Александр Ширвиндт

Я в маразме, но в светлом. В чём маразм? Начинаешь что-то вякать и забываешь, с чего начал, зачем начал. И думаешь, как бы поинтеллигентнее закончить.

Когда правнучка Элла была ещё трёхлетней, мы с ней вместе делали на даче бусы из желудей. Проткнуть жёлудь у меня никак не получалось.

– Иголка тупая! – говорю.

– Да нет, это не иголка тупая, – возражает она, – а просто ты старый.

В спектакле «Орнифль» был такой текст: «Господь отворачивается от людей старше 60-ти». Поиграли-поиграли, я начал говорить: «Господь отворачивается от людей старше 70-ти». Потом переделал на «старше 80-ти». Я понял, что конца этому не видно, и спектакль сняли с репертуара.

Стариков сыграть легче, чем молодых. Мы с Андреем Мироновым ставили спектакль «Маленькие комедии большого дома». В последней из его новелл – «Пой, ласточка, пой», – действие которой происходило в ЖЭКе, играл Тусузов. Ему тогда было за 80. На репетициях он выходил и подыгрывал, показывая, что он несвежий.

– Егор, дорогой, – говорили мы ему, – ради бога, не играй старость, достаточно и твоей.

Вообще старость – это потеря возможности профессиональной деятельности. Пора уже сажать брюкву.

Раздражает невозможность двигать членами. В хорошем смысле. Левой коленке пошел 90-й год. Представляешь себе, сколько она прошла. У правой пробег меньше, так как встаю я всегда с левой ноги. Вообще, они сговорились и сказали мне: «А не пошёл бы ты…»

Несколько лет назад был вечер памяти Булата Окуджавы в Концертном зале имени Чайковского. Я по соседству, в Театре сатиры, играл спектакль, поэтому появился на сцене позже всех. Ведущий этого вечера – Дмитрий Быков – перед моим выходом произнёс:

– Я получал всё время эсэмэски: придёт – не придёт. В то, что придёт, верила только Ольга Окуджава, которая сказала: «Если Ширвиндт обещал, он будет».

Я вышел к микрофону:

– Что значит «придёт – не придёт»? Дойдёт или не дойдёт.

Театр сатиры находится в здании бывшего цирка. Под куполом, куда ведёт винтовая лестница, соорудили малую сцену. Валентин Плучек велел её как-то назвать, и я придумал «Чердак Сатиры». Там идут малогабаритные спектакли. Я давно не могу туда подняться. Мне как худруку все спектакли показывали внизу, а потом шли наверх. Вера Кузьминична Васильева в 97 лет поднималась туда и играла автобиографический спектакль «Вера» два с лишним часа.

В спектакле «Где мы?» старый персонаж, которого я играю, может быть с палкой. Спектакль длится два часа сорок минут. Задача – доиграть до конца. Получаешь удовольствие, когда он заканчивается. И всё же… Фраза: «Работа – лучшее лекарство от всех бед» – очень точная. Я еле выхожу на сцену – с палкой, сопливый, без голоса. Но там об этом забываю. Реакция зрителей одинаковая: «Смотри, он ещё ходит!», «Боже мой, он даже говорит!». А пресса пишет: «Посвежевший Ширвиндт не выглядит на свои 89 лет – ему смело можно дать 88».

Ален Делон дальновидно поселился в Швейцарии, где разрешена эвтаназия, и объявил о своём решении в случае чего воспользоваться этим правом. Я, будучи старше на год, хорошо его понимаю. Пройдя пики славы и преклонения, оказаться стариком, вызывающим усталое сострадание, и стать обузой близким и самому себе – невыносимо. Самоубийство – порыв. Эвтаназия – потеря последнего аргумента для существования.

Очень хочется душевного покоя. Классик сказал: «Покой нам только снится». Но он уже и не снится даже. Уже и ночью кошмары. Эти ночные кошмары – винегрет из дневных, но со счастливым концом просыпания. Или бурная бессонница. В ней, правда, есть своя прелесть. Ночью собака спит, никто из домочадцев не говорит каждую секунду, как надо жить, что есть, что пить, поэтому встаёшь и выпиваешь 50 грамм текилы…

Кто-то из журналистов спросил: «Какие перемены произошли в вашей жизни в последнее время?» Ответил: «В моём возрасте лучше без перемен».

Существуют бетономешалки – автомобили с вращающейся цистерной для перевозки раствора с цементом. Я могу сравнить себя с такой цистерной. Я – ржавая бочка, в которой что-то крутится, чтобы не затвердеть. Сейчас подыскивают отечественные комплектующие для моего организма.

В силу того, что я оказался самым старым, ко мне часто обращаются с просьбами посетить мероприятия в память об ушедших. Раньше говорили витиевато, стесняясь, а сейчас прямым текстом: «Завтра исполнилось бы 150 лет Финкельштейну. Вы один остались живой. Если вам нетрудно…» И я прусь. Хотя Финкельштейна не знал.

Ровесники стареют, мало соображают, мрут. Недавно справляли 85-летие Юлика Кима. Пришли все оставшиеся – кто на палке, кто на костылях, кто на гитару опирается. Их вывозили, выносили, и только Юлик молодой.

К 85-летию Юрия Роста я записал видеопоздравление, которое показали на праздновании в Доме актёра:

Это стихи. Хорошие, потому что на Роста масса хороших рифм. Но суть не в этом. Суть в том, что он супермен и всё делает для того, чтобы друзьям было лучше. Что трудно, поскольку друзья всё дохлее и дохлее. Например, Юрий Михайлович приехал к нам на дачу на мотоцикле. В 80 с лишним лет попытаться на мотоцикле, которому не меньше, чем водителю, по гравию приползти – это нужно иметь какое титаническое снисхождение к друзьям! Прелесть в том, что всё это не для себя. У него не видит левый глаз, а у меня правый. У него не слышит правое ухо, а у меня левое. И он всё делает для того, чтобы вскладчину мы были совершенно полноценные ясновидящие и хорошо слышащие ребята. Он гонит на белых грибах хреновуху – можно ох… Можно сойти с ума. Но уже не принимает организм. Да ещё после хреновухи не поедешь на мотоцикле. Дорогой Юра! И дальше делись всем, что у тебя осталось ещё полуживого. Я всё время читаю о загадочном мужском тестостероне (он для детей и для удовольствия). Не знаю, какой у тебя запас тестостерона, но уверен, если понадобится, ты разбросаешь эту живительную влагу (или что это – микробы, бактерии?), чтобы нам в полной мере, по-мужски, провести остаток нашей совместной интеллигентной, резкой и очень-очень трудной, но единственной жизни. Держись! Приезжай на мопеде!

Н.Б.: Из наших друзей не водили машину Марк Захаров, Михаил Козаков и Аркадий Арканов. А из жён, наоборот, за рулём ездили супруга Державина Нина, Гердта – Таня, Рязанова – Эмма, Окуджавы – Ольга. Жену Гриши Горина Любу вождению обучала я. Она получила права, но так и не водила. Я была инструктором по вождению автомобиля нескольких человек. Первым учеником стал Миша.

М.Ш.: Моё вождение началось ещё в раннем детстве, когда я ездил с отцом на дачу на нашей «Победе». У неё переключатель указателей поворота располагался на передней панели, очень неудобно, и водителю приходилось тянуться. Я «сидел на мигалке» – включал поворотники. Но как только мы съезжали с шоссе на просёлочную дорогу, отец давал мне порулить. А после восьмого класса я стал отрабатывать водительские навыки уже с мамой. О чём писал в своей книжке.

Н.Б.: После Миши я учила водить Державина. Долго учила, прорабатывала с ним технику безопасности, правила дорожного движения. В назначенный день мы приехали сдавать экзамен. Сидим, волнуемся. В кабинет вызывают по одному, потом каждый с инструктором уезжает. Большинство возвращаются расстроенными, а девушки – плачущими: завалили. Миша заходит в кабинет и через пару минут выходит.

– Поехали! – бросает мне.

Мы сели в машину, и он достал из кармана права. Никаких экзаменов! Его узнали и не стали спрашивать. А мы готовились…

А.Ш.: Мишка Державин долго не решался сесть за руль, предпочитая использовать в качестве водителя супругу – Нину Будённую. Он покровительственно обнимал её за плечи, делая вид, будто учит. Я с трудом заставил его купить первые «Жигули».

Н.Б.: Учила я и Леонида Мильграма, знаменитого директора 45-й московской школы, которая теперь носит его имя.

М.Ш.: Мильграм был женат на дочке одного из основателей Компартии Италии Мирелле Пасторе и собирался привезти из-за границы «Фиат».

Н.Б.: Он был уже немолод, но очень обаятелен. Я вызвалась его учить, чтобы он не выгнал из школы Мишу. Мильграм получил права, а Миша – среднее образование.

Мы присутствовали на выпускном вечере, и первые слова директора меня поразили. В то время было принято давать напутствия вроде: «Трудитесь на благо нашей Родины, вы – будущие коммунисты» – и далее в таком духе. Он же, обращаясь к выпускникам, начал совсем иначе:

– Я уже старый, но ещё лет семь-восемь продержусь. Поэтому, если хотите, чтобы я успел принять ваших детей в первый класс, постарайтесь поскорее их родить.

Прошло время, на похоронах Зямы Гердта рядом со мной стоял какой-то мужчина. Я спросила Мишу, что это за красивый грузин. Оказалось, это Мильграм. Мы с ним разговорились, и я рассказала ему, как обозналась.

– Спасибо за грузина, – сказал он.

М.Ш.: Школа № 45 была престижной и лучшей из трёх школ, в которых я учился. Но всё же до сих пор, если я вижу на каком-нибудь дачном участке гладиолусы или «золотые шары», у меня мороз по коже. Сразу вспоминаю, как в детстве с ужасом ждал момента, когда такие же цветы срежут и всучат мне, чтобы нести в школу. Мои домашние задания мама проверяла аж до 10-го класса. Мне в голову не приходило, что знания когда-нибудь будут нужны.

Советская школа ломала тебя о колено. Чтобы пропустить уроки, я тёр градусник об одеяло, пока он не показывал хотя бы 37,2. Или уже в классе я щипал себя ногтями за уздечку носа. Это очень больно. Сначала появляются слёзы, потом ты начинаешь чихать. Минут через пять, захлебываясь соплями, ты ноешь:

– Мне очень плохо.

– Иди домой, – разрешает учительница.

И тут же кто-нибудь выкрикивает:

– Можно я его провожу? Мало ли что…

И одноклассник тоже валит с урока.

У меня сохранилась папина записка тех лет.

М.Ш.: Ужас заключался в том, что меня заставляли заниматься даже летом. В своей книге я вспоминал об одном таком эпизоде – поездке в район Чернигова на реку Десна с рыбаком и папиным другом кинооператором Вилей (Вилием Петровичем) Горемыкиным.

М.Ш.: Я ненавидел все школьные предметы. Ненавидел клише, которые в нас вбивали: «Онегин – умная ненужность», «Базаров – лишний человек», «Катерина – луч света в тёмном царстве». Однажды нам задали выучить стихотворение об осени. Чтобы найти хорошее, то есть короткое, я перерыл всю литературу. Прочитал такое количество стихов об осени, какое не читал ни один учитель. И нашёл. Эффектно сказал в классе: «Самуил Яковлевич Маршак, “Октябрь”».

Кол! За то, что я надругался над осенними стихотворениями.

Я начал набираться знаний уже потом, после школы. Один из моих любимых писателей – Василий Аксёнов. Где-то на первых курсах театрального училища я наткнулся в журнале «Новый мир» на его повесть «Поиски жанра» и потом перечитал его всего. Лучшее из произведений Аксёнова для меня – рассказ «Жаль, что вас не было с нами», который я слушал на пластинке в его исполнении. Я был знаком с Василием Павловичем. Однажды мы с ним встретились на пересадке в каком-то аэропорту. Я сказал ему, что недавно купил пластинку, где он читает этот рассказ. Василий Павлович удивился, и я обещал ему её передать, но уже не успел.

Н.Б.: С Аксёновым мы жили в одном доме на Котельнической набережной. Но я с ним познакомилась ещё до этого – его первой женой была моя одноклассница Кира Менделева.

