Советская милиция. Эпоха порядка

Художник Павел Магась

© Шарапов В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Тихий июньский вечер мягко опускался на землю: затихала перекличка птичьих голосов, солнечный диск спешил найти себе укромное место, даже ветер ленился дуть в полную силу – природа, разомлев от тепла, готовилась ко сну. Город районного значения Ковылкино накрывали сумерки, его жители вслед за солнышком, как послушные утята вслед за мамой-уткой, спешили укрыться в своих жилищах. Не любили горожане разгуливать по городским улицам после заката. Не любили, и все тут.

Это в Саранске, с его почти двумя сотнями тысяч жителей, развитой промышленностью, городским центром и четырехэтажными зданиями, системой газоснабжения и первым в Мордовской Республике троллейбусом, люди обожали выставлять себя напоказ, дефилируя по центральным улицам республиканской столицы. Ковылкинцы же предпочитали проводить вечерние часы скромно, без лишней суеты и шума, в кругу семьи, в кругу друзей, ну или, на худой конец, в приятном одиночестве. Городок их хоть и занимал почетное третье место по численности населения Мордовии, но городских «замашек» к 1970 году еще не нажил, выгодно отличаясь скромностью от подобных ему собратьев. К двадцати одному часу все горожане, за исключением тех, кто работал на круглосуточных предприятиях, закрывались на все замки, устраивались у телевизоров и смотрели телепередачи.

На улицах можно было встретить случайных прохожих, припозднившихся, задержавшихся на работе или в гостях. Одной из таких прохожих была Наталья Рогозина, симпатичная русоволосая девушка семнадцати лет. В столь поздний для ковылкинцев час Наталья возвращалась из Дома культуры, особой гордости горожан.

Дом культуры на шестьсот пятьдесят мест построили четыре года назад, с тех пор он стал излюбленным местом сбора подростков и молодежи постарше. Кружки лепки из глины, резьбы по дереву, вышивки, студия изобразительных искусств, театральный кружок – в Доме культуры каждый мог найти применение своим талантам. И это в обычные дни, а сейчас, в первой декаде июня, работы в кружках было невпроворот: национальный праздник мордвы-мокши, что называется, «висел на носу». До празднования дня «Акша келу», в переводе с мордовского «Белая береза», оставалось четыре дня, а работы по подготовке главного национального праздника все не заканчивались.

Народные гуляния традиционно проводились в селе Вадовские Селищи, куда со всей Мордовии съезжались гости. В этот день на берегу реки Вад устраивали народные гуляния. Люди приходили, чтобы повеселиться, показать себя, попробовать блюда мордовской кухни, приготовленные искусными руками заботливых хозяек, или испытать свои силы в «борьбе на поясах».

На празднике «Белой березы» «борьба на поясах» занимала особое место: любой мог помериться силой с противником, и неважно, сколько ты весишь или какой у тебя рост: хватайся за кушак противника, не отпускай рук – и ты в двух шагах от победы. Положил противника на землю трижды, не оторвав руки от кушака, – значит, победил. А уж после тебе и почет, и признание. Еще одно название этого вида борьбы – «борьба медведей», потому и победителя до следующего года уважительно именуют «овтай», что на мордовском означает «медведь».

Но это развлечения для мужчин, а для девушек и малых ребят есть обязательная концертная программа. Подготовка к концерту на праздник «Акша келу» велась в каждом городе, городке, селе и поселке. Начиналась она с начала февраля, а к первым числам июня накал страстей доходил до предела. Руководители кружков сбивались с ног, пытаясь довести концертные номера до высочайшего уровня. Их добровольные помощники из числа старшеклассников тоже не отставали, выкладываясь на сто процентов. Столько всего нужно было продумать, столько организовать, подготовить костюмы, реквизит, декорации и прочие мелочи для выступления артистов… А еще продумать, как все это доставить в другое село, да чтобы по дороге декорации и реквизит не пострадали. Задача не из легких, вот и старались девушки и парни, оставаясь в Доме культуры до темноты, подделывая, подмазывая, упаковывая и подшивая то, что еще не было упаковано, подмазано и подшито.

Завершив все, что было запланировано на день, девушки и парни дружной гурьбой высыпали на центральное крыльцо Дома культуры, откуда малыми группками стали расходиться по домам. В местах, где на каждую тысячу километров приходится минимум одно режимное исправительное учреждение, поневоле учишься осторожничать – вот почему ковылкинцы не гуляли в одиночку. Каждый находил себе попутчика на весь путь до дома, а если таковых не находилось, группа, в которой собиралось самое большое количество людей, провожала тех, кто остался без компании. Этот день не был исключением: без четверти девять ватага ребят и девушек рассыпалась на группы и отправилась по домам.

Весело перекрикиваясь, ребята удалялись от Дома культуры, когда на крыльцо выскочила Наталья. Она задержалась, проверяя, на все ли костюмы фольклорного кружка нашили ажурную красно-желтую тесьму, которая пришла из Саранска накануне, и не успела никого предупредить об этом. Наталья покричала, пытаясь остановить друзей, но те отошли уже слишком далеко, а веселый девичий смех и басовитые голоса парней, травящих байки, перекрыли попытки девушки привлечь к себе внимание.

Бежать вдогонку Наталье показалось стыдным, и, подумав, она решила, что ничего страшного не случится, если на этот раз она дойдет до дома одна, тем более что идти-то предстояло всего ничего: по прямой до парковой зоны, огороженной невысоким штакетником, дальше через проезжую часть до магазина промтоваров, затем свернуть налево и пройти еще один квартал до места, где начинается частный сектор, а там до дома рукой подать.

«Путь знакомый, переживать не стоит», – успокоила сама себя Наталья, сбежала с крыльца и пошла по направлению к парку.

Хоть девушка и убеждала себя, что беспокоиться не о чем, холодок упорно полз по спине, а ноги сами ускоряли шаг. Добежав до парка, внутрь Наталья не вошла, предпочла двигаться по узкой дорожке, идущей вдоль проезжей части. Пешеходов на дорожке видно не было, зато, в отличие от парка, улицу освещали фонари. Каблучки новых Натальиных босоножек отстукивали четкий ритм, сердце вторило в такт каблучкам, от быстрой ходьбы в ушах звенело, но и через этот звон девушка смогла услышать странный звук, доносящийся со стороны парка.

Наталья не остановилась, но слух ее обострился. Сначала она услышала хруст ломающихся веток, затем торопливые шаги по вскопанной земле газона, после – какое-то хлюпанье, как будто человек с заложенным носом изо всех сил старался не шмыгать, но и стерпеть тоже не мог, вот и втягивал сопли украдкой.

«Да что там такое происходит? – промелькнуло в голове Натальи. – На животных или птиц не похоже, но ведь сейчас там просто некому быть! Кто тогда издает все эти звуки?»

Как ответ Натальиным мыслям, со стороны парка снова послышалось какое-то движение. Воображение девушки мгновенно отозвалось на невысказанный вопрос, начав рисовать в голове картины одна ужаснее другой, пугающие своей натуралистичностью, заставляющие сердце сжиматься от страха. Точно так, как тогда, в лесной глуши, когда она, пятилетняя девочка, стояла у бездыханного тела своей соседки и не могла отвести взгляд. Этот образ и сейчас перекрывал все картины, которые подбрасывал ей испуганный мозг. А как иначе?

Тогда она с бабушкой, Агафьей Тихоновной, отправилась в лес по грибы. Настроение шикарное, да и каким оно может быть в пять лет, когда ни школа, ни бытовые заботы не тревожат ум! В этом возрасте каждый цветок с полосатой пчелой, пристроившейся на лепестках, каждая ягодка, сорванная украдкой от строгой «бабуси», как за глаза называла Наталья свою бабку, каждый гриб, пусть и несъедобный, вызывали восторг.

Она шла чуть поодаль от бабуси и казалась себе жутко важной и невероятно взрослой. Грибок за грибком, шажок за шажком – и Наталья углубилась в лес слишком далеко. А когда поняла это – испугалась. Агафьи Тихоновны не видно, а вокруг тишина такая, что слышно собственное дыхание. Стараясь не поддаваться панике, маленькая Наташа все шла и шла, надеясь выйти на тропинку, с которой свернула. Но тропинка все не появлялась, девчушка уже готова была расплакаться, и тут впереди она увидела что-то яркое. Красный сарафан в белый горох – этот сарафан два дня назад она видела на соседской девушке Глаше. Радостно смеясь, Наталья побежала вперед, размахивая корзинкой и громко крича: «Глаша, Глаша, а вот и я!» Она подбежала к дереву, за которым увидела сарафан, обогнула его и застыла как вкопанная.

Соседская девушка Глаша была там, но то, что она не поможет заблудившейся Наташе, девочка поняла сразу. Глаша не стояла за деревом, она на нем висела. Толстая ветка проткнула живот и удерживала тело в вертикальном положении. Вокруг раны роились насекомые, яростно жужжа и отгоняя друг друга от тела. Толстые синеватые колбаски кишок свисали до колен, а красивый подол сарафана кровь пропитала так, что белые горошины слились с общим красным фоном.

Но самое ужасное было не это. Самым ужасным для маленькой девочки оказалась гримаса боли и страха, застывшая на лице соседки. А еще ее волосы. Ранее иссиня-черные, они вдруг стали белее, чем у бабушки Агафьи Тихоновны. Когда до Наташи дошло, что ее соседка мертва, она открыла рот и громко закричала.

Наталья толком не помнила, как ее нашла бабуся, не помнила, как оказалась в районной больнице, и вообще плохо помнила, что было потом. Спустя годы она узнала, что Глашу убил беглый преступник, разрезав ей живот и надругавшись над телом, подвесил, как мясную тушу, на дереве. Что она действительно помнила хорошо, так это ощущение незащищенности, которое преследовало ее долгие годы, а порой нагоняло и по сей день. Со временем Наталья научилась справляться с паникой и вести активный образ жизни, она научилась переключаться и выталкивать из головы дурные мысли. А что еще ей оставалось? Ведь невозможно дрожать от страха всю жизнь.

Вот и сейчас, при первых признаках нарастающей паники, Наталья попыталась приструнить разыгравшееся воображение.

«Не выдумывай, – мысленно произнесла она. – Нет там никого и не может быть. Иди своей дорогой и не оглядывайся. Все будет хорошо». Но в глубине души Наталья знала: хорошо уже не будет. Никогда.

Со стороны парка снова послышался звук. Наталья машинально прибавила шаг, каблучки зацокали громче, и это напугало девушку. «Так ты только больше внимания к себе привлечешь, – ругала она себя. – Сними босоножки. Лучше потерпеть позор, если кто-то увидит тебя босой, чем висеть на дереве, как…»

Мысль Наталья не закончила, слишком ужасной она казалась, но босоножки с ног сбросила. Подхватив их за ремешки, девушка пошла еще быстрее. До заветного перекрестка оставалось не больше пятидесяти метров. Стоит оставить парк с таящимися в нем опасностями позади, и страх уйдет. Непременно уйдет.

Она споткнулась о здоровенный булыжник, непонятно откуда взявшийся на заасфальтированном тротуаре, сильно ударилась большим пальцем правой ноги и негромко вскрикнула от боли. Ей пришлось остановиться, чтобы потереть ушибленное место. Но не успела она нагнуться, как снова услышала шум. Теперь Наталья явственно различила крадущиеся шаги, но вместо того, чтобы припустить бегом, она вдруг застыла на месте. Ноги не слушались, руки задрожали, глаза сами собой закрылись. Девушка выпрямилась, вытянулась в струнку, но глаза не открыла. Просто стояла и ждала своей участи.

Вскоре она поняла, что тот, кто был в парке, теперь находится за ее спиной. Он ее не коснулся. Пока не коснулся. Наталья ощущала его дыхание на своей шее. Его запах достиг ноздрей, заставив вздрогнуть всем телом. Затем тяжелая рука легла на плечо девушки, она осела вниз. Голова закружилась и сознание померкло.

«Хорошо, что я ничего не почувствую», – было последней мыслью девушки, но в этом она ошибалась.

– Анатоль Николаич, вы идете? Машина ждет.

Молодой лейтенант в новенькой с иголочки милицейской форме нетерпеливо топтался возле дежурного «уазика» и едва сдерживался, чтобы не подпрыгивать на месте. «Ну чего он там возится? Двадцать минут потеряли. Так и дождется, пока саранские следаки прикатят и заберут у нас дело», – сердито сверкая глазами, думал он.

Но тот, к кому были обращены слова, и ухом не повел, продолжая стоять на границе проезжей части и парковой зоны. Взгляд его блуждал по тротуару, по близлежащим кустам, устремлялся в глубину парка и вновь возвращался к тротуару. Лейтенант был прав: надо было уходить, но что-то удерживало капитана на месте.

Капитан юстиции следователь Паршин Анатолий Николаевич служил в Ковылкино около трех лет, а до этого работал в Ростовской области, печально знаменитой разгулом преступности. Но и там ему не доводилось видеть такого зверства, какое произошло этой ночью в мирном заштатном районном центре.

Вызов в парк оказался вторым за ночь, вернее, за четыре часа истекшей ночи. Первый звонок поступил в ноль часов пятьдесят минут. Звонивший так волновался, что не смог толком объяснить, что произошло, но дежурный, перестраховавшись, помимо выездной бригады вызвал сразу и следователя Паршина.

На место происшествия выехали втроем: сам Паршин, оперуполномоченный Валеев и его стажер, младший лейтенант Сидоркин. Вечный старлей Валеев – опер с тридцатилетним стажем, которому язык не давал продвигаться по карьерной лестнице. Всякий раз, когда дело доходило до очередного звания, язык впутывал его в такие неприятности, что начальнику Валеева подполковнику Яценко с трудом удавалось сохранить старлею прежние погоны. Разница в двадцать лет и подчиненное положение Валеева не мешали следователю и оперативнику поддерживать с ним дружеские отношения не только на работе, но и вне ее.

Что касалось младшего лейтенанта Николая Сидоркина, то в части мало кто относился к нему всерьез. Слишком молодой, слишком суетливый, чрезмерно болтливый и абсолютно не знакомый с субординацией – вот примерный портрет младшего лейтенанта, прибывшего в Ковылкино по распределению после окончания Школы милиции. В участковом отделе никто и думать не думал, что парнишка продержится на этом месте больше недели. Но неожиданно для всех старлей Валеев взял над ним шефство, и вот уже четыре месяца парень таскался за оперативником как приклеенный, впитывая каждое его слово.

Разношерстная группа прибыла на место происшествия в час пятнадцать ночи. От районного отдела милиции, расположенного на улице Пролетарской, до улицы Железнодорожной – пара километров, больше времени ушло на сборы, чем на дорогу. Как только их «УАЗ» подъехал к повороту на нужную улицу, впереди замаячила фигура. Долговязый мужчина энергично размахивал руками, привлекая внимание. «УАЗ» остановился, съехав на обочину, и мужчина припустил бегом к машине.

Паршин, первым оказавшись на пути бегущего, перехватил его и развернул лицом к себе.

– Спокойно, товарищ, – негромко произнес он. – Милиция на месте, можете выдохнуть. Вы нас вызвали?

– Да какое тут спокойствие! Пойдемте скорее! Покажу, где все случилось, хочу убраться отсюда далеко и надолго!

– Не так быстро, – остановил его Паршин. Он понимал, что в таком состоянии мужчина как свидетель ни на что не годен, и предпочел потратить лишних десять минут на то, чтобы тот пришел в норму. – Для начала представьтесь.

– Что? При чем тут мое имя, когда там, – мужчина сделал паузу и махнул рукой в неопределенном направлении, – такое!

– Назовите ваше имя. Что вы делали в такой час в глухом месте?

Мужчина огляделся. Место и правда выглядело глухим: улочка-тупичок, без единого фонаря, с заросшими в человеческий рост бурьяном и кустарником палисадниками. Вдоль улицы-тупичка идет железнодорожная ветка, явно заброшенная, вдобавок ко всему дальше по центру дороги разрыта траншея, и появилась она здесь однозначно не вчера, а лет несколько назад.

– Место глухое, – повторил мужчина и вдруг содрогнулся всем телом. – Боже милостивый! А мои дети ходят по этой улице каждый день! Как подумаю…

Он не договорил, поднял руки, прижал ладони к глазам и сильно надавил. Следователь Паршин решил, что таким образом мужчина пытается справиться с навернувшимися слезами. Он выждал несколько секунд, затем тронул мужчину за плечо:

– Товарищ, прошу вас, соберитесь! Мы приехали разобраться!

– Да-да, простите, – мужчина опустил руки, плечи его поникли, и весь он словно сдулся, как воздушный шарик. – Что вы спрашивали?

– Ваше имя и что вы делали в этом тупике в час ночи? – повторил Паршин.

– Меня зовут Гвоздков Александр, – представился мужчина. – Я живу неподалеку, чуть дальше по улице мой дом. Вон, у него шиферная крыша раскрашена во все цвета радуги.

Мужчина указал рукой, Паршин зафиксировал взглядом дом и снова перевел его на Гвоздкова.

– В прошлом году собрался крыть шифером, подготовил его во дворе, да все руки не доходили. Дети, у меня их пятеро, нашли в сарае три банки с краской и «помогли» отцу. Раскрасили все до единого листа. Теперь наша крыша напоминает радугу. Представляете? – Мужчина улыбнулся, и такая нежность сквозила в этой улыбке, что Паршин сразу понял, насколько сильно тот любит своих детей.

– Так что тут произошло? – Капитан решил не комментировать эпизод с крышей. – Зачем вы вышли на улицу так поздно?

– Грубиян, – коротко бросил Гвоздков.

– Простите – что? – Паршин в недоумении посмотрел на мужчину, соображая, что такого грубого было в его словах.

– Ох, нет! Простите. – Мужчина улыбнулся печальной улыбкой. – Грубиян – это наш пес. Шесть лет уже как прибился к нашему двору, малюсенький был, а теперь вымахал будь здоров. Дворняга, но умный. После десяти вечера на улицу ни ногой, а тут как с цепи сорвался. У калитки крутится, скулит, землю роет. Я его и так и сяк приструнить пытался, даже пригрозил, что на цепь посажу, хотя у нас и цепи-то отродясь не было, а он не унимается. Потом вроде утих. Я обрадовался, пошел домой, достал газету. Сколько читал, не знаю, но потом вспомнил, что воду Грубияну не сменил. Вышел во двор, а собаки нет. Этот негодник раскопал под забором яму и сбежал. Я, естественно, пошел его искать. Он хоть и беспородный, но дети его любят, так что пришлось собираться на поиски.

– Почему вы не дождались утра? Вернулся бы ваш пес.

– Места здесь неспокойные, – ответил Гвоздков.

– Что было дальше? – Паршин оставил тему с собакой.

– Я прошел несколько раз вдоль дороги, позвал пса. Когда проходил мимо дома деда Ковыля, услышал, как кто-то скулит. Я решил, что это Грубиян, застрял, видать, выбраться не может. У деда Ковыля калитка никогда не запирается, вот я и вошел. Обошел дом, и тут мне навстречу наш Грубиян выскочил. Я его погладил – и во что-то липкое вляпался. Поднял руку, посветил фонариком, а она вся в крови. Я бегом за дом, а там…

Произнести страшные слова Гвоздков так и не сумел. Паршин похлопал его по плечу, махнул рукой оперативнику и его стажеру и двинулся к дому деда Ковыля. Они миновали калитку, обогнули дом, прошли чуть дальше к забору и увидели то, что до этого видел Гвоздков.

Опер Валеев тихонько присвистнул:

– Черт возьми, да здесь настоящая бойня!

Стажер Сидоркин громко ахнул и зажмурился. А следователь Паршин смотрел во все глаза и пытался сообразить, какое животное могло так поглумиться над телом. Разумеется, слово «животное» он использовал в переносном смысле, так как и без эксперта видел, что раны на теле жертвы механического, а не природного происхождения.

– Это дед Ковыль? – Паршин повернулся к Гвоздкову.

Тот коротко кивнул и после небольшой паузы добавил:

– Скорее, то, что от него осталось.

Гвоздков не преувеличивал. Тело деда Ковыля в буквальном смысле превратили в месиво. Злоумышленник или злоумышленники действовали грубо и жестоко. Они искромсали кожу на теле пожилого человека ручной пилой, которая валялась чуть в стороне. Одежда свисала кровавыми клочьями, под действием зубьев пилы превратившись в лохмотья. Мужчина лежал спиной вверх, правая рука подогнута под живот, левая нога неестественно вывернута. С того места, где стоял следователь Паршин, лица потерпевшего видно не было, нужно было обойти тело и взглянуть с другой стороны, но он почему-то медлил.

– Криминалистов вызывать? – услышал он за спиной голос Валеева.

– Непременно, – не поворачивая головы, ответил Паршин. – Езжай в отделение, бери всех, кого застанешь. И Сидоркина забери, рано ему на такие зверства смотреть.

Валеев фыркнул, но приказ командира выполнил. Засунул Сидоркина в машину и поехал обратно в участок. Паршин остался осматривать место происшествия и попытаться разобраться в сути преступления. В конце концов, Ковылкино – это не Ростов и не Одесса, где разгул преступности никого не удивлял и жестокость преступлений казалась неотъемлемой частью одесско-ростовского быта. Но откуда такое здесь? Гастролеры? Вряд ли… Ковылкино для гастролеров слишком мелко, здесь толком не поживишься. Месть? Возможно. Про деда Ковыля им еще ничего не известно, вполне возможно, что при жизни он вполне мог нажить себе врагов. Случайное нападение? И такое бывает. Пришел упырь со стороны, увидел деда с ножовкой во дворе, в голове переклинило – и давай крошить направо и налево.

Этот вариант нравился Паршину меньше всего, но сбрасывать его со счетов следователь считал преждевременным. Почему не нравился? Да потому что отыскать таких преступников сложнее всего. С жертвой преступника ничего не связывает, логике его поведение не подчиняется, последствия его не тревожат, и вообще ничего человеческого в таких субъектах нет ни капли. Или следователь Паршин совсем ничего не понимает в криминалистике, в психологии преступников и в жизни в целом.

Валеев вернулся через полчаса, столько времени потребовалось, чтобы съездить в соседний район – забрать из дома лучшего в округе эксперта-криминалиста и патологоанатома в одном лице. Доктор Бровкин, как патологоанатома именовали в отделении, предварительное заключение дал через пятнадцать минут после начала осмотра.

– Друга вашего задушили, – заявил он. – Все остальные раны нанесены уже после смерти. Не скажу, знал ли преступник, что кромсает мертвое тело, но психика у него явно не в порядке.

Время смерти доктор Бровкин обозначил в диапазоне между восемнадцатью и девятнадцатью часами вечера прошлого дня.

– Странно, что соседи ничего не слышали, – удивился Паршин. – В шесть часов люди как раз с работы возвращаются, но никто не встревожился. Кроме Грубияна.

– Какого грубияна? – переспросил патологоанатом.

– Грубиян – кличка собаки, принадлежащей свидетелю, который вызвал милицию, – пояснил Паршин.

– Интересный выбор, – заметил патологоанатом. – И кому же он нагрубил?

– Без понятия, – пожал плечами Паршин. – Меня больше интересует, кому так насолил дед Ковыль.

– Хм, тоже странное имя, – доктор Бровкин поднял глаза на следователя, ожидая пояснений, но у того не было ответа на вопрос, откуда у деда взялось это странное прозвище. Поняв это, эксперт покачал головой и вернулся к осмотру.

Он делал свою работу, а по ходу дела выдавал комментарии. Следователь Паршин знал эту особенность, поэтому ловил каждое его слово, делая записи в блокноте. Всякий раз, когда он работал с доктором Бровкиным, эти самые записи приносили гораздо больше пользы, чем официальный отчет патологоанатома. Но на этот раз закончить работу вместе с патологоанатомом следователь Паршин не успел.

В три часа сорок три минуты из отдела милиции прибежал гонец с дурной вестью: в парке неподалеку от нового Дома культуры найдено тело молодой девушки. Парк был их территорией, поэтому на Железнодорожной пришлось спешно заканчивать и ехать на новое происшествие.

В парк прибыли около четырех утра. Выяснилось, что тело нашел отец девушки. Когда дочь не пришла домой в положенное время, он отправился на ее поиски. Расспросив всех друзей, знакомых и приятелей, он понял, что с дочерью стряслась беда, и пошел по пути, которым должна была возвращаться Наталья. Дважды его попытки ни к чему не привели, на третий раз он, повинуясь внутреннему порыву, свернул в сторону и буквально через тридцать метров наткнулся на тело дочери.

Милицию вызвал сторож детского сада, расположенного в одном здании с поселковой администрацией на улице Песчаной. Когда приехал милицейский «уазик», сторож стоял на коленях возле безутешного отца и придерживал того за плечи. Отец держал бездыханное тело дочери на руках и раскачивался из стороны в сторону, словно баюкая девушку.

– Он все кричал и кричал, – объяснял сторож. – Я на этот крик и прибежал. Я тут сторожем в садике. Сегодня как раз моя смена, а погода, сами видите, к прогулкам располагает. Вот я и вышел на улицу, понимаешь… Сел на веранду, воздухом дышу и вдруг слышу: крик. Да такой громкий – просто жуть! Я сразу понял: не иначе, убили кого. По другим причинам человек так выть не станет. Ну, вскочил я и побежал что есть мочи к парку. Почему бежал? Шут его знает. Может, надеялся, что помочь успею. Но какое там! Все страшное еще до того, как он сюда добрался, – сторож кивнул на обезумевшего отца девушки, – уже случилось. Вот такое дело, понимаешь…

Сторожу было за семьдесят, небольшой рост и длинные седые волосы, плавно переходящие в бороду, делали его похожим на сказочного гнома. Глядя на картину неизбывной скорби, следователь Паршин в буквальном смысле вознегодовал: «И откуда только берутся упыри, способные на такое? Ведь когда-то и они были детьми. Или нет?»

Отмахнувшись от посторонних мыслей, капитан принялся восстанавливать картину событий.

Спустя час, после того, как на месте происшествия поработали бригада криминалистов и все тот же судмедэксперт-патологоанатом доктор Бровкин, у следователя Паршина начала прорисовываться картина невеселых событий. По словам эксперта, девушку убили здесь, в парке. Пробили булыжником голову, причем били до тех пор, пока затылок не превратился в месиво из мозга и костей, хотя, чтобы лишить ее жизни, хватило бы и пары ударов. Следов волочения бригада не обнаружила. Это давало повод считать, что пришла сюда жертва точно своими ногами. Возле тела валялась сумочка из простенькой холщовой ткани, обшитой бисером. Содержимое сумочки рассыпано по земле, сама сумка, будто в раздражении, отброшена в сторону.

«Неужели это зверство сотворили только ради грабежа?» – размышлял следователь. В голове подобное не укладывалось, и он все пытался найти следы чего-то, что подсказало бы ему истинную причину преступления.

А потом появился новый гонец из отдела. Третий вызов, и все в одном микрорайоне!

На этот раз труп нашли на территории Братской могилы на Примокшанском кладбище, буквально в километре от парка, где находилась выездная бригада. Приняв вызов, Паршин подтвердил, что отправится на очередное место происшествия немедленно, и даже начал собираться, но, дойдя до границы парковой зоны, вдруг остро ощутил, что уходить с территории парка пока рано. «Что-то я упустил… – вертелась в голове навязчивая мысль. – Что-то очень важное, способное объяснить. Стоит сейчас уйти, и ощущение будет потеряно, место преступления затоптано, а главная улика, которая помогла бы расследованию, уничтожена».

Он медлил, продолжая осматривать близлежащие кусты, тротуар, траву и деревья. Он надеялся, что подсознание зафиксирует картину не хуже фотоаппарата и, возможно, впоследствии важная улика всплывет в памяти.

– Анатоль Николаич! Пять тридцать, полчаса как вызов поступил, – не выдержав, напомнил молодой лейтенант и призывно распахнул дверцу «уазика».

– Да иду я, иду! – Паршин развернулся и зашагал к машине. – И когда только ты, Валеев, его субординации обучишь? Где это видано, чтобы молодой летеха капитана по имени-отчеству звал? – забираясь в кабину, ворчал Паршин.

– Ничего, обучится в свое время, – усмехнувшись, пообещал Валеев. – Вот научу его преступников выслеживать, потом и к субординации перейду.

– Ладно, проехали. Что там по новому убийству?

– Да непонятно пока. Звонок поступил от смотрителя кладбища. Он заявил, что на вверенной ему территории обнаружен криминальный труп.

– Так и сказал – «криминальный труп»? – Паршин удивленно поднял брови.

– Может, и не так, я с ним не разговаривал. Так мне передали из отдела. Других подробностей не знаю, неизвестно даже: мужчина или женщина. – Валеев нахмурился. – И что это на них нашло? Третье преступление за одну ночь.

– На кого – «на них»? Уверен: все три преступления – дело рук одних и тех же преступников. Никогда не поверю, что три банды в радиусе четырех километров в одно и то же время орудовать задумали, – высказал свое мнение следователь Паршин. – Два трупа – еще куда ни шло, но три – это уже перебор. Руку даю на отсечение: все три преступления взаимосвязаны.

– Ого! Всех троих один и тот же преступник угрохал? – вновь позабыв о субординации, вклинился в разговор Сидоркин. – И зачем ему это надо?

– Хороший вопрос, Коля. Вот как только узнаем ответ, так сразу все и выясним.

– А что вас волнует, товарищ капитан? – став вдруг непривычно вежливым поинтересовался Сидоркин.

– Кто все это натворил, разумеется, – скрывая улыбку, ответил Паршин и приказал водителю: – Все в сборе, поехали.

Дорога заняла не больше десяти минут, так что проанализировать собственные ощущения следователь Паршин не успел.

Прибыв на кладбище, он первым вышел из машины, прошел по дорожке к центральным воротам и только тогда увидел мужчину, одиноко стоящего у ограды. «Он нашел тело», – догадался Паршин и прибавил шаг.

– И чего это сегодня мужикам не спится? – проворчал под нос Валеев. – По их милости всю ночь по округе колесим.

– Не ворчи, Валеев, такая у тебя работа, – приструнил его Паршин.

– Да знаю я, – беззлобно огрызнулся Валеев. – Только никуда бы трупы до утра не делись, на мой взгляд, нет никакой нужды всю ночь бегать от одного жмурика до другого.

На этот раз капитан Паршин бросил на Валеева более суровый взгляд, и тот сразу притих.

Мужчина, стоявший у ограды, при виде милицейского «уазика» оттолкнулся от чугунной решетки и быстро пошел навстречу группе. Поравнявшись с Валеевым, он коротко кивнул и спросил:

– Вы здесь главный?

– Старший лейтенант Валеев, уголовный розыск, – представился тот. – Что здесь произошло?

– Вы главный? – мужчина повторил свой вопрос, игнорируя вопрос Валеева.

– Нет, я оперативный работник, – нехотя признался Валеев. – Если вам нужен тот, кто отдает команды на выезде, обращайтесь к товарищу капитану. – Валеев указал рукой на Паршина.

Мужчина оглядел капитана Паршина с ног до головы и снова перевел взгляд на Валеева. Оперативнику он явно не поверил, полагая, что более зрелый возраст должен указывать и на более высокое звание. Сам незнакомец выглядел весьма солидно, особенно для глубинки вроде Ковылкино. Внешне ничего примечательного: средний рост, средний вес, волосы русые, глаза зеленые. Но его стрижка – волосок к волоску, несмотря на ранний час, и легкий аромат дорогого парфюма выдавали в нем столичного чиновника. Спортивный костюм, явно заграничного качества, с тремя полосками на рукавах и штанинах, синие кроссовки все с теми же полосами – в ковылкинском магазине такими не отоваришься.

«И откуда же тебя к нам занесло, такого пижонистого?» – мысленно задал вопрос Паршин и шагнул навстречу.

– Здравствуйте, товарищ, – произнес он. – Следователь Паршин Анатолий Николаевич. Могу я узнать, для чего вам «главный»?

– Вы следователь? – Мужчина в очередной раз перевел недоверчивый взгляд с Паршина на Валеева. – А он оперативник?

– Все верно. Я следователь, при вызове на место происшествия мне подчиняются оперативные сотрудники, стажеры, эксперты-криминалисты и остальные сотрудники милиции, так что если вам действительно так сильно нужен «главный», то он перед вами, – терпеливо объяснил Паршин.

– Главный мне нужен для того, чтобы не пришлось сорок раз пересказывать цепочку событий. Я не первый день живу на свете и знаю, как все устроено. Сначала тебя допрашивает патрульный, потом он решает, что сведения слишком важные, и вызывает оперативника. Тот, выслушав рассказ, отправляется к следователю – и так далее, а свидетелю раз за разом приходится пересказывать одну и ту же историю. Так вот, времени свободного у меня нет, поэтому прошу вас отнестись к моему требованию с уважением.

– Мы относимся к вашему требованию со всем уважением, – заявил следователь Паршин. – Итак, ваше имя?

– Сысоев Вадим Сергеевич, – представился мужчина, – первый помощник секретаря райкома партии в Хамовниках, в Москве.

Слова его звучали слишком напыщенно для такой глубинки, как Ковылкино, а учитывая текущие обстоятельства, еще и глуповато, как если бы десятикласснику вдруг вздумалось бахвалиться перед первоклашками. Паршин и Валеев переглянулись. Валеев едва заметно улыбнулся и пожал плечами, давая понять, что уступает следователю право решать, что делать с этим товарищем.

Паршин нахмурился, оттеснил Валеева чуть в сторону и, встав перед Сысоевым, задал первый вопрос:

– Вадим Сергеевич, это вы вызвали милицию?

– И да и нет, – ответил Сысоев. – Тело обнаружил я, но звонок сделал мой отец.

– Ваш отец? Где он сейчас? – спросил Паршин и огляделся в поисках второго свидетеля.

– Он в сторожке. – Сысоев досадливо поморщился, в очередной раз осмотрел следователя Паршина с головы до ног и наконец, смирившись, что придется иметь дело с тем, кого прислали, предложил: – Пожалуй, будет лучше, если я расскажу все с самого начала.

– Не возражаю, – согласился Паршин.

– Постараюсь не слишком вас задерживать, – пообещал Сысоев и приступил к рассказу.

В районный город Ковылкино столичный гость приехал позавчера навестить отца, который переехал из Саранска в Ковылкино пять лет назад. По приезде отец Сысоева сразу устроился на Примокшанское кладбище смотрителем, заняв прилагающийся к должности небольшой деревянный домик. Домик располагался на территории кладбища, у центральных ворот. Раз в год во время отпуска сын приезжал к отцу на побывку и в это время жил вместе с ним в домике смотрителя. Чтобы поддерживать форму, Сысоев и на отдыхе вставал рано и каждый день ровно в четыре тридцать отправлялся на пробежку. Здесь, в Ковылкино, он бегал одним и тем же маршрутом: от домика смотрителя вдоль северной ограды кладбища до дальних ворот, затем через ворота до монумента на Братской могиле, а затем обратно – до дальних ворот, чтобы возвратиться к домику уже вдоль южной ограды кладбища. Но в этот день ему пришлось нарушить традиции и прервать пробежку.

Монумент на Братской могиле виден издалека, так как в четыре стороны от него расходятся довольно широкие пешеходные дорожки, которые просматриваются от забора до забора. Свернув на дорожку, ведущую в центр кладбища, Сысоев понял, что с монументом что-то не так. Сначала он подумал, что у нерадивой хозяйки ветром унесло простыню, которую она повесила сушить, простыня зацепилась за монумент и теперь болтается на верхушке. Затем решил, что какие-то хулиганы водрузили на монумент пугало, видимо полагая, что это забавно. И только подбежав ближе и обогнув основание, Сысоев понял, что шуткой здесь и не пахнет: на остроконечной мраморной стеле головой вниз висело тело. Странное белое одеяние развевалось на ветру, придавая и без того жуткой картине зловещий оттенок.

– Когда я понял, что передо мной труп, я сразу отправился в сторожку к отцу и велел ему вызывать милицию, – закончил рассказ Сысоев.

– А как вы поняли, что перед вами труп? – задал вопрос следователь Паршин.

– Что значит – «как понял»? – искренне удивился Сысоев.

– Вы его осмотрели? Попытались нащупать пульс, проверили дыхание или предприняли попытки реанимации? – уточнил Паршин. Расположение тела не оставляло сомнений в том, что Сысоев тело не осматривал, и вопрос Паршин задавал, скорее, для протокола.

– Реанима… Да вы в своем уме? – Сысоев чуть не задохнулся от возмущения. – Я же говорю: труп, передо мной был труп, и никаких доказательств мне не было нужно! Он висел вниз головой, и даже не глядя на его лицо, я мог точно сказать, что он не жилец. Шея настолько посинела, что стала как свекла, а на фоне белого одеяния выглядела еще темнее.

– В том-то и дело, что на фоне одеяний. – Паршин говорил бесстрастно, но Сысоеву все равно показалось, что тот его осуждает.

– Хотите сказать, в тот момент, когда я его нашел, он был жив? – Подобное предположение не приходило в голову Сысоеву раньше, поэтому слегка его шокировало. – Думаете, если бы я проверил пульс, то мог бы его спасти? О, черт, только не это! Да нет, мертвый он был, точно говорю вам, он был мертвый. Я же видел, я хорошо разглядел…

– Как же вы так хорошо все разглядели в такую рань? – Вопрос стажера прозвучал внезапно, все сразу повернулись к нему. Стажер смутился, но мысль свою закончил: – Да еще и не прикасаясь к телу?

– Молодой человек, вы что, не местный? – едва сдерживая раздражение, произнес Сысоев. – В июне в Ковылкино светать начинает с половины четвертого, так что ко времени пробежки все дорожки уже освещены как днем.

– Да, света вам действительно хватило. – Вместо стажера, смущенного отповедью свидетеля, в разговор вступил Валеев. – На мой взгляд, решив не прикасаться к телу и не топтаться на месте преступления, вы поступили правильно. Наверняка вы уже ничем не могли помочь мужчине, только навредили бы до приезда специалистов.

– Какому мужчине? – Сысоев непонимающе посмотрел на Валеева.

– Как какому? Тому, которого вы нашли висящим на монументе, – в свою очередь, удивился Валеев.

– Мужчину? Почему вы решили, что речь идет о мужчине? – еще больше удивился Сысоев.

– Так вы же только что сами сказали: «Он был мертв», – напомнил Валеев.

– Ну да, сказал, но ведь я говорил про труп, а «труп» мужского рода. Как еще я должен был сказать? «Оно»?

– Не нужно кипятиться, Вадим Сергеевич, все мы немного устали, все на взводе, – вступил в разговор следователь Паршин. – Недопонимание вполне понятно, дежурный из отдела не сообщил нам пол жертвы.

– Знаете, этот вопрос беспокоит и меня, – заявил вдруг Сысоев. – Пока я вас ждал, все стоял и думал: кому же так не повезло, кого судьба так жестоко наказала? Встретить смерть на острие шпиля, быть проколотым насквозь, как букашка. Жуть! Никому такой кончины не пожелаю!

– Как-как вы сказали? Жертва приколота к острию памятника? – Паршин подался вперед, не веря своим ушам.

Памятник на братской могиле он видел не раз и хорошо помнил, что высота постамента вместе с длинным шпилем равна примерно трем с половиной метрам. Разумеется, заявление Сысоева привело его в замешательство. Как жертва могла попасть на шпиль? Какой силой нужно обладать, чтобы забросить тело человека на высоту в два человеческих роста?

– Понимаю, заявление мое больше похоже на вымысел, но так оно и есть, – подтвердил свои слова Сысоев и добавил: – Хорошо, что мне не придется доказывать свои слова. Идите за мной, сами во всем убедитесь.

Районный отдел милиции располагался на улице Первомайской и занимал типовое трехэтажное здание советской постройки: никаких излишеств, архитектурных украшений и прочих «буржуазных пережитков». Строгие аскетические формы как нельзя лучше подходили для тех задач, которые решали служители правопорядка в небольшом, но быстро развивающемся городе. За последние десять лет население города выросло почти вдвое, перевалив пятнадцатитысячный рубеж, но несмотря на быстрый рост населения, наплыв «пришлых», перебравшихся в Ковылкино из других уголков Мордовии, которых привлекли развивающаяся индустрия и немалое количество исправительных учреждений, работы у служителей правопорядка было не слишком много. В основном сотрудникам милиции приходилось разбираться с уличными драками, мелкими кражами и прочей «бытовухой». От этого оперативные работники, следователи и судейские чины чувствовали себя расслабленно и спокойно. Каждое утро они просыпались с приятным чувством, что все под контролем, с этим же чувством и засыпали, возвращаясь домой после рабочего дня, не обремененного сверхзадачами.

Так было до 11 июня 1970 года…

В это утро личный состав ковылкинской милиции подняли по тревоге в семь часов утра. Всех поголовно – начиная от участковых и заканчивая бывшими сотрудниками, вышедшими за штат по возрасту. Данный приказ поступил от начальника районного отдела полковника Стригунова, которому, в свою очередь, отдал распоряжение председатель Исполкома города Ковылкино при поддержке секретаря Горкома партии.

Столь высокие городские чины не часто снисходили до работы местной милиции, о чем начальник райотдела никогда не сожалел. Он не слишком выпячивал свою фигуру и работу районной милиции в целом. Но в этот день криминальная обстановка в городе изменилась настолько резко, что молчать о событиях прошедшей ночи не представлялось возможным.

В актовом зале районного отдела, расположенном на третьем этаже, собралось человек тридцать командного состава в звании не ниже майора. Остальные ожидали разнарядки в участковых отделах.

Полковник Стригунов занимал место в президиуме, вместе с начальником уголовного розыска подполковником Яценко и секретарем городского политотдела товарищем Красновым.

Троица являла собой весьма колоритное зрелище: худой и высокий как жердь полковник Стригунов с вечно кислым выражением на вытянутой физиономии; краснолицый, круглощекий Яценко с ямочками на щеках, которые придавали его лицу детское выражение; и низкорослый, щуплый Краснов, с угрюмо нахмуренными кустистыми бровями, нависающими над карими глазами, которые будто говорили, что давно не доверяют никому из простых смертных.

Однако подчиненным, собравшимся в зале, было хорошо известно, насколько внешность всех троих не соответствует действительности.

Полковник Стригунов крайне редко выказывал недовольство даже тогда, когда на то была причина. К подчиненным он относился уважительно, всегда прислушивался к их нуждам и в случае промашек или сложных ситуаций непременно вставал на их защиту перед вышестоящим начальством.

Подполковник Яценко, несмотря на благодушные ямочки, считался грозой всей районной милиции. Попасть под горячую руку Яценко боялись даже те, кто не находился в его подчинении, а уж личный состав уголовного розыска мог в красках описать, как этот с виду совершенно немужественный человек железной рукой правит дюжиной милиционеров и держит в узде криминальный элемент всего Ковылкино.

Что касается товарища Краснова, то его внешность меньше всего подходила к его нраву. Весельчак и балагур от природы, к сорока пяти годам он научился сдерживать свой темперамент, но лишь по той причине, что волею судеб дослужился до высокого партийного чина, который требовал соответствовать высокой чести, оказанной ему однопартийцами.

