Irwin Shaw

SHORT STORIES: FIVE DECADES

© Irwin Shaw, 1939, 1941, 1942,1949, 1952, 1954, 1969

© Перевод. В. Вебер, 2022

© Перевод. И. Доронина, 2022

© Перевод. Г. Косов, наследники, 2022

© Перевод. Т. Перцева, наследники, 2022

Эдди Барнс задумчиво взирал на горы-исполины Адирондак, жарившиеся на раскаленном летнем солнце. Одновременно он прислушивался к монотонным звукам гамм: братец Лоренс с утра мучает пианино: раздватричетырепять, раздватричетырепять, раздватричетырепять… Как же хочется обратно, в Нью-Йорк!

Эдди улегся на живот в разросшуюся траву газона перед домом и, осторожно сдирая лоскутки кожи с облупившегося носа, уставился на кузнечика, одуревшего от солнца и качавшегося на выцветшем стебельке травы прямо перед его лицом. Потом лениво протянул руку, поймал насекомое.

— Дай медка, — прошелестел он. — Дай медка, или жизнь коротка…

Но кузнечик поджал лапки и не двигался, сонный, безразличный к собственной судьбе. Эдди, брезгливо поморщившись, отбросил его. Кузнечик нерешительно подпрыгнул, подлетел, снова уцепился за стебелек и застыл, слегка покачиваясь на легком ветерке. Эдди перевернулся на спину и стал смотреть в высокое голубое небо.

Деревня! Ну почему все так стремятся на природу… Что, должно быть, творится сейчас в Нью-Йорке, какая суета, толкотня на чудесных, раскаленных улицах, какие приключения, сколько радости и счастья, когда, тяжело дыша, весь в поту, скачешь по мостовой, увертываясь от грузовиков, трамваев, детских колясок! А окрики, грубые, шутливые, оглушительные… какой чудесный смех у выкрашенной в красный цвет лавчонки, где продается лимонное мороженое по два цента за двойную порцию, истинный нектар для человека в пятнадцать лет.

Эдди рассеянно осмотрелся. Кругом все те же молчаливые вечные гранитные великаны. Да еще деревья и птицы. Вот и все.

Эдди вздохнул, терзаемый мыслями о недоступном наслаждении, встал, подошел к окну, за которым Лоренс хмуро барабанил по клавишам: раздватричетырепять.

— Лоррррренс, — позвал Эдди, прокатывая «р» так, что щекотало в носу. — Лоррренс, ты вонючка.

Но тот даже не поднял глаз. Пальцы тринадцатилетнего мальчишки, все еще по-детски пухлые, били по клавишам раздватричетырепять с раздражающей точностью. Он был талантлив, одержим своим призванием и твердо знал, что в один прекрасный день на сцену Карнеги-Холла выкатят концертный рояль. Лоренс выйдет и вежливо поклонится публике под гром аплодисментов, а потом сядет, откинет фалды фрака и возьмет первый аккорд, а мужчины и женщины, слушая его, будут плакать, смеяться и вспоминать свою первую любовь. Поэтому его пальцы вздымались и опускались вверх-вниз, набирая силу в ожидании великого дня.

Эдди еще немного задержался у окна, наблюдая за братом, вздохнул и завернул за угол дома, где ворона сонно клевала семена редиса, посаженного Эдди три дня назад в приступе тоски. Он швырнул в нахалку камнем, и та, бесшумно перелетев на ветку дуба, стала дожидаться, пока враг уберется. Эдди не поленился повторить процедуру. Ворона перебралась на другую ветку. Эдди, разозлившись, замахнулся, но птица проигнорировала его. Тогда он поднял ногу, подражая размашистым движениям Карла Хаббелла, и попытался достать ворону, почти задев ветку. Птица без особенной спешки переместилась ближе к стволу. Эдди, теперь уже в стиле рваных ритмов Диззи Дина, с головокружительной скоростью нанес удар, но промахнулся, а ворона даже головы не повернула. Что же, всякое бывает когда действуешь впопыхах.

Эдди нашел подходящий круглый камешек и умело, как настоящий профессионал, потер его о задний карман. Потом оглянулся, чтобы ввести в заблуждение противника, и напрягся, ожидая сигнала. Эдди Хаббелл Дин Мунго Феллер Феррелл Уорник Гомес Барнс[1] поднял ногу и выдал свой знаменитый правой. Ворона неспешно снялась с ветки и неохотно улетела.

Эдди подошел к грядкам, потыкал носком ботинка в разворошенную землю и присмотрелся к семенам редиса. Похоже, ничего особенного с ними не случилось. Так и лежали на земле, голые, на тех же местах, куда он их бросил. Ни зелени, ни корней, ни редиски. Ничего. Зря он решил податься в фермеры. Пакетик семян стоил целый дайм[2], а теперь получается, что вороны угощаются за его денежки! А дайм ему пригодился бы, да еще как! Сегодня у него свидание!

— Я иду на свидание, — объявил он вслух, наслаждаясь каждым звуком, и отодвинулся в тень беседки, увитой виноградом, чтобы хорошенько об этом поразмыслить. Усевшись на скамейку под прохладными разлапистыми листьями, он стал думать. До этого у него ни разу в жизни не было свидания. И в кармане лежало всего тридцать пять центов. Правда, этого должно хватить для любой девушки, но не купи он семена редиса, имел бы сейчас сорок пять центов и был бы готов к любым непредвиденным обстоятельствам.

— Чертова ворона, — пробормотал Эдди, вспомнив хищный клюв, выбиравший из земли его семена.

Вот уже который раз он удивлялся собственной ловкости. Как же это ему удалось в два счета назначить свидание? Теперь же все стало ясно. Внезапность. Быстрота и натиск. Ты подплываешь к девушке, лениво лежащей на плотике посреди озера, смотришь на нее, такую пухленькую в голубом купальнике, а она поднимает на тебя серьезные глаза, в которых отражаешься ты, блестящий от воды, с цыплячьей безволосой грудью, и тут тебя внезапно прорывает:

— Похоже, ты не особенно занята завтра вечером, верно?

Ты сам не знаешь, с чего вдруг завел этот разговор, зато она сразу все понимает:

— Ну да, Эдди, так и есть. Часиков в восемь, ладно?

А ты, кивнув, срываешься обратно в воду. Дело сделано.

И все же эти семена редиса — воронья еда, этот лишний десятицентовик…

Из дома вышел Лоренс, очень чистенький и прилизанный в шортах цвета хаки и белой рубашечке. Он сел рядом с Эдди, непрерывно работая пальцами.

— Ужасно хочется клубничного мороженого с содовой, — вздохнул брат.

— Деньги есть? — с надеждой поинтересовался Эдди.

Лоренс покачал головой.

— Значит, никакого мороженого с содовой, — заключил Эдди.

Лоренс серьезно кивнул.

— А у тебя? — в свою очередь, спросил он.

— Кое-что имеется, — осторожно ответил Эдди и, сорвав виноградный лист, смял его в ладонях и стал критически разглядывать.

Лоренс ничего не сказал, но Эдди ощутил напряжение, растущее, словно опухоль.

— Нужно экономить, — резко пояснил он. — Иду на свидание, а в кармане всего тридцать пять центов. Откуда мне знать, вдруг ей взбредет в голову попросить банановый сплит[3]!

Лоренс снова кивнул в знак того, что все понимает, но уголки рта опустились, и печаль приливной волной омыла его лицо.

Они долго сидели в неловком молчании, прислушиваясь к шелесту виноградных листьев.

— Пока я упражнялся, — вдруг выпалил Лоренс, — все время думал: хочу клубничное мороженое с содовой, хочу клубничное мороженое с содовой…

Эдди резко вскочил.

— А-а-а, пойдем-ка отсюда. Прогуляемся к озеру. Может, там кого встретим.

Они молча направились через поля к озеру. Лоренс продолжал механически сгибать и разгибать пальцы.

— Да прекрати же! — прикрикнул Эдди. — Не надоело?

— Но это полезно для пальцев. Расслабляет.

— Меня от тебя тошнит.

— Ладно, — согласился Лоренс, — не буду.

Они снова тронулись в путь. Лоренс едва доставал Эдди до подбородка, худенький, аккуратный, с темно-рыжими волосами, откинутыми назад с высокого розового лба. По пути он насвистывал, и Эдди слушал брата с плохо скрытым уважением.

— Неплохо, — признал он. — Совсем неплохо.

— Это из второго фортепьянного концерта Брамса, — сообщил Лоренс, на секунду прерывая свист. — Легкая мелодия.

— Ну и надоел ты, — пробормотал Эдди, — как чирей в заднице.

На озере не было ни души. Плоское, невозмутимо спокойное, оно простиралось на многие мили, как огромная голубая чаша. На другом берегу темнел лес.

— Никого, — удивился Эдди, глядя на неподвижный плотик на воде. — Вот и хорошо. Вечно здесь народу до чертиков.

Он внимательно обшаривал глазами каждый уголок, вплоть до самых дальних.

— Как насчет того, чтобы покататься на лодке? — осведомился он.

— Но у нас нет лодки, — резонно возразил Лоренс.

— Я тебя не об этом спрашиваю. Хочешь поработать веслами?

— Неплохо бы, но у нас…

— Заткнись! — перебил Эдди и, взяв Лоренса за руку, повел сквозь высокую траву к самой кромке воды, где была пришвартована старая плоскодонка. Вода лизала высокие борта, выкрашенные красной, выцветшей от времени краской. На дне лежала пара тяжелых весел.

— Прыгнешь, когда прикажу, — бросил Эдди.

— Но она чужая.

— Ты хочешь покататься или как?

— Да, но…

— Тогда прыгай, когда дам знак.

Лоренс предусмотрительно снял сандалии и носки, пока Эдди сталкивал лодку в воду.

— Давай! — позвал Эдди.

Лоренс прыгнул. Лодка заскользила по гладкой поверхности. Эдди старательно греб, пока они не выбрались из тростника.

— Ничего, а?

Эдди нажал на весла.

— Чудесно! — с энтузиазмом отозвался Лоренс. — Так мирно, спокойно.

— А-а-а, — отмахнулся брат, — ты и выражаешься, как пианист.

Он продолжал грести, пока не устал, а потом предоставил лодке качаться на волнах, а сам лег и, болтая в воде рукой, стал думать о наступающем вечере.

— Вот бы меня увидели дружки с Семьдесят третьей улицы, — вздохнул он, — не поверили бы, как ловко я управляюсь с этой дряхлой развалиной.

— Все было бы чудесно, — поддакнул Лоренс, убирая ноги подальше от воды, скопившейся на дне, — если бы мы знали, что, выйдя из лодки, отправимся покупать клубничное мороженое с содовой.

— Почему бы тебе не подумать о чем-нибудь другом? Вечно ноешь! Неужели не надоело?

— Нет, — признался Лоренс, немного поразмыслив.

— На вот, возьми! — крикнул Эдди, подтолкнув весла поближе к брату. — Греби. Может, отвлечешься немного.

Лоренс нехотя схватился за рукояти.

— Это вредно для рук, — объяснил он, послушно налегая на весла. — Пальцы немеют. Гибкость пропадает.

— Смотри, куда правишь! — нетерпеливо заорал Эдди. — Кружимся на одном месте! Какой, к черту, смысл вертеться юлой?

— Лодка сама так идет, — пояснил Лоренс, стараясь изо всех сил. — Что я могу поделать, когда это само собой получается?

— Пианист. Настоящий пианист, ни дать ни взять. Отдай весла!

Лоренс с благодарным вздохом подчинился.

— При чем тут я, если лодка вертится? Так уж она сделана, — не сдавался он.

— А-а-а, заткнись, — прошипел Эдди, бешено работая веслами. Лодка ринулась вперед, разрезая носом вспенившиеся волны.

— Эй, там, на лодке! Эй! — окликнул кто-то.

— Эдди, — прошептал Лоренс, — там кто-то орет.

— Давай сюда, пока я не выколотил пыль из твоих штанов! — продолжал мужчина. — Немедленно верните мою лодку!

— Он хочет, чтобы мы отдали ему лодку, — перевел Лоренс. — Должно быть, она принадлежит ему.

— Да неужели?! — саркастически фыркнул Эдди и, обернувшись, крикнул мужчине, лихорадочно махавшему руками: — Ладно-ладно, так и быть, вернем мы тебе твою посудину! Не трясись!

Мужчина от злости даже подпрыгнул.

— Да я вам головы оторву! — взвизгнул он.

Лоренс нервно вытер нос.

— Эдди, почему бы нам не причалить к другому берегу и не вернуться домой пешком?

Эдди презрительно посмотрел на брата и сплюнул.

— Ты что, трусишь?

— Нет, — нерешительно возразил Лоренс, — но зачем нам лишние неприятности?

Вместо ответа Эдди сильнее налег на весла. Лодка полетела по воде. Лоренс, прищурившись, рассматривал быстро приближавшуюся фигуру незнакомца.

— Он настоящий верзила, Эдди! Ты никогда не видел такого великана. И, похоже, он здорово зол. Может, нам не следовало брать эту лодку? Может, ему не нравится, когда люди катаются на его лодке? Эдди, ты меня слышишь?

Эдди последним героическим усилием добрался до берега. Днище с ужасным скрежетом проехалось по придонной гальке.

— О Господи, — охнул мужчина, — моей лодке конец!

— Вовсе нет, мистер, ничего страшного, — заверил Лоренс. — Больше шума, чем дела. Ей это не повредит.

Мужчина одной рукой схватил мальчика за шиворот и выволок на землю. Лоренс не соврал: тот оказался настоящим великаном, с заросшей щетиной физиономией, двойным подбородком и мускулистыми, покрытыми волосами лапами. Рядом стоял пацан лет тринадцати, судя по сходству, его сын, тоже не в лучшем настроении.

— Дай ему, па! — завопил он. — Врежь как следует!

Мужчина принялся трясти Лоренса, слишком взбешенный, чтобы говорить.

— Значит, ничего страшного? Больше шума, вот как? — загремел он наконец. — Я покажу тебе шум! Покажу тебе «ничего страшного»!

Эдди выбрался из лодки, захватив с собой весло. Он был готов к самому худшему.

— Это нечестно, — заявил он. — Взгляните, насколько вы больше его! Привязались бы к кому-нибудь своих габаритов!

Парнишка азартно подскакивал, в точности как отец:

— Давай я подерусь с ним, па! Я ему покажу! Он с меня ростом. Давай, парень, поднимай кверху лапки!

Фермер перевел взгляд с сына на Лоренса и медленно разжал руки.

— О’кей, — кивнул он. — Покажи ему, Натан.

Натан толкнул Лоренса.

— Пойдем-ка в лес, малыш, — злобно ухмыльнулся он, — там поговорим.

— В глаз, — прошипел Эдди уголком губ. — Дай ему в глаз, Ларри.

Но Лоренс стоял с опущенной головой и рассматривал руки.

— Ну? — поторопил фермер.

Лоренс продолжал медленно сжимать и разжимать кулаки.

— Он не хочет драться, — подначивал Натан. — Ему бы только в чужих лодках раскатывать, а вот отвечать не слишком торопится!

— Ничего подобного, он будет драться, — набычившись, буркнул Эдди и пробормотал себе под нос: — Давай же, Ларри, двинь ему в морду, прямо в хлебальник…

Лоренс по-прежнему не двигался с места, размышляя, казалось, о Брамсе с Бетховеном и далеких концертных залах.

— Он трус, вот кто! — закричал Натан. — Наложил в штаны, как все городские!

— Он не трус, — вскинулся Эдди, в глубине души сознавая, что Натан прав. — Давай же, — велел он, подтолкнув Ларри коленом. — Работай левой! Пожалуйста, Ларри, работай левой.

Но глухой ко всем мольбам Лоренс продолжал стоять столбом, опустив руки.

— Трус! Размазня! — надрывался Натан.

— Ну, — допытывался фермер, — он будет драться или нет?

— Ларри! — возопил Эдди со всем отчаянием пятнадцатилетнего мальчишки, но на Лоренса это ничуть не подействовало. Эдди медленно повернул к дому, коротко бросив: — Не будет он драться. — И пренебрежительно, будто швырнув кость соседской собаке, окликнул: — Эй, ты, идем…

Ларри осторожно нагнулся. Подобрал носки и сандалии и шагнул за братом.

— Погоди-ка! — позвал фермер и, бросившись за Эдди, повернул его к себе лицом. — Я хочу потолковать с тобой.

— Да? — грустно, почти без вызова отозвался Эдди. — Что вам надо, мистер?

— Видишь вон тот дом? — спросил фермер.

— Угу. И что же?

— Это мой дом. Держись от него подальше.

— Ладно, ладно, — устало пробормотал Эдди, мигом забыв о гордости.

— А лодку видишь? — допытывался фермер, тыча пальцем в источник всех неприятностей.

— Вижу, — буркнул Эдди.

— Это моя лодка. И близко к ней не подходи, если не хочешь, чтобы из тебя пыль выколотили.

— Ладно, ладно! Пальцем не дотронусь до твоей поганой лодки! — выпалил Эдди и снова повернулся к Лоренсу: — Пойдем, ты…

— Мокрая курица! Желтопузый[4]! — надрывался от крика Натан, продолжая подпрыгивать, пока они не скрылись из виду.

Дорога вилась среди зеленеющих полей, над которыми стоял запах цветущего клевера. Эдди шагал впереди брата. Лицо оставалось угрюмо-напряженным, уголки губ горько опущены: очевидно, он по-прежнему сгорал от стыда. И почти с наслаждением давил головки клевера, как самую ненавистную на земле гадину, словно хотел навсегда уничтожить зелень, корни, самую почву, в которой они росли.

Лоренс, с низко опущенной головой, так что виднелась только прилизанная макушка, плелся следом с сандалиями в руках, стараясь ступать в следы, оставленные братом.

— Желтопузый, — бормотал Эдди достаточно громко, чтобы слышал идущий позади преступник. — Желтый, как подсолнух! Мой собственный брат! Подумать только! Да я скорее позволил бы себя убить, чем разрешил кому-нибудь так себя назвать! Лучше пусть мне сердце вырвут! Мой собственный брат. Желтый, как подсолнух! Всего разок дать в глаз! Один! Чтобы показать ему… Но он стоит столбом, слушая лай поганца в дырявых штанах! Пианист. Лоррренс! Видать, знали, что делали, когда назвали тебя Лорррренсом! И не смей со мной разговаривать! Я с тобой и словом не обмолвлюсь, пока жив! Лоррренс!

Охваченные глубочайшей, как океан, печалью, не оставившей места для слез, братья добрались до дома, все еще разделенные расстоянием в десять футов… вернее, десять миллионов миль.

Эдди, не глядя по сторонам, отправился в виноградную беседку и растянулся на скамье. Лоренс, с бледным, застывшим лицом, долго смотрел вслед брату, прежде чем войти в дом.

Лежа на скамейке лицом вниз, совсем близко к черной жирной земле, Эдди кусал пальцы, чтобы не разреветься. Но, видно, так и не сумел сжать зубы достаточно сильно, и слезы хлынули соленой волной, сбегая по щекам и падая на мягкую почву, в которой укоренились лозы.

— Эдди!

Эдди кое-как перевернулся, успев смахнуть слезы. У входа стоял Лоренс натягивая замшевые перчатки на маленькие ладошки.

— Эдди, — повторил он, притворяясь, что не замечает слез брата, — я хочу, чтобы ты пошел со мной.

Эдди молча, но с сердцем, переполненным радостью до такой степени, что на мокрых глазах снова выступили слезы, встал, высморкался и направился за братом. Догнал его, и они пошли рядом по клеверному полю, так легко ступая, что пурпурные головки почти не гнулись под подошвами.

Эдди настойчиво постучал в дверь. Три раза. Громко. Уверенно. В душе пели победные трубы.

На пороге показался Натан.

— Чё надо? — с подозрением осведомился он.

— Недавно, — сухо объявил Эдди, — ты предлагал моему брату подраться. Он готов.

Натан взглянул на Лоренса, вытянувшегося в струнку, с высоко поднятой головой. Пухлые детские губы сжаты в ниточку, руки в перчатках кажутся непомерно большими.

— Ну уж нет, — возразил он, пытаясь захлопнуть дверь. — У него был шанс.

Но Эдди успел вовремя вставил в щель ногу.

— Ты сам предложил, верно? — вежливо напомнил он.

— Тогда и надо было драться, — упрямо твердил Натан. — У него был шанс.

— Ну же, — почти умолял Эдди, — ты же хотел драться.

— Это было раньше. Убери лапы!

За спиной Натана появился отец и непонимающе уставился на непрошеных гостей.

— Что тут такое?

— Недавно, — выпалил Эдди, как из пулемета, — ваш парень предложил подраться вот с этим парнем. — Он красноречивым жестом показал сначала на Натана, потом на Лоренса. — Теперь мы согласны.

Фермер взглянул на сына:

— Ну?!

— Раньше надо было, — мрачно буркнул Натан.

— Натан не желает драться, — сообщил фермер. — Проваливайте.

Лоренс подступил к Натану. Взглянул ему в глаза.

— Желтопузый, — тихо, но отчетливо бросил он.

Фермер вытолкнул сына вперед.

— Иди дерись, — приказал он.

— Пошли, поговорим в лесочке, — позвал Лоренс.

— Выдай ему, Ларри! — крикнул вслед Эдди, когда мальчишки зашагали к рощице, не обгоняя друг друга, но и не сближаясь. Эдди молча провожал их взглядом, пока оба не скрылись за деревьями.

Фермер тяжело плюхнулся на крыльцо, вынул пачку сигарет и протянул Эдди:

— Хочешь?

Эдди неожиданно для себя взял сигарету.

— Спасибо.

Фермер зажег спичку и, не говоря ни слова, уселся поудобнее, опершись спиной о столбик крыльца. Эдди нервно слизнул с губ крошки табака своей первой сигареты.