А.Ш.: В журнале «Знамя» лет десять назад было опубликовано письмо Зямы Гердта Аксёновым, написанное предположительно в 1982 году, в котором он упоминает приход к нам в гости с Беллой Ахмадулиной и Борей Мессерером. Процитирую кусочек.

М.Ш.: Самым читающим человеком в нашей семье считалась моя слепая бабушка. Она ослепла, когда мне было лет пять. А умерла, когда намечалась правнучка. Все эти годы каждый день к нам приходили нанятые старушки, которые читали ей вслух газеты – «Советскую культуру», «Литературку», толстые журналы – «Новый мир», «Знамя», «Москву»… Все их мы выписывали. Однажды бабушкин друг принёс «Архипелаг ГУЛАГ» и сам читал ей. То, что я тогда, лет в тринадцать, услышал, произвело сильнейшее впечатление. Потом, уже в осмысленном возрасте, году в 1980-м, мы с друзьями, сидя втроём ночью на кухне, читали его по очереди вслух.

А.Ш.: Я мог бы быть образованным человеком, если бы не забывал через секунду все приобретённые сведения. Никакого накопления. Ужас биографии. Мои любимые писатели Саша Чёрный, Ильф и Петров, О’Генри и Маркес. Не люблю я Шекспира. До сих пор ведь неизвестно, был Шекспир или нет. У меня такое ощущение, что какие-то десять английских евреев сидели и придумывали «Короля Лира».

Бессмертие – выборочно. Столько талантливых людей канули в Лету. Я случайно отрыл на даче сатирическую книгу конца позапрошлого века «Наши за границей» Николая Лейкина. Он был писателем-юмористом. В его журнале «Осколки» печатался Чехов, которого тот курировал. Он был читаем больше Пушкина, Салтыкова-Щедрина и Чехова. И где сейчас Лейкин? А ведь надеялся. Глупость таланта – верить в это.

А.Ш.: Как-то меня спросили в интервью, влиял ли я на судьбу сына. Ответил, что постоянно влиял, поэтому он делал всё, чтобы это влияние перебороть. И кое-что ему даже удалось. Ещё спросили, ругал ли я его, когда он приносил двойки. Так он ничего другого и не приносил! Миша учился в трёх школах, и нужно было, чтобы он всё-таки переходил из класса в класс. Есть такой анекдот: «Какие самые счастливые годы в вашей жизни?» – «Это те четыре года, когда я учился в третьем классе». Примерно то же происходило с Мишей.

М.Ш.: Родители на меня всегда орали. Особенно отец. Став старше, я понял, что орёт он только на тех, кого любит.

А.Ш.: На сына мы орали от безысходности: «Не надо! Не надо!» Иногда взывали: «Прекрати сейчас же! Опомнись!» Потом опять: «Не надо! Не надо!» И даже во время каких-то проблесков правильного поведения всё равно на всякий случай упреждали: «Не надо! Не надо!» Эти три наставления – прекрати, опомнись и не надо – лежали в основе воспитательного процесса.

М.Ш.: Все дети врут, и за это их наказывают. Все взрослые врут безнаказанно. Проведя целый день во вранье, они приходят домой и начинают орать на детей, которые соврали, что не брали конфету. Мне кажется, любой ребёнок, сидя обиженным в углу, думает: «Вот вырасту и никогда не буду такой сволочью, как мои родители». Но вырастает и становится точно таким же.

А.Ш.: Мишка намного выдержаннее меня. Не открывает пасть по любому поводу. Он пережидает, а значит, умнее. А я дома ору по мелочам. В остальном мы похожи. С возрастом я понял, что суть взаимоотношений с детьми – постоянное умиление их действиями, начиная с первых шагов. Если ото всего отговаривать, то ребёнка можно и потерять. А советы давать бессмысленно, их всё равно никто не слушает.

М.Ш.: Вот один из примеров ора. Мне было лет 16. Грянул мой день рождения. Видно, отец никакого подарка не придумал. Когда я утром проснулся, дома никого не было, а на буфете лежали блок иностранных сигарет и зажигалка. Типа это подарок. Я курил к тому моменту уже лет десять.

А.Ш.: Как только бросил пить, тут же закурил.

М.Ш.: И я решил, что теперь можно курить уже не тайком. Вечером, когда все вернулись, достал сигарету, затянулся и получил – как всегда. То есть подарок не подразумевал, что им можно пользоваться при родителях.

А.Ш.: Много позже дети, молодая шпана – Миша, Денис Евстигнеев, Антон Табаков, – воткнули в рот трубки и ещё начали учить меня, какой табак брать.

М.Ш.: Я завёл трубку из желания курить меньше. Одной мне хватало часа на четыре. С ней ведь надо возиться: пыхнешь пару раз, а она гаснет. Отец подарил мне несколько ключевых трубок. Их нужно иметь много, потому что каждая выкуренная должна отдыхать минимум восемь часов.

А.Ш.: А потом дети договорились – и все бросили.

М.Ш.: И уже я орал на отца, когда он закуривал трубку.

А.Ш.: Постоянно идёт полемика – что печатать на табачных изделиях: какую антирекламу и какие страшные лозунги. Есть старый анекдот, как мужик подходит утром к киоску: «Мне пачку “Мальборо”». Берёт, а на ней написано: «Курение ведёт к импотенции». Он говорит: «Нет, мне, пожалуйста, что-нибудь про рак». Так вот, была полемика, действуют эти надписи на курильщика или нет. Не действуют. Но доходит уже до абсурда. Трубку курят, в общем-то, единицы. Тем более бабы. У меня есть кисет с табаком, где написано, что курение ведёт к недоношенности. И я, очень боясь недоношенности, иногда курю.

Вообще, вожделение и отбрасывание всех норм, которых надо придерживаться в столетнем возрасте, нахально и чревато послевкусием раскаяния. Покурил, выпил – и помираешь. Думаешь: зачем же я веду такой образ жизни? Потом выживаешь, и всё повторяется. Это такая цикличность вожделения и раскаяния.

Михаил Ширвиндт

Курить я начал, по-моему, лет в шесть. Летом на даче мы с двоюродным братом воровали у деда сигареты «Дымок» без фильтра, залезали под дом и кое-как дымили, слава богу, не понимая, что дым надо не просто пускать в небо, а втягивать в себя. Примерно в этом же возрасте у нас с папой возникла такая игра: когда мы ехали в машине, он доставал сигарету, вставлял ее в рот, а я должен был вдавить тугой «Победин» прикуриватель и, после того как он, раскалённый, выскочит с громким щелчком, вытащить его и дать папе прикурить. Нам обоим игра очень нравилась. Но это ещё не всё. Когда сигарета уже вовсю дымилась, я говорил: «Дай пыхнуть!» Папа протягивал её мне, и я со всех сил дул в фильтр. Шёл дым, сыпались искры – прелесть! Позже, уже повзрослев, я разобрался в технологии курения и стал, пыхнув, немного дыма втягивать в себя. Эта игра мне тоже очень нравилась. Прошло довольно много времени, пока простодушный папаша не просёк коварство ребёнка и не дал ему по шее! На этом игры в «пыхнуть» закончились.

Интересно, как происходит вербовка курильщиков сейчас, в период всемирной борьбы с курением, когда сигареты стоят больших денег и не продаются на каждом углу?

В моём отрочестве курили все и везде: в кафе и ресторанах, на стадионах и в аэропортах, даже в самолётах! Курили актёры на сценах театров и в кинофильмах. Сигареты стоили дёшево, табачные киоски стояли на всех оживлённых перекрёстках (помните, как герой фильма «Берегись автомобиля» Деточкин чуть не погорел, купив сигареты «Друг», потому что не было «Беломора»?).

Меня по классической схеме к курению приобщили мальчишки во дворе.

– Куришь? – спросил старший представитель дворового дворянства.

– Конечно! – небрежно сказал я (попробовал бы я ответить иначе!).

– На, – протянул он мне свою горящую сигарету, – покажи.

Я, 10-летний курильщик со стажем, взял её и начал курить, набирая в рот дым и шумно выпуская его.

– Подожди, – стал учить меня он. – Набери побольше дыма, а теперь громко скажи «а-а-а-птека».

Я так и сделал. Протянув это «а-а-а», я вдохнул, заполнив легкие дымом. И всё! Меня будто поленом по голове ударили! Я еле устоял на ногах. Под дружное ржание старших товарищей я жутко кашлял, меня шатало из стороны в сторону, потом рвало. В общем, урок был усвоен!

Вот объясните мне, как после такого кошмара человек может продолжить курить? Но я смог. Потихонечку, по ползатяжечки, после которой сразу же падал на траву, пережидал, потом ещё разок и ещё, и так втянулся и продымил 40 лет.

Первые сигареты, естественно, были украдены у папы. До того как окончательно перейти на трубку, папа курил кубинские сигареты – настолько крепкие, что неподготовленный курильщик, затянувшись один разок каким-нибудь Partagas, потом полдня кашлял. Если прохожий на улице стрелял у тебя сигарету и ты протягивал ему пачку кубинских, он брезгливо морщился, но говорил: «Ладно, давай!» – как будто делая тебе большое одолжение. И это притом что кубинский табак ни в какое сравнение не шёл с нашими «явами» и «беломорами». Кубинский – чистейший, без жутких добавок, из него получаются лучшие в мире и самые дорогие сигары, а сладковатый вкус бумаги сигарет – оттого, что она сделана из сахарного тростника без добавления селитры!

Неплохой панегирик я пропел кубинскому табаку, но рекламой его посчитать не получится, так как купить какие-нибудь сигареты Ligeros в нашей стране невозможно. А раньше – на каждом углу по 20 копеек пачка, 2 рубля блок!

И вот как-то, уже будучи профессиональным курильщиком, я поехал в гости к своему другу и бывшему однокурснику Саше Сергееву в США. В дорогу я взял несколько блоков кубинских сигарет – и на подарки, и для себя. Мой папа, да и все продвинутые путешественники, выезжая за границу, покупали в знаменитом магазине «Гавана», что на Комсомольском проспекте, коробку сигар Romeo y Julieta за несколько рублей, и это был царский подарок любому иностранному богатею – владельцу заводов, газет, пароходов. (У нас с «островом свободы» существовали свои экономические отношения: мы поставляли кубинцам всё – от школьных тетрадок до ракет, а они нам за это – сахар, ром и сигары.)

Что касается Америки, то там кубинские товары являлись контрабандой и, как следствие, стоили космических денег. И вот в один из солнечных калифорнийских дней (других там, в сущности, и не бывает) я еду, вернее ползу, по Лос-Анджелесу в серьёзной пробке на машине своего друга. Окна открыты, я дымлю Ligeros, поглядываю по сторонам и вдруг замечаю, что водитель соседней машины как-то странно принюхивается и крутит головой. Постепенно его нос и взгляд концентрируются на мне, и он удивлённо поднимает брови. Я показываю ему пачку сигарет. Его глаза расширяются. Я беру блок, лежащий на соседнем сиденье, и бросаю в открытое окно его машины. Этот ошалевший взгляд стоил тех двух рублей, что я заплатил в Москве за блок! Пробка рассосалась, машины поехали, но он ещё долго догонял меня на каждом перекрёстке, что-то кричал, махал руками, а я, не разбирая ни слова, благосклонно улыбался в ответ. Пустячок? Да, но, думаю, он, как и я, запомнил его на всю жизнь.

В 1990-е годы отношения Москвы и Гаваны стали ухудшаться, начались перебои с поставками кубинских сигарет. Я при возможности покупал их ящиками, иногда заказывая через знакомых в Казахстане или Армении (там они почему-то ещё оставались), но постепенно все ручейки этой полуконтрабанды иссякли, и начался кошмар! Я понял, что сдружиться с каким-нибудь товароведом в табачном магазине или договориться со стюардессой, чтобы добыть H. Upmann, я ещё в состоянии, но наладить отношения России с Кубой – не потяну! А курить обычные сигареты я уже не мог: попытки перейти на сопоставимые по крепости «Беломор» и «Приму» привели к сильнейшим приступам кашля и, как результат, к эмфиземе лёгких, последствия которой я ощущаю до сих пор, не куря уже 15 лет. Это чтобы вы не подумали, будто я пропагандирую табакокурение.

