просматривалось звездное небо. Настроение под стать погоде: такое же серое и унылое. И ничего тут уже не поправить. Единственное, что оставалось предпринять, так это стараться выглядеть по-прежнему бодрым, полным сил и одним своим видом давать понять окружающим, что никакие невзгоды никак на него не повлияют.

Откуда-то из глубины двора на асфальтовом пятачке, освещенном скудным оконным светом, материализовался сержант Метелкин, одетый в гражданку. Сапоги из яловой кожи, собранные в гармошку, и серая кепка, надвинутая на самые глаза, преобразили его до неузнаваемости. Он больше походил на молодого жигана, шастающего по подворотням в поисках удачи, нежели на сотрудника милиции.

– Рыжий нигде не засветился?

– Нет, товарищ капитан.

– Продолжайте наблюдение. Он непременно придет, так и Маруся подтвердила… Я с ней побеседовал.

– Она не сказала, где его искать?

– Пока молчит, но это только вопрос времени.

– Может, ее забрать на Петровку?

– Никуда она не денется, если сейчас ее арестовать, то мы можем спугнуть Рыжего. Ничего не должно меняться. Если она куда-то выйдет, то следить за каждым ее шагом, а потом доложить мне.

– Есть, товарищ капитан, – с готовностью отозвался сержант.

Кивнув на прощание, Максимов зашагал по черному мокрому асфальту, разлившемуся по дороге искрящейся гладью. Сегодняшний день следовало переварить. Желательно безо всякого остатка, а потом завалиться спать.

Вечером к Максимову пришел Глеб Тимошин, что было неожиданно: никогда прежде он не заходил к Ивану домой, и Максимов даже не подозревал, что тот знает его адрес. Хотя от военной контрразведки такие вещи не скроешь.

– Проходи, – стараясь не выказывать своего удивления, проговорил Иван. – Чаю? Может, желаешь чего-нибудь покрепче? Организую.

– Я ненадолго. Давай чайку, – прошел Тимошин в коридор. – Хочу сказать тебе спасибо за Евдокимова. Много интересного он наговорил. Кое-какими материалами могу с тобой поделиться. Надеюсь, они тебе помогут всю эту бандитскую нечисть из Москвы вымести!

– Буду благодарен, – подхватив чайник, сказал Максимов.

– Наверное, удивлен моему визиту?

– Не особо…

– Хотел поговорить с тобой наедине. Так сказать, вне работы, – произнес Тимошин, проходя в комнату. Присел на стул. – Я по поводу Варлены… Мне известно, что она твоя жена, но ты с ней уже не живешь.

Рука дрогнула, пролив на деревянный пол несколько крупных капель. Нарочито медленно, стараясь справиться с накатившим волнением, Иван поставил на плиту чайник. Повернувшись, сказал:

– Слушаю.

– Тебе ведь известно, что она встречается с Кобзарем?

– Знаю. Но она к преступлениям не имеет отношения. Я ее уже допрашивал.

– Мне об этом тоже известно. Мне важно знать, что она тебе наговорила. Я бы хотел посмотреть все твои записи.

– Я тебе их предоставлю.

– Не обессудь, но я тоже обязан ее допросить. Она могла видеть кого-то из приятелей Рыжего. Никто из них не должен уйти от наказания. А потом, это даже не бандитизм, а шпионаж и диверсии. Этим делом занимается военная контрразведка.

– Ты же знаешь, что если она попадет в контрразведку, то пойдет как соучастница. И ей уже не выбраться.

Вскипела в чайнике вода, разбрасывая на плиту через плотно закрытую крышку раскаленные шипящие капли. Ухватившись за деревянную ручку, Иван Максимов подхватил чайник и разлил кипяток по стаканам; положил на блюдечко колотый сахар. Извлек из шкафа припасенную для особого случая баночку смородинового варенья, поблескивавшего лазурной кожицей ягод, сгреб большой ложкой на крошечное блюдечко.

– Значит, ты к ней по-прежнему что-то испытываешь, – неодобрительно сказал Тимошин. Положив кусок сахара в чай, он тщательно его размешал.

– Это правда, и я не могу ничего с собой поделать, хотя знаю, что это неправильно. И знаю, что мы никогда уже не будем вместе.

– Кажется, я тебя понимаю, – кивнул Тимошин. – Пусть уезжает из Москвы как можно раньше и как можно дальше! Это единственное, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо, Глеб.

– Мы вычислили человека, который сдал Колокольцева.

– И кто он?