Актовый зал гудел как разворошенный улей: начальники всевозможных подразделений терялись в догадках о причине экстренного сбора и, пытаясь выяснить, что послужило поводом для масштабной мобилизации, переговаривались друг с другом в ожидании начала совещания. Версии выдвигались самые разнообразные: внезапная реформа в МВД, укрупнение структурных подразделений, приезд столичной комиссии для проверки результативности работы местных сыскарей и даже расформирование милицейских органов, как это было в начале 1960 года, когда Никита Сергеевич Хрущев указом Президиума Верховного Совета СССР в одночасье упразднил Министерство внутренних дел СССР, передав его полномочия МВД союзных республик и Министерству обороны.

– Вот увидите, – уверяли сторонники этой версии, – сейчас слово возьмет Краснов и начнет вещать про то, как резко снизилась преступность во всей стране в целом и в Ковылкинском районе в частности, благодаря чему в наших услугах государство больше не нуждается. Снимайте, мол, товарищи, погоны и впрягайтесь в заводское ярмо, так как стране до зарезу требуются токари и прочий рабочий люд.

Им не особо возражали по двум причинам: во‑первых, не было желающих вступать в полемику о «наступившем светлом будущем» и рисковать погонами, во‑вторых, каждый признавал, что шанс такой есть, ведь если сделали однажды, почему не могут повторить?

Время тянулось медленно, собравшиеся изнывали от нетерпения, но ни товарищ Краснов, ни полковник Стригунов, ни подполковник Яценко с места не вставали и говорить не начинали. Люди начали догадываться, что они кого-то ждут. Того, кто откроет им истинную причину сбора. Как только данное предположение было высказано вслух, посыпались версии, кого бы начальство могло ожидать в качестве почетного гостя.

Тут предположений оказалось меньше: все сходились на том, что ожидается начальство из Саранска, ну или все-таки они ждут шишкарей из Москвы. Поэтому, когда на сцену вышел молодой человек лет тридцати с капитанскими погонами, на него никто не обратил внимания.

Однако при его появлении подполковник Яценко поднялся с места и поднял руку, призывая присутствующих к тишине. Гул затих, все взгляды обратились к Яценко.

– Внимание, товарищи! – Яценко откашлялся. – Мы собрали вас по весьма чрезвычайному поводу: прошедшей ночью в городе произошло сразу три эпизода, связанных с насильственной смертью граждан города Ковылкино. Такого в нашем районе еще не случалось, поэтому ситуация требует экстренных мер.

По залу пошел гул: страшная новость ошеломила и озадачила командный состав. Каждый пытался вспомнить, случалось ли хоть раз подобное за время их службы, и понять, как вообще такое могло произойти в их тихом городке. Да, в округе десятки исправительных колоний, где отбывают наказание осужденные за преступления разной степени тяжести, но «сидельцы» редко доставляли местным властям неприятности, так как находились под надежной охраной, а после отсидки старались как можно быстрее уехать из опостылевших мест.

– Тише, тише, товарищи, – Яценко снова призвал всех к тишине, – отложим обсуждения. Время, как вам всем хорошо известно, – наиважнейший фактор, а мы, судя по отчетам патологоанатома, и так дали преступникам фору более двенадцати часов. Так что не будем играть им на руку и дальше.

Полковник Стригунов приподнялся с места и обратился к Яценко.

– Товарищ подполковник, переходите к вводной, – приказал он и снова сел на место.

Яценко коротко кивнул и без перехода продолжил:

– Делом занимается капитан юстиции Паршин, он и введет вас в курс дела.

С этими словами Яценко махнул рукой в сторону капитана, приглашая его на сцену, сам же опустился на стул и приготовился слушать.

Капитан Паршин вышел вперед и окинул взглядом зал. Аудитория его не пугала, несмотря на то, что ему не часто приходилось выступать в роли оратора. В данный момент все его мысли и чувства были обращены к событиям прошедшей ночи.

На территории кладбища его группа пробыла чуть больше получаса, после чего следователь принял решение, не дожидаясь утра, доложить о ЧП вышестоящему начальству. Он прошел в сторожку и позвонил прямо на домашний телефон подполковника Яценко. Тот, выслушав короткий доклад, приказал Паршину продолжать работу и ждать дальнейших указаний, сам же набрал номер полковника Стригунова, после чего машина завертелась, передавая сообщение все выше и выше, пока новость не дошла до городских властей, после чего звонки пошли в обратном порядке.

В актовый зал райотдела милиции Паршин прибыл прямо с места преступления. Его ботинки еще были в кладбищенской грязи, а в носу стоял тошнотворный запах крови вперемешку с человеческими экскрементами. Но передышки он не просил. С полминуты он молча смотрел на собравшихся, собираясь с мыслями, после чего приступил к докладу.

– Первое преступление произошло в промежутке от восемнадцати до девятнадцати часов вечера в частном доме по улице Железнодорожной. Гражданин Лопай Касимкин семидесяти шести лет был зверски убит во дворе своего дома. Причина смерти – удушение, посмертно мягкие ткани тела были распилены ручной пилой. По данным предварительного осмотра, злоумышленники произвели в доме жертвы обыск. Из личных вещей ничего не пропало, только небольшая сумма денег – ориентировочно в размере шести рублей сорока копеек – сумма, оставшаяся от пенсии, согласно записям в тетради, которые вел Касимкин. Отпечатки пальцев, следы обуви, иные улики в данный момент обрабатываются экспертами, поэтому однозначно сказать, имеем ли мы дело с группой лиц или преступление совершено одиночкой, пока невозможно.

– В доме есть следы крови? – задал вопрос кто-то из первых рядов.

– Видимых следов крови, а также их сокрытия путем уничтожения в доме не обнаружено. Это дает нам право предположить, что Касимкина сначала убили и только потом обыскали дом. Возможно, после того, как преступник или преступники не нашли в доме существенной наживы, они впали в ярость и искромсали бездыханное тело хозяина дома. Это всего лишь предположение, не более того.

– Свидетели есть? – послышался новый вопрос.

– На данный момент работа по поиску свидетелей не проводилась.

– Почему? Ведь это могло бы ускорить процесс поиска преступников. – На этот раз реплики неслись со всех сторон. – Фактор времени нужно учитывать в первую очередь. И ночью можно соседей побеспокоить, когда такое дело.

Паршин спокойно смотрел в зал, не торопясь отвечать на вопросы. Он понимал, что людям требуется время, чтобы усвоить ту информацию, которую он для них приготовил.

У подполковника Яценко столько терпения не было, поэтому он встал с места и с силой стукнул ладонью по столу. В зале тут же наступила тишина.

– Имейте терпение, товарищи. – Яценко нахмурил брови, голос его звучал раздраженно. – Прошу дать товарищу капитану завершить доклад, после чего мы обсудим план совместных действий, дадим каждому из вас возможность задать вопросы по существу дела. Это понятно?

Над залом прокатилась волна удовлетворительных ответов. Яценко коротко кивнул:

– Продолжай, Анатолий Николаевич.

– Одно предложение, – вклинился в разговор полковник Стригунов. – Не скупитесь на подробности, капитан. Знаю, время поджимает, но, получив исчерпывающую информацию, начальники отделов только сэкономят время, так как им не нужно будет досконально изучать рапорты и результаты исследований экспертов.

– Вас понял, товарищ полковник. – Паршин согласно кивнул и продолжил: – Итак, что касается результатов осмотра первого места происшествия. Следов борьбы не обнаружено, на руках жертвы не осталось ни частичек кожи, ни пятен крови, ничего, что бы свидетельствовало о том, что он оказывал сопротивление. Скорее всего, на него напали сзади, набросили удавку на шею и задушили. Орудия убийства на месте не обнаружено, но эксперт сообщил, что душили либо бельевой веревкой, либо чем-то близким по структуре. Задний двор, где было обнаружено тело, сильно зарос травой, которая примята в том месте, где лежало тело. Как вам известно, дождей не было больше десяти дней, поэтому и следов обнаружить не удалось. Трава – не тот тип грунта, с которого легко снять отпечатки.

Паршин внезапно умолк, аудитория терпеливо ждала продолжения.

– На самом деле мы мало что успели рассмотреть и тем более проанализировать, – признался следователь, глядя в зал. – Поступил новый сигнал, пришлось спешно перебросить группу по второму вызову. На месте осталась бригада патруля, которым был дан приказ охранять место преступления, и эксперты. Просмотреть отчеты возможности тоже не было, поэтому могу рассказать лишь о том, что видел сам и о чем получил представление на местах преступлений.

– Мы это понимаем, товарищ капитан. – За спиной Паршина заговорил полковник Стригунов. – Нам важна любая информация, но вы можете освещать события в той последовательности, в которой вам удобно. Не спешите, нам известно, что ночь у вас выдалась непростая.

Мягкий голос начальника слегка приободрил следователя. Он устало потер лицо ладонями, не заботясь о том, как воспримут этот жест его коллеги, затем скрестил пальцы в замок, сложив их на груди, и продолжил:

– Второе преступление произошло в городском парке возле Дома культуры. Убита школьница, Наталья Рогозина, семнадцати лет. В этот день она со своими одноклассниками занималась приготовлениями к празднику, и родители не ждали ее раньше половины десятого вечера. Когда и в двадцать два ноль-ноль дочь не появилась, отец отправился на поиски. Он нашел ее в парке, чуть в стороне от центральной аллеи. Причина смерти – множественные удары тупым предметом в область затылка. Преступник буквально раскрошил булыжником череп девушки так, что мозговая жидкость вперемешку с костями разлилась по земле.

Паршин снова умолк, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами: стоя в актовом зале, он видел перед собой не лица сотрудников МВД, а истерзанное тело девушки и искаженное горем лицо ее отца. Спустя минуту Паршин вновь заговорил:

– По словам патологоанатома, умерла девушка не сразу. Булыжник – это уже потом, а сначала этот подонок сломал ей нос и исполосовал ножом бедра. В мелкую клеточку. Кровь пропитала подол ее платья так, что невозможно рассмотреть узор.

– И никто ничего не услышал? Неужели она не кричала? – послышался вопрос из зала.

– Может, и кричала, только он запихнул ей в рот кляп из ее же платка, при этом выбил два передних зуба. Представляете, с какой силой нужно было вдавить платок, чтобы зубы вылетели?

– Своими руками удавил бы гада! – донеслось с задних рядов.

Из президиума тут же поднялся секретарь городского политотдела товарищ Краснов и, смущенно откашлявшись, проговорил:

– Самосуд мы устраивать не станем. Ваше негодование объяснимо, но мы живем в цивилизованном обществе, которое умеет бороться с подобными асоциальными элементами, поэтому взываю к вашей партийной совести и призываю пресекать всяческие разговоры о самосуде.

Краснов покосился на полковника Стригунова, ожидая поддержки с его стороны, но тот не прореагировал, и секретарь городского политотдела тихо сел на место. Какое-то время в зале висела тишина, затем следователь Паршин снова заговорил. Теперь, после реплики из зала и отповеди товарища Краснова, он старался, чтобы его голос звучал бесстрастно:

– Здесь следов еще меньше. Отец, прибывший на место преступления первым, изменил картину преступления, уничтожив почти все следы. Тело сейчас в морге, результаты будут ближе к полудню. В данный момент могу сказать следующее: на этот раз жертва также не оказала сопротивления. По какой причине – пока неизвестно. Из личных вещей тоже ничего не пропало. На месте обнаружена сумка Рогозиной, содержимое разбросано по земле, включая пустой кошелек. По словам отца, максимум, что могло быть у Натальи, это пятьдесят копеек.

– Насильственные действия? – прозвучал вопрос из зала.

– Первичный осмотр не обнаружил следов изнасилования, – ответил Паршин. – Нижнее белье находилось на теле, но эксперты будут прорабатывать и этот вопрос.

– Кто-то что-то видел? – спросил тучный майор из первого ряда.

– Свидетелей еще предстоит найти. – Паршин снова потер лицо ладонями. – Когда оперативная группа заканчивала осмотр, поступил новый сигнал. Третий за ночь.

– Очередное убийство? – задал вопрос все тот же майор.

– Да, очередное убийство, – подтвердил Паршин. – В дежурную часть позвонил гражданин Сысоев, сын смотрителя Примокшанского кладбища. Во время утренней пробежки он обнаружил труп на Братской могиле. Здесь следов больше, но пока трудно сказать, какие из них принадлежат преступникам, а какие – тем, кто посещал кладбище в ближайшие дни.

– Кто жертва? – Вопрос прозвучал сразу из нескольких мест в зале.

– Жертва – Аглая Филимонова, сорока восьми лет. Личность удалось установить после того, как оперативная группа прошла по следам крови, оставленным жертвой на одной из четырех дорожек, сходящихся у стелы.

– Значит, жертва была убита не на кладбище?

– Не совсем так. Умерла она именно на кладбище, но нападение произошло в ее собственном доме. На западной стороне кладбища расположено три жилых дома с приусадебным хозяйством. Крайний дом по улице Безымянной принадлежал гражданке Филимоновой. Полагаю, преступники застали Аглаю в тот момент, когда она вышла в коровник по хозяйственным нуждам, так как следов взлома на входной двери не обнаружено, но засов в наличии имеется. В доме все перевернуто вверх дном, на этот раз преступники обыскали его основательно. Что именно пропало у гражданки Филимоновой, еще предстоит выяснить, но, судя по заявлению ее соседа, которого удалось опросить, больших сбережений у жертвы не было.

– Сосед видел преступников?

– Он видел, что произошло в доме?

– Удалось выяснить, кто на нее напал? – После упоминания о свидетеле вопросы посыпались со всех сторон.

– Мне бы очень хотелось ответить хоть на один из ваших вопросов утвердительно, но увы, сосед не является свидетелем, – заявил Паршин. – Все, чем он смог нам помочь, это описать уклад жизни жертвы, что, возможно, в дальнейшем нам поможет. Гражданка Филимонова проживала в доме одна. Работала на железной дороге путевым обходчиком. В доме бывала набегами, разрываясь между работой и семьей дочери, которая три месяца назад родила двойню. Семья дочери проживает на другом конце Ковылкино, зять работает машинистом поезда, дома бывает редко. Его жена служит на почте и в данный момент уже вышла на работу на неполный день, поэтому Филимоновой частенько приходилось оставаться у дочери на ночь, а для ухода за скотиной выбирать время между своими сменами и сменами дочери. Сосед помогал Филимоновой выгонять корову на пастбище, но в этот день Филимонова должна была сделать это сама, поэтому сосед, не имевший своей живности, в предполагаемое время преступления спокойно спал у себя дома. Предвосхищая вопросы, скажу: никаких криков, шума или звука подъезжающего автомобиля он не слышал до тех пор, пока не пришли мы. И это очень странно, так как жертва просто обязана была кричать, если учесть, что они с ней сделали.

– Все настолько плохо? – вопрос задал майор Читко, которого Паршин знал по нескольким пересекающимся делам их отделов.

Поэтому ответ следователь адресовал лично ему:

– Да, товарищ майор, все очень плохо. Не знаю, откуда в наших краях взялись эти упыри, но уверен, что мы имеем дело с человеком или группой людей, в которых не осталось ничего человеческого. Впечатление такое, будто они совершают убийства ради самого убийства, причем чем сильнее страдает жертва, тем для них лучше.

– Так что же произошло с Филимоновой? – перебил Паршина майор с первого ряда.

– Гражданке Филимоновой прижизненно были нанесены колотые раны в область предплечий, бедер, голеней, спины и живота… На самом деле она была вся исколота острым предметом, предположительно коротким ножом с узким лезвием.

– Заточка? – бросил майор Читко.

– Возможно, но необязательно. Как сказал патологоанатом, тут подошел бы и обычный кухонный нож. Все раны были нанесены в течение некоторого времени, то есть не одновременно. Ее кололи около получаса, прежде чем она оказалась на улице.

– Хотите сказать, ее истязали?

– Именно так, – подтвердил Паршин. – С жертвы сняли всю одежду, бросили на пол и начали колоть ножом во все части тела. Скорее всего, Филимонова пыталась увернуться от ударов, перекатываясь по полу, но это лишь давало возможность травмировать все новые и новые места. Затем либо жертве удалось сбежать, либо, что более вероятно, ее намеренно выгнали из дома, заставив убегать. По дороге, чтобы прикрыть наготу, Филимонова сорвала с бельевой веревки простынь и накинула на себя. Она бежала по направлению к кладбищу до тех пор, пока не оказалась у стелы на Братской могиле. Здесь от страха или впадая в шоковое состояние от потери крови, она начала карабкаться на постамент, пока не оказалась наверху. Пододеяльник зацепился за шпиль, жертва соскользнула со шпиля и повисла в двух метрах от земли, при этом ее шея оказалась в отверстии, в которое обычно продевают одеяло. Смерть наступила от удушения, но она и так умерла бы от кровопотери, только дольше бы страдала.

После этих слов в зале наступила тишина, каждый обдумывал то, что услышал, и пытался представить, каково это – за несколько часов получить сразу три подобных вызова. После продолжительной паузы слово взял подполковник Яценко.

– Каковы ваши выводы на данный момент, товарищ капитан? – обратился он к Паршину.

– Вывод прост: преступников нужно вычислить и задержать как можно скорее, – не задумываясь, ответил Паршин. – То, что мы увидели сегодня, дает основание считать, что преступники на этом не остановятся. Какова бы ни была причина их действий, они еще не закончили.

– Хотите сказать, что будут новые убийства? – произнес кто-то из зала.

– Да, хочу сказать, что, пока преступники на свободе, наши семьи, жены, дети в серьезной опасности. Думаю, им все равно, кого убивать, поэтому ни один из жителей Ковылкино не застрахован от подобной участи.

В полной тишине следователь Паршин сошел со сцены и вышел из зала.

Следователь Паршин сидел в своем кабинете, перебирая рапорты, которых, к восьми часам вечера накопилось столько, что хватило бы на два десятка рядовых дел. С того момента, как он выступал в актовом зале, прошло двенадцать часов. После ночной смены ему не удалось поспать даже полчаса, но об этом он не думал. Какой сон, когда в городе творится такое бесчинство!

В зал он вернулся спустя полчаса, когда там полным ходом шло обсуждение плана дальнейших действий. Подполковник Яценко жестом предложил ему присоединиться к обсуждению. О его внезапном уходе он не обмолвился ни словом, ни тогда, ни потом. А Паршину просто необходимо было побыть одному, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами, проветрить голову и настроиться на работу.

Было решено разбить город на сектора, равные юрисдикции каждого отдельного района. На каждый район был назначен ответственный за поиски свидетелей, который должен был каждые два часа собирать полученную информацию и отчитываться непосредственно следователю Паршину. Все сошлись на том, что искать нужно пришлых, тех, кто не связан с городом. Если бы ночные преступления были делом рук местных, они давно бы проявили себя, а раз до этого подобных инцидентов не наблюдалось, значит, все три преступления дело рук заезжих гастролеров.

Паршин попытался возразить, объясняя, что для гастролеров город Ковылкино не представляет интереса, но большинство собравшихся настаивали на данной версии, и следователь понял, что возражать бессмысленно. В какой-то мере он и сам был для старожилов пришлым, ведь в Ковылкино он прожил всего три года, а это не такой большой срок. Правда, полковник Стригунов, назначая его главным в расследовании всех трех убийств, аргументировал свое решение именно тем, что у Паршина имеется опыт в подобных делах еще со времен работы в Челябинске.

По поводу его назначения никто из присутствующих возражений не высказал, чему Паршин совсем не удивился. Кому охота вешать на себя ответственность за преступления, которые взяты на контроль не только администрацией города, но и партийными органами? Понятно, сейчас не тридцать седьмой год, когда и за меньшее люди рисковали оказаться в лагере, причем не по своей воле. В семидесятых о репрессиях, политических лагерях и лесоповале уже не вспоминали, но лишиться погон в случае, если дело подобного масштаба останется нераскрытым, побаивались.

Собрание закончилось в половине десятого, и Паршин сразу же поехал в отдел. Там его ждала оперативная бригада, которую подполковник Яценко выделил для работы на районе. Два оперативника, обычно занимавшиеся квартирными кражами и разбойными нападениями, два участковых милиционера, капитан в отставке Жабыкин, проработавший на Первомайской больше двадцати лет, и Валеев со стажером – вот и вся команда. Вместе с Паршиным восемь человек – не густо, но лучше, чем ничего.

Капитан пригласил всех в свой кабинет. Группа кое-как разместилась в крошечном помещении, Паршин во второй раз за утро пересказал события прошедшей ночи, после чего разделил бригаду на небольшие группы, разделив между ними три эпизода, которые тем предстояло разрабатывать. Один из «квартирников» и стажер достались Валееву, которому предстояло разбираться с убийством деда Ковыля. Второго «квартирника» и одного из участковых Паршин прикрепил к Жабыкину для отработки убийства Филимоновой. Сам же, взяв себе одного участкового, отправился в Дом культуры собирать сведения о погибшей Наталье Рогозиной.

В Доме культуры о смерти Рогозиной уже знали – сарафанное радио сработало быстро. Ребята, которые накануне занимались приготовлениями к празднику вместе с погибшей девушкой, собрались вместе, не в состоянии переварить новость в одиночку. Задавая стандартные вопросы, Паршин вынужден был то и дело прерывать допрос, пережидая потоки слез, которые не могли сдержать даже парни.

По словам друзей, Наталья была совершенно неконфликтным человеком: веселая, жизнерадостная, отзывчивая, разве что чересчур боязливая. Впрочем, теперь ее боязнь темных переулков и прогулок в одиночестве в ночное время не казалась безосновательной. И парни, и девушки винили себя в смерти подруги, ведь это они упустили из вида то, что Наталья не присоединилась к ним, когда они отправились домой накануне вечером. Но кто же мог предположить подобный исход? Многие из тех, с кем общался Паршин, рассказывали, сколько раз они ходили домой одни, и никаких эксцессов не случалось.

Как и предполагал Паршин, врагов Наталья не имела, брошенного парня, который мог бы выместить таким образом обиду, у нее не было. С родителями не конфликтовала, со взрослыми обращалась уважительно – и все в таком духе. Следователь и сам не верил в то, что смерть Натальи могла быть связана с кем-то из ее знакомых, но протокол есть протокол, и он добросовестно отрабатывал все версии.

Из опроса он выяснил, что никакие подозрительные личности ни у Дома культуры, ни у парка в последнее время не крутились и вообще ничего необычного не происходило. Все как всегда: все тихо и спокойно – больше ничего Паршину выяснить не удалось.

Опрос жильцов домов, расположенных возле парка, занял больше трех часов, но не принес никаких результатов. Люди изо всех сил старались помочь следствию, но этим только вводили в заблуждение и отнимали время. Кто-то с пеной у рта доказывал, что видел на днях в парке здоровенного мужика в наколках (сразу видно – из колоний). Паршин просил дать более точные сведения: время, конкретное место, рост и цвет волос. Свидетель начинал путаться в показаниях и в итоге признавался, что сам этого мужика не видел, а только слышал от кого-то, да и то после того, как узнал о смерти Рогозиной.

Кто-то жаловался на соседа, который держит в доме огромную собаку, а когда та по ночам лает, лупит ее ремнем почем зря. Такому и человека убить ничего не стоит – к такому заключению приходил свидетель и советовал присмотреться к истязателю животных. Кто-то «вдруг» вспоминал, как у промтоварного магазина, расположенного прямо возле парка, крутился подозрительный тип. Высокий, худой, в длиннополом плаще с капюшоном и со «звериным» оскалом на лице. Когда же участковый, присутствовавший при опросе, заявил, что данное описание подходит местному пьянице Корнею, свидетель тут же соглашался, но стоял на своем, что этот алкаш ради копейки мать родную зарежет, не только молодую беззащитную девушку. И все же, несмотря на неудачи, следователь Паршин упорно продолжал опрос, опасаясь из-за ложных свидетелей упустить свидетеля реального.

После опроса капитану предстояло самое сложное: он должен был отправиться в дом Натальи и пообщаться с ее отцом. Тот факт, что отец первым прибыл на место преступления и переместил тело, вынуждал Паршина попытаться с его помощью восстановить картину в первозданном виде, так как это могло помочь следствию.

«Как я могу просить убитого горем отца вновь пойти туда, где он нашел окровавленное тело своей дочери? Да и кто может просить о таком?» – размышлял Паршин, направляясь к дому Рогозиных.

И все же ему пришлось сделать это. Вместе с отцом Натальи они пришли в парк, где тот попытался вспомнить, как лежало тело дочери, когда он его нашел. Паршин понимал, сколько мужества нужно, чтобы выполнить просьбу следователя, и восхищался выдержкой отца. Когда в доме Рогозиных капитан попросил помочь ему на месте, отец чуть не выставил его из дома, но Паршин умел быть убедительным. Он объяснил, насколько это важно для поимки преступника. В конце концов отец согласился. Но одно дело говорить об этом в теории, и совсем другое – держать себя в руках, когда стоишь возле лужи родной крови.

Поначалу ничего не получалось, отец просто не мог вспомнить ни одной детали, кроме того факта, что здесь лежала его мертвая дочь. Затем, по наводящим вопросам следователя, он постепенно начал вспоминать то, что мозг зафиксировал подсознательно. Например, то, как именно лежало тело. Оказывается, оно вовсе и не лежало: преступник прислонил его к стволу дерева, придав сидячую позу. Руки девушки были скрещены на груди, что в тот момент для отца не имело значения, и лишь теперь он понял, насколько это странно.

Еще один нюанс: волосы Натальи были распущены, хотя она почти всегда ходила с косой, распуская их лишь в самых торжественных случаях. А вот ленты, которой девушка повязывала косу, на месте не оказалось. Впоследствии Паршин сам проверил все вещдоки, собранные экспертами, но ленты среди вещей так и не нашел. Как не нашел и упоминания об обуви девушки. По словам отца, Наталья в тот день ушла из дома в новых босоножках. Белые, на высоком каблуке, с тремя лаковыми ремешками. Эти босоножки купил ей дядя, проживающий в Саранске. Привез из Москвы, куда ездил в командировку. Наталье они очень нравились, и в тот день она надела их, потому что они хорошо сочетались с платьем.

Поблагодарив Рогозина за помощь, Паршин отвез его домой. Сам же поехал в морг, переговорить с доктором Бровкиным.

Патологоанатом встретил Паршина неопределенным мычанием, не отрываясь от работы. В тот момент он исследовал тело третьей жертвы, Аглаи Филимоновой, и, судя по выражению лица, был чем-то сильно озадачен.

Паршин прождал минут пятнадцать, прежде чем доктор Бровкин отложил инструмент и заговорил.

На теле женщины он насчитал девяносто восемь ран, по меньшей мере, двадцать из которых проникали на глубину более пяти сантиметров. При такой кровопотере женщина вообще не должна была двигаться, не только бежать, заявил Бровкин. Но, судя по состоянию ступней, она именно бежала, не разбирая дороги, наступая босыми ногами на камни, колючки и сучки. Гнал ее не просто страх, а неконтролируемый ужас. Скорее всего, преступники дали ей фору, намеренно продлевая страдания. Они гнали ее до памятника, а потом стояли и смотрели, как женщина, обезумев от страха, взбирается на сооружение, которое никак не может спасти ее от гибели.

«Беспричинная жестокость, которая не сулит никакой выгоды, кроме наслаждения видом чужих страданий, – резюмировал доктор Бровкин. – Не нужно быть экспертом, чтобы сделать вывод: у преступника явное психическое расстройство, раз он так упивается чужой болью».

Паршин уже и сам пришел к такому выводу, так что слова патологоанатома лишь подтвердили его теорию. Он склонялся к версии с психом-одиночкой, хотя Бровкин не исключал возможности, что этот псих действует не один.

Получив результаты по остальным жертвам, Паршин вернулся в отдел. Здесь его ждали десятки рапортов от старших групп, прочесывающих город. На ознакомление с ними ушел остаток рабочего дня, после чего Паршин засел за пишущую машинку, пытаясь рассортировать данные. За этим занятием он провел еще два часа и к восьми вечера закончил только предварительную работу.

Валеев со стажером, Жабыкин и остальные члены группы давно ушли по домам, а Паршин все сидел в кабинете и анализировал собранные сведения. Как таковых новых фактов почти не появилось, усилия всей городской милиции оказались напрасными. В городе не нашлось ни одного человека, который видел бы подозрительную личность или группу лиц, вызывающих подозрение.

«Что все это значит? – задавал себе вопрос следователь. – Не могли же преступники появиться из ниоткуда?»

Вывод был логичным, с какой стороны на вопрос ни посмотри. Если это гастролеры, на чем настаивал подполковник Яценко и остальные, то они должны были на чем-то в город приехать. В городке с населением пятнадцать тысяч человек автовладельцев не так уж и много и чужая машина обязательно засветилась бы. Но этого не произошло. Угнанных автомобилей, которыми могли воспользоваться преступники, также в городе не обнаружено. Начальник городской госавтоинспекции лично проконтролировал своих подчиненных, которые отработали данный вопрос досконально. Выходит, приехать на машине гастролеры не могли.

Остается железнодорожный транспорт. Здесь есть где разгуляться, так как ни для кого не секрет, что «зайцев» в поездах пригородного направления – пруд пруди, да и на дальних рейсах проводники подсаживают безбилетников с ближайших станций, чтобы заработать лишнюю копеечку.

Проверять пассажиров с билетами Паршин считал совершенно бессмысленной затеей. Если преступники едут в город «на дело», то они не станут светить свои документы. Искать же безбилетников, опрашивая проводников, которые нарушили правила и подсадили их в поезд, дело еще более неблагодарное. Кому захочется сдавать самого себя? К тому же через Ковылкино и близлежащие населенные пункты за сутки проходит столько пассажирских поездов, что и месяца не хватит опросить всех проводников. А ведь есть еще грузовые составы, на которых гастролеры могли «залететь» в Ковылкино без чьей-либо помощи.

«Нет, так дело не пойдет, – остановил свои мысли следователь. – Не с того начинаешь, капитан. Какой вопрос ты должен задать себе в первую очередь? А вопрос должен звучать так: кого мы ищем? Каков портрет убийцы? И какова цель его преступлений?»

Но задать правильный вопрос гораздо легче, чем правильно на него ответить. За двенадцать часов работы нескольких десятков сотрудников милиции так и не удалось прийти к однозначному выводу насчет количества злоумышленников.

Большинство склонялось к тому, что в городе действует группа лиц, совершающая противоправные действия ради наживы. Но сам Паршин думал иначе. И не потому, что, согласно собранным данным, преступники в ходе трех нападений получили не более пятнадцати рублей наличными, а потому, что, по его стойкому убеждению, ради пары червонцев даже отъявленные преступники не станут так утруждаться.

«Зачем рисковать и гнать Филимонову на кладбище, когда уже получил от нее всю имеющуюся в доме наличность? – рассуждал Паршин. – Да, денег оказалось не много – всего семь рублей с копейками. По крайней мере, так сказала ее дочь. Она назвала почти точную сумму, так как накануне просила у матери пять рублей до зарплаты и та, отдав ей пятерку, добавила, что у нее самой осталось чуть больше семи рублей. Но ведь она и не актриса или профессорская жена, чтобы хранить тысячи под матрасом. Дом ее не выглядит как жилье преуспевающего человека, так что, забираясь туда, разумные преступники и не могли рассчитывать на большее.

Но то разумные преступники, а мы почти наверняка имеем дело с неадекватной личностью. Вот такой мог, не получив желаемого, заставить жертву бежать, чтобы компенсировать мизерную наживу удовольствием от созерцания ее страданий. И тут снова возникает вопрос: возможно ли, чтобы преступная группа состояла из одних психопатов?»

Чем больше Паршин задавал себе вопросов, тем сильнее склонялся к версии с психом-одиночкой. Следователь предполагал, что тому нужны деньги, но не они являются основной целью преступлений. Если остановиться на этой теории, тогда версия о гастролерах автоматически отпадает. Да, случается, что и психически нездоровые люди решаются покинуть комфортную территорию, где им все знакомо, и отправиться за новыми ощущениями, но такое случается крайне редко. Когда-то Паршин специально изучал данный вопрос, и все судебные и клинические психиатры сходились на том, что преступник с психическими проблемами редко покидает населенный пункт, в котором родился.

В самый разгар размышлений дверь кабинета открылась, и на пороге возник старлей Валеев. В руках он держал картонную коробку, а на согнутом локте покачивалась сетчатая «авоська», из которой торчали две молочные бутылки, пучок зеленого лука, бумажный сверток и батон. Улыбаясь широкой улыбкой, он вошел в кабинет и, сдвинув в сторону бумаги, водрузил сумки на стол.

– Здравия желаю, – громко поприветствовал он следователя. – Убирай бумаги, полевая кухня прибыла.

– И тебе привет. – Паршин окинул взглядом сумки. – Не стоило утруждаться, я не голоден.

– Черта с два не голоден. – Не обращая внимания на возражения следователя, Валеев принялся выгружать еду. – Сидишь тут сколько часов, о еде и не думал! Вот скажи, когда ты последний раз ел? Вчера?

– Потерплю, не впервой, – отмахнулся Паршин, – мне на голодный желудок лучше думается.

– Ну уж нет, голодным я тебя не оставлю. Сначала подкрепимся, а потом вместе покумекаем.

– Можешь есть, я не возражаю, а пока я тебе свои предположения расскажу. Посмотрим, что ты скажешь, – предложил Паршин.

– Тогда так: я ем – ты говоришь, потом ты ешь – я говорю. Другого варианта не приму, капитан, так и знай, – настаивал Валеев. – Либо едим, либо запираем кабинет и уходим по домам. Никому пользы не будет, если ты вырубишься от недосыпа или в обморок голодный упадешь в самый неподходящий момент.

Пока они препирались, Валеев успел разложить снедь на столе. Из бумажного свертка он достал отварной картофель в кожуре и шмат сала, заранее нарезанный аккуратными брусками. Извлек из отдельно стоящей тумбочки два граненых стакана и наполнил их молоком. Добавил зеленый лук и батон, который поломал небольшими кусками.

– А вот и гвоздь программы, – открывая коробку, торжественно провозгласил Валеев. – Фирменное блюдо: яблочный пирог собственного приготовления.

– Что-что? Пирог? Старлей, ты не перестаешь меня удивлять! – Паршин невольно заулыбался. – Не знал, что ты силен в кулинарии.

– Ладно, раскусил. – Валеев весело рассмеялся. – Пирог пек не я, а соседка баба Глаша. Балует меня старушка, от яичницы спасает. Пироги у нее знатные: раз попробуешь – на всю жизнь запомнишь.

– Умеешь ты устраиваться в жизни, Валеев: то соседка тебе пироги испечет, то продавщица в магазине борща в банку нальет, то на рынке торговки соленьями одарят.

– Это ты верно подметил. – Валеев ухмыльнулся. – Ты, капитан, держись меня, без хавки не останешься.

Паршин и не представлял, насколько он голоден, пока первый кусок не попал к нему в желудок. С благодарностью он навалился на еду, едва успевая пережевывать картофель вперемежку с салом. Запивая все прохладным молоком, он блаженно улыбался. Валеев не отставал, только успевая очищать картофель от кожуры.

– Сытная трапеза – залог успешной работы мозга, – переходя к сладкому пирогу, изрек старлей. – Вот увидишь, как заработают твои мозговые извилины, когда желудок получит свое.

– С мозговыми извилинами у меня проблем нет, – завершая трапезу, заметил Паршин. – Только вот дело уж больно заковыристое, да еще мнение мое не совпадает с мнением большинства, а это выбивает из колеи.

– А ты не смотри на большинство. Отбрось их выкладки, забудь, как будто и не слышал их вовсе, – посоветовал Валеев. – Давай, выкладывай, что у тебя в голове, и посмотрим, что из этого выйдет.

Паршин поделился своими размышлениями, уделив особое внимание выкладкам по поводу психов-одиночек и классических «гастролеров».

– Пойми, Валеев, за время службы в Челябинском РОВД я на гастролеров насмотрелся, будь здоров, – убеждал Паршин товарища. – Если уж воры едут на «гастроли» в чужой город, то непременно по наводке. Они знают, что сорвут жирный куш, при этом риск для них минимальный, так как для местных органов они практически невидимки. Приехали, совершили пару-тройку налетов и тут же слиняли. Без лишней шумихи, по возможности без трупов, чтобы не привлекать к себе внимания. А тут что? Тут дела обстоят совершенно иначе. Наши преступники словно сами напрашиваются, чтобы за ними гонялась вся местная милиция. Нет, Серега, гастролеры так себя не ведут.

– Тогда кто? – задал резонный вопрос Валеев.

– Я склоняюсь к мысли, что это кто-то из «сидельцев». Возможно, бывших, тех, которые остались в наших местах, отсидев положенный срок, – ответил Паршин.

– Да брось! На черта им это надо? – Валеев с сомнением покачал головой. – Бывшие себя подвергать такой опасности не станут. Они получили свое, но домой возвращаться не захотели, потому что их там никто не ждет, но и обратно за решетку они не стремятся.

– Может, и не стремятся, только у таких упырей не всегда получается со своими низменными потребностями совладать, – возразил Паршин. – Нам и нужно-то всего ничего: получить списки бывших заключенных, которые осели в Мордовии, и проверить каждого из них.

– Сделать это можно, да только что-то мне подсказывает, что мы зря время на них потратим, – не согласился Валеев.

– Есть еще одна версия, но тебе она покажется совсем бредовой, – после небольшой паузы произнес Паршин.

– А ты все равно расскажи.

– Возможно, этот упырь сбежал из колонии и теперь бесчинствует на нашей земле, – заявил Паршин.

– Сбежал? Да ну! Если бы кто-то из заключенных сбежал, мы бы об этом знали, – Валеев снова покачал головой. – Видно ты, капитан, совсем духом пал, раз так рассуждаешь.

– И все же я хотел бы это проверить. – В голосе Паршина звучала решимость. – Помнишь, в позапрошлом году из исправительной колонии Озерного заключенный сбежал? Тогда нам о побеге только через три дня сообщение пришло, когда он до самого Саранска добраться успел. А все почему? Потому что начальник тюрьмы не хотел выносить сор из избы, надеялся изловить беглеца своими силами. Хорошо, тогда без жертв обошлось, а ведь могло быть иначе.

– Точно, был такой случай. – Валеев смотрел на капитана удивленно, словно тот открыл ему великую тайну. – Слушай, я ведь совсем об этом забыл. Если бы ты не напомнил, я бы и не подумал о том побеге. И что ты собираешься предпринять? Ты же понимаешь, что если начальник тюрьмы решил скрыть что-то подобное, то он не станет делиться с тобой теперь, когда у тебя на руках три трупа.

– Да знаю я… – Паршин нахмурился. – Полковник Стригунов еще утром сделал официальный запрос, и все тридцать начальников исправительных учреждений Мордовии ответили, что во вверенных им хозяйствах случаев побега за прошедший год не зафиксировано.

– Тогда как ты собираешься вывести их на чистую воду?

– Есть одна задумка, Серега, только не уверен, что это сработает.

– Колись уж, капитан, не тяни резину, – потребовал Валеев.

– У меня в системе надзора за исправительными учреждениями человечек есть, который мне кое-чем обязан. Хочу предъявить ему счет, – признался Паршин. – Возможно, это ничего не даст, но если он нароет, что кто-то из начальников колоний предоставил ложные сведения, я смогу убедить этого начальника раскрыть карты.

– Так чего же ты медлишь? Бери телефон и вызывай этого своего человечка.

Старлей схватил телефонный аппарат и с шумом поставил его перед следователем. Паршин пару секунд думал, затем поднял трубку и набрал номер.

В пять тридцать утра следователь Паршин сидел в кабинете начальника исправительной колонии номер семь. Колония располагалась в селе Сосновка и принимала так называемых «первоходов» – заключенных-мужчин, которые получили срок впервые. Из всех колоний, функционирующих на мордовской земле, ИТК-7 считалась самой благополучной, как в плане сотрудников, так и в плане внутреннего порядка. Конечно, и здесь заключенные жили по тюремным законам, выстраивали определенную иерархию, имели своих «блатных», «мужиков» и «чертей», но реальную власть на зоне имела только администрация.

Вечерний звонок принес положительные результаты: человеку Паршина потребовалось всего два часа, чтобы добыть нужные сведения. Он сообщил, что в сосновской колонии за сутки до убийств на вечерней поверке недосчитались двоих заключенных. Сведения были получены из неофициальных источников, не имели подтверждения, поэтому Паршину предстояло действовать на свой страх и риск.

Старлей Валеев отговаривал его от рискованной затеи, убеждал пойти к подполковнику Яценко, чтобы тот инициировал проверку в ИТК-7, а если проверка выявит, что начальник колонии утаил о побеге заключенных, тогда начинать действовать, но Паршина такой вариант не устраивал. Ему нужно было завоевать доверие «хозяина» колонии, а не обозлить его. Только так Паршин мог добиться нужного результата.

В Сосновку он приехал один, раздобыв для поездки машину без водителя. На пропускном пункте дежурный долго изучал его удостоверение, прежде чем связаться с начальником колонии. Тот факт, что в столь ранний час он оказался на месте, вселил в Паршина надежду, что сведения, добытые его человеком, соответствуют действительности. Иначе как объяснить небывалое рвение администрации ИТК к работе?

Получив разрешение, дежурный вызвал охрану в количестве двух человек, которые сопроводили следователя Паршина до кабинета начальника колонии.

Там его встретил сам начальник. Паршин протянул руку для рукопожатия, сам же в это время внимательно изучал внешность начальника. На вид ему было не больше сорока, несмотря на обильную седину в некогда черных волосах. Строгий взгляд, квадратная челюсть, две вертикальные морщины над переносицей – все это говорило о том, что шутить с начальником колонии не стоит. Он был чуть выше Паршина, крепкий, со спортивной мускулатурой. При взгляде на него становилось понятно, что сидячая работа не сделала его ленивым.

– Начальник исправительной колонии номер семь майор Веденеев Андрей Борисович, – представился он.

– Капитан юстиции Паршин Анатолий Николаевич, можно просто Анатолий. – Паршин отметил, что рукопожатие Веденеева было крепким, а взгляд – вполне дружелюбным.

Майор предложил Паршину стул, сам опустился в кресло напротив; теперь начальника тюрьмы и следователя разделял внушительных размеров стол.

– Что привело следователя юстиции в наши края, да еще в такую рань? – осведомился майор Веденеев.

– Причина моего приезда весьма серьезная, и я искренне надеюсь на ваше понимание и всестороннюю поддержку. – Паршин начал издалека.

– Что ж, начало интригующее, – заметил майор Веденеев. – Не помню, чтобы сотрудники правоохранительных органов обращались ко мне за помощью и поддержкой.

– На этот раз ситуация очень щекотливая. – Паршин выдержал небольшую паузу, прежде чем продолжить. – Вы наверняка в курсе, что в Ковылкино произошла серия убийств.

– Да, я об этом слышал. – Тон Веденеева стал осторожным. – Ужасная трагедия, и так некстати, накануне национального праздника.

– Смерть никогда не приходит вовремя, – философски заметил Паршин, – тем более когда умирают молодые.