Галина Борисовна Волчек курила очень много, при этом была натурой, увлекающейся разными модными веяниями – то секретной диетой, то правильным иглоукалыванием. Одно время она практиковала такой метод: утром натощак съедаешь одну рисинку, запивая большим количеством воды, – и всё, болезни как рукой снимет!

Однажды я с сыном Галины Борисовны Денисом Евстигнеевым зашёл к ней днём в гости. Она усадила нас за стол, поставила закуски, заварила чай, при этом себе в чашку налила просто кипяток. Видя наши недоумённые взгляды, она очень серьёзно стала объяснять, что чай вреден, в нём какие-то танины, токсины и прочие гадости, поэтому лучше пить горячую воду.

Денис посмотрел на мать и говорит:

– Мам, вот ты выкуриваешь две пачки сигарет в день, и это нормально, а вред приносит чай! Это как?

Ответа не последовало, а я от смеха чуть не захлебнулся ядовитым напитком!

В итоге Галина Борисовна последние годы очень страдала от постоянного кашля.

Ближайший друг нашей семьи Зиновий Ефимович Гердт ушёл из жизни от рака лёгких, вызванного постоянным курением. У моего папы врачи диагностировали ХОБЛ (хроническую обструктивную болезнь лёгких). Мне удалось уговорить его бросить курить. Он продержался год, практически перестал кашлять, а потом оказался на приёме у какого-то светилы-академика.

– Вот, сын заставил завязать с курением! – пожаловался ему отец.

– Дорогой мой, в наши годы уже ничего нельзя менять, – вальяжно изрёк этот старый м…к, и окрыленный папаша тут же задымил по новой, и болячки вернулись на своё место!

Так что, начав за здравие, я заканчиваю за упокой: курение – зло!

Сам я бросил курить, когда врачи назвали ситуацию с моими лёгкими «последний звонок», причём помогла мне, как ни странно, книжка Аллена Карра «Лёгкий способ бросить курить». Книга, на мой взгляд, пустая и популистская, но в ней есть некий код, или, как говорят киношники, 25-й кадр. Смешно, что на первых страницах написано: «Пока вы читаете эту книгу, нет никакой необходимости сокращать или прекращать курение». В связи с этим я читал её год! Зато, когда закончил чтение, в тот же день бросил курить. Самое удивительное, что с тех пор я ни разу не вспомнил о радости глубокой утренней затяжки. Чудо!

Аллен Карр на волне своей славы написал ещё несколько бестселлеров: «Лёгкий способ бросить пить», «Лёгкий способ похудеть» и так далее. Не успев сочинить «Лёгкий способ бросить жить», он умер от рака лёгких.

Я не знаю статистики, но, думаю, мировая война, объявленная курению в последние годы, дала очень неплохие результаты. Могу сказать, что среди дымивших как паровозы моих друзей почти не осталось курильщиков. Слава богу, что никто из них не прочитал упомянутую выше брошюру «Лёгкий способ бросить пить», но, боюсь, и это не за горами.

Кстати, недавно я оказался на дачном ужине в одной компании, состоявшей в основном из молодых и очень популярных актёров и актрис. Всего за столом сидели человек двадцать. Было вкусно, весело, шумно – тосты, байки, шутки. И вдруг, спустя, наверное, час застолья, я, к своему ужасу, понял, что спиртные напитки пьют только двое – я и одна барышня. Остальные потягивают либо минералку, либо безалкогольное пиво, либо соки. И не потому, что они за рулём или утром важная съёмка. Нет, они просто не пьют.

Да минует меня сия чаша! Или, как говорил герой Папанова Лёлик в фильме «Бриллиантовая рука», «на это я пойтить не могу». Пока.

А.Ш.: Когда в Москве на Бакунинской улице открыли первый автомагазин, в нём, как в музее, за толстой красной бархатной «змеёй» стояли удивительные экспонаты: автомобили ЗИМ, «Победа», «Москвич-401» – слепок с немецкого «Опеля». Мы ходили туда как на экскурсию и думали: неужели в этой стране есть человек, который за 40 тысяч может купить ЗИМ? Такие люди находились. Помню, как у нас на глазах со двора магазина на новеньком ЗИМе выехал актёр и режиссёр Игорь Ильинский, и мы ему аплодировали. В конце 1950-х я сам, заработав на фильме «Она вас любит», купил автомобиль. Родители обычно дарили мне необходимые вещи типа перелицованного папиного пиджака. Но потом мама решила, что мне нужна машина, и они надыбали половину суммы. Купили мы старенький автомобиль «Победа» у артиста МХАТа Виктора Станицына. Он мог претендовать на новенькую «Волгу», а для этого нужно было избавиться от имеющейся машины.

Мы тогда жили в Скатертном переулке в шикарной восьмикомнатной коммунальной квартире (и считались буржуями – у нас было две комнаты). Кроме нас там обитало ещё пять семей. На общей кухне всегда что-то шкварчало, у каждого – свой столик, своя плита. Туалет – один на всех.

М.Ш.: И телефон тоже один на всех. Аппарат висел в коридоре. Я до сих пор помню его номер: Г47481.

Н.Б.: Когда я в первый раз пришла к Шуре домой в коммуналку, он не знал, чем меня поразить, и встал на голову. На нём были клетчатые брюки, которые он потом ещё долго носил (они назывались у нас клоунскими). Больше на голове он не стоял. Во всяком случае, при мне.

А.Ш.: Дальше я уже иногда и на ногах не стоял, но сейчас не об этом.

Н.Б.: В общей сложности в квартире жили человек семнадцать: нас трое и родители Шуры, две интеллигентные дамы, женщина с сыном, семья геологов, семья истопника и художник с женой.

А.Ш.: Это был художник-пейзажист Липкин, непризнанный. Однажды я проник в его комнату. К окну вёл узкий проходик. У окна стоял мольберт, чуть левее – стол с незамысловатой едой, за которым сидела жена. Ещё была тоненькая коечка, где они как-то умещались вдвоём. Они занимали большую, 20-метровую, комнату, но жили на трёх квадратных метрах, а на остальных 17-ти жили его картины – огромные полотна – и библиотека с книгами по искусствоведению. Он говорил: «Мои работы – для будущего, потомки оценят». Хотя я потом ни в Лувре, ни в Музее Гуггенхайма не видел работ Липкина. Когда художник умер, вдова стала разгребать комнату. А у нас в сортире, как всегда в те времена, на большой гвоздь были нанизаны обрывки газет для известной процедуры. И вдруг она вышла из своей комнаты с альбомом «Итальянские художники эпохи Возрождения», изданным на тончайшей бумаге. Она сняла газеты, проткнула гвоздём обложку раскрытого альбома, и итальянское Возрождение повисло, как календарь. Человек приходил, отрывал Тинторетто, читал, употреблял и переходил к Боттичелли.

Н.Б.: Все наши соседи были мирными, и только Васька-истопник, вечно чёрный от угля, был пьяницей и антисемитом. Но его жена, работавшая уборщицей, нам помогала – водила Мишу на бульвар гулять. Моя свекровь платила ей за уборку всей нашей коммуналки, и поэтому никогда не было обид, что кто-то за собой не убрал.

А.Ш.: Интриги в коммуналке были, но в основном безобидные.

М.Ш.: Я из своего детства помню только одну разборку на национальной почве. Причём обозвали не меня, как можно было бы подумать, а, наоборот, оказывается, оскорбил я. Мама соседского мальчика привела меня со скандалом к родителям за то, что я её русскому сыну постоянно говорил «не жидись».

– Да вы на себя посмотрите! – орала она.

А я, не подозревая о происхождении этого слова, употреблял его в значении «не жадничай».

Никаких тягот, связанных с коммуналкой, я не испытывал. Никто у нас не запирал на замок от соседей кастрюли с борщом и не держал холодильник на велосипедной цепи. Я ходил к соседям в гости, играл в футбол в огромном коридоре.

А.Ш.: Когда мы в детстве, пропуская уроки в школе, играли в футбол во дворе, воротами служили два портфеля, а мячик был сделан из тряпок, сшитых суровыми нитками при помощи бабушек и родителей.

М.Ш.: При помощи суровых родителей.

А.Ш.: Суровых ниток вялых родителей.

М.Ш.: А мы в хоккей играли корягами и консервными банками летом и самодельными клюшками на льду зимой, на ужасных коньках, в которых нога подворачивалась при каждом движении.

А.Ш.: Почему вообще я вспомнил о квартире в Скатертном переулке? Я выруливал на «Победе» из своего переулка к Никитским Воротам. На углу находился «стакан» (стеклянная милицейская будка) с инспектором Селидренниковым, который всякий раз выбегал мне наперерез и останавливал машину.

– Ширванг, б…, всё! Отъездился! Снимай номера.

– Тебе надо – ты и снимай.

– Щас! Чем я тебе их отверну? Х…ем?

– Если он у тебя 10×12 – отвернёшь.

Но снять эти номера было физически невозможно: все болты давно проржавели. Он каждый раз минут пять мучился, после чего отпускал меня. Но мистика в том, что лет через четыреста после этого я свою «Победу» тому самому Селидренникову и продал. Он на ней ездил ещё лет четыреста. Однажды на какой-то заправке за мной встаёт джип. Из него выходит престарелый, но крепкий мужик.

– Шо, – говорит, – не узнаёшь? Селидренников я. У меня теперь автосервис. Если шо, заезжай.

А.Ш.: Вываливаясь из ресторана ВТО (Всероссийского театрального общества) на улицу Горького (ныне Тверская), наша компания садилась в мою ржавую «Победу». Из «стакана» всегда выбегал какой-нибудь дежуривший постовой, который только и ждал, когда пьяная актёрская банда полезет в машину. Но мы нашли способ избегать наказания. Наш друг-скульптор лепил вождей. В его мастерскую в огромном подвале на Таганке страшно было заходить. Идёшь – кругом Ленин, Ленин, Дзержинский, Дзержинский, опять Ленин, Ленин… Он лепил их по заказам разных городов. И у него был бракованный бюст Хрущёва – с отбитым носом. Мои друзья после ресторана набивались на заднее сиденье, а на переднем, рядом с водителем, то есть со мной, стоял этот бюст. Машина трогалась с места, постовой, выбежав из будки, махал полосатой палкой, я резко тормозил около него, и бюст падал вперёд.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – спрашивал я гаишника, водружая Хрущёва на место и показывая на отбитый нос. – Наш скульптор везёт заказ в Кремль!

Испуганный милиционер, не задавая никаких вопросов, отпускал нас.

А.Ш.: Иногда приходилось ездить и по делу. Об одной такой поездке – с Севой Ларионовым и Львом Лосевым – я однажды писал.

Н.Б.: Я вспомнила одну историю, связанную с прекрасным актёром Всеволодом Ларионовым, сыгравшим в фильме «Пятнадцатилетний капитан». У него были жена Галина, тоже актриса Театра имени Ленинского комсомола, и дочка Катя.

Как-то утром дочка одевается, мама смотрит на неё и говорит:

– Катя, ну как ты оделась? На тебе розовый лифчик и голубые трусики.

– Я иду в институт, потом вернусь домой, раздеваться нигде не буду, никто меня не увидит, – возражает та.

– А вдруг ты попадёшь под трамвай!

А.Ш.: Весёленькая история. Главное – тоже про транспорт.

Н.Б.: Если вспоминать «Победу», то надо сказать, что она была старой и всё время ломалась. Шуре приходилось её постоянно чинить. Когда родился Миша, мы год жили у моих родителей, и их замечательная домработница, родом с Волги, которая говорила, окая, однажды восхитилась:

– Вот ведь как хОрОшО! Шура и не гуляет-то, всё под машинОй лежит!

Н.Б.: Зяма Гердт говорил: «Что такое настоящий друг? Если у меня в 5 утра где-нибудь за городом спустит колесо, я позвоню Шуре. Он примчится и поможет».

А.Ш.: Я в основном чистил карбюраторы, латал текущие радиаторы и замазывал пробитые бездорожьем бензобаки.

А.Ш.: Раньше, когда масло текло из всех машин, отъезжая, смотрели размер лужи на асфальте: имеет смысл доливать или так можно ехать.

