За три года до этого…

Если есть что-то, чему меня научил Человек в красном, так это тому, что мы живем в больном, унылом мире. Мир, полный клеток. Даже шикарный угловой офис может быть клеткой.

Сегодня я пиздец как уверен, что чувствую себя именно так.

Квадраты наблюдения, проецируемые на окна, закрывают захватывающий вид на горизонте Манхэттена. Образы тысяч невинных людей танцуют перед моими глазами. Я оцепенело смотрю на них.

Когда я брался за это дело, я не понимал, как много от меня потребуют. Но синдикат — это не просто организация, это образ жизни. Черт возьми, это рождественское чудо изменило мою жизнь.

Навсегда.

Как и большинство новобранцев, я пришел сюда никем. И без синдиката я все еще был бы никем. Когда Блитцен нашел меня, я только что вышел из системы приемных семей и оказался на улице. Маленький и голодный, я не испытывал угрызений совести из-за того, что испачкал кулаки в крови. Но что отличало меня от других, так это то, что, несмотря на мое дерьмовое детство, цинизм не вонзил в меня свои когти.

Я все еще верил.

Блитц хвастается, что заметил меня за милю. Вероятно, так и было. У северного оленя есть способ вынюхивать верующих, и он один из лучших.

Его рекламная компания подчеркивала преимущества. Комплекс «Polar» с климат-контролем. Сани с двенадцатью цилиндрами. Черная карта Amex, опционы на акции и банковские хранилища, набитые наличными. И это только материальное дерьмо. Власть была настоящей морковкой, которой он размахивал.

— Представь. — сказал он. — Что волшебство Рождества у тебя в руках…плюс каждая киска между северным и южным полюсами.

Он не лгал. Даже обычные эльфы в конечном итоге купаются в роскоши и пороках, которых хватит на несколько жизней, что имеет смысл. Бессмертие — это часть социального пакета.

Не то чтобы это были сплошные оргии с оленями и снежные горы дуновения. Хотя волшебство может сделать Рождество возможным, за кулисами происходит много грязной работы. Готовность совершать уголовные преступления — не подлежащая обсуждению часть Рождественского контракта.

Нет, никто не скрывал уродливых сторон. Синдикат действует избирательно, выбирая только тех, у кого есть стальные нервы, физическая сила, гибкий моральный компас и способность верить.

Они даже не приблизятся к вам, если не будут уверены, что вы будете выкладываться на полную.

Но то, что они не раскрыли, касалось документов.

Я застрял с бумажной работой в пятницу вечером. Это прямо как в песне, за исключением того, что нет ничего веселого в том, чтобы составлять список и проверять его дважды. Ну, технически, два списка. Но Список непослушных может быть передан любому амбициозному эльфу. Колядки и сборники сказок умалчивают об этом, но рождественские эльфы — ублюдочные садисты.

Составить хороший список сложно.

Рождественский контракт предусматривает, что его может приготовить только большой парень, Человек в красном. Другими словами, нынешний Санта-Клаус.

Мое первое подозрение, что достижение вершины пищевой цепочки синдиката, возможно, было не самой блестящей моей идеей, пришло слишком я поздно — когда мне впервые пришлось составлять этот список. Потому что проблема с Хорошим списком в том, что он в корне несправедлив.

Так и должно быть.

Даже у синдиката нет неограниченных ресурсов. Эльфов и северных оленей просто не хватит, чтобы подарить рождественские чудеса каждому хорошему мальчику и девочке, поэтому крайне важен правильный выбор детей. Нужно вознаградить правильного ребенка, и отдача возрастет в геометрической прогрессии.

Давление очень сильное. Вот почему я весь день сидел над списком, все больше и больше злясь. Так много гребаной печали, так много достойных детей, от которых мне придется отказаться.

После того, как я потратил несколько часов на то, чтобы сузить список избранных, соблазн покончить с этим вечером силен. Тем не менее, чем больше времени у семинара, тем более впечатляющим будет Рождество. И эти дети заслуживают впечатляющего Рождества, даже если оно достанется не всем.

Нахмурившись, я в последний раз просматриваю ленту с малышкой Пенелопой, затем закрываю ее страницу. Ее диагноз рака означает, что, скорее всего, это ее последнее Рождество. Я все равно надеялся включить ее в список, но в этом году просто слишком много достойных детей.

Возьмите вот Кейдена. Новый щенок поможет восстановить его веру в Санту. Но вишенкой на торте будет то что, или, вернее кого мы уберем из его отпуска в этом году. Я делаю пометку попросить Меррин перепроверить Список непослушных и добавить бойфренда его мамы, если его там еще нет.

Но я чувствую себя еще большим ублюдком с каждым ребенком, которого отвергаю. Все это так блядь несправедливо. Здесь просто слишком много хороших мальчиков и девочек.

И, да, верующие — это в основном дети. Тех, кто держится в подростковом возрасте, обычно рекрутирует синдикат. А тех, кто недостаточно безжалостен, что ж… либо их вера достаточно быстро угасает, либо от них отмахиваются как от сумасшедших.

Черт возьми, многие из них безумны, но не их вера в меня делает их сумасшедшими. Как я уже сказал, это больной, унылый мир. Неудивительно, что некоторые люди срываются.

И все же, когда я смотрю на почти пустую сетку наблюдения, я натыкаюсь на квадрат, который заставляет меня усомниться в том, что я тот, кто сошел с ума. Черт, может, я наконец-то очнулся от недосыпа. Протирая горящие глаза, я увеличиваю экран.

Абсолютная богиня заполняет окно, выходящее на южную сторону. Полное, блядь, дымовое шоу. Слишком стара для Списка послушных, но слишком молода для меня, чтобы смотреть, как она спит.

Золотисто-каштановые волосы рассыпались по ее подушке. Темные ресницы трепещут, когда она бормочет что-то неразборчивое во сне.

Желая увидеть больше, я открываю ее полный файл в другом окне, выбирая папку с изображениями за прошлый год. Коллаж почти неописуемой красоты наполняет экран, более восхитительный, чем любой восход солнца.

И да поможет мне Бог, но у меня от нее действительно захватывает дух.

Ошеломленный, я просматриваю фотографию за фотографией. Все потрясающе. Все как-то так существенно для нее.

Мой член натягивает молнию, когда я смотрю на фотографию, сделанную летом. Ее бикини открывает больше, чем нужно. Мой палец обводит контуры ее изгибов, в то время как видения того, что я хотел бы сделать с ней, кружатся в моей голове.

Такой крошечный треугольник ткани, прикрывающий сокровище между ее ног. Потребуется так мало усилий, чтобы отодвинуть его в сторону и попробовать ее сладость…

Блядь.

Я никогда не теряю контроль, но ведь я никогда не подвергался подобному искушению, никогда не сталкивался с таким ослепляющим совершенством. Всего несколько дразнящих фотографий, и мои яйца, черт возьми, готовы лопнуть.

Расстегивая ремень, я высвобождаю свой бушующий стояк и загружаю видео из той ее поездки. Наблюдая, как она наносит солнцезащитный крем, я грубо глажу свой член с отчаянием, которого не испытывал с тех пор, как был возбужденным подростком.

Каждое движение, каждый жест — совершенство. Но то, как она закусывает губу, хмурясь в ответ на вопрос, который задает кто-то за кадром, уничтожает меня. Представление того, как эти полные, невинные губы обхватят меня, доводит меня до предела всего после нескольких поглаживаний.

Ебать. Кто она, черт возьми, такая — и почему я вижу ее в первый раз?

Закрывая альбом, я перехожу к биографии, которую подготовили эльфы.

Мэдалин Марсден. Девятнадцать. Недавно перешла на второй курс обучения в колледже.

Значит, я был прав, она не ребенок. Отсюда напрашивается вопрос…

Какого черта эльфы наблюдения включили ее в список хороших мальчиков и девочек?

Но ответ, честно говоря, очевиден: они облажались.

Фильтры — это грубые инструменты, нацеленные на членов синдиката и потенциальных рекрутов. Невинные сумасшедшие, которые доживают до зрелого возраста, но все еще верят в чудеса, удаляются вручную, прежде чем список верующих будет отправлен мне.

Не самая эффективная система, но учитывая, как мало взрослых верят в невозможное, она всегда срабатывала. Конечно, некоторые проскальзывают, но у меня никогда не возникало никаких проблем с их простым удалением.

До этих пор.

Почему-то я не могу удалить ее из списка верующих, несмотря на то, что это именно то, что я должен сделать. Рождественский контракт ясен. Составьте список, проверьте его дважды. Список детей.

А Мэдалин Марсден — кто угодно, только не ребенок.

Мой вновь твердеющий член, пока я наблюдаю за тем, как она спит, является достаточным доказательством этого факта. Но я игнорирую это, копаясь глубже в ее досье, желая разгадать ее тайну.

Сначала я подумал, что команда по подбору персонала облажалась. Ничто в личном деле Мэдалин не указывает на психическую нестабильность. Она лучшая в своем классе, хорошо социализирована, выглядит относительно приземленной. Но по мере того, как я читаю дальше, становится ясно, почему ее не убрали.

Она просто слишком добрая.

Эльфы-наблюдатели отмечают каждое доброе дело с детства. Возможно, она наименее жестокий и двуличный человек на планете. Короче говоря, не материал для синдиката.

Не поймите меня неправильно. У членов Синдиката самые большие сердца. И не все задания требуют насилия. Есть эльфы в администрации, производстве, логистике и т. д., Которые даже никогда не совершали уголовных преступлений, но они сделали бы это без колебаний, стоит только попросить.

Потому что членство требует определенного мировоззрения, понимания того, насколько испорчен мир, и решимости исправить его. Члены обладают редким сочетанием мрачности и непоколебимой веры. А Мэдалин Марсден однозначно хороша, до скуки хороша.

Или, по крайней мере, я так думал, пока не обнаружил…

Страница за страницей писем.

Письма, которые начинаются достаточно невинно. Но когда я добираюсь до того, что она прислала на свое восемнадцатилетие, я становлюсь настолько твердым, что мной можно резать стекло.

Дорогой Санта,

Возможно, ты не знаешь, но сегодня мне исполнилось восемнадцать. И теперь, когда я больше не маленькая девочка, я должна кое в чем признаться…

Сердце колотится, я оглядываю бальный зал в поисках него.

Санты-Клауса.

Нет, не настоящего Санты. Он слишком занят, чтобы присутствовать на таком незначительном мероприятии, как благотворительный вечер. Даже если это делается ради действительно благого дела.

Чувствуя головокружение, я беру бокал шампанского у проходящего мимо официанта. Пузырьки щекочут мне горло, и до меня доходит, насколько по-настоящему особенным будет это Рождество, первое, которое мы с Барри проводим вместе как пара.

Как мне так повезло? Парень, который не только разделяет мои ценности, но и полностью принимает меня — всю меня, даже самые странные стороны, которыми я делюсь только со своими самыми близкими друзьями. Потому что, на самом деле, скольких парней устроил бы тот факт, что я все еще верю в Санту в свои почти двадцать два?

О, я знаю, это странно. Я научилась держать это при себе еще в четвертом классе, когда мои одноклассники безжалостно дразнили меня. Мне не стыдно, не совсем так, но насмешки того не стоят.

Я даже не уверена, как у меня хватило смелости признаться в своей вере Барри, но я так рада, что сделала это. Конечно, сначала он рассмеялся, но когда увидел, что я говорю серьезно, его отношение изменилось. У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю, как он поцеловал меня и сказал, что это просто еще одна причудливая черта во мне, которую стоит любить.

Той ночью я была близка к тому, чтобы признаться ему во всей правде, но я еще не готова открыть ему этот секрет, которым я делилась только с одним мужчиной.

Сантой.

Я призналась ему во всех своих самых темных секретах с тех пор, как была маленькой девочкой, но сомневаюсь, что он даже читает мои письма.

И, честно говоря, так и должно быть. Это действительно единственное оправдание, которое у меня есть для того, чтобы все еще делиться такими личными данными с незнакомцем, несмотря на то, что у меня есть парень. Осознание того, что мои письма лежат непрочитанными в огромной стопке рядом с миллиардами других писем, которые он получает, успокоило мою совесть — и сделало меня более смелой.

Есть странное чувство свободы в анонимном признании во всем Санте.

И все же, это одиноко — писать мужчине, который никогда не отвечает, чувствуя, что он единственный человек, с которым я могу по-настоящему быть собой, без осуждения. Чувствую, что он единственный человек, который принимает меня всю — безоговорочно.

Я хочу этого по-настоящему. Я хочу этого с мужчиной, который видит меня и любит меня такой, какая я есть, а не только потому, что он хороший, как Санта. Я хочу этого с мужчиной, рядом с которым буду засыпать каждую ночь. Мы с Барри еще не достигли того уровня близости и доверия, но скоро…

Передавая свой пустой бокал другому официанту, я продолжаю искать своего парня. Его не должно быть трудно заметить, не сегодня вечером, когда он дарит мне самый лучший рождественский подарок.

Я до сих пор поражена тем, что мой всегда такой серьезный парень-юрист действительно согласился сыграть Санту на рождественском благотворительном гала-концерте своей юридической фирмы. Честно говоря, это совершенно не в его характере — не то чтобы я жалуюсь.

По правде говоря, мысль о Барри, в красном костюме и черных ботинках, возбуждает меня до постыдной степени. На самом деле именно это убедило меня преподнести ему особенный рождественский подарок в этом году…

Боже, надеюсь, это не ошибка. До того, как Барри вызвался сыграть Санту, у меня действительно были сомнения по поводу наших отношений. Конечно, он не насмехался надо мной за мою веру в настоящего Санту, но он также не сказал, что тоже верит в Санту.

Но не это заставило меня задуматься. Скорее, мне показалось, что в наших отношениях не хватало какой-то другой черты совместимости. Разрыв, который я никогда не могла до конца сформулировать, несмотря на то, что на первый взгляд все казалось идеальным.

Барри сказал бы, что это потому, что мы еще не прошли весь путь. Он не оказывает на меня слишком большого давления, но я могу сказать, что он беспокоится. И, возможно, он прав в том, что более глубокая физическая близость выведет наши отношения на новый уровень.

Я ждала, не потому что я ханжа.

На самом деле, совсем наоборот. Иногда меня беспокоит то, как много я думаю о сексе. Но я знаю, что хочу быть только с одним мужчиной. Это не имеет отношения к морали или религии. Это более постыдно — и это один из моих секретов, который знает только Санта.

Я хочу, чтобы на меня претендовали. Хочу, чтобы мной владел один мужчина, и принадлежать безраздельно, хочу только ему.

И поэтому я ждала, чтобы заняться сексом, откладывая и Барри, и бойфрендов до него. Потому что моя девственность — это подарок, который я могу подарить только один раз, а это значит, что мужчина, которому я ее дарю, должен быть достойным.

Да, это звучит самонадеянно, и, возможно, так оно и есть. Но мне невыносима мысль о близости, что я буду уязвима с кем-то, кто не разделяет моих убеждений и ценностей.

Или, по крайней мере, философию, лежащую в основе моих убеждений. Ждать, пока найдется другой взрослый, который верит в Санту, было бы неразумно. Но найти того, кто может воплотить дух Рождества, несмотря на то, что технически не «верит»? Кто готов посвятить свою жизнь творению добра и помощи менее удачливым?

Думаю, я нашла это в Барри.

Никогда не думала, что влюблюсь в юриста, но вот она я. Конечно, Барри не такой, как другие юристы. Он один из лучших. Юридическая фирма, в которой он работает, делает так много хорошего для мире.

Они специализируются на иммиграционном законодательстве. Конечно, у них много корпоративных клиентов, которые ищут помощи в оформлении рабочих виз. В конце концов, это бизнес. Но они также проводят массу бесплатной работы с беженцами.

Так мы и познакомились. Я работаю волонтером в организации по расселению беженцев, преподаю английский. Одна из моих студенток нервничала из-за встречи с юрисконсультам, который предложил взяться за ее дело о предоставлении убежища. Я пошла с ней в качестве моральной поддержки. И что ж, результатом стал бурный роман…

Забавно думать, что это было всего шесть месяцев назад. И теперь, всего за несколько дней до Рождества, я, наконец готова пройти весь путь. Это важный шаг, но я не могу представить лучшего времени года для его совершения. Рождество так много значит для меня. То, что мой первый раз произойдет сейчас просто кажется правильным.

Вообще-то, в прошлом месяце я перешла на противозачаточные. Но я ждала, чтобы сказать об этом Барри, желая выбрать подходящий момент. Теперь, если бы только я смогла найти его…

Мой взгляд скользит по группе мужчин, болтающих у бара. Но все они одеты в смокинги, а не в фирменные костюмы Санты. И в любом случае, никто из них не Барри. Полная решимости поделиться своими новостями, я продолжаю свои поиски.

Это я виновата в том, что опоздала. Я сожалею, что пришла на гала-концерт с задержкой, но я не хотела отменять свои занятия сегодня вечером, не тогда, когда у нас была рождественская вечеринка в конце семестра. И, конечно, поскольку Барри играет Санту, он не мог опоздать.