– Сказать не могу. Но он в числе руководителей завода… Прежде характеризовался с самой лучший стороны… Немцы завербовали его еще до войны, когда он вместе с делегацией инженеров посещал немецкие заводы, а когда началась война, абвер ему напомнил о прежних договоренностях. Колокольцев был только первой целью. В его списке были еще шесть ведущих конструкторов. Вовремя разоблачили гада! Вот только, к сожалению, с Колокольцевым мы не успели… Давай договоримся так: если узнаешь, где именно проживает Поручик, дашь мне знать.

– Сейчас идет оперативная разработка, и я бы хотел…

– В твои оперативные разработки я не лезу, ты их заверши!

– Договорились.

– А знаешь, у тебя есть что-нибудь покрепче?

– Водка есть, – улыбнулся Максимов. – Закуску сейчас организую. Как тебе соленые огурцы, подойдут?

– Самое то!

Уже заканчивались третьи сутки ожидания, а Рыжий так и не появился. Дом-колодец стоял в окружении деревянных строений, возведенных наспех лет пятнадцать назад. В них не было ни геометрии, ни лоска, ни тем более архитектурной целесообразности. Низкорослые здания, натыканные бестолково, они словно брали в полон дом-красавец. А он, не обращая внимания на нашествие разросшихся деревянных жилищ, продолжал оставаться красавцем и притягивал к себе всеобщие взгляды.

Деревянные строения, бараки, сараи, амбары, соприкасаясь сторонами и вытягиваясь в короткие несуразные улочки, образовывали настоящие лабиринты, закоулки, тупички, проходные дворы. На многих бараках капитанскими мостиками возвышались голубятни, с которых местная шпана обозревала окрестные улицы. В сумраке они казались еще несуразнее, еще запутаннее. Контролировать подходы к дому-колодцу будет непросто, но Максимов всецело полагался на оперативников, имевших немалый опыт в подобных наблюдениях.

– Товарищ капитан, кажется, он, – проговорил Метелкин, указав на высокого прохожего, двигавшегося к арке между домами.

По описанию мужчина очень походил на Рыжего. Высокий, крепкого телосложения, в темно-коричневом зимнем пальто, руки держал в карманах, на голове меховая шапка. Обут в американские ботинки на толстой подошве. Из-за сумерек лицо не рассмотреть, но было понятно, что он очень напряжен. Посматривает по сторонам, явно чего-то опасаясь. Приостановился, закурил, на какое-то мгновение осветив хищное лицо. Однозначно профиль Кобзаря! И вновь фигура погрузилась в вечерние сумерки.

– Как только он войдет в подъезд, будем брать! – скомандовал капитан Максимов.

При приближении к арке шаги подозреваемого заметно замедлились. В какой-то момент даже показалось, что он остановится, но потом он вдруг ускорил движение. Широко распахнув дверь, вошел в подъезд. И тотчас ему на плечи насел старшина Гаврилюк, семипудовый молодец с кулаками-кувалдами, который повалил его на пол и грозным рыком предупредил:

– Лежать! Не рыпаться! А то хуже будет! – и принялся выворачивать задержанному руки.

– Да не крути ты! – взвыл неизвестный. – Руки вывернешь.

Подозреваемого поставили на ноги. Подошел капитан Максимов. С разбитого носа задержанного на воротник пальто капала кровь. Высокий, широк в плечах. Природной статью не обделен. Все как полагается. Вот только это был не Рыжий.

Стараясь не выдать разочарования, Максимов приказал:

– Обыщите его!

Из внутреннего кармана пальто вытащили толстую пачку денег. Уже кое-что. Разговаривать будет легче.

– Вот… Вместо паспорта временное удостоверение и пропуск на передвижение в комендантский час.

Максимов с интересом принялся изучать документ. Все печати наличествовали; на бумаге никаких потертостей; подписи, удостоверяющие подлинность документа, правильные.

– Почему нет паспорта? – спросил Максимов, пытаясь рассмотреть на лице задержанного нечто похожее на растерянность. Но тот держался с завидной выдержкой. На скуластом сухом лице не дрогнул ни один мускул.

– Немцы напирали, неразбериха была полнейшая! Все дороги скарбом и людьми были забиты, а тут еще и бомбардировки постоянные, – признался задержанный. – Еще в дороге немало приключений было… Невеселых! Паспорт пропал у меня как раз по дороге. А может, украл кто… Вот дали справку… Сказали, что временно, однако все никак не могут ее на паспорт поменять. Все какие-то проверки происходят.