М.Ш.: В эпоху дефицита сфера обслуживания и все её представители – продавцы, автослесари, заправщицы – были неприкасаемы. Перед ними заискивали, с ними старались подружиться, и они милостиво принимали всеобщее поклонение.

А.Ш.: Когда мы продавали нашу «Победу», то общий эмоциональный накал был настолько силён, что Миша поцеловал на прощание руль.

М.Ш.: Давайте вспомним, у кого из известных актёров в советские времена были иномарки – Высоцкий, Никулин, Миронов…

А.Ш.: Ещё у знаменитого артиста балета Мариса Лиепы машина была в виде стеклянной капсулы. Останавливался город, когда он проезжал. Ничего – от носков до машины – не могло у него быть хуже, чем у кого-то. На телевидении мы вместе гримировались для участия в бенефисе Людмилы Гурченко. Меня чем-то мазали, Армена Джигарханяна тоже чем-то, а у Лиепы был собственный несессер от «Диора» со своими кисточками и пудрой.

М.Ш.: Помню, как Владимир Высоцкий где-то под Ленинградом стоял и разговаривал с моими родителями. Мне тогда было лет двенадцать, и я слушал разговор взрослых не потому, что говорил Высоцкий, а потому, что меня заинтересовала история. Он сказал, что доехал из Москвы за пять часов. Думаю: ни фига себе! Видимо, примерно такая же эмоция была и у моего папы.

– Я шёл 160, – продолжил Высоцкий. – Где-то под Новгородом меня тормознули гаишники. Подбегают (уже давно пасли мою машину) и тут узнают меня. Я говорю им: «Что вы наделали?!» – «А что?» – «Я же только разогнался – мне надо было развить скорость, чтобы взлететь!»

Они опешили, извинились и отпустили его.

А.Ш.: У Высоцкого была – жуткое слово – харизма. Я раньше не мог понять, что это такое. Теперь понимаю: вот у него харизма. Если Визбор обволакивал, то Высоцкий был танком. Мы друг друга раздражали. Конечно, меня раздражало, что он быстрее меня доезжал до Ленинграда. Этот его рассказ, как он домчался, я помню. Его раздражало другое. Мы абсолютно разные животные. Говоря сегодняшним языком, он был совершенно антитусовочным. Я же занимался капустниками: по молодости мы во всех так называемых домах интеллигенции (Доме актёра, Доме журналиста, Центральном доме работников искусств…), гуляя, пия и шутя, обслуживали богему, что тогда было значительно симпатичнее и у́же, чем теперь, тем не менее всё это истоки сегодняшних тусовок. Однажды в Доме кино на каком-то большом празднике все, и мы в том числе, по поводу чего-то с бешеным успехом шутили. А за кулисами стоял и ждал своего выхода Владимир Семёнович, которого туда всё-таки заманили. Когда я, отшутив, ушёл за кулисы, он мне говорит: «Слушай, Шурка, а тебе не осто…ла эта смелость для узкого круга?» После чего вышел и спел свою новую песню. Величие Высоцкого в том, что он никогда не опускался до ощущения кухни. На кухнях его слушали, а существовал он во вселенском масштабе. По своему темпераменту, гражданственности и таланту он не мог замыкаться в кухне и домах интеллигенции.

М.Ш.: Я помню, как в дни прощания с Высоцким я ехал на такси. И старый таксист сказал: «Таких похорон Россия не видела со времён смерти Есенина». Потом подумал и добавил: «И больше не увидит».

А.Ш.: А с Юрием Владимировичем Никулиным мы общались последний раз примерно за месяц до его смерти. Гриша Горин написал для нас с Державиным пьесу, и мы в Театре сатиры выпускали спектакль «Счастливцев-Несчастливцев». Мы играли двух актёров и во втором акте на какой-то халтуре должны были выезжать на театральных лошадках. Когда-то это был известный цирковой номер совсем ещё молодых Юрия Никулина и Михаила Шуйдина. Для нашего спектакля никто не мог сделать этих лошадок. Бутафоры не знали, как. Я – к Юре.

– Секрет утерян, – говорит он.

– А где делали?

– В мастерских Театра Станиславского и Немировича-Данченко. Мастера умерли, лошадок продали. Могу тебе только плёночку показать и нарисовать каркасик.

Поговорили, и он пропал. Думаю: забыл. И вдруг в театр приходит кассета с запиской: «Дорогой Шура, вот – к премьере. Дарю тебе эту клоунаду. Приду на спектакль». И дальше его рукой нарисован проволочный скелет этих несчастных лошадок. При его огромной нагрузке он всё помнил.

Н.Б.: Некоторые выпуски программы Никулина «Клуб “Белый попугай”» снимались недалеко от нашей дачи, на берегу Истры, и Шура несколько раз в них участвовал.

А.Ш.: Когда начиналась вся эта история с «Белым попугаем», на телевидении ещё нельзя было ничего настоящего: ни еды, ни выпивки. Это были первые попытки на съёмках программы пить водку под уху. И с экрана попахивало настоящим. Там царствовали Юра Никулин и Гриша Горин.

Гриша шепелявил и очень стеснялся своей шепелявости. Обижался, когда ему на это указывали.

Я ему говорил:

– Гриша, ну зачем же ты в текстах для себя пишешь «с Сосковцом»?

Он звонил Мишке Державину:

– Мисань, привет!

– Здорово, Гриш!

– А как ты меня узнал?

Я торчал на «Белом попугае», напившись и наевшись ухи, курил и делал вид. Потому что анекдотов я не помню. Юра сидел рядом, тихонько спрашивал:

– Ты чего не рассказываешь?

– Ничего не помню.

И пока другие говорили, он наклонялся ко мне и шептал на ухо анекдот.

Тогда я подключался:

– Вот тут я вспомнил…

Он суфлировал мне.

Уникальность Юрия Владимировича, помимо всего прочего, – в титаническом серьёзе при рассказывании анекдотов и во время розыгрышей. Серьёз не деланый, а органичный. Как-то перед съёмкой очередного «Попугая» он говорит Державину:

– Миш, слушай, тут анекдот один, я хочу с тобой посоветоваться. Что-то он не очень, по-моему. Жена посылает мужа купить батон. Тот покупает и, возвращаясь, около дома падает. Батон оказывается в луже. Он приходит домой, протягивает его жене. Она недовольна: «Я же просила белый хлеб». Он говорит: «А я люблю черный». Ну как?

– Да так себе.

– Я тоже чувствую, что не очень. А вот если такой? В купе поезда сидит мужик, курит сигару, а напротив – дама с маленькой собачонкой. Дама обращается к нему: «Умоляю, собака не выносит табачного дыма вообще, а сигарного особенно». Тот продолжает курить. «Я вас прошу – перестаньте!» Никакой реакции. Она выхватывает сигару и швыряет в окно. Мужик хватает собачонку и тоже выбрасывает в окно. Крик, шум, гам, стоп-кран. Все высовываются: бежит по перрону собачка, а во рту у неё батон из первого анекдота.

Это он советовался с Мишкой, рассказывать или нет.

М.Ш.: В гаражах всегда рассказывали анекдоты. И в нашем YouTube-«Гараже» мы тоже иногда их вспоминаем.

М.Ш.: Как-то раз я ходил выбирать собаку в компании ветеринара, который изучал у щенков какие-то неведомые простым смертным «вторичные признаки». Процесс напомнил мне покупку машины при советской власти, когда в очереди стояли годами, а потом наступал наконец критический момент и надо было идти выбирать. Знающие люди брали с собой «на дело» какого-нибудь знакомого автомеханика. Он честно отрабатывал своё, для чего залезал машине под капот и что-то рассматривал. Но при покупке новой машины это практически бессмысленно. Ну что там можно было увидеть? Болезни машин, как известно, выявляются примерно месяца через два активной эксплуатации. Бывают машины удачные, а бывают не очень, но определить дефекты под слоем новой краски невозможно. Максимум, на что мог указать знаток, это: «О, смотри, у неё не горит подфарник!» Да ну и что! Может, во всём остальном это лучшая машина конвейера. А ты её из-за какой-то лампочки не возьмёшь. То же и со щенками. Поверхностный осмотр, в том числе и с участием ветеринара, поможет вам выявить, что у собаки, допустим, три ноги. Или пять. Или лишнее ухо. На этом эффективность заканчивается. Остальное – в процессе эксплуатации.

А.Ш.: В моей жизни после «Победы» были три 21-е «Волги» (все старые), две 24-е, «Жигулей» немерено, затем пошли иномарки. Свои первые автомобили я знал буквально наизусть, даже разговаривал с ними.

А.Ш.: Избавиться от старой машины оказывалось не легче, чем купить новую. В смысле – тоже старую, но для тебя новую.

М.Ш.: Мой первый автомобиль – «Жигули» – появился у меня, когда я, ещё будучи студентом, женился. Я был одним из немногих, кто приезжал в Театральное училище имени Щукина на машине. Один мой однокурсник купил горбатый «Запорожец». Однажды он припарковался, уперевшись мне сзади в бампер, – специально, чтобы я не мог выехать. Мне надо было уезжать, и я попросил куривших поблизости первокурсников помочь оттащить его автомобиль. И мы, человек семь, как пушинку подняли «Запорожец» и поставили в сторону. Рядом с училищем строили какое-то здание с широкими пролётами, у забора которого мы и припарковались.

– А давайте занесём его наверх, – предложил я.

Все воодушевились, прибежало ещё человек десять, и в секунду мы подняли эту консервную банку. Поставили её прямо над училищем и, поскольку она ещё и открылась, даже включили габариты. Потом мне рассказывали, как приятель метался по двору, пока ему кто-то не подсказал:

– А ты наверх не пробовал смотреть?

И он увидел свой «Запорожец», светящийся огнями, на третьем этаже. Студентам, которые с удовольствием занесли машину наверх, тащить её вниз совершенно не хотелось. Так что спуск стоил приятелю приличного количества бутылок пива.

М.Ш.: Потом я несколько раз менял «Жигули». И всегда они доставались мне по блату. Семь лет я работал в «Сатириконе», и всё это время стоял вторым в очереди на приобретение машины. За семь лет не сдвинулся ни на шаг. Наконец наступила перестройка. В 1987 году вдруг прошёл слух, что через торговые отделы райисполкомов распределяют машины. Я приезжаю в исполком района, в котором находится театр, и, понимая, что меня пошлют, начинаю со скандала.

– Где машины? Чем вы тут занимаетесь?!

– А вам какую? – неожиданно спрашивает чиновница.

– Какая разница, какую?! – уже не могу остановиться и не снижаю напора. – Мне машина нужна! Это ваша работа!

– Ну всё-таки? – не сдаётся и она.

– «Жигули»!

– «Шестёрка» устроит?

– Что угодно устроит!

– Да что вы кипятитесь? Вам сколько нужно?

Этот вопрос поверг меня в шок.

– Вы же для театра? – уточняет она.

– Да, – говорю в растерянности. – А когда нужно дать ответ?

– Чем быстрее, тем лучше. Пока машины есть.

Прибегаю в театр и вешаю объявление: «Желающие приобрести автомобиль «Жигули» шестой модели обращайтесь к Ширвиндту». На меня смотрели как на больного. В итоге откликнулся только один человек. На следующий день я принёс в исполком список из двух фамилий. Через три дня мы купили две машины по заводской цене и торжественно приехали в театр. На другой день в списке было около 100 фамилий, и я пришёл в исполком.

– Какой торговый отдел? – спросили меня удивлённо.

– Да я вот тут машину купил…

– Какую машину?

Всё исчезло! Это были мои последние «Жигули».

Михаил Ширвиндт

В советские годы театры дружили с заводами и фабриками (это называлось содружеством искусства и труда), что давало возможность актёрам приобрести какой-нибудь дефицит, выпускаемый на этих производствах: холодильники, телевизоры, автомобили… Руководство театра «Современник» нашло способ приблизиться к конвейеру с вожделенными «Жигулями».