Расстроенная я, наконец подхожу к небольшой сцене в углу бального зала, оформленной в стиле Северного полюса. Благотворительный вечер предназначен только для взрослых, но кому-то пришла в голову умная идея взимать с пьяных светских львиц кругленькую сумму за то, чтобы они посидели на коленях у Санты и сфотографировались.

Другие женщины могли бы ревновать. Но я доверяю Барри. Кроме того, трон Санты в настоящее время пуст. Но там есть симпатичная темноволосая «эльфийка» в скандально сексуальном костюме, сидящая на краю сцены.

— Извините, но вы не знаете, когда вернется Санта? — спрашиваю я, изо всех сил пытаясь скрыть свое нетерпение. — Может кто-то сказать?

Она постукивает заостренным красным ногтем по мобильному телефону, стоящему на сцене рядом с ней, смотрит на время, затем закатывает глаза.

— Полчаса назад у него был пятнадцатиминутный перерыв. Эгоист, если хотите знать мое мнение. Потребуется вечность, чтобы сфотографировать всех вас, отчаянных домохозяек. Но нам не разрешается покидать сцену без присмотра, и у другого его «помощника» тоже перерыв. Так что тебе просто придется страдать вместе со всеми нами. — говорит она, указывая на очередь женщин, выстроившихся перед сценой.

— О, вообще-то я здесь не для того, чтобы фотографироваться. Я его девушка. — отвечаю я, чувствуя легкий укол беспокойства.

Непунктуальность не свойственна Барри.

— Если ты скажешь мне, где комната отдыха, я пойду проверю, как он.

— О, я знаю, кто ты. — говорит она, бросая на меня странный взгляд, как будто я какой-то увлекательный научный эксперимент. — Он жаловался на то, что в костюме было жарко, поэтому я предполагаю, что он вернулся в раздевалку.

— И это где?

Настаиваю я, нервничая от того, как она все еще смотрит на меня.

Долгое мгновение она не отвечает, затем пожимает плечами и встает.

— Пойдем, я тебе покажу. Но не стреляй в гонца.

— Я думала, ты не можешь уйти со сцены?

— Так приказал Баррикинс, но я подчиняюсь приказам только настоящего Человека в красном.

Схватив со сцены свой телефон, она закатывает глаза.

— Кроме того, это должно быть слишком занимательно, чтобы пропустить.

Не дожидаясь ответа, она широким шагом направляется к выходу, ее облегающий костюм эльфа едва прикрывает ее дерзкую попку. Чувствуя тошноту, я следую за ней из бального зала по длинному коридору.

Но мое волнение по поводу рассказа Барри о его рождественском подарке возвращается, когда эльф останавливается у входа в комнату и достает карточку-ключ. Эльфийка, несомненно, преувеличивала свое нежелание изображать Санту и проецировала свое собственное плохое настроение.

— Мне оказать тебе честь или сделаешь это сама? — спрашивает она, протягивая мне ключ-карту.

— Ммм, думаю, я смогу справиться с этим и дальше. — говорю я, забирая у нее ключ-карту. — Тебе действительно не обязательно оставаться здесь.

Про себя я умоляю ее понять намек. Это не тот разговор, который я планировал вести перед аудиторией. Но, к моему ужасу, эльф просто подмигивает.

— И пропустить фейерверк? Нет уж.

Она кладет руку на бедро, затем добавляет:

— Ну, поторопись. Лучше поскорее отклеить пластырь, дорогая.

Со вздохом я вставляю карточку-ключ в дверь, решив вместо этого просто присоединиться к очереди перед «Северный полюс» и прошептать свой секрет, сидя на коленях у Санты.

Однако, когда я вхожу в комнату, все мысли о моем извращенном сюрпризе улетучиваются. Я качаю головой, уверенная, что попала в какой-то причудливый рождественский ад. Ад, в котором части костюма Санта-Клауса Барри образуют дорожку от входа до кровати.

Черные ботинки у двери. Красная куртка висит на стуле. Клочковатое белое месиво, которое, должно быть борода, лежало на полу рядом с парой красных штанов, белой майкой и боксерами Барри.

И шляпа Санта-Клауса на голове светловолосой женщины, одетой как распутная эльфийка. Распутная эльфийка, гибкая там, где я соблазнительна, не говоря уже о том, что она красивее, старше и явно более соблазнительнее.

Барри еще не осознал, что у них есть зрители, но женщина сразу замечает меня. Ее глаза расширяются, но она не прекращает того, что делает. И то, что она делает…

Мне требуется несколько ошеломленных секунд, чтобы осознать то, что я вижу, и как только я это делаю, я теряю дар речи. Если бы я только что застала Барри за изменой, я бы знала, что сказать.

Но это? Я в полной растерянности.

Потому что, да, это мой парень стоит на четвереньках.

И, да, это определенно огромный леденцовый тростник.

Леденцовая палочка, которую эльф засовывает в одно из отверстий Барри — и не в то, куда положено засовывать леденцы. Но, судя по выражению чистого блаженства на его лице, он наслаждается этим.

Наслаждается этим настолько, что, когда он наконец, замечает меня первые слова, слетающие с его губ, не «мне жаль» и даже не «я могу объяснить». Они даже не адресованы мне.

Он бросает сердитый взгляд через плечо на блондинку.

— Не смей останавливаться.

Позади меня другая эльфийка прочищает горло.

— Хватит, Крисси. Пора уходить.

— Наконец-то.

С выражением облегчения блондинка выбрасывает леденец в мусорное ведро.

— Ты так долго. — говорит она, затем хватает свою сумочку с тумбочки и плавно проходит мимо меня, прежде чем исчезнуть в коридоре.

— Что за херня? — спрашиваю я, ненавидя то, как неубедительно это звучит. — Это то, почему ты хотел быть Сантой?

Вопрос был адресован Барри, но отвечает первый эльф

— О, он не Санта, дорогая. Но не волнуйся, ты все еще в приоритете у Человека в красном — и он не ебет своих эльфов.

С этим странным комментарием она следует за блондинкой в холл, дверь за ней с грохотом закрывается. Я уже готова броситься за ней и потребовать объяснений, когда Барри возвращает меня на Землю, напоминая, что у меня есть проблемы посерьезнее, чем сумасшедшие шлюхи в костюмах эльфов.

— Господи, Мэдс, неужели ты не могла подождать еще пять минут, прежде чем заниматься своим обычным делом?

Я поворачиваюсь обратно к Барри, с облегчением обнаруживая, что он снова надел свои боксеры.

— Ммм, прошу прощения? Я поймала тебя за изменой, и я виновата?

Качая головой, он хватает свои штаны.

— О, пожалуйста, только не говори мне, что ты действительно собираешься отчитывать меня. Ты последний человек, которому следует испытывать стыд.

По его самодовольному выражению лица ясно, что он ожидает конец этого разговора, но это сбивает с толку больше всего. Он никак не может знать, в чем заключаются мои перегибы. Единственные разговоры, которые у нас были о сексе, всегда были о том, что я хочу подождать…

Я хмурюсь.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Перестань разыгрывать из себя невинную, хорошую девочку, Мэдс. — говорит он, насмешливо натягивая мешковатые красные штаны. — Я видел, какое развратное дерьмо ты пишешь Санте.

Меррин постукивает лакированным ногтем по видеозаписи.

— Видишь? Я знала, что нам не следует вмешиваться. Не то чтобы это была огромная потеря. В любом случае, она не была материалом для синдиката.

Игнорируя едва завуалированное «Я же тебе говорила» эльфа, я смотрю на заполненный статикой экран, желая, чтобы он оказался в более четком фокусе. Но мерцающий квадрат наблюдения отказывается оставаться стабильным, что доказывает, насколько сильно я облажался. Это не заурядный сбой. Квадраты становятся такими нестабильными только тогда, когда мы вот-вот потеряем верующего.

— Блядь.

Я ударяю кулаком по столику с открытым лотком. Планшет, отображающий записи с камер наблюдения, подпрыгивает.

Неверно истолковав мой гнев, моя ассистентка продолжает.

— Перестань мучить себя. Что сделано, то сделано. В любом случае, она вряд ли продержалась бы долго. Мы все еще находимся в пределах нашей квоты верующих.

— Мне насрать на нашу хреновую квоту верующих!

— При всем уважении, сэр, в этом вся гребаная проблема. — язвительно парирует Меррин. — Ты вел дополнительное наблюдение за этой девушкой более трех лет.

Это нецелевое использование ресурсов.

Я морщусь от критики эльфийки, но не спорю с ней. По правде говоря, «слежка» — слишком мягкое слово для обозначения моего поведения. Мои наблюдения за Мэдалин Марсден давным-давно перешли грань слежки.

Это отвратительно, но я ничего не могу с собой поделать. Я одержим ею. И так было три долгих года — с тех пор, как я прочитал те чертовы письма…

Что ж, она поглотила меня. Я наблюдал за каждым ее движением. Я знаю, когда она спит, и я знаю, когда она бодрствует. Мне не нужно проверять, когда она была плохой или хорошей, потому что моя Мэдди всегда хороша.

Ну, почти всегда. Потому что у моей маленькой девочки есть секрет: ее фантазии крайне непристойны.

И не просто непристойны, а чертовски извращенны, судя по ее письмам. Такая странная смесь озорного и милого. Как я мог удержаться, чтобы не узнать о ней все до последней мелочи?

Горькая правда в том, что я этого не делал. Когда дело доходит до Мэдалин Марсден, я проявляю ужасающую несдержанность. Канал ее наблюдения всегда открыт по крайней мере на одном из моих устройств. Я ничего не могу с этим поделать. Она — моя зависимость.

Редко бывает, чтобы я проводил больше нескольких часов без присмотра за ней. Так что, конечно, я знал, когда она собиралась совершить огромную гребаную ошибку и отдать свою невинность мужчине, который недостоин даже лизать ее туфли.

Что ж, я просто не мог позволить этому случиться. Позволить им сблизиться еще больше разрушило бы ее жизнь — отсюда и операция «Горшочек с приманкой». Все в его досье говорило о том, что мой план по их разделению увенчается успехом. И технически это произошло.

Но цена — сама вера Мэдди в гребаное Рождество — неприемлема. И не только потому, что потеря ею веры — чертово преступление. Если она выпадет из круга верующих, мой доступ к ней будет закрыт.

Этого не может быть. До сих пор я соблюдал дистанцию, наблюдая за своей сексуальной девушкой только издалека, соблюдая слова Рождественского контракта, если не дух. Но мысль о полной потере доступа, о том, что я не узнаю, в опасности ли она…

Конечно, я мог бы преследовать ее более традиционными способами. Но они не заходят достаточно далеко, не обеспечивают достаточного доступа. Я уже спасал ее больше раз, чем она может себе представить. И теперь моя способность продолжать это делать, присматривать за ней, защищать ее, обеспечивать ее гребаную безопасность, находится под угрозой.

Я поворачиваюсь к эльфийке.

— Это ты во всем виновата.

Меррин приподнимает бровь.

— Я виновата? Я выполняла ваши приказы.

— Я же говорил тебе, чтобы Крисси разделила их и заманила его подальше, а не трахала его задницу у нее на глазах!

— В отличие от тебя, я не контролирую своих подчиненных на микроуровне. Не то чтобы я могла винить Крисси за ее эффективность.

Она пожимает плечами.

— Операция потребовала слишком много людских-часов в течение нашего самого критического квартала, и как и у меня, у нее есть другие задачи. Более важные задачи, я имей в виду, чем потакание фетишам этого маленького подонка.

Не обращая внимания на оправдания моей ассистентки, я перематываю трансляцию, воспроизводя кадры, на которых Мэдди убегает из отеля. Даже с приглушенным звуком ее страдания неоспоримы. Слезы текут по ее великолепному лицу. Она спотыкается, затем стаскивает туфли на каблуках и выбрасывает их в мусорное ведро.

Мое сердце замирает от неопровержимого доказательства того, насколько плохо сработал мой план. Единственное, что меня волнует — это Мэдди. И я только что причинил ей боль.

Очень сильную.

Но какой у меня был выбор?

Мысль о том, что я позволю этому слизняку осквернить ее невинность, была невыносима. Вот почему я вмешался, а не из ревности. Не потому, что я боялся, что она не просто попросит его трахнуть ее, но и позволит ему потакать другим фантазиям, в которых она призналась…

Я переключаюсь с видео обратно на прямую трансляцию. Но все по-прежнему статично. Блядь.

Паника сжимает мою грудь, я открываю геолокационный трекер, который к счастью, все еще включен. Точка Мэдди быстро удаляется от города. Уменьшив масштаб, я изучаю карту.

— Какие у саней текущие координаты? — огрызаюсь я.

— Я похожа на северного оленя? — спрашивает Меррин и вздыхает. — Но мы только что уехали из Манчестера, так что следующий Дублин.

— С кем мы летим сегодня вечером? — спрашиваю я, производя в уме подсчеты.

Судя по маршруту, мой ангел направляется в дом своих родителей в Скарсдейл. Это должно быть достаточно безопасное место.

«Должно быть» ключевое слово.

Я никогда не видел Мэдди такой расстроенной. И ее родители уже уехали из города, о чем она очень хорошо знает. Меня беспокоит, что она, очевидно планирует провести Рождество одна в пустом доме.

Но даже если бы этого было недостаточно, тот факт, что ее прямая трансляция внезапно стала полностью статичной, означает что отслеживаемое местоположения, скорее всего, будет следующим, кто отключится.

Я теряю ее.

— Не делай этого, Ник. — говорит мой ассистент усталым голосом. — Контракт…

— Кто, блядь, сейчас управляет санями, Меррин?

Она вздыхает.

— Комета, но я не понимаю, почему…

Прервав ее, я активирую радиосвязь между кабиной пилотов и мной и отдаю приказ изменить маршрут.

Приезд домой на Рождество был ошибкой. В тихом холле так же темно и пусто, как я себя чувствую. Но потребовалась всего одна ужасная ночь в одиночестве в моей квартире, чтобы понять, что я не могу оставаться в городе. Мысль о том, чтобы провести Рождество в одиночестве, в окружении коробок с едой на вынос, была невыносимой. К сожалению, могло быть и хуже.

Моя семья находится на Карибах в ежегодном Рождественском круизе. Я должна была быть с ними. Но поскольку Барри вызвался сыграть Санту на благотворительном гала-концерте 23-го числа, я по глупости осталась.

Мама и папа были разочарованы, но понимали. Мама сказала, что она знала, что этот день настанет, что скоро я заведу собственную семью и что конечно, это будет на первом месте.

Я тоже так думала. Я думала, Барри хотел быть Сантой, потому что знал, как много значит для меня Рождество. Оказывается, все чего он хотел, это провести время с секретарем по правовым вопросам, с которым у него был роман в течение нескольких недель.

Я такая дура.

Жаль, что я не могу стереть себе память. Образ его в этих дурацких красных штанах, спущенных до лодыжек, запечатлелся в моей голове. Если бы только это было самое худшее, что я увидела…

Отбрасывая это ужасное воспоминание в сторону, я оставляю свои сумки в спальне и переодеваюсь в пижаму. Все еще бодрствуя, я спускаюсь вниз и иду в гостиную, не потрудившись включить свет. Мягкое сияние рождественской елки освещает пространство.

Это так похоже на маму — наряжать елку, хотя она и не планировала, что здесь кто-то будет. И, конечно, она оставила гирлянды на таймере. Мама любит Рождество так же сильно, как и я. Или настолько, сколько я любила.

Рождество теперь испорчено.

Нет, не испорчено. Отменен.

Да, возвращение домой определенно было ошибкой. Побег из города должен был заставить меня почувствовать себя лучше, но пребывание здесь — всего лишь напоминание о том, что жизнь, о которой я мечтала с детства, никогда не была ничем иным, как глупой фантазией.

Хотя я последний человек на планете, который должен судить о чужих причудах, то что Барри оказался во власти сексуального партнера, разрушило буквально все что я, как мне казалось, знала и о нем и о наших отношениях. Тот факт, что он осквернил и мой любимый праздник, и мои любимые рождественские конфеты, был всего лишь вишенкой на гребаном пломбире.

Достаточно того, что я раньше не понимала, что он двуличный лжец не уважающий меня. Но как, черт возьми, я могла не заметить, насколько мы сексуально несовместимы?

Искренне жалея себя, я включаю газовый камин, затем опускаюсь на пол перед мерцающим пламенем. Откидываясь на спинку дивана, я подтягиваю колени к груди. Жестокие слова Барри эхом отдаются в моей голове, и я изо всех сил стараюсь не заплакать.

Потому что он прав — какая-то часть меня, должно быть хотела, чтобы он прочитал письмо, которое нашел, иначе я бы запечатала и отправила его, как только закончила писать.

Боже, Мэдс, прекрати эту сцену со слезами. Я тот, кто месяцами жил как монах, ожидая, когда ты расслабишься и станешь раскрепощение. Представь мой шок, когда я обнаружил, что ты не ханжа, а сексуальная извращенка. В ту же секунду, как я прочитал это письмо, я понял, что ты еще не закончила свою игру.