Сказанному было объяснение. Существовал секретный циркуляр от 17 июля 1941 года, предписывающий проверять самым тщательным образом всех тех, кто прибывает в тыл без паспортов. В первую очередь следовало подробно выяснить обстоятельства утраты паспорта, установить, в каком месте он получен; отправить по адресу запрос и фотографию заявителя. И только после получения ответа, подтверждающего выдачу паспорта и тождественность фотографии, разрешалось выдавать запрашиваемый документ.

– Как давно вы находитесь в Москве? – продолжал напирать капитан. В случайности он не верил. С чего бы человеку, не имеющему паспорт, заходить в подъезд, который сейчас находится под присмотром сотрудников НКВД?

– Уже два месяца.

– Где остановились?

– Тетка моя здесь живет, на Ямской. Как только проверят, получу прописку, – заверил скуластый, выдержав недоверчивый взгляд капитана.

Вроде бы и говорил как подобает. И слова подбирал подходящие, но в задержанном присутствовало что-то настораживающее.

Паспортная система устроена строго. Мимо нее не проскочишь. Действовала как морской невод, заброшенный в воду, цепляла даже крошечную рыбку. Это только на первый взгляд могут показаться бессмысленными многочисленные проверки, перепроверки, допросы, выясняющие, казалось бы, самые очевидные вещи. В действительности это была многоуровневая система контроля, эффективно противостоявшая немецкой военной разведке и способная разоблачить фальшивый, даже самый надежный по виду документ.

– Как ваше имя? – спросил Максимов.

– А вы бы в справочку посмотрели, товарищ милиционер… не знаю вашего звания.

– Хотелось бы услышать от вас.

– Тузов Алексей Васильевич, 1910 года рождения. Еще что-нибудь? – добродушно спросил задержанный.

И тут капитан Максимов понял, что ему не нравится в Тузове. Точнее, с ним все было в порядке. Он был понимающим, выглядел вполне добродушно, имел железные нервы, к месту улыбался, где следовало, выглядел серьезным. Представлялся понимающим, не раздражался на действия милиции. Максимову не нравилась бумага, которую он держал в руках. За время войны он пересмотрел сотни удостоверений личности и такое же количество справок. Но ни один из документов не имел столь качественной и плотной бумаги, как этот. Обычные документы через месяц пользования замасливались, истирались по краям, ветшали, а этот продолжал оставаться новеньким, как если бы им не пользовались вовсе. А ведь и по цвету, и по толщине он был точно таким же, как и другие документы. Подписи руководителей органа и серийные номера тоже были в порядке.

Иван Максимов внимательно всмотрелся в документ. Серая обложка. На самом верху крупными печатными буквами коричневой полиграфической краской написано «Р.С.Ф.С.Р.». Немного ниже герб республики. А под ним очень крупными, в две строки, подчеркнутое двумя чертами, одной жирной, а другой очень тонкой, печатными буквами написано «УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ».

Стоп! А ведь под «Р.С.Ф.С.Р.» тоже должна быть тонкая черта. Куда же она тогда подевалась? Удостоверение было фальшивым, вне всяких сомнений.

– А ведь удостоверение у тебя фальшивое… господин Тузов. Или как там тебя еще называют…

В какой-то момент в глазах задержанного что-то поменялось. Всего-то на миг он предстал тем, кем являлся на самом деле. Но потом опять нацепил маску невозмутимого добродушного увальня, невесть каким образом оказавшегося в проходном дворе.

– Это какая-то ошибка! – возмутился Тузов.

– Не думаю. Знаешь, что с тобой будет, когда ты попадешь в контрразведку?

Задержанный промолчал.

– У тебя есть возможность избежать расстрела, если ты мне расскажешь все как есть! – продолжал Максимов. – Ждать не буду. Говори сейчас – или через час заговоришь в контрразведке.

Лицо Тузова, казалось, отяжелело.

– Что я должен сделать? – произнес он хмуро.

– Ответить на мои вопросы.

– Постараюсь.

– Ты идешь к Марусе?

– К ней.

– По поручению Семена?

– Да, – после короткой заминки ответил Тузов.

– Что он тебе велел?

– Я должен был сказать Марусе, что они встречаются на старом месте в четыре часа.

– Где это старое место?

– Я не знаю. Но его должна знать Маруся.

– Та-ак, предположим. Где живет Семен?

– Не знаю. Он находил меня всегда сам. Или приходил ко мне.

– Сколько вас таких в городе?

– Мне известно о трех группах.

– Сколько в группе человек?

– В каждой группе четыре-пять человек.

– Какое задание получила ваша группа?

– О цели задания знает только Семен. Все инструкции я получаю через него.

– Какие были задания?

– Пускать сигнальные ракеты над военными объектами во время авианалета…

– Еще!