Я работал в театре «Современник» монтировщиком декораций после отчисления меня из Театрального училища имени Щукина за то, что мы с друзьями 7 ноября 1977 года, в день 60-летия Октябрьской революции, сняли флаги с ворот архитектурного института. Одним из спектаклей в то время была «Погода на завтра». Пьесу специально для «Современника» написал Михаил Шатров. Это был стандартный, обязательный для всех театров спектакль на производственную тему. Речь в нём шла о первых годах ВАЗа. Драматичные и острые конфликты хорошего с отличным, неожиданные повороты: нелётная погода задерживает самолёт с необходимыми шинами, простаивает с утра бригада Риммы Соболевой – у неё кончились прокладки (нет, скорее уплотнители), и прочие увлекательные коллизии тем не менее не вписали эту нетленку в золотой фонд «Современника».

Шёл этот спектакль крайне редко – за год моей работы, кажется, только один раз. Почему я о нём рассказываю? А потому что в финале на сцену выезжал выстраданный и, несмотря ни на что, собранный сверкающий автомобиль «Жигули» (аплодисменты). Всё остальное время машина стояла в углу сцены, накрытая тентом. И вот как-то меня попросили подготовить её к выкату: снять чехол, проверить давление в шинах, протереть кузов и так далее, для чего мне выдали хранящийся в сейфе ключ от двери. Управившись со всем этим за десять минут, я сбегал к метро, в мастерской металлоремонта изготовил себе дубликат ключа, вернулся и сдал оригинал на хранение. Зачем? Я хотел угнать автомобиль? Просто покататься? Нет. У машины даже не было двигателя – только кузов и сиденья. Вот об этих самых сиденьях я и мечтал!

Что делают молодые люди на сиденьях стоящих авто? Вы, наверное, вспомните старые голливудские фильмы: кинотеатр под открытым небом, парочки сидят на заднем сиденье с попкорном, а дальше – затемнение, страстные вздохи… Нет! Нормальные молодые люди на сиденьях спят!

Работа монтировщика в «Современнике» была очень высокооплачиваемой, на нас проверяли какой-то «хозрасчёт», иногда я зарабатывал в месяц больше Олега Табакова! Правда, тут ключевое слово «зарабатывал»: нас, рабочих сцены, было восемь человек, и мы действительно пахали с 7 утра до 11 вечера без выходных. А я, не утратив дружеских связей в театральном училище и обладая неслыханными деньгами, после работы по инерции бросался в пучину богемы (у Пуччини есть опера «Богема», надо переслушать).

В итоге на сон времени не оставалось. Не высыпался не только я, прожигатель жизни. Мои коллеги-монтировщики тоже засыпали на ходу. Ведь после 15–16 часов, проведённых на работе, надо ещё как-то жить. Словом, любой перерыв, любая заминка использовались нами для глубокого сна. Спали стоя, спали на креслах в нашей подсобке, спали среди декораций – везде! Теперь понимаете смысл моей авантюры с ключом от «Жигулей»? Да, я устроил себе царское ложе! Я разложил все сиденья, открыл окна для вентиляции и для того, чтобы слышать команды руководителей, потом упёр из цеха мягких декораций восьмиметровую бархатную кулису, выстелил ею весь салон, и началась новая райская жизнь! Главное было не «спалиться», проскальзывая под тент и хлопая дверцей, но ставка была слишком высока, и я справился. Кайф длился, наверное, полгода, пока… (нет, лучше сказать «как вдруг») как вдруг в театр нагрянула милиция. С собакой! Все в панике. Что случилось? Кого убили? Оказывается, проходила плановая рутинная инвентаризация (и вот опять), как вдруг обнаружилась пропажа одной бархатной кулисы!

Утаскивая к себе в нору эту злосчастную кулису, я ведь её как бы не крал, я её просто взял на время (наверное, так говорят все злоумышленники), а тут собака! Мне как-то не пришло в голову, что эта 8×3 метра двухсторонняя штуковина сделана из роскошного дорогущего бархата! Страшные минуты я пережил, когда собака проходила мимо, подозрительно косясь на меня.

Не знаю, чем закончилась эта история и закончилась ли она вообще. Вскоре я уволился из театра, так что, если «жигуль» до сих пор стоит в углу сцены и если дотошный Володя Машков найдёт в нём истлевшую бархатную кулису, прошу вас, не выдавайте меня – кто знает, какой срок давности в делах по чёрному бархату.

М.Ш.: Папин день рождения – это разгар театрального межсезонья, то есть отпуска, и по древнейшей традиции отмечание чаще всего происходило где-нибудь на рыбалке. Думаю, что в семейном автомобилизме самое большое количество километрочасов, проведённых за рулём, приходится именно на эти путешествия.

По мере роста благосостояния менялись качество автомобилей и условия проживания. Со старых «Побед» и разваливающихся «Волг», кровью добытых «Жигулей» пересаживались на сильно потрёпанные джипообразные иномарки и, как апофеоз, внедорожники более-менее свежие. То же и с жильём: палатка, угол в деревенской мазанке, мазанка целиком, полупансионат-полубарак и, наконец и навсегда, Валдай. Неизменной оставалась все годы атмосфера: друзья, алкоголь, рыба и дети (думаю, что приоритеты я расставил в правильном порядке). Хотя дети менялись. Сначала на внуков, потом на правнуков. Остальное – незыблемо!

Кстати, интересно было бы подсчитать, сколько мест и сколько раз родители посетили за 90 лет, сколько друзей и детей участвовало в рыбацких оргиях.

Когда я работал телеведущим, у меня частенько брали интервью. Самый противный вопрос, который всегда задавали журналисты: «Можете рассказать какой-нибудь забавный случай на съёмочной площадке?» В ту же секунду ты становился злым и тупым. Не мог вспомнить вообще ничего. Это как если сказать: «Быстро расскажите смешной анекдот!» Так вот, дорогие родители, вспомните забавные случаи из ваших авторыбных путешествий.

А.Ш.: Вообще, молодость вспоминать не нужно, потому что либо захочется ещё, что немыслимо, либо подумаешь, как плохо живёшь. Вспоминать нужно друзей и счастье, если оно было.

Порой нарываешься на людей, которые просят:

– Я так хочу порыбачить, возьми меня с собой.

– Ты же не усидишь.

– Да что ты!

Приезжаем. Он сидит минут двадцать, потом вижу – ёрзает, дальше начинает ныть:

– Может, будем сматывать удочки?

Надо ездить на рыбалку с тем, кто сел и сидит. Иногда разве что крикнет:

– Ну чего?

– Ничего.

– И у меня ничего.

Вот и вся интеллектуальная беседа в течение трёх часов. С Державиным у нас это получалось.

Н.Б.: Я помню, как мы с Мишей Державиным и его тогдашней женой Ниной Будённой отдыхали в Литве в гостевом домике лесничего на берегу озера. Принимающую сторону предупредили, что приедет дочь маршала Будённого, надо встретить достойно. Лето было холодным, мы ходили в свитерах и куртках. Мужья рыбачили. Шура, как всегда, если не клюёт, засыпал. И как-то, когда он задремал, у него изо рта выпала в ледяную воду озера трубка. Маша, дочка Державина и Будённой, нырнула за ней прямо в одежде. На следующий день Миша сделал для Шуры приспособление на шею с зажимом, не дававшим трубке упасть.

Мы с Ниной заранее договорились, что еду готовим вместе, но посуду мою я, а она за это чистит рыбу. Когда мы уезжали, хозяин с женой устроили нам прощальный ужин, на котором признались, что всё время гадали, кто же из нас с Ниной дочка Будённого.

– Мы поняли: это вы, – показали они на меня.

– Как же вы высчитали? – поинтересовалась я.

– Она всё время в холод сидела у воды и чистила рыбу, а вы были дома в тепле.

А.Ш.: Когда сейчас показывают рыбалку за рубежом, где-нибудь в Австралии, там здоровые мужики поймают стокилограммовую рыбу, поздравят друг друга с уловом, потом вынут у неё изо рта блесну, поцелуют рыбу взасос и под аплодисменты выпустят обратно в воду размножаться. Мы до такого извращения не доходили.

Н.Б.: А мы с женой Миши Державина доходили. Уже с другой женой – Роксаной Бабаян. Поехали мы – Миша, Роксана, Вилий Горемыкин, я с Шурой, наш шестилетний внук Андрюша и собака Степан – в Астраханскую область на речку Ахтуба, славившуюся изобилием рыбы. Когда поняли, что засветло до Астрахани уже не доберёмся, стали искать ночлег.

– Вон – река, там и заночуете, – сказали нам в каком-то селе.

К реке подъехали уже в темноте. Видим: горят костры, множество рыбаков. Поставили около них машины и легли спать. Утром проснулись – никого. И только потом узнали, что это были браконьеры, ловившие, несмотря на запрет, осетров, и бывали случаи, когда они убивали случайных свидетелей.

Мы ехали по приглашению местных властей. Я взяла с собой маленький телевизор – вдруг там нет, а Роксана – электробигуди. В Астрахани нас встретили и, прежде чем доставить на Ахтубу, завезли на какой-то склад – забрать палатки, раскладушки и матрасы. Что насторожило. И не зря. Привезли нас в абсолютную пустыню, где росло одно дерево у реки и стоял верблюд.

– Располагайтесь, – гостеприимно сказали нам.

Рыбы там действительно водилось много, мы не успевали её съесть – холодильника-то не было. Поэтому, когда нам с Роксаной приносили улов, мы ту рыбу, что была ещё жива, потихоньку выпускали в реку.

А.Ш.: Тогда в стране шла антиалкогольная кампания. Перед поездкой мой друг Вилий Горемыкин заперся у себя на даче в Жуковке и две недели гнал самогон. Нагнал десятилитровую канистру чистейшего 90-градусного самогона. Мы приехали на «Волге», а Державины на «Ниве». В то время проблемой было достать не только водку, но и бензин. Все канистры стояли в ряд в багажнике «Нивы». Через несколько дней, лёжа в палатке, мы почувствовали запах спирта и увидели, как, мурлыча какую-то мелодию, Мишка с канистрой в руках заполняет бензобак. Он вылил туда 9 литров спирта! Перед тем как его убить, мы спросили:

– Бак был пустой?

– Абсолютно! – заверил он.

Мы поддомкратили «Ниву». С собой у нас был непонятно для чего привезённый не только телевизор, но и огромный таз, и мы слили в него из бака 9 литров жидкости. Взяли марлю, разложили ковёр из листьев и марганцовки. Чего только не делали! Пить это было невозможно. Пришлось вылить. Ничего трагичнее за 90 лет моей жизни у меня не случалось.

Н.Б.: Ещё до этой истории, когда местные власти привезли нас на берег, мы им за знакомство налили в стаканы спирта из канистры. И поступили опрометчиво. Они повадились нас навещать. И мы, завидев на горизонте пыль от автомобиля, просто убегали. Правда, надо отдать им должное, приезжали они не с пустыми руками. Привозили трёхлитровые банки с чёрной икрой и огромных осетров, запрет на отлов которых властей, видимо, не касался. Особенно подружились мы с начальником колонии для несовершеннолетних, рассказывавшим нам о своих подопечных. Один мальчик, говорил он, «спермапед». Мы не сразу сообразили, что он «спёр мопед». Когда поняли, так его и прозвали. Спермапед потом и в Москву к нам приезжал с вяленой рыбой.

Купание было отличным. Внук Андрюша, которого мы всегда брали с собой в поездки, вбегал в реку спиной и, падая в воду, почему-то кричал: «Падает мадам!» Внук уже профессор, но до сих пор, когда мы встречаемся с Роксаной, она спрашивает: «Как там “Падает мадам”?»

В домашнем архиве сохранилось моё письмо того времени родителям в Москву.

Н.Б.: Дважды мы проводили отпуск с Державиными на Ладоге под Сортавалой, в Доме творчества композиторов. Домики там располагались далеко друг от друга, чтобы не была слышна мелодия сочиняющего по соседству маэстро и её случайно не украли. Столовая находилась в двухэтажном здании, которое все называли дачей Маннергейма. В центре обеденного зала размещалась шахта с подъёмником, доставлявшим из кухни этажом ниже тарелки с едой. Официантки кричали вниз, какие блюда заказаны. Одна из них была влюблена в Державина.

– Три котлеты с капустой, два биточка в кляре, зразы с макаронами, – орала она в шахту, а потом прибавляла тихим, ласковым голосом: – И бифштекс с пюре для Мишеньки.