– Я слышал, погибла семнадцатилетняя девушка?

– В том числе, – подтвердил Паршин. – Ее нашел отец. Единственная дочь в семье.

– Даже думать не хочу, что он чувствует. – Веденеев содрогнулся всем телом, Паршин видел, что его реакция искренняя. – У меня у самого две дочери. Врагу не пожелаешь.

– Согласен, товарищ майор. – Паршин снова выдержал паузу, после чего заявил: – Вот почему я надеюсь на ваше понимание и поддержку.

– Но чем я могу помочь? – В голосе майора Веденеева звучало недоумение, на этот раз Паршин уловил в нем фальшь.

– Скажем так: некая птичка принесла на хвосте интересный факт, который не отразился в ответе на запрос начальника районного отдела милиции от одиннадцатого числа этого месяца. – Паршин прощупывал почву. – И этот факт мне необходимо прояснить.

– Вашей бы птичке да оторвать яички, – пошутил майор Веденеев, но глаза его не смеялись. – Видно, я менее осведомлен, чем она, потому что не представляю, о чем идет речь. Почему бы вам не получить объяснения от вашей птички?

– Потому что в этом вопросе мне можете помочь только вы, товарищ майор, – ответил Паршин.

– Не думаю, что мне есть что вам сказать. Вы напрасно потратили свое время на дорогу, а теперь тратите и мое, говоря загадками про птичек и прочую ерунду.

– Из неофициальных источников мне стало известно, что в ИТК-7 на поверке недосчитались двоих заключенных. – Паршин решил, что пришло время идти в наступление. – Я хочу знать о них все.

– Вот оно что… – протянул майор Веденеев. – Боюсь, ваш неофициальный источник ввел вас в заблуждение.

– Я так не думаю. – Паршин не отводил взгляда от майора. – Поймите, мне нет дела до ваших внутренних правил. Мне даже не интересно, как вы ведете дела в колонии, но погибли люди!

– Это не моя забота, – отмахнулся майор. – Вы уполномочены пресекать преступления и задерживать преступников, вот и занимайтесь этим. Я же буду делать свою работу. Когда вы поймаете преступников, а суд их осудит, вот тогда я сделаю все, чтобы они сидели за решеткой и больше не портили никому жизнь.

– Лопай Касимкин, семьдесят шесть лет. Его тело в буквальном смысле растерзали обычной ручной пилой. Кровь пропитала землю на несколько сантиметров в глубину. – Паршин вынул из нагрудного кармана конверт и начал выкладывать на стол фотокарточки. – Аглая Филимонова, сорок восемь лет. У нее остались дочь и трехмесячные внуки-двойняшки. Ее тело искололи ножом. Девяносто восемь ран. А после этого заставили бежать, спасаться бегством. Она не спаслась, повесилась на собственном пододеяльнике, которым прикрывала наготу. Ее тело нашли на шпиле стелы в честь павших героев на Братской могиле.

– Я понимаю, что вы расстроены… – начал было майор, но Паршин не дал ему договорить.

Он продолжал выкладывать фотографии. Теперь уже весь стол был усеян снимками с мест преступлений. Майор Веденеев не желал смотреть, но отвернуться не мог. Его взгляд переходил от одного снимка к другому, а Паршин продолжал:

– И наконец, Наталья Рогозина, ученица десятого класса. В тот день она помогала готовить костюмы для праздника «Акша келу», подшивала кружева. Ее нашли в парке: сломан нос, выбиты зубы, бедра изрезаны вдоль и поперек в аккуратную клеточку, вроде той, которой линуют школьные тетради. А ее голову преступник превратил в месиво из мозгов, костей и крови. И вот это месиво ее отец держал в своих руках, гладил, прижимал к груди и выл…

– Прекратите! – Веденеев вскочил с кресла и рванулся к окну.

Паршин замолчал. Он чувствовал, что нужно дать майору время для принятия решения, и он не сомневался в том, каким оно будет. Прошло несколько долгих минут, прежде чем майор заговорил, продолжая стоять лицом к окну:

– Десятого июня на утренней поверке в блоке «Г» охрана недосчиталась двоих заключенных. На поверку не вышли Григорий Завьялов и Игорь Вдовин. Вы знаете, что наша колония принимает в основном «первоходов». Это не означает, что они все белые и пушистые, многие просто не попадались до этого либо умело избегали наказания за прежние злодеяния. Большая часть заключенных действительно сидят впервые, но есть исключения. Для таких вот «исключительных» и существует блок «Г».

– Значит, Завьялов и Вдовин не впервые за решеткой? – уточнил Паршин.

– Погодите, не забегайте вперед. – Веденеев вынужден был повернуться лицом к Паршину. – Я хочу объяснить, почему не сообщил об инциденте раньше и почему не упомянул о нем в отчете начальнику РОВД.

– Это не обязательно, – начал Паршин.

– Нет, обязательно, – отрезал майор. – Возможно, вам неизвестно, но в штате каждого исправительного учреждения есть свои оперативные работники, которые ведут расследование в случае исчезновения заключенного.

– Об этом я как-то не подумал, – признался Паршин.

– Так вот, самое первое, что требуется от администрации колонии в случае исчезновения заключенного, – это провести предварительную проверку и удостовериться, что действительно имел место побег.

– Что значит – удостовериться? – не понял Паршин. – Вы ведь сами сказали, что на утренней поверке не досчитались двоих. Разве это не означает, что они сбежали?

– Вовсе не обязательно, – ответил майор. – В таких случаях есть несколько вариантов, и побег – лишь один из них.

– Какие остальные?

– Например, осужденный не бежал, а убит и его труп скрыт. Такое бывает гораздо чаще, чем побег, – принялся объяснять майор Веденеев. – Кто-то из зэков что-то не поделил, один другого пришил, а труп спрятал. Вот вам и первая версия. Или сам осужденный устроил тайник на жилой территории или на производственной зоне, спрятался, чтобы его посчитали сбежавшим.

– С трупом понятно, но для чего заключенному прятаться на территории зоны? – не понял Паршин.

– Причины бывают разные, в основном так дожидаются, пока шумиха стихнет и можно будет «уйти с зоны», не опасаясь погони, – объяснил майор. – Еще бывают самоубийства, несчастные случаи, когда тело не найдено по объективным причинам.

– Тело не найдено?

– Ну или в данный момент не найдено и его еще предстоит найти, – пояснил майор Веденеев. – Теперь вы знаете, что прежде, чем заявлять, что имел место побег, сотрудникам исправительного учреждения необходимо убедиться, что это действительно побег. На оперативно-розыскные мероприятия нам отводится трое суток.

– И что же вы предприняли? – задал очередной вопрос Паршин.

– Мы провели построение всех осужденных с генеральной алфавитной проверкой, чтобы убедиться, что, кроме Завьялова и Вдовина, все на месте. Затем тщательнейшим образом исследовали периметр ограждения исправительного учреждения на предмет наличия физических повреждений, произвели режимные обыски во всех бараках, опросили всех, кто когда-либо конфликтовал с Завьяловым или Вдовиным. Результат: никаких доказательств того, что Завьялов и Вдовин самовольно покинули территорию исправительной колонии.

– Что следует за этим? – Паршин внимательно слушал объяснения, пытаясь вникнуть.

– В данный момент мои люди осматривают территорию ИТК и производственные зоны, пытаясь найти тайники, где можно было бы спрятаться или укрыть труп. Наряду с этим мы пытаемся выяснить мотивы и способы совершения предполагаемого преступления.

– Мотивы и способы? – Паршин был окончательно сбит с толку. Ему всегда казалось, что побег из тюрьмы продиктован только одним мотивом – желанием оказаться на свободе, о чем он и сообщил начальнику колонии.

– Нет, вы глубоко заблуждаетесь, товарищ капитан, – усмехнулся он. – Желание оказаться на свободе стоит чуть ли не на последнем месте.

– Вот как? – удивился Паршин.

– Именно так. Вторым общепринятым заблуждением, которое активно воспевают в блатных песнях, является желание попрощаться с умирающей матерью. Такой же фантом, как и желание оказаться на свободе. Нет, конечно, они все хотят поскорее выйти, но на побег ради этого решаются единицы. Вот сбежать ради того, чтобы отомстить неверной шмаре, которая променяла сидельца на какого-то пижона, – это в порядке вещей. Не могут зэки вытерпеть такого унижения, понимаете?

– Нет, если честно, не понимаю, – признался Паршин.

– Вот и я не понимаю, – согласился начальник колонии. – Но нас с вами данный вопрос не касается, так как ни у Завьялова, ни у Вдовина нет ни умирающей матери, ни блудливой подружки, нет даже кореша, который, пользуясь отсидкой друга, транжирит общак, за который тот сел. И здесь, в зоне, ни у того, ни у другого не было врагов, от которых бы они ждали смерти и бежали, чтобы сохранить свою жизнь. По крайней мере, моим людям вычислить врагов Завьялова и Вдовина не удалось.

– Да, ситуация… – задумчиво проговорил Паршин.

– Ничего, разберемся. – Веденеев пожал плечами. – И не такие узлы развязывали.

– И все же я думаю, что эти двое покинули территорию исправительной колонии и именно они совершили три жестоких убийства. – Последние слова Паршин подчеркнул особо. – Еще я уверен, что на этом преступники не остановятся.

– Так вот, о мотивах и способах побега, – майор Веденеев смотрел на капитана почти сочувствующе. – Способ побега считается ключевым моментом. Мотивы, черт с ними, можно и не искать, но вот возможность побега – это совсем другая история. Бытует мнение, что из колонии бежать проще, чем из тюрьмы, но это мнение ошибочно. Да, здесь у сидельцев больше свободы передвижений, они не закрыты в четырех стенах двадцать четыре часа в сутки. Каждый из заключенных имеет свою специализацию и работает, принося обществу пусть небольшую, но пользу. У многих работа связана с выездом за территорию колонии, и может показаться, что это увеличивает шансы на побег. Однако это не так. Статистика показывает, что из тюрем бегут чаще, чем из колоний.

– Вы изучали статистику по данному вопросу? – удивился Паршин.

– Почему вы удивляетесь? Я служу на должности начальника колонии больше пяти лет, мне по статусу положено знать о таких вещах.

Казалось, вопрос капитана задел майора Веденеева за живое, и Паршин это почувствовал:

– Мое удивление вызвано не тем…

Веденеев не дал Паршину договорить, оборвав его на полуслове:

– Еще мне положено знать, кто из осужденных на что способен. И у меня возникли большие сомнения в том, что эти двое совершили побег. Нет, не так: у меня возникли сомнения, что они вместе могли организовать побег. – Веденеев сделал акцент на слове «организовать». – И вот теперь пришло время поговорить о личностях пропавших заключенных.

Майор подошел к столу, выдвинул верхний ящик, достал из него две картонные папки, перетянутые тесемками, и бросил их через стол Паршину. Фотоснимки при этом разлетелись в разные стороны, но Веденеев не обратил на это внимания.

– Прочтите, а потом мы продолжим, – произнес он и вышел из кабинета.

Оставшись один, Паршин собрал снимки и убрал их в нагрудный карман. Затем взглянул на папки. На титульном листе были написаны общие данные по заключенным: Ф. И. О., дата рождения, номер дела и статья, по которой был вынесен приговор. Первое, на что обратил внимание Паршин, – это разница в возрасте между пропавшими заключенными. Завьялову перевалило за сорок, Вдовину же едва исполнилось восемнадцать.

«Ничего себе, поворот. – Паршин мысленно присвистнул. – Такого я не ожидал».

Дело Завьялова он решил изучить первым. Как ни странно, за сорок лет в места лишения свободы Григорий попал почти впервые. Первый срок, по малолетке, можно было не считать, так как отсидел он тогда всего несколько месяцев и вышел по амнистии 1945 года по Указу Президиума Верховного Совета СССР в связи с победой над гитлеровской Германией. На тот момент Завьялову исполнилось семнадцать. До двадцати семи он ничем не привлекал к себе внимание правоохранительных органов, а в двадцать семь получил условный срок за нанесение побоев. Заявление подал сосед Завьялова, которого тот, приревновав к сожительнице, пинал ногами два квартала, чему нашлось с полсотни свидетелей.

Следующий раз в поле зрения оперативных работников Завьялов попал спустя десять лет. На этот раз он расправился с начальником автоколонны, в которой отработал больше шести лет. По словам Завьялова, начальник «получил свое за то, что мухлевал с зарплатой». Получил так, что оказался прикован к больничной койке на целый месяц. Однако на суде начальник встал на сторону Завьялова, характеризуя его как отличного работника и в целом сдержанного, дружелюбного человека. А свое избиение описал как результат сплетен. Благодаря защите пострадавшего Завьялову снова присудили условный срок.

И только два года назад он попал по-настоящему. В канун Нового года он со своей сожительницей отправился к ее родственникам в сибирские леса, где свояк сожительницы работал лесником. В новогоднюю ночь в сторожке лесника собралась компания в количестве восьми человек: сам Завьялов, его сожительница, ее свояк, тесть с тещей и трое дружков свояка. Все было чинно и пристойно, пока Завьялов не застал сожительницу в объятиях одного из дружков свояка. Пока Завьялов выпивал с тестем на кухне, его сожительница обжималась с чужим мужиком в сенях. Выйдя в сени и увидев «картину маслом», Завьялов взъярился, схватил стоявший в углу ледоруб, который свояк использовал для зимней рыбалки, и забил обоих на месте. На крики и шум прибежал тесть и, увидев, что натворил Завьялов, бросился на него. Тестя постигла та же участь, что и неверную жену. Спустя полминуты в сени ввалился свояк, затем теща. Каждый из них попытался вырвать ледоруб из рук Завьялова, и каждого следующего ждала жестокая смерть от обезумевшего ревнивца. Покончив со всеми, Завьялов бросил ледоруб в сенях, прихватил со стола бутылку водки, из навесного шкафчика вытащил деньги и пустился в бега.

Паршин как раз дочитывал дело, когда в кабинет вернулся начальник колонии.

– Увлекательное чтиво, верно? – заглянув через плечо капитана, произнес он и, переходя на «ты», предложил: – Хочешь, расскажу, как его взяли?

– Я бы послушал, – согласился Паршин.

– Трупы обнаружили спустя двое суток, когда из города пожаловали сестра убитой сожительницы с мужем. Задержавшись у других родственников, они смогли приехать лишь второго января, и это спасло им жизнь. – Майор Веденеев был мрачен, говорил сквозь зубы. – Вычислить убийцу труда не составило, а вот задержать удалось только через два месяца. Все это время Завьялов умело скрывался в лесу, и если бы не случайность, неизвестно, когда милиция вышла бы на него. А получилось так: в одной деревне мужичок пришел в милицию с заявлением о краже валенок. Мужичок утверждал, что новенькие валенки лежали в сарае буквально час назад, а теперь их и след простыл. На беду Завьялова, дежурным по отделению в тот день был капитан Дроздов, мужик бывалый, с невероятной интуицией. Он мигом вызвал наряд и бросился к дому заявителя. По горячим следам они дошли до охотничьего домика, где и обнаружили Завьялова, вдрызг пьяного и в новеньких валенках.

– Сколько ему дали? – спросил Паршин.

– Пятнашку, – ответил Веденеев. – И это он еще легко отделался. Адвокат расстарался, напирая на душевное состояние клиента, в которое тот впал, когда увидел измену сожительницы. Впрочем, так оно все и было. Здесь он ведет себя более-менее нормально, но кличка Ледоруб к нему приклеилась намертво.

– Адекватно – это как? – Паршин закрыл папку, переключив внимание на начальника колонии.

– Режим соблюдает, работу в швейном цехе по пошиву рабочей одежды выполняет добросовестно. С охраной не бодается, в стычках с другими заключенными особо не замечен. Одним словом, хлопот нам до недавнего времени не доставлял.

– И вы думаете, устраивать побег ему было незачем, – подытожил Паршин.

– По крайней мере, внешне он никаких признаков не проявлял, – подтвердил майор. – Хотя был один случай.

– Рассказывайте, – поторопил Паршин.

– Даже не знаю, стоит ли. Это в самом начале было, когда Ледоруб еще только привыкал к новому образу жизни, – начал Веденеев. – Поначалу им всем несладко приходится. Новые люди, новые правила, а главное – осознание, что ты никак не можешь повлиять на ситуацию. Остается только смириться и отсчитывать день за днем до окончания срока, да еще надеяться, что кукушка не съедет.

– Вы как будто им сочувствуете, – удивленно произнес Паршин.

– Кому и сочувствую, – без тени смущения ответил майор. – Тут ведь не только отпетые уголовники, здесь ведь и те, кто на самом деле оступился: в пьяном угаре или по неосторожности, а кто и по глупости преступление совершил, а когда понял, что натворил, было уже поздно. В блоке «А» все из «нежданчиков» – те, кто ненамеренно лишили жизни человека. Только представь, капитан: живешь ты живешь, всем доволен, всему рад, всего у тебя в достатке, и вот как-то вечерком идешь на юбилей коллеги в хороший ресторан, выпиваешь там дорогой коньяк, закусываешь икорочкой, а потом к твоей жене какой-то бугай приставать начинает. И ты понимаешь, что добра от него не жди, хватаешь, что первое под руку попадется, а попадается тебе бутылка из-под коньяка. И ты бьешь этой бутылкой бугая по голове, но попадаешь не в лоб, а в висок. Бугай валится на пол… и все, ты – убийца.

– Думаю, это, скорее, исключение из правил, – заметил Паршин.

– Возможно, и так, – не стал спорить Веденеев. – Только у меня здесь этих исключений десятки. Взять хотя бы того же Вдовина. Молодой парнишка, только школу окончил, в институт собирался поступать. Со всех сторон о нем только положительные отзывы, а к нам попал за убийство с особой жестокостью.

– Тоже девушку защищал? – выдвинул предположение Паршин.

– Если бы! Соседку убил, старушку семидесяти лет. – Майор Веденеев удрученно покачал головой. – Там вообще история непонятная. Да и к нам он попал, как мне кажется, потому, что старушка оказалась бабкой московского прокурора.

– Хотите сказать, парнишка невиновен?

Ответить майор не успел. В дверь постучал охранник:

– Все готово, товарищ майор.

– Спасибо, мы сейчас будем, – ответил Веденеев и пояснил, обращаясь к Паршину: – Я подумал, что вы захотите пообщаться с заключенными, которые чаще других контактировали с Завьяловым и Вдовиным, их собрали в помещении клуба. Пойдемте, по дороге обсудим детали.

Они прошли через узкий коридор и вышли на территорию колонии. Несмотря на то что следователь Паршин шел в сопровождении самого начальника колонии, к ним присоединились два охранника, вооруженные автоматами. Веденеев объяснил, что идти предстоит в противоположный конец колонии до здания производственного цеха, где располагался так называемый клуб, а так как в исправительном учреждении объявлен усиленный режим охраны, то даже ему по территории запрещено передвигаться без сопровождения.

Пока шли к зданию клуба, Веденеев посвятил следователя в детали проживания заключенных Завьялова и Вдовина. Чем больше узнавал Паршин, тем охотнее соглашался с мнением начальника колонии, что эти двое в принципе не должны были бежать вместе.

Завьялов сидел в блоке «Г», Вдовин – в блоке «А». Блоки располагались далеко друг от друга, даже столовые у них были разные. Завьялов работал в пошивочной мастерской, Вдовина же определили в тюремную прачечную, которая стояла от производственных цехов особняком.

Ни Завьялов, ни Вдовин не входили в число осужденных, которые получали распределение на работу вне исправительного учреждения. В прогулочном дворе, куда заключенных выпускали в свободные от работы дни, осужденные из блока «Г» никогда не встречались с осужденными из блока «А». Единственное место, где Завьялов и Вдовин могли пересекаться, это помещение прачечной. В определенные дни, когда шла смена постельного белья или замена тюремной робы, старший по бараку назначал двух человек в помощь работникам прачечной, в обязанности которых входила доставка грязного белья до здания прачечной и доставка чистого белья обратно, до своего блока.

Еще одним местом, где заключенные из разных блоков могли общаться между собой, был тюремный клуб. Здесь под руководством секретаря политотдела товарища Копенкина желающие занимались художественной самодеятельностью. По сведениям, полученным от старшего по блоку «А», Вдовин принимал активное участие в жизни клуба. Завьялов, напротив, на дух не переносил любые выступления.

Добравшись до клуба, майор Веденеев сопроводил Паршина в актовый зал, где собрались порядка двух десятков заключенных, которых охраняли шесть охранников, вооруженных резиновыми дубинками. Актовый зал представлял собой подобие театрального зала с настоящей сценой, задрапированной бордовыми портьерами из пыльного бархата. Три десятка рядов деревянных кресел с жесткими сиденьями разделял широкий проход. Над залом по трем сторонам располагалась галерея, по которой прохаживались еще два охранника, вооружены они были уже не дубинками, а автоматами.

Веденеев поднялся на сцену, жестом пригласив Паршина следовать за ним. Выдав короткую речь о том, кому и что зачтется за помощь следствию, Веденеев оставил следователя на попечении охранников и ушел. Один из охранников, крепкий мужчина с непроницаемым выражением лица, предложил Паршину пройти в отдельную комнату, расположенную рядом с актовым залом, куда вскоре начали приводить заключенных.

В комнате, отведенной для беседы, стояли стол и два стула, прикрученных к полу. Из небольшого зарешеченного окна едва пробивался солнечный свет, но яркая лампа на потолке освещала каждый уголок. Паршин занял один из стульев, положил руки на стол и приготовился встретить первого заключенного. Он понятия не имел, что будет им говорить и какие вопросы задавать, но не слишком об этом беспокоился.

Что его действительно удручало, так это заявление охранника о том, что один из его подчиненных все время будет находиться в комнате. Паршин надеялся на конфиденциальность, полагая, что в присутствии охраны заключенные вряд ли станут с ним откровенничать. Он попытался сказать о своих опасениях старшему охраннику, но тот и слушать не стал, заявив, что они и так действуют против правил, позволяя «чужаку» общаться с заключенными без предъявления официальных бумаг. Так что Паршину пришлось смириться.

Как и предполагал Паршин, опрос шел не слишком успешно. Заключенные сменяли друг друга, но следователю казалось, что он ведет одну и ту же беседу с одним и тем же человеком и беседа эта вертится по кругу. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы. С Завьяловым и Вдовиным не корешился, в планы их посвящен не был, общались ли Вдовин и Завьялов между собой, не знаю. И так до бесконечности.

Когда в комнату ввели десятого по счету заключенного, Паршин решил, что пора что-то менять. Он отложил в сторону ручку и блокнот, откинулся на спинку стула и принялся пристально изучать сидящего перед ним зэка.

Тому было не больше тридцати, но волосы, зачесанные назад, уже имели явные признаки облысения. Багровый цвет лица говорил о том, что заключенный часто бывает на солнце. Худые руки с длинными, как у пианиста, пальцами он скрестил, положив на колени. Вся поза говорила о покорности судьбе, и только взгляд будто жил своей жизнью. Затравленный, испуганный, он метался от стола к окну, затем к охраннику, и снова к столу, перебегал на Паршина и тут же уходил в сторону.

– Здравствуйте, – коротко поздоровался Паршин. – Представьтесь, пожалуйста.

– Заключенный двенадцать двадцать восемь, шестой отряд, блок «А», – заученно произнес заключенный.

– Ваше имя? – мягко проговорил Паршин.

Заключенный вскинул на него глаза, но тут же отвел взгляд в сторону.

– Колодников Сергей Валентинович, – еле слышно представился он.

– Сергей Валентинович, как долго вы находитесь здесь? – задал первый вопрос Паршин.

– Два года и семь месяцев, – неохотно ответил заключенный.

– И все два года в блоке «А»? – Паршин задавал вопросы наугад, так как давно понял, что в лоб спрашивать о взаимоотношениях с Завьяловым и Вдовиным – пустая трата времени.

– Нет, первый год я находился в блоке «Г», – бросив быстрый взгляд на охранника, ответил заключенный.

– Какой вид трудовой деятельности вы выполняете?

– Валим лес. – Охранник строго кашлянул, и заключенный поправился: – Производим заготовку древесины для нужд социалистического общества.

– Тяжелая работа? – продолжал Паршин.

– Нормальная, – чуть помедлив, ответил Колодников.

– Нравится труд на природе?

– Что начальство велит, то и делаем. – Колодников держался настороженно.

– А до заключения вы где работали?

Заключенный вновь поднял на следователя глаза, во взгляде читалось недоумение.

– Смелее, Сергей Валентинович, это ведь простой вопрос, без каких-либо подвохов, – подбодрил его Паршин.

– Был наладчиком производственного оборудования, – чуть помедлив, выдал Колодников.

– Значит, со станками работали? Разбираетесь в технике?

– Вроде как разбираюсь, – согласился Колодников.

– На каком заводе трудились?

– Не на заводе, на фабрике. – Колодников начал отвечать немного охотнее. – Московская швейная фабрика «Большевичка».

– Ого, отличное место! И работа наверняка интересная. Насколько мне известно, в костюмах этой фабрики половина Советского Союза ходит. Много работы было?

– Хватало. Иногда в три смены работать приходилось, когда государственный заказ по срокам поджимает.

– Да, заказов у фабрики всегда хватает. У самого пара пиджаков от «Большевички». – Паршин перехватил недоумевающий взгляд охранника, но никак не отреагировал, продолжая гнуть свою линию. – Наверное, и отбор для работы на фабрике нешуточный. Вы в каком цеху работали?

– В раскройном цеху. Там оборудование самое сложное. Новенькое из Германии доставили, к иностранным машинам мало кого допускали, а я работал. – Колодников вдруг мечтательно улыбнулся. – Да, было дело.

– А здесь, в колонии, ваши навыки по наладке оборудования пригождаются?

– Бывает. – Колодников бросил еще один быстрый взгляд в сторону охранника, но тот сделал вид, что беседа его не касается, и заключенный расслабился.

– Наверное, приятно сменить вид деятельности и заняться чем-то привычным? – Паршин не спешил, говорил медленно, намеренно растягивая слова. – Приятно, когда руки вспоминают то, что умеют лучше всего, верно? Когда машина или станок, который стоял мертвым грузом, вдруг оживает и ты понимаешь, что это твоих рук дело. Или инструмент, который на выброс приготовили, потому что у него движок припалило или релюха полетела, а ты его берешь и снова к жизни возрождаешь.

– Так-то да. Когда на кухне печи полетели, а дороги снегом замело, если бы не прежние навыки, пришлось бы неделю сухую крупу грызть. – Колодников мечтательно улыбнулся. – Мы тогда с Ледорубом восемнадцать часов кряду поломку искали, нашли. Нам за старания «хозяин» трое суток отдыха выписал. Вот мы с ним оттянулись.

– Ледоруб, значит, тоже в технике разбирается? – Паршин говорил мягко, стараясь не спугнуть лирический настрой Колодникова.

– Он во всем разбирается: и в механике, и в электрике, и еще в целой куче вещей, – подхватил тему Колодников. – Башковитый мужик, только вспыльчивый очень, а так бы, глядишь, высоко взлетел.

– Отдыхали-то где?

– Кто отдыхал? – переспросил Колодников и тут же сам себе ответил: – А, после кухонных печей-то? Так где же отдыхать? В бараке, понятное дело.

– И в чем же состоял ваш отдых? – Паршин в недоумении смотрел на заключенного.

– А нам охрана позволяла на шконках валяться и на прогулку дважды выводили, а еще ужин особый. Картошечка с курятиной жареной. – Колодников сглотнул набежавшую слюну.

– Так вы с Ледорубом вместе сидели?

– Ну да. Я же говорил, что первый год в блоке «Г» чалился, – произнес Колодников и осекся.

– Значит, Сергей Валентинович, вы целый год общались с Завьяловым очень плотно, – подытожил Паршин. – Наверняка и после того, как вас в другой блок перевели, общение не прекратилось.

– Не было никакого общения, – начал Колодников. – Где нам контактировать, тут не вольница.

– А если вспомнить? – В разговор внезапно вступил охранник. – Месяца два назад вы с ним в прачечной машины ремонтировали, целых пять дней бок о бок проработали.

Паршин увидел, как Колодников бросил на охранника злобный взгляд, но тут же опустил глаза в пол.

– Ну, работали, и что? Общались только по работе, там и так не клеилось: то одна запчасть полетит, то другая.

Паршин чувствовал, что идет по правильному пути, но присутствие охранника все осложняет. Он понимал, что Колодников вот-вот снова закроется, и тогда от него толку не будет. Повернувшись к охраннику, капитан вежливо попросил:

– Не могли бы вы принести нам воды? Пить очень хочется.

Охранник с трудом скрыл усмешку, давая понять, что раскусил хитрость следователя, но, вопреки ожиданиям Паршина, развернулся и вышел из комнаты.

– Я понимаю, что вы не хотите неприятностей со стороны охраны или других заключенных за сотрудничество с милицией, но у нас безвыходная ситуация, – понизив голос, быстро заговорил Паршин. – Я не хочу вас пугать, но если вы что-то знаете о побеге, лучше сказать это сейчас. Ваш приятель, оказавшись на воле, убил уже троих, среди них молодая девушка семнадцати лет. Такого ему не простят и на состояние аффекта не спишут. Если окажется, что вы что-то знали, но утаили, пойдете соучастником. За содействие в побеге сколько вам к вашему сроку добавят? Года три?

– Я ничего не знаю, – набычился Колодников. – Ни о каком побеге мы с Завьяловым не говорили, просто ремонтировали стиральные и сушильную машины.

– Значит, в прачечной сломалась не одна машина, а сразу несколько? – уточнил Паршин.

– Три машины и сушилка, – нехотя ответил Колодников.

– Вам не показалось это странным?

– Что тут странного? Машины старые, из строя выйти могут в любой момент. – голос Колодникова звучал небрежно, но Паршин уловил в нем нервозные нотки. «Как-то уж чересчур сильно ты нервничаешь для человека, который ничего не знает», – подумал про себя следователь.

– И как, отремонтировали?

– Стиралки – да. Сушилку так и не смогли, – ответил Колодников.

– Почему? Слишком сложная поломка?

– Нет, просто запчастей нужных достать не смогли. Начальник обещал у токарей заказать, да так и не сделал.

– Именно тогда Завьялов сговорился с Вдовиным? – Паршин резко сменил тему.

– Ни о чем он с ним не договаривался. Он вообще Молодого терпеть не мог, – выпалил Колодников.

– «Молодой» – это кличка Вдовина? Чем же он ему не угодил? – продолжал допытываться Паршин. – Слишком большое рвение проявлял? С администрацией сотрудничал? Или нос совал в дела Ледоруба? Хотел узнать про побег?

– Никуда он нос не совал, – отбивался Колодников, но Паршин понял, что попал в точку.

– Молодой сам напросился в попутчики Завьялову? Это ты хочешь сказать? – давил Паршин.

– Ледоруб никогда бы не связался с Молодым, – стоял на своем Колодников, – скорее бы уж…

– Что? Что скорее бы?

– Ничего. Ничего я не знаю! – Колодников почти кричал.

– Значит, вы с Ледорубом обсуждали план побега, а Молодой подслушал, хотя его в прачечной не должно было быть, раз машины не работают. – Паршин говорил быстро, не давая возможности Колодникову обдумать сказанное. – И вы с Ледорубом проучили Молодого, тело его спрятали, а Ледоруб ударился в бега один.

– Не прятали мы никакого тела, никакого побега не обсуждали. Молодой не стал бы бежать!

Последние слова Колодников произнес почти шепотом, так как в этот момент вернулся охранник. Он принес с собой алюминиевую кружку с водой, поставил ее перед следователем и отошел к стене. Паршин к воде даже не притронулся, он пристально смотрел на Колодникова и ждал продолжения, но тот молчал.

– Почему вы сказали, что Молодой не стал бы бежать? – Поняв, что сам Колодников не заговорит, Паршин снова начал задавать вопросы.

– Зачем ему бежать? Он и здесь неплохо устроился, – нехотя ответил Колодников. – В колонии мало кто верит в его виновность, даже из охраны, поэтому он имеет привилегии, как невинно осужденный.

– А что думаете об этом вы? По-вашему, Молодой действительно осужден за чужое преступление? – спросил Паршин.

– Думаю, да. – На этот раз Колодников не смотрел на охранника, видимо, полагая, что он такого же мнения о виновности Вдовина. – Парнишка просто оказался не в том месте не в то время. Он и мухи не обидит, а если обидит, сто раз извинения попросит. Он типичный комсомолец со всеми вытекающими…

Паршин услышал, как охранник у двери едко усмехнулся, и повернулся к нему:

– Вы с ним не согласны?

– Меня ваш допрос не касается, – коротко бросил охранник.

– И все же, вы считаете, что Вдовин сидит заслуженно?

– Насчет обвинения не знаю, но божьим одуванчиком его точно не назовешь, – выдал охранник. – Слышали поговорку про тихий омут?

– Где черти водятся? – Паршин улыбнулся. – Приходилось.

– Так вот, у Вдовина таких омутов штук пять, и все с чертями. За это Ледоруб его и ненавидел, – еле слышно произнес Колодников.

Капитан собирался развить тему, но тут в дверь влетел другой охранник и выпалил:

– Товарищ капитан, там вас подполковник Яценко разыскивает. Новое ЧП в городе. Говорят, еще кого-то убили, и срочно требуют вас!

Паршин вскочил со стула и выбежал из комнаты, даже не оглянувшись на испуганного Колодникова.

Река Виндрей брала свое начало от правого берега реки Парца и простиралась по мордовской земле почти на шестьдесят километров. При средней ширине от пяти до пятнадцати метров, у одноименного поселка она расширялась до ста сорока метров. Живописные береговые пейзажи и немалое количество рыбы привлекали на реку туристов-любителей и рыболовов. Первых влекли сюда красивая природа и замысловатое русло, нередко выходящее на озера, где приятно было разбить палатку и посидеть у костра.

Вторых манила перспектива отличного клева, особенно если ты любитель плотвы и ротана. Однако до празднования главного национального праздника на водах Виндрея лодки появлялись редко, местные жители ждали положенного срока, чтобы начать рыбалку, а заодно и развлечения.

Пассажиры резиновой весельной лодки, одиноко скользящей по руслу Виндрея, ничего этого не знали и радовались тому, что на пути им не попадаются другие лодочники. Над водой стелился густой туман. Через плотный слой влаги едва просвечивали лучи заходящего солнца, и именно этим обстоятельством пассажиры объясняли полное отсутствие людей на протяжении их долгого путешествия. В лодке их было двое, но ни тому ни другому не было дела до окрестных пейзажей.

Тот, что сидел на веслах, тяжело дышал и обливался потом под прорезиненным плащом-палаткой с накинутым на голову капюшоном. Его руки, непривычные к веслам, готовы были в любой момент отказать. Ладони покрылись мозолями, которые полопались часа два назад и теперь сочились кровью. Плечи саднило, позвоночник окаменел и совсем ничего не чувствовал. Лицо, облепленное мошкарой, опухло до неузнаваемости, и только страх заставлял его двигать веслами и гнал все дальше и дальше по незнакомой местности.

Его товарищ лежал на дне лодки лицом вниз. Теплая, не по сезону, фуфайка и такие же теплые штаны защищали от мошкары, а надвинутый на лицо вязаный шарф, казалось, ничуть не мешал его хозяину, хотя закрывал нос и рот.

Тяжелая гнетущая тишина обволакивала все вокруг. Разбавить ее не могли ни гудение комаров, ни слабый плеск весел, который глушил туман. Человек на веслах угрюмо смотрел на товарища, его желваки играли, а губы беззвучно шевелились. Когда тишина достигла своего пика, он заговорил вслух, сначала еле слышно, затем все громче:

– Думаешь, я этого хотел? Думаешь, об этом я мечтал всю свою жизнь? Нет, конечно, я об этом не мечтал. Только что мне оставалось? Разве у меня был выбор? И не начинай про все это дерьмо с выбором. Это только киношные герои верят, что у человека всегда есть выбор. В реальной жизни у человека почти никогда не бывает выбора. По большей части он следует по единственному возможному пути, который ему доступен в сложившихся обстоятельствах. Вот и я пошел. Не веришь?

Товарищ, лежащий в лодке, не отреагировал, и тот, что на веслах, продолжил разглагольствовать. По всей видимости, ему не особо нужен был собеседник, главной его целью было высказаться вслух. Еще важнее – разбить гнетущую тишину, которая давила на уши и действовала на нервы.

– Я ведь, по сути, неплохой человек. Веришь? Я вот верю. Ведь не могут сотни людей, которые со мной знакомы, ошибаться? Думаю, не могут, а что из этого следует? Верно! Из этого следует, что человек я хороший. Просто попал в сложную ситуацию. Вот и ты попал, верно?

Мужик на дне лодки снова не прореагировал. Тот, что на веслах, начинал злиться. Усталость брала свое, и вид безмятежно лежащего товарища вызывал у него раздражение.

– Видишь, как судьба распорядилась: я тяну лодку гребаные десятки километров, а ты полеживаешь себе и в ус не дуешь. – Он повысил голос: – Разве это справедливо? Справедливо, я тебя спрашиваю? Отвечай, когда я к тебе обращаюсь!

Он чуть придвинулся и со злостью пнул товарища мыском болотного сапога.

– Разлегся тут, дела тебе ни до чего нет. Я с самого начала один отдуваюсь, а все ради чего? Ради того, чтобы через пару-тройку километров налететь на кордон, который наверняка уже выставили по всем дорогам? Говорил ведь тебе: не лезь в бутылку, все утрясется, так нет, заладил свое. Далась тебе эта правда! Что, скажи на милость, она тебе принесла? Что? Молчишь? И правильно делаешь. Ничего ты с нее не поимел, кроме неприятностей куда серьезнее, чем мозоли от весел. Сидел бы сейчас спокойно, долбил веслами по воде и не парился – так нет, тебе правды захотелось. Решил вывести меня из себя! Вывел? И что дальше?

Он снова пнул товарища сапогом. Удар оказался такой силы, что тот перевернулся лицом вверх. Его открытые глаза устремились в небо, но жизни во взгляде не было. Восковые черты лица говорили о том, что трупное окоченение уже наступило. Получалось, человек на веслах все это время разговаривал с трупом. Удивило его это обстоятельство? Нисколько. Он знал, что ответить ему товарищ не мог. Знал, но игнорировал этот факт. Вот и сейчас, глядя в остекленевшие глаза спутника, он злобно прорычал:

– Да заткнись ты! Я знаю все, что ты можешь мне сказать! – Голос его вдруг стал писклявым, как у истеричной девки. – «Никто не просил тебя брать меня с собой! Оставил бы на месте, я бы только спасибо сказал!» Как же, сказал бы ты спасибо! Да от таких, как ты, в жизни благодарности не дождешься! Сколько я для тебя сделал, скажи, разве нет? Разве я тебе не помогал? Так нет, тебе нужно было вывести меня из себя. И к чему это привело, видишь?

Голос его взлетал все выше, тело тряслось, словно в ознобе. Он бросил весла и встал во весь рост. Лодка покачнулась, но он не обратил на это внимания, полностью отдавшись своей злобе. Сделав шаг вперед, он с силой опустил ногу на промежность товарища. Гадко улыбаясь, он провернул каблук по часовой стрелке.

– Как тебе такая благодарность, подонок? Нравится? А так?

Он снова поднял ногу, на этот раз опустил ее на живот. Из-под сапога послышался хлюпающий звук, и он заулыбался еще шире.

– Вижу, тебе моя благодарность по вкусу. Что ж, можно и продолжить, раз ты доволен.

С этими словами он опустился на колени, достал из-за голенища острый нож и быстро прошелся им по животу товарища. Из-под ткани фуфайки показалась вата, и это лишь подзадорило его. С остервенением он принялся рвать ножом одежду, пока не добрался до тела. Здесь он изменил тактику и начал колоть безжизненную плоть острием ножа. Кровь уже не лилась из ран, вытекая ленивыми розовыми струйками, когда давили на кожу, и это раздражало его. Он хотел фонтанов крови, хотел видеть, как стекленеют глаза его недруга, хотел ощутить то, что уже завладело его рассудком. Он жаждал крови, а не этих жалких капель, что стекали с его ножа.

– Да пошел ты к черту! – выругался он, отбросил нож и, одним рывком подняв безжизненное тело, выбросил его за борт.

Труп с шумом вошел в воду, обдав человека в плаще фонтаном брызг. Вода залила лицо, потекла за ворот. Человек резко отпрянул от борта и в недоумении уставился на свои руки. Они были в крови и все еще дрожали от возбуждения. Он перегнулся через борт и начал яростно тереть руки, пытаясь смыть кровь. Затем он увидел тело своего товарища. Сначала фуфайка, набрав воздуха, держала его на поверхности, но потом тело медленно стало погружаться в воду.

В глазах подельника промелькнул испуг, он начал яростно грести руками, стараясь дотянуться до тела, ухватиться за фуфайку, но у него ничего не получалось. Вместо того чтобы приближаться к утопленнику, лодка начала крениться на бок. Человек в плаще испугался, что может перевернуться, и отпрянул к противоположному борту. Так он сидел до тех пор, пока тело не скрылось под водой. Когда оно исчезло, человека сковала невыносимая усталость, взгляд упал на то место, где совсем недавно лежал его товарищ. Он все смотрел и смотрел на кровавое пятно, не в силах пошевелиться. Затем взгляд его стал осмысленным, он посмотрел по сторонам и простонал:

– Что происходит? Где я? Зачем я здесь?

Ему никто не ответил, но он не мог вынести эту гнетущую тишину. Она душила его, заставляла хватать ртом воздух.

– Нет. Это происходит не со мной! Это не может происходить на самом деле. Проснись! Проснись же, наконец, иначе ты задохнешься прямо во сне!

Он попытался сорвать с себя плащ. Нащупывая завязки, он рвал ворот, но пальцы скользили по коже, не в состоянии дотянуться до завязок. В отчаянии он встал в полный рост и попытался стянуть плащ через голову. Лодка покачнулась, и он, не удержав равновесие, полетел в воду. Ледяная вода с жадностью приняла его в себя и повлекла на дно. Туда, где не было ни боли, ни отчаяния, но не было и жизни.

«Вот и все, – с какой-то отрешенностью подумал он, складывая руки на груди, – закончились твои славные деньки».

Он опускался на дно томительно медленно, ожидание конца забирало последние силы. «Скорее бы уж», – успел подумать он, прежде чем коснулся дна.

Удар оказался гораздо сильнее, чем можно было ожидать. Позвоночник хрустнул, жгучая боль пронзила спину. Следом за первым ударом последовал второй, затем третий. Мерзкое зловоние начало заползать в нос и рот.

«Что за черт? – успел он подумать, прежде чем боль в спине вырвала его из оков сна.

Открыв глаза и еще не полностью осознавая, где находится, он увидел прямо перед носом грязное рыло и внушительных размеров клыки. Из раскрытой пасти на него капала слюна. От омерзения его передернуло и, еще до того, как до него дошло, в какой он находится опасности, рука метнулась к ножу. Уже через секунду оружие торчало из шеи удивленного животного. Хрюкнув, кабан начал заваливаться на бок. Человек вскочил, отпрыгнул в сторону и спрятался за деревом. Но эта предосторожность оказалась ненужной. Кабан уже лежал на земле, его сотрясали конвульсии, но вреда причинить он уже не мог. Единственный точный удар сразил его наповал.