– Потом устранили четверых матерых уголовников. Даже ума не приложу, зачем это ему было нужно… Может, разругался с ними или еще что. Иногда мне казалось, что своими действиями мы помогаем милиции.

– Как твое настоящее имя?

– Валетов Григорий Федорович.

– Значит, Тузов не случайно, – хмыкнул капитан Максимов. – Вижу, что с Тузовым перебор вышел. В какой школе абвера ты обучался?

– В Варшавской разведывательной школе.

– Как попал в плен?

– В сорок первом, под Смоленском. Артиллеристом служил. Наша батарея преграждала путь танковой колонне. Но по нам как дали залпом, так орудия в одну сторону полетели, а расчеты в другую… Я только вспышку увидел, а потом будто бы бетонной плитой накрыло. Очнулся – башка раскалывается. Осмотрелся – вокруг меня только разорванные тела. Рядом командир орудия лежал… Вроде бы ни царапинки на нем нет, только пилотка слетела. Думаю, живой! Перевернул его на спину, глаза у него раскрыты, а изо рта кровь хлещет. Взрывной волной все внутренности да кости переломало. Поднялся я… Куда идти, не знаю. И тут меня кто-то в спину ткнул чем-то острым. Повернулся, а это фриц мне стволом автомата тычет. Стоит, улыбается и что-то по-своему лопочет. Показывает что-то… Смотрю, еще наших трое стоят, руки за головой держат. Вот я к ним и присоединился. А далее мытарства продолжились… Сначала в один лагерь определили, прямо посреди поля разбили. Собрали нас человек пятьсот, огородили колючей проволокой и охрану поставили. Ни воды, ни жратвы не давали, думал, помру… Даже точно не скажу, сколько тогда людей померло. Солнце палит, спрятаться негде, нашел какой-то сук и им пробовал яму копать. Хоть какое-то укрытие. А когда больше половины народу полегло, так нас колонной повели на железнодорожную станцию, загрузили в товарняк и привезли в Чернигов. Помню, дождь шел холодный, буквально до нутра пробирал. Одежда на нас рваная, вся истлела давно, дыры с кулак. Тут на перрон вышел немецкий офицер и заговорил на чисто русском. Потом мы узнали, что это прусак из Кёнигсберга. Предки его русским царям не одно столетие служили, а когда революция началась, так они обратно подались. Сам тепло одет, на нем кожаный плащ с мехом, на голове капюшон. Ходит он вдоль строя и только ухмыляется. А мы все продрогли, пошевелиться боимся. Немцы с автоматами стоят, каждое наше движение контролируют. Вот он смотрит на нас, как мы ежимся, а потом говорит: «Кто из вас хочет сытно поесть, сладко выпить, переночевать в тепле и послужить великой Германии, шаг вперед!» Он не убеждал, никого не уговаривал, не угрожал, а просто предложил. – Было заметно, что рассказ дается Валетову непросто, воспоминания были тяжелыми. Неожиданно он замолчал, после чего хмуро продолжал: – Из строя вышли девятнадцать человек, среди них был и я. В ноябре сорок первого я уже был в разведшколе в Варшаве.

– В каком отделении проходил учебу?

– В отделении разведчиков-радистов, предназначенных для заброски вглубь СССР.

– Еще кто был заброшен с тобой?

– Назову всех, кого знаю, но мне бы хотелось точно знать, что вы сохраните мне жизнь.

– Суд учтет твои показания, но нас интересует Семен. Где он может быть? Вспоминай!

– Видел однажды в районе Маросейки. Он сделал вид, что не заметил меня.

– На Петровку его! Пусть посидит пока в камере. Мне тут еще кое-куда наведаться нужно, – произнес Максимов и вышел на улицу.

Капитан Максимов размышлял ровно столько, сколько тлела папироса, наполненная желтым ароматным табаком, а когда курево прогорело до конца, отшвырнул изжеванный бумажный мундштук в сугроб и зашагал к подъезду.

Нажав на кнопку звонка у знакомой двери, обитой черным дерматином, Иван принялся терпеливо дожидаться, когда ему откроют. Металлический поворот ключа; скрип отворяемой двери – и в проеме предстала Варлена. Еще буквально вчера самое дорогое существо на свете, а ныне – посторонняя женщина, которую, как выясняется, он совершенно не знал. Теперь они два чужих человека. Две параллельные, не пересекающиеся линии. Теперь она в самом деле походила на Марусю, и революционное имя Варлена ей никак не шло!