Никто не увидит, если я действительно заплачу, но я уже пролила слишком много слез из-за него. Он не стоит того, чтобы из-за него плакать. Но это не значит, что слова перестали жечь. Потому что, может быть он прав, может быть, я извращенка.

Фу, Санта, наверное, сжег эти письма, а потом сразу внес меня в список непослушных.

Но это было даже не самое худшее. Нет, дело в том, что он сказал дальше. То, что заставило меня понять, что я его вообще не знала.

Ты хоть представляешь, как это утомительно — приводить доводы в защиту малограмотных дебилов из стран-помоек? Конечно, нет. Ты избалованный, эгоистичный ребенок, которую поддерживают мама и папа, и ты живешь в стране фантазий. Черт возьми, ты уже достаточно взрослая, чтобы пить, но все еще веришь в Санту. Повзрослей.

Его слова ранили. Они ранили, потому что были правдой. Ну, по крайней мере частично.

Он ошибается насчет моих студентов. Учить английский взрослым — сущий кошмар. И все же каждый семестр моим студентам это удается. Я горжусь ими, горжусь тем, как усердно они работают, чтобы построить лучшую жизнь.

Но остальное? Что ж, возможно, в его словах есть смысл.

Я закончила школу больше года назад. Мама и папа посоветовали мне взять небольшой отпуск, чтобы попытаться решить, хочу ли я поступить в аспирантуру и получить более высокую степень. Да, я работаю волонтером так много часов, что, по сути, это работа на полную ставку. Но я не оплачиваю свои счета сама. Я никогда не содержала себя сама.

Я жила в стране фантазий. Я думала, что Барри хороший человек, а это оказалось ложью. Может быть, никто на самом деле не хороший.

И если это так, то вся та чушь, в которую я верила о Рождестве и Санте, скорее всего, тоже была ложью. Что говорит обо мне то, что мне потребовался двадцать один год, чтобы увидеть, как мой парень был привязан к распутной эльфийке, чтобы увидеть правду?

Боже, я такой глупый ребенок. Даже сейчас меня так и подмывает по привычке пойти на кухню и посмотреть, нет ли там печенья, которое я могла бы оставить для Санты. Но какой в этом был бы смысл? Когда мне было девять, я застала папу за тем, что он сам ел печенье. Вот только я, глупая, на самом деле купилась на его объяснение.

Мир — большое место, наполненное детьми, которым нужна помощь Санты, детьми, которым повезло меньше, чем тебе. Поскольку Санта не может посетить каждый дом, мамы и папы некоторых детей выступают в качестве его особых помощников. Я знаю, должно быть, неприятно осознавать, что Санта на этом не останавливается, но ты должна быть благодарна за то, что нам не нужна помощь Санты.

Его объяснение имело смысл. Я больше никогда не подвергала сомнению существование Санты. Во всяком случае, это укрепило мою веру, дало мне более глубокое понимание того, насколько важен Санта. Даже сейчас трудно полностью избавиться от привычек, сформированных годами веры. Как будто я могу почти поклясться, что слышу колокольчики санок…

Еще один звук, слишком слабый, чтобы его можно было расслышать, нарушает тишину безмолвной ночи. Но даже если бы Санта был настоящим, он никогда не приходил, когда я была ребенком.

Зачем ему начинать сейчас?

Я говорю себе, что это просто ветер. Может быть, ветка царапает крышу. Но я не могу унять бешеное сердцебиение, когда пытаюсь вспомнить, не забыла ли я завести будильник.

Блядь, а что, если я действительно забыла? Я сижу, застыв, уставившись на мерцающее пламя, и мысленно возвращаюсь к своим предыдущим шагам. Но я была слишком занята, устраивая себе вечеринку жалости, чтобы обращать внимание на что-то еще.

Однако сейчас все мои чувства обострились. Обострились до такой степени, что у меня начались галлюцинации. Я почти могу поклясться, что пламя колышется и мерцает.

Тихий глухой удар.

Боже мой, это действительно пара черных ботинок за стеклянной перегородкой камина?

За исключением того, что это газовый камин. Дымоход ненастоящий, не соединяется с крышей…

Но я забываю о камине, поскольку массивная фигура заслоняет все остальное. Мой взгляд перемещается вверх, обращая внимания на детали.

Малиновые кожаные штаны облегают толстые, мускулистые бедра. Мое лицо заливается краской, когда я понимаю, что они облегают не только их но и.…выпуклость спереди на штанах мужчины огромна.

Оторвав взгляд, я замечаю подходящую байкерскую куртку, облегающую широкие плечи и мускулистую грудь.

Во рту пересохло, я смотрю на странного мужчину, стоящего в доме моего детства. Аккуратно подстриженная черная борода с едва заметной проседью, покрывающая сильную челюсть. Короткие черные волосы в основном скрыты…шляпой Санта-Клауса. Пронзительные голубые глаза встречаются с моими, затем скользят по моему телу, оставляя меня совершенно беззащитной.

Словно во сне, я встаю, меня тянет к этому мужчине. Чувствуя себя маленькой и незначительной, я смотрю на него снизу вверх, пытаясь отдышаться. Он просто такой крупный, намного шире и выше меня. А еще он опасно привлекателен.

Дело не только во всех мускулах — или в его привлекательно большом теле. Даже не в том, как эти глаза, кажется раздевают меня. Нет, он излучает силу, уверенность, опытность…

Между моих ног образуется влага. Такая скользкая влажность, которую Барри никогда не вызывал у меня. Я чувствовала это покалывание между ног только ночью в своей комнате, когда описывала свои фантазии в письмах для Санты…

Боже мой, неужели я действительно сейчас возбуждена? Я что, сошла с ума? Незнакомец только что вломился в мой дом. Незваный гость, тот, кто вдвое больше меня и почти наверняка сильнее меня.

Я делаю шаг назад, мои голые ноги опускаются на диван.

— Тебе не следует быть здесь.

— Ты знаешь, что это неправда, Мэдди. Я именно там, где должен быть, где я нужен.

В комнате слишком жарко. Он слишком близко. Его запах окружает меня, и это неописуемо. Снег, кедр и что-то еще, чему я не могу дать названия, но это похоже на возвращение домой и каждый счастливый момент, который я когда-либо испытывала.

Этот человек вломился в мой дом. Я должна бежать, но мои ноги не слушаются.

Я качаю головой, пытаясь рассеять накрывшие меня чары.

— Ты кто такой? — спросила я.

Я отвечаю не сразу. Я не могу, не сейчас, когда она меня околдовала.

Ни разу за все это время, я не осмеливался подойти к ней так близко, и это делает ее еще более неотразимой. Это действительно опьяняюще, и я не доверяю себе, а именно тому что не сделаю чего-то, чего не смогу вернуть назад. Потому что, какими бы смелыми ни были ее письма, от меня не ускользнула пропасть между ее невинностью и моим опытом.

Ее облегающая майка и шорты открывают больше, чем она, вероятно, осознает. Тонкий материал облегает ее изгибы, не делая ничего, чтобы скрыть мягкую выпуклость ее изгибов и твердые кончики сосков.

Сегодня вечером она собрала волосы в беспорядочный пучок, который я жажду распустить. Желание настолько сильное, что для борьбы с ним потребовался бы весь мой самоконтроль. И поэтому я не борюсь с этим, даже не пытаюсь.

Едва дыша, я подхожу ближе, вторгаясь в ее пространство. И когда каштановые с золотом пряди падают ей на лицо, я наклоняюсь и шепчу ей на ухо ответ на ее вопрос.

— У меня много имен, ангел. То, как меня зовут, меняется в каждой стране. Но ты можешь называть меня Ник.

Ее тело напрягается, но ее возбуждение разливается по комнате, точно говоря мне, что я обнаружил бы, если бы стянул эти крошечные шортики с ее сочных бедер. Но она не отвечает, и моей девочке не стоит боятся, поэтому я добавляю:

— Или ты можешь называть меня Сантой, если хочешь.

Во второй раз за вечер она качает головой.

— Нет, ты не можешь быть…

Хотя я и клялся держаться от нее подальше, тем не менее я представлял нашу первую встречу бесчисленное количество раз. И прямо сейчас все идет наперекосяк. Ее сомнения наполняют комнату, омрачая совершенное доверие, которое всегда проявлялось в ее письмах. Так что, хотя это убивает меня, я отхожу от нее, увеличивая необходимую дистанцию между нами, чтобы я мог, черт возьми, мыслить трезво.

Я указываю на диван.

— Садись.

Она немедленно подчиняется. Конечно, подчиняется. Моя Мэдди не хочет ослушаться меня.

И все же она не верит. Она не верит, что я тот, за кого себя выдаю. Хуже того, она рискует полностью потерять веру в Рождество, в само добро. Этого не может быть. Я этого не допущу.

— О, моя маленькая Мэдди, уверяю тебя, мне очень жаль. Я наблюдал за тобой годами, наблюдал за тобой в моменты, когда ты думала, что ты одна. Я знаю о тебе то, чего не знает никто другой, и чего никто никогда не узнает, если мне есть что сказать по этому поводу.

— Например, что? — спрашивает она, затаив дыхание.

Боже мой, неужели она действительно так невинна? Она чертовски хорошо знает все грязные фантазии, в которых призналась мне. Но если она хочет играть именно так, то пусть будет так.

Удерживая ее взгляд, я решаю начать с самого начала.

— Однажды ты получила один из самых модных подарков сезона для девочек твоего возраста в новогоднем чулке. Разноцветная ручка, которая вибрировала. Ты нашла творчески озорное применение этим вибрациям, не так ли?

Ее щеки приобретают более глубокий оттенок розового, и она кивает.

— Ты хоть представляешь, как я охуел, прочитав записку с благодарностью, которую ты прислала мне за эту ручку? Записка, которую ты отправила спустя годы после случившегося, несмотря на то, что к тому моменту чертовски хорошо знала, что ее купила твоя мать, а не я. И все же ты описала свой первый оргазм в провокационных подробностях и умоляла меня похитить тебя из постели посреди ночи.

Мои собственные слова поднимают мое желание на ступеньку выше — и мое разочарование тоже. Разочарование, которое только растет, когда она смотрит на свои руки, не отвечая мне.

И все же по выражению ее лица ясно, что она помнит это чертово письмо так же хорошо, как и я — как она могла не помнить? Это было то письмо, с которого все началось. То, которое она отправила в тот день, когда ей исполнилось восемнадцать…

— Ну что, Мэдди? Ты все еще веришь, что я ненастоящий? — спрашиваю я грубым голосом.

Поднимая взгляд, она хмурится.

— Я никогда не говорила, что ты ненастоящий, просто ты не был…

— Мужчиной, о котором ты мечтала годами? Человеком, которому ты доверяла все свои сомнения, мечты и самые темные желания в письме за письмом?

— О Боже, эти письма…

Она отворачивается от меня, уставившись в окно, в ночную тьму. Почти слишком тихо, чтобы я не расслышал, она добавляет:

— Письма доказывают, что я нуждающаяся, испорченная личность. Вот почему ты здесь, не так ли? Ты тоже хочешь отругать меня.

Внезапно все становится на свои места. Мысленно я прокручиваю запись с камер наблюдения, сделанную прошлой ночью.

Как я мог это пропустить? Ее потеря веры никогда не была связана с изменой ее парня — это было то, что он сказал после.

Блядь.

И все же, я знаю моя девочка, как именно с этим справиться.

— Да, Мэдалин. Нам давно пора обсудить эти письма, и именно из-за них я здесь.

Конечно, это из-за писем.

Эти тупые, очень тупые письма. Но как этот человек мог их прочитать? Все те письма, которые я адресовала Санта-Клаусу на Северном полюсе.

Но разве он только что не доказал, что это он? Я никому не рассказывала о тех дурацких вещах, которые творила с этой вибрирующей ручкой. Никому, кроме…

Этот мужчина совсем не похож на того, кого я представляла Сантой, но он — все, чего я хочу. Все, чего я когда-либо хотела. Столкнувшись с его явной физической формой, мои сомнения борются с моим желанием верить и с моим стыдом от осознания того, что кем бы ни был этот незнакомец, он явно прочитал каждое проклятое слово написанное мной.

— Письма были ошибкой. — шепчу я, сомневаясь, что мое лицо может загореться еще больше. — Глупый, мимолетный порыв, о котором я сейчас сожалею.

— Мимолетный порыв, которому ты поддавалась более трехсот раз за последние четыре года? Я называю это чушью. — говорит он твердым голосом. — Так что прекрати нести чушь и ответь на вопрос, который меня мучает: зачем такой хорошей девочке, как ты, писать такие грязные вещи, но если говорить более конкретно — зачем тебе писать их мне? И не пытайся лгать мне, малышка. Ты же не хочешь попасть в список непослушных Санты.

Боже, Барри сказал то же самое, назвав письмо, которое он нашел, «грязным» и не из тех, что написала бы хорошая девочка. Не было никакого объяснения, которое я могла бы предложить Барри, и ничего такого, что я могла бы предложить этому человеку. Этот человек, который читал вещи гораздо хуже, чем единственное письмо, на которое Барри наткнулся в моей квартире.

Как мне объяснить, что я не всегда хочу быть хорошей девочкой, какой меня все считают? Что я хочу испытать все — правильное и неправильное, — но что я недостаточно храбрая, чтобы исследовать эту тьму самостоятельно? Что мне нужен кто-то больше и сильнее, чтобы взять все под свой контроль?

Кроме меня. Я уверена в этом. И в моих глупых, детских фантазиях о мужчине, которому я призналась в тех больных, извращенных поступках, он должен понять меня. Каким-то образом я убедила себя, что если бы мои фантазии действительно были такими неправильными, он бы написал мне ответ и попросил остановиться.

Вместо этого он здесь и требует от меня объяснений — точно так же, как это сделал Барри. Это просто доказывает, насколько обманчивыми на самом деле были мои фантазии. Конечно, он утверждает, что они его заводили, но он даже не поцеловал меня. Нет, вместо этого он стоит там и терпеливо ждет, когда я объясню ему, почему я так облажалась.

Заставляя себя встретиться с ним взглядом, я качаю головой, заставляя себя не усугублять ситуацию слезами.

— Нам не о чем говорить. Я знаю, насколько они были неправильными. Знаю, что я не должна была…

— Хотеть того, о чем писала? — спрашивает он низким голосом. — Ты ничего не знаешь о невыполнимых желаниях, малышка. Каждый декабрь Северный полюс завален просьбами, которые я возможно не смогу выполнить, и половина из тех, что я выполняю, мягко говоря проблематичны. И все же то, о чем ты просила, Мэдди, это чтобы я делал с тобой именно то, чего и сам хочу.

От его слов мне кажется, что я упаду. И все же часть меня все еще верит — что это не может быть правдой — что все это не может быть реальностью. Что он не может быть настоящим — или, по крайней мере, не тем, за кого себя выдает.

И все же он знал о ручке…

— Предполагалось, что только Санта мог прочитать эти письма. — протестую я, ненавидя то, как по-детски и неуверенно звучит мой голос в пустом доме.

— И я это сделал, любимая. Так почему ты так расстроена?

— Санта не настоящий. — шепчу я, ненавидя эти слова, но нуждаясь сказать их, нуждаясь признать правду, прежде чем это зайдет дальше. — Такого рода доброта не может быть настоящей.

При этих словах его глаза темнеют.

— О, я не хороший мужчина, Мэдди. Не заблуждайся на этот счет. Стал бы хороший мужчина тайно наблюдать за тобой в течение многих лет, даже в те моменты, когда ты полностью рассчитывала на уединение? Стал бы хороший мужчина отслеживать каждый твой шаг, красть вещи которые, он знал, ты не упустишь, просто для того чтобы подержать что-то, что касалось твоей кремовой кожи? Стал бы, блядь, хороший мужчина преследовать тебя? — он качает головой. — Нет, я не хороший. Я слишком одержим тобой, чтобы быть хорошим.

Его слова открывают что-то внутри меня — темное, нуждающееся что-то, что я боюсь рассматривать слишком пристально, но знаю, что должна. У меня кружится голова, пока я пытаюсь разобраться в реакции своего тела на все, в чем он только что признался.

Потому что его признание должно было напугать меня. Он должен был напугать меня. Он только что вломился в мой дом и признался, что преследовал меня. Я не должна находить это чертовски сексуальным…

Но так или иначе, я это делаю. Он достаточно заботлив, чтобы пользоваться такой степенью навязчивой слежки, заставляет меня чувствовать себя желанной, нужной — и, о боже, такой мокрой.

— Я… Я тоже одержима тобой. — признаюсь я, опустив глаза.

— Посмотри на меня, Мэдди. — приказывает он, и все следы теплоты исчезают из его голоса.

Время останавливается, когда его взгляд ищет мой. Стоя перед камином, силуэт его мускулистой фигуры вырисовывается на фоне мерцающего пламени, нет ничего веселого в том, что одетый в кожу пожилой мужчина наблюдает за мной.