– Так-то лучше, – негромко произнес человек. – Будешь знать, с кем связываться.

Как ни странно, облегчения он не испытал. Ни оттого, что его утопление и прочий ужас оказались сном, ни оттого, что он чудом не стал обедом дикого животного. Все, что он испытывал сейчас, – это опустошенность.

«Кончай хандрить, – приказал он себе. – Пора двигаться, ты знаешь, что все должно пройти идеально, ведь от этого зависит не только твоя жизнь».

Подхватив холщовую сумку, он заглянул за густой куст и негромко сказал:

– Поднимайся, лежебока, пора двигаться дальше.

Из ИТК Паршин поехал прямиком в Ковылкино. Когда он выезжал, начался дождь, дороги, которыми мордовские земли никогда не славились, начало подмывать практически с первых капель, поэтому путь до районного отдела занял довольно много времени. Прибыв на место, Паршин с опозданием узнал, что проскочил место нового преступления, так как получил неверные данные. Его ждали не в Ковылкино, а в районном центре Торбеево, мимо которого он проезжал, возвращаясь из Сосновки.

Пришлось собираться в обратный путь, благо на машину, взятую для поездки в ИТК, никто не претендовал. Из-за задержки на место преступления он попал в числе последних.

Поселок Торбеево насчитывал порядка трех десятков улиц и считался довольно крупным населенным пунктом. Но следователь Паршин без труда отыскал нужную улицу. На месте происшествия уже работали криминалисты, сновали фотографы и медицинские работники. Представители администрации и начальство из числа сотрудников МВД собрались у свеженького автомобиля «ГАЗ-21». Паршин признал в автомобиле собственность родного отдела и поспешил туда, резонно полагая, что именно там найдет своего непосредственного начальника подполковника Яценко.

Он не ошибся: подполковник Яценко стоял, опершись о капот «Волги», в окружении местной администрации. Завидев Паршина, он нахмурил брови и пошел ему навстречу.

– Где тебя черти носят, капитан? – сердито выговорил он подчиненному.

– Виноват, товарищ подполковник, – привычно козырнул Паршин. – Отрабатывал одну из версий, связанных с недавними убийствами. Не ожидал, что задержусь так долго.

– Что за версия? Впрочем, сейчас это неважно, – сам себя одернул Яценко. – У нас два новых трупа.

– Теперь два? – Паршин покачал головой. – Быстро развивается этот подонок.

– Увы, эти убийства произошли раньше по времени, – возразил Яценко. – Думаю, к нам в Ковылкино преступники пришли через Торбеево.

– Вот как? Уверены, что здесь поработали те же самые преступники? – спросил Паршин.

– Сходи посмотри, – предложил Яценко. – Сам поймешь, что мы не ошиблись.

Паршин развернулся и направился к дому.

– После осмотра сразу ко мне! – крикнул вдогонку подполковник Яценко.

Паршин только рукой махнул, давая понять, что услышал. Он прошел во двор, подошел к крыльцу, заглянул внутрь. Трое мужчин в спецодежде отрабатывали место преступления.

– Следователь Паршин, Ковылкинский РОВД. – Он показал удостоверение.

Покосившись на Паршина, мужчины в спецодежде вернулись к своим делам и больше не обращали на него внимания. Паршин прошел в дом, остановился на пороге, огляделся. Аккуратная, чисто деревенская обстановка. Скамья вдоль стены, рядом с ней табурет, на котором стоит металлическое ведро с питьевой водой из колодца. Здесь же притулилась алюминиевая кружка для страждущих. В центре кухни – прямоугольный стол на четырех массивных ножках, застеленный клеенкой в мелкий цветочек. На окнах, расположенных довольно низко, ситцевые занавески все в тот же цветочек. У окна стол-тумба, где хозяйки хранят посуду и всевозможные съестные припасы. Тумба открыта, ее содержимое небрежно разбросано по полу, застеленному разноцветными самодельными половиками, сотканными из вышедших из употребления предметов одежды. Ближе к проходу, ведущему в спальню, – печь. Заслонка снята и аккуратно приставлена к боковой стенке печи. На чугунном листе внутри виден чугунок для приготовления пищи. Газовой плиты, как и холодильника, в доме не видно, видимо, хозяева не признавали новшеств и жили по старинке.

Паршин подошел к проему, ведущему в хозяйскую спальню. Ситцевая занавеска, служившая дверью, отодвинута в сторону, нижний край заткнут за кривой гвоздь, чтобы не мешала проходу.

В спальне, на полу, застеленном все теми же самодельными половиками, лежали два тела. Их уже накрыли простынями, снятыми со стоявшей у стены кровати. Паршин подошел ближе, приподнял простыню и сразу опустил обратно. Того, что он увидел, оказалось достаточно, чтобы понять: вероятнее всего, в доме действительно поработали те же преступники, что и в Ковылкино. Как и в случае с Натальей Рогозиной, жертвам раздробили черепные коробки, только на этот раз удары наносились по лицу до тех пор, пока скулы, челюсти, нос и лоб не раскрошились на мелкие осколки.

– Супруги Нуят и Ялгавка Абайкины. Прожили в браке шестьдесят лет. Вместе и смерть приняли.

Паршин оглянулся. В дверях стоял мужчина в штатском. Следователь сразу признал в нем сотрудника правоохранительных органов. Небольшой рост, крепкое телосложение, возраст приближается к пятидесяти, цепкий взгляд, от которого не укроется ни одна мелочь. Ярко выраженные скулы на широком лице и белесые брови выдавали в нем уроженца здешних мест.

– Вы приехали на вызов? – догадался Паршин.

– Так точно. Капитан Пиняйкин, – представился мужчина. – Оперативный работник Торбеевского отделения милиции.

– Следователь Паршин, – пожимая протянутую руку, представился Паршин. – Давно здесь?

– С семи утра. Племяш их ко мне в дом прибежал, сорвал с постели и сюда. Я едва одеться успел, – начал рассказывать Пиняйкин.

– Почему не в милицию?

– Потому что мой дом ближе, – объяснил капитан. – Он к старикам перед работой заскочил проведать. Пришел – дверь не заперта, на дворе никого. Он вошел, покликал. Ему не отвечают. Тогда он в спальню прошел, а тут такое дело… Он выскочил из дома и сразу ко мне. Я через улицу живу, а до участкового отдела минут десять, и то если бегом.

– Что думаете об этом? – Паршин кивком головы указал на прикрытые простыней тела.

– Паскудство, – неожиданно резко ответил оперативник.

Следователя такой ответ не покоробил.

– Простите. – Извинение прозвучало не менее неожиданно. – Я знал стариков с самого рождения. Лучшие моменты моего детства связаны с дедом Нуятом и бабулей Ялгавкой. Они были душой нашей улицы, и это не красивые слова. Всему, что я умею делать руками, а умею я немало, научил меня именно дед Нуят. Детские кораблики, выструганные из деревяшки, домик на дереве, клюшка для игры в хоккей, тарзанка над местным прудом, скамейки для отдыха на пригорке под березами – все это дело рук Нуята. А Ялгавка? Захотел компота домашнего? К Ялгавке. Кишки подвело от беготни по улицам? У Ялгавки завсегда пирогами разживешься. А какие это были пироги! Ну, а уж если заботы у тебя – все равно где: в семье ли, с друзьями, с учителями – лучшего утешителя и советчика во всем Торбеево не найти. Любили старики детей, и дети платили им той же монетой. Так что, сам понимаешь, другой реакции и быть не могло.

– Понимаю, – подтвердил Паршин. – Только я не об этом. Я хочу знать, кто и за что мог их убить.

– Так я на него и ответил, – пожал плечами Пиняйкин. – Никто из местных сотворить такого не мог. Все их любили, и когда я говорю «все», то именно это и подразумеваю.

– В Торбеево проживают тысячи жителей, и все просто физически не могут быть с ними знакомы. – Паршину было неловко указывать бывалому оперу на очевидные факты, он постарался смягчить тон. – Думаю, и свои алкоголики-тунеядцы здесь имеются, и криминальный элемент какой-никакой есть, так что, прежде чем выдвигать версии про пришлых, нужно исключить участие местных героев. Иначе легко пойти по ложному следу и дать возможность реальному убийце замести следы или, того хуже, пуститься в бега.

– Что ж, спорить не стану – говоришь резонно. – Пиняйкин непринужденно перешел на «ты», Паршин не стал возражать. – Только сам посуди: будь у нас среди местных кто-то безбашенный, способный творить подобные зверства, он бы давно сидел или был под строгим присмотром: дыхнуть, не спросив разрешения, не мог бы. Ты же видел, что они со стариками сделали. Алкаш, если бы напал, максимум по башке бы огрел, забрал бы деньги на водку и ушел. Про сидевших я уже сказал. Так что получается, что своих шерстить резона нет. Ищи пришлых, товарищ следователь, не ошибешься.

– Видно, придется, – уступил Паршин. – Соседей опрашивали?

– Я прошел по ближайшим домам. Никто ничего не видел и не слышал. – Пиняйкин удрученно покачал головой. – Знал, когда спрашивал, что никакой полезной информации не получу. Если бы слышали, непременно прибежали бы на помощь. Начальник Торбеевского РОВД распоряжение дал: обойти все дома не только на этой улице, но и на трех прилежащих. Оперативники сейчас занимаются, если появится что-то стоящее, сразу доложат. Вот скажи мне, как такое возможно: они стариков до смерти забили, а никто ничего не слышал и не видел?

– Представления не имею, но у меня на руках еще три подобных дела. И так же, как в случае с четой Абайкиных, – ни одного свидетеля. – Паршин перешел к более конкретным вопросам. – Судмедэксперт на месте поработал?

– Так точно. Ждем, когда криминалистическая группа разрешит забрать тела на вскрытие.

– Предварительное заключение дали? Время смерти, причина, какие-то особенности?

– Время смерти ориентировочно в среду, десятого июня, в промежутке от двух до четырех часов дня. Более точное время покажет вскрытие. Ялгавка, скорее всего, умерла после первого же удара в висок. А вот Нуят, вероятно, скончался после нее. По характерным признакам наиболее вероятная причина смерти – сердечный приступ. Раны нанесены ему уже бездыханному. Так сказал судмедэксперт.

– Почему он решил, что Нуят погиб после жены?

– У него на руках ее кровь, рубаха тоже испачкана в крови. Думаю, он пытался ее заслонить, да сердце не выдержало. Немудрено, ему уж за девяносто перевалило. Да и жене ненамного меньше.

– Есть доказательства, что действовала преступная группа? – задал очередной вопрос Паршин.

– Пока нет, но мы над этим работаем.

В окно спальни заглянул молодой парнишка и поманил Пиняйкина рукой. Тот коротко кивнул и вышел на улицу. Капитан последовал за ним.

– Что у тебя, Зеленцов? – спросил Пиняйкин.

– Там, это, свидетель, – косясь на Паршина, негромко объявил парнишка.

– Свидетель? – воскликнули Паршин и Пиняйкин в один голос.

– Так точно. Он видел, как из дома деда Нуята и бабули Ялгавки выходил человек. Было это около трех часов дня в среду.

– Так чего же ты ждешь, тащи его сюда! – поторопил Пиняйкин.

– Да он, это, не может идти… – Щеки парнишки залила краска смущения.

– Что значит «не может»? Безногий, что ли? – Пиняйкин нахмурился.

– Не-е, ноги у него есть. – Парнишка снова покосился на Паршина.

– Да что с тобой, Зеленцов? Ты участковый милиционер или жеманная барышня? Докладывай по существу или я за себя не отвечаю! – вспылил Пиняйкин. – И прекрати по сторонам зыркать. Это следователь из Ковылкино, его специально в Торбеево вызвали для расследования, так что говори без обиняков.

– Свидетель – это Федька-синяк, – выдал Зеленцов. – Он с похмелья мается, поэтому не может передвигаться самостоятельно.

– Так налейте ему чего-нибудь, пусть тащится сюда, – приказал Пиняйкин.

– Налить, это, водки? – уточнил Зеленцов.

– Ну не воды же! Или тебе взять неоткуда?

– Могу у бати отлить. Собственного приготовления. – Зеленцов снова смутился. – Вы не подумайте, он не на продажу – исключительно для личных нужд.

– Зеленцов! Ты своими разговорами всю родню под монастырь подведешь. – Пиняйкин осуждающе покачал головой. – Мне нет дела до того, где ты возьмешь опохмел для Федьки-синяка. Иди, и чтобы через двадцать минут Федька был здесь!

Зеленцов облегченно вздохнул, развернулся и побежал вдоль домов. У третьего дома он притормозил и нырнул во двор.

– Ох, уж мне этот молодняк. – Пиняйкин снова покачал головой. – В этом году как никогда понагнали в отдел одних юнцов, а мне теперь с ними возись.

– Смену растить – дело нужное, – сдерживая улыбку, произнес Паршин.

– Ага, а еще увлекательное. Особенно когда вот такие сопляки на серьезное дело попадают, – проворчал Пиняйкин. – Ладно, все это лирика, а у нас с тобой, капитан, работы невпроворот.

– Что за фрукт этот ваш Федька-синяк? – помолчав, поинтересовался Паршин.

– Алкаш местный. Башковитый мужик, рукастый. Еще пять лет назад в слесарном цехе при колхозе работал. Хочешь – на токарном, хочешь – на фрезерном станке отработает так, что залюбуешься. Деталь любой сложности изготовить мог, сам чертежи делал, да вот видишь, водка его одолела, теперь редко кто его к работе допускает. Разве что бабульки одинокие, да и то больше из жалости.

– Как же так вышло, что он на кривую дорожку свернул? – полюбопытствовал Паршин.

– Знамо как, – помедлив, ответил Пиняйкин. – Жена у него была, первая в Торбеево красавица. Да на беду приехал сюда профессор московский, вроде как национальную культуру мордвы изучать. Ну и изучил. Жена Федькина с ним в столицу сбежала и дочку с собой забрала. С тех пор Федька и пьет.

– Да, печальная история, – посочувствовал капитан.

– А вот и он. – Пиняйкин махнул рукой в сторону палисадника. Там участковый Зеленцов, придерживая под локоть кряжистого мужичка, пытался протиснуться с ним в калитку.

– Да отпусти ты меня, – басовито гудел мужичок. – Ты что, в школе не учился? Площади, объемы не проходил? Не пролезем мы сюда вдвоем.

– Помолчите, Федор. – Зеленцов старался говорить строго, но этим лишь смешил мужичка.

– Эх, молодо-зелено, вам бы только важности на себя напустить! – потешался он. – Ну ладно, пропихивай меня и дальше, а я посмотрю, на сколько твоей серьезности хватит.

Зеленцов, поняв, что на них смотрит не одна пара глаз, залился румянцем, отпустил локоть Федора и сделал шаг назад. Тот приосанился, неуверенно вошел во двор и направился прямиком к крыльцу, где стояли Пиняйкин и Паршин.

– Здравия желаю, товарищ оперативный уполномоченный сотрудник. – Федор отвесил шутовской поклон в сторону Пиняйкина и – к Паршину: – И вам не хворать.

– Прекрати, Федор, – строго произнес Пиняйкин. – Сейчас не время для шуток. Или вместе с мозгами и душу пропил?

Федька-синяк понял, что опер всерьез рассердился, и сбавил шутливый тон.

– Сдаюсь, Саня, сдаюсь на твою милость. – Он поднял руки. – А когда-то ты у меня контрольные списывал…

«Ого, так они одноклассники!» – Паршин мысленно присвистнул и начал приглядываться к мужичку. На вид он был гораздо старше Пиняйкина, но это, видимо, из-за отечности лица, нечесаных, давно не мытых волос и темных кругов под глазами. Несмотря на долгие возлияния, Федька обладал крепким, даже спортивным телом, а в глазах читался интеллект.

– Ты что, не слышал, что произошло? – все так же строго спросил Пиняйкин. – Хоть сейчас можешь не паясничать, хотя бы из уважения к деду Нуяту и бабуле Ялгавке?

– Им я сам в состоянии выразить уважение, – произнес Федька-синяк, – для этого мне твое одобрение не требуется. Думаешь, ты один добро помнишь? Думаешь, раз Федька-синяк опустился ниже некуда, так его во всех смертных грехах обвинять можно?

– Значит, не слышал, – негромко произнес Пиняйкин, не прерывая тирады Федьки-синяка, а тот разошелся не на шутку.

– Вот что я тебе скажу, Саня, уполномоченный оперативный работник, если тебе нужна моя помощь, будь добр отнестись ко мне с должным уважением! А если нет в тебе ко мне ни капли уважения или желания хотя бы притвориться, то нечего мое время тратить. Закон я не нарушаю, беспорядков не чиню, привлекать меня не за что, так что я вполне мог и не приходить сюда.

– Ладно, ладно, Федор, – остановил его Пиняйкин. – Все тебя уважают, все сочувствуют твоей «болезни» и все верят, что ты возьмешь себя в руки, бросишь пить и вернешься на работу.

– Это другой разговор. – Федька-синяк моментально сменил гнев на милость. – Говори, Саня, за какой нуждой я тебе понадобился?

Паршин и Пиняйкин переглянулись. По выражению лица оперативника капитан понял, что тот отдает инициативу в его руки. Паршин спустился с крыльца и протянул руку Федьке-синяку:

– Следователь Паршин Анатолий Николаевич, Ковылкинский РОВД.

Федька-синяк пожал протянутую руку и в недоумении перевел взгляд на Пиняйкина. Тот опустил глаза и сделал вид, что сильно задумался.

Паршин указал рукой на скамью возле дальней стены дома и предложил:

– Давайте присядем. Разговор нам предстоит долгий.

– Да в чем я провинился-то? – Федька растерянно заморгал.

Он наконец начал подмечать, что происходит вокруг. А вокруг были люди, и не просто люди, а сотрудники милиции. Кто-то входил и выходил из дома Абайкиных, кто-то возился в саду, было понятно, что там они не цветами любуются. Федька вспомнил, что видел сразу несколько милицейских машин на улице перед домом Абайкиных, и вся картина предстала перед затуманенным взором так, как она есть. То, что он видел, ему не нравилось, и теперь он понимал, почему его шутливый тон так разозлил бывшего одноклассника Саню Пиняйкина.

– Прошу вас, присядьте, – настойчиво повторил Паршин, и Федьке-синяку ничего не оставалось, как подчиниться. Паршин удовлетворенно кивнул и обратился к Зеленцову:

– Спасибо, можете возвращаться к своим делам. Дальше мы сами.

Зеленцов с сожалением вздохнул, было видно, что ему очень хочется поприсутствовать при допросе свидетеля, но напрашиваться он не решился. Коротко кивнув, он удалился, а Паршин все свое внимание переключил на свидетеля.

– Итак, ваше имя – Федор?

– Да, батя с мамкой назвали так, но все кличут Федькой-синяком, потому что я беспробудный пьяница, – выдал свидетель.

– Это к делу не относится, – мягко произнес Паршин. – Ситуация весьма серьезная и времени у нас мало, так что впредь прошу меня не перебивать.

– Постараюсь, – пообещал Федор, настраиваясь на серьезный лад. – Задавайте свои вопросы.

– Что вы можете сообщить нам о событиях среды, десятого июня? – Паршин решил пока не сообщать Федору о происшествии в доме Абайкиных, чтобы получить беспристрастный ответ, и без того весьма сомнительный из-за пьянства свидетеля.

– О событиях среды? Так много чего могу сообщить, – не раздумывая начал Федор. – Среда у меня интересная выдалась, да еще и денежная. Вот про четверг я вам вообще ничего не скажу, так как почти все время в отключке был. Я ведь на радостях пятилитровую бутыль самогона прикупил, всех друзей поил. Мы сутки гульбанили, потом расползлись кто куда. Теперь жалею, конечно, голова трещит и нутро трясется, хорошо хоть, мир не без добрых людей, опохмелили, а то бы помер.

– Что за радость была размером с пятилитровую бутыль самогона? – Стараясь наладить контакт со свидетелем, Паршин, несмотря на ограниченное время, решил поддержать разговор.

– Калым мне подвернулся жирный, – весело сообщил Федька.

– Что за калым?

– У одноклассницы бывшей сарай крыли. Правда, условия у нее жесткие, пока работаешь – в рот ни капли спиртного, зато заплатила потом щедро. Ради этого я два дня терпел: ни браги, ни винца не пригубил, даже не нюхал! Ну а уж когда работу закончили…

– Мы – это кто? – перебил Паршин, не дав Федьке углубиться в воспоминания.

– Я и брат Зинкин, хозяйки сарая, – ответил Федька-синяк.

– В котором часу вы закончили работу? – уточнил Паршин.

– Закончили-то мы еще во вторник, на среду совсем немного доделать оставалось. Мы встали пораньше, навалились и за пару часов все недочеты устранили. Потом Зинка нас за стол усадила, накормила от пуза, потом со мной рассчиталась и домой отправила. Считай, часов одиннадцать было, когда я в машину садился.

– Зинаида отвезла вас до дома на машине? – слегка удивился Паршин.

– Ну да. Пешком-то я вряд ли дойду, все-таки двадцать пять километров, – пояснил Федька.

– Так сарай вы крыли не в Торбеево? – еще больше удивился Паршин, не понимая, каким боком Федька может быть свидетелем.

– Нет конечно! Зинка лет пятнадцать уже в Виндрее живет. Замуж за тамошнего мужика выскочила и укатила. Муж у нее на железной дороге работает, машинист он. Дома бывает редко, вот и приходится людей со стороны на мужскую работу нанимать, – объяснил Федька-синяк.

– Давайте уточним. – Паршин решил вернуться к началу рассказа. – В понедельник вы из Торбеево уехали в село Виндрей. Там пробыли до одиннадцати утра среды и вернулись домой.

– Пока все верно, – подтвердил Федька-синяк. – На машине тут езды с полчасика всего, так что к половине двенадцатого я был дома.

– И что происходило дальше?

– А дальше – гульба, – произнес Федька-синяк.

– Тогда чему вы были свидетелем? – не выдержал Паршин. Он уже жалел, что отпустил Зеленцова, не поинтересовавшись, почему тот записал Федьку в свидетели.

– А я почем знаю? – удивился Федька-синяк. – Это вы мне скажите, зачем я вам понадобился.

– Хорошо, зайдем с другого бока, – терпеливо произнес Паршин. – О чем вас спрашивал участковый уполномоченный Зеленцов?

– Да особо ни о чем. – Федька наморщил лоб, пытаясь вспомнить разговор с Зеленцовым. – Где я был в среду… Но об этом я уже рассказал. Потом где я самогонку взял. Потом захотел узнать, в котором часу это было. А потом вдруг так обрадовался, что больше ничего не сказал, а поволок сюда.

– Мне нужно, чтобы вы повторили ответы, – заявил Паршин.

– Ответы? – Федька-синяк замялся. – Я уж и не помню.

– Федор, не испытывайте мое терпение. – Впервые с начала разговора в голосе Паршина зазвучала угроза. – Повторите ответы, чтобы мы могли двигаться дальше.

Федька-синяк смерил следователя взглядом, словно прикидывая, можно ли ему доверять, после чего перешел на шепот.

– А вы ее не тронете? Зеленцов обещал, что не тронет, – прошептал он так, чтобы слышать его мог только Паршин.

– Кого – «ее»? И за что я «ее» должен трогать? – чуть иронично спросил Паршин.

– Ну, за то, что я у нее самогон брал. За деньги, – еще тише произнес Федька-синяк.

– Нет, Федор, за это я никого трогать не буду, потому как моя первостепенная задача состоит не в том, чтобы ловить самогонщиков, а в том, чтобы обезвреживать убийц. Если этот человек непричастен к убийству, бояться ни ему, ни вам нечего.

– Дайте слово, – потребовал Федька-синяк.

– Даю слово! – твердо произнес Паршин.

– Хорошо, тогда я вам отвечу. – Федька-синяк облегченно выдохнул и приступил к рассказу. – Живу я тут неподалеку, две улицы пройти. Зинкин сосед меня из Виндрей на машине вез, как короля прямо до калитки доставил. Я во двор вошел, посидел там минут десять, покурил, а потом решил, что ради такого случая нужно дерябнуть. Пошел в винный магазин, он прямо напротив моего дома, купил бутылочку «Агдама», устроился на крыльце и наслаждался жизнью. Потом, когда вино заиграло в голове, я решил, что нехорошо это – одному наслаждаться. Захотелось друзей позвать, разделить, так сказать, с ними радость. Товарищи мои, как и я, особые любители выпить, и стоит мне кинуть клич, они со всей округи сбегаются. Только для гостей угощение нужно, а моя бутылочка почти закончилась. Я снова отправился в магазин, но потом решил: один раз живем, почему бы не шикануть? И через десять минут стоял у дома Жмакиных. Жмакины – люди осторожные, с парадного входа таких, как я, не принимают, боятся, как бы соседи их не заложили, поэтому я пробрался в палисадник и, как всегда, постучал в боковое окошко. Мне никто не ответил. Я понял, что дома никого, но не ушел, а устроился ближе к забору и решил подождать. Нинка в ночную смену санитаркой в городской больнице работает, днем почти всегда дома, так что я знал, что ждать мне недолго. Она и сейчас дома, вон, видите, синяя косынка над штакетником выглядывает? Это Нинка на нас пялится. Боится, что я ее сдам и поедут они с муженьком по этапу за самогоноварение и незаконную торговлю. Но беспокоится она напрасно, вы обещали, что не тронете ее…

– Так ты сидел у забора вон там? – указав на дом напротив, Паршин аж привстал. Он понял, каким ценным свидетелем мог оказаться Федька-синяк, и машинально перешел на «ты».

– Ну да. Я так и сказал: у дома Жмакиных, – повторил Федька-синяк.

– В какое время это было? Только постарайся ответить точно, – проговорил Паршин резче, чем следовало, и это насторожило Федьку-синяка.

– Точно я не скажу, за часами не следил.

– А ты постарайся вспомнить, – настаивал Паршин. – Из Виндрея ты вернулся в половине двенадцатого, плюс десять минут курил во дворе, плюс десять минут на поход в магазин. Получается, без десяти двенадцать. Сколько времени ты пил вино у себя на крыльце?

– Да не знаю я! Может, час, может, больше. Я не торопился.

– Так вот, когда ты не торопишься, как быстро выпиваешь бутылку? – продолжал давить Паршин, понимая, что от ответов Федьки зависит сейчас многое.

– Часа два примерно, – подумав, ответил Федька-синяк. – Я хоть и алкаш, но в спешке особой при употреблении спиртных напитков не нуждаюсь. Особенно если пью один.

– Значит, к дому Жмакиных ты пришел около двух часов дня, – подсчитал Паршин. – Долго ты там пробыл?

– Минут двадцать, может, меньше. Потом Нинка пришла, отгрузила мне что я хотел, я расплатился и вернулся домой.

– Пока сидел у дома Жмакиных, видел кого-нибудь у дома Абайкиных? – Паршин даже затаил дыхание.

– Вроде нет, – почесав затылок, ответил Федька. – Так-то к ним часто заходят. Ребятня постоянно у дома крутится, соседи заглядывают. Дед Нуят и бабуля Ялгавка очень гостеприимные и радушные. Они и меня привечают, когда я не совсем с копыт. Бабуля Ялгавка меня пирогами кормит, а дед Нуят табачком-самосадом балует. Самосад у него – вырви глаз! Горло дерет, глаза слезятся, пахучий!

– Говоришь, всегда у дома Абайкиных народ крутится, а тут нет никого? – переспросил Паршин. – И тебя это не насторожило? Не захотелось заглянуть к ним, узнать, как старики себя чувствуют?

– Так я же не весь день возле их дома просидел. За двадцать минут мог и не прийти никто. – Федька-синяк вдруг рассердился. – Да что случилось-то? Обокрали, что ли, их? Хотите на меня кражу повесить? Только не получится у вас, старики не дадут меня в обиду. Они-то знают, что я у них черствой корки без разрешения не возьму. Идите спросите прямо сейчас!

– Не могу я этого сделать. И ты не сможешь. – Паршина начал раздражать этот разговор, и он решил с Федькой-синяком больше не церемониться. – Убили стариков, в среду и убили, как раз в то время, когда ты в палисаднике у Жмакиных сидел и жизнью наслаждался!

От услышанного лицо Федьки-синяка вытянулось, он попытался осмыслить услышанное, но мозг отказывался верить дурным вестям.

– Не-ет, не может быть этого, – протянул он, качая головой. – Вы меня разыгрываете, хотите напугать! Я ведь сам их видел – и деда Нуята, и бабулю Ялгавку. В среду и видел. Ялгавка мне суп куриный предлагала, это чтоб я кроме вина еще что-то в желудок забросил.

– Когда ты их видел? До или после того, как к Жмакиным пришел?

– До того, как в палисадник полез, – уверенно ответил Федька-синяк. – Я по дороге шел, а дед Нуят у забора возился. Бабуля велела ему кустарник обновить, видал вон, какой высоченный вырос? Бабуле это не нравилось, а дед Нуят ей ни в чем не отказывает.

– Так, Федор, давай с начала и максимально подробно, – приказал Паршин.

– Да я уж все сказал, – начал было Федька, но встретился с сердитым взглядом следователя и принялся излагать заново: – Я шел к Жмакиным, свернул на их улицу и увидел, как дед Нуят над забором колдует: взобрался на лестницу и ветки шиповника отпиливает. Шиповник у них – просто беда как быстро разрастается, дед Нуят его почти каждый год пилит, так что я не удивился.

– Что было дальше? – поторопил Паршин.

– Ну, я продолжал идти, он меня тоже увидел и рукой помахал. Я не хотел, чтобы он знал, что я к Жмакиным иду, поэтому подошел, поздоровался. Он тоже поздоровался, поворчал на кусты, что работы ему, старику, задают. Я даже предложил помочь. А что? Настроение у меня отличное, времени вагон, почему не сделать доброе дело?

– Я так понимаю, дед Нуят от помощи отказался, – помог с рассказом Паршин.

– Отказался. Сказал: «Мне торопиться некуда, сам справлюсь». А тут бабуля Ялгавка из окна выглянула и давай на суп меня зазывать. Я было хотел войти, готовит бабуля отменно, несмотря на возраст, но потом передумал.

– Выпить хотелось сильнее, чем поесть, – прокомментировал Паршин, а Федька-синяк возражать не стал. – Что было дальше?

– Дальше я до конца улицы прошел, вроде как не к Жмакиным вовсе собирался. Там на боковую улочку свернул, вернулся обратно и с задов в палисадник к Жмакиным влез.

– Из палисадника тебе был виден дом Абайкиных?

– Как на ладони, – ответил Федька-синяк.

– И что, все время, пока ты там сидел, дед Нуят стриг кустарник?

– Нет, его бабуля на обед домой загнала. Еще когда я возле него стоял. «Идем, – говорит, – старый, два часа уже, а мы все не обедали, после ветки допилишь». Привычка у них – после обеда вздремнуть любят, а почему нет? Возраст свое берет, силы не те, да и поднимаются они часов в пять, поди, а то и раньше.

– Значит, к дому Жмакиных ты пришел в два, это мы вычислили точно. – Паршин вычленил из рассказа главное. – И в это время они оба были живы, занимались повседневными делами, не были ни расстроены, ни напуганы, так?

– Слушайте, их что, правда убили? – понизив голос, испуганно спросил Федька-синяк. – Прям по-настоящему?

– К сожалению, да, а твои показания могут помочь нам поймать преступников.

– Как же так? Я, значит, сидел на солнышке, а их в это время…

Федька-синяк обхватил голову руками и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Вот ведь я паскуда! – причитал он. – Всю совесть пропил, таких хороших людей загубил!

– Федор, возьми себя в руки, – приказал Паршин. – Время вспять не повернешь, убиваться смысла нет. Сосредоточься на том, что ты видел, пока сидел в палисаднике Жмакиных.

– Да как я могу сосредоточиться, когда в голове только мое паскудство крутится! – воскликнул Федька-синяк, подняв влажные от слез глаза. – Таких людей не уберег, а все из-за водки проклятой! И что им, бандитам этим, плохих людей не убивается? Все норовят хороших прибрать.

– Да, ты им не помог, это правда. – Паршин смягчил тон, видя неподдельное отчаяние на лице пьяницы. – Но сейчас ты в силах помочь следствию и хоть как-то оправдаться в своих глазах. Ты ведь хочешь помочь?

– Если бы я мог, я бы все для них сделал! – искренне провыл Федька-синяк.

– Вот и сделай! Вспомни все, что ты видел, пока шел к дому Жмакиных, пока сидел в палисаднике и пока шел обратно.

Федька-синяк с полминуты смотрел пустым взглядом в пространство, пытаясь воссоздать события прошлой среды, затем быстро-быстро заговорил:

– Людей на улице было немного, – начал он. – День-то будний, почти все на работе. Ребятня в это время на речке, те, кто помладше, дома спят, так что и молодых мамаш на улице не встретишь. По дороге от моего дома до дома Жмакиных я почти никого не встретил. У поворота на улицу Жмакиных Ленька со своим драндулетом возился, у него опять карберик барахлит. Руки по локоть в масле, значит, давно упражняется. Он со мной не здоровается, обижен на что-то, но я ему все равно кивнул в знак приветствия. Еще из углового дома тетку видел, она в огороде копалась. С ней не здоровался, она только голову вскинула и тут же опять в землю уткнулась. Пока с дедом Нуятом говорил, мимо красный «Жигуленок» проехал. За рулем сидел сын нашего агронома, я его плохо знаю, поэтому здороваться не стал. Потом я ушел, и пока в палисаднике сидел, на дороге ни единой души не появилось.

– И это все? Больше никого не видел? Совсем никого? – допытывался Паршин, понимая, что те сведения, которые он уже получил, никакой подвижки в расследовании не дали.

Федька-синяк думал долго, надувал губы, морщил лоб, сводил к переносице брови, все это время следователь Паршин терпеливо ждал. И вот, когда он уже совсем отчаялся, Федька-синяк вдруг удивленно расширил глаза и завопил:

– Был! Точно! Мужик еще один был! Только не на этой улице.

– Что за мужик? Где стоял? Что делал? – начал сыпать вопросами Паршин, почувствовав возбуждение.

– Там, в боковом проходе, на улочке. Лежал, такой, в тенечке под вишнями, к стволу прислонился, будто дела ему ни до кого нет, и капюшон на лицо натянул. Спал, наверное, – высказал предположение Федька-синяк. – На меня ноль внимания, головы не поднял. Я-то тоже не слишком его разглядывал, разок взгляд бросил, да и то мельком. Обрадовался, что он меня не остановил, не хотелось с ним говорить.

– Как он выглядел? Описать сможешь? – спросил Паршин.

– Могу! Крепкий, руки здоровые, но белые, будто труд ему незнаком. Выше меня на голову, а я тоже не низкорослик. Во мне метр семьдесят, а в нем, поди, все сто восемьдесят пять. А вот молодой или старый, не скажу. Он все время лицо под капюшоном прятал.

– Не слишком подробное описание для одного взгляда, да еще мельком? – с подозрением спросил Паршин.

– Так это я не в тот раз его разглядел, – заявил Федька-синяк. – Это еще когда в Виндрее с ним встретился.

– Что? В Виндрее?! – Паршин почувствовал внутреннее напряжение, как всегда, когда в сложном деле назревал переломный момент. – А вот теперь, Федор, расскажи мне все, что связано с этим мужиком. И не вздумай привирать, я все равно пойму, где правда, а где ложь.

После опроса Федьки-синяка следователь Паршин отправился прямиком к подполковнику Яценко. Тот все еще стоял у машины, но группа представителей поселковой администрации заметно поредела. Это было на руку Паршину, он не спешил с информацией, полученной от свидетеля, намереваясь для начала все проверить лично. Он бы и подполковнику не стал докладывать, если бы тот не отдал приказ после осмотра дома явиться пред его светлые очи и не маячил бы прямо перед калиткой дома Абайкиных.

Увидев, как Паршин выходит из калитки, подполковник поспешил ему навстречу, что-то коротко бросив окружающим его людям. Поравнявшись со следователем, Яценко негромко произнес:

– Надеюсь, у тебя есть новости. Я битый час отбиваюсь от этих акул, они ждут, что я предоставлю им что-то обнадеживающее. Боюсь, мне придется ехать в Горсовет для тяжелого разговора с начальством из Саранска.

– Кое-что есть, – начал Паршин, – но пока не для посторонних ушей. Предлагаю пройти в сад и там обсудить план дальнейших действий.

– Почему нельзя вернуться в Ковылкино и разработать план в соответствующей обстановке? Любишь ты, Паршин, проблемы «на коленке» решать.

– Потому что ситуация не терпит отлагательства, – уверенно произнес Паршин и, чуть улыбаясь, добавил: – И потому что вам приходится отбиваться от этих акул. А если мы поедем в Ковылкино, процесс затянется еще на несколько часов.

Подполковник Яценко недовольно поморщился, заметив ухмылку следователя, но промолчал. Он вернулся к машине, что-то коротко сказал представителям администрации, после чего те расселись по своим машинам и уехали. Яценко поманил следователя рукой.

– Думаю, в машине нам будет удобнее, – проговорил подполковник и первым занял место на заднем сиденье «Волги».

Паршин послушно последовал за начальником.

– Леня, пойди прогуляйся, – приказал Яценко водителю, тот тут же покинул салон.

– Что ж, теперь нам никто не помешает, – произнес подполковник. – Выкладывай, что у тебя.

Паршин рассказал о разговоре с Федькой-синяком, о мужчине, которого тот видел поблизости от дома Абайкиных непосредственно перед тем, как те были убиты, а до этого ранним утром встретил его в поселке Виндрей, в двадцати пяти километрах от Торбеево. Он умолчал о своем утреннем визите в деревню Сосновку и об исчезнувших заключенных, но сам этот факт на заметку взял. Виндрей располагался всего в десяти километрах от ИТК-7, а странности в поведении мужчины, которого Федька-синяк видел в Виндрее, требовали серьезной проверки.

– Хочу съездить в Виндрей, – закончил рассказ Паршин. – Нужно выяснить, кто этот человек, а заодно проверить, не было ли в селе инцидентов за последнее время.

– Идея хорошая, – одобрил подполковник Яценко. – Здесь с опросом соседей и сбором информации местные ребята сами справятся, а ты поезжай в Виндрей. Возьми с собой Валеева и его стажера. Втроем вы быстрее результатов добьетесь. Езжай прямиком в Виндрей, ребят я сам проинструктирую и следом за тобой отправлю.

Не успел Яценко договорить, как к дому Абайкиных подкатил автомобиль «Волга». Из салона выскочил высокий сухопарый мужчина с всклокоченными волосами и решительным выражением лица. Подполковник Яценко негромко застонал:

– Это помощник начальника Саранского городского отдела внутренних дел. Как пить дать по мою душу. Ладно, Толя, я пошел, а ты делай как договорились. Будь на связи и держи меня в курсе. Звони в любое время. Ты меня понял?

– Так точно, товарищ подполковник! Буду держать вас в курсе, – отчеканил Паршин.

Подполковник Яценко выбрался из машины и зашагал к подъехавшей «Волге». Паршин выждал пару минут, после чего снова вошел во двор дома Абайкиных.

В село Виндрей Паршин выехал только через час после беседы с подполковником Яценко. За это время он успел завершить осмотр места происшествия, поговорить с соседями и убедить Федьку-синяка прокатиться с ним, чтобы указать точное место, где тот в среду встретил мужчину в плащ-палатке. Как только Федька-синяк оказался в салоне автомобиля, его, успевшего «принять на грудь», сморил сон, так что Паршину не пришлось развлекать пассажира разговорами.

Полчаса, которые потребовались, чтобы добраться до села Виндрей, следователь Паршин потратил на систематизацию имеющихся фактов. Заглядывать в записи особой необходимости не было, он давно натренировал память настолько, что любой прочитанный текст объемом не менее десяти страниц, а также сведения, полученные при устной беседе, запечатлевались в мозгу на долгие годы. Чтобы отыскать нужную информацию, ему надо было всего лишь мысленно представить место, где она хранится. Что-то вроде отдельных стеллажей с ярлыками-подсказками по принципу библиотечных полок.

Данному методу его обучил следователь Добровольский, у которого он стажировался после окончания юридической академии. К тому времени Добровольский проработал в уголовном розыске добрый тридцатник и опыта накопил столько, что хватило бы на десятки стажеров. К Паршину Сан Саныч (так все в отделе обращались к Добровольскому) питал теплые чувства. Не имея собственных детей, он проникся к напарнику отцовской любовью и до самозабвения обучал его азам, а затем и особым нюансам нелегкой следовательской работы. Благодаря наставничеству Сан Саныча из Паршина вышел универсальный работник: он освоил методы работы не только следователя, но и оперативника, а при необходимости мог заменить и патологоанатома вместе с криминалистами.

Последнее умение Паршин особо ценил, потому что это давало ему возможность, не дожидаясь официального заключения, делать выводы о причине и о времени смерти, определять траекторию удара, подмечать незначительные детали и многое другое. Пока остальные следаки ожидали результатов осмотра места происшествия, Паршин уже мог строить гипотезы, создавать версии и начинать их отработку, тем самым экономя время и уменьшая шансы преступников уйти от правосудия.

В случае с серией убийств, совершенных преступниками за последние сутки, Паршин также надеялся на способность вычленить из огромного количества сведений самое важное. Капитан не видел живописного пейзажа, мелькающего за окном, он размышлял, сопоставлял факты, искал противоречия и пытался выстроить целостную картину происшествий. Теперь следствию было известно, что убийства начались не с Ковылкино – до их города преступники посетили как минимум рабочий поселок Торбеево.

Первым делом Паршин составил хронологию событий, которые имели подтвержденные дату и время. В Торбеево совершено двойное убийство в среду, десятого июня, с двух до четырех дня. В Ковылкино первое убийство – с восемнадцати до девятнадцати того же дня, далее – убийство в парке в промежутке от двадцати одного до двадцати двух часов и, наконец, третье убийство, совершенное с трех до четырех утра одиннадцатого июня.

– Слишком быстро, – произнес Паршин вслух и покачал головой. – Преступники как с цепи сорвались, словно только и ждали подходящего момента, чтобы начать рубить и душить всех, кто под руку попадется.

Он знал, о чем говорит: спонтанные преступления не совершаются с такой частотой. Для спонтанного, непреднамеренного убийства должны совпасть обстоятельства, которые вынудили бы человека, не намеренного лишать кого-то жизни, совершить такое преступление. Статистика и оперативный опыт, причем не только самого следователя Паршина, а многих и многих сотрудников уголовного розыска, говорили о том, что четыре раза подряд такие обстоятельства сложиться не могут. Значит, непреднамеренное убийство можно исключать во всех случаях.