Из бардачка Александра Ширвиндта

Когда Лёня Дербенёв приехал в Сортавалу на полностью экипированной рыболовными принадлежностями 21-й «Волге» с вездеходными колёсами, мы не были знакомы. Знаком он был с Державиным. Как с рыбаком и русским парнем. Меня он не считал ни тем ни другим и демонстративно общался только с Мишкой. Это продолжалось довольно долго, пока однажды в страшную грозу мы не поехали рыбачить за пять километров в рекомендованное место. Лёня был за рулём, Мишка на переднем сиденье, я, как всегда, сзади. На очередном глиняном склизком подъёме Дербенёв, несмотря на вездеходную резину, ни с пятой, ни с шестой попытки не смог подняться. Матерясь, он сползал назад. После шестой попытки я – естественно, через Державина, а не напрямую – попросил Дербенёва пустить меня за руль, чтобы я мог въехать на вершину. Он презрительно фыркнул, ещё пару раз попытался въехать, вышел из машины, хлопнул дверцей и сказал: «Ну пробуй, б…». А я как старый автомобилист знал один секрет преодоления склизких подъёмов заднеприводными автомобилями. Сев за руль, я развернулся и задом тихонечко въехал. С тех пор мы были друзьями.

Александр Ширвиндт, «Опережая некролог»

Александр Ширвиндт

Миша Державин был человеком лёгким. А я противный, и раздражение исходило в основном от меня. Он был не в меру покладистым, антиконфликтным, что меня и раздражало (а его не раздражало, что я раздражительный).

При этом, как только мерещилась опасность, он не трусил, но линял.

Мы обменивались с Ленинградом «капустными» бригадами. Ленинградские актёры приезжали сюда, а мы с капустниками шастали туда. В их сборной под руководством Александра Белинского были, в частности, Сергей Юрский, Кирилл Лавров, Зинаида Шарко. Помню такой драматургический ход. Идёт капустник, вдруг бархатный голос объявляет: «Дорогие друзья, 10 апреля в Мариинском театре состоится премьера оперы “Два капитана”. Спешите в кассу». Дальше – опять капустный номер. Вдруг снова голос, уже более настороженный: «Друзья, 10 апреля в Мариинском театре состоится премьера оперы “Два капитана”. Билеты продаются в кассе театра, киосках “Союзпечати”, кассах “Аэрофлота” и железнодорожных кассах». Опять идут номера. Потом: «Товарищи! 10 апреля в Мариинском театре состоится премьера оперы “Два капитана”. Принимаются коллективные заявки, для инвалидов Великой Отечественной войны вход бесплатный». И ещё через некоторое время: «Товарищи! 10 апреля в Мариинском театре состоится премьера оперы “Два капитана”. В театре организована комната матери и ребёнка. В фойе – танцы под духовой оркестр. Во время действия оперы танцы в фойе не прекращаются».

Потом это «капустное» движение как-то стихло – постарели, распались. И вот мы с Театром сатиры должны были ехать на гастроли в Ленинград, и Александр Белинский предложил: «Надо устроить встречу во Дворце искусств». Я ему сказал, что у нас уже ничего нет. Но Сашка был настырный и настаивал:

– Вас хотят видеть, вас любят. Просто посидим в узком кругу, потреплемся.

И уломал. Мы – Державин, Миронов и я – пошли во Дворец искусств потрепаться. Приходим и видим полный зал народу. В первом ряду – Георгий Товстоногов, Аркадий Райкин – весь цвет.

– Саша, а что мы должны делать? – спрашиваем мы его.

– Что-нибудь сделаете. Вы же артисты.

Мы стоим за кулисами: я, за мной Державин и за ним Миронов. Сашка объявляет нас. Мы выходим на сцену. Я оборачиваюсь: мы – вдвоём с Мироновым. Державин улетел!

Зато он не упускал возможности разыграть кого-нибудь на сцене. Наверху в Театре сатиры, где сейчас малая сцена, был большой репетиционный зал, и там мощным составом репетировали «Вишнёвый сад» в постановке Валентина Плучека. У Шарлотты Ивановны, гувернантки, – её играла Ольга Аросева – была маленькая полудрессированная болонка. И когда уже надо было уходить со сцены, бросая вишнёвый сад, должен был остаться один лакей Фирс (Георгий Менглет). Мишка Державин (конторщик Епиходов) с другой стороны сцены держал в руках сосиску. Все покидают сад, а болонка тащит за собой на поводке Шарлотту в противоположную сторону, к сосиске. Пауза. И Мишка говорит:

– Тяжело сука с поместьем расстаётся.

Мы много с ним выступали. Обычно выходили в смокингах или концертных костюмах. Как-то приехали в Израиль, Мишка открывает кофр и обнаруживает, что забыл положить брюки. Извиняясь, он вышел к публике в смокинге и жёваных бежевых штанах. На следующее утро на пляже вижу – идёт Мишка. В этой жвачке.

– О! Ты в концертных!

Мишка обожал, чтобы его узнавали. Говорят: «Быть знаменитым некрасиво». Все делают трагическое лицо и кивают. И врут. Очень даже красиво. Пастернак… Ну хорошо – ну ошибся. Гении тоже ошибаются.

Мишка жил на Арбате, выходил на него и, как сеятель, раздавал календарики со своим изображением. А у Толи Папанова, наоборот, были пластмассовые чёрные очки за 1 рубль 40 копеек, закрывавшие пол-лица, и натянутая на лоб кепка, чтобы не узнали. Толя ездил на «Волге», а машины тогда были буквально у единиц. Он отъезжал от дома у Никитских Ворот, оставлял машину на углу Малой Бронной и Большой Садовой и дальше шёл пешком в Театр сатиры. Ему было неловко, что он на автомобиле, а кругом ходит несчастный народ.

Нас с Мишкой порой путали. Много лет назад мы были на гастролях в Сочи. Два мужика с семьями схватили меня на улице.

– Ваша фамилия Державин?

– Да, – говорю.

– Можно с вами сфотографироваться?

Они все цепляются за меня. У них фотоаппарат из тех, что тогда были популярны, – «Параноид», сразу же выплёвывавший снимок.

– Товарищ, – окликают какого-то прохожего, – на минуточку! Пожалуйста, снимите нас.

Тот кивает, вешает на шею их аппарат.

– Чуть плотнее, – говорит. – Вот так хорошо. Улыбочка!

Фьють – и его нет! Он рванул с этим «Параноидом». А мужики с семьями так и остались стоять группой, не снявшись с Державиным.

Ещё никто не мог понять, Бабаян моя жена или Державина. Надоедало это до такой степени, что хотелось сказать: «Да наша общая! Отстаньте, ради бога!» Роксана всегда была талантливее, умнее, красивее и моложе нас. Миша в последние годы тяжело болел, и она так скрупулёзно занималась его здоровьем, что этот пример можно вносить в какие-нибудь учебники взаимоотношений.

На прощании с Мишей в Театре сатиры я сказал:

– Сейчас время поисков рекордов – с допингом или без, жажда проникнуть в Книгу рекордов Гиннесса. Безумствующие, затаив дыхание, на полчаса опускаются на дно без скафандров, жрут пельмени цистернами… Обидно, что возможности уходят. Но я думаю, 72 года нашей с Мишей безоблачной, чистой, творческой дружбы – это достойно какой-то записи. 72 года – некруглая дата, но большая. Если сейчас опомнятся, куда-то нас с этим рекордом внесут или сделают очередную бессмысленную бляху, то я эту медаль получу и тебе принесу. До скорого, любимый!

А.Ш.: У меня есть полное собрание сочинений Чехова. Последний, толстый том – переписка. Сегодня никто не пишет писем – шлют сообщения в мессенджерах. Вообще сейчас ритм другой. Никто не останавливается. Спросят, как дела, и, не слушая ответа, бегут дальше. А прежде смысл существования был в общении с друзьями. Игорь Кваша, Гриша Горин и Андрюша Миронов после спектакля или какой-то нашей встречи приходили домой, звонили друг другу и ещё часа два разговаривали. Им не хватало, они не наговорились.

Можно приобрести сослуживца, собутыльника, соавтора, соседа – очень много «со-». Друзья с годами не приобретаются, а только уходят.

Мои родители дружили с родителями Андрюши Миронова. Мы с ним тоже стали друзьями, потом партнёрами, потом сорежиссёрами. Прошли все этапы творческо-дружеских взаимоотношений. Мы много ездили – и с концертами, и на гастроли. Допустим, должны лететь в другой город на творческий вечер. Самолёт в 10 утра. Встречаемся в 8, условно, у Охотного Ряда. Зная, что Андрюша всегда опаздывает, я прихожу в 8:10. Он появляется в 8:15. В следующий раз опять куда-то едем. Я прихожу на 20 минут позже. Он – на 25.И я сдался.

Н.Б.: Часто в поездки брали с собой и меня. Запомнились гастроли Театра сатиры в Тбилиси. Принимали там необыкновенно. В 8 утра приезжал некий друг и вёз к себе. Завтрак состоял из всякой, какая только возможна, вкусной грузинской еды. Постепенно подходили друзья друга, и завтрак перетекал в обед в соседнем гостеприимном доме. Шуру и Андрюшу Миронова ненадолго отпускали в театр сыграть спектакль, к концу которого уже подъезжала новая группа друзей, чтобы везти ужинать – до двух-трёх часов ночи. А в 8 – снова завтрак. Однажды нас повезли в горы, в Цинандали, на знаменитый винный завод. Сначала – экскурсия, а потом, естественно, застолье. Шашлыки на углях от виноградной лозы делали несколько молчаливых грузинских парней. Когда мы среди винограда сели за стол, молчаливые парни вдруг запели старинные грузинские песни. Это было волшебство!

Во время застолья вдруг прибежал ещё какой-то паренёк – в кожаных курточке и кепочке. Все стали уговаривать его присоединиться к нашей компании, но он сказал, что вырвался ненадолго, в свой перерыв. Оказалось, что рядом, в Телави, шли съёмки «Мимино», и это был Вахтанг Кикабидзе, Буба. Так мы с ним познакомились. Много позже мы встретились в Москве у Гердтов и после застолья повезли его в гостиницу. Я была за рулём, завезла Шуру домой и дальше поехала с Бубой в «Космос», думая: «Ах, как жаль, что меня никто не видит! Ночью, в машине, вдвоём с самим Кикабидзе, в которого влюблены все женщины Советского Союза!»

А.Ш.: Сохранился снимок, на котором мы с Андрюшей, оба в джинсовых куртках, стоим на горе Мтацминда. Потрясающие были тогда гастроли в Тбилиси. Такое шквальное хлебосольство, такие любовь и питьё, которыми нас окружали наши тбилисские друзья, трудно себе представить.

М.Ш.: Я могу себе представить. И спустя годы это продолжалось, когда в Тбилиси приезжал уже я со своими друзьями.

Н.Б.: Ещё мы бывали в Тбилиси у Софико Чиаурели и её мужа Котэ Махарадзе, а они приезжали к нам в Москву. Подружились мы в Одессе, на съемках фильма «Миллион в брачной корзине» Всеволода Шиловского. Муж Софико иногда прилетал в Одессу. И вечерами, после съёмок, устраивались сказочные посиделки. В Софико трудно было не влюбиться. В первый свой приезд Котэ подошёл к Шуре и на ухо сказал: «Если что – убью!»

Через месяц Шура провожал меня с внуком Андрюшей на вокзале. Пассажиры в купе его, естественно, узнали. Каково же было их и наше изумление, когда через сутки он встречал нас на перроне московского вокзала. Оказалось, у него случайно выдался один день без съёмок, и, вместо того чтобы поваляться на пляже, он полетел в Москву встречать нас. Вечером он вернулся в Одессу.

А.Ш.: Раз уж мы стали вспоминать поездки в тогдашние советские республики, то должен сказать, что в южных раньше была особая система подарков. Допустим, богатая свадьба в Ташкенте. Если папа невесты дарил юноше, условно говоря, машину «Волга», то папа жениха дарил девушке бриллиантовое колье. Если папа невесты приглашал, к примеру, Батыра Закирова, то папа жениха, узнав, что в Ташкенте гастролирует Театр сатиры, звал московских артистов. Естественно, за деньги. Андрюша Миронов, Миша Державин и я были на такой свадьбе. Там играл, не останавливаясь, по заказу, оркестрик из пяти человек. Скрипач-капельмейстер маленького роста по имени Яша играл всё мимо нот, но техника была великолепная.