Он загибает палец.

— Иди сюда.

От льда в его голосе я вздрагиваю, жалея, что не надела что-нибудь потеплее. Какая-то извращенная часть меня хочет повиноваться ему, та же часть, которая писала те неловкие письма, но я застываю под пристальным взглядом этих холодных голубых глаз.

В ловушке.

Качая головой, он опускается в кресло, ближайшее к камину. Кресло моего отца.

— Это была не просьба. Хорошие девочки садятся к Санте на колени, когда им говорят. Я больше не буду повторять.

На этот раз я подчиняюсь. Неохотно поднимаясь с дивана, я подхожу к нему, мои босые ноги утопают в мягком ковре.

— Раздевайся.

Я не уверена, что ожидала услышать от него, но точно не это. Лицо горит, я замираю. Но потом я делаю так, как он просит — разве я могу поступить иначе?

Это Санта приказывает мне, и я не могу сказать «нет».

Чувствуя себя так, словно я сплю, я стягиваю кофточку через голову и бросаю ее на диван позади себя. Затем трясущимися руками я стягиваю пижамные шорты вниз, позволяя им упасть на пол. На мне нет нижнего белья, и в его глазах вспыхивает эмоция, которую я не могу прочитать, когда он обнаруживает это.

С колотящимся сердцем я заставляю себя снова придвинуться к нему. Когда я сокращаю расстояние между нами, на моих конечностях появляются мурашки, даже когда я чувствую, как румянец распространяется от лица к груди.

Жарко и холодно. Огонь и лед. Совсем как этот мужчина.

Его пристальный взгляд, скользящий по моему обнаженному телу, мог бы принести меня в жертву. И все же эти ледяные глаза холоднее самой темной зимней ночи, когда он притягивает меня к себе на колени.

И тогда холод исчезает — и не только из-за близости огня. Горячий стыд вспыхивает внутри меня от моего собственного, беспомощного желания, когда моя обнаженная киска соприкасается с его мускулистыми, обтянутыми кожей бедрами. Сидя на коленях у Санты, я чувствую себя непослушным ребенком, которого вот-вот отругает единственный герой, который у меня когда-либо был.

Он обнимает меня, удерживая на месте. Несмотря на понимание того, что я в ловушке, я не могу не попытаться вырваться. Но его объятия подобны стальным оковам. И что-то столь же твердое прижимается к моему обнаженному лону…

Внезапно все становится слишком реальным. Слишком напряженным. Слишком невозможным.

Но пока я думаю об этом, рука вокруг меня сжимается сильнее, притягивая меня еще ближе. Он гладит меня по щеке, затем жестокими пальцами хватает за подбородок, поворачивая мое лицо к себе.

Его губы захватывают мои в мучительном поцелуе, заставляя мои губы раскрыться. А потом я целую его в ответ, наши языки соприкасаются, и я чувствую, что проваливаюсь в него, глубже, темнее.…обвивая руками его шею, я стону ему в рот, нуждаясь в большем, нуждаясь в нем.

Но я нуждалась в нем много лет, а он даже не написал мне в ответ, несмотря на мои отчаянные мольбы сделать именно это…

Задыхаясь, я отстраняюсь от него, прерывая поцелуй. И когда мои легкие наполняются воздухом, нереальность всего этого снова захлестывает меня. Я сижу на коленях у незнакомого мужчины, который только что вломился в дом моих родителей, голая, мокрая и отчаянно хочу, чтобы он снова меня поцеловал.

Смесь стыда и возбуждения, проходящая через меня, сбивает с толку. И, возможно, именно это замешательство заставляет меня сказать то, что я делаю дальше

— Возможно, ты мой преследователь. Но ты не Санта. Санта ненастоящий. Он не может быть настоящим.

— Это не та Мэдди, которую я знаю. — говорит он строгим голосом. — Моя Мэдди хорошая девочка. Моя Мэдди верит. И все же, ты была просто непослушной сегодня вечером. Вынуждаешь меня изменить направление моих саней в самую важную ночь в году. Надела этот откровенный наряд, чтобы подразнить меня, испытать пределы моего контроля, соблазняя меня этими восхитительными изгибами.

Жесткость в его голосе должна была напугать меня. Как и явная одержимость, которую выдают его заявления. Но вместо того, чтобы испугаться, я испытываю постыдный трепет.

Похоже, не ожидая ответа, он продолжает.

— И что еще хуже, в этом году ты решила отказаться от молока и печенья. Это потому, что ты надеялась, что вместо этого я попробую эту сладкую киску? Я попробую ее, много раз. Но сначала тебя нужно наказать, тогда может быть, ты поймешь насколько я реален.

Затем, как будто я ничего не вешу, он встает и несет меня через комнату к дивану. Следующее, что я помню — я лежу лицом вниз у него на коленях, прижавшись щекой к обивке.

Я должна бороться. Я должна попытаться сбежать. Но потом я вдруг понимаю, что не способна ослушаться этого человека, не способна делать ничего, только то, чего хочет он. Я задерживаю дыхание, не зная, что он сделает дальше, но молясь, чтобы он наконец дал мне то, в чем я так отчаянно нуждаюсь.

Я был бы лжецом, если бы сказал, что никогда не фантазировал именно об этом моменте. И все же реальность ее обнаженной задницы, выставленной напоказ передо мной, превосходит все, что я когда-либо представлял.

Скользя пальцем по ее маленькой щелочке, я обнаруживаю, насколько она уже мокрая для меня, и издаю стон. Это все, что я могу сделать, чтобы не раздвинуть эту маленькую тугую киску и не лишить ее девственности здесь и сейчас. Но для этого будет достаточно времени позже.

Прямо сейчас она должна быть наказана.

Не потому, что она плохая. О нет, моя маленькая девочка хорошая. Но ей нужно показать, насколько это все реально, нужно заземлиться в настоящем моменте. И она должна понять, что эта восхитительная попка моя, что она моя.

Я нежно глажу каждую щеку, и она хнычет, извиваясь у меня на коленях. Небольшое движение заставляет ее клитор тереться о мою эрекцию, и она ахает.

— Стой спокойно, красотка, или тебе будет намного хуже. — говорю я, затем наношу первый удар, не давая ей возможности ответить.

К ее чести, она стоит абсолютно неподвижно, не издавая ни звука.

Я шлепаю ее другую ягодицу, потом снова первую, мой член пульсирует в узких штанах. Но это третий шлепок, который сводит ее с ума, заставляя ее стонать и тереться своей соблазнительной маленькой киской об меня.

— Еще, пожалуйста. — умоляет она.

Не в силах отказать ей, я делаю это, на этот раз шлепая ее сильнее.

Она вскрикивает.

Это слишком. Потребность быть внутри нее, попробовать на вкус эту сладкую киску, поглотить всю ее плоть усиливается. Мои яйца как каменные глыбы. Все, о чем я могу думать — это раздвинуть эти роскошные бедра и глубоко войти в нее.

Ее ягодицы теперь приятно покраснели. Ее стоны наполняют мои уши. Она идеальна. Она мое — все.

Господи Иисусе, что, черт возьми, я такого сделал, чтобы заслужить это?

Я массирую ее пылающие ягодицы, затем протягиваю руку под нее, чтобы поиграть с ее клитором.

Она дрожит.

— Скажи: «Отшлепай меня, Санта». — приказываю я напряженным голосом. — Покажи мне, что ты веришь.

Слишком тихо, чтобы я мог расслышать, она шепчет три слова, о которых я мечтал услышать годами.

Я продолжаю играть с ее клитором, поражаясь тому, какая она влажная, какая отзывчивая. Когда ее отчаянные крики и стоны говорят мне, что она близко, я наконец выполняю ее просьбу, шлепая ее в последний раз.

И этого достаточно, чтобы подтолкнуть ее к краю. Она выгибается под моей рукой, вскрикивая, когда кончает. Не давая ей опомниться, я переворачиваю ее и сажаю на диван.

Мэдди морщится, когда ее истерзанная кожа соприкасается с тканью, но затем откидывается на подушки. Пока она с любопытством наблюдает за мной, я опускаюсь перед ней на колени и нежно раздвигаю ей ноги.

Она вздрагивает, когда мои пальцы исследуют ее чувствительную кожу. Но она не говорит мне остановиться. Нет, только не моя хорошая девочка. Расставив ноги пошире, она закусывает губу.

Я приближаю лицо к пухлым губкам ее блестящей киски. Мой член такой твердый, что кажется, вот-вот отвалится, но желание попробовать ее на вкус побеждает. Потому что теперь, когда я добился от нее одного оргазма, меня охватывает жадное желание попробовать ее на вкус, когда она кончает мне в рот.

— Это моя Мэдди. Такая хорошая девочка. Такая влажная, такая отзывчивая. — бормочу я, прежде чем позволить себе, наконец, попробовать ее на вкус.

Своим языком я прокладываю дорожку от ее узкой дырочки прямо к ее чувствительному маленькому бутону. Боже, она на вкус лучше, чем я представлял. Я снова облизываю ее, чувствуя, как укореняется пристрастие к ее вкусу и ощущениям.

Закидывая ее ноги себе на плечи, я притягиваю ее к краю дивана и зарываюсь лицом между ее ног, растворяясь в ней. Ее крики наполняют комнату, когда я поглощаю ее, обводя языком ее клитор, одновременно просовывая в нее палец.

Боже, она такая тугая, такая влажная, такая совершенная. Все в этот момент идеально, или почти так. Ее освобождение завершит это дело, и я полон решимости добиться этого от нее.

Ее пальцы стаскивают с меня шляпу, запутываясь в моих волосах, когда я нахожу это тайное местечко внутри нее. Ее бедра сжимаются вокруг моей головы, в то время как стенки ее киски сжимают мой палец, делая ее еще крепче. А потом я посасываю ее клитор, удовлетворение наполняет меня, когда она кончает, прижимаясь этой идеальной маленькой киской к моему лицу.

Когда я проглотил все остатки ее оргазма, я встаю и смотрю на нее сверху вниз. Она такая раскрасневшаяся, такая красивая.

— Хорошая девочка, кончила для Санты. Каждый раз, когда ты прикасалась к этой восхитительной маленькой киске, я мечтал об этом. Ты потрясающая на вкус.

— Ты видел… это? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Я же тебе говорил. Я наблюдал за тобой.

Я расстегиваю молнию, не в силах больше ждать, молясь, чтобы мне удалось сохранить хоть какое-то подобие контроля и не быть слишком жестоким в ее первый раз.

— Я всегда наблюдаю за тобой, Мэдди. А теперь я…

Нетерпеливый кашель прерывает меня, как раз в тот момент, когда Мэдди подпрыгивает, ее глаза расширяются при виде чего — то, или скорее, кого-то позади меня. Чертыхаясь, я застегиваю молнию, прежде чем повернуться лицом к северному оленю.

— Какого хрена, Комета?

Северный олень смотрит на коврик у камина, избегая зрительного контакта.

— У нас заканчивается…

— Повернись лицом к камину, прежде чем я разобью тебе лицо за то, что ты посмел взглянуть на нее. — слова вырываются прежде, чем он успевает договорить.

Побледнев, Комета немедленно выполняет все, что приказано. Я чувствую укол раскаяния из-за того, что так разговариваю с одним из моих лучших пилотов и старейших друзей, но мысль о том, что другой мужчина положит глаз на то, что мое, заставляет меня краснеть.

— Комета? Как северный олень? — Мэдди недоверчиво переспрашивает.

Поворачиваясь обратно к моему ангелу, я снимаю куртку и заворачиваю ее в нее, прежде чем ответить. Она такая миниатюрная, что куртка проглатывает ее, но на мой взгляд, у нее все еще слишком много открытой кожи, особенно для северного оленя. Хотя они отличные пилоты, но также настоящие шлюхи.

Тем не менее, в данный момент с этим ничего не поделаешь, поэтому, стараясь придать своему голосу хоть какое-то подобие спокойствия, я отвечаю ей.

— Да, Комета — член Корпуса Северных оленей.

Она хмурится.

— Подожди, так это типа, не настоящие олени?

— Нет, мы не пользовались ими почти столетие. С тех пор, как водители саней получили лицензии пилота.

Пока Мэдди, кажется обдумывает это, Комет прочищает горло.

— Э…э, босс? Разворачиваться уже безопасно?

— Это зависит от того, что ты хочешь мне сказать. — говорю я, заставляя себя снова повернуться к Мэдди спиной. — Тебе было приказано ждать в санях.

Северный олень поворачивается ко мне.

— Я знаю. И прости, что прерываю, приятель. Правда. Но у нас мало топлива из-за того, что мы так сильно отклонились от курса. Было бы ошибкой дольше держать сани на холостом ходу.

Заметив мой каменный взгляд, он добавляет:

— Я мог бы пойти заправиться, а потом вернуться за тобой. Но если ты хочешь достичь полюса до рассвета…

Вздыхая, я качаю головой, чувствуя, как ко мне возвращается весь груз моих обязанностей. Возможно, я опасно близок к разрыву Рождественского контракта, если уже этого не сделал, но я не могу полностью пренебречь своими обязанностями.

Командам эльфов нужно будет провести инструктаж, свериться со списком.

И все же мысль о том, чтобы оставить Мэдди, невыносима. Поэтому я делаю единственное, что могу.

Я похищаю ее.

Он не спрашивает разрешения.

Он даже не предупреждает меня. Минуту назад я стояла в гостиной своих родителей. В следующее мгновение я вишу вниз головой, перекинутая, как кукла, через плечо Санты.

Санта…

Возможно ли, что этот человек на самом деле Санта Клаус? Когда Ник шлепал меня, верить было так же естественно, как дышать. И все же кажется невероятным, что единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему хотела, не только реален, но и преследует меня годами.

Запоздало я понимаю, что должна протестовать, сопротивляться. Мускулистая рука обвивает мои ноги. Сопротивление не поможет. Но я могла бы закричать…

Внезапно я смотрю вниз на черную черепицу крыши, испещренную мягко падающим снегом. Санта опускает меня на землю, все еще собственнически обнимая за талию.

И, да, этот человек — Санта. Сани — доказательство.

Или, по крайней мере, я предполагаю, что элегантный черный автомобиль, припаркованный на крыше — это сани. Как и мой преследователь, это совсем не то, что я представлял себе ни в одной из своих рождественских фантазий.

Сани выглядят как нечто среднее между спортивным автомобилем и небольшим самолетом. Его стекла тонированы в такой глубокий черный цвет, что их почти невозможно отличить от материала, которым покрыт кузов и крылья саней.

Слабый звуковой сигнал, который вы слышите, когда машина отпирается, пронзает тишину спящего квартала. Две двери открываются, открывая два пассажирских места. Судя по освещенной приборной панели, одно из них похоже на кабину пилота. Но Ник указывает на задние место.

— После тебя.

Черепица на крыше холодная и шершавая для моих босых ног, когда я нерешительно подхожу к саням. Мой разум слишком взбудоражен, чтобы заниматься чем-то еще, и я вхожу.

Внутри саней удивительно тепло после холодной декабрьской ночи. Ник садится рядом со мной и нажимает кнопку, которая поднимает экран приватности, закрывая нас от кабины пилотов.

Я почти могу представить, что сижу на заднем сиденье любого роскошного седана. Однако иллюзия рассеивается, когда сани начинают двигаться. У меня сводит желудок, когда мы набираем высоту, отрываясь от крыши в звездную ночь.

Потому что, хотя снаружи окна могут быть непрозрачными, изнутри саней открывается потрясающий вид. Я с удивлением смотрю вниз, когда мы пролетаем над районом моего детства. Дома и лавки раскинулись под нами, как сказочная пряничная деревня.

Только когда предметы на земле становятся слишком маленькими, чтобы их можно было разглядеть, я вспоминаю, где я, с кем я. Все невероятные события последнего часа проносятся в моей голове, когда я отворачиваюсь от окна и рассматриваю мужчину, сидящего рядом со мной. Мужчина, который смотрит на меня с такой пристальностью, что это должно меня пугать.

Он должен бы меня пугать.

Потому что он больше похож на байкера, чем на веселого старика. Он совсем не выглядит старым, хотя явно намного старше меня. Старше и опаснее.

Я плотнее закуталась в его куртку, вдыхая его аромат и отмечая его огромные размеры, которые только подчеркивают кожаные брюки и черная футболка. На футболке также видно, что его массивные руки покрыты черными чернилами.

Но я не могу заставить себя испугаться. Не этого человека, чье присутствие рядом со мной одновременно волнует и странно успокаивает. Или, может быть, это не так уж и странно. В конце концов, он Санта…

Он также мой преследователь. Преследователь, о существовании которого я даже не подозревала. Преследователь, который только что похитил меня из гостиной моих родителей, но не раньше, чем отшлепал меня и…

С приливом смущения я понимаю, что снова промокла.

Это то, что нужно, чтобы возбудить меня? Мужчина признается, что одержим мной, что любой суд сочтет преступлением?