Намеренные убийства, то есть преступления запланированные, также не совершают с подобной частотой, если только жертвы не связаны между собой и не убиты ради одной и той же цели. Так, например, убирают свидетелей какого-то преступления, причем не обязательно свидетелей убийства. Или же преступления из мести, когда вырезают целые семейства, но подобные преступления характерны для тех регионов, где кровная месть все еще актуальна, а Мордовия к таким регионам не относилась. К тому же никакой связи между дедом Ковылем, Натальей Рогозиной и Аглаей Филимоновой установить не удалось. Следовательно, о преднамеренном, запланированном убийстве речь не идет. Но тогда что спровоцировало эти убийства? Каковы цели и мотивы?

Еще прошлым вечером версия о беглых преступниках, пытающихся выбраться из мордовских лесов, по мнению следователя Паршина, выглядела более чем оправданно. Двое беглецов пробираются к железной дороге, чтобы отчалить на поезде куда подальше. Денег у них нет, и они решаются на грабеж. Вчера он знал о трех попытках преступников разжиться деньгами. Все они оказались неудачными, и Паршин списывал это обстоятельство на незнание местности и спешку. Он даже мог объяснить, почему преступники вели себя так жестоко. Обозленные неудачами, гонимые страхом быть пойманными, они могли вымещать злость на своих жертвах. Но теперь, когда у него появились новые данные, он уже не был уверен в правильности своих выводов.

И все же он хотел до конца отработать эту версию, прежде чем сбрасывать ее со счетов. Он предположил, что преступники каким-то образом добрались до Торбеево, все с той же целью пробиться к железной дороге. Перед долгим путешествием им нужно было запастись провизией и водой, а на это нужны были деньги.

Забираясь в дом Абайкиных, они надеялись разом решить вопрос денег. Дом у Абайкиных добротный, сад ухоженный, на задах три сарая для скотины. У таких хозяев деньги обязательно припрятаны – так, должно быть, рассуждали преступники. Дом стариков – крайний по улице, что для преступников тоже являлось плюсом. Но что-то пошло не по плану. Скорее всего, они не рассчитывали застать хозяев дома.

Со слов Федьки-синяка известно, что старики днем ложатся спать. Преступники забрались во двор, пошумели, привлекая внимание хозяев, но те не услышали, потому что спали. Тогда преступники смело вошли в дом и начали шарить по углам. Тут хозяева и проснулись. Логично? Логично.

Но дальше происходит что-то из ряда вон выходящее. Абайкины настолько стары, что для их нейтрализации хватило бы пары ударов по голове. Вместо этого преступники начинают истязать стариков. Зачем? Какой в этом смысл? Пытали, чтобы узнать, где деньги? Возможно. Только денег у Абайкиных не было, по крайней мере, больших сумм. Это подтвердили и соседи, и племянник. Скотину Абайкины давно не держали, сил для ухода за ней не было, пенсию получали грошовую, жили в основном с огорода да птицей. Откуда деньгам взяться? Со слов того же племянника, из дома пропала кое-какая одежда, хлеб, который Ялгавка выпекала ежедневно и съесть который до обеда они не могли, пара банок тушенки, которую племянник привез им две недели назад.

Допустим, в случае с Нуятом и Ялгавкой преступники применили пытки, пытаясь выяснить, где те хранят деньги, но с пытками перестарались и старики скончались. Денег они не добыли, но зачем уходить из Торбеево в Ковылкино, когда в Торбеево функционирует узловая железнодорожная развязка?

Покупать билеты на поезда дальнего следования преступники все равно не будут, так как понимают, что администрация ИТК на железнодорожной станции будет искать их в первую очередь. Чтобы пробраться в товарный вагон, деньги не требуются, так зачем уходить? Почему не остаться в Торбеево и не попытаться уехать поездом? Провизией и водой они себя обеспечили, что еще нужно? Денег? Тогда почему преступники, словно нарочно, выбирали в жертвы людей, у которых изначально не могло быть серьезных накоплений? Взять того же деда Ковыля, который кормился тем, что зарабатывал на изготовлении туесков из бересты да свистулек из дерева. Много ли на них наживешься? То-то и оно, что нет.

В случае с Филимоновой еще можно было понять: женщина трудоспособного возраста, следовательно, должна была работать и иметь стабильный доход. Но дом ее никак образцом зажиточности не назовешь, мужской руки нет, отсюда и запустение. Неужели преступники не додумались взять в расчет такие очевидные факты? Паршину это казалось очень странным.

Дело Игоря Вдовина капитан изучить не успел, помешал вызов к новому месту преступления, но дело Григория Завьялова помнил наизусть. Судя по записям, Завьялова никак не назовешь простачком, да и жизненного опыта к пятому десятку тот должен был накопить изрядно. Тогда почему он не смог выбрать место, где можно с первого раза «срубить» хороший куш? В том же Торбеево таких домов довольно много.

Взять, к примеру, соседей Абайкиных – самогонщиков Жмакиных. В свои годы Завьялов должен знать, что в каждой деревне есть свои «Жмакины», которые приторговывают самогоном и держат дома наличные. Чего проще прикинуться страдающим от похмелья пьянчугой, выспросить у местных, где торгуют самогоном, а затем проникнуть в дом и получить то, что требуется? Да, риск есть, ведь впоследствии те, кто навел на логово самогонщиков, могут тебя опознать. Но если сравнивать с риском убийства, да еще таким жестоким способом, то выбор очевиден. Так почему же то, что очевидно следователю, непонятно бывалому Завьялову?

Еще один нюанс, который не давал покоя Паршину, это отсутствие улик. Ни отпечатков пальцев, ни волокон одежды преступников, ни четких следов обуви, ни клочка бумаги, оброненного в спешке. Кровавые преступления, которым он стал свидетелем, выходили за рамки всего, что он видел раньше. Как преступники могли ухитриться не оставить следов? Там в одной крови утонуть можно, а у них пока все отпечатки смазанные, да и те лишь от обуви! Что это? Дьявольское везение или трезвый расчет?

Было и еще кое-что, что смущало следователя. У него возникло стойкое ощущение, что все эти убийства совершены ради самого убийства, а не ради наживы, мести или в порыве гнева. Это ощущение рождалось на уровне интуиции, но, переходя от одного места преступления к другому, это ощущение только укреплялось.

«Не вяжется, – размышлял Паршин. – Никак, в моем представлении, фигура Завьялова с преступлением ради самого преступления не ассоциируется. Одно дело – в приступе ревности зарубить обидчика тем, что первым подвернулось под руку, и совсем другое – обрекать ради трех грошей людей на смерть. Ведь он два месяца после того, как родню зарубил, по лесам прятался и ни разу ни на кого не напал. Возможно, я ошибся и преступления совершили не сбежавшие зэки. Тогда кто? Кого искать? Посмотрим, что даст поездка в Виндрей».

Преодолеть путь длиной в двадцать пять километров следователя Паршина заставила смутная догадка, которая возникла после рассказа Федьки-синяка. Сам факт, что мужчина, которого тот утром встретил в Виндрее, в обед оказался рядом с местом преступления, не насторожил следователя. В конце концов, и сам Федька проделал тот же путь, причем в тот же день, и ничего в этом подозрительного капитан не увидел. Но его рассказ заставлял задуматься.

В среду рано утром Федька-синяк, изнывая от желания выпить, выскользнул из дома бывшей одноклассницы и пошел прогуляться по деревне. Он надеялся встретить таких же, как он, «страдальцев», у которых по утрам «горят трубы», и, разжалобив их историей о том, как Зинка ввела запрет на спиртное, выпросить хоть малый шкалик «усмирить нутро».

Когда-то, при основании горно-владельческого села, здесь насчитывалось 265 дворов и две с половиной тысячи челяди, большая часть которой трудилась на дегтярных заводах, которых в округе было аж целых девять штук, о чем Федьке-синяку поведал за ужином Зинкин брат. Теперь же, хоть Виндрей и имел статус рабочего поселка, населения тут было чуть больше пятисот человек, которых разбросало по десяти улицам, довольно протяженным и удаленным друг от друга.

Вот по ним и прогуливался Федька-синяк в поисках собутыльника. Одна из улочек привела его на берег речки. Там от нечего делать он разулся и пошел вдоль берега, загребая воду босыми ногами. Метров через двести он его и заметил. Мужчина стоял к дороге спиной и копошился в камышах. Федька-синяк подумал, что наткнулся на рыбака, и решил завести разговор. Самым дружелюбным тоном он поинтересовался, хороший ли клев, но незнакомец его появлению не обрадовался. Услышав голос, он резко выпрямился, но не оглянулся. Лишь пробурчал что-то нечленораздельное.

Федька-синяк прошел еще пару шагов, будто не замечая недовольства мужчины, продолжая болтать про нестабильность удачи во время рыбной ловли. И тут мужчина повернулся к нему лицом и, грубо выругавшись, потребовал, чтобы тот уходил.

Тогда-то Федька и увидел, что в камышах лежит что-то крупное. Подумав, что мужик браконьерничает, а в камышах у него сети с незаконным уловом, Федька-синяк счел за благо ретироваться. Он вернулся на Зинкин двор и забыл о встрече до тех пор, пока не увидел этого мужика в родном Торбеево.

Теперь Паршин ехал в Виндрей для того, чтобы проверить версию Федьки-синяка. Если незнакомец действительно занимался браконьерством, он отыщет следы его незаконной деятельности на берегу. Версия с браконьерством казалась подозрительной, так как в Торбеево места для рыбной ловли куда как заманчивее. Об этом Паршин знал от своих коллег – любителей рыбалки. Так зачем ехать в Виндрей, если у него под боком отличный клев? Если же на берег его привела не рыбалка, то какой крупный предмет он прятал в камышах и почему разозлился на Федьку-синяка? И еще одно: если он живет в Виндрее, что он забыл в чужом заброшенном дворе?

Прежде чем ехать в Виндрей, Паршин выяснил, кому принадлежит дом, возле которого отдыхал под вишней человек в прорезиненном плаще. Оказалось, дом этот пять лет как пустует. Хозяин умер, остальные домочадцы после его смерти перебрались в Саранск, поближе к цивилизации. Дом продавать не стали ввиду его малой стоимости, но наведывались в Торбеево не чаще одного раза в год: покосить траву на участке да расплатиться с соседями, которые в зимний период присматривали за хозяйством. Вот и получалось, что мужчина в плаще с капюшоном, да еще и в чужом дворе не просто отдохнуть в Торбеево пожаловал.

Добравшись до Виндрея, Паршин оставил спящего Федьку-синяка в машине и первым делом наведался в местный сельсовет. Показав вахтеру удостоверение, он получил разрешение воспользоваться телефоном и набрал номер начальника ИТК-7. Дежурный быстро отыскал Веденеева, но свежих новостей капитан от него не получил. Поиски пропавших заключенных до сих пор не дали результатов. Узнав у вахтера номер телефона сельсовета, Паршин продиктовал его Веденееву и сообщил, что в ближайшие несколько часов тот сможет найти его по этому номеру.

Пока Паршин говорил с начальником ИТК, в вестибюль вошел представительный мужчина средних лет и стал наблюдать за капитаном, недовольно хмуря брови. Как только Паршин положил трубку, мужчина сердито произнес:

– Что здесь происходит? Каймакин, ты опять не делом занимаешься?

– Что вы, Иван Дементьевич, – залебезил вахтер. – Товарищ из правоохранительных органов, ему по службе аппарат потребовался.

– Из органов? – Иван Дементьевич мигом сменил тон. – Что же ты сразу не сказал, Каймакин? Здравствуйте, товарищ! Вы по какому вопросу к нам в Виндрей? Надеюсь, ничего серьезного?

– Здравствуйте, Иван Дементьевич. Следователь Паршин Анатолий Николаевич. На самом деле я немного покривил душой. – Поддавшись внезапному порыву, Паршин изобразил смущенную улыбку. – Вы уж простите мою э… уловку. Дело в том, что я ищу места для рыбалки с хорошим клевом. На следующей неделе приезжает мой будущий тесть, а он заядлый рыбак. А я, знаете ли, полный профан в этом вопросе, а марку держать надо. Не хотелось бы предстать перед тестем, тем более будущим, в невыгодном свете. Вот такие дела…

Паршин развел руками, продолжая смущенно улыбаться, всем своим видом показывая, что отдает себя на милость чиновника. Он еще не знал, к чему приведет его внезапный порыв, но чувствовал, что раскрывать карты перед чиновником рано. Услышав объяснения следователя, Иван Дементьевич хитро заулыбался и одарил Паршина понимающим взглядом.

– Ваша проблема мне знакома, – снисходительным тоном, в котором следователь уловил нотки облегчения, произнес он. – Сам когда-то был на вашем месте. Первое знакомство с родней жены всегда самое сложное. Но вы не переживайте, дело это поправимое. По правде сказать, со своей заботой вы попали куда нужно. В Виндрее каждый второй – заядлый рыбак, и у каждого свое сокровенное рыбное место.

– Правда? Уф, у меня камень с души свалился! – Паршин старательно исполнял роль смущенного простофили. – Я так рад, что вы, Иван Дементьевич, проявили ко мне сочувствие. Теперь я чувствую себя гораздо лучше. Вы сможете показать мне эти «сокровенные» рыбные места?

Глаза Ивана Дементьевича забегали из стороны в сторону, он неловко кашлянул и заявил:

– К сожалению, сам я провести вас по рыбным местам не смогу. Дела, знаете ли. Но я представлю вас лучшему гиду по реке Виндрей, а уж он сделает для вас все возможное и невозможное. Верно, Каймакин?

Вахтер от неожиданности выпучил глаза и неловко затоптался на месте.

– Что? Я? Иван Дементьевич, да когда мне? Я целыми днями на вахте, – начал он отнекиваться. – А в выходные еще и дежурю. Сами ведь назначили меня сторожем вместо Бочкова.

– Ничего, Каймакин, как-нибудь справишься, – заявил Иван Дементьевич. – Ты у нас признанный король рыбалки, так что тебе и карты в руки.

– Ну, разве что на следующей неделе, – нехотя произнес Каймакин. – На этой неделе я сутками в сельсовете.

– Да как же на следующей неделе, если тесть в понедельник приезжает? – воскликнул Паршин и театрально вздохнул. – Что ж, видно, придется самому справляться. Похожу по окрестным местам, заодно и соблюдение законности проверю. В этом-то я прекрасно разбираюсь, в отличие от рыбалки.

Иван Дементьевич снова напрягся, но вида не подал, повернулся к вахтеру:

– Что же ты Каймакин, человека в беде бросаешь? Разве это по-товарищески? Разве так поступают настоящие коммунисты?

– Да что я? Можно Матвея послать. Он две недели на больничном мается, пусть он и поможет человеку, – продолжал упираться вахтер.

– Матвей две недели на больничном, потому что у него нога сломана. – Иван Дементьевич осуждающе покачал головой и даже языком поцокал, подчеркивая свое недовольство. – Как он будет человека по проливам и перешейкам водить, если сам передвигаться не может?

– На рыбалку он все равно ходит, – «сдал» товарища Каймакин. – Мне почтальонша рассказывала, она с ним на одной улице живет.

– Да не спорь ты, Каймакин! – Иван Дементьевич рассердился. – Сказано: пойдешь ты, значит, пойдешь. Считай, что я даю тебе освобождение на весь день. Покажи товарищу следователю все, что сочтешь нужным, а завтра возвращайся. И не переживай, этот день я тебе оплачу как рабочий.

– А кто на вахте сидеть будет? Кто на звонки будет отвечать? – Вахтер предпринял последнюю отчаянную попытку увильнуть. – Вдруг чрезвычайное происшествие какое – пожар там или потоп, а вахтера нет на месте?

– Типун тебе на язык, Каймакин. – Иван Дементьевич в сердцах сплюнул. – Не будет никаких чрезвычайных происшествий, а на вахте уборщица посидит. Сейчас лето, посетителей почти нет, так что справимся без тебя. Иди, Каймакин, собирай вещи, не заставляй товарища следователя дожидаться тебя до вечера.

Иван Дементьевич развернулся и скрылся в своем кабинете, оставив Каймакина наедине со следователем. Вахтер бросил исподлобья недовольный взгляд на гостя. Пару минут он размышлял, как поступить, потом достал из-под стойки холщовую сумку и, не глядя на Паршина, зашагал к выходу. Капитан не спеша снял телефонную трубку и набрал номер родного отдела. На телефоне дежурил лейтенант Хустов, не слишком расторопный, но обстоятельный сотрудник. Паршин спросил, выехали ли в Виндрей Валеев со стажером, на что получил отрицательный ответ.

– Гони их сюда срочно, – приказал следователь. – Пусть дожидаются меня у сельсовета.

Бросив трубку, он поспешил на выход. Каймакин ждал его на крыльце. Опершись о перила, он курил сигарету без фильтра, то и дело сплевывая табачные крошки. Паршин спустился с крыльца, дошел до машины, открыл водительскую дверь и жестом пригласил Каймакина присоединиться. Тот потушил сигарету, выбросил окурок в массивную чугунную урну, дошел до машины и занял пассажирское кресло.

– Куда поедем? – невозмутимым тоном спросил Паршин.

– Куда хотите, – проворчал Каймакин, покосившись на спящего пассажира. – Главное, чтобы подальше отсюда.

– Хорошо, так и поступим, – произнес Паршин, завел двигатель и покатил по дороге.

Минут десять ехали молча. Федька-синяк мирно храпел, издавая носом затейливые рулады. Паршин смотрел на дорогу, Каймакин уставился на сцепленные на коленях руки.

Когда улица закончилась, машина выехала на грунтовую дорогу, ведущую к лесу. Проехав еще метров двести, Паршин съехал на обочину и заглушил двигатель. Каймакин нервно заерзал на сиденье, но упорно продолжал молчать.

Капитан вышел из машины, достал из нагрудного кармана пачку сигарет, вытряхнул одну и прикурил. Курил следователь не часто, только когда, как сейчас, нужно было для дела. Он специально покупал сигареты подороже, в твердой пачке, с непривычным еще фильтром, чтобы сильней был соблазн для курильщика. Уловка срабатывала в девяноста пяти процентах случаев. Покручивая между пальцами белую пачку с витиеватой надписью «Ява» в ярко-красном кругу, Паршин был уверен в успехе.

Сигареты с фильтром не так давно появились на отечественных прилавках, большинство курильщиков довольствовались привычной «Примой» без фильтра, а то и просто махоркой. Крепкая «Прима» из чистого табака устраивала тем, что стоила сущие копейки, однако и недостатков имела немало. Сигаретные пачки не имели как таковой крышки, надорвав край, курильщики, вытягивая сигарету за сигаретой, должны были следить, чтобы те не рассыпались. Кроме того, табак в них набивали туго, а сами сигареты имели приплюснутую форму, поэтому, прежде чем прикурить, сигарету приходилось разминать в пальцах, придавая ей необходимую форму и плотность. Табак рассыпался не только когда его разминали, но и в пачке, откуда через отверстие благополучно перекочевывал в карман. Чертыхаясь и отплевываясь, поклонники «Примы» мечтали о временах, когда сигареты с фильтром станут стоить дешевле газировки.

Каймакин выдержал минуты три. Сначала он вовсе не смотрел в сторону Паршина, затем, когда табачный дым дошел до его ноздрей, он бросил быстрый взгляд на следователя, явно соблазняясь угощением. Подумав еще, он решил, что нет смысла сидеть и дуться, как ребенок, а лучше вытянуть из ситуации максимум пользы. Он вышел из машины и, кивком указав на пачку, спросил:

– Явская или дукатовская?

Непосвященному человеку вопрос показался бы непонятным, но только не любителям табакокурения. К 1970 году знаменитые сигареты «Ява» с фильтром разрешено было выпускать только двум московским табачным фабрикам – «Яве» и «Дукату». Причем, несмотря на единую технологию, сигареты, изготовленные на фабрике «Дукат», были почему-то хуже тех, которые изготавливались на фабрике «Ява», и ценились меньше. В народе их так и звали: «Ява явская» и «Ява дукатская». Поговаривали, что особые ценители табака могли визуально, по виду пачки определить, на какой фабрике она изготовлена.

– Явская, – коротко бросил Паршин и в очередной раз затянулся.

– Вкусная? – задал новый вопрос Каймакин.

Вместо ответа Паршин протянул ему пачку. Каймакин быстро достал одну и вернул пачку владельцу. Размяв в пальцах бумажный цилиндрик до самого фильтра, Каймакин достал из кармана коробок спичек, прикурил и с наслаждением затянулся.

– Да, вещь! – выдал он после трех затяжек. – С «Примой» ни в какое сравнение не идут.

– Можешь забирать.

Капитан протянул почти полную пачку вахтеру, тот недоверчиво покосился на следователя.

– Это за какие заслуги? – настороженно спросил он.

– Считай, что это восстановление баланса. – Паршин вложил пачку в руку вахтера. – За то, что с работы тебя сдернул, с начальником вынудил спорить и еще неизвестно, сколько времени твоего отниму. Бери, не раздумывай.

Каймакин и не раздумывал. Быстро запихал сигареты в задний карман брюк и уже более миролюбивым тоном спросил:

– Какая рыбалка твоего тестя интересует?

– Полагаю, любая, – пожал плечами Паршин. – Разве есть разница?

– Ха! Разница огромная, – заявил Каймакин и принялся излагать все, что знал о рыбалке в целом и о ловле рыбы на реке Виндрей в частности. Паршин его не перебивал, лишь изредка вставлял вопросы. Каймакин охотно отвечал, расписывая прелести рыбалки в виндрейских водах.

Из его рассказа Паршин узнал, что рыбачить в июне довольно скучно, так как слишком много ограничений от рыбнадзора, который в этих местах свирепствует особо, поэтому истинные рыбаки дожидаются конца первого летнего месяца.

Он же сообщил, что в это время на реке можно встретить только заезжих рыбаков, но никак не местных, разве что у кого-то возникнет безотлагательная потребность выручить за улов какие-никакие деньги.

Тогда Паршин закинул удочку, описав мужчину, которого Федька-синяк встретил на берегу. Приметы были скудными, но следователь все равно решил попытать счастья. Предположение, что мужчина мог быть из местных, Каймакин напрочь отмел.

– Никто из своих в плащ-палатке рыбачить на Виндрей не пойдет, – решительно заявил он.

Объяснялось это просто: на Виндрее немало мест с очень сильным течением, где есть риск, что лодка перевернется. Окажись рыбак в воде в плащ-палатке, и гроб ему обеспечен. Никто из омута в долгополом плаще не выплывет.

– Дилетант ваш знакомый, вот что я скажу. – Каймакина немного утомил разговор, он отвечал без прежнего пыла. – Да и на кой ляд ему в июне сдался плащ с капюшоном? Для ночевки под открытым небом он все равно ненадежный, а днем в жару под ним и в дождь упаришься. Может, он и не рыбачил вовсе, а просто по берегу гулял?

– Ну да, как же! Гулял он по берегу, – послышался из салона сонный голос Федьки-синяка.

Каймакин, стоявший к машине спиной, резко оглянулся.

– Вернулся к жизни, алкаш? – сердито проговорил он. – И как только тебя с приличными людьми в одну машину посадили?

Федька-синяк выполз наружу, потянулся и уставился на Каймакина злобным взглядом.

– Меня-то понятно как. Товарищ следователь меня лично в поездку пригласил, – растягивая слова, сообщил он. – А вот такую вошь, как ты, каким ветром в нашу сторону надуло?

– Ты за словами-то следи! – Каймакин повысил голос.

Паршин решил, что пришло время вмешаться.

– Стоп, ребята! Утихните, – строгим тоном приказал он. Как ни странно, оба спорщика послушались беспрекословно. – А теперь расскажите мне: откуда вдруг такая враждебность друг к другу? Вы что, знакомы?

– Так это ж брат Зинкин, – первым ответил Федька-синяк. – Злится на меня, что мне Зинка больше, чем ему, заплатила.

«Вот это совпадение! – мысленно удивился следователь Паршин. – Нарочно не придумаешь!» А вслух сказал, добавив в голос еще больше строгости:

– А раз знакомы, то тем более незачем тут спектакли устраивать.

Вахтер и Федька-синяк еще пару минут бросали друг на друга сердитые взгляды, потом Федька примирительным тоном произнес:

– Все, кончаем разборки. Кто старое помянет, тому глаз вон. Мы с тобой хоть живы, это уже немало. Людей вон посреди бела дня на тот свет отправили, им уже не до обид, а нам с тобой объединиться надо, чтобы товарищу следователю помочь ирода этого изловить.

– Какого ирода? Кого на тот свет отправили? – После слов Федьки-синяка Каймакин напрочь забыл о ссоре. Он в недоумении переводил взгляд со следователя на Федьку и обратно, ожидая объяснений.

– Так ты что, не слышал ничего? – удивился Федька-синяк. – В поселке нашем стариков убили. Как раз в тот день, когда мы с тобой сарай Зинкин крыли.

– А при чем тут я? – не понял Каймакин. – И как же тесть и рыбалка? – этот вопрос он адресовал следователю.

– Все верно он говорит, – подтвердил слова Федьки-синяка Паршин. – Прости, не мог сразу сказать. Прощупать почву хотел, выяснить, можно ли тебе доверять.

– Вот те раз! – Каймакин удрученно покачал головой. – Поехал на рыбалку, а попал на убийство. Хорошее дело!

– Про какую рыбалку он толкует? – На этот раз вопрос задал Федька-синяк.

Капитан быстро объяснил обоим, в чем заключалась цель спектакля, разыгранного им для Ивана Дементьевича. После этого он попросил Федьку-синяка повторить то, что он рассказывал про встречу с мужчиной в плаще. Каймакин довольно долго и дотошно выспрашивал, где именно Федька повстречался с незнакомцем, а потом заявил, что местным этот человек точно не был. Оказалось, среди местных рыбаков та заводь считалась вроде как «проклятой». Когда-то давно, по преданию, в том месте утопилась купеческая дочь, и теперь она «заманивает» рыбаков в омуты, которых там видимо-невидимо, чтобы утопить.

– И что, кто-нибудь действительно в том месте тонул? – с язвительной улыбкой спросил Федька-синяк. – Я в такую ерунду не верю.

– Тонуть, может, и не тонул, но снастей там рыбаки потеряли – на три рыболовных магазина хватит.

– Так, может, он там эти самые снасти и собирал? – выдвинул предположение Федька-синяк. – А что? Насобирает и в магазин сдаст. Подоходнее рыбалки получится.

– Гадать мы не будем, – заявил Паршин. – Сейчас вернемся к сельсовету, встретимся с моими помощниками, а потом отправимся в «проклятое» место и попытаемся выяснить, чем там занимался пришлый человек.

Старлея Валеева Паршин заметил еще до того, как подъехал к сельсовету. Он стоял неподалеку от здания и вел беседу с женщиной средних лет. Та, активно жестикулируя, о чем-то ему рассказывала, Валеев внимательно слушал и кивал головой. Машины на специально отведенном для автотранспорта месте не было, как не было и стажера Сидоркина.

Паршин притормозил в паре метров от Валеева, приоткрыл водительскую дверь и нажал на клаксон. Валеев сигнал услышал, но разговор не прервал и вообще ничем не показал, что увидел следователя. Поняв, что разговор серьезный, капитан стал терпеливо ждать.

Через пять минут из сельсовета вышел Сидоркин, сбежал с крыльца и, подойдя к Валееву, что-то прошептал ему на ухо. Валеев кивнул, захватил обе ладони женщины в свои здоровые лапищи и легонько потряс. Потом развернулся и пошел к автомобилю следователя. Сидоркин тоже попрощался с женщиной, шутливо взял под козырек и помчался следом за Валеевым.

– Здорово, капитан, – поприветствовал Валеев Паршина. – А это что за команда больных и убогих? – Он указал на пассажиров, сидевших в авто.

– Это мои помощники, – не вдаваясь в подробности, ответил Паршин. – Лучше скажи, что это за даму ты обхаживал?

– Почтальонша наша, – ответил за Валеева Каймакин.

– Верно, почтальонша, – подтвердил Валеев. – А дочь ее в продуктовом магазине продавщицей работает. Смекаешь, зачем я ее обхаживал?

– Все сплетни, какие есть в селе, проходят через них, – ответил Паршин.

– Именно так. За двадцать минут разговора, пока вас ждал, я получил сведений больше, чем за поквартирный обход.

– И каков результат? – спросил Паршин.

– Кое-что интересное есть, – подумав, ответил Валеев.

– Сидоркин тоже сведения собирал? – спросил Паршин. – Видел, что он из сельсовета выходил.

– Нет, – чуть замявшись, ответил Валеев. – Он туда по другой нужде ходил. Дорога-то дальняя.

– Неужто его уборщица в сортир пустила? – удивленно воскликнул Каймакин. – Да она в жизни туда посторонних не пускала. Хоть в штаны дуй, все равно не сжалится.

– Видно, над этим сжалилась, раз портки сухие, – хохотнул Федька-синяк.

Сидоркин стоически выслушал насмешки, а Валеев будто и вовсе ни слова не слышал.

– Садись в машину, по дороге расскажешь, – приказал капитан. – И ты, Сидоркин, забирайся. Я так понимаю, вам автомобиль не оставили?

– Угу. Привезли сюда и бросили, – подтвердил Валеев.

– Ничего, уместимся, – радушно произнес Федька-синяк. – Забирайся к нам, в тесноте, да не в обиде.

Сидоркин неохотно влез на заднее сиденье, вжался в дверцу и затих. Увидев эту картину, Валеев, устраиваясь на пассажирском сиденье, справа от водителя, весело посмеивался. Паршин завел двигатель и второй раз за утро поехал к реке. Каймакин и Федька-синяк попеременно давали указания насчет направления, а Валеев, вклиниваясь между их репликами, рассказывал истории, которые услышал от почтальонши.

В основном это были обычные сплетни: кто с кем поссорился, кто к кому в огород залез, кто у кого курицу утащил и шею ей свернул. Но были и сплетни, которые стоило взять на заметку. Первая из них сообщала, что школьная учительница Таисия Ильинична, старая дева сорока двух лет, особа замкнутая и не в меру строгая, вдруг неожиданно расцвела. Съездила в Саранск, накрутила волосы химической завивкой, не пожалев времени и денег. Сменила унылое темно-синее платье на облегающий костюм светло-зеленого цвета и блузку в тон костюму. Даже обувь претерпела изменения, превратившись из тяжеловесных ботиков в лаковое чудо на высоком каблуке. А самое удивительное, что вечно недовольная, ворчливая Таисия Ильинична вдруг стала ласковой и приветливой ко всем окружающим, включая учеников. В поселке сразу прошел слух, что у Таисии появился поклонник, и слух этот никто не опровергал.

Еще одна сплетня касалась сторожа лодочной станции. Станция существовала на личные пожертвования граждан. Сторож дядя Вася довольствовался малой зарплатой, занимаясь охраной лодок больше для удовольствия, потому что к должности прилагался небольшой домик, устроенный на понтонах, что позволяло ему жить прямо на воде. На лодочную станцию сдавали лодки на зимнее хранение, а также те, кто в Виндрее не жил на постоянке, а приезжал на летний отдых.

И вот прошел слух, что у дяди Васи кто-то стащил одну из лодок так называемых «дачников». Сам дядя Вася известие не подтвердил, уверенно заявив, что с его станции ни одна лодка ни за что не пропадет. Однако ушлые односельчане видели, как дядя Вася трижды ходил в своей лодке по малодоступным проливам, и что больше как в поисках пропажи делать ему там было нечего.

Третья сплетня, на которую Валеев обратил особое внимание, звучала неправдоподобно, но чем-то старлея зацепила. Вздорная баба Глафира Андреевна, гроза всех виндреевских мужиков, внезапно начала ходить на свидания в исправительно-трудовую колонию номер семь. Свояк председателя сельсовета, работавший в ИТК охранником, клялся и божился, что дважды видел там Глафиру Андреевну в часы посещения осужденных.

– Вот такой улов, товарищ капитан, – закончил рассказ Валеев.

– Хорошая работа, товарищ старший лейтенант, – похвалил Паршин. – Думаю, все три истории нужно проработать сегодня же. Но сначала мы проверим историю Федора.

Паршин поделился событиями прошедшего утра, и пока он вел рассказ, машина прибыла на место. Федька-синяк выбрался первым и побежал к камышам, Паршин едва успел его остановить, опасаясь, как бы тот не утонул или не затоптал следы. Капитан велел ему идти позади себя, указывая направление рукой.

– Вот эти камыши! – громко закричал Федька-синяк, когда они поравнялись с обширным камышовым островком, врезавшимся глубоко в сушу.

– Вот оно, «проклятое» место, – вторил Федьке вахтер Каймакин.

– Спокойнее, ребята, спокойнее, – утихомиривал их следователь Паршин. – Мы во всем разберемся. Главное, не спешите и не лезьте вперед.

Пока Паршин сдерживал рьяных помощников, старший лейтенант Валеев прошел прямо в камыши и начал продвигаться вперед, внимательно осматривая место. Прошло десять минут, Валеев вернулся обратно.

– Ничего, – сообщил он. – Никаких следов пребывания человека.

– Да ты искать не умеешь, – внезапно заявил Каймакин. – Пойдем вместе, если и я ничего не найду, значит, там действительно ничего нет.

Валеев бросил взгляд на следователя, тот согласно кивнул, и оба помощника скрылись в камышах. На этот раз их не было гораздо дольше, но, когда камыши раздвинулись, лица Валеева и Каймакина выражали озабоченность.

– Что там, Серега? – отбросив формальности, спросил следователь.

Приглушив голос, старлей начал доклад:

– В пятидесяти метрах отсюда есть небольшой сухой пятачок, окруженный со всех сторон водой. На этом пятачке стоит шалаш. Если верить Каймакину, шалашу этому не больше недели.

– И что? Подумаешь, шалаш, – вмешался в разговор стажер Сидоркин.

Валеев не обратил на его реплику внимания. Глядя на Паршина, он продолжил:

– В шалаше лежит одеяло, на нем следы крови. А еще мы нашли вот это.

Валеев вытянул руку. К ногам следователя упала шапочка из серого сукна. На белом куске ткани, пришитом по краю, ярко выделялась надпись: «Григорий Завьялов, блок «Г», отряд номер 4».

Находка в камышах на реке Виндрей изменила первоначальный план следователя Паршина. Теперь не было сомнений в том, что пропавшие заключенные покинули территорию ИТК, что давало право квалифицировать их исчезновение как побег. В связи с этим следователю нужно было срочно связаться с начальником ИТК Веденеевым, чтобы он объявлял беглецов в розыск. Кроме того, необходимо было вызвать экспертов-криминалистов, чтобы они досконально изучили шалаш и все, что в нем находится. Далее следовало опросить жителей Виндрея, и в первую очередь лодочника, учительницу Таисию Ильиничну и Глафиру Андреевну, посещавшую исправительную колонию.

Также Паршину предстояло вызвать из Ковылкино людей в помощь, так как в Виндрее не было даже участкового. Сотрудников в милиции всегда не хватало, поэтому один участковый обслуживал сразу несколько малочисленных населенных пунктов. Действовать предстояло быстро, пока новость не разлетелась по дворам, а вахтер Каймакин и Федька-синяк казались Паршину в плане секретности совершенно неблагонадежными, поэтому отпустить на все четыре стороны он их не мог, как не мог и оставить без присмотра.

– Что мне с вами делать? – вслух размышлял следователь, озабоченно глядя на добровольных помощников. – Взять под охрану? Тогда с кем я останусь? У меня всех людей вон – Валеев да Сидоркин.

– Да что с нами станется? Отпусти нас по домам, и дело с концом, – внес предложение Каймакин. – Я даже этого оболтуса с собой возьму, – Каймакин ткнул Федьку-синяка в бок, – чтобы он не натворил бед, пока вы делами занимаетесь. Охранять я умею, как-никак вахтером в сельсовете служу.

– Незачем меня охранять, – возмутился Федька-синяк. – Я и без тебя справлюсь, пройдусь по поселку, ноги разомну.

– Вот этого я и хочу избежать. – Паршин вздохнул. – О том, что мы нашли в камышах, не должна знать ни одна живая душа, вы это понимаете?

– Конечно, понимаем, – заверил Каймакин. – Я и не собираюсь никому рассказывать. Только Зинке разве что, так она же сестра, как от родни такое утаишь?

– Да запрем их в сельсовете, – внезапно предложил Валеев. – Посидят в отдельной комнате, пока мы разбираться будем. Потом выпустим.

– Запереть? Да вы что, совсем спятили?! – забыв о погонах собеседников, воскликнул Каймакин. – Я ведь не какой-нибудь уголовник, я добропорядочный гражданин! За что меня запирать?

– Чтобы языком лишнего не болтал, – объяснил Валеев, которого возмущение вахтера совсем не тронуло. – Давай, капитан, решайся, время идет.

– Хорошо, так и поступим, – согласился Паршин. – А вы, товарищи, войдите в наше положение: убиты пять человек, в шалаше обнаружена кровь, и мы пока не знаем, кому она принадлежит. Возможно, жертв гораздо больше. Поэтому прошу вас ваши чувства и желания отставить в сторону и делать то, что требуют обстоятельства.

Разговор о новых жертвах заставил добровольных помощников согласиться на временное заточение.

Оставив стажера Сидоркина охранять шалаш, Паршин повез всю компанию в сельсовет. Там он вытребовал у Ивана Дементьевича отдельную комнату, которая запиралась бы только снаружи. Иван Дементьевич удивился, но просьбу удовлетворил. Изолировав Каймакина и Федьку-синяка, Паршин позвонил в ИТК и сообщил, что у него для майора Веденеева есть важная информация.

Веденеев не заставил себя ждать, и через пару минут Паршин услышал в трубке знакомый голос:

– День добрый, товарищ капитан. Новостей никаких, мы работаем, – первым отчитался Веденеев. – Не думаю, что вам стоит звонить так часто. Как только что-то прояснится, я с вами сам свяжусь, обещаю.

– Я не ждал новостей от вас, – заметил Паршин. – Разве вам не передали: новости у меня.

– Вот как? Это касается серии убийств или моих заключенных?

– В поселке Виндрей обнаружен головной убор из комплекта одежды заключенных. На нашивке указан номер блока и номер отряда. И фамилия, конечно, – произнес Паршин. – Заключенный из блока «Г».

– Завьялов? – догадался Веденеев.

– Верно, – подтвердил Паршин. – Как видите, тянуть с объявлением о побеге больше нет смысла.

– А Вдовин? По нему что-то есть?

– Пока нет, но мы работаем. Так что официально побег признан. Мы можем объявлять Завьялова и Вдовина в розыск? – нетерпеливо повторил Паршин.

– Не так быстро, Анатолий Николаевич.

Майор впервые обратился к следователю по имени-отчеству, и это насторожило Паршина. Обычно после такого следовало предложение войти в положение или что-то подобное. Паршин в настоящий момент не был готов входить в чье-то положение.

– В чем дело? – сухо спросил он.

– Вы сами сказали, что находитесь в процессе сбора данных, так зачем спешить? Да и мы еще не выяснили, каким образом беглецам удалось покинуть территорию ИТК. Обычно к моменту, когда приходит время обнародовать сведения о побеге, мы можем объяснить, почему был допущен побег, и какие меры необходимо предпринять, чтобы избежать подобного впредь.

В своем предположении следователь не ошибся. Веденеев тянул время, чтобы избежать выволочки «высоких чинов». Одно дело – доложить о том, что из вверенного тебе учреждения сбежали опасные преступники, и совсем другое – сообщить о том, что все необходимые меры приняты, виновные наказаны, а беглецов общими усилиями ищет милиция и охрана ИТК. В глубине души Паршин понимал Веденеева и в другое время наверняка посочувствовал бы ему, но только не сейчас. Перед его мысленным взором стояли картины злодеяний, совершенных беглецами, и это заставляло его забыть и о субординации, и о чувстве товарищества, и о многом другом.

– Все это можно делать параллельно, – все так же сухо произнес Паршин. – Мы объявим беглецов в розыск, этим будут заниматься другие люди, сами же будем продолжать поиски свидетелей. Времени на то, чтобы узнать, каким образом сбежали Завьялов и Вдовин, у вас будет предостаточно.

– И все же, я считаю, что объявление о розыске преждевременно. Такие дела так быстро не делаются.

Настойчивость Веденеева рассердила следователя. В голове не укладывалось, как до начальника ИТК не доходит, что промедление может стоить кому-то жизни.

– Считаете, это быстро? – сдерживая раздражение, спросил Паршин. – У меня на руках пять трупов, а вы считаете, что я слишком тороплюсь?

– Не лезьте в бутылку, капитан. – Веденеев быстро сменил тактику. – Объявлять или не объявлять розыск – решать все равно мне, а я пока не вижу оснований начинать полномасштабные поиски. Поймите вы, наконец, шумиха вокруг побега только усугубит положение, заставит беглецов затихариться, и тогда мы их никогда не найдем. Дайте мне срок до вечера, я найду среди «сидельцев» того, кто знает больше, чем говорит. И тогда мы объявим о побеге и задействуем все ресурсы на поиски.

– Я вынужден подчиниться, но знайте: я категорически против задержки. И еще одно: если будет новый труп – он будет на вашей совести.

Паршин бросил трубку, не дожидаясь ответа майора Веденеева.

– Тяжелый разговор? – Валеев посмотрел на Паршина с сочувствием.

– Не хочет сообщать наверх о побеге до вечера, – зло бросил Паршин. – Связал меня по рукам и ногам, я ведь слово дал, что дождусь, пока он не объявит о побеге, только с этим условием он позволил мне говорить с заключенными. И что теперь прикажете делать?

– У нас есть два пути, – уверенно начал старлей. – Первый путь: ты сообщаешь подполковнику Яценко о найденном головном уборе с фамилией заключенного, и он спускает сверху приказ разослать приметы Завьялова по всем отделам, железнодорожным станциям и постам ГАИ. И вопрос с начальником ИТК-7 тоже решает он. Но тогда ты будешь выглядеть, мягко говоря, не очень привлекательно, а ведь неизвестно, когда и сколько раз еще потребуется обратиться к Веденееву за помощью. Да и товарищи из других отделений милиции, узнав, что ты подставил одного из своих, тоже благодарность тебе не объявят.

– Это мне и без тебя известно, – огрызнулся Паршин.

– Есть и второй вариант. – Валеев проигнорировал выпад следователя. – Ты, как и обещал, ждешь до вечера и за это время успеваешь произвести все запланированные оперативно-розыскные мероприятия: опрос лодочника, учительницы и внезапно воспылавшей любовью к зэкам Глафиры Андреевны. Также к вечеру у тебя на руках будут результаты осмотра шалаша, и кто знает, что они дадут и как из-за них дело повернется?

– А еще к вечеру у меня на руках может оказаться новый труп и даже не один, – сердито произнес Паршин. – И кто тогда будет отвечать за то, что мы медлили и не сообщали наверх?

– Да забудь ты про трупы, Толя. Есть факты, есть улики, а есть предположения и догадки. Украденная лодка – это факт. Найденный головной убор – тоже факт. Но вот кто оставил головной убор в камышах, Григорий Завьялов или его подельник, еще предстоит выяснить. И кто украл лодку, тоже предстоит выяснить. Так, может, вместо того чтобы злиться и поторапливать других, мы начнем отрабатывать то, что имеем?