Когда мы доели, допили и уже уходили, Андрюша подошёл к нему и сказал:

– Яша, я вас умоляю – не уезжайте в Израиль.

– Что такое? Я и не собираюсь.

– Поклянитесь, что вы этого не сделаете.

– Да я даже и не думал!

– Но я вас всё-таки прошу. Не уезжайте – вы там умрёте с голоду.

С гастролей в Ташкенте сохранилось моё письмо другу – театральному режиссёру Михаилу Рапопорту. Он со своей женой Миррой Кнушевицкой, как и моя жена, жили тогда на даче в посёлке НИЛ.

А.Ш.: Андрюша Миронов, любивший один монолог, перед нашими концертами просил меня: «Ну прочти, прочти Жванецкого». И я иногда читал. Хотя Жванецкого читать нельзя. Сергей Юрский делал это замечательно, Карцев и Ильченко – феноменально. Сам он читал лучше. Это до сих пор непонятная, неизученная система – Жванецкий. Из жёлтого полувекового портфеля вынималась страшная капуста из подлинников, включалась четвёртая скорость – и получался Жванецкий. Эта моноложность, помноженная на актёрское обаяние и сценический образ (не писательский, а именно сценический), давали такую прелесть. Каким бы сложным ни был Аркадий Исаакович Райкин (а он был очень сложный человек), но то, что он вынул Жванецкого из Одесского порта и поставил посреди Ленинграда рядом с собой, – это были акция и толчок.

Когда нам с Мишей исполнилось по 50 лет, мы сидели у меня дома (хоть давно дружили, виделись редко). Разговоры какие?

– Подожди, когда это было?

– Тридцать лет назад.

– Боже мой! А я-то думал…

Охали и ахали, а утром он мне позвонил и сказал, что по поводу нашего вчерашнего оханья написал монолог. Так как мы охали вместе, я считаю себя соавтором. Это такой огляд на себя людей 50-летнего возраста. Начинается он так: «Если бы я бросил пить…»

Андрей всегда толкал меня прочесть этот монолог в интеллигентных аудиториях.

М.Ш.: История с «ниссанами», купленными папой и Державиным при помощи Жванецкого, имела продолжение. Моя тогдашняя жена не хотела учиться водить машину, считая, что не сможет. Я её всё-таки убедил, и встал вопрос об автомобиле для неё. И тут как раз Роксана Бабаян продавала тот самый Nissan Micra, доставленный с Дальнего Востока. Машина простояла у неё в гараже года три, не проехав практически ни километра.

В общем, купили мы эту машину, но я предложил жене:

– Давай доканывай «Жигули», а я пока поезжу на новой.

Буквально на следующий день у меня были съёмки программы «Дог-шоу», которые проходили недалеко от дома. Я договорился с нашей группой, что по окончании мы на двух машинах поедем ко мне смотреть какой-то важный бой Майка Тайсона. За 150 метров до дома, когда я ехал по главной дороге, со второстепенной, игнорируя знак «стоп», на большой скорости выскакивают «Жигули», и я бью их по касательной так, что им – ничего, лишь стоечка чуть погнулась, а у меня бампер взлетает на уровень лобового стекла! Носа у машины не было вообще. А на моём носу отпечаталась оплётка руля (и след держался ещё неделю). Я вылезаю из машины, вызываю по телефону-автомату ГАИ и бегу домой. Я подумал: «Сейчас приедут гаишники, начнут разбираться, а я почему-то в гриме». Эта история длилась пару лет, было несколько судов, я их все благополучно выиграл, но мне так ни копейки и не заплатили.

А.Ш.: Вспоминал, когда же я был приголублен в семье Гердтов-Правдиных. Видимо, в начале 1960-х. Я пришёл первый раз на улицу Телевидения, где Зяма со своей женой Таней Правдиной тогда жил. Позже я на эту улицу приехал – таким способом, каким прежде не ездил.

А.Ш.: С Зямой было непросто. Будучи человеком темпераментным, он часто не по делу обижался, ошибался в людях, но при такой веерной талантливости – актёрское дарование, необыкновенная музыкальность, бархатный голос, тонкая ирония, фонтанирующее остроумие – можно было простить всё. Он ещё и пьесы писал! Кроме того, Зяма обожал обустраивать своё жилище. В доме были туалетный столик, который он смастерил, и выпиленная им лампа. А в лагерях от Дома учёных Зяма за считаные минуты сколачивал у палаток скамейку и стол.

При Доме учёных было что-то вроде туристического клуба, и все доценты и академики записывались по вкусам в летние лагеря на речках и озёрах где-нибудь на юге или в Прибалтике. И брали с собой нескольких артистов якобы потому, что любят, а на самом деле – чтобы шутили и пели. Мы ездили, кажется, четыре раза: дважды в Прибалтику и по одному разу на Валдай и куда-то под Полтаву. Сами ставили палатки. Можешь не можешь – как поставил, так и живи.

Н.Б.: Нам давали там только палатку и раскладушку с постельным бельём. И три раза в день кормили. Сначала в этих лагерях удалось прописаться Зяме Гердту и Булату Окуджаве. Постепенно они протащили туда ещё несколько человек, в том числе и нас. А мы потом уже брали с собой и Державиных. Из нашей компании по праву, как учёные, там находились только физики Серёжа и Таня Никитины.

А.Ш.: Каждый день в столовке дежурили по двое отдыхающих – подметали пол, накрывали столы, подавали еду и так далее. Нам с Зямочкой выдавали фартуки, и нужно было резать хлеб и орать на всех, чтобы убирали за собой. По вечерам все частенько собирались у костра и пели песни. И даже Булат, который делал вид, что терпеть этого не может, пел. А Зяма читал стихи.

Н.Б.: Однажды мы с Зямой и его женой Таней поехали в Латвию на глубоководное озеро Свенте. Было довольно холодно, влезать в озеро никто даже и не пытался. Учёные весь день резались в карты. Таня, которая командовала всей нашей жизнью, объявила:

– Всё! Утром купаемся в озере. Никаких выпиваний, только лес и рыбалка.

По утрам к этому озеру вообще страшно было приблизиться, но нам приходилось в нём мыться. Через несколько дней наших мучений Таню, переводчика с арабского языка, вызвали в Москву по работе. Мы поехали провожать её в аэропорт. Убедившись, что Таня улетела, мы заехали в магазин, накупили разных напитков, и началась у нас прекрасная жизнь: выпивали, играли в карты. К озеру мы не подошли больше ни разу – ходили грязными, но счастливыми. Сохранилось моё письмо того времени домой.

Н.Б.: У меня была закадычная подружка – Элик, Эльдар Рязанов. Он меня называл Татуся. Как-то в Доме литераторов проводился его вечер, и он сказал, что оставит мне на входе билет. Шура играл спектакль, поэтому я собиралась пойти одна.

Пришла и говорю на контроле:

– Должен быть билет на фамилию Белоусова.

– Нет ничего.

– Может, на фамилию Ширвиндт?

– Тоже нет.

Искали, искали и наконец нашли. На билете было написано: «Татусе».

А.Ш.: Мне он писал тоже нежно. Недавно нашёл у себя его поздравление с 50-летием, которое мы отмечали врозь, потому что я был где-то на съёмках:

На другой день рождения Рязанов подарил мне огромный градусник с цветочками и надписью: «У природы нет плохой погоды», который ничего не показывал.

– Что это за градусник? – спросил я.

– Какие стихи, такой и градусник.

А я к одному из дней рождения Рязанова написал:

М.Ш.: Надо объяснить, чем знаменит балкон. Хоть наша квартира в доме на Котельнической набережной находится не в самом престижном, центральном корпусе, но зато у нас есть роскошный балкон, выходящий на Москву-реку, 30 квадратных метров. Его образует гранитный бордюр, который идёт по третьему этажу всего дома. На этом балконе я рос: играл в хоккей, учился кататься на мопеде.

А.Ш.: В жуткую погоду, когда выгуливать собак не хотелось, мы их выпускали на наш большой балкон, извините, срать и другое.

М.Ш.: А что – другое?

А.Ш.: Пысать. Наталия Николаевна потом шлангом всё смывала.

М.Ш.: А зимой, когда какашки оставались на снегу, она их сначала подмораживала.

А.Ш.: Да, а потом выкалывала из льдины ломом, и я спускал их в унитаз.

Н.Б.: Летом, в жару, из этого шланга на балконе холодной водой обливались мы и наши гости.

М.Ш.: На этом балконе чего только не происходило! Столько мероприятий, выпиваний и просто посиделок. На балконе помещалось… Сколько?

А.Ш.: Ну, человек пятьдесят. А когда кулуарно, ставился стол и натягивался тент, чтобы с верхних этажей не сыпались окурки и презервативы.

Н.Б.: Все летние тусовки заканчивались у нас на балконе. К примеру, премьера спектакля. Успех, фуршет, звучит знаменитая фраза Марка Захарова, которую он произносил, когда жёны актёров были уже без сил и мечтали добраться до дома и лечь спать: «Глупо было бы расставаться». Собрав всё недопитое и недоеденное, мы большой компанией едем на Ленинские (теперь Воробьёвы) горы, и даже Плучек с женой присоединяются. Ночь, жарко, спускаемся к воде. И вдруг из-за поворота выплывает сухогруз с актёрской фамилией на борту – «Ефремов». Мы кричим, машем руками. И он причаливает! Выясняется, сухогруз отвёз кому-то песок и возвращается за очередной порцией. Мы угощаем счастливую команду и дальше уже плывём на «Ефремове» к нашему дому…

А.Ш.: Не плывем, а идём. На кораблях ходят. Много лет назад мы отдыхали в Доме творчества «Актёр» в Ялте. Тогда только-только начались круизы по Чёрному морю, и прошёл слух, что на кораблях есть бар, где дают орешки, пепси-колу и даже – что вообще немыслимо – виски. А наша компания сидела на берегу с чебуреками и сивухой. И вдруг мы узнаём, что Иосиф Кобзон идёт на таком корабле из Батуми в Ялту. С нами отдыхал один известный композитор, не буду называть его фамилию. Они с Кобзоном были врагами – поссорились на всю жизнь и не разговаривали.

Когда Иосиф появился, мы стали ныть, чтобы он взял нас на корабль:

– Ну пожалуйста! Посмотреть бар и орешки!

И он договорился. Мы, в том числе и композитор, пришли, сидим в баре и выпиваем виски с капитаном корабля.

– Ну, Иосиф, – говорит композитор, – куда ты дальше плывёшь?

Кобзон внимательно посмотрел на него и сказал:

– Это ты, говно, плывёшь, а мы идём в Одессу.

Н.Б.: Хорошо, идём мы на «Ефремове» к нашему дому, под которым есть причал. А оттуда, конечно, переходим к нам на балкон. Там накрывается стол. Всё, что есть в холодильнике, – на стол! И мы встречаем рассвет на Москве-реке. А мне через три часа надо быть на работе. Но я уже привыкшая.

А.Ш.: 19 июля 1980 года на нашем балконе праздновался мой день рождения. Как назло, в эти дни в Москве проходила Олимпиада. Всё перекрыли, заранее выселили из столицы всех, кто мог очернить наше советское государство. Поэтому было чисто, безлюдно и страшно. А у нас – застолье. Воображаемые спортсмены Эльдар Рязанов, Андрюша Миронов и Гриша Горин, купив где-то бутафорские олимпийские факелы, в майках и трусах вбежали на наш балкон, чтобы поздравить меня по всей форме.

Н.Б.: Надо объяснить также строчку стихотворения «И если в Пахре нету места пустого». Рязановы жили в Пахре рядом с Гердтами. После посиделок у Гердтов часть гостей шла ночевать к ним. Помню, как-то мы, отметив Новый год у Зямы, отправились спать к Рязановым. Нам достался небольшой диванчик. Я спала у спинки, а Шура с краю. Элик проснулся первым (наверное, от голода, он всегда хотел есть) и заглянул к нам. Я открыла глаза.

– Сейчас мы с тобой будем завтракать, – обрадовался он. – Ты не вставай, я всё сделаю.