— Садись, — пригласил фермер, — никогда не знаешь, сколько ребятишки там провозятся.

— Спасибо, — повторил Эдди, отважно затягиваясь сигаретой и медленно, с истинно природным талантом выдыхая дым.

В дружелюбном молчании оба смотрели на рощу, заслонявшую поле брани. Ветви деревьев тихо покачивались на ветру, полуденное солнце протянуло между толстыми коричневыми стволами длинные голубые тени, от самых корней. Над полем лениво парил ястреб, скользя по ветру. Фермер беззлобно прищурился, чтобы получше его рассмотреть.

— Когда-нибудь, — пообещал он, — я достану этого сукина сына.

— Кого? — поинтересовался Эдди, предварительно вынув на всякий случай сигарету изо рта.

— Ястреба. Ты ведь городской, верно?

— Угу.

— Ну как там, в городе?

— Лучше не бывает.

Фермер задумчиво затянулся.

— Рано или поздно я переберусь в город. В наши дни нет смысла жить в деревне.

— О, не говорите, — вежливо запротестовал Эдди. — Здесь тоже неплохо. В пользу деревни многое можно сказать.

Фермер кивнул, обдумывая сказанное, и придавил окурок.

— Еще сигарету?

— Нет, спасибо, — отказался Эдди. — Я еще эту не докурил.

— Послушай, как по-твоему, твой брат наподдаст моему парню?

— Возможно. Мой братец — крепкий орешек. Дерется как бешеный с кем ни попадя. На нашей улице все его боятся. Да вот, помню, — продолжал Эдди, окончательно теряя связь с реальностью, — как Ларри подрался с тремя по очереди и уложил всех за полчаса! Раскровенил им носы. Всего за полчаса! У него потрясный удар левой: раз, два, бац — и в нюхалку!

— Ну нос Натана ничем не испортишь, — засмеялся фермер. — Что с ним ни делай, хуже все равно не будет!

— Мой брат ужасно талантлив, — продолжал бахвалиться Эдди, до невозможности гордый воином, сражавшимся в лесах. — Играет на пианино, да как здорово! Вот бы вам его послушать!

— Такой малыш? — поразился фермер. — А Натан ничего не умеет.

Вдалеке, под деревьями, показались две фигурки, медленно продвигавшиеся к солнцу. На этот раз они шагали бок о бок. Эдди и фермер встали. Противники, бессильно болтая руками, неспешно направлялись к ним.

Сначала Эдди оглядел Натана. Губы разбиты, на лбу шишка, ухо багровое. Здорово! Значит, ему досталось!

Эдди медленно направился к брату. Лоренс шел с высоко поднятой головой. Но вот только голове этой туго пришлось. Волосы спутаны, один глаз закрыт, из носа все еще капает кровь. Время от времени Лоренс слизывал красную струйку языком. Воротник рубашки порван, к штанам пристал сор, на голых коленках ссадины. Но в единственном приоткрытом глазу сиял чистый свет: благородный, неукротимый, отважный.

— Пойдем домой, Эдди? — спросил Лоренс.

— Куда же еще!

Эдди уже хотел было похлопать Лоренса по спине, но передумал, поспешно отдернул руку и вдруг повернулся и помахал фермеру:

— Пока.

— Пока, — отозвался тот. — Если понадобится лодка, бери, когда захочешь!

— Спасибо.

Эдди подождал, пока Лоренс и Натан обменяются торжественным рукопожатием.

— Доброй ночи, — пожелал Лоренс. — Хорошая была драка.

— Угу, — согласился Натан.

Братья пошли назад, по душистому полю клевера, разукрашенному вечерними тенями. Половину пути они прошагали в молчании, молчании равных, сильных мужчин, общавшихся на языке, куда более красноречивом, чем любые слова. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было позвякивание мелочи в кармане Эдди.

Внезапно Эдди остановил Лоренса.

— Может, туда? — предложил он, указывая направо.

— Но дом в другой стороне, Эдди.

— Знаю. Давай пойдем в город. Раздобудем мороженого с содовой, — объявил Эдди. — Клубничного мороженого с содовой.

— Не нужно мне его фирменного виски, — твердо заявил Макмахон. Дунул в стакан, тщательно протер его. — Есть у меня мнение насчет его фирменного виски.

На лице мистера Гриммета, сидевшего у стойки на высоком стуле, отразилась печаль, а Тезинг пожал плечами, как коммивояжер, не проигравший стычку, но изменивший позицию, чтобы перейти в новую атаку. Макмахон взял другой стакан в свои чистые мягкие руки бармена, вытер, и его лицо под поблескивающей сквозь прилизанные волосы лысиной оставалось строгим и решительным. Кроме них троих, в баре, расположенном в ближайшей ко входу части ресторана, никого не было.

Обычное дело для трех часов пополудни. В дальнем углу спорили трое официантов. В три часа они ежедневно кучковались там и спорили.

— Фашизм, — говорил один официант, — генеральная репетиция перед открытием большого кладбища.

— Ты это где-то вычитал, — ответил ему второй.

— Да, — согласился первый, — где-то вычитал.

— Итальянец, — сказал третий первому. — Ты — еще один паршивый итальянец.

Мистер Гриммет обернулся, крикнул официантам:

— Пожалуйста, такие дискуссии приберегите для дома. Это ресторан, а не «Мэдисон-Сквер-Гарден»!

И вновь уставился на Макмахона, протирающего стаканы. Трое официантов ответили одинаково ненавидящими взглядами.

— Многие лучшие бары города, — вкрадчиво заговорил Тезинг, — продают наше фирменное виски.

— Многим лучшим барам города, — Макмахон с силой нажимал на полотенце, — следовало бы теперь называться конюшней.

— Забавно. — Тезинг очень естественно рассмеялся. — Забавный он парень, не так ли, мистер Гриммет?

— Билли, — мистер Гриммет наклонился вперед, не обращая внимания на Тезинга, — прислушайся к голосу здравого смысла. Когда речь заходит о напитках, которые надо смешивать, никто не сможет сказать, сколько ты заплатил за ржаное виски. В этом особая прелесть коктейлей.

Макмахон молчал. Только на щеках и лысине прибавилось красноты, а стаканы на полках недовольно задребезжали, когда он с силой поставил туда очередной. Невысокий, крепко сбитый толстячок, он царил за стойкой, и, наблюдая за его движениями, можно было легко понять, весел он, зол или встревожен. Обуревавшие его чувства проявлялись и в манере смешивать напитки, и в движениях протирающих стаканы рук. Сейчас он определенно злился, и мистер Гриммет это видел. Ссориться мистеру Гриммету не хотелось, но речь шла о возможности сэкономить приличные деньги. Он обратился к Тезингу:

— Скажи мне правду, Тезинг. Ваше фирменное виски — дерьмо?

— Ну, — уклончиво начал Тезинг, — многим оно очень даже нравится. Для купажированных продуктов у него отменное качество.

— Купажированная олифа, — сообщил Макмахон полкам со стаканами. — Тщательно смешанный проявитель.

Тезинг рассмеялся тем смехом, что он брал на вооружение с девяти утра до шести вечера.

— Остроумный у вас бармен, мистер Гриммет.

Макмахон развернулся к нему, набычился.

— Я это серьезно, — тут же добавил Тезинг. — Без всяких шуток.

Макмахон начал насвистывать арию тенора из «Паяцев». Смотрел в потолок, протирал стакан и насвистывал. Мистера Гриммета охватило желание незамедлительно уволить его, но он вспомнил, что такое желание появлялось у него как минимум дважды в месяц.

— Пожалуйста, перестань свистеть, — вежливо попросил он. — Мы обсуждаем деловой вопрос.

Макмахон перестал свистеть, но желание уволить его у мистера Гриммета не пропало.

— Времена сейчас суровые. — Мистер Гриммет ненавидел себя за то, что ему приходится прибегать к подобной тактике в разговоре с наемным работником. — Не забывай, Макмахон, Кулиджа[5] в Белом доме уже нет. Наверное, я последний, кто готов поступиться качеством, но мы должны получать прибыль, а на дворе 1938 год.

— Фирменное виски Тезинга испортит желудок даже здоровой лошади, — ответил Макмахон.

— Муссолини! — донесся от дальней стены голос первого официанта. — Каждый день я вижу на Бродвее сорок пять актеров, которые справились бы с этой ролью гораздо лучше.

— Я хочу сказать тебе только одно, — говорил мистер Гриммет предельно спокойно. — Владелец этого ресторана — я.

Макмахон вновь просвистел что-то из «Паяцев». Тезинг на всякий случай сдвинулся к краю бара.

— Я заинтересован в получении прибыли, — продолжил мистер Гриммет. — Что бы ты ответил, Макмахон, если бы я приказал тебе использовать в коктейлях фирменное виски Тезинга?

— Я бы ответил: «Я увольняюсь, мистер Гриммет. И ноги моей за этой стойкой больше не будет».

Мистер Гриммет со вздохом потер подбородок, холодно посмотрел на официантов у дальней стены. Официанты молчали, отвечая такими же холодными взглядами.

— В чем, собственно, дело? — В голосе мистера Гриммета зазвучали злые нотки. — Да, я хочу поменять сорт виски. Какая тебе разница? Ты же не должен его пить.

— В моем баре… — Макмахон положил полотенце на стойку, поставил стакан и посмотрел работодателю в глаза. — В моем баре подают качественные напитки.

— Никто ничего не заметит! — Мистер Гриммет слез со стула, в возбуждении стал расхаживать туда и обратно. — Что американцы знают о спиртном? Ничего! Об этом написано в любой книге, в любой газете.

— Это правда, — вставил Тезинг. — Все эксперты едины во мнении, что американцы не способны отличить красное вино от шоколадного молока с кленовым сиропом.

— В моем баре, — упершись руками в стойку, повторил Макмахон, и его лицо густо покраснело, — подают только качественные напитки.

— Упрямец! — воскликнул мистер Гриммет. — Упрямый ирландец! Ты делаешь это из злобы. Хочешь, чтобы я терял по семь долларов на ящике виски, потому что недолюбливаешь меня. В этом причина, так?

— Не надо кричать, — сказал Макмахон ровным, спокойным голосом. — Я хочу кое-что напомнить вам. Я работаю у вас со дня отмены «сухого закона», мистер Гриммет. Сколько раз за это время вам пришлось расширять бар?

— Не то у меня сейчас настроение, чтобы углубляться в историю! — все так же кричал мистер Гриммет. — Что толку в баре длиной с «Нормандию», если он не приносит максимальной прибыли?

— Ответьте на мой вопрос, — гнул свое Макмахон. — Сколько раз?

— Три, — пробурчал мистер Гриммет. — Ладно, три.

— Бар сейчас в три раза больше, чем шесть лет назад, — говорил Макмахон тоном профессора математики, объясняющего постулат номер один с тем, чтобы перейти к постулату номер два. — И, позвольте вас спросить, почему?

— Случайность! — воскликнул мистер Гриммет, устремив взгляд к потолку. — Судьба! Рузвельт! Рука Господа! Откуда мне знать?

— Так я вам скажу, — все тем же профессорским тоном продолжал Макмахон. — Люди, которые приходят в этот бар, знают, что здесь они получат лучшие «манхэттены», лучшие мартини, лучшие «дайкири», какие только можно получить на этом свете. Смешанные из лучших ингредиентов и с большой любовью, мистер Гриммет.

— Один коктейль по вкусу не отличается от другого, — не унимался мистер Гриммет. — Щеки раздувают многие, а на самом деле никто ни в чем не разбирается.

— Мистер Гриммет, — голос Макмахона сочился нескрываемым презрением, — сразу видно, что вы — человек непьющий.

По лицу мистера Гриммета было заметно, что он лихорадочно ищет новые доводы, чтобы защитить свою позицию. Наконец его брови взлетели вверх: он их нашел. Вновь взобрался на стул и вкрадчиво обратился к Макмахону:

— А тебе не приходило в голову, что люди приходят в этот ресторан, потому что здесь их вкусно кормят?

— Я скажу вам, что думаю о Грете Гарбо, — заполнил паузу голос первого официанта. — Лучше ее нет никого.

Несколько мгновений Макмахон смотрел в глаза мистеру Гриммету. Потом его губы искривила горькая улыбка. Он глубоко вздохнул, как вздыхает человек, решивший поставить на лошадь, не выигрывавшую четырнадцать заездов подряд.

— Хотите знать, что я думаю о еде, которую подают в вашем ресторане, мистер Гриммет? — сухо спросил Макмахон.

— У меня лучшие повара, — без запинки ответил тот. — Лучшие повара в Нью-Йорке.

Макмахон медленно кивнул:

— Лучшие повара и худшая еда.

— Думай, — рявкнул мистер Гриммет, — думай, что говоришь!

— Любое дерьмо, которое повар может сервировать под конфетку, здесь подают на стол. — Теперь Макмахон обращался к Тезингу, начисто забыв про мистера Гриммета. — Заливают соусом и подают. Однажды я съел в этом ресторане стейк из филе…

— Думай, что говоришь, Макмахон! — Мистер Гриммет слетел со стула и подбежал к бармену.

— Разве можно испортить стейк, если он действительно из филе? Разумеется, нет. Его надо поджарить, и все дела. Если срезаешь с бычка кусок отличного мяса, он будет таким же и в твоей тарелке. Если стейк плохой…

— Я плачу за продукты хорошую цену! — крикнул мистер Гриммет. — Не потерплю намеков на то…

— Я бы не привел в этот ресторан собаку, чтобы она съела стейк из филе. — Макмахон его не слушал. — Даже молодую собаку с зубами как у льва.

— Ты уволен! — Мистер Гриммет хрястнул кулаком по стойке. — Ресторан обойдется без твоих услуг.

Макмахон поклонился:

— Меня это устраивает. Полностью устраивает.

— Да ладно вам, ладно, — попытался примирить их Тезинг. — Стоит ли ссориться из-за такого пустяка, как наше фирменное ржаное виски…

Макмахон уже снимал фартук.

— У этого бара есть репутация. У меня есть репутация. Я ею горжусь. Нет смысла работать там, где моей репутации может быть нанесен ущерб.

Макмахон аккуратно сложил фартук, бросил его на вешалку для полотенец, взял с полки деревянную табличку с надписью золотыми буквами «Уильям Макмахон, ответственный». Мистер Гриммет с тревогой наблюдал, как Макмахон открывает навесную решетчатую дверцу, отделяющую стойку от ресторанного зала.

— К чему такая спешка, Билли? — спросил он под скрип петель дверцы. Вновь он ненавидел себя за просительные нотки в голосе, но Уильям Макмахон действительно был одним из лучших барменов Нью-Йорка.

Макмахон остановился, удерживая дверцу.

— Ноги моей за этой стойкой больше не будет.

Он отпустил дверцу.

— Я скажу тебе, что сделаю. — Мистер Гриммет ненавидел себя все больше и больше. — Я пойду на компромисс. Я увеличу твое еженедельное жалованье на пять долларов. — Он подавил горестный вздох и посмотрел Макмахону в глаза.

Макмахон постукивал табличкой по стойке.

— Я хочу, чтобы вы уяснили простую истину, мистер Гриммет, — мягко заговорил он. — В принципе деньги меня не интересуют. Меня интересует совсем другое.

— Не так уж ты отличаешься от всех остальных, — с достоинством изрек мистер Гриммет.

— Я проработал двадцать пять лет. — Макмахон все постукивал по стойке табличкой с надписью «Уильям Макмахон, ответственный». — И всегда мог заработать на кусок хлеба. Но я тружусь не только ради куска хлеба. Я тружусь ради чего-то более важного. Последние шесть лет я работаю здесь днем и вечером. Множество достойных людей приходят сюда, чтобы выпить, как положено леди и джентльменам. Им нравится этот бар. Им нравлюсь я.

— Кто ж спорит с тем, что тебя все любят, — нетерпеливо бросил мистер Гриммет. — Мы обсуждаем деловой вопрос, норму прибыли.

— Мне нравится это место. — Макмахон посмотрел на табличку, которую держал в руке. — Я думаю, это очень хороший бар. Я сам его спланировал. Так? — Он поднял глаза на мистера Гриммета.

— Ты его спланировал. Готов дать письменные показания и подписаться под ними. Ты его спланировал. — В голосе мистера Гриммета звучала издевка. — Но какое это имеет отношение к фирменному виски Тезинга?

— Если здесь все хорошо, — продолжал Макмахон, не повышая голоса, — люди могут сказать, что это заслуга Уильяма Макмахона. Если что-то будет не так, люди могут сказать, что это промашка Уильяма Макмахона. Мне это нравится, мистер Гриммет. Когда я умру, люди, возможно, будут говорить: «Уильям Макмахон оставил после себя памятник, бар в ресторане Гриммета. За всю свою жизнь он ни разу не смешал плохого коктейля». — Макмахон достал из стенного шкафа пальто. — Памятник. Монумент. Мне не создать монумента из фирменного виски Тезинга. Мистер Гриммет, я думаю, вы просто болван.

Макмахон чуть поклонился обоим мужчинам и направился к двери. Мистер Гриммет шумно сглотнул, а потом крикнул во весь голос:

— Макмахон! — Бармен обернулся. — Хорошо. Возвращайся.

Макмахон указал на Тезинга.

— Все, что ты скажешь! — выпалил мистер Гриммет. — Любое чертово виски, какое ты захочешь.

Макмахон улыбнулся, прошествовал к стенному шкафу, повесил пальто, достал из кармана табличку. Прошел за стойку, надел фартук. Тезинг и мистер Гриммет не сводили с него глаз.

— Я хочу от тебя одного, — выдавил мистер Гриммет. — Только одного.

— Да, сэр.

— Я хочу, чтобы ты не разговаривал со мной. И сам не буду к тебе обращаться. Никогда.

Тезинг молча взял шляпу и двинулся к двери.

— Да, сэр.

Мистер Гриммет зашагал к кухне.

— Я вам кое-что скажу насчет дебютанток, — говорил у дальней стены первый официант. — Их очень уж захваливают.

Макмахон завязал тесемки фартука и аккуратно поставил на прежнее место, на полку среди бутылок виски, табличку с надписью «Уильям Макмахон, ответственный».

— Я сделал это, — продолжал твердить Алекс. — Клянусь, что сделал.

— Рассказывай сказки, — сказал Фланаган. — Обожаю слушать сказки.

— Богом клянусь, — повторил Алекс, начиная испытывать страх.

— Давай двигай! — Фланаган рывком поднял Алекса на ноги. — Мы собираемся в Нью-Джерси. Хотим вернуться на место преступления, которого так и не совершили.

— Ничего не понимаю, — тараторил Алекс. Он поспешно влез в пальто и, оставив дверь открытой, заторопился вниз по лестнице следом за Фланаганом и Сэмом. — Совершенно не понимаю.

Фланаган с Алексом разместились на заднем сиденье, и Сэм повел машину по пустынным ночным улицам.

— Я делал все как надо и очень внимательно, — рассказывал взволнованный Алекс. — Насквозь пропитал этот проклятый дом лигроином. Ничего не забыл. Ты же знаешь меня, Фланаган. Я умею делать дело…

— Да-а… — протянул Фланаган. — Эксперт мирового класса Александр! В любой ситуации действует не менее эффективно, чем великий греческий полководец. Только дом почему-то не загорелся. Все. Конец сказки.

— Нет, честно, я ничего не понимаю. — Алекс с недоумением покачал головой. — Я положил фитиль в кучу тряпья, пропитанного таким количеством лигроина, что в нем можно было бы искупать слона. Богом клянусь!

— Но дом почему-то не загорелся, — подытожил Фланаган. — Все было сделано классно, только дом не пожелал гореть. Ой, как мне хочется двинуть тебе в брюхо!

— Послушай, Фланаган, — возмутился Алекс, — почему это тебе вдруг захотелось двинуть мне в брюхо? Я старался изо всех сил. Сэм, — обратился он к водителю, — скажи ему… Ведь ты меня знаешь. Разве у меня плохая репутация?

— Нормальная, — буркнул Сэм, не отрывая взгляда от идущих впереди машин.

— Господи, Фланаган, скажи, с какой стати, по-твоему, я мог захотеть отвалить? Какая мне от этого польза? Ответь мне на этот простой вопрос.

— Меня, Алекс, начинает от тебя тошнить. Тошнить, и очень сильно, — сказал Фланаган, достал пачку сигарет и, не предложив Алексу, закурил, после чего принялся следить за тем, как полицейский взимает с Сэма плату за проезд через туннель Холланд.

Через туннель они ехали молча, и лишь Сэм один раз нарушил тишину.

— Классный туннель, — сказал он. — Великое достижение инженерной мысли. Посмотрите, копов расставили через каждые сто ярдов.

— От тебя меня тоже воротит, — сказал Фланаган, и дальше они молчали до тех пор, пока не оказались на скоростной магистрали.

Вид чистого, усыпанного звездами неба, по-видимому, чуть успокоил Фланагана, и он, сняв котелок, нервным движением провел ладонью по своим светлым, песочного цвета волосам.

— У меня, наверное, помутился рассудок, когда я согласился связаться с тобой, — сказал Фланаган Алексу. — Незамысловатый поджог дома ты превратил в липкую бумагу для ловли мух, а в качестве липучки использовал двадцать пять тысяч долларов, подвесив их передо мной на нитке. Нет, мне следовало тебя сразу пристрелить.

— Ничего не понимаю, — жалобно произнес Алекс. — Фитиль должен был тлеть два часа, а потом дом обязан был вспыхнуть, как газовая духовка.

— Ты — типичный греческий генерал.

— Послушай, Фланаган, — сухо, деловым тоном сказал Алекс (он хотел казаться крутым), — мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Ты ведешь себя так, будто я нарочно провалил дело. Неужели думаешь, что я готов выбросить пять тысяч баксов в окно просто так, за здорово живешь? — Для большей убедительности он щелкнул пальцами.