– Сдаюсь, убедил. – На губах Паршина появилась улыбка. – Умеешь ты, Серега, людьми манипулировать. И почему ты до сих пор не начальник РОВД?

– Сам удивляюсь, – произнес Валеев и громко рассмеялся.

– Разделимся, – предложил Паршин.

– Идет. Я себе лодочника беру и Глафиру. Уж больно мне интересно узнать, к кому она на свиданки ходит. – В глазах Валеева блеснули озорные искорки.

– Хорошо. Тогда мне достается учительница и криминалисты, – легко согласился Паршин.

Обсудив детали предстоящих мероприятий и выяснив у уборщицы нужные адреса, Валеев и Паршин вышли из здания сельсовета и зашагали в разных направлениях.

Дом учительницы Таисии Ильиничны Епифановой располагался на крайней улице, идущей параллельно реке. От ее дома до места, где был найден шалаш, всего пара сотен метров, что было на руку Паршину.

Перед тем как нанести ей визит, следователь свернул к реке, чтобы проверить, как обстоят дела у стажера, а заодно проинструктировать его, что делать, если криминалисты приедут раньше, чем освободится сам Паршин. На это ушло минут двадцать. В четверть первого капитан стоял у калитки Епифановой.

Первым делом Паршин осмотрелся. Улица, для деревни непривычно узкая, настолько, что две машины не разъедутся, утопала в зелени. Из каждого палисадника на дорогу свешивались ветки плодовых деревьев и декоративных кустарников. Подумав, Паршин решил, что хозяева намеренно насажали так много деревьев вдоль дороги, чтобы отгородиться друг от друга.

Дом Епифановой выгодно отличался добротностью постройки и новизной. Деревянные стены были окрашены приятной голубой краской, резные ставни отполированы до блеска, оконные рамы выставлены, в проемах покачиваются сквозняком занавески из кружева ручной работы. Как и большинство домов, он был построен из дерева, но крыша, в отличие от соседских, крытых листовым железом, была покрыта новеньким шифером. Одно это говорило о том, что на строительстве хозяева не экономили.

Пока он присматривался, в окне соседского дома зашевелилась занавеска, и вскоре на крыльцо вышла женщина, на вид не больше тридцати лет. Светлые волосы плавными волнами опускались на плечи, немного пухлые щеки играли ямочками, глаза искрились любопытством. В цветастом ситцевом сарафане и наброшенном на плечи платке из той же цветастой ткани, она как будто сошла с полотна художника.

Женщина спустилась с крыльца и прошла в палисадник. В руках она несла ведро и садовый нож. Она подошла вплотную к невысокому забору, ограждающему палисадник, и принялась усердно резать и без того низкую траву, старательно делая вид, что не замечает Паршина. Усмехнувшись про себя, следователь сделал пару шагов в сторону соседского палисадника и кашлянул, привлекая внимание молодой соседки. Та поспешно выпрямилась и с удивлением посмотрела на незнакомца, будто увидела его только сейчас.

– День добрый, красавица, – чуть фамильярнее, чем следовало, поздоровался Паршин.

– Добрый для добрых людей, а вас я не знаю, – не то в шутку, не то серьезно произнесла хозяйка.

– Анатолий Паршин, – представился следователь, намеренно не называя должности и звания. – А вас как звать-величать?

– Нина Болотина. – Женщина переложила садовый нож из руки в пустое ведро. – А вы, значит, к Таечке?

– К ней, – подтвердил Паршин. – Не знаете, дома она?

– Я ей не сторож. – Нина надула губы. – Вас тут много таскается, я не нанималась для всех учет вести.

Паршин догадался, что эту фразу Нина заготовила заранее, намереваясь очернить соседку в глазах мужчины, который мог быть ее ухажером, и решил подыграть. Он подошел еще ближе и, покосившись на дом Таисии, словно опасаясь, что она внезапно выйдет и увидит, что он разговаривает с Ниной, вполголоса спросил:

– Что вы имеете в виду? Кто таскается?

– Не мое это дело. – Нина не сумела скрыть торжествующую улыбку. – У меня своих забот полно. Вон, видите, как палисадник зарос? Борюсь с проклятой травой, борюсь, а она все равно цветник забивает.

Паршин покосился на невзрачные цветы, которые выглядели не симпатичнее сорняков, но от комментариев воздержался. Понизив голос до шепота, он доверительно произнес:

– Я понимаю, насколько вы заняты, но ведь не возбраняется бросить взгляд на крыльцо соседки, особенно когда занимаешься прополкой? И никто не виноват, что в этот самый момент в соседнем дворе происходит пикантная сцена. Верно?

– Чего? – не поняла Нина. – Тайка в жизни ничего не пекла, тем более во дворе.

Паршин мысленно обругал себя за то, что завел с деревенской женщиной слишком витиеватый разговор, и быстро исправился:

– Говорю, если не хочешь, чтобы тебя весь белый свет увидел, незачем обжиматься во дворе. Для этого дом есть.

– А! Точно! Я ей так и сказала: веди своего хахаля в дом, там и тискайтесь, а на меня нечего орать. Я у твоего порога не мнусь и в окна не заглядываю!

– Правильно сказали! – поддержал Нину следователь. – Ишь, моду взяли у всех на виду любовь крутить. Совсем стыд потеряли!

– Вот-вот, стыд потеряли! Тайка, как мужика подцепила, совсем с катушек съехала. Наряды городские носить стала. А на что ей их надевать? Доска-доской, и ничем этот изъян не прикроешь. А мужики без глаз, что ли? На плоских старух вешаются, а вокруг есть и пышнее, и симпатичнее!

– Да, страшненьким всегда красавцы достаются, – со знанием дела заявил Паршин.

– Это кто красавец? Хахаль ейный? Да вы его видели? Он же урод невозможный! Рожа уголовная, сразу видно, что в тюряге сидел. – Нина мгновенно взвилась и тут же остыла. – Правда, фигуристый. Рост под метр восемьдесят, а мышцы! Ох какие у него мышцы! Ручищи в ватник не лезут, такие здоровые.

– Значит, вы его хорошо разглядели, – услышав, что ожидал, Паршин перешел на официальный тон. – Это очень хорошо. А теперь постарайтесь сосредоточиться и описать мне его внешность и расскажите, как часто он приходит к Таисии.

– С чего это я должна вам все рассказывать? – возмутилась Нина, но было видно, что строгий тон сбил ее с толку. Она поняла, что Паршин появился у дома Таисии не по зову сердца, и пыталась сообразить, стоит ли его бояться.

– С того, что утаивание информации считается препятствием следствию. – Паршин решил припугнуть соседку, чтобы та стала сговорчивее.

– Следствию? – Нина удивленно открыла рот. – А вы кто?

– А я разве не представился? – Паршин достал удостоверение и сунул его под нос соседке. – Следователь Паршин, Ковылкинский РОВД. Итак, что за мужчина приходит к Таисии Ильиничне Епифановой?

Нина с минуту рассматривала удостоверение, затем ее как прорвало. За десять минут она сумела выпалить о соседке все, что случилось с той за последние полгода. Паршин слушал не перебивая, лишь изредка вставляя вопросы, чтобы направить рассказ в нужное русло.

Когда женщина закончила говорить, капитан велел ей вернуться домой и не покидать его до особого распоряжения. Нина безропотно выполнила, что велел ей следователь. Он был уверен, что теперь она не уйдет со своего наблюдательного поста до тех пор, пока Паршин не покинет дом Епифановой.

Таисия Епифанова в окна явно не смотрела, иначе долгий разговор незнакомца с болтливой и к тому же не слишком дружелюбной соседкой наверняка бы ее насторожил. На стук следователя дверь она открыла без вопросов, и только когда он предъявил ей милицейское удостоверение, в ее глазах появился страх. Пропустив Паршина в просторную кухню, с которой начинался дом, она плотно прикрыла дверь и, повернувшись к нему, спросила:

– Тарас попал в беду?

– Тарас – это ваш жених? – вопросом на вопрос ответил Паршин.

– В некотором роде, – смутилась Таисия. – Мы встречаемся, но о свадьбе пока речи не шло.

– Почему вы решили, что он попал в беду? – поинтересовался Паршин.

– Потому что он не появлялся уже несколько дней. – Таисия тяжело вздохнула. – Он сказал, что придет в среду утром, я приготовила его любимый омлет с курицей, но он так и не появился.

– А раньше такого не случалось?

– Нет, он всегда приходил, когда обещал. К тому же он собирался сказать мне что-то важное, – чуть запнувшись, произнесла Таисия. – По его тону я подумала, что он наконец хочет сделать мне предложение.

– Как долго длится ваше знакомство с Тарасом?

– Почти восемь месяцев, – не задумываясь, ответила Таисия. – Мы познакомились почти сразу после того, как его освободили. Понимаете, он отбывал срок в колонии, но он исправился и теперь хочет начать жизнь с чистого листа.

– В какой колонии он отбывал срок? – задал вопрос Паршин, заранее зная, что ответит ему Таисия.

– В ИТК номер семь. Тут недалеко, в Сосновке, – ответила Таисия. – Но вы, наверное, и сами это знаете.

– Плохо дело, Таисия Ильинична. – Паршин присел на скамью, стоящую вдоль кухонной стены, и жестом пригласил хозяйку присоединиться. Та безропотно подчинилась. – В беду попал не только ваш Тарас, но и вы сами. Дело в том, что из сосновской колонии бежали двое заключенных. Мы предполагаем, что они виновны в пяти убийствах, совершенных за последние три дня. Если не хотите, чтобы вас обвинили в соучастии, расскажите мне все, что знаете о Тарасе и его делах. Расскажите прямо сейчас, без утайки и ложного стыда, тогда я смогу уберечь вас от обвинения в сокрытии преступников.

Таисия Ильинична отшатнулась, прикрыла рукой рот, чтобы заглушить вырвавшийся возглас. Пару минут она ошеломленно смотрела на следователя, лихорадочно соображала, что ей делать. Затем ее взгляд потух, она откинулась к стене и начала говорить.

С Тарасом Харченко Таисия познакомилась через родственницу по отцовой линии Степаниду, проживающую в селе Жуково, в пяти километрах от Торбеево. Жуково – село чуть крупнее Виндрея, но его расположение гораздо привлекательнее, поэтому для Таисии съездить к Степаниде считалось интересным путешествием.

Степанида, женщина преклонного возраста, мечтала успеть выдать Таисию замуж и всякий раз к ее приезду подыскивала ей «подходящую» партию. Но учительнице никто не нравился.

И вот в осенние школьные каникулы Таисия вновь поехала к Степаниде и обнаружила, что та взяла в дом квартиранта. Поначалу Тарас показался Таисии не слишком привлекательным, но потом, узнав его поближе, она вдруг воспылала к мужчине настоящим глубоким чувством. Тарас тоже положил глаз на Таисию и всячески ее обхаживал. Спустя месяц Таисия пригласила его в свой дом, где после романтической ночи Тарас сознался ей, что был осужден за нанесение побоев должностному лицу. Сказал, что подрался с начальником автоколонны, где работал водителем, а тот засадил его в тюрьму. Но Таисию это не оттолкнуло, к тому времени она сильно привязалась к этому мужчине.

Встречались они нечасто. Расстояние в тридцать километров для «безлошадного» Тараса оказалось серьезным препятствием. Пока на реке не стал лед, Тарас приплывал к ней на лодке, после ходил на лыжах. С середины апреля его визиты стали более частыми, так как снова появилась возможность добираться до Виндрея вплавь. Откуда у Тараса лодка? Таисии он сказал, что купил ее в Жуково на деньги, полученные за помощь в обустройстве коровника для кого-то из Торбеево.

Про отсидку Тарас не рассказывал почти ничего, про друзей, которых там приобрел, тоже редко упоминал. Пару раз обмолвился, что лучше всего узнаешь человека за колючей проволокой. И еще иногда говорил о долге, который следует отдавать тем, кто тебе помог.

А два месяца назад вдруг попросил, чтобы Таисия сходила в ИТК на свидание с неким Григорием Завьяловым и передала ему на словах послание. Таисия заподозрила неладное и поначалу отказалась, но Тарас развеял ее сомнение, сказав, что Завьялов скоро освобождается и просит помочь ему устроиться на воле. Он снова долго говорил про долг, про то, как помог ему Завьялов во время отсидки, причем в этот раз жизнь за колючкой он не приукрашивал, чем растопил жалостливое женское сердце.

Таисия отправилась в ИТК и встретилась там с Завьяловым.

– Я чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, но Тарас так просил! Он говорил, что сходил бы сам, но не может морально себя пересилить. Как подумает, что снова придется входить в ворота колонии, как за ним защелкнется замок, так потом холодным покрывается. А вдруг не выпустят обратно? – Таисия сокрушенно покачала головой. – Нужно было ему отказать.

– Когда вы были в ИТК? – чуть помедлив, спросил Паршин.

– Два месяца назад, а потом еще раз, в понедельник, – не задумываясь ответила Таисия.

– И какое послание вы должны были передать Завьялову?

– Первый раз я рассказала ему, где живу, и что он может прийти и пожить в моем сарае. Поймите, я была против этой затеи! Я ведь учительница, если бы в школе узнали, что я связалась с уголовниками, меня запросто могли бы выгнать с работы, – запальчиво проговорила Таисия. – Да, Тарас тоже сидел, но ведь он уже расплатился за свои злодеяния, и потом, это же не убийство, а всего лишь побои. Ему просто не повезло, понимаете? А Завьялова я знать не знаю и пускать его в свой дом мне совсем не хотелось.

– Не нужно так волноваться, Таисия Ильинична, – успокоил ее Паршин. – Расскажите, что было дальше.

– Тарас сказал, что не обременит меня присутствием своего друга. Сказал, что найдет ему жилье в Жуково, а мой сарай – это всего на пару дней.

– А второе послание? – поторопил Паршин.

– Не знаю, как и сказать… – Таисия смутилась.

– Не стесняйтесь, Таисия Ильинична, рассказывайте, – подбодрил ее Паршин.

– Тарас попросил описать, какие красивые места для рыбной ловли есть в наших краях, – откашлявшись, произнесла Таисия. – Понимаете, Тарас – он заядлый рыбак. Он столько времени провел на Виндрее! Видимо, после заточения ему просто необходим простор и свежий воздух.

– Рыбак? И много рыбы он вам принес? – У Паршина в голове начинала вырисовываться перспектива, и заявление Таисии о любви Тараса к рыбалке он воспринял скептически.

– Рыбы? Нисколько, – тихо ответила Таисия. – Но это не потому, что он жадный, просто он ее продавал, так как ему нужно было на что-то жить. В наших краях не слишком охотно берут на работу бывших заключенных, и с деньгами у него всегда было туго.

– И вы ему, разумеется, материально помогали, – добавил Паршин.

– А что в этом плохого? – вскинулась Таисия. – У меня зарплата неплохая, к тому же мой отец работает на Севере. Зарабатывает хорошо, а так как, кроме меня, у него никого нет, то часть заработка он тратит на меня.

– Давайте вернемся ко второму посланию, – попросил Паршин. – Можете передать мне его слово в слово? Это очень важно!

– Конечно, я ведь выучила его наизусть, – пожала плечами Таисия.

– Хорошо, тогда вы говорите, а я запишу. – Паршин достал из нагрудного кармана карандаш и блокнот и стал записывать.

На первый взгляд послание не казалось зашифрованным. Таисия передавала, что на реке много мест, на которые стоит обратить внимание. Говорила о богатом клеве, о хорошем течении, которое само несет лодку к рыбным местам. Но, приглядевшись, в послании можно было выделить три особых отрывка. Паршин был уверен, что они являются ориентирами для человека, незнакомого со здешними местами. Первый отрывок напоминал, что приятнее места, чтобы посидеть с удочкой, чем островок напротив сарая Таисии, просто не найти. Второй говорил о водонапорной башне, которая расположена на берегу Виндрея ниже по течению. Третий объяснял, как выйти на нужное русло у деревни Куликово и Новое Четово.

С Таисией Паршин провел еще сорок минут, выясняя подробности общения с Тарасом и задавая вопросы относительно его передвижений. После чего порекомендовал ей никуда не уезжать и отправился на берег Виндрея, где, по его расчетам, уже должна была работать криминалистическая группа.

Пока следователь Паршин вел беседу с учительницей, старлей Валеев обрабатывал гражданку Глафиру Андреевну. К появлению в своем дворе оперуполномоченного Глафира Андреевна отнеслась враждебно. Вопрос про посещение колонии так рассердил женщину, что какое-то время она даже ругаться была не в силах. Валеев был уверен, что она выгонит его взашей, но как только она услышала, что Игорь Вдовин пропал, сменила гнев на милость и согласилась рассказать о своих походах в ИТК.

История Глафиры Андреевны оказалась на удивление банальной и в то же время печальной. Десять лет назад ее сын, двадцатилетний парень, решил попытать счастья и уехал за красивой жизнью в Москву. Спустя месяц на пороге ее дома появился участковый и объявил: в Москве найдено тело ее сына. Какой-то лихач сбил парня прямо перед общежитием, в котором он проживал.

Лихача посадили, а Глафира Андреевна осталась на всем белом свете одна-одинешенька. Несколько месяцев назад она отправилась на почту за свежими газетами и там, стоя у прилавка, услышала рассказ свояка, который работал охранником в исправительной колонии, о парнишке, которого прислали к ним по этапу. Обвиняли его в убийстве, а ведь ему едва исполнилось восемнадцать. Охранник говорил, что у них есть мнение, будто парнишка сидит безвинно.

История так глубоко запала в душу Глафиры Андреевны, что она не выдержала и отправилась в Сосновку добиваться свидания с незнакомым парнишкой. Будучи дамой пробивной, Глафира Андреевна своего добилась.

Первое свидание прошло вяло. Игорь Вдовин никак не хотел идти на контакт и верить в то, что незнакомая женщина желает видеться с ним на бескорыстной основе. Да и как тут поверить, если даже родная мать ни разу не изъявила желания приехать к сыну?

Однако свидания вносили хоть какое-то разнообразие в жизнь Вдовина, и вскоре он проникся к Глафире Андреевне доверием и, по словам самой Глафиры, теплыми чувствами.

– Как долго вы общались с гражданином Вдовиным? – выслушав рассказ Глафиры Андреевны, поинтересовался старлей.

– Совсем недолго, с зимы.

– За это время он ни разу не говорил, что у него возникли проблемы с другими заключенными или с охраной? Не намекал, что не может выносить неволю и устал так, что впору бежать?

– Нет, никаких таких разговоров он не вел. Он вообще был всем доволен, если можно быть довольным за решеткой. – Глафира Андреевна тяжело вздохнула. – Вот ведь как получается: оказался человек не в том месте и не в то время, и все – тюрьма ему обеспечена. А разве тюрьма хоть кого-то исправила?

– Об этом не нам судить, – осторожно заметил Валеев, стараясь уйти от скользкой темы. – Скажите, Вдовин говорил вам, с кем он дружит? Или кому больше всего доверяет?

– Единственный человек, которому он доверял, это я! Он так мне и говорил: «Глафира, вы мне как родная мать и даже больше! Без вас я бы пропал», – с пафосом в голосе изрекла Глафира Андреевна. Перехватив скептический взгляд Валеева, она снова рассердилась: – А что вас удивляет? Почему я не могу взять шефство над бедным мальчиком? По крайней мере, я делала это из сострадания, а не ради того, чтобы затащить кого-то в свою постель, как…

Глафира Андреевна осеклась, сообразив, что сболтнула лишнего. Старлей Валеев ухватился за промах женщины и быстро спросил:

– Как – кто? Кого вы имели в виду?

– Никого, – отрезала Глафира Андреевна. – Не слушайте меня, старуху. Видно, язык устал с непривычки так долго пустословить, вот и заплетается.

– Глафира Андреевна, позвольте вам напомнить об ответственности за препятствие следствию, – строго произнес Валеев. – Будьте добры пояснить свои слова!

С большой неохотой Глафира Андреевна рассказала, как пару недель назад, когда она была на свидании у Вдовина, там же, в крайней кабинке, она увидела учительницу Таисию Ильиничну.

– Она приходила на свидание с мужчиной, который убил всю свою семью, так мне сказал Игорек, – заявила Глафира Андреевна. – А ведь она, насколько мне известно, не является его женой. Как такое возможно, скажите на милость? Чтобы учительница встречалась с уголовником!

– Вы обсуждали это с Вдовиным? – уточнил Валеев.

– Разумеется! Бедный мальчик так расстроился, что ни о чем больше не мог говорить, только об этой потаскушке и ее дружке.

– Он случайно не называл имени ее дружка?

– Григорий, кажется, – подумав, ответила Глафира Андреевна. – Да, точно, Григорий. Игорек все повторял: «Вот Гришаня дает, вот проныра, он своего добьется!»

– Добьется – чего?

– Понятно чего, – фыркнула Глафира Андреевна и залилась краской.

Получив нужные сведения, Валеев поблагодарил Глафиру Андреевну за помощь и ушел. Теперь ему предстояло разобраться с украденной лодкой, а для этого нужно было пройти на другой конец села, где располагалась лодочная станция. Пару раз спросив у прохожих дорогу, Валеев вскоре оказался у воды.

Лодочной станцией в Виндрее называли узкую полоску береговой линии с небольшим домиком по правому краю. Между собой лодки ничем не разделялись. По берегу стояли деревянные колья с номерами, на которые были накинуты цепи, чтобы держать лодки на приколе.

Валеев прошелся вдоль лодок, потрогал пару замков, погремел цепями. Убедившись, что замки закрыты, а его присутствие никем не замечено, он приподнял брезентовый чехол одной из лодок, чуть отдернул его и перебрался на борт. Пошарив под брезентом, он нашел весла, якорь и небольшой оцинкованный сундук. Покачав головой, Валеев вылез из лодки, вернул брезент на место и зашагал к домику сторожа.

Река в этом месте сильно расширялась, и чтобы попасть в дом, нужно было пройти по пирсу около десяти метров. На всем протяжении пути Валеев ждал, что сторож выйдет ему навстречу, но этого не произошло. Дойдя до сторожки, он громко постучал в дверь, затем, не дождавшись ответа, заглянул в окно. Небольшое стекло, вставленное в раму тридцать на тридцать сантиметров, оказалось сплошь покрыто пылью. Валеев стер толстый слой ладонью, но видимость не улучшилась. Вероятно, изнутри окно было таким же грязным.

– Эй, что вы там высматриваете? Это частная собственность, – услышал он позади себя и оглянулся. На берегу в некотором отдалении стоял парнишка лет пятнадцати и сердито смотрел в его сторону. В руках он держал увесистую палку.

– Здравия желаю. Старший лейтенант Валеев. – Старлей решил представиться по форме, чтобы не нервировать парнишку. – Не знаешь, где хозяин?

– Документ покажите, – потребовал парнишка.

Валеев усмехнулся, отряхнул ладони и полез в карман за удостоверением. Достав «красные корочки», он помахал ими над головой.

– Сюда пойдешь смотреть или мне подойти? – продолжая улыбаться, спросил он парнишку.

– Стойте там, я сам к вам подойду. – Парнишка закинул палку на плечо и направился к Валееву.

Он быстро миновал две трети пирса и снова остановился.

– Покажите документ, – потребовал он, и, когда Валеев во второй раз развернул удостоверение, впился в него взглядом.

– Откуда же ты взялся, такой недоверчивый? – поинтересовался Валеев.

– Бдительность никогда не помешает, – авторитетно произнес парнишка. – Не слышали разве, какие дела в районе творятся? Убийца ходит где вздумается и крошит людей направо-налево.

– Так уж и направо-налево? – не удержался от подначки Валеев.

– Вам ли не знать? – Парнишка и бровью не повел. – Чего на станции забыли?

– Сторожа ищу.

– Ну, я сторож. – Парнишка приосанился. – Чего хотели? Лодку напрокат взять?

– Нет, мне дядя Вася нужен, – пояснил Валеев. – Не знаешь, где его найти?

– Срочно нужен? – бросил парнишка. Было видно, что ему доставляет удовольствие говорить короткими фразами.

– Срочно, – подтвердил Валеев.

– Не найдете, – выдал парнишка.

– Почему? – Валеев невольно перешел на общение в стиле, выбранном парнишкой.

– Потому что он раньше завтрашнего утра домой не вернется.

– Это почему?

– Потому что он уплыл лодку пропавшую искать. – Парнишка коротко хихикнул. – Лодку у него по осени увели, так он ее до сих пор ищет. Каждый полдень уходит по Виндрею и возвращается только к утру следующего дня.

– А за лодками в это время ты присматриваешь, – догадался Валеев.

– Все верно, – подтвердил парнишка. – Так что, если у вас ко мне вопросов нет, будьте любезны покинуть пирс.

Валеев спорить не стал. Оставаться на пирсе смысла не было, да и парнишку, исполненного важности положения, расстраивать не хотелось. Прежде чем уйти, Валеев достал ручку и написал на стене сторожки номер телефона дежурной части Ковылкино и свое имя.

– Пусть позвонит, как появится, – попросил он. – Если меня на месте не будет, пусть сообщит, когда и где с ним можно будет встретиться. Это очень важно, так что проследи, чтобы послание дошло до адресата.

– Непременно. – Парнишка посторонился, пропуская Валеева.

Спустившись с пирса, старлей помахал юному сторожу рукой и отправился в обратный путь. До тех пор, пока дорога не повернула и не скрылась за деревьями, он чувствовал на себе пристальный взгляд с пирса.

По берегу Виндрея оживленно сновали люди. Специалисты всех мастей, вызванные подполковником Яценко из самого Саранска, выходили из камышовых зарослей, ныряли в «УАЗ-450», за свой внешний вид получивший название «буханка», оставляли там целлофановые пакеты с собранными в шалаше уликами и снова исчезали в камышах.

«УАЗ» был переоборудован в спецфургон, набитый до отказа всевозможными приборами. Там расположились другие спецы. Они распаковывали пакеты и прямо на месте проводили необходимые лабораторные исследования.

Рядом с фургоном стоял милицейский «ИЖ-Москвич-408». Этой моделью с недавнего времени активно снабжали инспекторов ГАИ и районные отделы милиции для продуктивности работы в деревнях и селах. Чуть в стороне приютился видавший виды «пазик», на котором доставили группу экспертов-криминалистов.

Следователь Паршин стоял у кромки воды, наблюдал за работой криминалистов и размышлял. Свой автомобиль он оставил у сельсовета и на берег пришел пешком. Старшего лейтенанта Валеева на месте не оказалось. Предположив, что он задержался на допросе Глафиры Андреевны или в плавучем домике сторожа лодочной станции, Паршин решил воспользоваться моментом и обдумать то, что узнал от учительницы. Его размышления никто не прерывал, специалистам и без того хватало работы.

Со слов учительницы, получалось следующее: Тарас Харченко был знаком с Завьяловым и считал себя его должником. Почему? Этот вопрос легко было выяснить в исправительной колонии номер семь, но сейчас для Паршина он был не особо важным. Так или иначе, Харченко считался должником Ледоруба. Он вышел на свободу осенью, но не уехал из Мордовии, а подыскал себе жилье и остался. Зачем? Паршин полагал, что его целью была организация побега Завьялова. Каким образом ему удалось вытащить приятеля из-под стражи? На этот вопрос не было ответа даже у начальника колонии, поэтому и у Паршина никаких предположений на настоящий момент не имелось. Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно было поймать Харченко, но Паршин сомневался, что поиски в селе Жуково дадут результаты.

Завьялов и Вдовин совершили побег в ночь с девятого на десятое июня. Исчезновение обнаружили на утренней поверке, а это означает, что до двадцати ноль-ноль они точно оставались на территории колонии. После отбоя, который по расписанию колонии наступает в двадцать два ноль-ноль, выйти на улицу практически невозможно, значит, сбежали они в этом промежутке.

Чтобы добраться от Сосновки до Виндрея, нужно время. Встречал ли Харченко беглецов в Сосновке? Скорее всего, нет, ведь алиби он себе обеспечил только с утра, полагая, что этого будет достаточно, или же рассчитывая на то, что Таисия его прикроет и скажет, что он всю ночь был у нее. Логично? В теории все логично, но ведь Харченко, организовав себе алиби на случай, если охрана колонии выйдет на него, как на бывшего заключенного ИТК-7, им не воспользовался. Почему? Провести день с невестой, законопослушной гражданкой, пользующейся уважением и авторитетом у односельчан, было хорошей идеей. Так почему Харченко передумал?

Еще один вопрос, который не давал Паршину покоя, – это жестокость убийств, совершенных беглецами. Он не сомневался, что это дело рук Завьялова и Вдовина. В совпадения Паршин не особо верил, поэтому считал связь между побегом двух заключенных и серией убийств делом доказанным.

Но для чего им это было нужно? Деньги? Возможно, и так. Но почему Харченко, организовав побег, не позаботился о деньгах для беглецов? Не вяжется! Таисия Ильинична призналась, что систематически снабжала Харченко деньгами. Суммы невеликие, но отложить пару сотен он однозначно мог. За угол в Жуково Харченко денег не платил, хозяйку устраивало, что вместо денег постоялец выполнял мужскую работу по дому. На пропитание ему должно было хватать того, что он зарабатывал поденной работой, производя мелкий ремонт старушкам. Когда Тарас приезжал к Таисии Ильиничне, она кормила его за свой счет да еще с собой сумки накладывала. Вопрос: куда уходили те пятьдесят рублей, которые учительница от своей зарплаты в сто десять ежемесячно выдавала Тарасу?

Возможно ли, чтобы договор о помощи при побеге не подразумевал под собой снабжение беглецов деньгами и продуктами питания? И чем тогда Тарас должен был помочь Завьялову? Выбраться с территории ИТК он им помочь не мог, потому что сам не имел туда доступа. Значит, оставались только заботы о транспорте и материальной стороне побега. Одежда, обувь, питание и… деньги. Как ни крути, Харченко должен был обеспечить беглецов средствами хотя бы на первое время.

Отношения между Епифановой и Харченко длились восемь месяцев, за это время она снабдила его целым гардеробом одежды. Почти все вещи отца, оставленные им в доме дочери во время нечастых визитов в Виндрей, перекочевали к Харченко. Одежда и обувь на все сезоны, включая три пары резиновых сапог, пара брезентовых брюк и новенькая плащ-палатка, купленная учительницей в Саранске специально для Харченко как для любителя рыбалки. Значит, на одежду и обувь для беглецов Харченко денег не тратил.

Насчет транспорта Паршин был почти уверен, что беглецы воспользовались лодкой и сплавлялись по реке. Во-первых, сам Харченко восемь месяцев ходил по Виндрею, но рыбы не приносил. Паршин считал, что рыбной ловлей он не занимался, а изучал русло реки, чтобы впоследствии, когда придет время, не плутать по извилистым ответвлениям Виндрея, а быстро и точно прийти в определенный населенный пункт.

Во-вторых, украденная в Виндрее лодка наводила на мысль, что именно этой лодкой пользовался Харченко. Купить лодку, пусть и подержанную, за пару червонцев – затея нереальная, а лодка появилась у Харченко почти сразу после освобождения. Да и кто продаст лодку сидельцу? Нет, плавсредством он обзавелся путем кражи, в этом Паршин был уверен.

Лодка, пропавшая с лодочной станции, являла собой мечту каждого рыболова. Изготовленная из дюралюминия «Казанка-М» с дополнительными герметичными крыльями по бокам была рассчитана на мотор в двадцать пят лошадок и четырех пассажиров. Был ли на лодке мотор в момент кражи, предстояло выяснить старлею Валееву, но и на веслах, по словам местных жителей, на этой лодке можно было развить скорость до семи километров в час. При такой скорости от Виндрея до Торбеево беглецы могли дойти за три-четыре часа. Времени вполне достаточно, чтобы Федька-синяк мог встретить мужчину в плащ-палатке во дворе заброшенного дома в Торбеево.

Что касается плащ-палатки, тут тоже все сходится. Таисия Ильинична упоминала о ней, когда рассказывала о вещах, отданных Тарасу. Мог ли Федька-синяк видеть в Торбеево Тараса? Стал бы он участвовать в убийствах? На этот вопрос трудно было ответить однозначно, но тот факт, что он не явился к учительнице в назначенное время, наводил на мысль, что в плане побега что-то не сработало. Опять же – кровь в шалаше, чья она?

Шалаш наверняка построил Тарас. Он готовился к встрече приятелей и должен был обеспечить им место, где они могли укрыться. Сарай, про который Таисия говорила Завьялову, скорее всего, должен был служить ориентиром.

Уходя от учительницы, Паршин прошелся до сарая. Оказалось, стоит он как раз напротив «проклятого» места, где неизвестный соорудил шалаш. Паршин предполагал, что там Завьялов и Харченко должны были встретиться после побега. Очень удобно: Харченко передает беглецам лодку, вещи и деньги, а сам уходит к учительнице и спокойно отдыхает с ней весь день, а его приятели уходят на лодке к Торбеево, где располагается крупный железнодорожный узел.

Тогда что им помешало? Откуда в шалаше кровь и почему Тарас не явился к Таисии Ильиничне?

Но самый главный вопрос: зачем Завьялов взял с собой Вдовина? По словам бывшего сокамерника Завьялова Сергея Колодникова, Ледоруб терпеть не мог Вдовина, считал его парнем «себе на уме». Но зачем тогда он с ним связался? Зачем потащил с собой в бега? Раньше, когда Паршин еще не знал о том, что «с воли» Завьялову помогает Тарас Харченко, он думал, что Ледоруб взял с собой Молодого на случай, если придется долго прятаться в непроходимых мордовских лесах. Взял в качестве «обеда», как ни противно об этом говорить. Такое случалось не раз, правда, не в Мордовии, а в таежных лесах, но почему бы не перенять опыт? Теперь же версия с «обедом» отпадала. Раз у Завьялова есть подельник на воле, значит, у него есть и страховка, и брать в бега второго заключенного, тем более малоприятного для тебя лично, затея очень глупая. И все же бежали они вместе. Почему?

Паршин пожалел о том, что не успел изучить личное дело Вдовина. Теперь ему явно не хватало сведений о молодом парне, загремевшем в колонию после первого в жизни суда. Анализируя разговор с Колодниковым, Паршин вспомнил, как отреагировал охранник на характеристику, которую Колодников дал Молодому. Он с ним не согласился, и если бы Паршину хватило времени, рассказал бы, почему считает Вдовина темной лошадкой. Тогда портрет Молодого стал бы более ясным и, возможно, это помогло бы понять, почему Завьялов и Вдовин бежали вместе.

«Нет смысла торчать здесь, когда до Сосновки двадцать минут езды, – решил капитан. – Надо ехать туда и еще раз поговорить с Колодниковым, а заодно и с охранником. К тому же начальник колонии Веденеев не успел рассказать мне историю, которая произошла с Завьяловым в начале отсидки. Тогда нам помешал приход охранника, теперь же есть возможность восполнить пробелы. И кто знает, к чему это приведет…»

Он огляделся по сторонам и решительным шагом направился к милицейскому «Москвичу», водитель которого лениво жевал бутерброд, опершись о капот автомобиля.

– Слушай, друг, подбрось до сельсовета. Свою машину я там оставил, теперь жалею.

Водитель с тоской посмотрел на бутерброд. Пахучие кругляшки «краковской» колбасы отсвечивали жирком, маня отдать предпочтение вкусному перекусу. Но долг преобладал над желудком.

– Не проблема, товарищ капитан. Прыгайте в машину, мне и самому не помешает размяться, а то от этой толкотни мушки перед глазами, – ответил водитель и, не сдержавшись, быстро засунул в рот остатки бутерброда.

Паршин сглотнул слюну. Сколько он не ел? Часов шестнадцать? После того как старлей Валеев накормил его в кабинете, в желудок следователя попал только стакан холодного чая. «А как было бы приятно пожевать такой вот незатейливый бутерброд», – подумал Паршин. Перед мысленным взором тут же возникла картина: продовольственный магазин, отдел колбас, где в специальных холодильниках-витринах под стеклом плотными рядами лежит колбаса всех мастей. Вареная с жирком «Отдельная» по два двадцать за кило, обезжиренная «Докторская» всего на десять копеек дороже, солидная «Любительская», тоже с жирком, но уже по два девяносто, «Русская» с мелким жиром, за которую просили два рубля семьдесят копеек, «Одесская», «Молочная», «Русская»… Да что там! Сейчас Паршин готов бы съесть хоть кусок «Собачьей радости» по шестьдесят пять копеек за кило, так называли ливерную колбасу в натуральной оболочке. Конечно, в Ковылкино в магазине только и можно было купить «Ливерную», да и то не слишком свежую.

– Товарищ капитан, так мы едем или как? – Голос водителя прервал мечты Паршина.

– Да-да, едем, – поспешно ответил следователь.

Он занял пассажирское сиденье справа от водителя, тот завел двигатель, и машина плавно покатила по дороге к сельсовету.

В этот момент с противоположной стороны дороги показался старший лейтенант Валеев. Увидев, что Паршин уезжает, он замахал руками:

– Стой! Стой!

Но Паршин его не услышал. Выбросив из головы мечты о колбасе, он заставил себя сосредоточиться на предстоящей беседе. Валеев в сердцах сплюнул, порыскал глазами в поисках машины, на которой он мог бы догнать следователя, но ничего подходящего не увидел. В спецфургоне кипела работа, а водитель «пазика» ковырялся под капотом, при этом на его лице читалось такое раздражение, что было понятно: в ближайшее время колымага точно не заведется.

Валеев отыскал глазами стажера Сидоркина и направился к нему.

У ворот ИТК-7 Паршина остановил охранник. Изучив его удостоверение, он связался по телефону внутренней связи с кабинетом начальника колонии, и вскоре капитан уже шагал по дорожке, ведущей к административному зданию.

Веденеев встретил его на крыльце. Потирая лицо, осунувшееся от бессонной ночи, он поздоровался кивком головы и предложил:

– Давай постоим на свежем воздухе, покурим. Голова кругом идет от бесконечных поисков.

– Можно и покурить, – согласился Паршин. Он поднялся на крыльцо, оперся о перила и, повторив жест Веденеева, потер ладонями лицо.

– Выглядишь неважно, – улыбнувшись, произнес Веденеев. – Что, не двигается дело?

– Не двигается, будь оно неладно, – подтвердил Паршин.

– И у меня не двигается, – признался Веденеев. Он достал из кармана пачку «Казбека» и протянул следователю. Тот помотал головой, отказался. Веденеев прикурил, глубоко затянулся и, выпустив клуб дыма, спросил: – К нам по делу или от нетерпения?

– Хочу еще раз поговорить с Колодниковым, – ответил Паршин. – Да и с вами мы разговор до конца не довели. Хотелось бы послушать историю, которая произошла с Завьяловым в начале его отсидки.

– Какую историю? – не сразу вспомнил Веденеев.

– В свой первый приезд я спрашивал, была ли у Завьялова причина бежать из колонии, вы сказали, что кое-что было, – напомнил Паршин.

– Ах, это! Что ж, расскажу, хуже ведь не станет, – полушутя произнес Веденеев. – Вот только папиросу докурю.

– А вы курите и рассказывайте, – попросил Паршин.

Веденеев снова затянулся.

В начале отсидки Завьялов занимал место рядом с парнем по кличке Хата. На работы вне колонии их не назначали, трудились они только «за колючкой». Завьялов пришел в зону на три месяца раньше Хаты, но друзьями не обзавелся, хотя и врагов не нажил. А вот Хата, как только появился в ИТК, сразу же начал конфликтовать с сидельцами, а все оттого, что в этой же колонии отбывал наказание его троюродный брат, человек испорченный до мозга костей, но умудрившийся до сорока пяти лет ни разу в тюрьму не попасть.

С Хатой у них и возник конфликт, вернее, Леня Факел начал доставать Хату, буквально прохода ему не давал, пока старший по блоку не приструнил Факела. Он забрал у него считавшуюся престижной работу в прачечном комплексе и отправил валить лес. Не самое мудрое решение, но на время в блок вернулись порядок и покой.

Спустя месяц Факел, получивший отгул за поврежденную на лесоповале ногу, остался в бараке в дневное время. Вместо того чтобы наслаждаться отдыхом, он проскользнул в прачечную и начал угрожать Хате расправой за то, что тот занял его место. Завязалась драка, ожесточенная и кровавая.

В какой-то момент в прачечной появился Завьялов. Оценив обстановку, он бросился на обидчика и так отметелил его, что тот чудом выжил. Когда подоспела охрана, Завьялов сидел на Лене верхом и колотил его затылком о бетонный пол. При этом лицо его искажала страшная гримаса, не имеющая ничего общего с человеческим выражением лица. Хата же сидел в углу прачечной и безмолвно наблюдал, как убивают его родственника.

– Дело мы замяли, – нехотя признался Веденеев. – Отчасти оттого, что Леня Факел был первостатейным говнюком и всех достал, отчасти оттого, что охранник, старший по блоку, сам совершил глупость. Ну, и потому что Факел выжил, конечно. Завьялова он не обвинял, говорил, что произошло недоразумение и в принципе никто никого не бил, а мы настаивать не стали.

– Разве этот случай мог заставить Завьялова бежать? – Паршин непонимающе наморщил лоб.

– Сам по себе не мог, но его последствия… – протянул Веденеев и замолчал.

– Говорите же, не тяните, – потребовал Паршин.

– Факел обиды не забыл. До нас дошли слухи, что он поклялся расправиться и с Хатой, и с Ледорубом. Мы за ними присматривали, но ничего подозрительного до сих пор не заметили. Ледоруб был жив и здоров, а Хата так и вовсе откинулся. Срок у него вышел, Факел до него так и не добрался. – Веденеев потушил окурок о край массивной чугунной урны. – Так что сам видишь, история не получила продолжения, вот я и сомневался, стоит ли об этом упоминать.

Внезапно Паршина осенила догадка. Повинуясь порыву, он спросил:

– Хата – это сокращенное от Харченко Тарас?

Веденеев удивленно открыл рот:

– А ты как об этом узнал? Я ведь не…

– Тарас Харченко после освобождения не уехал из Мордовии. Он поселился в селе Жуково, недалеко от Торбеево, и до недавнего времени жил там. Завел себе подружку в Виндрее, и эта подружка дважды посещала Завьялова в ИТК.

– Мать твою! – не сдержался Веденеев. – Так значит, это он помог Завьялову бежать!

Паршин не ответил, у него в голове крутилась тысяча вопросов, ответы на которые ему еще предстояло получить. Начало положено: теперь он знал причины, по которым Завьялов решился на побег, а Харченко вынужден был ему в этом помочь.

– Могу я переговорить с Колодниковым?

– Пойдем в мой кабинет, я распоряжусь, чтобы его привели. – Веденеев рывком открыл дверь и вошел в здание.

Колодникова привели спустя десять минут. За это время Паршин успел изучить дело Игоря Вдовина по кличке Молодой. Он перечитал дело дважды, и у него возникло стойкое ощущение, что к расследованию он подошел не с того конца. Конечно, на бумаге излагались голые факты, в сухих фразах невозможно было увидеть масштабов трагедии, но и того, что Паршин прочитал, ему оказалось достаточно.