Преступница я или нет, но не могу удержаться и придвигаюсь к нему поближе. Все еще молча, он берет меня за руку, заставляя еще раз осознать разницу в наших размерах.

Не выдержав напряжения, я нарушаю тишину.

— Куда ты меня ведешь?

— Северный полюс.

— Зачем? — спросила я.

Его смех — глубокий смешок, а не веселое «хо-хо-хо». Это производит что-то странное с моим желудком. Боже, есть ли что-нибудь в этом мужчине, что меня не заводит? Все в этой ночи так неправильно, но я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Ты слышала Комету. Мы бы не добрались до Северного полюса к рассвету, если бы не уехали тогда, и я боюсь, что у меня все еще есть работа, которую нужно сделать. — говорит он, и эмоция, которую я не могу назвать, пробегает по его лицу. — Эльфам все еще нужно отчитаться, дорогая. Пребывание в синдикате не способствует наилучшему балансу между работой и личной жизнью.

Я поднимаю бровь.

— Синдикат?

— Синдикат Санта-Клауса. — уточняет он. — Это что-то вроде мафии…за исключением того, что ее цель — Рождество, а не финансовая выгода.

При этом мой взгляд не может удержаться, чтобы не осмотреть салон саней. Словно прочитав мои мысли, Ник снова смеется, и мое сердце сжимается от этого глубокого, звучного звука.

— Не то чтобы синдикат плохо справлялся сам по себе. — добавляет он. — Но накопление богатства не является его целью, а всего лишь побочным эффектом некоторых наших более прибыльных деловых сделок.

— Значит, вы производите и продаете игрушки? — спрашиваю я, пытаясь соединить точки.

— Среди прочего. — отвечает он с осторожным выражением лица.

— Что это за «среди прочего»?

— Все, что необходимо для того, чтобы хорошие были вознаграждены, непослушные наказаны и чтобы дух Рождества был сохранен. — говорит он усталым голосом.

Чувство вины захлестывает меня на грани усталости, которая прокралась в его голос. И внезапно меня осеняет. Сегодня канун Рождества. Из всех ночей в году, когда Санта наконец-то дает о себе знать…

— Почему ты на самом деле здесь? — шепчу я. — Почему я? Почему сейчас? Почему сегодня вечером?

— О, моя милая, невинная девочка, неужели ты до сих пор об этом не догадалась? Я уже говорил тебе — я наблюдал за тобой. До сих пор я тебе не был нужен. Не совсем. Но сегодня нужен.

Теплое сияние разливается по мне от его слов, но все равно меня гложет чувство вины.

— Со мной все было бы в порядке. — протестую я. — Рождество важнее, чем я. Тебе следовало оставить меня там. Я просто буду мешать.

Он качает головой.

— Ты действительно думаешь, что я мог уехать без тебя? — он сжимает мою руку. — После того, как попробовал и узнал, какая ты сладкая?

От безошибочного смысла, наполняющего его слова, я краснею

— Ты…ты не должен был этого делать, ты знаешь. Не то чтобы я жалуюсь, но не похоже, чтобы в этом было что-то для тебя…

Свободной рукой Ник хватает меня за другое запястье, направляя мою руку к своей промежности.

— Неужели похоже, что мне не понравилось, малышка?

Инстинктивно я сжимаю твердую выпуклость. Даже сквозь маслянистую кожу эта часть его тела ощущается как гранит. Дыхание учащается, я двигаю рукой в порядке эксперимента, мне любопытно.

Застонав, он прижимает меня к своей груди. Снег, кедр и аромат самого Рождества окружают меня, когда он захватывает мой рот в еще одном обжигающем поцелуе.

А потом сиденья каким-то образом откидываются, и я оказываюсь на спине, придавленная им. Когда он углубляет поцелуй, я приоткрываю губы, предоставляя ему доступ. Доступ, который он использует в полной мере, его язык исследует мой рот безжалостными движениями, в то время как его руки грубо расстегивают куртку и исследуют мое тело.

— Я никогда не смогу насытиться твоим вкусом, Мэдалин Марсден. — говорит он, прерывая поцелуй и слегка отстраняясь. — Боже мой, чего я от тебя хочу. Ты понятия не имеешь.

— Тогда покажи мне, Санта.

— Ты не готова, ангел. — рычит он, прикусывая зубами мою нижнюю губу.

— Ты этого не знаешь. — протестую я, ненавидя то, как молодо мой голос звучит.

Он закрывает глаза с выражением боли на лице.

— Поверь мне, Мэдди. Пожалуйста.

— Но я хочу доставить тебе удовольствие, Санта. Скажи мне, как.

Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, я протягиваю руку между нами, поглаживая его эрекцию через штаны.

— Или покажи мне.

Запуская пальцы в мои волосы, он прижимается к нам лбами.

— Ты уничтожишь меня. — бормочет он, его губы в нескольких дюймах от моих. — Если я не уничтожу тебя первым. То, что я хочу сделать с тобой, неправильно.

— Ты не мог сделать ничего плохого, Санта. — шепчу я. — Мне понравилось все, что мы делали вместе.

— В этом вся гребаная проблема, ангел. Ты такая невинная, такая чистая, ты понятия не имеешь. Черт возьми, просто то, что я сделал, чтобы Рождество состоялось…

Он смеется, но в этом нет радости.

— Хорошие люди не становятся Сантой. Это работа, которую может выполнять только дьявол. Жестокий человек. Мужчина, который без колебаний совершит насилие, чтобы спасти Рождество ребенка.

При его словах мой взгляд возвращается к стойке с оружием, и меня осеняет понимание. Я в ужасе, но не от признания Ника. Нет, дело в боли, пронизывающей его слова и внезапном подозрении о том, чего ему, вероятно, стоила эта работа.

— Случилось бы что-нибудь плохое с детьми, если бы ты не вмешались?

— Да, но это…

Я заставляю его замолчать мягким поцелуем, затем говорю:

— Так что это не имеет значения. Не для меня.

— Мэдди, если бы ты действительно поняла, ты бы меня не простила. Ты бы сбежала.

На этот раз я целую его заросшую щетиной челюсть.

— Совершение плохих поступков, чтобы не пострадали невинные, не делает тебя дьяволом. Это работа Санты — обеспечивать безопасность детей.

— Такая чертовски невинная. — говорит он, поглаживая меня по щеке. — Взять тебя с собой было ошибкой, о которой я, конечно пожалею, но которую я не мог не совершить. Если бы я был хорошим человеком, я бы приказал Комете развернуть эти сани, пока все не стало по-настоящему хреново.

— Нет, Санта, пожалуйста. — умоляю я, горячие слезы щиплют глаза. — Я хочу остаться. Я твоя.

— Я сказал, что если бы я был хорошим человеком, ангел, но это не так. Мне нравится моя работа.

Приподнявшись на локте, он смотрит на меня сверху вниз, опасно поблескивая глазами.

— И мне также нравится причинять боль невинным — или, по крайней мере, одному невинному. Мне нравилось причинять тебе боль. Нравилось шлепать тебя. Твоя боль сделала меня таким же твердым, как и твое удовольствие.

— Но мне это тоже понравилось, Санта. Я хочу, чтобы ты был моим… — я задыхаюсь, когда он жестоко покручивает мой сосок, одновременно испытывая боль и ответную пульсацию между ног.

— Твоим первый? Ты предельно ясно дала это понять, малышка. Но тебе следует хорошенько подумать, прежде чем предлагать мне то, что ты не сможешь забрать обратно.

— Да, Санта. — протестую я. — Я годами ни о чем другом не думала. Я берегла себя для тебя.

— Никогда не лги мне, малышка. — говорит он, обхватывая рукой мое горло. — Помни, я знаю о тебе все. А это значит, что я знаю, что ты собиралась предложить своему парню прошлой ночью.

— Мой бывший парень. — говорю я, мое унижение возвращается в полную силу. — Но…

— Но? — спрашивает Ник. — Ты не отрицаешь, что намеревалась заняться с ним сексом?

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя отбросить свои обиженные чувства в сторону. Потому что они не важны. Барри не важен. Единственное, что имеет значение — это то, что происходит в этих санях.

Поэтому я качаю головой.

— Я думала, это то, чего я хотела. Но только потому, что…только потому, что я думала, что не смогу заполучить тебя. Ты единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему хотела. Это всегда был ты.

— Прекрати искушать меня тем, на что я не имею права претендовать. — рука на моем горле мягко сжимается. — Ты что, блядь, не понимаешь? Я не остановлюсь только тем, чтобы слегка шлепнуть тебя по заднице или даже трахнуть тебя до тех пор, пока у тебя все не заболит. О, я мог бы пообещать остановиться на этом, но, в конце концов, я сделаю тебе больно. Я раздвину твои границы. Я заставлю тебя испытать удовольствие, которое может быть вызвано болью, прежде чем превратить твое удовольствие в боль.

Сердце колотится, я смотрю в глаза, которые теперь скорее черные, чем синие, задаваясь вопросом, неужели мои собственные зрачки тоже так расширены. Потому что, да, его слова пугают меня, как он и намеревался. Но они также оставили меня беспокойной, болезненной, желающей, не нуждающейся в чем-то, что я не знаю, как выразить…

— Как ты собираешься причинить мне боль, Санта?

— Как только бы ты мне позволила. — дернув мои запястья вверх, он фиксирует их над моей головой, легко удерживая их обе одной рукой. — Я хочу ударить тебя своим ремнем, прежде чем связать им. И как только я поймаю тебя в ловушку, из которой не будет возможности сбежать, я буду пожирать эту хорошенькую, маленькую киску до тех пор, пока ты не разрыдаешься, умоляя меня не принуждать тебя кончать снова.

Другая его рука возвращается к моему горлу, и он сжимает его еще раз, на этот раз сильнее.

— Но я бы не остановился, Мэдалин, потому что я владею твоим удовольствием, владею твоей болью, владею тобой. Не так ли, малышка?

Его слова резки, но когда я встречаюсь с ним взглядом, у меня перехватывает дыхание от той уязвимости, с которой я сталкиваюсь. Потому что, несмотря на его командный тон, в его глазах читается безмолвная мольба, как будто следующие мои слова обладают силой уничтожить его.

Но это не может быть правдой, не так ли?

Вся эта ночь выходит из-под контроля. Каждая секунда в обществе Мэдди подрывает мой самоконтроль, усиливая мою одержимость. Уже не в первый раз я рад, что задержался достаточно надолго, чтобы отвезти Меррин в наш нью-йоркский офис. Потому что даже с моим помощником в санях я не смог бы удержать свои руки подальше от этой девушки.

Она слишком красива, слишком совершенна, слишком невинна. Но следующие слова, слетающие с ее губ, полностью разрушают меня, растворяя все, что осталось от моей ломающийся сдержанности, каким-то образом достигая того, чего не смогли добиться ее неопытные поглаживания моего члена.

— Да, Санта. — шепчет она. — Я принадлежу тебе полностью, и так было всегда.

Но хотя ее слова звучат смело, я не упускаю из виду дрожь страха, которая пробегает по ним. И почему бы ей не испугаться после того, что я обещал — нет, угрожал — сделать с ней?

Самое хреновое, что я это сделаю, но не сегодня вечером. Я слишком отчаянно хочу быть внутри нее, чтобы поддерживать уровень контроля, необходимый мне для обеспечения ее безопасности. И что более важно, я не хочу, чтобы ее первый раз был отмечен насилием. Даже если сейчас у меня нет ни малейших сомнений в том, что насилие ее заводит.

Поэтому с гребаным сверхчеловеческим самообладанием я отпускаю ее. Скатившись с нее, я возвращаю сиденья в вертикальное положение.

— Я сказала что-то не так? — спрашивает она, прикусывая нижнюю губу таким образом, что это сводит меня с ума.

Я так отчаянно хочу оказаться внутри нее, что изо всех сил пытаюсь мыслить здраво. Но это важно. Важно успокоить ее. Может быть, это самое важное, что я когда-либо сделаю.

— Вряд ли, ангел. Но если мы собираемся это сделать, то сделаем все правильно. И как бы меня ни соблазняла мысль о том, что ты окажешься в ловушке подо мной и я буду душить тебя, пока буду раскусывать твою вишенку, я не хочу, чтобы это было в первый раз с женщиной, которую я люблю.

— Ты… ты любишь меня? — спрашивает она, задыхаясь, от невинного удивления она выглядит невероятно юной.

Черт. Я так беспокоился о том, как успокоить ее, что не задумался, испугают ли ее разговоры о любви больше, чем угрозы насилия. Потому что, конечно, еще слишком рано делать подобные заявления.

Возможно, Мэдди была моей навязчивой идеей на протяжении многих лет, но она только сейчас смирилась с тем фактом, что я действительно существую. Но хотя я могу быть кем угодно, я не лжец, и я не могу заставить себя отступить и попытаться взять свои слова обратно. Поэтому вместо этого я удваиваю.

Провожу пальцем по ее подбородку, я смотрю ей в глаза.

— Маделин Марсден, я был безнадежно, одержимо влюблен в тебя с первого момента, как увидел. Я твой и только твой. Телом и душой.

Она застенчиво улыбается.

— Я люблю тебя, Санта. Всегда.

И тогда я, блядь, совершенно теряюсь.

— Снимай куртку. — приказываю я таким хриплым голосом, что практически рычу команду.

Пока Мэдди спешит подчиниться, я расстегиваю молнию на брюках, приподнимая бедра, чтобы стянуть их вниз. Затем более грубо, чем намеревался, я хватаю ее за бедра, поднимая так, что она оказывается на мне верхом.

Это так неправильно. Она заслуживает лучшего. Я не маленький человек. Я должен подготовить ее, по крайней мере, своими пальцами.

Это бессовестно. Я должен относиться к ней лучше. Я хочу относиться к ней лучше. Но она полностью лишила меня самоконтроля.

Располагая головку у ее входа, я стискиваю зубы, направляя ее вниз на свой член, заставляя себя, по крайней мере, проявлять эту степень сдержанности. Даже если все во мне хочет схватить ее за бедра и повалить на землю.

Черт, она тугая. Я ни за что не выдержу.

С мучительной медлительностью я погружаюсь в нее, останавливаясь, когда встречаю сопротивление. Прижимаясь нашими лбами друг к другу, я удерживаю ее взгляд.

— Ты такая маленькая, Мэдди. Это будет больно. Боюсь, с этим ничего не поделаешь.

— Если это позволит мне быть ближе к тебе, я хочу боли. Мне это нужно. Ты мне нужен.

Соединяя наши губы, я толкаюсь вверх, заявляя права на ее девственность. Заявляя права на нее.

Она замирает на мгновение, затем целует меня в ответ, вся жаждущая, когда ее киска сжимается вокруг меня.

Утратив самоконтроль, я превращаюсь в животное. Впиваясь пальцами в ее бедра, я приподнимаю ее, а затем насаживаю обратно на свой член. Чувствуя, что яйца вот-вот лопнут, я вонзаюсь в ее тугую, молодую киску.

Я хотел, чтобы этот момент длился вечно — момент, когда Мэдди Марсден наконец-то по-настоящему стала моей — но мы оба слишком нетерпеливы, слишком безумны, чтобы не торопить события.

Она вскрикивает мне в рот, когда ее настигает оргазм. И это все, что нужно, чтобы заставить меня кувыркаться за ней, наполняя ее своим семенем.

Когда мы оба полностью выдыхаемся, она прижимается ко мне, кладя голову мне на грудь. Несколько долгих мгновений мы остаемся так, с ней, заключенной в мои объятия, и со мной, все еще возбужденным внутри нее.

Только голос Кометы по внутренней связи приводит меня в чувство, разрушая чары.

— Э-э, босс, просто хотел сообщить вам, что в данный момент мы в пятнадцати минутах от пункта назначения.

Вздыхая, я выхожу из нее, с сожалением наблюдая, как она снова надевает мою куртку. Я натягиваю штаны, затем критически оглядываю ее.

Куртка действительно не прикрывает ее так сильно, как мне бы хотелось. И эти чертовы эльфы — маленькие, похотливые ублюдки.

Открыв отделение, я достаю запасное одеяло. Укутав Мэдди с ног до головы, я сажаю ее к себе на колени. Откинувшись на спинку сиденья, я обнимаю ее, а она прижимается ко мне, утыкаясь лицом в мою шею.

Когда сани начинают последний спуск, я шепчу ей на ухо:

— Добро пожаловать на Северный полюс, малышка.

Но Мэдди не отвечает, и взглянув вниз, я понимаю, что она уснула. Это даже к лучшему. Потому что, в то время как Комета был слишком сдержан, чтобы сказать что-либо обо мне и Мэдди, эльфы редко бывают настолько осмотрительны. Честно говоря, это облегчение — не беспокоиться о том, что мой ангел подвергнется их непристойным комментариям. Это избавит меня от необходимости бить эльфа.

Вздыхая, я крепче обнимаю Мэдди. Потому что меня беспокоят не только грубые шутки эльфов и похотливые взгляды. Нет, настоящая проблема в том, что сейчас я определенно нарушаю Рождественский контракт.