– Маруся, давай не будем усложнять, – хмуро произнес Максимов, проходя в квартиру. – Николай Кобзарь… или как там он себя называет… Семен. Направил к тебе человека и сказал, что хотел бы встретиться с тобой в четыре часа на старом месте. Меня интересует, где именно это место. И прошу тебя, не усугубляй!

– На Маросейке, семнадцать, там у него есть какая-то квартира на третьем этаже. Но не думаю, что он там живет.

– Разберемся. Если пойдет что-нибудь не так… пеняй на себя, – предупредил Максимов и вышел за дверь. – Я уже тебе не помощник!

Не доходя до Маросейки два квартала, Николай зашел в подъезд и, укрывшись под лестницей, вытащил спрятанную в углу старенькую замызганную сумку, из которой достал столь же плохонький плащ и помятую шляпу. Сняв с себя пальто с шапкой, он переоделся и, наклеив на лицо коротенькую седую бороду и усы, подхватив сумку, направился к выходу. Открыв дверь, Кобзарь вышел из подъезда сильно сгорбившимся и походкой немолодого человека направился в сторону Маросейки.

На душе было скверно, донимали недобрые предчувствия. Дойдя до своего жилища, убедился, что квартира находится под наблюдением: неподалеку припаркована машина, которой прежде здесь не бывало, в дальнем углу стояли двое мужчин и старательно делали вид, что ведут беседу. Спины выпрямлены, движения порывистые – обычные собеседники так себя не ведут и выглядят более расслабленными. Слившиеся с дворовыми постройками, в дальнем углу отыскались еще двое мужчин. С противоположной стороны дома лавочка, прежде ее не было, на которой сидел мужчина средних лет, одетый в старенькую шинель, и курил махорку. В нем не было бы ничего примечательного – сколько таких фронтовиков сидят у подъезда да курят! Его выдавал внимательный, все подмечающий взгляд. Наверняка в подъезде ему уже подготовили горячую встречу.

Цепляя носками асфальт, Николай побрел дальше, чувствуя, как спину буравят хмурые взгляды. Не доходя до дома, он свернул в переулок и, стараясь не ускорять движение, проследовал дальше и зашел в ближайший подъезд. Быстро поднялся на последний этаж и по чердачной лестнице прошел на крышу. Вытащив из сумки пальто и шапку, быстро переоделся, а старую одежду вместе с отклеенной бородой и усами положил под проржавленный лист жести. Быстро прошел по крыше к крайнему подъезду и спустился по чердачной лестнице в подъезд.

Снизу раздавались возбужденные женские голоса. Прислушавшись, Николай понял, что речь идет о каком-то Игоре Ивановиче, подвернувшем на улице ногу. Дождался, когда голоса умолкнут, а жильцы разойдутся по квартирам, спустился по каменной лестнице и вышел на улицу. Его никто не встречал. Все было тихо. Приподняв воротник, Кобзарь направился в сторону вещевого рынка, разместившегося на расчищенной площадке, где еще совсем недавно находились развалины двух жилых домов. Если за ним наблюдают, то в базарной толкучке легко затеряться и скрыться. Через четыре дня нужно прибыть в Ростов-на-Дону. Полковник Штольце сообщил, что для него в поселке Бессергеновка уже подготовлен коридор для перехода через линию фронта. Оставаться в Москве стало невозможно.

Николай Кобзарь как бы невзначай обернулся. Увидел, что по тротуару торопится мужчина, которого он заприметил еще десять минут назад на соседней улице. Таких совпадений не бывает, наверняка шел по его душу.

Вкрутившись в толпу, Рыжий старался идти быстро, чтобы скорее пересечь рынок и оказаться на противоположной стороне дороги, где можно за минуту затеряться в лабиринте деревянных строений.

Уже у самого выхода Рыжий столкнулся со стариком, склонившимся над прилавком.

– Ах ты злодей! – выругался старик, похлопав себя по карманам. – Украл у меня кошелек, а в нем лежали мои деньги и все карточки! Чем же я внуков буду кормить? – Неожиданно обеими руками он ухватил Кобзаря за рукав и неистово закричал, привлекая к себе внимание: – На голодную смерть всю семью обрекает! Милиция! Я вора поймал! Он украл у меня карточки!

Прежде чем Кобзарь успел что-то ответить, на него посыпались удары: справа, слева; отовсюду звучали злобные голоса:

– Ах ты поганец! Гад какой!

Кто-то сильно ударил его в скулу, потом еще раз. А старик, надрываясь, продолжал зазывать милицию:

– Он у меня карточки украл!