— Я не знаю, что ты сделал, — ответил Фланаган, зажигая вторую сигарету, — но полагаю, что у тебя просто не хватает мозгов. Даже в ливень ты не способен сообразить, что от потоков воды следует укрыться. Вот что я о тебе думаю — честно и откровенно.

— Пять тысяч баксов есть пять тысяч баксов, — гнул свое Алекс. — С такими бабками я мог бы открыть бильярдную и до конца дней кантоваться, как джентльмен. — Он поднял глаза вверх и мечтательно добавил: — Мне всегда хотелось владеть бильярдной. — Неужели ты думаешь, что я намеренно отказался от такой возможности? — довольно грубо спросил он у Фланагана. — Может, ты считаешь, что у меня с головой не в порядке?

— Я ничего не думаю, — угрюмо произнес Фланаган. — Я знаю лишь, что дом не сгорел. Это мне точно известно.

Больше Фланаган не произнес ни слова. Он мрачно смотрел в окно. Машина катила по зеленым полям Нью-Джерси, а ее пассажиры дышали запахами скотных дворов, навоза и ароматами фабрик, в которых варился клей. Добравшись до развилки дороги, они свернули на Оранджберг и, не доехав две мили до городка, остановились на перекрестке. Из-за дерева вышел Мак-Кракен и влез в машину. Сэм начал движение еще до того, как тот успел опуститься на сиденье. Мундира Мак-Кракен не надел, а на его лице было выражение идущей по следу гончей.

— Бред какой-то, — сказал он, едва успев захлопнуть дверцу. — Чудеса, да и только. Сборище идиотов.

— Если вы явились сюда рыдать, — без обиняков заявил Фланаган, — то можете сразу выметаться.

— Я сидел в полицейском участке и чуть не сошел с ума в ожидании.

— Да будет вам, — произнес Фланаган.

— Все шло так, как мы и планировали, — продолжал Мак-Кракен, ритмично постукивая кулаком по колену. — Без десяти одиннадцать на противоположном конце города заработал сигнал пожарной тревоги, и все пожарные части кинулись туда, тушить кусты на пустыре. Я ждал два часа, но так и не дождался никаких признаков пожара в доме Литлуортов. Двадцать пять тысяч баксов! — Не в силах преодолеть обрушившееся на него горе, он стал раскачиваться взад и вперед. — После этого я позвонил вам. Чем вы занимаетесь? В игры играете?

— Полюбуйтесь, — сказал Фланаган, ткнув большим пальцем в сторону Алекса. — Вот наш герой. Эксперт, эффективно действующий в любой ситуации. Как великий греческий полководец. Мне ужасно хочется пнуть его ногой в брюхо.

— Послушайте, — стараясь казаться спокойным, обратился к ним Алекс, — там что-то пошло не так. На сей раз все будет в лучшем виде.

— Да уж постарайся, — угрюмо ответил Фланаган. — Если ты и теперь ошибешься, тебя подадут в зажаренном виде в пироге.

— Не надо так говорить, — обиделся Алекс.

— Я говорю так, как хочу, — сказал Фланаган и добавил: — Сэм, поезжай к дому Литлуортов.

Машина не успела полностью остановиться, как из нее выскочил Алекс и бегом кинулся к дому.

— Мы вернемся через десять минут! — крикнул Фланаган ему вслед. — Выясни к тому времени, что там не так… — Он захлопнул дверь и закончил: — … Алекс. — Последнее слово прозвучало как ругательство.

Алекс посмотрел на дом Литлуортов, огромной глыбой чернеющий на фоне звездного неба. Этому дому давно следовало стать грудой золы, и теперь на пепелище должны были уныло бродить эксперты страховой компании, подсчитывающие ущерб. «Почему же он не сгорел? — спрашивал себя Алекс, а сердце его обливалось кровью. — Пять тысяч долларов…» — думал он, быстро шагая по лужайке. Прекрасная, уютная бильярдная, музыкально постукивающие друг о друга шары и парни, покупающие после каждого удара кока-колу по десять центов бутылка. Мелодичный, радующий слух звук кассового аппарата… Одним словом, жизнь джентльмена, и никакого страха, когда в твою сторону случайно взглянул коп. Так почему же этот проклятый дом не сгорел?

Алекс бесшумно проскользнул в окно, которое еще раньше оставил открытым, и зашагал по толстому ковру в библиотеку, освещая себе путь короткими вспышками карманного фонарика. Войдя в библиотеку, он сразу прошел в угол к куче тряпья, все еще слабо попахивавшей лигроином. Затем Алекс направил луч фонаря на фитиль, который аккуратно запалил, перед тем как выбраться через окно. От фитиля осталась лишь полоска пепла, и это говорило о том, что он горел как положено. Алекс неуверенно потрогал тряпки. Те оказались сухими — прямо песок.

— Идиот! — прошептал он. — Что за идиот! — Он шлепнул себя обеими руками по лбу. — Неужели нельзя было сообразить?

Злобно пнув ногой кучу тряпья, он прошел через зал, вылез из окна, пробежал через лужайку, спрятался за дерево и, дымя сигаретой, стал ждать возвращения Фланагана и Сэма.

Глубоко вздохнув, Алекс огляделся по сторонам. Вот как надо жить, думал он вглядываясь в большие дома, темнеющие на фоне звездного неба. Деревья и лужайки, свежий воздух, тишина и пение птиц, поездка на Палм-Бич, когда вы хотите, чтобы ваш дом сгорел, и не желаете знать, как это случилось. Алекс еще раз вздохнул и раздавил сигарету о дерево. Бильярдная, если ею правильно управлять, может принести шесть-семь тысяч долларов в год. Имея такие деньги, можно отлично устроиться в районе Флэтбуш, где повсюду растут деревья, а в садах резвятся белки. Настоящие живые белки! Этот район Нью-Йорка похож на парк, и именно там следует жить порядочным людям…

К нему подкатил автомобиль, Фланаган открыл дверцу и мрачно спросил, не выходя из машины:

— Ну, что скажешь, полководец?

— Знаешь, Фланаган, произошла ошибка, — произнес Алекс, переходя на шепот.

— Не может быть! — издевательским тоном бросил Фланаган. — Не надо! Не надо меня огорчать!

— Ты намерен шутить? — спросил Алекс. — Может, все же послушаешь, что там произошло?

— Ради всего святого, Фланаган, — срывающимся голосом пропищал Мак-Кракен, — перестань паясничать! Говори то, что надо сказать, и уезжаем отсюда. — Тревожно осмотрев улицу, он добавил: — Насколько мне известно, здесь каждую минуту может появиться коп!

— Наш славный шеф полиции. Наши «Старые железные нервы»[6], — усмехнулся Фланаган.

— Не могу себе простить, что ввязался в это дело, — хрипло произнес Мак-Кракен и спросил: — Итак, Алекс, в чем дело?

— Все очень просто, — ответил Алекс, — я рассчитал горение фитиля на два часа, но за это время произошло испарение лигроина.

— Испарение? — протянул Сэм. — Что это за штука такая «испарение»?

— Он у нас образованный парень, этот Алекс. Ну прямо студент. Знает кучу мудреных слов. Теперь послушай меня, тупоголовый грек! Гений эффективных действий! Безголовый сукин сын! И как я мог доверить подобному кретину поджог дома? Ведь ты способен только мыть посуду в дешевой забегаловке! Александр! — сказал Фланаган и плюнул Алексу в физиономию.

— Ты не должен так говорить, — сказал Алекс, вытирая лицо. — Я старался, как мог.

— И что же нам теперь делать? — взвыл Мак-Кракен? — Кто-нибудь может мне сказать, что нам теперь делать?

Фланаган резко наклонился вперед, схватил Алекса за воротник и, притянув к себе, прошипел ему прямо в лицо:

— Слушай меня, Александр. Слушай внимательно. Сейчас ты вернешься в этот дом и подожжешь его. На сей раз ты подожжешь дом как следует! Ты все понял?

— Да, — ответил Алекс дрожащим голосом. — Конечно, я все понял, Фланаган. Тебе совсем не обязательно отрывать мой воротник. Послушай, рубашка обошлась мне в восемь долларов…

— На этот раз ты будешь поджигать дом без всяких фитилей, — сказал Фланаган и для большей убедительности сильнее затянул воротник рубашки. — Почтишь пожар, так сказать, своим личным вниманием. И чтобы никаких испарений! Ты меня хорошо понял?

— Да, — ответил Алекс. — Я понял тебя, Фланаган, очень хорошо.

— Если что-нибудь опять пойдет не так, тебя запекут в пироге, — пригрозил Фланаган, устремив взгляд своих маленьких светлых подловатых глаз прямо в зрачки Алекса.

— Ну почему ты не отпускаешь воротник? — прохрипел Алекс — он уже начал задыхаться. — Эта рубашка стоила мне…

— Как мне хочется врезать тебе в брюхо! — сказал Фланаган.

Еще раз плюнув Алексу в лицо, он отпустил воротник рубашки и тычком оттолкнул от себя его голову.

— Послушай, Фланаган… — возмущенно пискнул Алекс и попятился назад, едва устояв на ногах.

Дверца машины захлопнулась.

— Поехали, Сэм, — бросил Фланаган, откидываясь на спинку сиденья.

Автомобиль рванул с места. Алекс вытер лицо дрожащей ладонью.

— О Господи! — прошептал он и двинулся по темной лужайке к еще более темному дому.

Тишину ночи нарушило чириканье воробья, и Алекс едва не заплакал под сенью столь мирных деревьев.

Оказавшись в доме, Алекс повел себя весьма деловито. Первым делом он поднялся на второй этаж, где с прошлого раза оставил ведра с лигроином, и перетащил их вниз по два за ходку. Затем он сорвал все драпировки с окон первого этажа и сложил их кучей в дальнем конце коридора, протянувшегося вдоль всей стены дома. После этого он сдернул холщовые чехлы с мебели и бросил их поверх драпировок. Алекс не поленился спуститься в подвал, чтобы принести оттуда картонные коробки из-под яиц, наполненные древесной стружкой. Когда он высыпал стружки на драпировки и чехлы, куча в конце коридора достигла высоты семи футов. Он работал решительно и быстро, разрывая ткань в том случае, если она легко поддавалась, и передвигаясь по ступеням лестницы бегом. На нем было тяжелое пальто, и он обильно потел, чувствуя, как струйки пота стекают под воротник рубашки. Алекс пропитал лигроином всю мягкую мебель и вылил десять галлонов жидкости на кучу, которую он воздвиг в коридоре. От острого запаха лигроина у него свербило в носу. Алекс отступил на пару шагов и с удовлетворением окинул взглядом плоды своего труда. Если и теперь ничего не получится, подумал он, то этот дом не сожжешь даже в доменной печи. Когда он закончит подготовку и приступит к делу, в домике Литлуортов станет очень жарко. На сей раз ошибки быть не должно. Алекс взял метлу, отломал рукоятку и обмотал ее конец тряпками. Он макал этот факел в ведро до тех пор, пока тряпки не пропитались настолько, что лигроин стал стекать с них на пол широкой струей. Тихонько насвистывая мелодию песни «В старом городе сегодня будет жарко», Алекс широко распахнул окно в противоположном от кучи тряпья и стружек конце коридора. Коридор был узким и длинным. Окно от погребального костра отделяло по меньшей мере тридцать пять футов.

— «В старом городе сегодня будет жарко», — пропел он негромко, доставая одну спичку из тех, что лежали в его кармане. Стоя рядом с окном, чтобы иметь возможность сразу из него выпрыгнуть, он зажег спичку и поднес огонек к факелу. Факел ярко вспыхнул, и Алекс что было сил швырнул его вдоль коридора в кучу пропитанных лигроином тряпья и стружек. Бросок оказался точным. На какой-то миг показалось, что все осталось по-прежнему. Алекс стоял у окна, в глазах его отражался свет факела. Он улыбнулся, поднес руку ко рту, поцеловал кончики пальцев и послал воздушный поцелуй в противоположный конец коридора.

И в это мгновение весь коридор взорвался. Куча тряпья и стружек превратилась в огненный шар, который со страшной скоростью понесся к окну за спиной Алекса. Крик, вырвавшийся из его горла, утонул в громовом реве взорвавшегося дома, и Алекс успел нырнуть на пол в тот момент, когда над ним пролетал клубящийся огненный шар. Шар сорвал с него шляпу, опалил волосы и вырвался из окна так, как вылетает дым из печной трубы.

Придя немного в себя, Алекс прежде всего почувствовал сильный запах гари. Затем он увидел, что ковер под его лицом горит — горит тихо и ровно, словно уголья на каминной решетке. Алекс три раза ударил себя по голове, чтобы погасить огонь на том, что осталось от его волос, и попытался сесть. Однако дым оказался настолько густым, что он, кашляя и заливаясь слезами, снова лег на пол и медленно, фут за футом, пополз по горящему ковру. Он продвигался к ближайшей двери, а руки его чернели, сохли, и кожа на них трескалась. Наконец он открыл дверь и выполз на боковую веранду дома. В тот же момент позади рухнули стропила, и плотный, как цемент, столб пламени взвился из крыши в черное небо. Алекс вздохнул, подполз к краю террасы и свалился с высоты пяти футов на кучу земли, которой предстояло стать цветочной клумбой. Земля была теплой и пахла навозом, но он тихо лежал, с благодарностью вдыхая этот аромат. Алекс лежал бы и дольше, если бы вдруг не почувствовал, что с его бедром происходит нечто странное. Он сел и покосился на бедро. Из-под пальто выбивалось пламя, а кожа под ним, похоже, начала запекаться. Алекс аккуратно расстегнул пальто и несколькими ударами сбил пламя, вырывающееся из кармана, в котором он хранил спички. Затем Алекс выполз на лужайку и сел под деревом, тряся головой. Он тряс ею снова и снова в надежде прояснить затуманившееся сознание. Однако силы оставили его, и он в бесчувствии опустил голову на выступавшие из земли корни.

Где-то вдали беспрестанно звонил колокол. Алекс открыл глаза с опаленными ресницами и прислушался. Пожарные машины уже сворачивали на улицу. Он еще раз вздохнул и, как можно ниже припадая к холодной земле, пополз к задней стене дома и затем дальше, через живую, но без листвы изгородь, больно царапающую обожженные руки. Скрытый кустами, Алекс поднялся и пошел прочь как раз в тот момент, когда первый пожарный выбежал из-за угла и метнулся к задней стене дома.

Упорно, но замедленно, так, как ходят во сне, он шагал к дому Мак-Кракена. Для того чтобы добраться до дома шефа полиции, ему потребовалось сорок минут. Алекс двигался темными переулками, чувствуя, как лопается на коленях опаленная кожа. Он нажал кнопку звонка и стал ждать. Медленно открылась дверь, и из-за нее осторожно выглянул Мак-Кракен.

— Боже мой! — прошептал Мак-Кракен и стал закрывать дверь.

Однако Алекс выставил ногу и не дал ему это сделать.

— Впустите меня, — хриплым, срывающимся голосом попросил он.

— Ты обгорел, — сказал Мак-Кракен, пытаясь ударом ноги столкнуть ступню Алекса с порога. — У меня с тобой нет ничего общего. Убирайся отсюда.

Алекс достал револьвер, ткнул ствол под ребра Мак-Кракену и прошипел:

— Впусти.

Мак-Кракен медленно открыл дверь. Алекс чувствовал, как дрожит полицейский под дулом револьвера.

— Полегче, — пискнул голосом испуганной девочки Мак-Кракен. — Слышишь, Алекс, полегче!

Они вошли в прихожую, и Мак-Кракен закрыл дверь. Дверную ручку он, однако, не отпускал — боялся, что от ужаса хлопнется в обморок.

— Что тебе надо от меня, Алекс? — Когда он говорил, его свободно болтающийся на шее галстук дергался в такт словам. — Что я могу для тебя сделать?

— Мне нужна шляпа, — ответил Алекс. — И пальто.

— Хорошо, хорошо, Алекс, — захлебываясь от спешки, закивал Мак-Кракен. — Что еще я могу для тебя сделать?

— Я хочу, чтобы вы отвезли меня в Нью-Йорк.

— Послушай, Алекс. — Мак-Кракен нервно сглотнул и провел по сухим губам тыльной стороной ладони. — Давай рассуждать здраво. Я не могу отвезти тебя в Нью-Йорк. У меня работа, за которую мне в год платят четыре тысячи. Я начальник полиции и не могу рисковать…

— Я всажу тебе пулю в кишки, — сказал Алекс, а из его глаз полились слезы. — Так что давай помогай!

— Хорошо, хорошо, — мгновенно согласился Мак-Кракен. — Почему ты плачешь?

— Мне больно. Мне так больно, что нет сил терпеть, — сказал Алекс и, покачиваясь от боли, принялся расхаживать взад-вперед по прихожей. — Мне надо попасть к доктору, пока я не загнулся. Давай, ублюдок, вези меня в город, — прорыдал он.

Машина катила на восток в сторону рассвета, и всю дорогу до Джерси-Сити Алекс плакал, дергаясь на переднем сиденье машины. Он завернулся в большое пальто Мак-Кракена, а старая шляпа полицейского свободно ерзала туда-сюда на его опаленном черепе. Бледный, с отрешенным лицом, Мак-Кракен что было сил держался потными руками за баранку, время от времени испуганно косясь на Алекса.

— Да, — сказал Алекс, случайно поймав один из этих взглядов. — Я все еще здесь. Пока не умер. Ты, шеф полиции, лучше смотри, куда правишь.

Не доезжая квартала до входа в туннель Холланд со стороны Нью-Джерси, Мак-Кракен остановил машину.

— Пойми, Алекс, — взмолился он, — не заставляй меня ехать через туннель до Нью-Йорка. Я не могу рисковать.

— Я должен попасть к врачу, — сказал Алекс, облизывая растрескавшиеся губы. — Мне нужен доктор. И никто не помешает мне получить медицинскую помощь. Ты провезешь меня через туннель, а потом получишь пулю — потому что ты ублюдок. Ирландский ублюдок! Заводи мотор. — Раскачиваясь от боли, он крикнул: — Заводи мотор, тебе говорят!

Мак-Кракен так дрожал от страха, что управление машиной давалось ему с огромным трудом. Тем не менее он доставил Алекса в Бруклин к отелю «Святой Георг», в котором обитал Фланаган. Шеф полиции остановил машину и, бессильно опустив плечи, склонил голову на руль.

— О’кей, Алекс, — сказал он. — Мы на месте. Ты же будешь хорошо себя вести, не так ли? Ты ведь не сделаешь ничего такого, о чем тебе придется пожалеть позже? Я семейный человек, Алекс. У меня трое детей. Почему ты молчишь, Алекс? Почему хочешь навредить мне?

— Потому что ты — ублюдок, — с трудом выдавил Алекс, так как у него одеревенела челюсть. — У меня хорошая память. Я помню, как ты отказывался мне помочь, я должен был тебя заставлять.

— Моему младшему всего два годика, — со слезами в голосе сказал Мак-Кракен. — Неужели ты хочешь сделать младенца сироткой? Умоляю, Алекс. Я сделаю все, что ты скажешь.

— Ну ладно, — вздохнул Алекс. — Пойди приведи Фланагана.

Мак-Кракен выскочил из автомобиля и вскоре вернулся в сопровождении Фланагана и Сэма.

Алекс слабо улыбнулся, когда Фланаган открыл дверцу и посмотрел на него.

— Мило. Очень мило, — присвистнул Фланаган.

— Ты посмотри на него, — покачал головой Сэм. — Будто только что с войны вернулся.

— Вам надо посмотреть, что я сделал с домом, — сказал Алекс. — Первоклассная работа!

— Ты умрешь, Алекс? — участливо поинтересовался Сэм.

Алекс пару раз бесцельно взмахнул револьвером, а затем рухнул головой на приборную доску с таким звуком, что со стороны могло показаться, будто кто-то изо всех сил ударил по мячу бейсбольной битой.

Открыв глаза, он увидел, что находится в полутемной, скудно меблированной комнате. До него откуда-то издалека долетел голос Фланагана:

— Послушайте, док, нельзя допустить, чтобы этот парень умер. Он должен выкарабкаться. Понимаете? Нам будет трудно избавиться от тела. Объяснить его появление мы не сможем. Мне плевать, если он потеряет обе руки и обе ноги или если на это уйдет пять лет. Вы должны его вытащить.

— Мне не следовало с вами связываться, — послышался вой Мак-Кракена. — Какой же я идиот! Рискнуть работой, которая дает четыре тысячи в год. Мне следует пройти психиатрическое обследование.

— Возможно, он выживет, а возможно, и нет, — авторитетно сказал какой-то незнакомец. — Парень постарался что надо.

— Похоже, ему судьбой предначертано упокоиться на конском кладбище, — заметил Сэм.

— Заткнись! — распорядился Фланаган и добавил: — С этого момента никто больше не произносит ни слова. Это дело сугубо частное. Александр! Полководец! Вшивый грек!

Прежде чем снова потерять сознание, Алекс услышал, как они уходят.

Следующие пять дней доктор держал его на уколах морфина, а Фланаган держал Сэма рядом с постелью Алекса. Сэм, в свою очередь, держал в руках полотенце, которое использовал в качестве кляпа, когда больной начинал вопить от боли.

— Это приличный пансион, Алекс, — примирительным тоном говорил он, затыкая Алексу рот. — Здесь не любят шума.

И Алекс сколько угодно мог кричать в полотенце, никого при этом не беспокоя.

По прошествии десяти дней доктор сказал Фланагану:

— Все в порядке. Он будет жить.

— Тупой грек, — со вздохом проговорил Фланаган, ласково потрепав Алекса по перебинтованному черепу. — Как мне хочется врезать ногой ему в брюхо! Но еще больше мне хочется напиться. — С этими словами он поправил криво сидевший на голове котелок и вышел.

Алекс провел в меблированной комнате три месяца, почти не меняя позы. Сэм выступал в роли няньки и медицинской сестры в одном лице. Он его кормил, играл с ним в карты — преимущественно в рамми — и читал ему спортивные новости.