Единственный реальный вопрос заключается в том, сколько времени потребуется синдикату, чтобы это выяснить.

Ароматы и звуки Рождества дразнят мои чувства, возвращая меня в сознание, побуждая открыть глаза, чтобы не пропустить ни единой секунды моего любимого дня в году. И все же трудно чувствовать какую-либо срочность, когда пуховые подушки укачивают мою голову, а нежнейший шелк скользит по моей обнаженной коже.

Я никогда не просыпалась такой избалованной и расслабленной — в таком тепле, в такой безопасности. Никогда не проводила ночь в такой роскошной, даже волшебной постели…

В памяти всплывают подробности прошлой ночи. Порка. Сани. Скачка на члене Санты.

Все это похоже на какой-то сюрреалистический сон. И все же я здесь, лежу в незнакомой постели с непривычной болью между ног. Если ничего из этого не было на самом деле, тогда я все еще сплю — самый яркий, подробный и крайне грязный сон в моей жизни. То, что сказал мне Ник.…неужели мое подсознание действительно такое непослушное?

Яркий солнечный свет струится через окно где-то над головой. Голова все еще кружится ото сна, я изо всех сил пытаюсь разобраться в окружающем. Это определенно самая шикарная спальня, которую я когда-либо видела.

Массивная кровать доминирует в комнате, но другие детали также намекают на декаданс. Шелковые простыни. Джакузи. Огонь, ревущий в камине, занимающем целую стену. Два кожаных кресла с подлокотниками, расположенные перед ним. Персидские ковры. Тем не менее, ничто из этого не означает, что я на самом деле нахожусь на Северном полюсе…

— Все это было на самом деле реально? Был ли он настоящим? — удивляюсь я вслух.

— О, я очень настоящий. — шепчет глубокий голос позади меня.

Я вскрикиваю, но прежде чем успеваю обернуться, сильные татуированные руки обвиваются вокруг меня, когда Ник прижимает меня к своей твердой груди. И его грудь — не единственное, что у него твердое…

Рефлекторно я отталкиваюсь от него, ища большего контакта, стремясь к нему.

Он стонет.

— Осторожнее, ангел. Если ты начнешь это сейчас, мы никогда не вылезем отсюда до завтрака. И мне все еще нужно вручить тебе рождественский подарок.

Чувствуя себя непослушной, я нарочито невинным тоном говорю:

— Я думала, что мой подарок — член Санты.

Он просовывает руку мне между ног.

— Черт. Как ты можешь быть уже такой мокрой? Это то, чего хочет эта жадная маленькая киска, малышка? Большой член Санты, который заполнит ее? А как насчет твоего грязного рта? Он тоже хочет мой член?

— Да, пожалуйста… — говорю я, и последнее слово заканчивается стоном, когда он дразнит мой клитор.

— О, ты получишь его, ангелочек, во все свои голодные дырочки.

Но затем, к моему разочарованию, он прекращает дразнить и отстраняется. Я поворачиваюсь к нему лицом, но он уже встал с кровати. Повернувшись ко мне, он достает из комода пару черных кожаных штанов. Натягивает их на узкие бедра.

Уязвленнаянеожиданным отказом, я выпалила вопрос, не подумав.

— Я тебе уже надоела?

На это Ник смеется.

— Совсем наоборот, ангел. Мне нравится, что ты ненасытна. Но если я поддамся твоим чарам сейчас, пройдут часы, прежде чем я позволю тебе покинуть эту постель. Кроме того, это была долгая ночь. И не знаю, как тебе, а мне нужен кофе.

Его слова разумны. Но мне все еще трудно скрыть свое разочарование, когда я неохотно покидаю теплую постель.

Мой ангел дуется. Дуется, пытаясь скрыть это, и с треском проваливается.

Я чувствую укол вины за свою невинную ложь. Но если бы я сказал ей настоящую причину моего нежелания провести утро с ней в постели, это испортило бы сюрприз. Кроме того, что бы я сказал?

Я бы ничего так не хотел, как трахнуть тебя до бесчувствия, дорогая. Но я не смогу расслабиться, пока не надену тебе кольцо на палец?

Но это чистейшая правда. Потому что теперь, когда я вкусил сладость моей Мэдди, я не смогу расслабиться, пока она не станет моей во всех смыслах этого слова.

Мы одеваемся в тишине. Но когда я вижу ее в платье, которое я выбрал для нее, я тихо присвистываю.

— Потрясающе.

Она краснеет от комплимента, но это правда, она — сногсшибательна. Красный шелк облегает ее изгибы во всех нужных местах, прежде чем расшириться чуть выше колен. И все же я подозреваю, что Мэдалин Марсден выглядела бы потрясающе абсолютно в чем угодно.

Мне не терпится узнать. Не терпится выбрать для нее еще десятки платьев. Но даже больше, я с нетерпением жду, когда ее тело созреет. Мысль о том, что ее мягкий живот наполнится моим ребенком…

То есть, при условии, что синдикат не воспротивится моим планам. То я сожгу этот мост, когда доберусь до него.

Блядь. Кого я обманываю? Я взорву их динамитом, если потребуется. Ничто, даже синдикат, не может встать между мной и моей будущей женой.

Потому что одно я знаю с абсолютной уверенностью: во всех возможных вариантах будущего есть она. Как могло быть иначе? Она так чертовски хороша, так абсолютно совершенна, и умна, и заботлива, и мила — и все же каким-то образом она любит меня, бандита-сироту с изнанки, у которого количество трупов выше, чем его IQ.

На самом деле я ни в коем случае не заслуживаю такой женщины, как Мэдди. Но теперь, когда она здесь, со мной, я ни за что не запру ее.

— Завтрак в оранжерее. — говорю я, беря ее за руку, намеренно стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

Пока мы идем через территорию комплекса, я провожу для нее мини-экскурсию, продолжая комментировать, чтобы скрыть свое волнение. Хотя это непросто. Никогда в жизни я не был так напряжен. Но, с другой стороны, я никогда так много не рисковал. Ни в одном сражении в рождественской войне ставки не были такими высокими.

Если она отвергнет мое предложение, это меня выпотрошит. Черт возьми, я не уверен, что буду продолжать верить в Рождество, если она будет верить. Но на самом деле меня так взволновало не то, что она сказала «нет».

Нет. Дело в том, что у ее согласия тоже есть последствия. И хотя потеря костюма Санты меня не беспокоит, я задаюсь вопросом…

Что, если она любит меня только потому, что я Санта?

Потому что, как только она скажет «да», ответ синдиката предрешен. Конечно, я изложу свою позицию, но реальность такова, что Рождественский контракт нерушим. Нет места для маневра. Нет прощения.

Но не делать предложение — это не вариант. Даже если бы я мог как-то сдержаться — а я не могу — контракт уже расторгнут. Женюсь я на Мэдалин Марсден или нет, это только вопрос времени, когда я предстану перед советом директоров.

Слишком много людей знают, что произошло прошлой ночью. Комета. Меррин. Я доверяю им. Но бесчисленное множество других эльфов и северных оленей смотрели, как я снимаю ее с саней. А поскольку Северный полюс — маленькое сообщество, полное сплетен и склонное к кровосмешению, еще больше членов синдиката, вероятно, уже знают, где она спала прошлой ночью. Хотя мои подчиненные повинуются мне и во многих случаях боятся меня, это не значит, что нет также множества амбициозных эльфов и северных оленей, которые только и ждут момента, чтобы нанести мне удар в спину и занять мое место на вершине.

Но что мне оставалось делать? Позволить ей просыпаться в одиночестве в какой-то безликой гостевой комнате просто из-за формальности в моем чертовом контракте?

Нахуй это дерьмо. Кроме того, секс не нарушает условий контракта…

Нет, но слова, которые мы сказали наедине, чертовски важны. Слова, которые мне нужно, чтобы мы объявили публично перед всем гребаным миром.

К черту завтрак. Как только мы доберемся до оранжереи, я отдам ей кольцо. Я не могу дождаться.

К сожалению, Мэдди, похоже, полна решимости заставить меня сделать именно это.

Моя ошибка в том, что я срезал путь через Страну конфет. Когда она рядом, прогулка превращается в извилистую прогулку, занимающую в два раза больше времени. Я забыл, какими могли бы показаться некоторые особенности Северного полюса тому, кто к ним не привык. Но когда мы переходим лакричный мост через шоколадную реку, я начинаю видеть свой дом глазами Мэдди.

Это волшебно. Чисто и просто. Волшебство, которое мои измученные глаза годами принимали как должное.

Господи. Что, черт возьми, со мной не так? Весь этот тур — обычная жестокость, которой мой ангел не заслуживает. Какого черта я показываю ей вещи, которые скоро заберут?

Потому что я чертов трус — вот почему. Трус, безнадежно, глупо влюбленный в девушку, которая обожает Рождество и всю свою жизнь поклонялась Санте.

Если бы я был лучшим человеком, этичным человеком, я бы сейчас признался. Я бы рассказал ей о Рождественском контракте и сложностях, которые он представляет. Я бы позволил ей принять полностью обоснованное решение…

Но когда мы достигаем дальнего берега и Мэдди останавливается, чтобы окунуть палец в стремительный поток жидкого шоколада, я вспоминаю, какой же я на самом деле ублюдок. Потому что все мои порывы поступить правильно улетучиваются, когда она слизывает шоколад с пальца.

Я завороженно смотрю, как она закрывает глаза и издает тихий стон, который заставляет меня напрячься в попытке расстегнуть молнию.

Боже. Эта девчонка. Эта гребаная девчонка. Она чертова фантазия, воплотившаяся в жизнь.

— Спасибо, что привел меня сюда. — говорит она мягким голосом. — Это как сон.

— Это не сон, Мэдди. Это остаток твоей жизни. — бормочу я, ненавидя то, как легко ложь срывается с моего языка.

— Что ты хочешь сказать, Ник? — спрашивает она, глядя на меня такими невинными глазами, что я сразу чувствую себя последним засранцем.

Потому что, хотя я и могу быть частью ее жизни, Северный полюс, черт возьми, точно не таков. Но я не готов узнать, как она отреагирует, когда узнает всю правду — что я отказываюсь от работы, которой она так восхищается, чтобы быть с ней. И я не могу ждать больше ни секунды, черт возьми.

— Ты для меня все, Мэдди. Мой ангел, моя одержимость, любовь всей моей чертовой жизни. И ты была ею — в течение многих лет.

Господи. Я все порчу. Сначала начав со лжи. Затем, забыв о речи, я всю ночь лежал без сна, мысленно репетируя. Но, черт возьми, за пенни, за фунт стерлингов.

Достав из кармана коробочку с кольцом, я опускаюсь на одно колено.

— Я хочу сказать, что люблю тебя, Мэдди. Хотя, по правде говоря, любовь даже близко не подходит к описанию моих чувств. И мысль о том, чтобы провести еще одну ночь порознь…

— Да. — говорит она, прерывая меня. — Мой ответ — да, Ник. Может быть, мы движемся слишком быстро, но я тоже одержима тобой. Я тоже люблю тебя. Так что, да, я выйду за тебя замуж. Я никогда не хочу разлучаться с тобой или провести хоть одну ночь не в твоей постели.

От ее слов что-то расслабляется во мне.

— Тебе никогда не придется этого делать, ангел. Ты моя, а я твой. Всегда. Ты станешь моей женой?

Смеясь, она качает головой.

— Я уже сказала «да», но хорошо, я скажу это снова. Тысячу раз, если потребуется. Что бы это ни было между нами, это притягательно. Неизбежно. Ты как наркотик, от которого я никогда не хочу избавляться.

— И никто никогда не попросит тебя об этом, малышка. — говорю я, доставая кольцо из коробочки и надевая его ей на палец.

Мэдди ахает.

— Откуда ты узнал, что изумруды мои…

— Я знаю о тебе все, Мэдалин Марсден. Помни, я буквально преследовал тебя годами.

Встав, я овладеваю ее ртом в мягком, в долгом поцелуе, который оставляет ее губы припухшими.

Затаив дыхание, она говорит:

— Конечно, ты не можешь знать всего обо мне…

— Я знаю, что твой любимый фрукт — клубника и что ты обожаешь клюквенные булочки. И я позаботился о том, чтобы на завтрак подали и то, и другое. Пойдем?

Улыбаясь, Мэдди снова берет меня за руку, но до оранжереи мы так и не доходим.

Во всем виноват северный олень.

Мы прошли всего несколько шагов, когда я заметил идущего к нам Рудольфа. Выражение лица у оленя такое кислое, что, если бы я уже не подозревал о причине его подхода, у меня возникло бы искушение спросить его, не забанили ли его снова на играх с оленями за мошенничество.

— Мисс Марсден. — говорит он, наклоняя голову. — Ник.

— Чем я могу тебе помочь? — спрашиваю я каменным голосом.

— Не мне, Ник. Я всего лишь посыльный.

Северный олень качает головой.

— Совет директоров запросил твое присутствие в Нью-Йорке. Немедленно. Я уже приготовил сани.

Вид из кабинета Ника впечатляет. По правде говоря, впечатляет весь офис. Странно, но я не осознавала всей силы и влияния моего жениха, пока мы не вошли в штаб-квартиру Polar Enterprises.

Да, я знаю, что он Санта-Клаус. И вы могли бы подумать, что сани, волшебный полярный состав или тот факт, что Ник, казалось бы, может игнорировать по крайней мере некоторые законы физики, помогли бы мне понять, что мой новый парень — могущественный человек.

И все же все это казалось нереальным, как что-то из сказки. Но демонстрируемые здесь власть и богатство — что ж, это то, что я понимаю. Я была окружена такой силой всю свою жизнь.

Я осматриваю офис Ника, изо всех сил пытаясь совместить такое безжалостное накопление материальных ценностей с идеей Санта-Клауса. Но ведь и сам Ник совсем не такой, каким я представляла Санту.

И я просто не имею в виду, насколько он горяч. В нем есть напряженность, собственничество, степень одержимости, которая противоречит всем моим предвзятым представлениям о Рождестве. И кто бы мог подумать, что некоторые из эльфов окажутся почти такими же большими и страшными, как Ник?

Но некоторые из них такие. И он поставил одного такого эльфа в коридоре за дверью своего кабинета, настаивая на том, что меня нельзя оставлять без охраны. Я не уверена, чего он ожидает в офисном здании, но его беспокойство действительно обнадеживает.

Всю поездку на санях сюда он был таким отстраненным и озабоченным. Хотя он настоял, чтобы я съела свой завтрак во время полета, он выпил только кружку черного кофе. Всю поездку он просто задумчиво смотрел в окно.

Я понятия не имею, по поводу чего эта встреча, но мне трудно не принять резкую перемену в его поведении на свой счет. Я предполагаю, что он, вероятно, просто беспокоится о работе. Но трудно подавить мучительное сомнение в том, что, возможно, он уже передумал делать предложение так скоро.

И все же тот факт, что он оставил эльфа охранять меня, демонстрирует, что ему не все равно.

Верно?

Я пытаюсь убедить себя в этом, несмотря на то, что знаю, у него должны быть сотни, если не тысячи, эльфов. Что такое один эльф-телохранитель в общем плане вещей?

И столь же вероятно, что он поставил там охрану, чтобы убедиться, что я остаюсь на месте. Может быть, ему неловко, что я такая молодая и бесхитростная, а эльф рядом, чтобы убедиться, что я не попадаюсь ему на глаза и не ставлю его в неловкое положение.

— Я бы сказала, что рада снова тебя видеть, но мы оба знаем, что я совру.

Я оборачиваюсь, чтобы найти источник голоса, и замираю. Темноволосая «эльфийка» с гала-концерта, разоблачившая неверность Барри, стоит рядом со столом Ника, уперев руку в бедро. За исключением того, что видимо, она на самом деле является эльф…

— Боюсь, у нас нет времени, чтобы ты расставляла точки над «и», милая. Поэтому я буду откровенна. — эльфийка продолжает. — Я исполнительный ассистент Ника. Иногда должность требует выполнения обязанностей, которые выходят за рамки моей официальной рабочей инструкции. Руководить командой, которой поручено разорвать ваши отношения, было одной из самых неприятных задач, которые Нику поручали за эти годы, хотя и не такой ужасной, как тот инцидент в Никарагуа.

Я смотрю на прекрасную эльфийку, пытаясь понять смысл ее слов.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что Ник приказал той женщине завести роман с Барри?

— В принципе. — эльфика пожимает плечами. — Он оставил детали того, как избавиться от твоего парня, на мое усмотрение. И любая женщина знает, что самый простой способ манипулировать мужчиной — это использовать его член, и этот урок ты, очевидно, наконец-то усвоила.

— Мой бывший парень. — говорю я, ненавидя, как неубедительно это звучит.

— О да, я в курсе, что ты перешла на более зеленые пастбища, дорогая. Именно об этом я и пришла с тобой поболтать.

— Боюсь, я вас не понимаю.

Эльф пересекает комнату и останавливается перед книжными полками, которые тянутся вдоль одной из стен.

— Быстрее всего будет просто показать тебе.