Лупили кулаками, сумками, тяжелыми предметами, подминали под себя. В какой-то момент Николаю показалось, что ему не удержаться – упадет на землю, и тогда его растопчут. В кармане лежал пистолет, до него следовало дотянуться, оружие – единственная возможность уцелеть. А там, когда толпа схлынет, броситься в проходные дворы.

Сунув руку в карман, Рыжий нащупал прохладную рукоять браунинга, но чья-то сильная рука перехватила его локоть и потянула вверх. Прозвучал громкий пистолетный выстрел, а следом за ним раздался начальственный окрик:

– Разойтись! Милиция!

Удары прекратились, народ покорно расступился, но кто-то очень сильный, повалив его на землю, продолжал выкручивать руки.

– Вот ты и попался! – услышал он торжествующий голос.

Рыжего подняли. Связали руки. Умело постучали по карманам, вытащили мелочь, фотографию. Вокруг него стояли крепкие молодые мужчины. Толпа, бесновавшаяся минуту назад, присмирела и теперь напряженно посматривала на парней, признав в них представителей власти.

Рядом с ними стоял старик, цеплявшийся за его рукав, и, добродушно посматривая по сторонам, угощался папироской. Кто-то поднес к его губам крохотный огонек, и он, поблагодарив, затянулся.

– Чего ты так орал? – укорил его рябой мужчина, стоявший рядом с ним. – Тебе же было сказано: нужно только держать. Ведь затоптать же могли! Народ сейчас злой, а за карточки кого угодно могут порвать!

– Перестарался малость, товарищ капитан. – Для старика он выглядел довольно крепко, был жилистым, такие обычно живут долго. – В следующий раз попробую поаккуратнее сработать.

– А потом, он ведь тебя и пристрелить мог, не подоспей вовремя старшина, – кивнул он в сторону рослого дюжего мужчины лет сорока пяти. – Да сунь ты в карман эту бороду! Не идет она тебе. Закончился маскарад!

– Вы кто? – хмуро спросил Кобзарь.

– Из контрразведки, – объявил рябой. – Долго мы тебя искали… Поручик. Кажется, так тебя в центре называли… Нам будет о чем поговорить.

– Как вы меня нашли?

– Что же ты плащ такой приметный носишь, да еще в краске перепачканный, – усмехнулся рябой. – Или тебя не учили в абвере, как выглядеть незаметным?.. Что у него в карманах?

– Фотографию нашли, товарищ капитан, – протянул снимок крепыш невысокого росточка.

Взяв фотографию, рябой одобрительно крякнул:

– Это твоя сестра? Варварой зовут?

– Что с ней? – сглотнув, хрипло сказал Кобзарь.

– С ней все в порядке, чего я не сказал бы о тебе. Столько лет она тебя искала, вот только никак не думала, что ты немцам служить станешь.

– Где она? – сдавленно произнес Кобзарь.

– Против немцев воюет. Школу снайперов окончила. Хочешь на нее глянуть? Дубровин, у тебя газета с собой, что ты мне показывал? Не раскурил еще?

– С собой, товарищ капитан? А что?

– Дай мне ее сюда.

Вытащив из пальто вчетверо сложенную газету, он протянул ее рябому:

– Возьмите, товарищ капитан.

Развернув газету, рябой указал на портрет улыбающейся девушки:

– Узнаешь? Варвара. Сестра твоя. Второй орден ей вручили.

Глянув на портрет, Николай прохрипел перекошенными губами:

– Живая… Вот и встретились мы с тобой, сестренка.

– Как зовут резидента?

– Я скажу, если вы сможете организовать мне встречу с сестрой.

– Обещаю помочь, а теперь говори.

– Он назвал себя Герасим Петрович, – отвернувшись, произнес Кобзарь. – Работает на заводе «Компрессор».

– С чего ты взял?

– Он не должен был знать о Колокольцеве, однако назвал его.

– Ладно, разберемся, кто такой Герасим Петрович.

Дверь открылась сразу после звонка. Максимов шагнул в квартиру, слегка потеснив взволнованную Варлену.

– Ты должна уехать из Москвы.

– Куда? – невольно опешила женщина.

– Куда угодно, желательно подальше. Лучше в Сибирь.

– Но почему? Я не хочу никуда ехать.

– Если ты не уедешь сегодня, то твоего завтра может уже не быть. Ты этого хочешь? – строго спросил Максимов.

– Нет, – отрицательно покачала головой Маруся.

– Тогда собирай вещи, документы, деньги. У тебя ровно пять минут. Не больше!

– Я поняла! – Маруся метнулась в соседнюю комнату и стала быстро вытаскивать вещи из шкафа и торопливо складывать их в чемодан.

– Куда ты думаешь ехать?