Данные дела гласили: в десять тридцать утра в будний день Игорь Вдовин вернулся из школы домой. В этот день его выпускной класс сдавал экзамен по химии, последний в череде нескончаемых экзаменов. Позади остались семь обязательных устных и письменных экзаменов, включая сочинение и контрольную по алгебре. Из всех экзаменов Вдовин меньше всего беспокоился за химию, так как этот предмет был его любимым на протяжении всего курса обучения.

На улице возле лавочки он встретил соседку, семидесятилетнюю Антонину Тимофеевну. Она возвращалась с рынка с полными сумками продуктов. Вдовину она сказала, что ждет к ужину сына с семьей, ей хочется угостить их чем-то вкусным. Антонина Тимофеевна попросила Вдовина донести сумки до квартиры, которая располагалась на пятом этаже. Сам Вдовин жил на втором, но старушке не отказал. По его словам, он занес сумки в квартиру, поставил на кухонный стол и ушел.

Вечером приехал сын Антонины Тимофеевны с женой и двумя детьми. Поднявшись на пятый этаж, он обнаружил, что дверь в квартиру открыта. Он решил, что мать забыла ее закрыть, и вошел внутрь, не подозревая, что его ждет. Когда он увидел, что произошло, то поспешно выскочил из квартиры и закрыл за собой дверь. Он хотел защитить своих детей от ужасного зрелища. Велев жене увести их на улицу, он снова вернулся в квартиру и вызвал милицию.

На месте преступления было обнаружено множество улик: отпечатки пальцев, следы обуви, частички одежды, слюна и волосы Игоря Вдовина. По заключению экспертов, войдя в кухню, он схватил со стола нож, которым Антонина Тимофеевна обычно разделывала кур, повернулся к старушке, не подозревающей об опасности, и нанес ей удар в шею. Женщина умерла мгновенно, даже не поняв, что произошло. Но Вдовин об этом не знал. Он резал и кромсал бездыханное тело несколько долгих минут. В результате на теле жертвы насчитали больше ста ножевых ранений, также у жертвы было отрезано ухо, вытек глаз, а на руках практически не осталось кожи. В магазин старушка надела легкое платье с коротким рукавом, поэтому рукам досталось больше всего.

По горячим следам милиция быстро вышла на Вдовина, кто-то из соседей видел, как он входил в подъезд вместе с Антониной Тимофеевной. Однако заподозрить его казалось невозможным. К его квартире кровавые следы не вели, сам подозреваемый выглядел ошеломленным, но не испуганным, да и у следователя в кабинете вел себя вполне естественно и всеми силами пытался помочь следствию. Вдовин дал показания и был отпущен, сверить отпечатки пальцев в милиции не удосужились. Только через восемь дней, когда к делу подключился внук старушки, который действительно работал в прокуратуре города Москвы и имел нужные связи, милиция начала подозревать Вдовина в совершении преступления.

Отпечатки пальцев наконец сравнили, изъяли обувь подозреваемого, а также произвели обыск в его квартире. Доказательств хватило, чтобы прокурор затребовал для Вдовина максимальный срок. Своей вины парень не признал, а все друзья, родственники и соседи в один голос твердили, что ничего подобного спокойный и уравновешенный Игорь совершить категорически не мог. И лишь учительница химии сообщила, что на экзамене Вдовин вел себя агрессивно, потому что ему попался билет, ответ на который он не знал. С натяжкой она поставила ему четыре, и то в счет прежних заслуг. Но Вдовина это не устроило, и из школы он ушел совершенно подавленным. Данный факт прокурор засчитал как мотив. Вымещение злобы и разочарования на жертве – не такой редкий случай, с чем следователь Паршин не мог не согласиться.

Самого Паршина поразило сходство преступления, за которое осудили Вдовина, с теми эпизодами, которые произошли в Ковылкино и Торбеево. Та же агрессия, направленная, казалось, не на жертву, а на ситуацию. Примесь садизма при нанесении ран позволяла сделать вывод, что психическое состояние преступника ухудшается от эпизода к эпизоду. Сейчас Паршин почти не сомневался в том, что все убийства – дело рук Вдовина. «Но тогда в чем заключается роль Ледоруба? Как они могут существовать вместе? По какой причине объединились?» – задавал себе вопросы Паршин и не находил ответа.

Он отложил личное дело Вдовина в сторону. Почти в то же время дверь кабинета открылась, и в комнату ввели Сергея Колодникова. Осужденный обвел комнату мрачным взглядом, но, заметив старого знакомого, как будто даже повеселел.

Паршин обратился с вопросом к сопровождавшему:

– Скажите, как мне найти охранника, который присутствовал в комнате, когда я опрашивал заключенных?

– А где вы допрашивали осужденных? – Вопрос охранника прозвучал неожиданно для Паршина, он растерялся.

– Как – где? Здесь, в колонии.

– Мне об этом неизвестно, – пожал плечами охранник. – Я заступил на смену в двенадцать часов дня. Попробуйте узнать у старшего по режиму.

– Вам нужен Тимур, – негромко произнес Колодников.

– Тимур? – Паршин и охранник повторили одновременно.

Колодников сжался на стуле. Следователь понял, что тот по какой-то причине боится охранника, и поспешил перехватить инициативу:

– Вы свободны. Когда мы закончим, я вас позову.

– Без охраны находиться в одном помещении с заключенным не положено, – выдал охранник и встал спиной к двери.

– Начальник исправительной колонии майор Веденеев дал «добро», – нахмурившись, проговорил Паршин. – Или его разрешения вам мало?

Охранник насупился, но из кабинета вышел.

Паршин повернулся к Колодникову:

– Так значит, охранника зовут Тимур?

– Да, Тимур. Фамилии не знаю, но он всегда работает в ночную смену.

– Не думаю, что здесь у вас много охранников по имени Тимур. – Паршин улыбнулся. – Я его найду, спасибо за подсказку.

– Мелочи, – отозвался Колодников.

– И все же вы сэкономили мне время, возможно, тем самым спасли кому-то жизнь.

Прежде чем продолжить, Паршин немного помолчал, пытаясь уловить правильную линию допроса. Колодников сидел понурив голову, похвала следователя его не вдохновила, было понятно, что он хочет как можно скорее убраться из этого кабинета.

– Вам здесь неуютно, Сергей, я это понимаю. – Паршин возобновил разговор. – Вы боитесь, что ваши товарищи подумают, что вы сотрудничаете с администрацией. Но дело в том, что гибнут люди: пожилые женщины и мужчины, молодые девушки. Я считаю, что убийства связаны с побегом Завьялова и Вдовина, и чем дольше они находятся в бегах, тем больше усугубляют свое положение. Поймать мы их рано или поздно поймаем, это бесспорно, поэтому, если вы что-то знаете о побеге, расскажите все сейчас, пока им еще можно помочь.

– Я ничего не знаю о побеге, – не глядя на следователя, произнес Колодников.

– Подумайте еще раз. Знаете вы больше, чем говорите, я в этом убежден.

– Откуда? Я же говорил вам, мы с Завьяловым больше не корешимся, а то, что в прачечной вместе работали, просто совпадение.

– Почему он взял с собой Вдовина? – Паршин сменил направление допроса. – Вы говорили, что он его терпеть не мог, так почему они бежали вместе? Для чего Ледорубу понадобился Молодой? Нам известно, что с воли Завьялову помогал бывший заключенный по кличке Хата. А изнутри? Кто помогал ему изнутри? Молодой? Завьялов совершил побег через прачечную, именно за этим ему понадобилось объединиться с Молодым? Чем он надавил на Молодого, ведь тот, по вашим же словам, неплохо устроился в колонии. Он не желал бежать, но все же побежал, значит, Ледоруб запугал его или ввел в заблуждение, так? Так было дело? А может, это вы выступили в роли плохого парня? Убедили Молодого, что, если тот не поможет Ледорубу бежать, вы устроите ему «веселую» жизнь? Вы его запугивали, ведь так? Вы били Молодого? Если я загляну в его медицинскую карту, не найду ли я там отметок о травмах, полученных в тот период, когда вы ремонтировали стиральные машины? Если поинтересуюсь у охранников, был ли Молодой в то время подавлен или испуган, что они мне ответят? Вы организовали побег Завьялова и заставили Молодого помогать вам? Так все было? Говорите, Колодников, не молчите!

Паршин сыпал вопросами, пытаясь спровоцировать Колодникова, и добился своего. Вскинув голову, Колодников громко выкрикнул:

– Этот подонок врет, я его пальцем не трогал! И Ледоруб его не бил, они только спорили, ничего больше! Говорю вам: все было совсем не так!

– А как? Как было дело? Расскажи, и может, я тебе поверю! – Паршин повысил голос почти до крика.

– Я… Я не знаю. – Колодников понял, что прокололся. Его гнев тут же угас, плечи опустились, и весь он сразу обмяк. Он понимал, что после такой оговорки следователь не оставит его в покое, пока не выяснит все до конца.

– Хорошо, допустим, я вам верю, – спокойно, почти по-дружески, произнес Паршин. – Вы не знали про побег, не знали точного плана Завьялова, но что-то вам стало известно вопреки вашему желанию, так? Это произошло, когда вы занимались ремонтом стиральных машин в прачечной, верно?

– Я скажу. – Колодников перешел на шепот: – Только вы должны мне гарантировать, что никто, даже начальник колонии не узнает, что вы услышали это от меня. Обещайте мне, дайте слово, и тогда я все скажу.

– Если в этом не будет настоятельной необходимости, то я ничего не скажу начальнику колонии. Даю вам слово!

Колодников почти минуту вглядывался в лицо следователя, затем положил руки на стол и начал рассказ.

О том, что Завьялов задумал побег, Колодников догадался только тогда, когда все уже случилось. До этого у него возникали лишь подозрения, что Завьялов что-то затевает. Когда Колодникова командировали в прачечную, он поначалу обрадовался. Развлечений в колонии не так много, а тут хоть какое-то разнообразие. Узнав, что сломались сразу три машины, да еще и сушилка, он сильно удивился. А когда они с Завьяловым начали их разбирать, удивление его возросло еще сильнее, так как с первого взгляда было ясно: машины испортили нарочно. В паре с Вдовиным в прачечной работал заключенный по кличке Дрозд, и Колодников сразу подумал, что это его рук дело. Решил, что тот саботирует работу, не хочет надрываться или мстит за что-то администрации. Он даже сказал об этом Завьялову, но тот пробурчал, что это не их дело и чтобы Колодников помалкивал. Тот и помалкивал.

За два дня они отремонтировали три машины и приступили к починке сушилки. Тогда-то Колодников и застал Ледоруба и Молодого в подсобке, куда он зашел за инструментом. Те стояли лицом к лицу и злобно смотрели друг на друга. Кулаки Завьялова были сжаты, да и Молодой, казалось, готов был броситься на Ледоруба. Колодников удивленно раскрыл рот, но Завьялов быстро вышел из подсобки, не сказав ни слова. Колодников спросил Молодого, что происходит, но тот лишь отмахнулся и сказал что-то типа того, что не собирается прогибаться под каждого зэка. У Ледоруба Колодников о происшествии расспрашивать побоялся, зная о его вспыльчивом нраве.

После этого он еще пару раз слышал, как Ледоруб и Молодой о чем-то спорят, но слов не слышал. Так прошел третий день, сушилка им почти поддалась, четвертый день работы должен был быть их последним днем в прачечной. Однако, вернувшись наутро четвертого дня, они обнаружили, что машины снова вышли из строя. Колодников вскипел, а Завьялов только ухмыльнулся. Тогда-то Колодников и подумал, что это он заставляет Молодого ломать машины, чтобы пробыть в прачечной как можно дольше. Зачем ему это было нужно, Колодников не выяснял. Он и сам не горел желанием возвращаться к прежней работе. На пятый день они поняли, что с сушилкой ничего не выйдет, пока им не купят новые запчасти. Так Завьялов и доложил старшему по блоку. Тогда Колодникова и Завьялова вернули на прежнюю работу, а ремонт сушилки отложили.

– Когда я узнал, что Ледоруб и Молодой бежали, я понял, из-за чего они ругались в прачечной, – закончил свой рассказ Колодников. – Ледоруб уговорил Молодого участвовать в побеге.

– Зачем ему это было нужно? – допытывался Паршин.

– Без понятия. – Колодников нахмурился, словно пытался определить для себя, зачем же действительно Ледорубу понадобился Молодой. – Может, он в прачечной схрон устроил, а без помощи Молодого сделать этого не мог.

– Да, но зачем Молодому бежать? Закрыл глаза на схрон или даже помог его устроить – это понятно, но зачем бежать?

– Как – зачем? Знаете, что сделает охрана с тем, кто помогал беглецу? Уж лучше самому свалить, чем попасть под раздачу за чужой побег, – уверенно произнес Колодников. – Да за одно то, что я ничего не сообщил старшему по блоку, меня мигом сгноят!

– Об этом не переживайте, – обдумав слова Колодникова, произнес Паршин. – Я дал вам слово и сдержу его. Ваш рассказ никак на следствие не повлияет, поэтому он останется при мне.

Колодников недоверчиво покосился на Паршина, но промолчал. Капитан задал ему еще пару вопросов, после чего вызвал охранника и попросил увести осужденного. Как только Колодникова увели, в кабинет вошел майор Веденеев.

– Удалось узнать что-нибудь полезное? – осведомился он.

– К сожалению, ничего стоящего, – помня про обещание, ответил Паршин и тут же перевел разговор: – У вас в охране служит Тимур, могу я поговорить с ним?

– Тимур Ахметов? Зачем он вам понадобился? – удивился Веденеев.

– Утром он присутствовал при опросе заключенных, мне хотелось бы узнать его мнение о беседах. – Паршин снова уклонился от правдивого ответа, полагая, что членам охраны, так же как и заключенным, не всегда полезно иметь собственное мнение. – Понимаете, ему лучше знакомы здешние правила и в реакциях на вопросы он должен разбираться лучше. Но если это сложно…

Паршин намеренно не закончил фразу, так как понимал, что после нее Веденееву ничего не останется, как разыскать охранника. Его расчет оправдался.

– Нет, ничего сложного, – быстро ответил начальник колонии. – Тимур смену закончил, но он проживает в Сосновке, вызвать его в ИТК – дело десяти минут. Подождете?

– Могу я потратить ожидание на осмотр прачечной? – задал вопрос Паршин.

– Прачечной? Интересное желание, – протянул Веденеев. – Так, говорите, Колодников не сообщил ничего стоящего?

– Мое желание не связано с Колодниковым. – Паршин вложил в слова как можно больше искренности. – Хорошо, я вам признаюсь: меня не покидает ощущение, что в этом деле я отвел слишком скромную роль Игорю Вдовину. Его личное дело натолкнуло меня на эту мысль. А так как он работал в прачечной и проводил там большую часть дня, я хотел бы на это место взглянуть. Если можно, разумеется.

– Разумеется, – повторил Веденеев. – Я распоряжусь, чтобы вас отвели.

– Большое спасибо, – искренне поблагодарил Паршин.

Дождавшись охранника, капитан проследовал с ним до здания прачечной. Прежде чем войти внутрь, он внимательно осмотрел территорию. Прачечная располагалась в здании, стоящем особняком от остальных построек, на расстоянии трех метров от ограждения, отделяющего территорию колонии от желанной свободы. Наблюдательная вышка располагалась в тридцати метрах от здания, и, насколько мог судить следователь, северная стена прачечной оказывалась в слепой зоне. Он указал на это охраннику, и тот нехотя подтвердил, что так оно и есть.

– На ночь в прачечной никто не остается, поэтому особой необходимости в наблюдении нет. К тому же мы проверяли целостность ограды за прачечной и никаких повреждений не нашли, если вы на это намекаете.

– Я ни на что не намекаю, просто уточняю для себя, – заверил Паршин. – Скажите, во время работы прачечной охрана находится внутри помещения?

– Не постоянно. Здесь работают всего двое заключенных, и охрана приходит по часам только для проверки, чтобы не волынили, – объяснил охранник. – Для работы в прачечной выбирают самых благонадежных осужденных, поэтому держать их под наблюдением все время особой необходимости нет.

«Спорное утверждение», – подумал про себя Паршин. Но охраннику свои мысли не высказал.

Оказавшись внутри помещения, он первым делом осмотрел подсобку, где Молодой и его напарник отдыхали во время перерыва. Ничего, заслуживающего внимания, он там не обнаружил. Долго и задумчиво рассматривал жесткую скамью и тумбочку, которые составляли практически всю обстановку подсобки, если не считать стеллажей для запасов хозяйственного мыла и кальцинированной соды, которые применялись для стирки белья.

– Скажите, Вдовин и Дрозд ладили между собой? – задал он вопрос охраннику.

– Яшкин-то? Он ни с кем не ладит, – не задумываясь, ответил охранник. – Он, знаете ли, относится к той категории заключенных, которые все время отыскивают у себя болезни и норовят перекочевать в «больничку». Так на тюремном жаргоне называют лазарет.

– И часто ему это удается? – спросил Паршин.

– Часто, – признался охранник. – Вот, например, два последних месяца Вдовин здесь один вкалывал. Яшкин сожрал три ложки кальцинированной соды, и у него открылось желудочное кровотечение. Его отправили в стационар в Саранск, он и до сих пор там.

– А Вдовин работал один, – задумчиво произнес Паршин. – Весьма кстати.

– Ерунда, не он же заставил Яшкина жрать порошок, – возразил охранник, но как-то не слишком уверенно.

В этот момент в дверь заглянул охранник Тимур:

– Искали? Меня начальник прислал.

– Да, я вас искал, – подтвердил Паршин. – Простите, что пришлось побеспокоить во время отдыха, но дело не терпит.

– Не страшно, – отмахнулся Тимур. – Все равно в этой глуши заняться нечем.

– Можем мы побеседовать с глазу на глаз? – Паршин обратился к охраннику, который привел его в прачечную. Тот пожал плечами и вышел на улицу. – Давайте присядем.

Тимур вошел в подсобку, сел на скамью:

– Для чего я вам понадобился?

– Утром вы сказали, что Молодой не так прост, как хочет казаться, – начал Паршин. – «Тихий омут, черти», помните?

– Да, я помню, что говорил, – подтвердил Тимур.

– Почему вы считаете, что Вдовину не стоит доверять?

– Потому что так и есть.

– Были какие-то конкретные случаи, когда вы замечали за ним дурные помыслы или поступки?

– И не раз. Только не просите меня описать эти случаи. – Тимур жестом остановил следователя. – Вам это не поможет, а меня выставит в невыгодном свете.

– Почему? Помочь мне может любая мелочь, а на то, кто в каком свете предстанет передо мной, я волнуюсь меньше всего. Моя задача – поймать преступников, а не оценивать моральные характеристики свидетелей.

– И все же. Вам мои слова покажутся странными. – Тимур не спешил раскрывать перед следователем душу.

– Пусть так, но мне очень важно знать, что представляет собой этот парень. Все, что у меня есть, – это данные из личного дела, а там все, кроме обвинителя, хвалят его так активно, что возникают сомнения, действительно ли он совершил преступление.

– Если бы у меня оставался последний рубль, я бы поставил его на то, что старушку убил он, – чуть помедлив, произнес Тимур. – Причем сделал он это с большим удовольствием.

– Почему вы так думаете? Чего я не знаю о Вдовине?

– Ладно, я скажу. Но предупреждаю: вам это покажется странным.

– Говорите, я постараюсь держать свое мнение при себе, – заверил Паршин.

– Вдовин стучал на своих, – выдал Тимур и внимательно посмотрел, какова будет реакция Паршина.

– Странным мне должно показаться, что вам это не нравилось, так? – догадался Паршин. – По идее, чем больше заключенных сотрудничает с администрацией, тем меньше шансов, что в исправительной колонии возникнут чрезвычайные ситуации или беспорядки.

– Что-то вроде того, – согласился Тимур. – Только вот Вдовин закладывал наших подопечных не для того, чтобы получить какие-то поблажки от администрации или из страха за свою жизнь, а просто так. Ему доставляло удовольствие сдавать зэков, если вы понимаете, о чем я.

– Он никогда ничего не просил взамен?

– Нет, он просто сдавал их, и все. А потом наслаждался тем, что они понесли наказание. Понимаете, он был таким чутким, таким тихим и вдохновенным. Нет, не то: по мнению других заключенных, он был правильным. Пионер, понимаете? Только пионер, вынужденный перейти на противоположную сторону. Пионер для заключенных. Почти все в лагере считают, что он никогда и ни за что не станет ябедничать, сплетничать, стравливать кого-то, и уж тем более не станет сообщать администрации, что увидел или услышал. При нем часто обсуждали дела, о которых «хозяин» или вертухаи не должны были знать. А он их всех сдавал!

– Всех, кроме Ледоруба? – предположил Паршин.

– Он и его сдавал не раз, – возразил Тимур. – Ледоруб – один из тех, кто его раскусил. Он ненавидел Молодого, в этом Колодников прав. Я до сих пор не могу поверить, что они бежали вместе.

– Единственное разумное объяснение – Молодой узнал о побеге и заставил Ледоруба взять его с собой, – неожиданно для самого себя произнес Паршин.

– А это вариант, – протянул Тимур, с удивлением глядя на следователя. – Знаете, эта мысль мне в голову не приходила, а должна была прийти. Уж кто-кто, а я-то Молодого насквозь видел.

– Все это хорошо в теории, но на практике – как он мог узнать о готовящемся побеге? – задал резонный вопрос Паршин.

– Этого я не знаю, – ответил Тимур. – Знаю только, если бы Молодой узнал о побеге, но бежать не собирался, он тут же пришел бы к начальнику колонии и выложил бы ему все лично.

– Пришел к начальнику? Разве у заключенных открытый доступ к начальнику колонии? – удивился Паршин.

– У Молодого был. В любое время дня и ночи его отпускали к «хозяину», таково было распоряжение самого Веденеева, – покосившись на дверь, негромко проговорил Тимур и добавил: – Только я вам этого не говорил.

– Спасибо, Тимур, вы мне очень помогли, – искренне поблагодарил его капитан.

Тимур вышел из подсобки. Паршин последовал за ним, только на улицу не пошел. Он остановился на пороге в глубокой задумчивости. Известие о том, что Молодой был стукачом, его не слишком удивило, а вот тот факт, что начальник колонии Веденеев об этом умолчал, было странно. О чем еще он не сказал Паршину? Почему тянет с докладом о побеге? Хочет успеть исправить какие-то свои просчеты? Ну не мог же он сам помогать Вдовину?

– Нет, это нелепость! – вслух произнес Паршин, тряхнул головой и отправился исследовать остальные помещения прачечной.

Первая комната представляла собой ровный квадрат пять на пять метров. Вдоль одной из стен стояли в ряд три стиральные машины. Громоздкие корпуса промышленных машин крепились к стене специальными кронштейнами. На прилегающей стене стояла большая раковина, по своей конструкции напоминающая емкость для воды, какие использовали на садовых участках счастливые обладатели заветных «шести соток». Внутри раковины лежал скрученный в моток шланг для наполнения водой стиральных машин. Под раковиной стояли деревянные корыта, сохранившиеся, наверное, с дореволюционных времен. В комнате держался едкий запах хлорки и хозяйственного мыла. Этот незатейливый продукт для стирки белья занимал два корыта, куда старательными руками заключенных были наструганы десятки мыльных «кирпичиков». Емкости для хлорной извести стояли здесь же, под раковиной.

Третья комната отводилась под сушку выстиранного белья. Она была метров на десять больше предыдущей. За счет удлиненных стен количество веревок, натянутых от стены до стены, казалось нескончаемым. Все они были завешаны серыми суконными одеялами. Здесь запах стиральных и дезинфицирующих средств ощущался еще сильнее, вдобавок к нему примешивался какой-то сладковатый душок.

Поморщившись, Паршин пробрался через ряды одеял и оказался около сушильной машины. В отличие от стиральных машин, она не была прикручена к стене. Боковой люк стоял открытый, рядом, на тряпке из мешковины, лежали детали, вынутые из сушилки на время ремонта. Неловко повернувшись, Паршин задел крайнюю деталь носком ботинка, та покачнулась и упала, сбив стройный ряд деталей. Картонная коробка, стоявшая в самом конце, перевернулась и из нее в разные стороны покатились мелкие зубчатые колесики.

Чертыхнувшись, Паршин встал на колени и начал собирать рассыпавшиеся детали. Одна из шестеренок закатилась под сушильную машину. Паршин попытался достать ее оттуда, но не смог просунуть руку. Поднявшись, он ухватился за два угла, собираясь сдвинуть сушилку в сторону. Она оказалась на удивление тяжелой. С третьей попытки следователю удалось отодвинуть агрегат сантиметров на десять.

«Что за чертовщина? – подумал Паршин, оглядывая запчасти, разложенные на мешковине. – Все громоздкие узлы извлечены, так почему машина такая тяжелая?»

Он заглянул внутрь, убедился, что в верхней части агрегата пусто, затем постучал по нижней части обшивки. Услышав глухой звук, нахмурился. Стянув с веревки одеяло, он бросил его на пол, лег и заглянул в узкую щель. Нижняя часть корпуса просела почти до пола, а едкий запах, который наполнял комнату, здесь становился просто невыносимым. Внезапная догадка осенила следователя, он быстро поднялся и позвал охранника.

У ворот ИТК-7 выстроились в ряд семь автомашин разных марок и назначения. Начальник колонии майор Веденеев только что закончил встречать приезжающих и разводить по корпусам. На территории колонии был объявлен особый режим, все работы приостановлены, а заключенные отправлены по своим местам. Во избежание беспорядков на вышках дежурил двойной наряд вооруженной охраны, по периметру сновали кинологи со служебными собаками.

Эксперты-криминалисты, вызванные из Саранска, трудились в помещении прачечного комплекса, а члены городской администрации и милицейское начальство областного подчинения собрались в кабинете майора Веденеева.

Следователь Паршин, который был виновником всей этой суматохи, расположился на заднем крыльце административного здания, не желая наблюдать, как высокие чины разносят начальника ИТК.

Прошел час с тех пор, как в нижнем отсеке сушильной машины он обнаружил труп, старательно присыпанный хлорной известью для маскировки трупного запаха. Осмотрев тело, охранник, сопровождавший Паршина до прачечной, признал пропавшего заключенного Григория Завьялова. Приказав охраннику охранять вход в прачечную, Паршин отправился к майору Веденееву и вынудил того сообщить об инциденте вышестоящему начальству. После звонка Веденеева в колонию потянулись делегации из Саранска. Начальник колонии угрюмо отдавал распоряжения подчиненным, а следователь Паршин засел за телефон.

Он созвонился с подполковником Яценко и вкратце описал ситуацию. Тот приказал Паршину не покидать территорию колонии до тех пор, пока не получит заключение судмедэксперта относительно причины и времени смерти Завьялова.

После этого Паршин попытался связаться со старлеем Валеевым, но тот как сквозь землю провалился. Последний раз его видели у реки близ шалаша, но с тех пор прошло больше часа, и местонахождение Валеева было неизвестно. Вместе с ним пропал и стажер Николай Сидоркин, это вселяло в Паршина надежду, что у его помощников появилась зацепка.

Попросив уборщицу, заменившую у сельсоветского телефона вахтера Каймакина, передать старшему лейтенанту Валееву, что он ждет его звонка в ИТК-7, капитан собирался было отключиться, но уборщица его остановила. Ее беспокоила судьба вахтера и Федьки-синяка, запертых в одном из кабинетов сельсовета. Но следователь пока не мог дать разрешение выпустить их, поэтому велел уборщице отнести узникам воды и ждать прихода старшего лейтенанта. Уборщица нехотя смирилась с приказом следователя, и Паршин, завершив разговор, повесил трубку.

Приезда первой бригады криминалистов, которые заканчивали работу у реки Виндрей в десяти километрах от Сосновки, ждать пришлось всего двадцать минут. Это время Паршин потратил на составление новой версии того, что произошло в исправительной колонии в среду десятого июня. Он все же не удержался и высказал майору Веденееву свое недовольство по поводу утаивания роли Игоря Вдовина в жизни колонии, хотя и понимал, что толку от этого нет никакого. Столько времени потеряно! Если бы Паршин знал, что Вдовин собирает сведения обо всех сидельцах и докладывает начальнику! Он бы с самого начала усомнился в его пассивной роли в организации побега и не топтался бы на месте столько времени.

Теперь, имея на руках труп Завьялова, расклад виделся капитану такой. Григорий Завьялов, опасаясь мести со стороны заключенного Факела, решился на побег. Он сговорился с заключенным Хатой, поручив ему организовать с воли транспорт и место, где можно было бы переждать, пока органы не закончат поиски. Возможно, он собирался выставить себя мертвым, подбросив в реку свою одежду или что-то в этом роде. Люди из поисковой бригады признали бы его утонувшим, и он спокойно покинул бы Мордовию. По опыту Паршин знал, что поиски осужденных беглецов длятся не слишком долго, на это просто нет сил и средств. Возможно, на это и был расчет Завьялова.

Как Завьялов собирался покинуть ИКТ, Паршин не знал, да это для него и не имело особого значения. К определенному дню Хата должен был все устроить, и, судя по всему, он это сделал. Украл лодку, подготовил шалаш в укромном месте, сложил в нем одежду и еду и отправил сожительницу Таисию Ильиничну на свидание к Завьялову. Это и был сигнал к тому, что на воле все готово.

Но к тому времени обстоятельства у Завьялова сильно изменились. О готовящемся побеге каким-то образом узнал главный стукач колонии Игорь Вдовин. Он вывел из строя оборудование прачечной, зная наверняка, что для его ремонта пришлют Григория Завьялова. Когда тот появился в прачечной, Вдовин объявил ему, что знает про побег, и выдвинул ультиматум: либо Ледоруб берет Молодого с собой, либо тот сдает его «хозяину».

Скорее всего, Завьялов согласился на условия Молодого. Должен был согласиться, в противном случае его план летел ко всем чертям. Тогда почему он лежит сейчас в позе эмбриона в сушильной машине, щедро обсыпанный хлоркой? То, что убил его Молодой, сомнений нет. Получается, Молодой решил воспользоваться планом Завьялова и сбежать в одиночку, а для этого нужно было вызнать весь план, после чего заманить Ледоруба в прачечную и там убить. Произошло это за час до утренней поверки, об этом ему поведал припертый к стене майор Веденеев.

Веденеев признался, что дал Молодому зеленый свет на свободные передвижения по территории колонии, так как он был весьма ценным источником информации: не раз по его наводке удавалось предотвратить беспорядки.

В тот день Вдовин этим разрешением воспользовался по полной программе. В пять тридцать утра он сообщил охраннику, что ему срочно нужно к «хозяину». Тот не увидел в этой просьбе ничего подозрительного, потому что не раз выпускал Молодого раньше подъема. Вместо административного корпуса Вдовин прошел к блоку «Г» и там объявил охране, что начальник велел привести к нему Григория Завьялова, намекнув, что тот намеренно испортил сушилку, за что в наказание будет ремонтировать ее вместо своего отдыха. Здесь охранник хоть и удивился требованию Вдовина, но выполнил его. Почему он не связался с Веденеевым для уточнения приказа? Причина простая: все в колонии знали, что майор страдает от бессонницы и, как правило, засыпает лишь под утро. Будить его в утренние часы осмеливались немногие, и ночной охранник блока «Г» в их число не входил.

Но побеспокоить начальника все же пришлось, когда через час ни Завьялов, ни Вдовин не явились на утреннюю поверку. Охранник блока «Г», ворча и проклиная Молодого, пришел в прачечную, чтобы как следует отчитать сидельцев за пропуск поверки, но ни того ни другого в помещении прачечной не обнаружил. Вот тогда он пошел в административный корпус, где располагалась квартира майора Веденеева, и доложил начальнику о случившемся.

Невеселые мысли прервал приезд экспертов. Паршин проводил криминалистов к прачечной и некоторое время наблюдал за их работой. После того как судмедэксперт объявил, что смерть Григория Завьялова наступила в результате колотой раны в область сердца, а произошло это в промежутке от шести до семи часов утра среды, Паршин снова вернулся на крыльцо административного корпуса, теперь для того, чтобы дождаться результатов от кинологов. С момента побега прошло довольно много времени, но вдруг все же собаки возьмут след? А пока можно было продолжить выстраивать стройную версию произошедшего.

Думал ли на самом деле начальник колонии, что найдет беглецов на территории ИТК, или просто тянул время, теперь значения не имело. А вот что имело значение – так это как Тарас Харченко отнесся к изменениям в плане побега. На встречу Ледоруб не пришел, так как вообще не покидал ИТК. Получается, в шалаш к Харченко пришел только один Молодой? И как отреагировал Харченко? Какую историю скормил ему Вдовин? Поверил ли в нее Харченко? Стал ли помогать беглецу или послал его куда подальше?

Все эти вопросы требовали ответа для того, чтобы знать, кого объявлять в розыск. Найденная в шалаше кровь могла принадлежать как Харченко, так и Вдовину. Харченко и Вдовин примерно одного роста, значит, Федька-синяк мог видеть у шалаша или того, или другого. Как это выяснить?

Даже кровь, найденная в шалаше, могла свидетельствовать только о том, что определенный человек получил там кровоточащую рану. Как сказал судмедэксперт, проводивший осмотр, количества найденной крови недостаточно для того, чтобы утверждать, что ее потеря привела к смерти. Однако последующие события позволяли Паршину предположить, что Молодой выжил, добрался до Торбеево, а оттуда до Ковылкино. Убийства, совершенные в этих населенных пунктах, имели одинаковые черты с преступлением, за которое был осужден Вдовин.

– Искать нужно Вдовина. – Паршин не заметил, как начал рассуждать вслух. – Харченко нет смысла творить все эти зверства. Даже если он боялся, что его снова посадят, как соучастника в организации побега, все равно ему достаточно было уехать из Мордовии и затеряться на необъятной территории Советского Союза, а не усугублять свое положение убийствами.

– Согласен с тобой целиком и полностью, – услышал капитан за спиной и оглянулся. На крыльце стоял старлей Валеев и улыбался.

– Нашелся! – произнес Паршин. – Я тебя разыскивал.

– Ты прав, искать нужно Вдовина, – игнорируя реплику следователя, заявил Валеев.

– Уже слышал о найденном трупе? – догадался Паршин.

– И не только об этом. – Валеев присел рядом. – В одном из притоков Виндрея найден труп Тараса Харченко.

– Что? – Паршин подскочил на месте. – Черт! Еще один труп!

– Еще один, капитан, – подтвердил Валеев. – Этот Вдовин сеет трупы как домовитая хозяйка – укроп.

– Выкладывай все, – потребовал капитан. – Вижу, твоя встреча с лодочником принесла результаты.

Валеев рассказал следователю о своем походе к лодочной станции и о том, как оставил молодому помощнику сторожа номер Ковылкинского РОВД. Затем сообщил, как пришел на берег Виндрея и видел, как Паршин уезжал. Сокрушаясь, что не успел перехватить следователя у реки, Валеев, прихватив стажера Сидоркина, отправился к сельсовету искать машину.

Там он увидел Ивана Дементьевича и сторожа лодочной станции. Последний яростно жестикулировал и что-то требовал от председателя сельсовета, а Иван Дементьевич растерянно смотрел на сторожа и никак не мог ни на что решиться.

Валеев подошел ближе и поинтересовался, по какому поводу кипят страсти. Тогда-то сторож и рассказал о трупе, найденном в камышах. Не тратя времени даром, Валеев схватил сторожа в охапку и приказал срочно везти его к трупу. Стажер поехал вместе с ними. Втроем они выловили тело и на лодке доставили к «проклятому месту», где все еще трудились криминалисты и судмедэксперт.

Спецы тут же взялись за работу, а Валеев принялся слоняться вдоль берега, с нетерпением дожидаясь результатов. И тут на берегу появилась учительница, Таисия Ильинична. Со своего участка она наблюдала за работой милицейской бригады и видела, как доставили труп. Обуреваемая дурным предчувствием, она спустилась вниз и попросила разрешения взглянуть на утопленника. Подумав, Валеев дал «добро». Учительнице хватило одного взгляда, чтобы опознать тело своего жениха Тараса Харченко.

– Да, дела-а, – протянул Паршин. – Вот вам и ответ на один из вопросов. Харченко не поверил Вдовину, какую бы историю про Завьялова тот ему ни рассказал. Вероятно, он не захотел помогать Молодому, и тот, разозлившись, убил Харченко. Забрал его лодку, а от трупа избавился. Вот вам и объяснение, почему у беглецов не было денег. По всей видимости, Харченко не хранил деньги в шалаше.

– Скорее всего. Хоть на реке в июне не так много рыбаков, но рисковать, оставляя деньги без присмотра, было бы глупо. Думаю, мы найдем тайник с деньгами у учительницы, – выдвинул предположение Валеев.

– Осталось понять, каким образом Молодой узнал, что Завьялов готовит побег, – заметил Паршин.

– А тут и понимать нечего, – довольным тоном выдал Валеев и рассказал историю Глафиры Андреевны. – Молодому просто повезло, вот что я тебе скажу, капитан. Обстоятельства сложились так, что все ему в руки само шло. Ну, до тех пор, пока он Харченко не завалил.

– Тут я с тобой согласен. – Паршин поднялся. – Нужно объявлять Вдовина в розыск, пока он новых бед не натворил.

Он вернулся к реке. На илистый берег быстро надвигались сумерки. Погода испортилась, пошел дождь, слишком холодный для июня, слишком навязчивый, чтобы приносить радость. Он сидел возле лодки, укутавшись в плащ-палатку, и трясся от холода.

Сегодня он чуть не попался. Какие-то доли секунды отделяли его от краха. Если бы он не среагировал так быстро, его приключение закончилось бы прямо здесь. Но он на такой расклад не согласен! Не для того он столько вытерпел, прошел такой долгий путь, чтобы снова оказаться там, в вонючем бараке, в окружении мерзких мужиков, которые за всю свою жизнь только и сумели, что попасться.

Нет, он не попадется, по крайней мере, постарается этого не допустить. Он умный, гораздо умнее остальных. Он уже столько раз выходил сухим из воды, что выработал в себе шестое чувство. Да, сегодня оно его чуть не подвело, но виной всему голод. Он так сильно хотел есть, что забыл об осторожности. Как тогда, с той красоткой…

Надо было быстрее разбираться с этой кошелкой, тогда бы осталось время, чтобы прихватить ее сумку. В сумке лежал кусок сыра, большая булка, промасленная бумага с чем-то пахуче-копченым и две молочные бутылки. Молочные продукты он не больно жалует, но с голодухи и кефир пойдет. Его ужин должен был оказаться королевским, учитывая ситуацию.

И что теперь? Теперь эта кобыла растрезвонит всем о нем, и ему снова придется плыть на чертовой лодке в неизвестном направлении, вдыхая едкий запах тины, натирая и без того сбитые в кровь ладони. А куда плыть? Куда вообще он идет? Зачем он куда-то идет?

– А все ты, мерзкий ублюдок! – повернувшись вполоборота к кустам, он со злостью плюнул на землю. – Не жилось тебе спокойно! Говорил ведь: не сопротивляйся, вместе нам проще будет выбраться из этих поганых лесов. Так нет, тебе, видите ли, западло с таким, как я, харчи делить! И чего ты добился? Чего, я тебя спрашиваю?

Ему никто не ответил – отвечать было некому. Корешка Ледоруба, у которого он украл идею побега, он замочил еще там, на зоне.

Как он на него смотрел в последнюю минуту своей никчемной жизни! За этот взгляд можно отдать правую руку! Сначала в глазах появилось недоумение. Как так, этот заморыш, маменькин сынок, вдруг бросился на него с заточкой и ударил в сердце? Как такое возможно?

А очень просто. Он был старательным учеником и анатомию человека изучал не только по школьным учебникам, но и в свободное от учебы время. Он потратил на это занятие много вечеров, просиживая в читальном зале занюханной библиотеки. Как нахваливала его библиотекарша, как пророчила ему большое будущее в медицине, а сама смеялась над ним втихомолку, считала занудой и зубрилой. Надо было и ее грохнуть, да только времени не хватило.

– Ничего, я и до тебя доберусь, – с тихой уверенностью в голосе произнес он. – Вот только выберусь из этих поганых лесов, и прямиком к тебе.

В животе заурчало, он со злостью пнул сапогом пустой холщовый мешок и грубо выругался. Надо отвлечься от голода, тогда ночь пройдет быстрее, а наутро он что-нибудь придумает.

Хорошо отвлекали мысли о корешке Ледорубе, и он вновь погрузился в воспоминания о том, последнем моменте. Недоумение во взгляде сменилось осознанием. Он наконец понял, что никто не собирался бежать с ним вместе, что его план попросту нагло украден. А зачем ему балласт в виде этого старикашки? Он ведь как рассуждал: не станет Ледоруба – ему достанется больше харча, больше денег, больше привилегий. И потом, кто обратит на него внимание, если он будет один? Кто испугается его внешности? Да никто! Последующие события лишь подтвердили его теорию. Подтвердили, но не во всем.

Он рассчитывал на помощь этого придурка Тараса. Надеялся, что рассказ, как в последний момент вертухаи пристрелили Ледоруба и как Ледоруб, истекая кровью, сунул ему в руку свою тюбетейку с номером и приказал бежать, будет правдоподобным. Да-да, приказал. Велел найти Тараса и передать: «Сделай для него то, что сделал бы для меня!»

Как красиво он все придумал, как складно…

А что этот недоумок? Он не поверил! Сказал: «Не может быть, чтобы замочили только Ледоруба, а тебя проглядели». Засомневался и получил то, что заслужил. Плавает теперь в затхлой воде этой чертовой реки, кормит рыб. А ведь мог остаться живым. Сидел бы сейчас на веранде со своей учителкой, пил бы чай из блюдца вприкуску с кусковым сахаром или с ароматным вареньем. Плохо ли?

Да и он не сидел бы сейчас на берегу рядом с прохудившейся лодкой и не сожалел бы об упущенной авоське со съестными припасами. Только кто же знал, что этот мерин не взял с собой денег? Он ведь не мог предполагать, что Ледоруб не придет в назначенное место, так почему не взял деньги сразу? Триста рублей! Такую сумму он обещал принести Ледорубу. Триста рублей ему хватило бы надолго. Не пришлось бы шарить по домам, расправляться то с одним свидетелем, то с другим. Да, ему было приятно, особенно там, в парке с молодкой, но к чему это привело? Теперь его ищут по всем дорогам, выставили кордоны, и выбраться из этих лесов, особенно не имея ни жратвы, ни денег, очень непросто.

Жаль, что нельзя пойти к глупой тетке Глафире, которая вбила себе в голову, что он должен заменить ей погибшего сына. Когда она явилась к нему в первый раз, он удивился настолько, что не смог отказать себе в удовольствии удовлетворить любопытство. Оказалось, баба всего лишь хочет «поддержать» бедного мальчика, попавшего в беду. А что? Он был не против, чтобы она его поддерживала. Родная мать от него отвернулась: не то что ни одной передачки не передала, но и не написала ни строчки. С того дня, как судья огласил приговор, для матери он перестал существовать. Обидно? Не то слово!