В то время, когда Сэм отсутствовал, Алекс лежал, смежив веки, и мечтал о своей бильярдной. Над ее дверями будет ярко вспыхивать и гаснуть неоновая надпись «Бильярдная Алекса». Внутри он расставит новые столы и кожаные кресла, чтобы заведение походило на клуб. «Бильярдная Алекса» станет столь рафинированным местом, что там смогут играть даже леди. Он сделает все, чтобы бильярдная отвечала утонченным вкусам представителей избранных слоев общества. Не исключено, что там будут подавать холодный бесплатный ленч: ростбиф и швейцарский сыр.

Всю оставшуюся жизнь он проведет как джентльмен, сидя в клубном пиджаке за кассой. В этот момент Алекс всегда улыбался. Как только Фланаган выдаст ему его долю, он тотчас отправится в бильярдную на Клинтон-стрит и выложит деньги на стойку. Наличными. Эти доллары тяжело дались ему. Он едва не умер, и были моменты, когда он мечтал о смерти. Его волосы сгорели и теперь до конца дней будут расти пучками, как трава на заброшенной дороге. Ну и дьявол с ними! Ничего нельзя получить даром. Пять тысяч долларов, пять тысяч долларов, пять тысяч долларов…

Первого июня, впервые за три месяца и двенадцать дней, он оделся. Натянув брюки, Алекс был вынужден некоторое время посидеть, так как ноги его не держали. Затем он оделся до конца, оделся очень тщательно, уделив особое внимание галстуку. Покончив с одеванием, Алекс сел и стал ждать появления Фланагана и Сэма. Вскоре он выйдет из этой вшивой каморки с бумажником, распухшим от пяти тысяч долларов. «Что же, — думал он, — я заработал эти деньги. Заработал».

Фланаган и Сэм ввалились без стука.

— Мы торопимся, — объявил Фланаган. — Уезжаем к Адирондакским горам. В июне там, говорят, классно. Мы хотим произвести окончательный расчет.

— И правильно, — осклабился Алекс. Он не мог не улыбаться, думая о деньгах. — Пять тысяч долларов, детка.

— Боюсь, ты ошибаешься, — медленно произнес Фланаган.

— Ты сказал, пять тысяч долларов? — вежливо переспросил Сэм.

— Да, — ответил Алекс. — Да. Пять тысяч баксов, как мы договаривались. Разве нет?

— Это было в феврале, Алекс, — ровным голосом пояснил Фланаган. — А с февраля много чего произошло.

— Великие изменения, — добавил Сэм. — Почитай газеты.

— Перестаньте издеваться, — сказал Алекс, обливаясь в глубине души слезами. — Прекратите это дерьмо!

— Все верно, полководец, — кивнул, глядя без всякого интереса в окно, Фланаган, — тебе причиталось пять тысяч долларов. Но все эти деньги сожрали врачебные счета. Разве это не ужасно? Страшно подумать, насколько дорогими в наши дни стали медицинские услуги!

— Мы пригласили для тебя специалиста, Алекс, — вмешался Сэм. — Самого лучшего. Кроме ожогов, он знаменит и тем, что классно лечит огнестрельные раны. Но стоит это безумно дорого.

— Послушай ты, вшивый Фланаган! — заорал Алекс. — Я тебя достану! Не думай, что я не смогу тебя достать!

— В твоем состоянии кричать вредно, — примирительно сказал Фланаган.

— Да, — подтвердил Сэм, — док говорит, тебе нельзя напрягаться.

Фланаган подошел к комоду, выдвинул ящик и достал из него револьвер Алекса. Умело открыв барабан, он вытряхнул на ладонь патроны и тут же ссыпал их в карман.

— На тот случай, если горячая греческая кровь на минуту затуманит тебе голову, Алекс, — пояснил он. — Это было бы очень плохо.

— Фланаган! — крикнул Алекс. — Неужели я ничего не получу? Совсем ничего?

Фланаган взглянул на Сэма, открыл бумажник, вытянул оттуда пятидесятидолларовую банкноту и швырнул ее Алексу.

— Из собственного кармана, — сказал он. — Как знак моей ирландской щедрости.

— Наступит день, — сказал Алекс, — когда я расплачусь по всем долгам. Запомни. Так что жди.

— Эксперт мирового класса, эффективно действующий в любых обстоятельствах! — захохотал Фланаган. — Знаешь, Александр, тебе наш бизнес противопоказан. Поэтому завязывай. Прислушайся к совету старика. Тебе для нашей работы не хватает темперамента.

— Я расплачусь, — упрямо повторил Алекс. — Запомни.

— Полководец! — рассмеялся Фланаган. — Ужасный грек! — Он приблизился к Алексу и ткнул тыльной стороной ладони тому в лицо. Голова Алекса резко дернулась назад. — Будь здоров, Александр! — бросил Фланаган и вышел из комнаты.

После этого к Алексу подошел Сэм. Он положил ладонь на плечо страдальца и ласково произнес:

— Береги себя, Алекс. Ты прошел через большие испытания. Тебе пришлось выдержать такое напряжение.

После этих слов утешения он последовал за Фланаганом.

Минут десять Алекс сидел в кресле, уставившись сухими глазами в стену. Нос от удара Фланагана слегка кровоточил. Затем Алекс вздохнул, встал с кресла и влез в пиджак. С трудом наклонившись, он поднял с пола пятьдесят долларов и положил банкноту в бумажник. Пустой револьвер он опустил в карман пальто и медленно вышел из дома на яркое июньское солнце. Едва доковыляв до парка Форт-Грин, он, тяжело дыша, уселся на первую скамейку. Несколько минут сидел в неподвижной задумчивости, время от времени печально покачивая головой. Затем Алекс достал из кармана пальто револьвер, осторожно осмотрелся по сторонам и незаметно опустил оружие в стоящую рядом со скамьей урну. Пушка упала на скопившиеся там бумаги с негромким глухим стуком. Алекс запустил руку в урну, вытащил оттуда выброшенную кем-то газету и сразу обратился к разделу «Работа». Солнце ярко освещало газетные листы. Алекс прищурился и начал водить пальцем по странице, отыскивая колонку «Требуются молодые мужчины». Он еще долго сидел в своем тяжелом пальто под жарким июньским солнцем, делая на полях газетного листа крошечные карандашные пометки.

Он принял высокий пас, энергичным движением бедер стряхнул руки полузащитника, который пытался уложить его на траву. Еще один полузащитник отчаянно кинулся ему в ноги, но Дарлинг эффектно перепрыгнул через него, и он остался лежать на земле у самой линии схватки. Десять следующих ярдов Дарлинг пробежал без помех, набирая скорость, дыша легко и свободно, чувствуя, как накладки то прилипают, то отстают от голеней. Он слышал за спиной тяжелые шаги, отрывался от них и видел все поле: игроков своей команды, рассыпающихся веером, соперников, набегающих на него, блокирующих, борющихся за удобную позицию, зону, которую он должен пересечь.

Все вдруг упорядочилось, встало на свои места, впервые в жизни превратилось в единое целое, сменив бестолковое мельтешение людей и звуков. На бегу он чуть улыбнулся, держа мяч перед собой обеими руками, высоко поднимая ноги, чуть ли не по-женски виляя бедрами. Центральный защитник бросился к нему, но он, имитируя уход налево, двинулся вправо, врезал ему плечом и, не снижая скорости, промчался мимо, вспарывая торф шипами бутсов. Теперь ему противостоял только опорный защитник. Он приготовился к встрече, приближался, полуприсев, широко разведя руки. Дарлинг прижал мяч к груди, сгруппировался и попер на него — двести фунтов мышц, помноженные на скорость. Он не сомневался, что проломит защитника. Не думая, автоматически, врезался в него, выставив вперед одну руку, угодил защитнику в нос. Брызнула кровь, защитника отнесло в сторону, а Дарлинг легко побежал к «городу», слыша затихающий топот за спиной.

Как давно это было? Вроде бы осенью, когда по ночам землю схватывало морозцем, листья кленов устилали стадион и тренировочное поле, девушки надевали поверх свитеров пальто, когда приходили смотреть на тренировки во второй половине дня… Пятнадцать лет назад. Дарлинг осторожно вышел на то же поле в весенних сумерках в туфлях, в двубортном сером костюме, мужчина тридцати пяти лет, прибавивший за эти годы десять фунтов, но не жира, с лицом, для которого временной промежуток между двадцать пятым и сороковым годами не прошел бесследно.

Тренер довольно улыбался, помощники тренера переглядывались, как бывало всегда, когда один из рядовых игроков неожиданно проявлял себя, доказывая тем самым, что их работа дает отдачу, что они не зря получают две тысячи долларов в год.

Дарлинг затрусил назад, глубоко дыша, совершенно не устав, в прекрасном расположении духа, хотя его рывок составил добрых восемьдесят ярдов. Пот катился по лицу и каплями падал на футболку, но ему нравились эти ощущения. Теплая влага смазывала кожу, как масло. В углу игроки перебрасывались мячом. Шлепки по коже звонко разносились в осеннем воздухе. На другом поле новички отрабатывали свое, и оттуда слышался резкий голос куортербека, топот одиннадцати пар бутсов и крики тренеров: «Живее, живее!» Его радовал смех игроков, он слышал аплодисменты студентов, сидящих на трибунах, он знал, что после такого рывка тренер обязательно выставит его на субботнюю игру с Иллинойсом.

Пятнадцать лет, думал Дарлинг. Он помнил душ после тренировки, горячую воду, мыльную пену, молодые голоса поющих игроков, полотенца, острый запах масла гаултерии. Все хлопали его по спине, когда он одевался, а Паккард, капитан, который очень серьезно относился к своим обязанностям, подошел к нему, пожал руку и сказал: «Дарлинг, в ближайшие два сезона тебя ждут блестящие перспективы».

Помощник менеджера суетился над ним, протирая царапину на ноге спиртом, заливая ее йодом. Легкое пощипывание вновь позволило ему осознать, какое у него молодое и сильное тело. Царапину прикрыла полоска пластыря, и Дарлинг отметил, какой же белый этот пластырь на красном фоне его распаренной кожи.

Одевался он медленно, наслаждаясь шелковистостью рубашки и мягким теплом шерстяных носков и фланелевых брюк, столь отличными от шершавости защитного жилета и накладок на голени. Он выпил три стакана холодной воды, и сухость горла, вызванная потерей жидкости во время тренировки, исчезла.

Пятнадцать лет.

Солнце село, небо за стадионом позеленело, и он рассмеялся, глядя на трибуны, возвышающиеся над деревьями. Он знал, что в субботу, когда семьдесят тысяч глоток ревут при выходе команды на поле, часть этого салюта будет предназначаться и ему. Шел он медленно, прислушиваясь, как хрустит гравий под ногами, вдыхая вечерний воздух. Ветерок играл его влажными волосами, приятно охлаждая шею.

Луиза ждала его на дороге, в своем автомобиле. Верх она опустила, и он вновь отметил, как отмечал при каждой их встрече, какая же она красивая: большие глаза, светлые волосы, яркие губы.

Она радостно улыбнулась и открыла дверцу.

— Ты показал себя во всей красе? — спросила Луиза.

— Можешь не сомневаться. — Он сел, утонув в мягкой коже, вытянул ноги, улыбнулся, думая про рывок на восемьдесят ярдов. — Прыгнул выше головы.

Какое-то мгновение она очень серьезно смотрела на него, а потом, как маленькая девочка, встала коленями на свое сиденье, обняла руками за шею и крепко поцеловала в губы. Отстранилась чуть-чуть, глядя ему в глаза. Дарлинг поднял руку, ласково погладил ее по щеке, освещенной уличным фонарем, стоявшим в сотне футов. Они улыбнулись друг другу.

Луиза поехала к озеру, и там они посидели в машине, наблюдая, как над холмами медленно поднимается луна. Наконец он повернулся к ней, мягко привлек к себе, поцеловал. Губы Луизы стали податливыми, она прильнула к нему, на ее глаза навернулись слезы. И он знал, впервые знал, что она ему ни в чем не откажет.

— Сегодня вечером, — сказал он, — я зайду за тобой в половине восьмого. Ты сможешь уйти?

Она смотрела на него. Улыбалась, но в глазах по-прежнему стояли слезы.

— Хорошо. Я смогу. А как насчет тебя? Тренер не устроит скандал?

Дарлинг усмехнулся:

— Тренер у меня в кармане. Ты сможешь дотерпеть до половины восьмого?

Она вновь улыбнулась:

— Нет.

Они поцеловались, она завела двигатель, и они вернулись в город. По дороге домой он пел.

Сол тихо вошел в дом и легким шагом по длинному коридору направился на кухню. Его туфли из дорогой кожи лишь чуть поскрипывали. Увидел мать, с раскрасневшимся лицом склонившуюся над духовкой, в которой жарилась курица.

— Ма! — позвал он.

Она что-то буркнула, не поворачиваясь к нему.

— Ма, это я, Сол.

Мать закрыла духовку, выпрямилась, уперлась рукой в бедро.

— Поцелуй маму.

Сол поцеловал. Она села, посмотрела на него:

— Ты неважно выглядишь, Сол. Совсем не так, как в молодости.

Всякий раз при встрече она повторяла эту фразу.

— А что ты хочешь, ма? — Сол вздохнул. — Я уже не мальчик. Мне тридцать шесть.

— И что? — Она вытерла лоб. — Все дело в жизни, которую ты ведешь.

— Человек, который зарабатывает на жизнь играя в ночных клубах, не может выглядеть как призовой жеребец. — Сол перегнулся через стол и нежно накрыл руку матери своей. — Как ты, ма?

Мать вздохнула:

— Что тут скажешь? Почки. Всегда почки. Замужняя женщина стареет со скоростью курьерского поезда. — Она пристально посмотрела на сына. — Сол, дорогой, как ты одет? Прямо какой-то шут гороховый.

— У людей моей профессии, — с достоинством ответил Сол, — принято одеваться именно так.

— Тогда вам надо запретить появляться на улицах в дневное время. А этот галстук! Материал годится только на бельевую веревку.

— Галстук мне выбрала Виолет.

— Как поживает Виолет? Почему она хоть изредка не может навестить свекровь? Или Бронкс на другой планете?

— Виолет в порядке. — Сол смотрел на свои начищенные туфли. — Только…

Мать понимающе вздохнула:

— Понятно. Бэби, расскажи все маме.

Сол наклонился к ней:

— Мне надо поговорить с тобой наедине.

Мать оглядела кухню:

— Разве мы на Центральном вокзале?

— Наедине, ма. Чтобы нас никто не услышал. Никто. Даже па.

— Что ты натворил, Сол? — В голосе матери зазвучали нотки тревоги, она сжала руку Сола. — Скажи мне правду.

— Ничего я не натворил. Честное слово. Во всяком случае, ничего плохого. Не волнуйся, ма.

— Никто не заболел?

— Никто не заболел.

— Хорошо. — Мать откинулась на спинку стула. — Ты хочешь остаться к обеду? Лишний кусок курицы у меня найдется.

— Послушай, ма, ты должна меня выслушать и пообещать, что никому ничего не скажешь.

— Я обещаю, обещаю. Ты пообедаешь с нами?

— Да. Ну… — Он замялся. — Это сложно.

В кухню вошел Лоренс, бросил учебники на пол.

— Привет, Сол. Привет, ма. Я хочу есть, ма, просто ужасно проголодался. Что можно съесть?

— Я говорю с ма, по личному делу, — отчеканил Сол.

— Какие, к черту, у тебя личные дела! — Лоренс уставился на бутылку молока. — Ты что, немецкий шпион? Как же хочется есть!

— Не поминай черта, Ларри, — ответила мать. — И выйди отсюда.

— Бутылку я возьму с собой. — Лоренс схватил бутылку, двинулся к двери, погладил мать по голове. — Вылитая Мата Хари! — И он вышел.

— Умница, — улыбнулась мать. — В колледже первый ученик в своей группе.

Сол откашлялся.

— Да, Сол. Я тебя слушаю.

— Я вот думал, ма… — Он начал крутить на пальце тяжелый золотой перстень. — Хорошим мальчиком меня не назовешь.

— Это ни для кого не секрет. — Мать рассмеялась, увидев удивление на лице Сола. Ущипнула его за руку. — У тебя доброе сердце, Сол. Большое, как дом, доброе сердце.

— Я иной раз делал то, — Сол говорил медленно, тщательно выбирая слова, — чего делать не следовало.

— Если бы мы все были ангелами, нам не нужны были бы самолеты, — решительно пресекла его самобичевание мать. — Дай-ка я взгляну на курицу. — Она наклонилась, взглянула на курицу. — Этот мясник! Он продает не куриц, а орлов. — Она закрыла духовку, вновь села.

— Я делал много такого, что не могло понравиться Богу.

— Думаю, Сол, сейчас Богу не до тебя.

— Ма… — Сол не решался поднять глаза на мать. — Ма, ты могла бы зажечь свечи в пятницу вечером и помолиться?

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным потрескиванием, доносившимся из духовки, где курица покрывалась коричневой корочкой.

— Я давно не зажигала свечей, Сол, — мягко ответила мать. — С тех пор, как вышла замуж за твоего отца. Он когда-то был социалистом, твой отец.

— Теперь ты сможешь зажигать их, ма? — В голосе Сола слышалась мольба. — Каждую пятницу, вечером?

— Что случилось, Сол? Почему я должна зажигать свечи?

Сол глубоко вздохнул, поднялся, закружил по кухне.

— Виолет… У Виолет будет ребенок.

— Ох! — Мать начала обмахиваться рукой. — Ох! Наконец-то! Эта блондинка! Ох! Внук! Ох! Сол, бэби! — Она обняла Сола, поцеловала. — Мой Сол!

— Не плачь, ма. Ма, пожалуйста… — Сол похлопал ее по широкой спине. — Все хорошо!

— Самое время, Сол. Я уж думала, что ты никогда… — Она поцеловала его в лоб и широко улыбнулась. — То-то я обратила внимание, что Виолет расперло в груди. Поздравляю от всего сердца. Мы назовем его в честь моего отца.

— Да, — кивнул Сол. — Благодарю. Так как насчет свечей, ма?

— Зачем нужны свечи? Я родила пятерых без единой свечи.

— Виолет — другое дело. Она — не такая, как ты.

— Да ей только и рожать детей, — заявила мать. — Она сложена как лошадь. Я весила девяносто пять фунтов, когда носила тебя. Свечи ей не нужны.

— Ты не понимаешь, ма. — Сол уже смотрел матери в глаза. — Сегодня Виолет поскользнулась в ванне.

— И?..

— Она могла разбиться насмерть. На этот раз только лишилась чувств.

— Так ты хочешь, чтобы я молилась, потому что твоя жена не умеет мыться в ванне? Сол, каждый день миллионы людей падают в ванне.

— Послушай, ма. — Сол взял ее за руки. — Ничего не должно случиться с Виолет. И ничего не должно случиться с ребенком. Понимаешь, ма? Мы уже пять лет мечтали о ребенке и… — Он замолчал.

Мать в изумлении покачала головой:

— Это большая светловолосая кобыла…

— Мы хотим этого ребенка, ма. Мы должны родить этого ребенка. У всех должны быть дети. Ради чего мне жить, если у меня не будет сына?

— Ш-ш-ш, бэби. Конечно, ты прав. Только не надо кричать. Ты слишком нервничаешь, вот и кричишь.

— Хорошо, я не буду кричать. — Сол достал синий шелковый платок с зеленой монограммой, вытер со лба пот. — Хорошо. Я хочу сказать следующее: падение Виолет в ванне — это знак.

— Что?

— Знак. Это…

— Я понимаю.

— Речь о том, что мы не должны рисковать, ма.

— Сол, у тебя плохо с головой. Это все от недосыпания.

— Мы должны молиться Богу, ма, просить Его, чтобы ничего не случилось с нашим ребенком.

— Если ты хочешь молиться Богу, молись. Или я сделала этого ребенка? — спросила мать. — Пусть молится Виолет.

Сол шумно сглотнул.

— Виолет молиться недостойна. Она — прекрасная женщина, и я лягу ради нее на рельсы, но она недостойна молиться Богу.

— Негоже так говорить о своей жене, Солли. Как тебе не стыдно!

— Я люблю ее так, словно она — моя правая рука. Но она не очень хорошая женщина, ма. Зачем обманываться? У Виолет слабый характер, ма, и она кое-чего себе позволяла… Налей Виолет четыре стаканчика, и она любому скажет «да». Она еще молодая, у нее это пройдет, но сейчас… — Сол нервно закурил. — Сейчас, ма, молитвы Виолет никакого веса не имеют.

— Сол, Сол, а почему не можешь молиться ты?

Он долго смотрел на сигарету, лицо его медленно залила краска.

— У меня тоже проблемы с благочестием. Прежде всего, ма, в моем бизнесе нельзя без сальных шуток. Лучше сразу отправляться на биржу труда.

— Тебе следовало стать врачом, как я и говорила.

— Я знаю, ма, — кивнул Сол. — Но врачом я не стал. И я должен играть в дешевых ночных клубах Филадельфии, Лоуэлла, штат Массачусетс, Бостона. Ты и представить себе не можешь, как становится одиноко в Лоуэлле, штат Массачусетс.

— Очень одиноко, Сол?

— Очень, ма, очень. — И Сол уставился в потолок.

— У тебя красивое лицо. — Мать пожала плечами. — А девушки любят поразвлечься.

— Если бы я начал молиться, ма, слова застряли бы у меня в горле.

— Поэтому ты хочешь, чтобы молилась я. Но я даже не верю в Бога, бэби.

— Это не важно, ма. Ты — хорошая женщина. Ты за всю жизнь никого не обидела.

Мать тяжело вздохнула:

— Мне придется сходить к миссис Ааронсон, чтобы она научила меня молитве. Сол, дорогой, из-за тебя одни хлопоты.