Она снимает книгу со стены. Часть полок исчезает, открывая дверной проем. Охваченный любопытством, я следую за ней через проем. И тут я ахаю.

— Святилище. — единственное слово, описывающее комнату без окон, в которой мы стоим.

Святилище для меня. Тысячи моих фотографий, большинство из которых откровенные, оклеивают стены. Кроме мягкого кресла и приставного столика со стопкой бумаг и пустым стаканом на нем, в комнате нет никакой мебели.

Неуверенная, чего эльф ждет от меня, я подхожу к столу и просматриваю бумаги. Мои письма. Каждое письмо, которое я когда-либо писала Санте, включая те, что были из детства.

Не знаю, почему я удивлена. Ник признался, что преследовал меня. Он признался в своей одержимости. И все же, видя доказательства этого, мы делаем это реальным в том смысле, в каком этого почему-то не было раньше.

Я никогда не чувствовала себя такой любимой, такой нужной, такой… желанной. Поворачиваясь к эльфу, я улыбаюсь.

— Как бы лестно это ни было, я не совсем понимаю, зачем ты мне это показываешь. Ник вообще хотел бы, чтобы мы были в этой комнате?

Эльфийка закатывает глаза.

— Я показываю это тебе, чтобы ты поняла, насколько ты чертовски близка к тому, чтобы разрушить Рождество.

— Прошу прощения?

— Послушай. Я несу часть вины за это. Если бы я понимала, насколько сильно все закрутится, я бы пресекла навязчивую идею Ника еще в начале, когда она только зарождалась. Как бы то ни было, я виновна не только в том, что годами хранила его тайну, но и в том, что помогала ему в его безумной схеме слежки. Не то чтобы у меня был выбор. Если бы я не прикрыла его, они бы поймали его еще раньше.

— Кто? Полиция? — спрашиваю я, расстроенная тем, что, похоже, упускаю что-то, что эльф считает очевидным.

— Полиция Нью-Йорка — это чепуха. — она закатывает глаза. — Нет, я говорю о совете директоров. Рождественский контракт четко определяет, какие границы Санты никогда не должен пересекать, и он довольно прост. Секс — это прекрасно. Но влюбиться? Это дословно.

Я падаю на стул, голова идет кругом.

— Что значит Санты? Их больше одного?

Она бросает на меня жалостливый взгляд.

— Насколько хорошо ты на самом деле знаешь Ника?

Когда я не отвечаю, она качает головой.

— Конечно, там был не один Санта. В конце концов, все они нарушают контракт — так или иначе. Но потеря Ника станет огромным ударом по синдикату и, честно говоря, по самому Рождеству. Он один из лучших Дедов Морозов, которые у нас были. Он никогда не дрогнет, без колебаний сделает все возможное, чтобы помочь нуждающемуся ребенку. Меня тошнит от того, что он готов бросить все это ради такого эгоистичного ничтожества, как ты.

Слезы наворачиваются мне на глаза, пока я пытаюсь сформулировать ответ. Но прежде чем я успеваю, эльф плавной походкой выходит из комнаты. Мгновение спустя входная дверь офиса с грохотом захлопывается.

Внезапно я вижу комнату, в которой нахожусь, новыми глазами. Ник преследует меня, его одержимость мной…может быть, это не романтично, может быть, это болезнь. Та, которой я помогаю, соглашаясь выйти за него замуж.

Потому что эльф был прав — насколько хорошо мы с Ником на самом деле знаем друг друга? И все же все произошло так быстро, быстрее чем я успела осознать, поскольку он, очевидно, готов пожертвовать всей своей жизнью, только чтобы быть со мной.

Мое сердце словно замерзло, как будто превратилось в чистый лед, хрупкий, который легко разбить.

Оцепенев, я смотрю на свое обручальное кольцо, зная, что я должна сделать.

Я бросаю взгляд на председателя правления.

— Значит, это все? Ультиматум? Я знал, что ты бесхребетный, но я думал, у тебя хватит мужества уволить меня.

Безукоризненно причесанная эльфийка печально качает головой.

— Вы не совсем ясно мыслите об этом, сэр. Пожалуйста, потратьте неделю, которую мы предлагаем, на рассмотрение нашего предложения. Ваш послужной список…что ж, он впечатляет. Ни одна смертная девушка не стоит того, чтобы отказываться от всего этого.

— Я бы «выбросил все это» только потому, что ты меня к этому вынуждаешь. — парирую я. — Я не уйду в отставку.

Дэшер прочищает горло.

— Никто из нас не хочет этого. Но Рождественский контракт ясен, Ник. Вы, конечно, понимаете наше положение?

Когда я не отвечаю, он вздыхает.

— Послушай. Праздники могут быть напряженными. Мы снова соберемся в новом году. Тогда будьте готовы дать нам свой ответ.

Как они, блядь, этого не понимают? Я так расстроен, что мне хочется кричать, что я уже дал им единственный ответ, который они получат. Но в этом нет смысла. Я мог бы доказывать свою правоту весь день, а они просто продолжали бы ссылаться на чертов контракт.

Кроме того, я и так слишком долго был вдали от Мэдди. Развернувшись и широкими шагами выйдя из зала заседаний, я спешу обратно к своей прекрасной девушке, мое настроение уже улучшилось при мысли о том, что я снова увижу Мэдди.

Конечно, они собираются уволить меня, когда соберут снова и обнаружат, что я не передумал. Потому что мне не нужно принимать никакого решения, даже близкого. Есть только Мэдалин. Она — ответ на любой вопрос.

И, наконец, признавшись в этом правлению, я уже чувствую себя легче. Я и не подозревал, насколько тяжелым стало скрывать свою одержимость.

Да, это хреново, что я собираюсь потерять титул, власть…сани. Но я не единственный член синдиката, способный надеть красный костюм. Синдикат существовал за столетия до меня, и он продолжит существовать, когда меня не станет. Институт Рождества — это больше, чем один человек.

Кроме того, у меня уже есть представление о том, как бы я хотел провести свою пенсию. Я иду быстрее, горя желанием поделиться своим планом с Мэдди.

Но, дойдя до комнаты уровня C, я останавливаюсь. Приемная пуста. Ни секретаря, ни охранника, которого я оставил дежурить, нигде не видно.

Хотя их отсутствие раздражает, я пытаюсь убедить себя, что это не повод для паники. Пока нет. В конце концов, это Рождество. Эльфы часто бывают довольно напористыми и безрассудными, когда приходят в себя после выброса адреналина в канун Рождества. Эти придурки, наверное трахаются в кладовке.

Пусть. Я накажу их позже.

Но когда я захожу в свой кабинет, до меня доходит, что у меня есть проблема посерьезнее, чем непокорные эльфы. Дверь в мой личный кабинет приоткрыта. Черт.

Мэдди знает. Точно знает, насколько я одержим.

Про себя я стону, но в конце концов она должна была это понять. Может быть, лучше сделать это все открыто, сейчас. Черт, может быть, увидев, насколько я чертовски предан ей, она смягчит удар, когда узнает, что я потерял роль Санты.

Готовясь к неприятному разговору, я вхожу в кабинет — и обнаруживаю, что он тоже пуст. Впервые начинается настоящая паника.

Но когда я осматриваю комнату в поисках следов нечестной игры, я обнаруживаю, что все так, как я оставил. Ну, почти все.

Поверх стопки писем лежит кольцо. Кольцо Мэдди.

На каком-то уровне я испытываю облегчение оттого, что нет никаких признаков того, что кто-то причинил вред моему ангелу. Но тот факт, что нет никаких следов борьбы, также означает, что она ушла по собственной воле. Она добровольно сняла кольцо. Мое кольцо.

Она не смогла бы оставить более очевидного сообщения, даже если бы написала письмо «Дорогому Джону». Но ускользнуть из моего офиса и оставить кольцо — довольно явный признак того, что она не намерена писать еще одно гребаное письмо Санте.

Чувствуя себя так, словно меня вспорол эльф-садист, я засовываю кольцо в карман и возвращаюсь в главный офис. Когда я наливаю себе выпить, чтобы притупить боль, раздается стук в открытую дверь моего кабинета. Не дожидаясь приглашения, северный олень подходит к бару и наливает себе мой скотч.

— Какого черта тебе нужно, Блитцен?

Мой самый старый друг хмурится.

— Ну, я пришел в надежде, что ты познакомишь меня с девушкой, о которой все говорят, и что из-за нее Рождество испорчено. Но судя по твоему хмурому выражению лица…

Вздыхая, я бросаю кольцо на стойку.

— Слишком поздно.

— Рудольф утверждал, что ты только только сделал предложение. — тихо присвистнув, он качает головой. — Хочу ли я вообще знать, как ты все так быстро испортил?

Я собираюсь послать его к черту, но в ответ на его вопрос что-то щелкает.

— Я убил ее веру в Рождество. — признаю я поражение.

Блитцен поднимает руку.

— Эй, спокойно, приятель. Ходят слухи, что ты влюбился в цыпочку, которая каким-то образомвсе еще была в списке верующих, несмотря на то, что была взрослой. Эльфы не врут, не так ли? Эта цыпочка легальна?

Я закатываю глаза.

— Я не извращенец, придурок. Мэдалин двадцать два.

— Остынь. Я хотел сказать, что эта женщина, несмотря на то, что она взрослая и не имеет права вступать в синдикат, все еще верит. Неужели ношение красного костюма сделало твое эго таким хреновым, что ты думаешь, что твоей жалкой задницы достаточно, чтобы сокрушить этот уровень фанатизма?

Игнорируя его оскорбление, я качаю головой.

— Ты не понимаешь. Я знаю Мэдалин Марсден. Ее вера в Санту сильнее, чем вера большинства людей в Бога. Рождество — это ее гребаная религия.

— Подожди. Что это? Потому что минуту назад ты утверждал, что уничтожил эту веру.

— Это сделал я! — я со стуком ставлю стакан на стойку. — Если Мэдди бросила меня, это означает, что она перестала верить в Санту. Другого объяснения нет.

Он поднимает бровь.

— Это она тебе сказала?

— Она нихрена мне не сказала. Она просто, блядь, улизнула из моего офиса, пока я встречался с советом директоров, и оставила борьбу позади. Так что, если ты спросишь меня, это довольно очевидно.

— Что ж, есть достаточно простой способ уладить это. — говорит Блитцен мягким голосом. — Просто проверь экраны наблюдения. Если ты прав, ее на них не будет.

— Прекрасно. Если это то, что нужно, чтобы ты наконец-то отстал от моей жизни.

Вздыхая, я достаю телефон. Открываю приложение наблюдения и набираю код для ленты новостей Мэдди. Но вместо неизбежного черного квадрата экран заполняет заплаканное лицо моего ангела.

— Я же тебе говорил. — говорит Блитцен, заглядывая мне через плечо, слишком самодовольным тоном. — А теперь прекрати стоять и пялиться, как какой-то извращениц, и иди сражаться за свою девушку.

Великолепное платье, которое мне подарил Ник, не подходит для холодного декабрьского ветра. В лагере и в санях платье было прекрасным. Даже во время короткой поездки от посадочной площадки до служебного лифта я не обратила внимания на его непрактичность, потому что Ник накинул мне на плечи свой пиджак.

Но когда я уныло иду по улице, обтягивающее платье служит лишь напоминанием о том, как я одинока. Одинокая, беспомощная и глупая.

Потому что где моя сумочка? Та, в которой мой бумажник и ключи? Она все еще в доме моих родителей в Скарсдейл. Другими словами, в часе езды от города.

Барри и мои родители — единственные люди, у которых есть запасные ключи от моей квартиры. Мои родители слишком далеко, чтобы помочь, и мысль о том, что Барри увидит меня в таком состоянии, вызывает у меня тошноту.

Мысленно я пробегаюсь по списку своих друзей и пытаюсь вспомнить, кто планировал остаться в городе на Рождество. Они не смогут помочь мне попасть в мою квартиру, но они, по крайней мере, дадут мне где переночевать.

Но потом я понимаю, что это тоже не сработает. Потому что мой телефон? Он тоже все еще в Скарсдейл. Я запомнила ровно два номера: Барри и моей мамы. Я даже не знаю наизусть номер папы. Звонить кому-либо из них — это не вариант.

Даже если бы я смогла каким-то образом найти один из все более редких таксофонов в городе, я ни за что не позвонила бы Барри.

О чем я думала, убегая, никому не сказав, куда направляюсь? Разумнее всего было бы найти ту эльфийку, помощницу Ника, и попросить ее помочь мне вернуться в дом моих родителей. Или, по крайней мере, помочь мне найти способ проникнуть в мою собственную квартиру.

Однако эта мысль даже не приходила мне в голову. И, честно говоря, если бы это было так, хватило бы у меня смелости попросить ее — или кого-то из Polar Enterprises о помощи? Она довольно ясно дала понять, насколько низкого мнения обо мне эльфы.

Эльф, которого Ник попросил охранять меня, даже не задержался поблизости. Абсолютно никто не пытался помешать мне уйти. Да и с чего бы им это делать? Вероятно, они испытывали облегчение, избавившись от девушки, которая портила Рождество.

Ох, Барри был прав.

Я избалованная, эгоистичная девочка. Я чуть не разрушила жизнь Ника, а теперь собираюсь замерзнуть до смерти, потому что я слишком тупа, чтобы жить.

Но потом я прохожу мимо швейцара, отказывающего бездомному во входе в многоквартирный дом, и меня поражает, насколько я действительно глупа и неблагодарна. Эту сцену я, наверное, наблюдала сотни раз и никогда по-настоящему не задумывалась дважды.

Но сейчас?

Ну, во-первых, это положит конец моей вечеринке жалости. Да, ситуация отстойная. Но моя жизнь могла быть намного хуже. И все же это вторая вещь, которую я осознаю, которая заставляет меня пинать себя за то, что я такой тупой. Может, у меня и нет ключа от своей квартиры, но мне не придется вламываться. Все швейцарцы, работающие в моем здании, знают меня. Кто-нибудь пустит меня и возьмет запасной ключ у управляющего зданием.

Все, что мне нужно сделать, это пройти еще тридцать кварталов.

Осознание этого портит мне настроение, но я заставляю себя продолжать идти. Конечно, теперь, когда у меня есть план, как решить проблему с поиском убежища, мои мысли неизбежно возвращаются к Нику.

Уйти от него, вернуть то кольцо было самым трудным, что я когда-либо делала. Но разве у меня был выбор, когда я поняла, чего ему будет стоить женитьба на мне? Во что это обойдется миру?

Эльфийка ясно дала понять, насколько это было бы эгоистично. Она сказала, что он был лучшим Сантой, который у них когда-либо был. Как я могла просить его отвернуться от этого, просто чтобы быть со мной?

Я никто. Эльфийка ясно дала это понять. Она назвала меня эгоистичным ничтожеством. И хотя ее слова задели, в них была правда. Потому что на самом деле, что я сделала со своей жизнью?

Ничего, вот что.

Я просто избалованная маленькая девочка, которая после колледжа довольствовалась тем, что плыла по течению, и позволила своим родителям платить за все. У меня даже никогда не было настоящей работы.

Нет, Нику лучше без меня.

Точка наблюдения Мэдди на карте зовет меня. Я до сих пор не знаю, заговорит ли она со мной, но Блитцен прав. Тот факт, что она не исчезла из системы, доказывает, что, по крайней мере, она все еще верит.

Я должен попытаться. Я не могу позволить ей просто взять и уйти. Даже если на этот раз придется похитить ее против ее воли.

Когда я появляюсь на тротуаре перед ней, я не даю ей второго шанса убежать. Обнимаю ее и переношу в свой нью-йоркский пентхаус.

Ощущение ее в моих объятиях, после того как я думал, что никогда больше не обниму ее, перечеркивает речь, которую я отрепетировал. Прижимая ее к себе крепче, цепляясь за нее так, словно я тону, я прижимаюсь губами к ее губам.

И да поможет мне Бог, но она тает в моих объятиях, отвечая на поцелуй так, что кажется, она тоже тонет.

Не выпуская ее, не прерывая поцелуй, я вожусь со своими штанами, пока не высвобождаю член. Мы падаем на пол, языки соприкасаются, наш поцелуй становится все более отчаянным. Обезумев, я задираю ей юбку, срывая с нее нижнее белье, испытывая потребность быть внутри нее.

Потому что она нужна мне, мне нужно заявить на нее права, мне нужна уверенность в том, что она моя.

Она обхватывает ногами мои бедра, когда я проскальзываю в нее, пятки упираются мне в спину, когда она подталкивает меня глубже. Входя в нее, я наконец прерываю поцелуй и смотрю ей в глаза.

— О чем, черт возьми, ты думал, ангел? Убегаешь от меня? Оставляешь свое кольцо? Пугаешь меня вот так? — я подчеркиваю каждый вопрос резким толчком бедер.

Она смотрит на меня со слезами на глазах.

— Рождество слишком много значит для меня, чтобы намеренно портить его. Санта слишком много значит. — ее пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня для нового поцелуя.