– В Тобольск. Там живет моя тетка. – Вытащила в прихожую чемодан, накинула пальто. – Я готова.

– Я отвезу тебя на вокзал, – подхватив чемодан, сказал Максимов. – Уезжай ближайшим поездом!

– Так и сделаю, – сказала Маруся, захлопнув дверь.

Проводив Марусю, Максимов поехал в Сокольники, теперь не казавшиеся ему такими чужими. Постучал в знакомую дверь. Очень опасался, что хозяйку не застанет дома, но дверь открылась, у порога его встречала Ирина.

– Здравствуй, Ирина. Впустишь?

– Конечно.

Иван Максимов прошел в жарко натопленную избу. В этой хате дров не жалели. Вновь возникло ощущение домашнего уюта. Приятно было видеть сияющие девичьи глаза.

– А знаешь, я к тебе не с пустыми руками. – Разжав ладонь, Иван показал ей сережки. – Это твои?

– Ой, – всплеснула Ирина руками. – Они самые! Откуда они у тебя?

– Надень серьги. И ни о чем больше не спрашивай.

Ирина подошла к круглому зеркалу, висевшему у двери, и, глядя в него, нацепила серьги. Развернувшись к Максимову, произнесла:

– Ведь это же улика.

– Теперь уже нет.

– Мне казалось, что я тебя больше не увижу.

– Ты ошибалась. Теперь я никуда от тебя не уйду. А еще я взял печенье. Именно такое, какое-ты любишь, – «Московское».

Нарком вооружения Борис Ванников приехал в Кунцево за пятнадцать минут до назначенной встречи. В прошлую встречу товарищ Сталин назначил ему встречу также на одиннадцать часов вечера, что он посчитал добрым знаком.

– Присядьте пока, Борис Львович… Скоро товарищ Сталин освободится, – произнес Поскребышев, личный секретарь Иосифа Виссарионовича, и вновь углубился в бумаги.

Поскребышева невозможно было увидеть праздно сидящим: на его столе всегда лежала кипа документов, с которыми он, как заправский мастеровой, разбирался очень ухватисто: фильтровал, маркировал, прошивал. Кому-то звонил, наставлял, напоминал о сроках. Но самое главное, Александр Николаевич обладал феноменальной памятью. Не существовало вопроса, на который он не сумел бы ответить. Поскребышев помнил содержание всех документов, которые прошли через его руки хотя бы однажды; его память цепко держала нумерацию всех протоков и состав участников всевозможных собраний и совещаний; участвуя в разработке военных операций, он держал в голове сотни цифр и деталей, без которых не обходится военная наука. Хмурый, сосредоточенный, он внимательно перечитывал документ. Подняв со стола огрызок синего карандаша, что-то отметил крупными буквами на его полях и отложил на край стола – на просмотр Верховному.

Нарком Ванников одобрительно кивнул и сел на один из стульев, стоявших вдоль стены. Достав из портфеля папку с документами, Борис Львович внимательно принялся пролистывать рисунки, графики, фотографии, тексты, напечатанные убористо. Разговор пойдет о новых вооружениях, уже поступивших на передовую, и о тех, что должны будут оказаться на фронте в ближайшие недели. Было о чем докладывать председателю Государственного комитета.

Модернизация продвигалась усиленными темпами. Весьма боеспособным зарекомендовал себя легкий танк Т-70, на основе которого создали самоходно-артиллерийское орудие СУ-76. А танк Т-34 значительно модернизировался: в последние месяцы заводы перешли на новую технологию – сварка брони под флюсом в целях упрочения корпуса; двигатели стали выпускать с улучшенной очисткой воздуха; трансмиссия с пятиступенчатой коробкой передач. Что касается его защищенности, то толщина верхней кормовой бронеплиты была увеличена с 40 до 45 мм, а толщина днища в лобовой части – с 16 до 20 мм. С модернизации КВ-1 появились тяжелые танки КВ-1с и КВ-85.

Ведутся интенсивные работы по выпуску в серию полковой пушки 76-мм. Прежде главными претензиями к орудию была ее низкая начальная скорость, но теперь этот недостаток устранили.

Ведутся серьезные работы по подготовке опытных образцов 152-мм гаубицы. И уже через месяц пройдут полевые испытания.

Стремительно развивалась инженерная мысль в авиации. Значительный прорыв произошел в разработке советского штурмовика ИЛ-2. С января 1943 года форсированные варианты двигателя АМ-38ф стали устанавливаться на все серийные штурмовики ИЛ-2, как одноместные, так и двухместные.