Глаза Сола заблестели, он поцеловал ее.

— Я должна посмотреть, как там птица. — Мать склонилась над духовкой. — Буду молиться, чтобы это был мальчик.

И каждую пятницу в доме зажигались свечи и звучала молитва.

Именно в пятницу вечером Сол и Виолет принесли ребенка, чтобы показать матери.

Сол держал на руках розового, упитанного, улыбающегося младенца.

— Видишь, ма?

Мать протянула руку, погладила младенца по крошечной головке.

— У него волосы. — Она взяла руку младенца, поцеловала. — Отнеси его в спальню, Виолет. Я сейчас занята.

Она повернулась и одну за другой зажгла семь свечей на стоявшем на окне подсвечнике.

— Последний бастион религии, — прокомментировал Лоренс. — В этом доме. Чудеса да и только.

— Заткнись, философ, — добродушно ответила мать.

И зажглись свечи, и зазвучала молитва.

Телефон звонил не переставая. Звонок нарушал покой элегантной, отмеченной легким беспорядком комнаты. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавеси, рождали на стенах и потолке спальни небольшие светлые полоски. Хелен вздохнула, повернулась на постели и, не открывая глаз, потянулась к телефону. Звон прекратился. Хелен снова вздохнула — это был вздох облегчения — и лениво поднесла трубку к уху.

С противоположного конца провода до нее, словно из колодца, долетел глубокий, рыдающий, исполненный горечи голос.

— Привет, мама, — сказала Хелен. Глаза ее все еще были закрыты.

— Хелен, — произнесла мадам Решевски, — как ты поживаешь?

— Прекрасно, — ответила Хелен. Осознав всю безнадежность своего положения, она потянулась под одеялом и спросила: — Сколько сейчас времени, мама?

— Девять часов.

Хелен недовольно поморщилась, еще крепче смежила веки и мягко упрекнула:

— Мамочка, дорогая, разве это необходимо — звонить в такую рань?

— Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, — прорыдала мадам Решевски, — я была на ногах с шести утра. Я трудилась так, что мои пальцы истирались до костей. Женщине, которой уже тридцать восемь лет, не следует проводить свою жизнь во сне.

— Почему ты всегда говоришь, что мне тридцать восемь? — запротестовала Хелен. — Мне еще тридцать шесть!

— Хелен, дорогая, — сквозь слезы, но тем не менее весьма холодно заметила мадам Решевски, — я всегда говорю то, в чем совершенно уверена.

Хелен медленно, с усилием наконец открыла глаза и посмотрела на полоски света на потолке.

— Почему ты плачешь, мама?

Трубка на некоторое время замолчала, но затем на другом конце провода снова раздались рыдания, в которых слышались боль, отчаяние и глубокая скорбь.

— Ну скажи же что-нибудь, мама.

— Я должна навестить могилу папочки. Тебе следует сейчас же приехать ко мне и отвезти меня на папину могилу.

— Мама, — вздохнула Хелен, — мне сегодня обязательно надо побывать в трех различных местах.

— Неужели это мой ребенок?! — прошептала мадам Решевски. — Моя дочь?! Вы слышите, она отказывается отвезти свою мать на могилу своего отца!

— Завтра, — умоляюще сказала Хелен. — Не могла бы ты перенести поездку на завтра?

— Сегодня! — прогремел над Манхэттеном голос мадам Решевски. Это был мощный, полный трагизма голос. Такой голос у нее был в те старые добрые времена, когда она расхаживала по сцене, или в те моменты, когда обнаруживала, что мачеха опять носит драгоценности ее бедной покойной мамы. — Проснувшись сегодня утром, я услышала голос. «Иди на могилу Авраама! — сказал мне он. — Немедленно отправляйся на могилу своего супруга!»

— Мамочка, — как можно более ласково сказала Хелен, — папа умер пятнадцать лет назад, и из-за одного дня он не рассердится.

— Забудь об этой ничтожной просьбе, — с величественной безнадежностью велела дочери мадам Решевски, — и прости меня за то, что посмела побеспокоить тебя по столь пустяковому поводу. Отправляйся по своим делам. Иди в салон красоты, веселись на коктейлях. А до могилы твоего покойного папочки я доберусь на подземке.

— Я буду у тебя через час, мама, — закрыв глаза, сказала Хелен.

— Уйду в монастырь, — заявила Кэтрин, крепче зажав учебники под мышкой. — Оставлю мирскую жизнь.

Они шли по улице в направлении дома Харольда.

— Ты этого не сделаешь, — сказал Харольд, тревожно глядя на нее сквозь стекла очков. — Твои тебе этого не позволят.

— А вот и позволят, — ответила Кэтрин. Она шагала, напряженно глядя прямо перед собой и мечтая о том, чтобы до дома Харольда идти надо было не менее десятка кварталов. — Я католичка и могу поступить в монастырь.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал Харольд.

— Как ты думаешь, я красивая? Учти, комплименты мне не нужны. Я желаю услышать правду.

— Думаю, что красивая, — сказал Харольд. — Думаю, ты почти что самая красивая девочка в школе.

— Так все говорят, — согласилась Кэтрин. Ее несколько беспокоили слова «почти что», но своего беспокойства она ничем не выдала. — Я, конечно, так не думаю, но все остальные уверяют, что это правда. Похоже, ты тоже с этим не согласен.

— Согласен, — торопливо заявил Харольд. — И даже очень.

— По тому, как ты себя ведешь, этого не скажешь, — заметила Кэтрин.

— По поведению людей иногда бывает трудно сказать что-то определенное, — ответил Харольд.

— Я тебя люблю, — ледяным тоном произнесла Кэтрин.

Харольд снял очки и стал нервно протирать линзы носовым платком.

— А как же Чарли Линч? — спросил он, обрабатывая стекла и не глядя на Кэтрин. — Все знают, что ты и Чарли Линч…

— А тебе я даже не нравлюсь, — продолжала Кэтрин с каменным выражением лица.

— Нравишься. И даже очень. Но Чарли Линч…

— С ним покончено! — бросила Кэтрин настолько резко, что у нее клацнули зубы. — Я сыта им по горло.

— Но он же классный парень, — сказал Харольд, водружая очки на место. — Ведь он — капитан бейсбольной команды, президент клуба восьмиклассников и…

— Он меня не интересует, — ответила Кэтрин и добавила: — С некоторых пор.

Они продолжили путь молча. По мере приближения к дому Харольд пошел быстрее.

— У меня есть два билета в кино на вечерний сеанс, — сказала Кэтрин.

— Спасибо, — ответил Харольд, — но мне надо делать уроки.

— В субботу вечером Элеонор Гринберг устраивает вечеринку, — сказала Кэтрин, слегка замедляя шаг. — Я могу взять с собой кого хочу. Тебя это интересует?

— Бабушка… — произнес Харольд. — В субботу мы едем к бабушке. Она живет в Пенсильвании, в Дойлстауне. У нее семь коров. Я отдыхаю там летом. Я знаю, как надо их доить, а они…

— Тогда в четверг вечером, — торопливо сказала Кэтрин. — Папа и мама по четвергам уходят играть в бридж и возвращаются не раньше часа ночи. В доме остаемся лишь мы с малышкой, которая спит в своей комнате. Одним словом, я бываю одна. Не хочешь составить мне компанию?

Харольд с несчастным видом сглотнул, чувствуя, как краска смущения выползает из-под воротника, разливается по щекам и забирается под очки. Он громко закашлял — на тот случай, если Кэтрин заметила его смущение. Пусть думает, что он залился краской от приступа кашля.

— Может, постучать тебе по спине? — с надеждой спросила Кэтрин.

— Спасибо, не надо, — ответил Харольд. Приступ кашля как рукой сняло.

— Ну как, ты не хочешь прийти ко мне в четверг вечером?

— Мне очень хотелось бы, — ответил Харольд, — но мама все еще не позволяет мне уходить по вечерам из дома. Говорит, что вот когда мне исполнится пятнадцать…

— А в среду я видела тебя в библиотеке в восемь часов вечера, — заметно помрачнев, сказала Кэтрин.

— Библиотека — совсем другое дело, — устало ответил Харольд. — Для нее мама делает исключение.

— Но ты же можешь сказать, что идешь в библиотеку. Что тебе мешает?

— Каждый раз, когда я вру, — с безнадежным вздохом произнес Харольд, — она об этом как-то догадывается. В любом случае врать маме нехорошо.

Губки Кэтрин скривились в насмешливом удивлении.

— Мне просто смешно, — сказала она.

У входа в большой многоквартирный дом, где жил Харольд, они остановились.

— Во второй половине дня большую часть времени в нашем доме не бывает никого, кроме меня, — сказала Кэтрин. — По пути из школы, проходя под моим окном, ты можешь свистнуть — окна моей комнаты выходят на улицу. Я открою форточку и подам тебе сигнал. Тоже свистну.

— Я ужасно занят, — ответил Харольд, со смущением заметив, что за ними наблюдает Джонсон — их консьерж. — Ежедневно во второй половине дня у меня тренировки по бейсболу в атлетическом клубе Монтаука; кроме того, я каждый день по часу должен играть на скрипке. Я отстал по истории, и до конца месяца мне надо прочитать столько глав, что…

— Тогда я буду каждый день провожать тебя до дома, — сказала Кэтрин. — Из школы. Ведь ты будешь ходить домой, не так ли?

— Почти каждый день проходят репетиции школьного оркестра, — со вздохом протянул Харольд, с несчастным видом глядя на Джонсона, который наблюдал за ними с циничным выражением человека, который не только видит всех входящих в дом и выходящих из дома, но и имеет собственное мнение об этих визитах. — Мы репетируем «Поэт и крестьянин», там очень трудная партия для первой скрипки, никто не знает, когда мы закончим и…

— Я буду тебя ждать, — ожесточенно сказала Кэтрин, глядя Харольду в глаза. — Я буду сидеть у входа для девочек и ждать тебя.

— Иногда мы заканчиваем в пять.

— Буду ждать до пяти.

Харольд тоскливо взглянул на дверь дома — массивное сооружение из бронзы и металла — и сказал:

— Я должен тебе кое в чем признаться. Я вообще не очень люблю девочек. У меня на уме совершенно другие вещи.

— Ты ходишь домой из школы вместе с Элейн. Я видела.

— О’кей! — выкрикнул Харольд, жалея, что не может двинуть кулаком по этому розовощекому, нежному личику с осуждающим, холодным взглядом голубых глаз и яркими дрожащими губками. — О’кей! Я хожу домой с Элейн! Тебе-то какое до этого дело? Оставь меня в покое! У тебя есть Чарли Линч. Он — герой и лучший питчер в бейсбольной команде. А я толком не могу играть даже в поле. Оставь меня в покое!

— Да не нужен он мне! — закричала в ответ Кэтрин. — Чарли Линч меня не интересует! А тебя я ненавижу! Ненавижу! И уйду в монастырь!

— Ну и хорошо! Очень хорошо! — крикнул он, открывая тяжелые двери.

Джонсон смотрел на него холодными, все понимающими глазами.

— Харольд, — тихо сказала Кэтрин, скорбно прикоснувшись к его руке, — Харольд, если тебе случится проходить мимо моего дома, то просвисти, пожалуйста, мелодию «Пофлиртуем немного». И я буду знать, что это ты. Харольд…

Он стряхнул ее руку и вошел в дом. Девочка проследила за тем, как он не оглядываясь подошел к лифту, открыл дверь кабины и нажал на кнопку. Дверь закрылась, неумолимо и безвозвратно разделив их. Кэтрин едва не зарыдала. Собрав все силы, она сдержала слезы и подняла глаза на окно четвертого этажа, за которым он проводил ночь.

Затем девочка повернулась и медленно побрела к своему дому, до которого оставался еще один квартал. В тот момент, когда она, глядя себе под ноги, подошла к углу улицы, откуда-то выскочил подросток и едва не сбил ее с ног.

— Ой, прости меня, — сказал он.

Кэтрин посмотрела на него.

— Чего тебе надо, Чарли? — ледяным тоном спросила она.

— Ну разве не смешно, что я на тебя налетел? Чуть не сбил с ног. Не смотрел, куда иду. Задумался о чем-то и…

— Да, — сказала Кэтрин, продолжая быстро идти к своему дому. — Да, конечно.

— Хочешь знать, о чем я думал? — негромко спросил Чарли, устремляясь за ней.

— Прости, но я очень тороплюсь, — бросила девочка, гордо подняв голову. Теперь она смотрела куда-то в небо сухими, без всяких следов слез, глазами.

— Я думал о том вечере, два месяца назад, — выпалил Чарли. — О вечеринке, которую устроила Нора О’Брайен. В тот вечер я проводил тебя домой и поцеловал в шею. Помнишь?

— Нет, — бросила она в ответ и как можно быстрее зашагала через улицу к ряду совершенно одинаковых двухэтажных домов. Поблизости детишки играли в классики, катались на роликах и гонялись друг за другом с пистолетами и автоматами, выскакивая с криком «бах-бах-бах» из-за укрытий, которыми служили ведущие к входным дверям каменные ступени.

— Прости, — снова сказала она, — но мне надо торопиться домой, чтобы присмотреть за ребенком. Мама собиралась уйти.

— Однако ты не очень спешила, когда была с Харольдом, — возразил Чарли, не отставая от нее ни на шаг и пожирая горящим взглядом. — С ним ты шла довольно медленно.

Кэтрин бросила на Чарли Линча короткий испепеляющий взгляд и ответила:

— Не знаю, почему ты вдруг решил, что имеешь право совать нос в мои дела. Они никого, кроме меня, не касаются.

— В прошлом месяце ты возвращалась домой со мной.

— То было в прошлом месяце, — громко сказала Кэтрин.

— Ну что я такого сотворил? — с гримасой душевной боли на гладкой физиономии спросил Чарли. Нос его распух от удара бейсбольным мячом. — Пожалуйста, Кэт, скажи, что я сделал не так.

— Ничего не сделал, — сухо и несколько утомленно ответила Кэтрин. — Абсолютно ничего.

Чарли Линч с трудом увернулся от трех малолеток, которые вели серьезное сражение. Их деревянные мечи громко колотили по служившим щитами крышкам мусорных баков.

— Нет, наверное, я все же что-то сотворил, — сказал он.

— Ни-че-го, — отрубила Кэтрин таким тоном, словно произносила окончательный приговор.

— Лапы вверх, незнакомец! — крикнул оказавшийся рядом с Чарли семилетка. Игрушечный револьвер в его руках был наведен на другого мальчугана, также вооруженного револьвером. — Этот город, незнакомец, слишком мал, в нем не хватит места для тебя и меня, — заявил мальчишка, когда Чарли стал обходить его, чтобы приблизиться к Кэтрин.

— Ах вот как… — произнес второй малолетка с револьвером.

— Может, сходим вечером в кино? — с надеждой спросил Чарли, благополучно миновавший юных героев Дикого Запада. — Идет фильм с Кэри Грантом. Все говорят, очень смешная картина.

— С удовольствием пошла бы, — ответила Кэтрин, — но вечером мне придется читать. Я очень отстала по литературе.

Чарли молча шагал, лавируя меж фехтующих, борющихся и палящих друга в друга из игрушечных стволов малышей. Кэтрин — розовощекая и пухленькая — шла чуть впереди, приподняв подбородок и сверкая голыми и тоже розовыми коленями. Чарли не отводил глаз от того места на шее девочки, куда он поцеловал ее в первый раз. Ему казалось, что его душа вот-вот вылетит из тела.

Чарли прервал тяжелое молчание громким, неестественным смехом. Однако Кэтрин даже не соблаговолила оглянуться.

— Я засмеялся, потому что подумал об этом парне, — пояснил он. — О Харольде. Ну и имечко! Это надо же — Харольд! Он пожелал потренироваться с нашей командой, но тренер в первый же день вышвырнул его. Тренер сделал три броска, и каждый раз мяч пролетал между ногами этого самого Харольда. Четвертый мяч отскочил от земли и попал ему прямо по сопатке. Жаль, ты не видела рожу Харольда в этот момент, — фыркнул Чарли. — Мы тогда чуть не умерли от смеха. Ну точнехонько по сопатке! Знаешь, какую кличку дали ему все ребята? Четырехглазый Оскар. Он не может отличить первой базы от «дома». Четырехглазый Оскар. Ну разве не смешно? — несчастным тоном спросил Чарли.

— А он о тебе очень хорошо отзывался, — сказала Кэтрин, сворачивая к своему дому. — Он говорит, что восхищается тобой, и называет отличным парнем.

Следы вымученной улыбки исчезли с физиономии Чарли.

— Никто из девочек не выносит его, — вяло произнес он. — Они над ним смеются.

Кэтрин мысленно улыбнулась, вспомнив беспечную девичью болтовню во время перемен в гардеробе.

— Думаешь, я вру?! — выкрикнул Чарли. — Можешь их сама спросить.

Кэтрин равнодушно пожала плечами, опустив ладонь на ручку двери. Когда они оказались в полутемном подъезде, Чарли попытался встать рядом с девочкой.

— Пойдем в кино, Кэтрин, — прошептал он. — Пожалуйста…

— Я же сказала тебе, что занята.

Чарли протянул руку, пытаясь прикоснуться к ней в полутьме.

— Кэтти… — умоляюще прошептал он.

— У меня нет времени. — Она оттолкнула его руку и, пытаясь двинуться к лестнице на второй этаж, громко добавила: — Мне некогда.

— Ну пожалуйста, пожалуйста… — прошептал он.

Кэтрин отрицательно покачала головой.

Чарли, разведя руки в стороны, потянулся к Кэтрин. Крепко обняв девочку, он попытался ее поцеловать.

Кэтрин отчаянно закрутила головой, одновременно стараясь пнуть его что есть силы в голень.

— Ну пожалуйста… — со слезами в голосе молил он.

— Убирайся отсюда! — выпалила девочка, упершись обеими руками ему в грудь.

— Ты же позволяла мне тебя целовать, — сказал, отступая, Чарли. — Почему сейчас нельзя?

— Терпеть не могу идиотских вопросов, — сказала Кэтрин, одергивая с решительным видом платье.

— Я все расскажу твоей маме! — с отчаянием выкрикнул Чарли. — Скажу, что ты гуляешь с методистом! С протестантом!

Глаза Кэтрин от ярости округлились, щеки налились кровью, а губы сжались.

— Убирайся! — прошипела она. — Все! Конец! Я не желаю с тобой разговаривать! И не хочу, чтобы ты ходил за мной следом.

— Я уйду, когда захочу, будь я проклят! — выкрикнул Чарли.

— Я слышала, что ты сказал, — заметила Кэтрин. — Ты начал употреблять проклятия.

— Я хожу за теми, дьявол всех побери, за кем хочу! — еще громче возопил Чарли. — Мы живем в свободной стране.

— Больше никогда в жизни я не стану с тобой говорить! — Ее голос гулко разносился по подъезду, отражаясь от почтовых ящиков и дверей. Для того чтобы придать словам большую убедительность, она притоптывала ножкой. — Ты мне надоел! Ты мне неинтересен! И ты просто глуп! Ты мне совсем не нравишься. Ты — всего-навсего здоровенный идиот! Топай домой!

— Я сломаю ему шею! — бесцельно размахивая кулаками перед носом Кэтрин, выкрикнул Чарли. Его глаза туманила ярость. — Я ему покажу! Скрипач! После того как я с ним разделаюсь, ты и смотреть на него не захочешь. Ты его целовала?

— Да! — триумфально прозвенел ее голос. — Я его целовала, и не раз. И он умеет целоваться по-настоящему! Не слюнявит девочку с ног до головы, как ты!

— Пожалуйста… Ну пожалуйста… — проскулил Чарли и, вытянув как слепец руки, двинулся на Кэтрин.

Та хладнокровно отвела руку мальчика и, вложив в удар все восемьдесят пять фунтов своего округлого, хорошо упитанного тела, врезала ему по физиономии. Затем, резко развернувшись, Кэтрин помчалась вверх по ступеням лестницы.

— Я убью его! — проревел Чарли ей вслед. — Убью его вот этими голыми руками!

Ответом ему был лишь стук захлопнувшейся двери.

— Передайте, пожалуйста, мистеру Харольду Парселу, — спокойным и рассудительным тоном произнес Чарли, обращаясь к консьержу Джонсону, — что внизу его ждет друг, который хотел бы с ним встретиться, если мистер Парсел не возражает.

Джонсон отправился вверх на лифте, а Чарли с мрачным удовлетворением обвел взглядом лица друзей, которые составили ему компанию, дабы убедиться в том, что не будут нарушены установленные правила.

Харольд, выйдя из кабины лифта, направился к компании мальчишек, топтавшейся у дверей. Он близоруко и с любопытством вглядывался в них — тощий, гладко причесанный, аккуратный юноша в очках и с чистыми руками.

— Хэлло! — сказал Чарли. — Мне хотелось бы потолковать с тобой один на один.

Харольд обвел взглядом молчаливые, лишенные всякого сострадания, жаждущие узреть заслуженное возмездие лица. Поняв, что его ожидает, он тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, и, распахнув дверь, придержал ее, пока все молодые люди не вышли на улицу. Весь путь до пустыря в соседнем квартале они прошли молча.

Тишину нарушал лишь нарочито громкий топот секундантов Чарли Линча.

— Сними очки, — сказал Чарли, когда они остановились в самом центре пустыря.

Харольд снял очки и нерешительно огляделся в поисках места, куда их можно было бы положить.

— Давай я подержу, — предложил Сэм Розенберг — вечный адъютант Чарли.

— Спасибо, — сказал Харольд, передавая ему очки. Затем, повернувшись лицом к Чарли и близоруко помаргивая, он добавил: — О’кей.

Чарли принял боевую стойку. Его худосочный соперник, с тонкими руками и уступающий ему в весе по меньшей мере двадцать фунтов, сделал то же. Чарли окатила волна ликования. Он сделал шаг вперед, чуть поднял руки и нанес удар правой точно в глаз Харольду.