Когда мы вынуждены, наконец прерваться, чтобы глотнуть воздуха, она продолжает, задыхаясь.

— В мире так много тьмы. Как я могу эгоистично оставить один из его немногих ярких огоньков при себе? И как только эльф объяснил о контракте…

Она ушла, потому что думала, что спасает Рождество? Не потому, что ей была противна моя одержимость?

На этот раз я целую ее — но на этот раз мягче, с большей утонченностью, теперь когда моя паника начинает утихать. Мэдди стонет мне в рот, когда я просовываю руку между нами и потираю ее клитор.

А потом остается только наше обоюдное удовольствие, медленно нарастающий экстаз, который в конце концов захлестывает нас обоих. Содрогаясь, я кончаю в нее, когда она выкрикивает мое имя.

Я падаю на ковер рядом с ней. Но по мере того, как туман нашего неистового совокупления рассеивается в моем сознании, я прокручиваю в голове то, что только что сказала мой ангел, я чувствую как растет мой гнев.

Он направлен не на Мэдди, а…

— Какой эльф подошел к тебе? Кто рассказал тебе о контракте? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Мэдди морщится.

— Не злись на нее. По крайней мере, если она говорила правду.

— Какой эльф, Маделин?

— Она говорила правду, не так ли? — спрашивает Мэдди грустным голосом.

— Технически, да. — я вздыхаю. — Но если это была та стерва, о которой я думаю, она вероятно, исказила это, чтобы манипулировать тобой и заставить делать именно то, что ты сделала.

— Осторожнее с теми, кого называешь сукой. — говорит Меррин, выходя из лифта. — Или я не расскажу тебе о пункте «Миссис Клаус».

Ругаясь, Ник натягивает на меня платье. Подтягивая штаны, он вскакивает на ноги. Я встаю медленнее, слова эльфа насмехаются надо мной. Измена Барри была унизительной, но открытие того, что уже есть миссис Клаус, потрясает основы всего, во что я когда-либо верила.

— Миссис Клаус? Ты уже женат?

— Нет, я блядь не…

— Остынь. — говорит эльфийка, прерывая его. — Я произнесла «Миссис Клаус» с буквой «е», глупая девчонка.

— О чем, черт возьми, ты говоришь, Меррин? — огрызается Ник.

Эльфийка — Меррин — присаживается на краешек стула и жестом приглашает нас сесть на диван. Поскольку Ник все еще выглядит достаточно взбешенным, чтобы задушить ее, я беру его за руку и тащу к дивану.

— Пойдем. Мы должны хотя бы послушать, что она хочет сказать. — говорю я ему, не выпуская его руку.

Ник не отвечает, но сжимает мою руку, давая мне надежду, что он по крайней мере, выслушает эльфа.

Меррин закатывает глаза.

— Если бы Ники бой потрудился полностью прочитать Рождественский контракт, прежде чем отдать свою душу синдикату, он бы все знал.

— Знал что, скажи на милость? — спрашивает Ник сквозь стиснутые зубы.

— Синдикат проверял тебя, придурок. Ну, хорошо, технически мы проверяли ее. И она удачно сдала экзамен. Твоя девушка — это настоящая находка.

Я смотрю на Ника.

— Ты хоть понимаешь, о чем она говорит?

— Ни в малейшей степени. Объясни, эльф.

— Если бы я уже не знала, насколько ты безумен, когда дело касается этой женщины, я бы избила тебя за то, что ты так со мной разговариваешь. — Меррин качает головой. — В Рождественском контракте на самом деле не указано, что Санта Клаусы не могут влюбиться — только то, что они не могут влюбиться в женщину, которая не соответствует требованиям, изложенным в пункте «Миссис Клаус», который был добавлен после того, как несколько Санта Клаусов выбрали крайне неподходящих жен. Это сохраняет рождественскую магию сбалансированной. Чистой.

В глазах Ника вспыхивает огонек понимания, но я все еще в полной растерянности.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Когда Ник стал Сантой, он получил доступ к могущественной магии. Древняя магия, которая тесно переплетена с его эмоциями. В то время как для того, чтобы быть эффективным Сантой, требуется определенная степень честолюбия, жестокости и безжалостности, миссис Клаус разделяющая эти черты, была бы настоящей катастрофой. Синдикат не может рисковать тем, что Санта поддастся навязчивой идее с кем-то, кто повернет это в свою пользу. Излишне говорить, что в наши дни очень немногие рождаются с чистотой сердца, соответствующей требованиям этого пункта.

— Короче говоря, ангел, Меррин только что подтвердила то, что я уже знал. Ты чертовски идеальна.

— Подожди. — я поднимаю руку. — Ты хочешь сказать, что мы можем пожениться? Мы можем быть вместе без того, чтобы ты потерял работу?

— Чувак, Ник, ты действительно нашел невинную, не так ли? — эльфийка смотрит на меня оценивающе, как будто я какое-то редкое животное, о котором она слышала, но не верила в существование. — И ты явно не объяснил ей, как работает синдикат. Смелый выбор.

— У меня не было возможности. — отвечает он оборонительным тоном.

— Ничто из того, что он мог бы сказать, не заставило бы меня любить его меньше. — протестую я.

— Что ж, это радует. — Меррин подмигивает. — Потому что, да, вы можете пожениться с полного благословения синдиката. Но если ты решишь не выходить замуж за этого большого болвана, что ж…скажем так, синдикат будет вынужден заставить тебя замолчать. Навсегда.

И с этим зловещим заявлением она исчезает. Глядя на наши переплетенные пальцы, я мысленно проигрываю ее слова, которые прозвучали ужасно похоже на угрозу…

Словно прочитав мои мысли, Ник притягивает меня к себе на колени. Обнимая меня, он зарывается лицом в мои волосы. Вздыхая, я позволяю себе раствориться в нем, благодарная за утешение.

Но ее слова все еще раздражают меня, поэтому через мгновение я наконец спрашиваю:

— Ты думаешь, она это имела в виду?

— Что ты идеальная миссис Клаус?

Прижимая меня крепче, он покусывает мочку моего уха.

— Конечно, она, блядь, имела в виду именно это. Ты практически совершенна во всех отношениях.

Слои одежды между нами не скрывают его возбуждения. Сквозь мягкий шелк моего платья и более плотный материал его брюк я чувствую, как он прижимается ко мне твердым телом.

Но, решив не отвлекаться на обещание еще большего секса, я качаю головой.

— Нет, часть о том, чтобы «заставить замолчать» меня, если я не выйду за тебя замуж.

— Ты, блядь, выходишь за меня замуж. — рычит он. — Это больше не обсуждается.

Извиваясь в его объятиях, я выдерживаю его взгляд, ошеломленная той уязвимостью, которую нахожу в нем. Впервые меня поражает, насколько я властна над этим большим, сильным мужчиной. Это опьяняет, но и немного пугает. Внезапно существование клаузулы «Миссис Клаус» приобретает смысл, особенно учитывая то, что Ник поделился прошлой ночью о том, чего требует его работа.

— Конечно, я выхожу за тебя замуж, Санта.

Я глажу его по щеке, наслаждаясь ощущением его бороды под моей рукой.

— Но я думаю, пришло время тебе точно объяснить, во что я ввязываюсь с этим бизнесом синдиката. Эльфы действительно убивают людей?

Услышав это, он хихикает.

— Не волнуйся, ангел. Она просто издевалась над тобой. Синдикат устраняет только тех, кто находится в списке непослушных.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, он меняет наше положение и лезет в карман. Следующее, что я помню — он надевает кольцо обратно мне на палец с довольной ухмылкой.

Взглянув на кольцо, я тоже не могу удержаться от улыбки. Все это по-прежнему кажется таким сюрреалистичным, но в хорошем смысле этого слова. Как будто все фантазии, которые у меня когда-либо были, внезапно сбылись.

Нет, я все еще не знаю всего о том, как работает синдикат, но я не волнуюсь — не тогда, когда рядом со мной Ник. Потому что с тех пор, как я была маленькой девочкой, я всегда знала один факт и ни разу не усомнилась в нем: с тобой не может случиться ничего плохого, когда ты сидишь на коленях у Санты.

Когда сани приземляются в Калгари, я неохотно высвобождаюсь из объятий жены. Хотя Мэдди никогда бы не пожаловалась на мою работу, я чувствую ее разочарование. Последние несколько остановок заняли больше времени, чем планировалось, а это значит, что технически сегодня Рождество. Годовщина нашей свадьбы.

Потому что, как только Меррин объяснила пункт о «Миссис Клаус» я настоял на том, чтобы сделать это официальным в тот же день.

Что я могу сказать? Учитывая, как много Рождество значит для Мэдди, это просто казалось правильным.

К сожалению, я не учел, что это будет означать, что наша годовщина всегда будет приходиться на один день, когда я не смогу отпроситься с работы. Как и каждый год, Мэдди предпринимает отважные попытки скрыть свою печаль, но за последние пять лет связь между нами только окрепла.

Мой ангел ничего не может скрыть от меня.

— Это последняя остановка, любимая. — обещаю я, украдкой целуя ее еще раз, прежде чем выйти из саней.

И это действительно последняя остановка в моей жизни. Я еще не сказал Мэдди. Я приберег объявление для сегодняшней вечеринки. Но одиннадцать месяцев назад я предупредил совет директоров, что это будет последний раз, когда я надену красный костюм.

Как только дверца саней закрывается, я резко стучу в окно кабины. Мгновение спустя стекло опускается, и Дэшер передает мне мой «Глок».

До появления Мэдди я держал стойку с оружием в задней части саней. Но с тех пор, как она начала путешествовать со мной — а это было в каждый канун Рождества, начиная с того первого — я держал ее в кабине пилота.

О, мой ангел не глупый. Она не совсем наивна и осведомлена о некоторых менее приятных аспектах моей работы. Но я пытался оградить ее от самого худшего.

Горя нетерпением вернуться к своей жене, я быстро и эффективно наношу свой последний удар. Однако это все равно занимает больше времени, чем мне бы хотелось, особенно без помощи эльфа для маскировки.

Но, несмотря на то, что Меррин и Мэдди стали большими подругами, я предпочитаю, чтобы в санях были только я и моя жена. Поэтому я убедил правление, что было бы эффективнее позволить Меррин иметь свои собственные сани и управлять второй упряжкой. Но правда в том, что мне просто чертовски трудно держать свои руки подальше от Мэдди.

Когда я вернусь на крышу, мне не терпится продолжить с того места, на котором мы остановились. Можно подумать, что после стольких лет мое желание несколько поутихло. Но все было с точностью до наоборот.

Я не могу насытиться своей женой.

Обычно она такая же ненасытная, как и я. Но когда я забираюсь обратно в сани, порыв холодного воздуха от открывающейся двери не нарушает ее сна.

Я хмурюсь. Да, это была долгая ночь. Но это не похоже на нее — засыпать, когда я все еще не закончил с ней — и я полностью рассчитывал на то, что моя жена испытает еще несколько оргазмов, прежде чем сани коснутся Северного полюса.

Хотя, по общему признанию, работа в последнее время сильно занимала ее. Моя Мэдди всегда питала слабость к благотворительности, но статус миссис Клаус, похоже усилила ее бескорыстие. Я осторожно укрыл ее одеялом, решив, что она заслужила свой сон.

Работа, которую она выполняет с нашим фондом, действительно вдохновляет. Я хотел бы заявить, что благотворительность для детей — моя собственная идея, но это все Мэдди. Ей нужно было куда-то направить свою энергию, помимо наших отношений. И поскольку у нас до сих пор не было детей…

Вина за это давит на меня каждый день. Потому что я знаю, как сильно она хочет детей, и из нее получится чертовски хорошая мать. И не то чтобы я тоже этого не хотел. Я ничего так не хочу, как создать семью с самой удивительной женщиной на планете.

Но когда Мэдди увидела, сколько моего времени требует синдикат, она предложила отложить создание семьи до тех пор, пока моя нагрузка не станет менее сумасшедшей. Я неохотно согласился, у меня не хватило духу сказать ей, что моя рабочая нагрузка никогда не станет легче. По крайней мере, не до тех пор, пока я все еще был Сантой.

Несмотря на мое согласие, я обязательно напоминаю ей каждые несколько месяцев, что если ей надоест ждать, она может в любой момент передумать. Потому что, хотя моя работа требовательна, я бы сделал все, чтобы Мэдди была счастлива. Это моя цель в жизни — дать ей буквально все, что она захочет.

Но она утверждает, что фонд удовлетворяет ее. Она говорит, что ей не нужны собственные дети, когда есть так много других, которым она может помочь.

Я не верю ей ни на секунду. Моя жена ужасная лгунья. За эти годы она доказала, что ее озорство на самом деле ограничивается спальней. Не то чтобы я жаловался…

— Посадка разрешена, босс.

Голос Дэшера наполняет каюту. Он не тихий северный олень. Но Мэдди по-прежнему не шевелится. Даже когда сани приземляются и я подхватываю ее на руки.

Черт, надеюсь, она не заболела чем-нибудь.

Но радостные крики собравшихся эльфов, когда мы выходим из саней, наконец-то приводят ее в чувство.

— Мне так жаль. Я не хотела засыпать. — говорит она, подавляя зевок.

Решив, что проверка списка может подождать, я переношу нас прямо в нашу комнату и кладу ее на кровать, прежде чем ответить.

— Тебе никогда не нужно извиняться, любимая. Но, признаюсь, я беспокоюсь. Мы вызовем врача утром.

К моему удивлению, Мэдди краснеет.

— В этом нет необходимости.

Я хмурюсь.

— Это не обсуждается. Ты ужасно уставшая в последнее время. Слишком уставшая. Ты слишком много работала, и это должно прекратиться.

— Ник, я в порядке… — говорит она, не глядя мне в глаза.

Я глажу ее по волосам.

— Что ты недоговариваешь, любимая?

— Я хотела сделать тебе сюрприз сегодня вечером на нашей вечеринке. — говорит она, наконец-то встречаясь со мной взглядом. — Но ты помнишь тот день, когда ты сделал мне предложение, и я спросила, все ли ты знаешь обо мне?

Неуверенный, к чему это ведет, я киваю.

— Ну, тогда может, и так, но твоя наблюдательность иссякает, дорогой. Я перестала принимать противозачаточные таблетки три месяца назад.

— Ты хочешь сказать…

— Я беременна, Ник. Мы беременны. Я знаю, это будет нелегко с твоими рабочими часами, но…

Я прервал ее поцелуем.

Когда мы наконец прикрываемся, чтобы подышать свежим воздухом, я говорю:

— Все будет хорошо, ангел. Я взволнован. В экстазе. Я могу придумать только один рождественский подарок, который мог бы превзойти этот, и ты уже подарила его мне много лет назад.

— Я так боялась, что ты расстроишься.

Я качаю головой.

— Вовсе нет.

— Но твоя рабочая нагрузка…

— Ты не единственная, кто планировал неожиданное объявление во время нашей вечеринки. — признаю я. — Я ухожу на пенсию. Это была моя последняя пробежка в канун Рождества.

— Но Рождество…

— Будет продолжаться так же, как и всегда. Синдикат больше, чем отдельный человек. Ты, конечно, уже поняла это? У меня была более длительная пробежка, чем у большинства. Человеком в красном может стать кто-то другой. Рождество пройдет прекрасно и без меня.

Мэдди качает головой. Затем, к моему удивлению, она хихикает.

— Что тут смешного, шалунья?

— Теперь тебе придется преследовать меня старомодным способом, без помощи целой группы наблюдения.

— Нет. Боюсь, что нет.

— Но ты сказал…

— Я сказал, что вешаю шляпу Санты. Почетные эльфы по-прежнему имеют полный допуск к секретной информации. Во всяком случае, это даст мне еще больше времени отслеживать твои перемещения. И это чертовски хорошо, я явно сбивался с пути.

— Ты правда думаешь что это твое решение? А не потому что я такая хитрая?

— Ты ужасная лгунья, любимая. — говорю я, затем целую ее, прежде чем добавить: — И мне это в тебе нравится. Если бы ты не была такой хорошей, ты бы никогда не соответствовала требованиям статуса «Миссис Клаус.

Услышав это, она надувает губы.

— Я не всегда хороша. Я имею в виду, что на этот раз я успешно солгала тебе.

— Верно. — говорю я задумчивым голосом. — Это было очень неприлично.

Она кивает.

— Очень, очень непослушная. Ты должен обязательно наказать меня.

— Но ребенок…

— В настоящее время имеет размер мармеладки. Пожалуйста, не начинай обращаться со мной так, будто я сделана из тонкого стекла, только потому, что я беременна, Ник.

Я качаю головой.

— Если что-нибудь случится с тобой или с ребенком, я никогда себе этого не прощу.

— Ладно, я не хотела признаваться в этом, но я спросила своего врача, и она сказала, что все будет в порядке.

— Ты сказала своему врачу, что мы…

Покраснев, она кивает.

— Это было очень неприлично, Мэдалин.

— Я знаю. — моя жена улыбается. — Тебе придется отшлепать меня, Санта.