А вот для Глафиры он стал чем-то вроде путеводной звезды, наполнил ее пустую, никчемную жизнь смыслом. Она таскала ему печенье, леденцы и местную валюту – чай и сигареты, несмотря на то, что сам он не курил. Передачки Глафиры стали подспорьем, а ее визиты скрасили одиночество. Согласившись общаться с ней, он вытянул счастливый билет. Именно Глафира, сама того не подозревая, подарила ему возможность выбраться из заключения. Как и любая баба, она была не прочь посплетничать, и когда в комнате для свиданий появилась та учительница, Глафира чуть слюной не захлебнулась, расписывая ему жизнь «богатенькой старой девы», которая, оказывается, от одиночества спуталась с зэком. Как только он увидел, к кому пришла учительница, у него в голове что-то щелкнуло: он понял, что пришла пора действовать.

Глафира… тупая грубая баба, сейчас она была бы как нельзя кстати. Он заранее выспросил, где она живет. Так, на всякий случай. Тогда он еще не думал о побеге, но информация никогда не бывает лишней. Сегодня, после тщетных попыток добыть еду, он решил вернуться в Виндрей, прийти к Глафире и уговорить ее помочь вывезти его из Мордовии. По рассказам он знал, что ее двоюродный брат работает проводником на поезде дальнего следования, причем состав, который он обслуживает, ходит через Торбеево – то ли до Оренбурга, то ли до Орска. Ему плевать, куда ехать, лишь бы подальше отсюда. Почему не помочь бедному мальчику? Почему не отправить его в Оренбург? Спрятать в купе проводника, и дело в шляпе.

Он снова греб на веслах, только теперь против течения, к тому же истертыми в кровь ладонями, но до Виндрея все-таки добрался. Каково же было его удивление, когда он увидел на берегу, как раз напротив шалаша, построенного придурочным дружком Ледоруба, целую колонну милицейских машин, а на берегу не меньше дюжины милиционеров! Он понял, что шалаш нашли и к Глафире ему нельзя.

Какое разочарование он испытал, какое бешенство его захлестнуло! Он еле сдержался, чтобы не выскочить на берег и не завопить во все горло, что он здесь, что он их не боится, и пусть попробуют его поймать. Рациональная часть ума удержала его от опрометчивого поступка. Он потихоньку сдал назад и поплыл прочь от Виндрея.

Чем дальше он удалялся от берега, кишащего сотрудниками уголовного розыска, тем в большее отчаяние он приходил. Что делать дальше? Куда податься? Как назло, пошел дождь, воздух быстро остыл и пропитался влагой, а он все плыл и плыл куда глаза глядят, пока впереди не показался населенный пункт.

Припрятав лодку в камышах, он сбросил плащ-палатку и отправился на поиски магазина. Нашел он его легко, на пригорке возле здания сельского клуба. Осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, быстро поднялся на пригорок.

Кроме продавщицы, стоявшей за деревянной стойкой, разделяющей пространство для покупателей и витрину, в магазине была только одна тетка. Она укладывала в плетеную хозяйственную сетку купленные продукты. Батон, две молочные бутылки, увесистый кусок сыра и что-то копченое, завернутое в коричневую бумагу, которая уже успела промаслиться в нескольких местах.

Он терпеливо ждал своей очереди, разглядывая товары. На деревянных стеллажах вдоль стены лежало печенье, пряники, мятные вафли и два десятка сортов конфет. Чуть выше выстроились пирамиды консервных банок: сельдь, скумбрия, салака, бычки в томате, «Завтрак туриста» и дешевая, а потому доступная килька. На самом прилавке стоял поддон, на котором в два ряда лежал «серый» хлеб, изготовленный из муки непонятного сорта, но ароматный до одури.

Он мысленно прикидывал, что сможет купить на те два с небольшим рубля, что насобирал в кармане мелочью. Две буханки хлеба по шестнадцать копеек, четыре плавленых сырка «Орбита» в упаковке из фольги по четырнадцать копеек, банку кабачковой икры за сорок две копейки, бутылку лимонада за двадцать две копейки, а остатки потратить на конфеты без фантика «подушечки» по рубль пятьдесят за килограмм. Блаженно улыбаясь, он представлял себе, как положит в рот прямоугольную конфету, обсыпанную сахаром, действительно формой напоминающую подушку, как разгрызет сладкую карамель и на язык потечет яблочное повидло.

И тут он увидел, что продавщица бросила на него подозрительный взгляд. Быстро рассчитавшись с покупательницей, она сухо произнесла:

– Я скоро, – и шмыгнула через открытую дверь в подсобное помещение.

Покупательница, дородная тридцатилетняя тетка под метр восемьдесят, сложила остатки продуктов в сумку и медленно пошла к выходу.

Он заволновался. Продавщице не было необходимости уходить, ведь в магазине остался всего один покупатель. Почему она не обслужила его, прежде чем уйти? Толстуха открыла дверь и неспешно вывалилась на крыльцо. Он больше не раздумывал: задержавшись всего на секунду, метнулся к двери и проскользнул на крыльцо практически одновременно с толстухой. Дверь, притянутая мощной пружиной, захлопнулась. Толстуха бросила на него неодобрительный взгляд, спустилась с крыльца и зашагала по дороге. Бутылки в хозяйственной сумке весело звякнули, ударившись друг о друга. В желудке заурчало, и он мгновенно принял решение.

Сделав вид, что ему в другую сторону, он завернул за угол магазина и, как только скрылся из вида, помчался по параллельной улице, собираясь перехватить толстуху на следующем повороте. Разумеется, он оказался проворнее толстухи, и когда та свернула на боковую дорожку, ведущую к высоким деревянным воротам, он подбежал к ней сзади и дернул сумку. Он был уверен, что от неожиданности и страха баба отпустит ручки и ему останется лишь подхватить добычу и убежать. Но случилось по-другому.

Почувствовав удар, толстуха еще крепче вцепилась в ручки и, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, кто на нее напал, заголосила на всю улицу. Он предпринял еще одну отчаянную попытку вырвать из ее рук сумку, но безуспешно. Истошно горланя, она дернула сумку вверх и прижала к своей необъятной груди, как младенца.

Он понял, что нужно уходить, и, нырнув в боковой проход, побежал прочь от деревни. Он не останавливался до тех пор, пока не добежал до реки. Там, злой и голодный, он рухнул на мокрую траву. Так и сидел сейчас, оплакивая ускользнувший сытный ужин.

– Черт бы их всех побрал! Мерзкие твари, все против меня. А за что? Я всего лишь хотел выбраться из-за колючки! Мне там не место, это все знают.

Он злился все сильнее, проклиная всех и вся. Голод усиливался, и от этого становилось еще тоскливее и холоднее. Продукты, которые приготовил дружок Ледоруба, утонули в Виндрее, когда он, разозлившись, сбросил в воду тело этого козла. Он хотел увезти его подальше от деревни, оставить на каком-нибудь островке, чтобы не нашли или искали дольше. Но он и мертвый бесил его так, что не было сил терпеть. Ему не было жалко этого придурка, а вот рюкзак, набитый под завязку банками с тушеной говядиной и консервированной рыбой, он оплакивал до сих пор. И спички, и чай, и аккуратные кусочки рафинада, упакованные в картонную коробку. В его руках было такое богатство, а теперь он вынужден мерзнуть и голодать.

Те жалкие гроши, которые он награбил, лежали в кармане плащ-палатки, но воспользоваться ими он не мог. Как-то так получилось, что кровь той девчонки затекла в карман и перепачкала все бумажные купюры. Он попытался отмыть их в реке, но вид у банкнот стал такой жалкий, что наверняка привлек бы внимание продавщиц. Да и мелочь, которую отмыть удалось без труда, использовать вряд ли удастся. Он не станет рисковать и снова входить в магазин. Слишком опасно. Любая продавщица, как та, что попалась ему часом раньше, может вызвать милицию, и ему снова придется бежать из магазина без продуктов. Всегда будет риск, что, пока он выбирает провизию, к дверям подъедет «воронок» и его снова загребут. Нет, даже ради жратвы он не станет рисковать свободой.

– Надо что-то делать, – снова заговорил он вслух. – Надо найти теплое место, просушить обувь и одежду и найти наконец еду. Хоть какую. Что думаешь об этом?

Он слегка приподнялся с травы и заглянул в кусты. В наступившей темноте он вряд ли мог что-то различить на расстоянии вытянутой руки, но ему и не нужно было всматриваться. С осуждением покачав головой, он громко свистнул.

– Снова дрыхнешь? Поднимайся, пора придумывать новый план. Сам видишь: твой план не сработал, и не говори, что в этом виноват я. Просто ты его не до конца продумал, так что хватит спать, принимайся за работу.

Он замолчал, прислушиваясь. Но вокруг стояла тишина, лишь дождь монотонно барабанил по густой листве, по лодке на берегу и по его прорезиненному плащу, валявшемуся на земле бесформенной грудой.

Не дождавшись ответа, он сердито вскочил, подобрал увесистую дубину, лежавшую у его ног, обогнул кусты и, размахнувшись, с силой ударил по земле. Его злой взгляд уперся в телогрейку с нашивкой на груди. Скрученная в аккуратный тюк, она лежала за кустами, нашивкой вверх. Постояв с минуту, он произнес, обращаясь к телогрейке:

– Получил? Теперь станешь мне помогать? – Он снова постоял, прислушиваясь. Затем начал кивать головой, будто в ответ на чьи-то слова. Когда он снова заговорил, в голосе звучало удовлетворение: – Так-то лучше. Этот план мне нравится. Ладно, не будем откладывать. Пойдем, у нас куча дел.

Он снова прислушался, покивал головой, после чего подхватил телогрейку, закинул ее на плечо и зашагал к дороге. До шоссе он дошел за час, дождь к тому времени усилился, и он сильно пожалел, что бросил плащ-палатку на берегу. Он остановился в посадках, пытаясь укрыться под деревьями от нудных капель дождя, и стал ждать. Стоять пришлось долго, но он не терял надежды. Не может быть, чтобы ни одна машина не проехала мимо, рассуждал он, даже если трасса не центральная. Он не имел ни малейшего представления, где находится, но твердо верил в удачу.

И она его не подвела. Спустя два часа вдалеке показались фары автомобиля. Тусклый свет пробивался сквозь ночную тьму и пелену дождя, уверенно приближаясь к месту, где он устроил засаду. Он поспешил к обочине, поднял вверх руку и начал энергично махать, подавая водителю сигнал остановиться. Сначала он подумал, что машина проскочит мимо. Он готов был уже выскочить на дорогу, чтобы преградить путь, но этого не потребовалось. Водитель увидел сигнал и сбросил скорость. Машина проехала еще немного и остановилась. По его лицу скользнула торжествующая улыбка, и он бросился вперед.

– Здравствуйте! – радостно улыбаясь, прокричал он в чуть приоткрытое окно. – Подбросьте меня до населенного пункта! Замерз как собака, скоро зубы от холода клацать начнут.

– Здорово! И как тебя занесло в такую глушь, да еще в такую погоду? – Водитель покрутил ручку, опуская стекло еще ниже.

– Сделайте доброе дело – разрешите погреться пару километров в вашей машине.

– Ладно, запрыгивай, отряхнись только, а то сиденье испачкаешь.

Водитель перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверцу. Он, кое-как стряхнув воду, нырнул в теплое нутро машины и блаженно заулыбался. Водитель хлопнул дверцей, достал из-под сиденья кусок сухой ткани и бросил ему на колени:

– На вот, лицо утри, все приятнее будет.

– Спасибо! – поблагодарил он.

– Тебя как звать-величать?

– Иван, – чуть медленнее, чем следовало, ответил он.

– А меня можешь называть дядя Саша. Так куда ты направляешься?

– В Саранск, – ответил он и сразу понял, что поторопился.

– Э! Так тебе совсем в другую сторону, – произнес он. – Я в Арзамас еду, у меня там внучка родилась, вот, спешу поздравить.

С этими словами водитель указал на сверток, уложенный на заднее сиденье. Сквозь прозрачный целлофан был виден белый мех какой-то игрушки.

– В Арзамас так в Арзамас, – быстро согласился пассажир. – На самом деле мне все равно, куда ехать, лишь бы в городе железнодорожный вокзал был.

– Это как так «все равно»? – удивился водитель.

– Так я в Москве живу. А откуда уезжать – из Саранска или из Арзамаса, мне без разницы, – объяснил пассажир и быстренько перевел тему: – Поехали. Буду вас до самого Арзамаса развлекать. У меня ведь, эх, неладно на любовном фронте…

Водитель не заставил себя уговаривать. Он вырулил с обочины на дорогу и покатил вперед.

– Хорошая у вас машина, – похвалил пассажир. – Новая, наверно?

– Что ты! Это же четыреста второй «Москвич», их сто лет уже выпускают. Моя аж с пятьдесят шестого года дороги меряет, – рассмеялся дядя Саша. – А выглядит новой, потому что я ее берегу, ухаживаю, можно сказать, как за женщиной. Вовремя отмываю, полирую, если грязь, обязательно сначала сухой ветошью оботру, а уж потом в гараж загоняю. И она мне благодарностью платит: ни ржавиночки, ни гнилиночки нет.

– Да, у меня бы не хватило терпения, – признался он.

– Молод ты еще для этого. Поди, только школу окончил, а, Иван?

– Угадали, дядя Саша, только окончил, – не стал возражать пассажир.

– Как же у такого молодого и уже на любовном фронте нелады? – Дядя Саша подмигнул пассажиру. – Давай, рассказывай, да поинтереснее, чтобы я не уснул за рулем.

Водитель сосредоточился на дороге, а пассажир затянул нудный рассказ о том, как девушка его мечты заманила его в глухую деревню обещаниями сладкой жизни, а сама оказалась коварной изменщицей. Спустя двадцать минут водитель понял, что история не стоит его внимания, и принялся рассказывать о своей семье, о дочке, которая два дня назад родила ему внучку, о том, с каким нетерпением он ждет с ней встречи.

Пассажира не расстроило то обстоятельство, что водитель перетянул внимание на себя. Он обдумывал дальнейший план действий, поэтому почти не слушал водителя, изредка вставляя неопределенные реплики.

Подумать нужно было о многом. То, что ему попался доверчивый водитель, – большая удача. Теперь главное – не упустить ее, и тогда все еще может сложиться. Плохо то, что он не знает здешних мест. В Арзамас он с дядей Сашей ехать не собирается, нет у него желания так рисковать. Перед въездом в город их ждет пост ГАИ, там у них наверняка потребуют документы. Дядя Саша-то предъявит, а что покажет он? Нет, в город придется пробираться пешком, но насколько близко он может подобраться к городу вместе с дядей Сашей? Надо разговорить его, вызнать дорогу, тогда легче будет решить, что с ним делать.

– Далеко еще до Арзамаса? – нетерпеливо спросил он.

Дядя Саша бросил на пассажира недовольный взгляд, ему был не по душе грубый тон пассажира и то, что он оборвал его на полуслове.

– К Первомайску подъезжаем, – нехотя ответил он. – Километров семьдесят осталось.

– От Первомайска до Арзамаса прямая дорога? – продолжал выпытывать пассажир, не почувствовав напряжения в голосе водителя.

– Есть прямая, но мы поедем через Глухово и Шатовку. Уже согрелся и готов идти пешком? – не удержался от иронии дядя Саша.

– Просто интересуюсь, – все так же грубо бросил пассажир. – В Первомайск будем заезжать или обогнем?

– Тебе какая разница? – удивился водитель.

– Трудно ответить? – Пассажир начинал злиться, но ничего не мог с собой поделать.

– Проедем через него. – Дядя Саша почувствовал угрозу и насторожился.

– А можем мимо проехать? Не хочется тащиться по селу со скоростью черепахи.

– Так мы и так едем пятьдесят километров в час. – Водитель краем глаза наблюдал за собеседником. – Дождь льет, видимость никакая – гнать небезопасно.

Он выслушал дядю Сашу и надолго замолчал. Шофер воспользовался его молчанием и начал приглядываться к пассажиру. Только теперь он заметил, насколько грязные у него одежда и лицо. Руки, которыми он без конца жестикулировал, покрыты ссадинами и мозолями. На голове кепка, а под ней бритая голова. Телогрейку, свернутую в тугой тюк, он пристроил стоймя на сиденье рядом с собой и время от времени наклонялся к ней, будто перешептываясь.

«Что-то здесь нечисто, – подумал дядя Саша. – И зачем только я остановился и подобрал его! Чует мое сердце, выйдет мне моя доброта боком».

Понаблюдав за пассажиром еще какое-то время, дядя Саша решил завести новый разговор – тишина действовала на него гнетуще.

– Пара километров до Первомайска осталась, – бодрым голосом произнес он. – После дорога лучше пойдет, там трассу совсем недавно отремонтировали. А ты, значит, с правилами вождения знаком?

– Два года отучился в школе ДОСААФ. Знаете, что это? – Голос пассажира звучал как-то вяло, как будто мыслями он был далеко отсюда.

– Кто же не знает? Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту, – поспешил ответить водитель. – Сам когда-то в этом обществе состоял. Так значит, и права получил?

– Не успел, – все так же отстраненно ответил пассажир.

– Почему не успел? – поинтересовался водитель.

– В колонию отправили, – пассажир вдруг поднял голову и впился взглядом в лицо водителя, – а заключенным, дядя Саша, не позволяют сдавать экзамены на вождение. Но машину я хорошо вожу, по крайней мере, теоретически.

Водитель почувствовал, как от такого взгляда по спине побежал холодок.

«Вляпался, – крутилось в мозгу. – Вляпался. Вляпался, вляпался!»

– Ты чего вспотел, дядя Саша? – Голос парня стал вдруг участливым. – Устал баранку крутить? Так давай я сменю тебя. Отдохнешь, успокоишься, а я тем временем все за тебя сделаю.

– Не нужно, Ванюша. – Водитель позабыл о дороге и смотрел только на пассажира. – Не бери грех на душу. Внучка у меня, крохотная.

– Не могу, дядя Саша. Рад бы, да не могу, понимаешь? – Пассажир медленно достал из скрученной телогрейки нож. – Ты же видишь, корешок мой против.

– Какой корешок? Мы одни в машине. – Страх сковал дядю Сашу, но он пытался противостоять ему, потому что понимал: как только страх победит, его жизнь закончится.

– Как же одни, дядя Саша? А корешок мой? Он что же, для тебя пустое место? – с обидой в голосе произнес пассажир.

– Да где же твой корешок, Ванюша? – спросил дядя Саша, заранее зная ответ.

– Как – где? Вот же он, сидит рядом со мной. Ты что, не заметил, когда нас в машину сажал?

– Не заметил. Думал, ты один со мной поедешь. Может, отпустим твоего корешка? Зачем он нам, мы и без него до Арзамаса доберемся… – Тон водителя стал просительным. – Приедем в Арзамас, я тебе билет на поезд в кассе куплю, чтобы не пришлось лишний раз светиться. Возьмешь билет, сядешь в поезд и поедешь куда захочешь. А он пусть тут остается. Сдается мне, не очень-то он тебе помогает.

– Это ты верно заметил, дядя Саша, не очень он мне помогает, – согласился пассажир. – Только вот что хорошо: грязную работу он всю на себя берет. Я ведь не такой решительный, как он. И опыта у меня большого нет, а он мне всегда подсказывает, что делать нужно, чтобы не попасться. Вот и сейчас подсказывает.

«Да он же сумасшедший! – дошло до водителя. – Такой пырнет ножом не задумываясь!»

Он лишь на мгновение бросил взгляд на дорогу, опасаясь, как бы машина не съехала в кювет, и тут же опять уставился на пассажира.

– И что же он тебе подсказывает, Ванюша? – как можно спокойнее спросил он, хотя никакого спокойствия не испытывал.

– Что убить тебя нужно, дядя Саша, а машину твою взять и самим до Арзамаса доехать. Чтобы ты нас на КПП не сдал.

– Что ты, Ванюша, на той дороге, которой мы до Арзамаса едем, нет ни одного контрольно-пропускного пункта. Это же второстепенная дорога, откуда здесь пропускные пункты?

Пока шел разговор, водитель начал медленно сбавлять скорость, но пассажир этого не заметил.

– И все равно тебя придется убить, – спокойно заявил он. – Даже если нет пропускных пунктов. Как только ты окажешься один, сразу помчишься в милицию и расскажешь о нас.

– Зачем мне это, Ванюша? Не пойду я в милицию. Я же говорю: внучка у меня родилась, большая радость, а до остального мне дела нет. – Дядя Саша все еще надеялся убедить пассажира не делать глупостей. – Бери машину, Ванюша, и езжай куда сам решишь. Я и знать не буду, куда ты уехал. Там в багажнике две канистры с бензином, тебе надолго хватит. И деньжат я тебе дам, сколько есть, все отдам, только отпусти меня с миром, а, Ванюша?

– Да не Ванюша я, дурья твоя башка! Игорь меня зовут, понял? Игорь Вдовин! – завопил вдруг пассажир. – А корешка моего Григорий Завьялов. Оба мы беглые зэки! Ну, что теперь скажешь? Все равно станешь просить, чтобы я тебя отпустил? Совсем за дурака меня держишь? Думаешь, я не знаю, что у тебя язык чешется поскорее обо мне «красноперым» донести? Думаешь, не знаю?

Водитель понял, что остатки разума окончательно покинули парня. Он еще немного сбросил скорость, и как раз в тот момент, когда Вдовин занес над головой руку с ножом, дядя Саша резко вывернул руль вправо, распахнул водительскую дверь и вывалился на дорогу.

– Ты что творишь, идиот? – заорал пассажир, выронил нож и вцепился в руль.

Но дядя Саша этого уже не видел. Он быстро скатился с дороги в кювет, перекатился со спины на живот, попытался подняться, но не смог. При ударе о землю левая нога как-то неестественно вывернулась, и малейшее движение вызывало невыносимую боль. Голова кружилась, а перед глазами мелькали «мушки», но он понимал, что не может оставаться на месте. Полоумный парень, которого он посадил в свой «Москвич», не шутил. Он собирался убить его, а последняя выходка водителя наверняка разозлила сумасшедшего пассажира еще сильнее.

«Надо убираться отсюда как можно дальше, – убеждал он сам себя. – Двигайся, как бы ни было больно. В противном случае тебе больше не придется испытывать боль никогда».

Но тело не слушалось. Он пытался ползти, но боль в ноге оказалась настолько сильной, что буквально парализовала волю.

«Хорошо, полежи минутку, приди в себя». – Дядя Саша решил дать себе время, чтобы настроиться. Он лег на спину и начал глубоко и часто дышать.

Спустя минуту он услышал, как затих мотор. Его пассажиру удалось остановить машину, судя по звуку, с ней все было в порядке.

«Ну почему он не перевернулся, почему не улетел в кювет и не разбил свою безмозглую башку? – в отчаянии подумал дядя Саша. – Теперь он пойдет меня искать!»

Так и случилось. Не прошло и пары минут, как неподалеку послышались торопливые шаги: кто-то бежал по дороге по направлению к тому месту, где лежал водитель.

«Все, теперь поздно, – понял дядя Саша. – Чуть шевельнусь, и он меня заметит. Может, еще повезет – дождь помешает меня разглядеть?»

Надежды на это было мало, дождь едва моросил и уже не заглушал посторонние звуки, а кювет, в который улетел водитель, был не настолько глубок, чтобы с обочины нельзя было разглядеть, что на дне лежит человек. И все же он надеялся.

Пока шаги приближались, он осмотрелся. Чуть дальше, всего в трех метрах от него, вдоль дороги рос кустарник. Если бы он до него дополз, то оказался бы в большей безопасности. Только движение привлечет внимание, а он не мог этого себе позволить.

«Ну, давай, решайся, – уговаривал себя дядя Саша. – Этот еще далеко, ты успеешь!» Уговоры не действовали. Он вспоминал дикий безумный взгляд парня, жажду крови в его глазах, и тело отказывалось подчиняться.

Шаги звучали совсем близко. Через минуту дядя Саша увидел силуэт своего пассажира. Он стоял на краю дороги и всматривался в темноту.

«Уходи, уходи же, – мысленно заклинал его водитель. – Иди к машине, уезжай отсюда, забудь обо мне!»

Но пассажир не уходил. Он шел вдоль обочины, продолжая высматривать в темноте свою жертву. Дядя Саша лежал затаив дыхание и ждал, чем все закончится. Он услышал, как пассажир перешел на другую сторону обочины, и понял, что медлить нельзя. Собрав остатки сил и стиснув зубы, он пополз к кустарнику. От боли хотелось кричать, он еле сдерживался, но терпел и упрямо полз.

Он сумел заползти в колючий кустарник до пояса, когда его левая нога наткнулась на камень. Хриплый стон вырвался из груди, водитель похолодел от страха. И тут же услышал торопливые шаги: пассажир возвращался. О том, чтобы втянуть ноги в кустарник, теперь не могло быть и речи, шелест травы и гравия, которым была щедро посыпана обочина, не оставил бы у преследователя сомнений, где искать жертву. Водитель снова замер, боясь пошевелиться, а его мучитель начал спускаться по склону. Один шаг, второй… Шел он неуверенно, видимо, опасаясь поскользнуться на мокрой траве.

«Как печально умирать здесь, на мокрой траве, когда в Арзамасе меня ждет моя внучка, – подумал дядя Саша. – Нет, так просто я не сдамся. Нужно дать ему отпор. Я могу с ним справиться, даже с больной ногой».

Подумав так, он начал осторожно шарить рукой, нащупывая камень покрупнее. Отыскав щебень нужного размера, он зажал его в кулаке и начал подниматься.

И тут вдалеке послышался звук приближающегося автомобиля. Преследователь тоже его услышал и поспешил обратно на дорогу. Вскоре дядя Саша разобрал, как чужой автомобиль остановился и зычный мужской голос поинтересовался, не требуется ли помощь. Преследователь дяди Саши четким голосом объявил, что ему помощь не нужна, после чего завелся двигатель «Москвича», звук двигателя которого дядя Саша не перепутал бы ни с каким другим. Машина заурчала и тронулась с места. Следом заработал другой двигатель, и мимо дяди Саши промчался автомобиль. Какое-то время он продолжал лежать в кустарнике, затем медленно выполз на дорогу и начал долгий путь к своему спасению.

Милицейский «УАЗ» мчался по дороге на Арзамас с предельной скоростью. В салоне сидели следователь Паршин, старший лейтенант Валеев и стажер Сидоркин. На их лицах читалось напряжение, в машине висела гробовая тишина. Никто не сетовал на то, что в субботнее утро им приходится мчаться за двести километров.

Накануне произошло сразу два события, которые изменили ход следствия. Все трое очень надеялись, что утро субботы принесет наконец-то долгожданные плоды.

Первое событие произошло в деревне Хилково, расположенной на реке Виндрей, ниже по течению от одноименного села. В восемнадцать тридцать жительница Хилково пришла к представителю местной администрации домой и заявила, что ей срочно нужно связаться с участковым. В Хилково участкового милиционера не было, поэтому при необходимости к жителям присылали кого-то из Торбеево. Представитель администрации отнесся к просьбе с пониманием и отправился с гражданкой Углиной в сельсовет, чтобы связаться с Торбеево по телефону. В торбеевском отделении милиции взял трубку дежурный и, выслушав рассказ Углиной, тотчас же связался с капитаном Паршиным. Через полчаса Паршин сидел в доме Углиной и записывал показания.

Гражданка Углина рассказала, что без четверти шесть на нее напал молодой парень, который пытался отобрать сумку с провизией. Она дала подробное описание внешности нападавшего, так как он, по ее словам, отирался в магазине все время, пока она покупала продукты.

По описанию капитан без труда узнал в нападавшем Игоря Вдовина. Он созвонился с подполковником Яценко, чтобы подкорректировать данные. К тому времени подполковник успел объявить беглеца Вдовина в розыск и на всех постах ГАИ, на всех железнодорожных станциях и у всех участковых милиционеров уже было описание беглеца. Кроме того, несколько групп сотрудников милиции прочесывали окрестности Ковылкино, а также пригород и железнодорожный узел в Торбеево, так как предполагалось, что преступник мог вернуться в этот населенный пункт. Новые данные позволили сузить круг поиска и надеяться, что беглец попадется в расставленные сети.

К пяти часам утра поиски не дали результата, но вскоре сигнал поступил из населенного пункта под названием Первомайск. Стало понятно, что ищут они не в том месте. В больницу Первомайска обратился мужчина с тяжелой травмой голеностопа левой ноги и сотрясением мозга. Он заявил, что человек, назвавшийся Игорем Вдовиным, напал на него и угнал автомобиль «Москвич-402», принадлежавший пострадавшему.

Вскочив в первую попавшуюся машину, следователь Паршин и его помощники помчались в Первомайск. Опрос пострадавшего подтвердил, что его автомобилем воспользовался именно Игорь Вдовин. По словам дяди Саши, преступник собирался ехать в Арзамас, чтобы сесть там на поезд и покинуть территорию Мордовии. Не тратя времени даром, следователь передал новые сведения подполковнику Яценко и сообщил, что вместе с бригадой выезжает в Арзамас. Подполковник одобрил его решение.

«Операцией командуешь ты! Оставлять это дело местной милиции я не намерен. Только не спеши, дождись приезда группы из Саранска, – предупредил Яценко. – Если операция сорвется – погон лишимся мы с тобой».

Паршин и без напоминаний прекрасно осознавал, что стоит на кону. Он заверил подполковника, что без настоятельной необходимости действовать в одиночку не станет.

И вот теперь он и его команда на полной скорости мчались к Арзамасу, а у него до сих пор не было никакого плана захвата преступника.

«Что мы будем делать, когда прибудем в Арзамас? Бегать по вокзалу и высматривать Вдовина? Так мы только спугнем его. Что тогда остается? Ну почему я не подумал сменить форму на гражданскую одежду? В гражданке мы не привлекали бы внимания и смогли бы незаметно обойти территорию вокзала, смешавшись с толпой».

Словно прочитав его мысли, старлей Валеев хмыкнул под нос:

– В своем форменном кителе тебя за версту видно будет.

– Знаю, – огрызнулся Паршин. – Но теперь ничего не попишешь. Отпустить вас с Сидоркиным вдвоем только потому, что вы в гражданке, я не могу. Придется рисковать.

– И какой наш план? – задал Валеев второй неудобный вопрос.

– Через час из Саранска прибудет подкрепление, вместе с сотрудниками Арзамасского РОВД они начнут облаву на вокзале. Но мы ждать не можем. По словам водителя «Москвича», с того момента, как он выпрыгнул из машины, прошло не меньше двух часов. Он очень долго добирался до города – пришлось ковылять на одной ноге, с самодельным костылем. Плюс время, которое мы потратили на дорогу и на разговор с потерпевшим. Вдовин теперь имеет солидную фору.

– Понятно, – проворчал Валеев. – За это время через Арзамас прошло столько поездов, что наш беглец мог уехать очень далеко.

– И с каждой минутой его шансы увеличиваются, – заметил Паршин.

– Тогда чего ради ты так спешишь? Ты ведь уверен, что его уже нет в Арзамасе.

– Нет, Серега, я не уверен. Чтобы попасть в Арзамас на машине, Вдовину нужно проехать КПП, а они предупреждены еще с вечера. И описание Вдовина у них есть, и приказ останавливать все до единой машины. Водитель «Москвича» сказал Вдовину, что на той дороге, по которой они ехали, КПП нет, а на самом деле пропускной пункт есть. Так он хотел усыпить бдительность преступника и сдать его на этом пункте, но события начали разворачиваться слишком стремительно и он принял решение действовать немедленно.

– Кстати, правильное решение, – похвалил Валеев. – Вдовин бы его точно завалил.

– Он это тоже понял, но сейчас речь не об этом. Вдовин не знает про КПП, но до сих пор не проехал его, иначе нам бы уже доложили. Делаем вывод: он либо перестраховался и бросил машину на подъезде к городу, либо увидел пропускной пункт и принял решение идти пешком. В любом случае я делаю ставку на то, что до вокзала он еще не добрался. Уставший, голодный, в незнакомом городе – это уравнивает наши шансы добраться до вокзала первыми. Согласен?

– Согласен. – Валеев коротко кивнул. – Ты, как всегда, просчитал сразу несколько вариантов, шахматист.

– Надеюсь, – искренне согласился Паршин. – Еще бы от кителя избавиться.

– Это дело поправимое. – Валеев со значением кивнул в сторону водителя.

Паршин проследил за его взглядом и, усмехнувшись, обратился к водителю:

– Алексей, ты какой размер носишь?

– Чего? – Водитель бросил удивленный взгляд на следователя.

– Размер одежды у тебя какой? – повторил Валеев.

– Ну, пятидесятый, – нехотя ответил водитель. – Но раздеваться я не стану. Слышал, что вы тут говорили, так что номер ваш не пройдет.

– Для дела надо, Алексей, – произнес Паршин. – Думаешь, мне охота…

– Штаны не дам, – категорически предупредил водитель. – А куртку берите. Там, за задним сиденьем валяется. Я ее с зимы с собой катаю, все выложить забываю. Для дождливой погоды в самый раз.

– Придется довольствоваться тем, что есть, – согласился Паршин.

Он вытянул из-за сиденья куртку, сбросил китель и переоделся.

– Шикарно выглядишь, – заключил Валеев. – Главное, что рубашка форменная не видна, а галстук сними.

Спустя десять минут милицейский «уазик» остановился в двух кварталах от железнодорожного вокзала. Трое пассажиров быстро вышли из машины и направились к зданию. Оказавшись на привокзальной площади, они сразу обратили внимание на количество милицейских патрулей. Только на площади перед центральным входом их было не меньше пяти.

– Вот черт, – выругался Паршин. – Они все же начали действовать, не дожидаясь команды. Теперь Вдовин будет еще осторожнее: кто же полезет к билетным кассам, когда вокзал наводнила милиция?

– Это еще полбеды, ты налево посмотри, – хмуря брови, произнес Валеев.

Паршин повернул голову и застонал: чуть в стороне от центрального входа он увидел начальника ИТК майора Веденеева в окружении группы охранников.

– И эти здесь! О чем они только думают? Каким образом собираются координировать свои действия?

– Что делать будем, капитан?

– Вы с Сидоркиным пока осмотритесь, погуляйте по перрону и внутри вокзала. А я пойду выясню, кто у арзамасских за старшего, а заодно подтяну к ним Веденеева, чтобы своей самодеятельностью они нам все дело не запороли.

Паршин подошел к патрульным, коротко с ними переговорил, потом направился к начальнику ИТК Веденееву. Тот уже заметил следователя, но никак этого не выказал: продолжал стоять в стороне, негромко переговариваясь со своими людьми.

– Здравия желаю, товарищ майор, – подойдя вплотную к Веденееву, поздоровался Паршин. – Вы здесь какими судьбами?

– Распоряжение полковника Стригунова, – сухо ответил Веденеев. – Все силы направлены на поимку заключенного Вдовина.

После резкой отповеди Паршина майор Веденеев не слишком горел желанием общаться с ним, даже на деловые темы, но и игнорировать его не мог, так как полковник Стригунов ясно дал понять: операцией руководит капитан Паршин.

– Сколько у вас людей?

– Вместе со мной восемь человек.

– Хорошо, теперь пойдемте узнаем расстановку сил арзамасской милиции. У них за старшего капитан Дергунов, он ждет нас в кабинете начальника вокзала.

Паршин развернулся и зашагал к зданию вокзала, майор Веденеев нехотя последовал за ним.

Кабинет начальника вокзала они нашли без труда. Капитан Дергунов приветствовал их стоя:

– Здравия желаю. Капитан Дергунов, ОВД Арзамаса. Долгонько же вы добирались! – высказал он свое недовольство следователю Паршину.

Паршин внимательно оглядел Дергунова: невысокий, крепкий, за сорок, взгляд внимательный, движения уверенные. В целом он произвел на Паршина приятное впечатление, несмотря на явное недовольство.

– Капитан Паршин, – представился он и, подождав, пока представится Веденеев, перешел к делу: – План вокзала и прилегающей территории есть?

– Да, все готово. – Дергунов указал на стол, где были разложены ватманские листы, расчерченные карандашом.

– Отлично. – Паршин осмотрел чертежи. Он водил пальцем по листу и негромко комментировал, скорее для себя, чем для присутствующих: – Четыре выхода, стандартная постройка, сетка «рабица» вдоль железнодорожной линии. Два прохода для технического персонала. Зеленые насаждения в двадцати метрах от последних построек. К вагонному депо ведут три ветки. Второго входа нет. Сколько человек в вашем распоряжении, товарищ капитан?

– Десять патрулей по два человека, плюс шесть человек в штатском, – отчитался Дергунов.

– Что ж, – Паршин оторвался от чертежей, – расклад не такой уж и плохой. Все, что мне было нужно, я увидел. Теперь объясню, как все будет происходить и какова ваша роль в этой операции.

– Так у вас уже есть план? – удивленно спросил Дергунов. – Разве вам не нужно осмотреться на местности, лично проверить входы и выходы, определить слабые места и прочее?

– На это нет времени, – отрезал Паршин. – В вопросе входов-выходов и слабых мест мне придется положиться на вас, товарищ капитан. В остальном план следующий: в первую очередь вам нужно убрать своих людей с привокзальной площади. Рассредоточим их на платформах. Там они привлекут меньше внимания и не будут путаться у нас под ногами. На площади оставляем два патруля, еще два поставьте у боковых входов, только так, чтобы они не маячили перед глазами. Шесть патрулей распределите по всем линиям, сколько на какой – на ваше усмотрение. Где сейчас люди в штатском?

– Двое в зале ожидания, двое у железнодорожных касс, двое на платформе перед вокзалом.

– Хорошо, пусть там и остаются, – одобрил Паршин. – Что касается вас, товарищ капитан. Ваша задача – встретить саранских ребят и рассредоточить их по периметру на расстоянии пятьсот метров от территории вокзала. Они будут выполнять роль заградотряда. Если Вдовину удастся покинуть вокзал пешком, он наткнется на заградотряд, который его остановит.

– Вас понял, – кивнул Дергунов.

– Теперь относительно ваших людей. – Паршин повернулся к Веденееву. – Мне нужно, чтобы они взяли на себя территорию вагонного депо.

– Отправляете нас на задворки? – Веденеев нахмурился.

– Это не так, – не согласился Паршин. – Ваши люди привыкли ориентироваться за высокими заборами, между казарменными зданиями, стоящими тесно друг к другу, так что для них скопление вагонов – место более привычное. В депо стоит большое количество пустых составов, в которых легко спрятаться. Ваша задача обойти все вагоны и выяснить, нет ли там посторонних.

– Идея хорошая. – Неожиданно для Паршина капитан Дергунов его поддержал. – Еще один плюс: что ваши ребята всегда при оружии, а у меня восемьдесят процентов личного состава вынимают пистолет из кобуры только в тире, когда нормативы сдают. Понимаете, о чем я?

– Да, я вас понял, – ответил Веденеев и повернулся к Паршину: – А что будут делать ваши люди?

– Они уже выполняют свою часть плана, – ответил Паршин. – Наша задача – вычислить Вдовина в толпе, после чего подать сигнал к действию. Как только он будет найден, его нужно будет окружить и заставить сдаться. Предупредите всех: рация должна быть в рабочем состоянии все время. Ждите сигнала, говорить будем без кодировки. Разрабатывать специальный код нет ни времени, ни смысла. Вопросы есть?

Вопросов не оказалось. Паршин с минуту стоял, глядя на разложенные на столе чертежи, затем негромко добавил:

– Какой бы план мы с вами ни составили, мы должны учитывать, что на деле все может пойти не так, как предполагается. Главное, что мы должны помнить, – Игорь Вдовин очень опасен. Он загнан в угол и, вероятнее всего, его психика находится в плачевном состоянии, так что ожидать от него можно чего угодно. Предупредите своих людей: при необходимости, если будет угроза жизни гражданским или сотрудникам милиции, без промедления открывать огонь на поражение.

– Это приказ сверху? – осторожно поинтересовался капитан Дергунов.

– Считайте, что да, – ответил Паршин и вышел из кабинета.

– Молодой человек, вам же русским языком сказано: часы посещения закончились!

Молоденькая симпатичная санитарка стояла у входа в послеоперационное отделение хирургии и сердито хмурила брови. Перед ней возвышался следователь Паршин, при параде, с цветами, коробкой шоколадных конфет и полной авоськой апельсинов.

– Я ненадолго. Мне по службе.

– Да нет никакой разницы, по службе или по любви, – сердилась санитарка. – Александр Яковлевич четко сказал: ни того, ни другую беспокоить нельзя. Состояние нестабильное. Вы понимаете, что значит «нестабильное состояние»?

– Я ненадолго. Мне по службе.

– Ну что с вами делать? Ладно, идите, все равно ведь не отстанете, – устав бороться, сдалась санитарка. – Но если Александр Яковлевич вас застукает, я вас не пропускала, вы сами прорвались.

– Договорились. – Паршин быстро прошмыгнул в освободившийся дверной проем, будто опасаясь, что санитарка передумает.

Он прошел по коридору до палаты, чуть помедлил, коротко постучал и приоткрыл дверь. На больничной койке лежала буфетчица Галина. Увидев Паршина, она заулыбалась.

– Добрый вечер, Галина, – поздоровался Паршин. – Как самочувствие?

– Жить буду, – ответила женщина. – Благодаря вам.

– Не мне, а докторам, – отмахнулся Паршин. – Это они сделали все возможное и вернули вас к жизни.

– Нет, я знаю. Не появись вы тогда в буфете, сейчас бы не в палату, а на кладбище цветы мне несли. – Глаза Галины увлажнились, но она сдержалась. – Следствие закончилось?

– Следствия не будет, – помедлив, ответил Паршин.

– Почему?

– В связи со смертью обвиняемого. Таков закон. Если только подозреваемого нужно реабилитировать посмертно, тогда уголовно-процессуальные процедуры проводятся и после его смерти, а так…

– Так он умер? – на глаза Галины снова набежали слезы. – Умер?

– Убит при задержании. – Паршин подумал и добавил: – Считаю, он получил свое.

– А Вадик? – снова спросила Галина.

– Вадик? – уточнил Паршин. – Милиционер… Он жив. Состояние тяжелое, но врачи утверждают, что угроза жизни миновала. Больше он никому не причинит вреда.

– Вадик? – Брови Галины удивленно поползли вверх.

– Нет конечно. Не Вадик. Игорь Вдовин. – Паршин вздохнул. – Скорее всего, если бы он остался жив, судить его все равно не стали бы. По всем признакам, после первого суда у него произошли серьезные психические отклонения, максимум, что ему грозило, – это принудительное лечение в психиатрической больнице. А знаете, я рад, что он погиб. Из психушки иногда выходят, а оттуда… – Паршин многозначительно поднял указательный палец, – оттуда еще никто не возвращался.

После этих слов он положил на кровать цветы и гостинцы и быстро вышел из палаты. Впереди его ждала неделя, полная отчетов, рапортов, отписок и опросов, но это его не печалило. Зло было побеждено. Больше никаких кровавых сцен, никаких жертв, никаких опасений и сомнений. Только рутина, бумаги и много-много тихих вечеров…