Бой не занял много времени, хотя продолжался несколько дольше, чем ожидал Чарли. Харольд бестолково молотил руками, проталкиваясь через град ударов, наносимых самыми жестокими, умелыми и сильными кулаками во всей школе. Лицо Харольда мгновенно залила кровь, глаз заплыл, а на изодранной рубашке появились кровавые пятна. Чарли непрерывно наступал, не пытаясь уклониться от слабеньких тычков Харольда или парировать их. Он чувствовал, как его кулаки бьют по костям Харольда, скользят по его окровавленной коже или попадают противнику в глаз. Чарли почти обезумел от восторга, видя, как враг корчится и извивается под напором его не знающих жалости кулаков. Ему казалось, что даже костяшки пальцев и сухожилия руки, перекладывающие тяготы битвы на мышцы плеч, радуются успеху этого безжалостного возмездия.

Время от времени Харольд издавал болезненные хрипы. Это случалось в те моменты, когда Чарли, оставляя в покое лицо противника, принимался обрабатывать хуками и апперкотами его живот. Если бы не эти хриплые стоны, то бой протекал бы в полной тишине. Восемь друзей Чарли без всяких комментариев со спокойным интересом профессионалов наблюдали за тем, как Харольд опускается на землю. Сознания он не потерял. Он был лишь измотан настолько, что не мог даже пошевелить пальцем. Мальчик лежал вытянувшись. Прижавшись окровавленным лицом к земле, он благодарно вдыхал запах пыли и щебня.

Чарли, тяжело дыша, стоял над поверженным врагом. Он смотрел на ненавистную, тощую, уткнувшуюся лицом в землю фигуру, и его кулаки подрагивали от счастливого напряжения и рвались в бой. Чарли сожалел лишь о том, что избиение так быстро закончилось. Он молча стоял над павшим противником до тех пор, пока тот не зашевелился.

— Все, — произнес Харольд. Он лежал, по-прежнему уткнувшись носом в пыль. — Пожалуй, хватит.

Он поднял голову, сел, а затем, опершись дрожащей рукой о землю, с трудом встал. Мальчик стоял, покачиваясь и широко расставив трясущиеся руки. Но на ногах он все же держался.

— Могу я получить свои очки? — спросил он.

Не говоря ни слова, адъютант Чарли Сэм Розенберг протянул ему очки, и Харольд неуклюже, непослушными руками водрузил их себе на нос. Чарли смотрел на врага. Целые и чистые стекла казались совершенно нелепыми на изувеченном лице. И в этот миг Чарли вдруг осознал, что плачет. Он, Чарли Линч, победитель в более чем пятидесяти отчаянных драках, не проливший ни единой слезинки с четырехлетнего возраста, понял, что рыдает и что тело его содрогается от непроизвольных и неудержимых всхлипов. До него вдруг дошло, что он плакал на протяжении всего боя, начиная с первого удара в глаз Харольда и до последнего, повергшего врага лицом в пыль. Чарли еще раз внимательно посмотрел на Харольда. Глаза у того заплыли, нос опух и был повернут набок, потные волосы свалялись, а на кровоточащий разбитый рот налипли комья грязи. Однако, видя непоколебимо спокойное лицо врага, Чарли понял, что дух у того не сломлен. На глазах у Харольда не было ни слезинки. Горько рыдающий Чарли знал, что Харольд не заплачет и позже. Знал он и то, что он, великий Чарли Линч, никогда не сможет заставить этого человека плакать.

Харольд набрал полную грудь воздуха и, не говоря ни слова, заковылял прочь.

Чарли не отрываясь следил за тем, как бредет Харольд. Из глаз его хлынул новый поток слез, и в этом потоке исчезла узкоплечая, оборванная и совсем не героическая спина недавнего противника.

Дом был погружен в тишину. Кейхилл вошел и осторожно прикрыл за собой дверь. Пристраивая на вешалку шляпу и плащ, он отметил приятный, свежий запах ночной влаги, исходивший от ткани. Потом увидел записку, лежавшую на столике возле телефона. Она была нацарапана неумелым детским почерком служанки, которая всегда казалась ему немного забавной. Записка гласила: «Звонил мистер Ривз. Ему нужно с вами поговорить. Он сказал, это очень важно».

Кейхилл потянулся было к телефонной трубке, но взглянул на часы: половина первого. Слишком поздно, решил он, придется подождать до утра. В полумраке холла он посмотрел на себя в зеркало и с удовлетворением констатировал, что лицо у него по-прежнему гладкое и молодое, а глаза, несмотря на три стакана виски, выпитых после сегодняшнего собрания, ничуть не покраснели. Без всякого удовлетворения он отметил, что на висках его черные волосы начинают седеть, а морщинки под глазами уже не разглаживаются. Он вздохнул и со сдержанной грустью подумал: «Старею, старею…»

Выключив свет, Кейхилл стал подниматься по покрытой ковровой дорожкой лестнице. Он был высоким, крупным мужчиной, но двигался легко, чуть опираясь на полированные деревянные перила и вдыхая привычный запах, который дом впитывал за день в результате всех приходов и уходов его обитателей и посетителей. Этим запахом была напоена теперь его застывшая в неподвижности темнота — смесь лимонного аромата мебельной полироли, осенней свежести хризантем, букет которых стоял в гостиной, и едва заметная примесь духов жены.

Проходя мимо смежных дверей, за которыми спали его сын и дочь, он представил себе черноволосую семнадцатилетнюю девушку, уютно свернувшуюся в кровати под стеганым одеялом, ее уже почти женский рот, снова по-детски расслабившийся во сне, и сентиментально провел пальцами по дереву. Из-за двери, за которой спал сын, доносилось сонное, неразборчивое бормотание, потом Чарли более отчетливо произнес: «Лови! Лови!» — и замолк. Кейхилл улыбнулся, порадовавшись тому, сколь здоровые, простые сны — сны о зеленых лужайках и солнечных днях — посещают его пятнадцатилетнего сына. Скупой рыцарь Кейхилл, перебирающий в ночи свои сокровища, подумал он, тихо продвигаясь мимо закрытых дверей.

Он прошел в ванную и разделся там, чтобы не разбудить жену, потом, натянув пижаму и сунув ноги в тапочки, постоял с минуту перед аптечкой, похлопывая себя по животу и размышляя, принять ли снотворное с болеутоляющим эффектом для желудка, которое доктор Мэннерс прописал ему во вторник. Живот немного вздулся, как это обычно бывало по вечерам уже лет семь или восемь, но был мягким и не болел. К черту, подумал Кейхилл, долой тиранию таблеток.

Не отравленный лекарствами, он выключил свет в ванной и осторожно проследовал в спальню. Там он очень аккуратно, чтобы не нарушить ночной тишины дома, сел на край постели и снял тапочки, глядя при этом на жену, спавшую в своей кровати. Она не пошевелилась. Сквозь щель между занавесками в комнату проникал тусклый луч луны, в свете которого на фоне подушки вырисовывался нежный женский профиль. Жена спала спокойно и не проснулась даже тогда, когда Кейхилл нечаянно задел ночник, стоявший на его тумбочке, и раздался резонирующий металлический звук. В призрачном лунном свете жена выглядела молодой, хорошенькой и беззащитной, хотя Кейхилл, поморщившись, отметил, что волосы у нее накручены на бигуди и только один маленький завиток — слабое эхо супружеского зова — падает на лоб. Женщина должна быть несокрушимо уверена в своем муже, чтобы каждую ночь ложиться в постель с этими отвратительными папильотками, улыбнувшись в темноте, подумал он и удивился, что это его еще задевает, а потом залез под одеяло.

Ощутив, как тепло медленно обволакивает его, он вытянулся, наслаждаясь мягкостью постели, его мышцы, уставшие после дневного напряжения, стали приятно расслабляться. Пронизанные лунным светом занавески тихо шуршали. Робкое, непрочное ощущение покоя вместе с дремотой начало окутывать его. За стеной по-детски мирно спали сын и дочь. Первое занятие у Кейхилла начинается завтра только в десять. Жена без смущения накрутила волосы на нелепые бигуди, зная, что крепость их брака не пошатнет ничто. Он неплохо выступил, и профессор Эдвардс, заведующий кафедрой, подошел к нему после собрания и сказал несколько одобрительных слов. В двенадцатой группе философов, где у него завтра второе занятие, учатся три блестящих студента колледжа — двое юношей и девушка, девушка к тому же еще и привлекательная, — и все они явно дают ему понять, что беспредельно восхищаются им и постоянно цитируют его высказывания на занятиях других преподавателей. Под влиянием смутно-приятных картин, проплывавших перед мысленным взором, Кейхилл довольно потянулся под одеялом. Завтра потеплеет и небо станет ясным, если верить синоптикам, вспомнил он, и можно будет надеть новый коричневый твидовый костюм.

Уже почти засыпая, он вспомнил о звонке Джо Ривза. «Важно, — с легким раздражением подумал он и мысленно повторил: — Важно». Что же это может быть? Он неуютно поерзал и почти совсем проснулся, но под мерное дыхание жены, доносившееся с соседней кровати, снова заснул.

Сирена, видимо, начала завывать задолго до того, как Кейхилл проснулся, поскольку он слышал ее хриплый вой еще во сне. Ему снилось, что он снова в Лондоне, в холодной временной квартире, над домом кружат самолеты, с земли по ним стреляют из зениток… И на него нахлынуло знакомое чувство, которое испытываешь, когда видишь из окна, как горят от случайного попадания бомб соседние дома, и знаешь, что в них гибнут люди. Сквозь сон он различал собственные тихие стоны, ощущал, как всем телом дрожит под одеялом, и молил Бога, чтобы и на этот раз дожить до утра. Потом он проснулся.

Замерзший, по непонятной причине покрывшийся холодным потом, Кейхилл невидящим взглядом уставился в темный потолок. «Что это?» — подумал он. Потом вспомнил, что он у себя дома, в собственной постели, и война уже позади. А завывание, эхом отражающееся от целехоньких домов, стоящих позади их нетронутой лужайки, — всего лишь сирена полицейского автомобиля, мчащегося за грабителем или подобравшего пьяного. Кейхилл тряхнул головой, сердясь на себя за то, что так разнервничался, и взглянул на жену. Она продолжала безмятежно спать, дыхание у нее было ровным, руки свободно вытянуты, забранные в бигуди волосы не растрепаны, лицо не омрачено воспоминаниями о вое противовоздушных сирен.

Кейхилл вздрогнул и окончательно проснулся. Теперь каждый звук приобрел для него особое значение и воспринимался болезненно остро: шум ветра, ритмично раскачивавшего накрахмаленные занавески, едва уловимый скрип ступенек, словно постанывающих от груза лет, который несут на себе все старые дома, скрежет тормозов большого трейлера, заворачивающего за угол на какой-то отдаленной улице и терзающего слух всех несчастных, страдающих бессонницей, на милю вокруг, ровное чередование вдохов и выдохов жены, слишком тихих, чтобы назвать их храпом, но раздражающих не меньше, чем сделавшееся вдруг громким тиканье часов, чересчур строго отсчитывающих ночное время и напоминающих всем, кто не может заснуть, что каждая минута теперешнего бодрствования аукнется завтрашней усталостью.

Приподнявшись, Кейхилл взглянул на светящийся циферблат часов, стоявших на прикроватной тумбочке. Половина пятого. Он тяжело откинулся на подушку. Принимать снотворное слишком поздно. Если выпить его сейчас, весь день будешь клевать носом, потому что действие лекарства не закончится до того времени, когда надо будет вставать. Неизбывная проблема современной цивилизации, подумал он: не слишком ли поздно принимать лекарство? Не слишком ли рано принимать лекарство? В каком случае завтра будет хуже? По всей стране сонные, нервные руки тянутся сейчас к часам, в озабоченных головах лихорадочно щелкают цифры: с таблеткой можно проспать часов шесть, но вставать-то надо через четыре. Сон — первый из величайших естественных ресурсов организма, исчерпанный современным человеком. Разрушению нервной системы нельзя противостоять никакими восстановительными мерами ни личного, ни общественного характера.

Хотя Кейхилл и продолжал лежать в постели, мышцы его были напряжены, и он отчетливо ощущал разнообразные смутно-неприятные процессы, происходившие в нем. Под веками, казалось, был насыпан песок, который грозил поцарапать глазное яблоко, когда Кейхилл моргал. Тело стало горячим, но влажный ветерок, дувший из окна, неприятно, знобко холодил лоб. Правая нога затекла, и появилось странное чувство, будто сухожилие лодыжки за ночь укоротилось. Живот где-то под диафрагмой сводило от несильных, но частых спазмов. Он положил ладонь на это место и ощутил беспорядочную болезненную пульсацию. В горле появился кисловатый привкус выпитого вечером виски. «Проклятая сирена, — со злостью подумал он. — Я так хорошо спал…»

Потом Кейхилл вспомнил о записке. Чтобы Джо Ривз оставил такое сообщение, должно было случиться нечто действительно не терпящее отлагательства, решил он. За все время своего знакомства с Джо Кейхилл не мог припомнить случая, чтобы тот оставлял ему подобное послание. Еще на заре своей преподавательской карьеры Джо решил быть исключительно выдержанным, обходительным, непринужденным, и если с годами какие-то черты его характера и проявились более отчетливо, то это была именно манера решать все проблемы легко, без всякой спешки. Но в том, чтобы оставить вернувшемуся домой в час ночи человеку такое сообщение, было нечто тревожное. В конце концов, они с Джо встречаются едва ли не каждый день во время обеда. Что же это такое, что не может подождать до следующего утра? Речь может идти только о деле чрезвычайной важности…

Кейхилл беспокойно поворочался в постели, потом закрыл глаза, с тоской призывая сон. «Завтра об этом подумаю, — решил он и мысленно повторил: — Подумаю об этом завтра». Но желаемое освобождение от тревожных мыслей не наступило. К своему неудовольствию, он вспомнил, что у Джо был повод позвонить ему. Подсознательно, вынужден был признаться себе Кейхилл, он даже ждал этого звонка и боялся его. В который уж раз он задался вопросом: передали ли Джо то, что он сказал о нем две недели назад в преподавательском клубе? С тех самых пор Кейхилла мучило чувство вины и стыда. Он тогда слегка перебрал, но это не могло служить оправданием. В разговоре о методах преподавания всплыла тема популярности Джо среди студентов, и Кейхилл бестактно заметил: «Своим обаянием Джо Ривз умеет заставить студентов поверить, что они много узнают о проблемах экономики, в то время как на самом деле они узнают лишь, каким обаятельным может быть Джо Ривз». С его стороны было глупо откровенничать, но ведь то, что он сказал, отчасти правда, не зря же при этих словах Ллойд и Эвартс ехидно хмыкнули. Последние две недели Ривз был с ним весьма холоден, и Кейхилл почти не сомневался, что до его сведения довели то бестактное замечание: в тесном мирке университетского городка это почти неизбежно. Очень плохо. Они с Джо Ривзом были близкими друзьями уже больше двадцати лет, и даже при том, что к настоящему времени их отношения носили скорее формальный характер и были далеки от той дружбы, которая связывала их в молодости (а как сохранить мужскую дружбу после женитьбы?), было глупо рисковать ими ради красного словца за стаканом виски. Тем более что Кейхилл, в сущности, так о Джо и не думал. Да, в Ривзе появилось нечто поверхностное, особенно в последние годы, когда он с невероятной легкостью завоевывал расположение у всех: у студентов, университетских ректоров, жен своих коллег, — но под этой внешней легкостью таились проницательность, здравомыслие и благородные побуждения — все то, что в первую очередь и привлекало в нем Кейхилла.

Это ревность, со стыдом признался себе Кейхилл. Как может взрослый мужчина настолько не владеть собой? Вероятно, Джо узнал о его дурацком высказывании на следующее же утро и две недели, таясь, бередил свою рану, постепенно приходя в ярость, а сегодня вечером решил наконец выяснить отношения. «И ведь я не смогу даже отрицать, что сказал это, — подумал Кейхилл, — или представить дело так, будто не имел в виду ничего дурного и мной вовсе не руководила зависть. Нашей дружбе придет конец». При всей своей доверчивости Джо был на редкость ранимым, честолюбивым и ничего не прощал. Кейхилл стал размышлять о том, каково это будет — потерять дружбу Джо. Они вместе учились в колледже, вместе объездили всю Европу, выручали друг друга деньгами, книгами, обменивались мнениями, галстуками, делились горестями и радостями, вдвоем праздновали победы. Даже теперь они раза два в неделю ужинали вчетвером — с женами, — а также, освободившись от домашнего гнета, проводили время в неформальной обстановке, что было всегда приятно, хоть и не очень честно по отношению к женам, но позволяло сохранить живую и драгоценную память о волнующих днях их общей юности. И вот из-за одной необдуманной фразы, из-за пролитой по неосторожности капли едкой кислоты он мог всего этого лишиться.

С горьким чувством Кейхилл таращился в потолок. «Язык мой — враг мой, — думал он. — С годами эта истина становится все очевиднее. Дай болтливому человеку достаточно слушателей, и он своей несдержанностью стену проломит».

Крахмальные занавески шуршали со скромным достоинством, терзая его совесть. «Конечно, вполне вероятно, Джо не знает, что я о нем сболтнул. Его звонок может быть связан с десятком других дел. Каких именно? Джо в курсе всего, что связано с моей женой, с людьми и событиями нашего общего прошлого, а также теперешними проблемами и ожиданиями. Его сообщение могло касаться и моей жены, и детей, и работы, и здоровья, и финансов — да чего угодно».

Эдит заворочалась в своей кровати и вздохнула. Видимо, ей что-то приснилось, поскольку вздох вышел жалобным и тоскливым, Кейхилл давно такого у нее не слышал, но она тут же успокоилась и снова задышала ровно и глубоко, чуть всхрапывая. В ночной тьме Кейхилл пристально вглядывался в знакомое лицо. Во сне оно было спокойным, непроницаемым, словно маска, его не омрачали никакие тревоги, и в нем не было и намека на желание помочь. Внезапно Кейхилл почувствовал неприязнь и недоверие к жене. Как можно быть столь счастливо спокойной и бесстрастно безразличной, когда муж лежит без сна, мучается угрызениями совести и терзается сомнениями! В этом была какая-то сознательная отстраненность, скрытая неверность, черствое бездушие.

Кейхилл холодно изучал лицо жены. Оно казалось на удивление молодым, Эдит можно было дать сейчас лет двадцать восемь — тридцать. Это благодаря своему легкомыслию она так сохранилась, подумал он. Возраст сказывается на внешности морщинами, которые есть следствие тяжелых мыслей и пережитых чувств. В случае Эдит зрелость не сделала отметин на ее внешности. Тем не менее выглядит она мило и привлекательно, несмотря на идиотские бигуди и сеточку для волос. И с чего это она так тщательно заботится о своей внешности? Уж конечно, не ради него. Другой мужчина? Откуда ему знать? Он ведь часто уезжает читать лекции в других городах. Да и когда он здесь, она целыми днями предоставлена самой себе, никто не спрашивает у нее отчета о том, как она их проводит. Может, Джо хотел сообщить ему нечто именно по этому поводу, нечто не терпящее отлагательства?

Кейхилл невольно вспомнил вечер у Кроуэллов две недели назад, когда, выйдя в сумерках на крыльцо, он наткнулся на Джо и Эдит, сидевших рядом и разговаривавших каким-то возбужденным шепотом. Увидев Кейхилла, они явно смутились, а Эдит, кажется, даже испугалась. И неуклюже-банальная шутка Джо о том, что он их «застукал», не разрядила обстановки. Кейхиллу тогда несколько минут было не по себе, но потом он выкинул это из головы. Могло существовать сто разных невинных причин, по которым Джо и Эдит понадобилось поговорить с глазу на глаз. Они всегда были очень дружны, с самого начала. Кейхилл вдруг вспомнил, что при встрече они всегда целуются. С чего бы это? Он, например, целуется с женой Джо только по праздникам — в сочельник или в день рождения.

В современном мире, черт возьми, с неприязнью подумал Кейхилл, люди вообще слишком часто целуются. Целуются с замужними и женатыми, лукаво, отнюдь не целомудренно, с тайным намеком и скрытым смыслом. А Джо, если рассуждать здраво, вполне созрел для эксперимента. У него совсем не безоблачные отношения с женой. Совершенно очевидно, что она Джо надоела. Он даже на людях не может сдержаться и разговаривает с ней раздраженно, а у нее часто бывает такой вид, будто она плакала, перед тем как прийти в гости. К тому же она из тех женщин, которые часто и подолгу гостят у своих родственников где-нибудь на Среднем Западе. Женщина, которая счастлива в браке, не бывает так привязана к родителям. И никому не ведомо, чем занимается Джо в периоды своего «соломенного вдовства». Кейхилл вспомнил, что Джо и в юности не был скромником, а судя по его высказываниям, можно догадаться, что с тех пор он ничуть не изменился. И еще: Эдит всегда смеется, когда Джо шутит. Подозрительно, подумал Кейхилл, весьма подозрительно. Его собственные шутки не кажутся ей остроумными. Правда, следует признать, выдающимся юмористом его не назовешь, и после восемнадцати лет замужества женщине, естественно, могут начать нравиться чужие шутки. Он взгрустнул, подумав, что ему недостает остроумия, а еще более грустно то, что только в сорок лет он отчетливо осознал это.