Уже с февраля самоходные артиллерийские установки СУ-152 выпускаются на базе танка КВ-1.

А уж бесствольные системы полевой реактивной артиллерии…

Черный телефон, зазвонивший на столе Поскребышева, заставил Банникова взглянуть на секретаря, поднявшего трубку. Некоторое время он слушал говорившего, а потом произнес:

– Он здесь, товарищ Сталин… Да, передам. – Секретарь положил трубку на рычаг телефона и посмотрел на Ванникова, застывшего в ожидании. – Проходите, товарищ нарком, товарищ Сталин ждет вас.

Ванников поднялся, одернул гимнастерку и, негромко постучавшись в дверь, вошел в кабинет Сталина. Поднявшись из-за стола, Верховный сделал шаг навстречу вошедшему.

– Как добрались, товарищ Ванников? – спросил Верховный главнокомандующий.

– Хорошо, товарищ Сталин, – ответил Борис Львович, пожимая мягкую и теплую ладонь Иосифа Виссарионовича.

– Располагайтесь, товарищ Ванников, – указал Сталин на стул, придвинутый к его столу.

За спиной Сталина на левой половине стены висела большая карта в деревянной раме, задернутая светло-коричневыми занавесками. На столе стояло три телефона: два из них в центре, а третий, немного больше других и с толстым основанием, – правительственной связи – по правую руку. В дальнем правом углу кабинета – деревянная этажерка, заставленная книгами.

Борис Львович прошел по мягкому ковру к стулу; дождался, когда товарищ Сталин опустится в кресло, и только после этого присел, продолжая держать в руке папку с документами.

– У меня к вам вот какой будет разговор, – слегка растягивая слова, заговорил Сталин. – Перед вами была поставлена задача увеличить выпуск гвардейских минометов. Как продвигаются дела?

– Три месяца назад на заводе «Компрессор» появилась новая модификация 300-мм ракеты М-31. Конструкторами был усовершенствован ракетный двигатель, вследствие чего значительно увеличилась дальность стрельбы – с 2800 метров до 4300 метров. Ракеты можно пускать с тех же рам, хотя они тоже претерпели изменения, и уже сейчас на конструкциях пусковых устройств размещаются не четыре ракеты, а шесть!

Взяв со стола курительную трубку, Сталин не спешил закуривать, внимательно слушал.

– Перед конструкторами стояла довольно сложная задача, – продолжал Ванников, – бандитами был убит один из ведущих специалистов, но коллектив сплотился и справился с поставленной задачей. Если говорить о производственных мощностях, могу сказать, что заводы «Компрессор», «Коминтерн», «Уралэлектро» загружены полностью. В прошлом месяце всеми заводами было выпущено 237 реактивных минометов. В этом месяце планируем выйти на 243. А в конце полугодия рассчитываем, что их будет уже 1659. Надеемся, что к концу сорок третьего года цифра увеличится как минимум на десять установок. Значительная часть приходится на долю тяжелых реактивных установок М-30. Если сравнивать с показателями сорок первого года, то выпуск гвардейских реактивных минометов увеличился почти в три раза.

Иосиф Виссарионович распечатал пачку папирос «Герцеговина Флор». Вытащив из нее три папиросы, привычно оторвал бумажные гильзы с табаком и высыпал его в чашечку курительной трубки. Приготовления были тщательные, иногда возникало ощущение, что набивать трубку табаком ему нравится куда больше, чем курить.

Выпустив на волю серую струйку дыма, Сталин заговорил:

– Боевые машины реактивной артиллерии очень помогли генералу армии Чуйкову под Сталинградом. В самый разгар ожесточенных боев многие гвардейские минометные полки производили до тридцати залпов в день, уничтожая и вражескую технику, и живую силу противника. По нашим данным, за период оборонительных боев под Сталинградом было произведено сорок пять полковых, тысяча четыреста дивизионных, тысяча сто двадцать батарейных залпов и сотни залпов отдельными боевыми машинами реактивной артиллерии. Все это хорошо. В стратегической наступательной операции «Уран» гвардейские реактивные минометы показали себя самым лучшим образом. Но мы должны смотреть дальше. Впереди у нас сражения за Харьков, Ржев!.. Наступил перелом в войне. Немец уже не тот, что в сорок первом, но он по-прежнему силен, – вновь пыхнул дымком Верховный. – И мы должны к концу года увеличить количество боевых машин реактивной артиллерии. Надеюсь, что Берлин они помогут взять с меньшими потерями.

– Понимаю вас, товарищ Сталин, – с готовностью отозвался нарком Ванников.

– Жду от вас результатов. Можете быть свободны.