В молодости Кейхилл был лучшего о себе мнения. Тогда, надо сказать, и Эдит, и другие охотно смеялись, когда он шутил, но теперь он понимал, что атмосфера веселья, которая царила вокруг него, была следствием не столько остроумия, сколько добродушия и жизнерадостной молодости. Теперь все это, несомненно, ушло, и было бы неуместно и неприлично притворяться, будто это не так. «Нужно просто постараться, чтобы мое превращение в унылого старика прошло с достоинством, а остроумие оставить таким людям, как Джо Ривз, у которых есть к тому талант». Он представил себе Ривза на каком-нибудь приеме: вот он, театрально приподняв бровь, с видом знатока рассуждает о чем-то, окруженный жадно слушающими и охотно смеющимися его шуткам гостями. Конечно, уныло подумал Кейхилл, женщинам это должно нравиться. К тому же Ривз не толстел. Он никогда в жизни не делал никакой гимнастики, но сохранял прекрасную осанку и был по-прежнему строен и моложав. У Бога есть зловредная привычка, подумал Кейхилл, сваливать все свои дары в одну корзинку. Если рассуждать здраво, только сумасшедшая могла предпочесть Кейхилла Джо Ривзу.

Он вспомнил многочисленные истории о друзьях, обменивающихся женами, — за свою жизнь он наслушался таких предостаточно. Вспомнил он и многих мужчин, с которыми встречался во время войны: возвращался такой бедолага из Европы и узнавал, что жена и собственный брат ждут его, храбреца, овеянного славой, на причале, чтобы сообщить уже устаревшую новость о том, что они любят друг друга и хотят пожениться, но, разумеется, с его разрешения. Какое разрешение могут дать друг другу Джо Ривз и его, Кейхилла, жена и что они уже себе позволили?

Снедаемый ненавистью к Эдит, Кейхилл ерзал под скомканной простыней, тихо постанывая. Нужно было выпить таблетку сразу же, как только проснулся, думал он.

Впрочем, возможно, это касается не Эдит, продолжал размышлять Кейхилл, усиленно сжимая веки; вероятно, речь об этой девчонке Митчелл. Ну конечно, он вел себя глупейшим образом, и неприятностей следовало ожидать. Дора Митчелл, которая училась в одной из его групп в прошлом году, вбила себе в голову, что она в него влюблена. Это была девятнадцатилетняя девушка, весьма неуравновешенная и не уверенная в себе, обладавшая той неуловимо-волнующей красотой, которая больше всего привлекала Кейхилла. Несколько раз они случайно встречались за пределами аудитории. (По крайней мере Кейхилл полагал, что это было случайно, пока Дора не призналась, что поджидала его на ступеньках библиотеки.) А потом, гораздо чаще, чем Кейхиллу хотелось бы, они ходили в тихие бары, и он возил ее за город, где они чаевничали в маленьких придорожных гостиницах милях в пятнадцати от города. Ему льстила преданность девушки, а ее юность и неподдельное восхищение им питали тихо глодавшую его мужскую неудовлетворенность. Ему, разумеется, хватило благоразумия не прикасаться к ней. Если честно признаться, он ни разу ее даже не поцеловал. Но кто, увидев их вместе в укромном уголке гостиницы «Красное колесо» — оживленного, непривычно взволнованного мужчину и высокую, влюбленно глядящую на него девушку, — поверил бы в это? А ведь ему точно известно, что их видели. Кроме того, Дора раза два со слезами весьма истерично восклицала, что она больше так не может, и даже — видимо, под влиянием сотен голливудских мелодрам, изобилующих Другими Женщинами, — заявляла, что хочет откровенно поговорить с Эдит.

При этой мысли Кейхилл содрогнулся. Вполне можно было допустить, что Дора пошла к Ривзу, с которым была знакома, и, рыдая от переполнявшей ее возвышенной девичьей страсти, все ему выдала, чтобы облегчить душу. Вероятно, она встретилась с ним именно сегодня вечером, и именно поэтому Ривзу понадобилось, чтобы Кейхилл срочно ему перезвонил. «Чувствительность и доброта, — подумал Кейхилл, — слепое обоюдоострое оружие, разящее таких дураков, как я, наповал». Ему стало жутко, когда он представил, что будет, если все станет известно его дочери Элизабет, которая была всего на два года младше Доры (она могла узнать об этом от какой-нибудь зловредной подружки по женскому университетскому землячеству, из газет, из повестки, вызывающей его в суд в связи с бракоразводным процессом, или даже от самой Доры как-нибудь за мороженым с содовой после баскетбольной тренировки). Нелепость, подумал он, — из-за нескольких часов приятной беседы, из-за иллюзорного, эфемерного желания потешить собственное тщеславие, из-за щекочущего ощущения греха без греха как такового — так рисковать! «Может быть, — в отчаянии предположил он, — мне следует обратиться к психоаналитику: у меня ведь явное стремление к саморазрушению».

Но об этом, конечно, не могло быть и речи. Он не мог себе такого позволить. Будь он безумцем вроде Петра Великого или самым заурядным сумасшедшим, оглашающим своими воплями палату для душевнобольных, с обитыми чем-то мягким стенами, он не в состоянии оплатить счета за первичный прием даже самого зеленого психоаналитика, недавно познакомившегося с Фрейдом и Юнгом. Абсолютно здоровый или буйный, как обезьяна на дереве, он обязан проводить занятия в двадцать второй, двенадцатой и пятьдесят третьей «А» группах студентов-философов, а также на подготовительных курсах.

Деньги. При мысли о деньгах у него вырвался мучительный стон. Осталось сделать еще три взноса за машину. Через две недели надо вносить плату за обучение Элизабет. Масло — сколько центов за фунт оно стоит? Раз в неделю ростбиф — восемьдесят центов за фунт. А Чарлз, его сын, и Маргарет, служанка, каждый раз уминают по четыре ребрышка. Страховка, продолжал перечислять он в уме свои мучительные долги — это давно превратилось для него в ночной кошмар, — налоги, одежда, дантист, домашний врач, подарки бесчисленным родственникам жены, развлечения.

А вдруг Ривз звонил, чтобы сообщить о повышении? Видит Бог, его давно следует продвинуть по службе, а старику Эдвардсу пора на пенсию, тогда наверху образуется вакантное местечко. Ривз с ректором на дружеской ноге. Раз в месяц они вместе ужинают. Называют друг друга по имени и делятся конфиденциальной информацией. Сегодня днем Ривз встречался с ректором. Кейхиллу это было известно от Ллойда, коллеги по факультету, который собирал сплетни по всему университету. Может, Ривз узнал что-то обнадеживающее и хотел поскорее поделиться радостью? Кейхилл некоторое время предавался приятным размышлениям о вожделенном продвижении. Это лишних двенадцать — пятнадцать сотен в год. И больше никогда не видеть постылой группы пятьдесят три «А» — самого занудного курса в его расписании. И никогда не приходить на занятия к восьми утра.

Но постепенно радужное настроение начало меркнуть. «А что, если все как раз наоборот?» — пришло ему в голову. Ректор всегда был с ним не более чем вежлив, и нельзя забывать, что уже дважды его обошли при распределении вакансий, один раз предпочли Кеннеди, другой — О’Рурка, хотя они оба моложе Кейхилла. Впрочем, если хорошо поразмыслить, нисколько не удивительно, если от него вообще решили отделаться. Он ведь далеко не самый популярный преподаватель в университете. А уж если быть до конца честным, то и винить никого за это нельзя. С тех самых пор как Кейхилл вернулся с войны, эта работа его угнетала. И не то чтобы ему хотелось заняться чем-нибудь другим. Он мечтал просто сидеть на свежем воздухе и смотреть в никуда. И пить больше виски, чем следует. Не притворяться, будто он знает больше, чем знает, и не делать вид, что считает важным кого-нибудь чему-нибудь научить. Опасный образ мыслей для профессоров, доцентов, научных руководителей, преподавателей. Вероятно, окружающие уже обо всем догадались. Если вспомнить собрание кафедры, на котором он последний раз видел ректора, то следует признать, что тот был с ним… холоден как лед. Да, точно — подчеркнуто холоден. Это типично университетский способ наказания. Вежливое убийство посреди книжных стеллажей. Он уже почти слышал встревоженный голос Джо Ривза в телефонной трубке: озабоченный, взволнованный друг пытался подготовить его к неприятной новости и взбодрить лживыми посулами других вакансий в других колледжах.

Был субботний вечер, и люди уже с час убивали друг друга на маленьком экране. Полицейских пристреливали при исполнении служебных обязанностей, гангстеров сбрасывали с крыш, пожилую даму медленно, но верно травили, чтобы добраться до ее драгоценностей, а убийцу в конце концов вычислили — спасибо частному детективу — и отдали под суд. Храбрые безоружные актеры бросались на злодеев с револьверами сорок пятого калибра, инженю в последний момент спасали от, казалось, неминуемой смерти.

Питер сидел в большом кресле перед экраном, закинув ноги на подлокотник, и ел виноград. Матери не было, поэтому виноград он ел с косточками, критически глядя на бесконечный поток насилия, льющийся с экрана. Будь мать рядом, в воздухе бы витал страх аппендицита, и она бы внимательно следила за тем, чтобы каждая косточка покинула его рот и проследовала в пепельницу. Будь мать рядом, ему пришлось бы выслушать не одну маленькую лекцию о пагубном влиянии телевидения на юные души, а каналы менялись бы с калейдоскопической быстротой в поисках того единственного, который мог научить хоть чему-то полезному. Но Питер пребывал в гордом одиночестве, а потому бодрствовал в одиннадцать вечера, разгрызал виноградные косточки, а то и проглатывал их целиком, наслаждаясь экранными воплями и свободой пустынного дома. Во время рекламных пауз Питер закрывал глаза и представлял, как швыряет бутылки в здоровенных небритых мужчин с пистолетами и медленно крадется по темным лестницам к двери, за которой ждет Босс с большущим револьвером в наплечной кобуре, выпирающей из-под полосатого пиджака.

Питеру тринадцать лет. В его классе еще три мальчика с таким же именем, поэтому учитель истории — по мнению Питера, очень забавный человек — прозвал их Питером Первым, Питером Вторым (он-то и ест виноград с косточками), Питером Третьим и Питером Великим. Питером Великим, конечно же, назвали самого маленького. Он весил всего шестьдесят два фунта, носил очки, а в игру его брали последним. Класс всегда смеялся, когда учитель истории обращался к Питеру Великому. Питер Второй смеялся вместе со всеми, хотя и не находил в этом ничего смешного.

Двумя неделями раньше он здорово помог Питеру Великому, и теперь они считались друзьями. Все Питеры могли считаться друзьями благодаря этому шутнику, учителю истории. Пусть и не настоящими друзьями, но по крайней мере у них было что-то общее, чем не могли похвастаться остальные ребята. Им это, возможно, не нравилось, но деваться было некуда, и они чувствовали ответственность друг за друга. Поэтому две недели назад, когда Чарли Блейсделл, который весил добрых сто двадцать фунтов, на перемене сорвал с головы Питера Великого фуражку и начал дурачиться, а по лицу Питера Великого чувствовалось, что тот сейчас заплачет, он, Питер Второй, вырвал фуражку из рук Блейсделла и отдал Питеру Великому. Конечно, началась драка, и Питер подумал, что потерпит третье поражение в семестре, но произошло чудо. Когда Чарли начал теснить его и оставалась лишь призрачная надежда на появление кого-то из учителей (обычно они возникали как из-под земли, когда в их присутствии не было никакой необходимости), Блейсделл нанес сильный удар. Питер поднырнул, удар пришелся в голову, и противник сломал руку. Он сразу понял, что рука сломана, потому что Блейсделл заорал благим матом, а рука повисла, как на нитке. Подбежавший Уолтерс, учитель физкультуры, унес Блейсделла, а Питер Великий, подойдя, восхищенно воскликнул: «Парень, в одном можно не сомневаться — голова у тебя крепкая!»

Блейсделл пропустил два дня занятий, до сих пор с его руки не сняли гипс, и всякий раз, когда ему разрешали не выходить к доске из-за сломанной руки, на лице Питера Второго появлялась довольная улыбка. Питер Великий ходил за ним как привязанный, выполнял его поручения, покупал газировку, потому что родители Питера Великого развелись и давали ему сколько угодно денег, чтобы загладить свою вину. Против такой дружбы он не возражал.

Но больше всего Питеру Второму понравилось чувство, которое он испытал после драки. Наверное, то же самое ощущали люди на экране телевизора, после того как, ворвавшись в комнату, набитую врагами, они выходили оттуда с девушкой, документами или подозреваемым, оставив за спиной горы трупов и разбитую мебель. Блейсделл весил сто двадцать фунтов, но это не остановило Питера, точно так же как агента ФБР из кинофильма не останавливало наличие у шпионов двух пистолетов на каждого бандита. Они понимали, что должны это сделать, и делали, несмотря ни на что. Питер не мог выразить словами это чувство, но впервые в жизни он сознательно ощутил уверенность в себе и гордость за совершенный поступок.

— Пусть только попробуют прийти, — процедил он, пережевывая виноградные косточки и хищно прищуриваясь, — пусть только попробуют.

Он чувствовал, что станет очень опасным человеком — из тех, к кому всегда смогут обратиться за помощью слабые и несправедливо обиженные. Питер не сомневался, что будет ростом не меньше шести футов, как отец и все его дядья, а эти футы в некоторых ситуациях могли сыграть важную роль. Дело оставалось за малым — накачать мышцы. Пока они оставляли желать лучшего. В конце концов, нельзя рассчитывать только на то, что люди всегда будут ломать руки о твою голову.

Весь последний месяц он отжимался по утрам и вечерам. Пока его рекорд составлял пять с половиной раз, но он не собирался останавливаться на достигнутом. Крепость мышц — зачастую решающий фактор, если предстояло уйти из-под удара или разоружить противника. Еще следовало добиться быстроты реакции и научиться обманывать противника. К примеру, стрельнуть глазами направо, а самому броситься налево. Но самое важное — какими бы ничтожными ни были шансы, нельзя выказывать страха. Малейшее колебание — и перед тобой открывается прямая дорога в морг. Но теперь, после битвы за фуражку Питера Великого, насчет этого он мог не волноваться. Со страхом он покончил раз и навсегда. Теперь ему оставалось только качать мышцы и работать над быстротой реакции.

Занавес опустился под аплодисменты. В зале после трех длинных актов заметно потеплело, и Роберт Гарви аплодировал без особого энтузиазма, поскольку не хотел вспотеть. Высокий, широкоплечий, полный мужчина, он на собственном опыте убедился, что становится мокрым как мышь, если дает себе волю в жарко натопленных театральных залах в центре города. Однажды он сильно простудился, попав под дождь после «Трамвая “Желание”», и с тех пор научился сдерживать свою благодарность, легонько хлопая в ладоши.

Занавес поднялся вновь, артисты кланялись публике, а с их лиц не сходили улыбки, потому что пьеса шла уже три месяца, по всем прикидкам могла идти еще больше года, и все это время они могли не беспокоиться о хлебе насущном. Холодно поглядывая на них, Роберт думал о том, что их игра определенно не стоила четырех долларов и восьмидесяти центов, которые брали за место. И куда только девались пьесы, которые он с таким удовольствием смотрел в молодости?

Виржиния, сидевшая рядом с ним, энергично аплодировала. Ее глаза сверкали, как бывало в тех случаях, когда она наслаждалась жизнью. И Роберт решил не упоминать о четырех долларах и восьмидесяти центах, когда они будут обсуждать спектакль. Теперь актеры выходили по одному, и когда на сцене появилась девушка, игравшая циничную подругу героини, Роберт несколько раз с силой хлопнул в ладоши, рискуя вспотеть, потому что однажды виделся с ней на вечеринке. Да и девушка была симпатичная, черноволосая, с большими синими глазами. Правда, немного крупная, склонная к полноте, и по всему чувствовалось, что великой актрисой ей не стать, но эти недостатки могли сказаться лишь через несколько лет. Роберт почувствовал, что на лбу выступили капельки пота, и порадовался, когда девушка, в глубоком поклоне продемонстрировав пышность груди, ушла за кулисы.

Зажегся свет, и чета Гарви медленно двинулась к дверям по центральному проходу, благоухающему ароматами дорогих духов.

— Миленькая пьеска, правда? — спросила Виржиния, и Роберт кивнул, надеясь, что никто из родственников драматурга не услышал вопроса.

В фойе, надевая пальто, он заметил молодого человека в желтом шарфе, который, привалившись к стене, пристально смотрел на Виржинию. В обществе, где торжествует здравый смысл, думал он, беря Виржинию под руку и направляясь с ней к выходу, мужчине разрешалось бы подойти и дать в морду любому, кто вот так таращился на его жену.

Они перебежали улицу, уворачиваясь от такси, — каблучки Виржинии звонко стучали по асфальту — и прошли переулком, нырнув в него меж многокрасочных афиш музыкальных комедий. В трех театрах на соседней улице давали спектакли, собирающие полные залы, зрители уходили после них в прекрасном расположении духа, которое сохранялось как минимум полчаса, так что в холодном, без единого дуновения ветерка воздухе царила праздничная атмосфера.

Вывески ресторанов на другой стороне так и манили к себе, швейцар одного из заведений, белый мужчина, вежливо распахнул перед ними дверь. Старший официант, не столь уж и любезный, провел их к столику в глубине зала мимо нескольких пустых, расположенных ближе к выходу. Роберт не стал спорить, философски подумав: «Что ж, это театральный ресторан. Есть много других, где меня посадят на лучшие места, а актеры должны быть счастливы только от того, что их пустили на порог».

Виржиния поудобнее устроилась на стуле, достала очки и внимательно оглядела зал. Минуту спустя положила очки на стол и повернулась к Роберту:

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что ты всем довольна.

— Кто сказал, что я всем довольна?

— Ты осмотрелась и сказала себе: «Вот и чудненько. Я тут самая красивая и теперь могу насладиться ужином».

— Какой ты у нас проницательный. — Виржиния улыбнулась. — Ну просто очень проницательный мужчина.

Ллойд Барбер лежал на кровати, читая «Франс суар», когда зазвонил телефон. Часы показывали два пополудни, дождь лил пятый день подряд, и идти ему было решительно некуда. Он читал заметку о положении команд в чемпионате по регби. На игры Барбер никогда не ходил, места, занимаемые Лиллем, По и Бордо, его совершенно не интересовали, но все остальное он уже прочитал. В маленькой темной комнатушке царил холод — с десяти утра до шести вечера отопление отключалось. Барбер лежал на продавленной двуспальной кровати, укрывшись пальто и полностью одетый, разве что без ботинок.

Он взял трубку и услышал голос старика, сидевшего на коммутаторе:

— Вас ждет дама, месье Барбер.

Барбер взглянул на свое отражение в зеркале, висевшем над комодом. Видок тот еще.

— Кто такая?

— Не знаю, месье. Спросить?

— Не надо. Сейчас спущусь.

Он положил трубку и обул ботинки. Начинал всегда с левого, чтобы не спугнуть удачу. Пристегнул воротник, поправил галстук, отметив, что он немного потерял вид. Надел пиджак, похлопал по карманам, есть ли сигареты. Нет. Пожал плечами, свет мстительно выключать не стал, потому что хозяин очень уж настойчиво намекал на необходимость оплаты счета, и спустился в вестибюль.

Морин Ричардсон сидела в одном из неудобных, с выцветшей плюшевой обивкой, кресел, которыми обставляют вестибюли самых захудалых парижских отелей, чтобы постояльцы и их гости искали для общения другое место. Не горела ни одна лампа, мертвенный зеленоватый свет сочился сквозь запыленные занавеси с залитой дождем улицы. С Морин, тогда молодой симпатичной девушкой с яркими, невероятно синими глазами, Барбер познакомился во время войны, незадолго до того, как она вышла замуж за Джимми Ричардсона. Но с тех пор она родила двоих детей, дела у ее супруга шли не очень хорошо, и теперь она сидела здесь в стареньком драповом пальто, пропитанном водой, девичий румянец бесследно исчез, кожа посерела, глаза поблекли.

— Привет, Красотка, — поздоровался Барбер. Ричардсон всегда так ее называл, невзирая на подначивания всей эскадрильи, так что в итоге остальные последовали его примеру.

Морин резко, словно в испуге, повернулась к нему:

— Ллойд, я так рада, что застала тебя!

Они обменялись рукопожатием, и Барбер спросил, не хочет ли она пойти куда-нибудь выпить кофе.

— Скорее нет, чем да, — ответила Морин. — Я оставила детей у подруги на ленч и пообещала забрать их в половине третьего, времени у меня в обрез.

— Понятно, — кивнул Барбер. — Как Джимми?

— О, Ллойд… — Она посмотрела на свои руки, и Барбер заметил, какие они неухоженные: кожа покраснела, маникюр не сделан. — Ты его видел?

— Что? — Барбер сквозь сумрак вестибюля всмотрелся в ее лицо. — О чем ты?

— Ты его видел? — повторила Морин тоненьким, дрожащим голоском.

— Где-то с месяц назад. А что? — Спрашивая, он догадывался, что услышит в ответ.

— Он уехал, Ллойд. Его нет уже тридцать два дня. Я не знаю, что мне делать.

— И куда он уехал? — спросил Барбер.

— Не знаю. — Морин достала пачку сигарет, закурила. Занятая своими мыслями, она забыла предложить сигарету Барберу. — Он мне ничего не сказал. — Она выпустила струйку дыма. — Я так волнуюсь. Я подумала, может, он что-то говорил тебе… Или ты случайно виделся с ним…

— Нет, — сдержанно ответил Барбер. — Он мне ничего не говорил.

— Это так странно. Мы женаты десять лет, и раньше ничего подобного не случалось. — Морин отчаянно боролась со слезами. — И вот он как-то приходит вечером домой и говорит, что взял на работе месяц за свой счет и должен уехать на тридцать дней, а вернувшись, все мне расскажет. Он попросил меня не задавать никаких вопросов.

— И ты не стала задавать вопросов?

— Он вел себя довольно странно. Таким я его никогда не видела. Казался окрыленным, возбужденным. Я бы даже сказала счастливым, но вот только всю ночь он ходил смотреть на детей. Он ни разу не дал мне повода для волнений — я имею в виду других женщин. — Морин натянуто улыбнулась. — Насчет этого я ему полностью доверяю. Так что я помогла ему собрать вещи.

— Что он взял с собой?

— Один рюкзак. С летней одеждой. Словно собирался в отпуск. И еще прихватил теннисную ракетку.

— Теннисную ракетку… — кивнул Барбер. Действительно, разве может чей-то муж исчезнуть на целый месяц, не прихватив с собой теннисную ракетку? — И он не давал о себе знать?

— Нет. Предупредил лишь, что писать не сможет. Ты представляешь? — Она печально покачала головой. — Я знала, что нам не стоит приезжать в Европу. Ты — другое дело. Ты не женат, да и вообще любишь разгульную жизнь в отличие от Джимми…

— Ты позвонила ему на работу? — прервал ее Барбер. Ему не хотелось слушать рассуждения Морин о том, почему друзья считают его разгульным холостяком.

— Я попросила позвонить подругу. Жене не стоит звонить и спрашивать, куда пропал ее муж.

— И что там ответили?

— Сказали, он должен был появиться два дня назад, но пока не дал о себе знать.

Барбер взял сигарету из пачки Морин, закурил. Первую за четыре часа, так что аромат табака показался ему божественным. Хорошо, что Морин заглянула к нему в отель.

— Ллойд, ты что-нибудь знаешь? — спросила Морин, несчастная, жалкая в своем стареньком пальтишке.

Барбер помедлил.

— Нет. Но я наведу справки и позвоню тебе завтра.

Оба встали. Морин натянула перчатки на покрасневшие от стирки руки. Перчатки тоже были старые, черные, потертые.

Барбер внезапно вспомнил, какой изящной и ослепительной была Морин при их первой встрече в Луизиане много-много лет назад. И как здорово смотрелись он, Джимми и все остальные в форме лейтенантов с новенькими крылышками в петлицах.

— Послушай, Красотка, а как у тебя с деньгами? — спросил он.

— Я пришла не за этим, — отчеканила Морин.

Барбер достал бумажник, раскрыл, оценивающе посмотрел на банкноты. Без последнего он мог бы и обойтись — и так знал, сколько в бумажнике денег. Достал купюру в пять тысяч франков.

— Возьми. — Он сунул банкноту ей в руку. — Пригодится.

Морин попыталась вернуть деньги:

— Я… думаю… не знаю…

— Ш-ш-ш, Красотка, — решительно остановил ее Барбер. — Нет на свете такой американки, которая не нашла бы на что потратить в Париже пять mille[8]. Тем более в такой день.

Морин вздохнула и положила купюру в записную книжку.

— Мне так неудобно брать у тебя деньги, Ллойд.

Барбер поцеловал ее в лоб.

— В память о нашей далекой безоблачной юности. — Он убрал бумажник с пятнадцатью тысячами франков, которые — так уж выходило — предстояло растянуть до конца его дней. — Джимми мне их вернет.

— Ты думаешь, с ним все в порядке? — Морин приблизилась к нему вплотную.

— Разумеется, — легко и непринужденно солгал Ллойд. — Волноваться не о чем. Я позвоню завтра. И он скорее всего снимет трубку и будет дуться на меня за то, что я подкатываюсь к его жене, пока он в отъезде.

— Это точно. — Морин выдавила робкую улыбку. Она открыла дверь и вышла на улицу, где по-прежнему шел дождь, чтобы забрать детей, оставленных на ленч у подруги.

Барбер вернулся в номер, снял трубку, подождал, пока старик подключит телефон. На полу стояли два открытых чемодана с наваленными в них рубашками: в ящиках маленького комода места не хватало. На самом комоде лежали просроченный счет от портного, письмо от бывшей жены из Нью-Йорка, которая нашла на дне чемодана его армейский револьвер и спрашивала, что ей с ним делать, письмо от матери, в котором та предлагала ему бросить дурить, вернуться домой и найти постоянную работу, письмо от женщины, совершенно ему безразличной, приглашавшей его на виллу близ реки Изер, где красиво и тепло и в доме не хватает только мужчины, и еще письмо от парня, который во время войны летал с ним стрелком.

Этот парень пребывал в уверенности, что Барбер спас ему жизнь, когда его ранили в живот над Палермо, и, как ни странно, после демобилизации он написал книгу. А теперь как минимум раз в месяц он присылал Барберу длинные письма. Не письма — эссе. Странный, конечно, парень, пусть и стрелком он был неплохим, которого в нынешней жизни заботило только одно: оправдывают ли он и дорогие ему люди (к ним он, разумеется, относил и Барбера, из-за тех самых восьми минут над Палермо) надежды, которые возлагались на них в те не столь уж далекие годы.

«Наше поколение в опасности, — предостерегал он в своем письме. — И опасность эта — комплекс неполноценности. Мы слишком рано испытали самые острые переживания в нашей жизни. Наша любовь обернулась добрым отношением, ненависть — неприязнью, отчаяние — меланхолией, страсть — предпочтением. Мы смирились с жизнью послушных карликов в короткой, но фатальной интермедии».

Письмо ввергло Барбера в депрессию, и он не ответил сослуживцу. Подобными откровениями его непрерывно потчевали французы. Пожалуй, было бы лучше, чтобы экс-стрелок не писал ему совсем или затрагивал другие темы. Не ответил Барбер и бывшей жене, потому что уехал в Европу, желая забыть о ней. Не написал и матери, поскольку боялся, что правда на ее стороне. И он не собирался ехать в Изер, потому что, несмотря на крайне стесненные обстоятельства, пока не торговал собой.

Зеркало над комодом украшала втиснутая в щель под рамой фотография, сделанная прошлым летом. Он и Джимми Ричардсон стояли на пляже. Ричардсоны на лето снимали коттедж в Довиле, и Барбер провел с ними пару уик-эндов.

Джимми Ричардсон тоже прикипел к Барберу во время войны. Почему-то к нему всегда тянуло людей, с которыми он не стремился общаться. «Люди липнут к тебе, — как-то заявила Барберу рассердившаяся на него женщина, — потому что ты прирожденный лицемер. Как только кто-то входит в комнату, ты ловко изображаешь радость и уверенность в себе».

Они с Джимми сфотографировались в плавках на фоне сверкающего под солнечными лучами моря. Барбер — высокий симпатичный блондин калифорнийского типа, Джимми — низенький черноволосый толстячок.

Барбер всмотрелся в фотографию. Не похож Джимми на человека, который может исчезнуть на тридцать два дня. «Что же касается меня, — равнодушно подумал Барбер, — то я выгляжу радостным и уверенным в себе».

Он протянул руку, вытащил фотографию из-под рамы и бросил в ящик комода. Потом, с телефонной трубкой в руке, огляделся, поморщился. В свете единственной, без абажура, лампочки мебель выглядела обшарпанной и изъеденной термитами, разобранная кровать напоминала о сотнях и тысячах мужчин и женщин, которые снимали эту комнатенку на час-другой. На мгновение его охватила острая тоска по номерам отеля «Стетлерс» в Нью-Йорке, где ему довелось спать, по купе поездов, в которых он мотался из Нью-Йорка в Чикаго, Сент-Луис, Лос-Анджелес.

Размышления прервал доносившийся из трубки треск. Барбер попросил соединить его с отелем «Георг Пятый». Когда девушка на коммутаторе отеля сняла трубку, он попросил месье Смита. Месье Берта Смита. После короткой паузы телефонистка ответила, что этот господин более в отеле не проживает. Прежде чем она отключилась, Барбер торопливо поинтересовался, собирается ли месье Смит вернуться в ближайшее время, а если нет, не оставил ли адреса, по которому его можно найти. Нет, ответила девушка после долгого молчания, возвращаться месье Смит не собирался и адреса не оставлял.

Барбер положил трубку. Поведение Берта Смита его не удивило. Этот человек загадочно исчезал из одного отеля, чтобы вскоре появиться в другом, и мог воспользоваться десятком фамилий, помимо Смита.

С видимым усилием Барбер выбросил из головы все мысли о Джимми Ричардсоне, его жене и двух маленьких сыновьях, чтобы сосредоточиться исключительно на Берте Смите.

Нахмурившись, он подошел к окну. Зимний дождь поливал узкую улицу, покрывая пеленой, обесцвечивая дома на противоположной стороне, чтобы уже никто не мог представить, какими они были прежде. Рабочий разгружал ящики с вином с таким видом, будто погода нанесла ему личное оскорбление. Привычный Парижу звон бутылок заглушали потоки серой воды, лившейся с небес, оконных карнизов, вывесок и свернутых «маркиз» над витринами. В такой день не хотелось бы терять мужа, терять друга. Такой день нехорошо проводить в одиночестве, имея в кармане лишь пятнадцать тысяч франков и оставаясь в крошечном номере отеля, где отопление отключено с десяти утра до шести вечера. В такой день тошно без работы, сигарет, ленча. Такой день совершенно не годился для того, чтобы заняться самоанализом и сделать окончательный вывод: несмотря на все отговорки, ответственность за случившееся лежит на тебе.

Барбер встряхнулся. Досиживать день в отеле смысла нет. Если он хочет хоть как-то загладить свою вину, надо найти Берта Смита. Он взглянул на часы. Почти половина третьего. Барбер попытался вспомнить все места, где видел Берта Смита в половине третьего пополудни. В модном ресторане, которому отдавали предпочтение киношники, владельцы французских газет и богатые туристы; в бистро на бульваре Латур-Мобур на левом берегу; в ресторанах Отейля, Лоншана, Сен-Клу.

Барбер вновь раскрыл газету. Сегодня скачки проводились в Отейле.

Если Берт Смит в такой ненастный день решил пропустить бега и находился в Париже, то его следовало искать в одной из галерей. Берт Смит разбирался в живописи, во всяком случае, картины покупал со знанием дела. Поскольку он жил в отелях, а в них не очень удобно хранить коллекции, покупки свои делал с целью перепродажи или по чьей-то просьбе. А иной раз и для того (если речь шла о ценной картине, не подлежащей вывозу из Франции), чтобы отправить ее заказчику, минуя таможню.

Во второй половине дня Барберу доводилось видеть Берта Смита и в парной «Клэриджа». Он был маленьким, кругленьким и имел на удивление стройные ноги. Он сидел, завернутый в простыню, все розовея и розовея, с довольной улыбкой, выпаривая жир, накопленный за столами лучших ресторанов Европы.

Около шести вечера Барбер несколько раз видел Берта Смита в парикмахерской отеля «Георг Пятый», где тот брился, а потом отправлялся в бар то ли наверху, в «Релэ-Плаза», то ли внизу, в «Плаза-Атене». А вечером Берта Смита следовало искать в различных ночных клубах: «Слоне», «Блане», «Кэроллзе», «Ля роз руж».

Барбер с печалью подумал о последних пятнадцати тысячах франков. Впереди был долгий, мокрый, утомительный, чреватый большими расходами день. Он надел шляпу, пальто, вышел из номера. С неба по-прежнему капало, он поймал такси и назвал водителю адрес ресторана, который любили киношники и прочие представители богемы.

Хьюго Плейс был обыкновенным американским парнем: женат, вес двести тридцать пять фунтов, румянец во всю щеку, сломанный нос, пять прекрасных вставных передних зубов и шрам с шестьюдесятью тремя швами на правой ноге, оставшийся после того, как врачи основательно потрудились над его коленной чашечкой. Тесть Хьюго владел процветающим страховым агентством, в котором всегда — причем, по словам тестя, чем скорее, тем лучше, — для него нашлось бы место. После столкновения на поле в один холодный воскресный полдень прошлого года в Грин-Бей, штат Висконсин, Хьюго стал глохнуть на левое ухо. Он был профессиональным футболистом[9] и играл в защите, а центральный трехчетвертной обычно — а в Грин-Бей обязательно — получает достаточно синяков и шишек.

Хьюго не считался знаменитостью. Играл в трех командах-середнячках, вечно плетущихся в хвосте турнирной таблицы. Когда тренеры говорили, что собираются реорганизовать команду к следующему сезону, первым делом каждый из них объявлял, что должен продать Хьюго или что тот выставляется на продажу. Но поскольку лига непрерывно расширялась, существовал постоянный спрос на опытных игроков, и перед новым сезоном Хьюго снова оказывался в заявочном списке какой-нибудь из команд. Природа не обделила его здоровьем, он с удовольствием тренировался и играл в футбол и обладал, как говорили тренеры, «жаждой борьбы». Достаточно интеллигентный (в колледже его оценки не опускались ниже «Б»[10]), на поле он удивительно легко поддавался на обманные финты. Возможно, разгадка этого феномена таилась в его честности и доверчивости к ближнему своему. Ложное движение заставляло его бросаться налево, когда вся игра смещалась вправо. С почти религиозным фанатизмом он опекал неподвижного нападающего, а выходящий на передачу игрок проходил в свободную зону. Сколько раз он укладывал на землю блокирующего, а игрок с мячом пробегал рядом! За всю свою карьеру он не перехватил ни одного паса. Впрочем, до инцидента в Грин-Бей Хьюго кое-как справлялся с возложенными на него обязанностями. Левый защитник Джонни Смейтерс достаточно быстро разбирался в комбинациях и по построению соперников перед атакой обычно указывал Хьюго, в каком направлении она будет развиваться. Небольшого роста, хитрый и умный, обладавший к тому же сильно развитым инстинктом самосохранения, Смейтерс почти всегда оказывался прав.

Словом, Хьюго играл достаточно уверенно, пока не начал глохнуть на левое ухо и не перестал слышать указания левого защитника. Через две игры, видя, как каждый раз после его окрика Хьюго бросается в противоположную сторону, Смейтерс перестал с ним разговаривать. Это обижало Хьюго, который не любил ссор. Джонни ему нравился, он был благодарен товарищу по команде за помощь и, если бы мог, рассказал бы про свое ухо; но Хьюго не без оснований полагал, что вылетит из команды, как только о его глухоте станет известно. А для продажи страховых лицензий в агентстве тестя, полагал Хьюго, он еще не созрел.

К счастью, ему повредили ухо в конце сезона. Действиями на поле он никогда не решал исход игры, так что ни тренеры, ни публика ничего не заметили. Но Хьюго, наполовину оглохший, заметно погрустнел, ибо не слышал ни приближения молчаливых врагов, ни насмешек и криков радости половины стадиона.

Вне поля, несмотря на незначительные случайные огрехи, ему также удавалось скрыть свой недостаток. На разборах игр он теперь садился слева от тренера и убедил жену, что ему лучше спится на другой половине кровати, чем там, где он спал все три года их совместной жизни. Впрочем, его жена, Сибил, любила говорить, сама обычно произносила длинные монологи, и редкий кивок Хьюго полностью удовлетворял ее потребность в общении. В компаниях же легкий, практически незаметный поворот головы позволял правому уху Хьюго слышать за оба, и он мог участвовать в беседе.

С приближением лета и неизбежных предсезонных тренировок Хьюго все больше мрачнел. Левая сторона собственной головы представлялась ему теперь плотно закрытой бутылкой забродившего сидра. Он тыкал в барабанную перепонку кончиками карандашей, зубочистками, пилкой для ногтей, чтобы выпустить газ наружу, но, кроме небольшого воспаления, прошедшего через неделю, ничего не добился.

Наконец осторожно, как человек, который ищет врача, делающего аборты[11], наведя справки, Хьюго нашел специалиста, живущего в другом конце города. Он дождался, пока Сибил отправилась в ежегодную двухнедельную поездку к родителям в Орегон, и записался на прием на следующий день.

Доктор Г. В. Себастьян, круглолицый, небольшого роста венгр с маленькими пухлыми ручками и веселыми проницательными глазами, обожал свою профессию. Само выявление лор-заболеваний доставляло ему удовольствие, а перспектива длительного, сложного лечения и, возможно, рискованных операций наполняла доктора радостью.

— Чудесно, — неустанно повторял он, встав на кожаный стул, чтобы осмотреть ухо Хьюго. — О, просто чудесно. — Доктор не мог похвастаться избытком пациентов. — Никто не относится к ушам серьезно, — объяснял он, манипулируя светильниками, вставляя в ухо Хьюго инструменты причудливой формы. — Каждый уверен, что он слышит хорошо, а все остальные неожиданно начали говорить шепотом. А когда он наконец поймет — что-то не в порядке, уже ничего нельзя сделать. Вы благоразумный молодой человек, очень благоразумный и пришли ко мне вовремя. Кем, вы сказали мисс Каттави, вы работаете?

Медицинская сестра, мисс Каттави, ростом шесть футов и весом сто шестьдесят пять фунтов, выглядела так, будто брилась дважды в день. Она приехала из Италии и полагала, что Хьюго зарабатывал на жизнь игрой в соккер[12].

— Этот Пеле, — сказала она Хьюго. — Какие деньги он заколачивал!

Доктор Себастьян также не имел представления об американском футболе, и странное выражение появилось на его лице, когда Хьюго попытался объяснить, что он делает по воскресеньям, рассказывая о Джонни Смейтерсе и о своей неспособности услышать грозные шаги слева. Доктор Себастьян также выглядел слегка удивленным, когда Хьюго подробно описал, что произошло в Грин-Бей.

— Люди это делают? — недоверчиво спросил он. — Только ради денег? В Америке?

Пахнущий мятой и новыми антисептиками, доктор Себастьян продолжал осмотр уха Хьюго, и хотя рот у него не закрывался, слова доктора лишь время от времени доносились до Хьюго.

— Мы отстали от животных, — услышал Хьюго, — собака реагирует на самый тихий свист, не слышный человеку. За пятьдесят ярдов она улавливает звук мяча, что катится по траве, и рычит в ночной тьме. Хищная рыба за милю чувствует плеск сардины, а мы еще так далеки от понимания удивительных способностей сов и мышей.

Способности собак или шорох катящегося мяча не интересовали Хьюго. Как, впрочем, и плеск далекой сардины. Не восхищали его и способности сов и летучих мышей. Он лишь хотел слышать указания Джонни Смейтерса, стоящего в десяти ярдах. Но он не протестовал. После того, что врачи сделали с его коленом, Хьюго смотрел на них с детским обожанием, и если доктору Себастьяну нравилось во время лечения хвалить диких животных и лесных птиц, он соглашался молчать и время от времени кивать, как всегда делал, когда Сибил рассуждала о политике, мини-юбках или о поведении жены Джонни Смейтерса во время игр команды в других городах.

— Мы допустили атрофию наших органов чувств. — Хьюго поморщился, так как доктор Себастьян, приподнявшись на цыпочки, засунул ему в ухо какой-то тупой инструмент. — От того, что мы могли, осталось не более трети даже у лучших из нас. Пора выходить на новый уровень общения. Последние концерты Бетховена рассчитаны на то, что тысячная аудитория падет на пол и будет извиваться в экстазе от невероятного наслаждения. Что же произошло при их исполнении? Все смотрели в программки и прикидывали, успеют ли пропустить кружку-другую пива до отхода поезда.

Хьюго кивнул. Он ничего не знал о последних концертах Бетховена и не понимал, почему женатый, хорошо воспитанный американец должен извиваться в экстазе на полу концертного зала. Но если уж он решился обратиться к доктору, то не собирался с ним спорить. Тем не менее после рассуждений Г. В. Себастьяна о собаках, совах и сардинах он начал понимать, почему пациенты не толпятся в приемной этого доктора.

— Крестовый поход! — воскликнул Себастьян, прильнув к раструбу хромированной трубки с лампочкой, узкий конец которой, казалось, проткнул голову Хьюго. Пахнущее мятой дыхание доктора согревало его голую шею. — Нужен крестовый поход. У вас очень необычное строение костей, мистер Плейс. Крестовый поход, чтобы убрать преграды перед звуком, раскрыть вновь, вернуть принадлежащее нам в далеком прошлом, чтобы различить неслышные голоса, уловить шелест роз, распускающихся на рассвете, почувствовать опасность до того, как она становится реальностью, узнать желание, пока оно не высказано. Я никогда не встречал подобную структуру костей, мистер Плейс.

— Ну, тот парень в Грин-Бей весил почти триста фунтов, и его локоть…

— Ничего, ничего. — Доктор Себастьян наконец вытащил инструменты из уха Хьюго. — Мы будем оперировать завтра утром, мисс Каттави.

— Хорошо. — Мисс Каттави сидела рядом, как запасной игрок, готовый в любой момент выйти на поле. — Я обо всем договорюсь.

— Но… — начал Хьюго.

— Все будет в порядке, — перебил его доктор. — Ни о чем не беспокойтесь. К трем часам приходите в клинику Луберхорна «Ухо, глаз, нос».

— Но я хотел бы выяснить некоторые…

— Извините, но я ужасно занят, мистер Плейс, — вновь перебил его доктор Себастьян и выбежал из кабинета.

В чистом воздухе медленно таял запах мяты.

— Он вас вылечит, — пообещала мисс Каттави, провожая Хьюго.

— Я в этом уверен, — сказал Хьюго, — но…

— Не удивлюсь, если вы вернетесь, чтобы прооперировать и второе ухо…

Перечисляются имена знаменитых джазменов тридцатых годов.

Десять центов.

Десерт из фруктов с орехами и мороженым.

Обычное в Америке прозвище трусов.

Кулидж, Джон Калвин (1872–1933) — 30-й президент США (1923–1929), республиканец.

Намек на фрегат «Конститьюшн», прославившийся во время войны за независимость и получивший прозвище «Старые железные бока», или «Железнобокий». До настоящего времени в составе кораблей ВМС США под номером 1. На вечном приколе в гавани г. Бостона.

Лэндон, Альфред Моссман (1887–1987) — политик и бизнесмен, активный деятель Республиканской партии. На президентских выборах 1936 г. проиграл Рузвельту.

Тысяч (фр.).

Автор имеет в виду американский футбол.

Американская система оценок — «Б» соответствует четверке.

В некоторых штатах Америки аборты запрещены.

Американское название европейского футбола.

Баткис, Хафф — звезды американского футбола.

В американском футболе защитник выполняет функции разыгрывающего и руководит игрой.

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

Гимн США.