И стал носить еду. Столом нам послужил Шура. Мы долго завтракали, пили кофе, разговаривали, а Шура продолжал спать.

Н.Б.: С Рязановыми мы всегда ездили вместе на Валдай. Элик построил домик в деревне Долгие Бороды, на высоком берегу, с которого открывался вид на Валдайское озеро. Пригласил нас в гости. Мы приехали. Радость встречи – поцелуи, объятия, но холодильник пустой! Все жены Элика заботились о его диете и сами ничего не ели. На ужин мы дожевали то, что осталось у нас от закуски, взятой в дорогу. Утром – завтрак: полчашки несладкого кофе без молока и маленький сухарик. Ресторанов в деревне нет, мы голодные. Тогда Элик придумал предлог, чтобы поесть: пригласить директора соседнего дома отдыха в благодарность за то, что тот оказал ему какую-то строительную услугу.

– Съезжу в Валдай, на рынок, – оживился он. – Татуся, ты мне поможешь?

Мы привезли полную машину еды и напитков. Я готовила разные блюда, а он делал винегрет в большом тазу. После приёма директора мы ещё несколько дней прекрасно питались.

Мы влюбились в Валдай и потом в течение двух десятков лет ездили в тот самый дом отдыха. Нам давали коттедж прямо у воды, в отдалённом уголке, куда не ступала нога отдыхающего. Никого кругом! Ночью мы плавали по лунной дорожке, а на берегу нас ждали наши собаки. Иногда они не выдерживали и плыли к нам. Счастье!

Вкусные завтраки, обеды и ужины нам привозили. В город Валдай мы ездили только за напитками и червяками для рыбалки. Дни рождения Шуры отмечали в этом доме отдыха. Из Москвы приезжала вся наша семья. Добирались и некоторые друзья. Да и там за 20 лет мы обросли друзьями. Дирекция построила для приёма гостей большую беседку, а потом и ресторан.

Элик, купив гидроцикл, однажды пригласил меня съездить в Иверский монастырь, переплыв Валдайское озеро. Когда мы приехали, то увидели на берегу, перед храмом, палатки паломниц в длинных широких юбках, которые на костерках варили себе еду. Элик пошёл поздороваться с настоятелем, а я осталась сторожить наш гидроцикл. Вдруг одна из паломниц узнала Элика. Что тут началось!

– Маня! Люся! Рязанов в храм пошёл!

Подобрав юбки и забыв о кострах, они бросились за ним.

Вернулся Элик в сопровождении нескольких десятков женщин, не желавших его отпускать и предлагавших попробовать их незамысловатую еду. Кое-как мы всё-таки отплыли – Элик хотел показать мне красивую заводь с камышами и рогозами. Оказывается, то, что мы привыкли называть камышом, вовсе не камыш, а рогоз с тёмно-коричневым початком на верхушке. Когда мы выехали из этой красоты, забарахлил гидроцикл: стал двигаться со скоростью плетущегося человека. А озеро широченное. Мы плыли, обсуждая, как будем добираться до берега вплавь, если он совсем встанет. Всё же кое-как часа за два доплыли. На берегу выяснилось, что с гидроциклом всё в порядке, просто в заводи в выхлопную трубу набилась тина. Надо было дать задний ход, и она выскочила бы. Но кто же знал?

Мы беспокоились, что Шура и Эмма переживают, куда мы делись, – мобильных телефонов ещё не было. Но они даже не заметили нашего отсутствия: жена Рязанова уехала в город, а Шура спал.

Это была не единственная поломка водных транспортных средств. Однажды отправились с Рязановым на озеро Селигер. Плыли на катерочке долго, играя в скрэбл. Не доехав до Ниловой пустыни, наш катер сломался. С трудом дотянули до берега. Пошли осматривать пустынь (так в старину назывался уединённый монастырь). Колокольня высоченная, и если взобраться на смотровую площадку, преодолев 150 ступеней, на что из нас отважился только Элик, то, во-первых, будет тебе счастье, а во-вторых, кроме шикарного обзора всего озера, говорят, можно увидеть Москву и Петербург, поскольку она как раз посередине.

Шура с нами не пошёл, а остался на берегу чинить катер. Там собралось много «чинильщиков», которые были рады такому коллеге. Когда мы вернулись, Шура уже крепко спал после «починки».

А.Ш.: Во всех твоих рассказах о Рязанове я почему-то всё время сплю… Хотя засыпаемость у меня обычно наступала за рулём. Когда мы ехали куда-нибудь на рыбалку или в отпуск на Валдай, внуки, а затем уже и правнуки щипали и кусали меня, чтобы я не заснул за рулём. Вдобавок к этому сотни километров звучал Олег Митяев, любимый бард моей супруги. Наш дом завален его дисками. В голодные 1990-е все пытались что-то заработать. Митяев потом рассказывал, что они тогда шастали по Сибири, это называлось чёс – по четыре встречи в день. И он всегда начинал концерт со своей песни «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». И вдруг на очередном выступлении после этой строчки возникли гул и смех в зале: они выступали в колонии строгого режима.

А.Ш.: В Элике Рязанове содержалось огромное количество энергии. Он был старше меня, но можно было иззавидоваться его молодости и горящим глазам. На съёмочной площадке он любил вытягивать из актёров фантазию, а потом выбирать, что использовать в фильме.

Как-то мне позвонили журналисты:

– Здравствуйте! Это вас беспокоят из газеты Гидростопсброса. Вы знаете, наверное, что в 11-м павильоне «Мосфильма» воссоздали интерьер квартиры Нади из фильма Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». Вы же последний из героев, кто ещё жив. Не могли бы вы для нашего репортажа посидеть там экспонатом?

– Так мой же герой в этой квартире не был! – говорю.

М.Ш.: В фильме «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» папа снимался в моей меховой шапке. Его герой отправился в ней в гости к герою Мягкова с бутылкой шампанского. Съёмки проходили в ноябре, было не холодно, но в кадре шёл бумажный снег, и папе понадобился головной убор. Съёмочная площадка располагалась на соседней от нашей школы улице. Он заскочил к нам и прихватил мою ушанку. Так что я могу предъявить авторские права.

А.Ш.: Эпохальную картину «Ирония судьбы» народ знает наизусть. И каждый год спрашивает, что там происходит с Катанянами. Никто не понимает, почему Галя предлагает не ходить к Катанянам, а герой Мягкова настаивает: «Это неудобно. Мы уже договорились. Это мои друзья». Все думают: какая-то глупость. Нет, не глупость. Вася Катанян – ближайший друг Эльдара Александровича Рязанова – режиссёр-документалист, сын мужа Лили Брик, тоже Василия и тоже Катаняна, писателя и литературоведа. Сколько всего!

Я помню, как мы должны были встречать Новый год у Гердтов в Пахре. Поехали. Я за рулём незамысловатой машины – 21-й «Волги», со мной – Наталия Николаевна, Катаняны – Вася с супругой, и Михаил Михайлович Козаков с очередной невестой, которая везла полный бидон со свекольником.

Н.Б.: Нет, Козакова тогда с нами не было, а была девушка Андрея Миронова – Регина Быкова, ставшая потом женой Миши Козакова. Она работала в газете «Вашингтон пост» и получала зарплату в валюте. В магазине «Берёзка» она купила торт, украшенный клубникой и малиной. Зимой это можно было приобрести только там. А бидончик с борщом вёз как раз Вася Катанян. Мы торопились – оставался час до полуночи.

А.Ш.: Не доезжая пяти километров до Пахры, машина вскрикнула, подпрыгнула, перескочила через сугроб и воткнулась в деревенскую избу.

Н.Б.: Зажигаем свет – все с головы до ног в крови. Ощупываем себя – ничего не болит. Принюхались – это борщ и клубника с малиной!

А.Ш.: Лопнуло переднее колесо, и в муках и в борще мы начинаем… Мы! Там, кроме меня, никто и не знал, где у машины колёса…

Н.Б.: На грохот вышли селяне, пригласили в дом, в котором уже был накрыт новогодний стол. Мы с Региной сидели у них в тепле, а Шура на морозе, в темноте, без перчаток (никогда их не носил) менял колесо. Вася стоял рядом и сочувствовал. Под бой курантов мы всё-таки ввалились к Гердтам.

Что касается Регины и других жён Миши Козакова, то мы почти со всеми ними дружили. С замечательной Гретой Таар, первой женой, я защищала в один и тот же день диплом – она оканчивала постановочный факультет Школы-студии МХАТ, а я Московский архитектурный институт. После защиты мне все говорили приятные слова, и только присутствовавший в зале Шура не поздравил.

– Поехали, – сказал, – Козаковы нас ждут.

Когда я садилась в нашу «Победу», была сражена запахом цветов. Обернулась – всё заднее сиденье заполнено моими любимыми розовыми пионами! Институт находится рядом с Центральным рынком, и, пока я готовилась, он съездил и скупил все пионы, что там были. И мы поехали в ресторан «Узбекистан» праздновать наше с Гретой вступление во взрослую жизнь.

После застолья я вернулась в институт, чтобы помочь защищавшим диплом в следующие дни. У нас в институте было узаконенное рабство: все обязаны были помогать друг другу. К примеру, первокурсники работали у дипломников. Так, мне в своё время достался дипломник по фамилии Мессерер. Обычно оканчивавшие институт говорили: «Когда ты будешь делать диплом, я приду тебе помочь». Но, естественно, никто не приходил. И, о чудо! Борис Мессерер, уже работавший театральным художником, сдержал слово и сделал рисунок – очень красивый интерьер, который у меня тут же украли.

Н.Б.: Мы с Шурой были в Израиле, и в первый день в Тель-Авиве я пошла утром купаться в море. Возвращаюсь, открываю дверь нашего номера и вижу чьи-то босые ноги на моей кровати. Захожу: Шура лежит на своей кровати, а на моей спит Козаков. К тому моменту Миша уже несколько лет играл в театре в Израиле и даже, не зная языка, выучил на иврите роль Тригорина, но страдал и хотел вернуться в Москву. Он пришёл к нам в гостиницу, поговорил с Шурой и заснул.

А.Ш.: Ну наконец-то в рассказе Наталии Николаевны заснул не я, а кто-то другой.

Михаил Ширвиндт

Однажды… Или нет… Давным-давно я решил поехать отдыхать в Юрмалу. И не просто поехать, а на машине! (Да-да, молодёжь уже и не знает, что в прежние времена за границу можно было выехать на автомобиле. Люди же моего возраста и старше даже помнят, что Юрмала и заграницей-то не была.)

Помимо того что я первый раз в жизни собрался пересечь государственную границу на машине, я ещё и задумал взять с собой собаку – Гошу! До этого ни одна собака в нашей большой семье пределы Родины не покидала. Начал я оформлять документы – и на тебе! Добро пожаловать в ад! Из нас троих – автомобиля, собаки и меня – проще всего оказалось мне: для пересечения границы нужен был лишь заграничный паспорт с действующей шенгенской визой. С транспортным средством выходило сложнее. Кроме значительного набора документов: СТС, ПТС, ТО, договора купли-продажи, чего ещё, уже и не помню, нужно было получить какую-то зелёную страховку непосредственно перед выездом за границу. В общем, кошмар. Но всё это цветочки по сравнению с оформлением собаки!

Вот приблизительный план на вывоз зверя (так написано в инструкции) за границу:

– оформить международный ветеринарный паспорт,

– поставить питомцу чип,

– дать препарат от паразитов,

– сделать прививки от бешенства и инфекций,

– получить ветеринарное свидетельство формы № 1.

При этом свидетельство нужно оформить не ранее чем за пять дней до отъезда, и выдают его только государственные ветклиники после осмотра животного.

Стал я облагораживать дворняжку Гошу (Гошей его назвали по первой букве города Гусь-Хрустальный, где таксообразного щенка подобрали на помойке). Лучший ветеринар всех времён и народов Александр Игоревич Кац проделал всё необходимое с документами и прививками, а также вколол в Гошу огромный миниатюрный чип.

Почему я так превозношу Александра Игоревича? Во времена моего телевизионного собаководства, естественно, передо мной были открыты салоны со всеми сопутствующими собачьими услугами и, конечно же, лучшие ветеринарные лечебницы. И вот, когда заболел мой спаниель Сандрик, я обратился к какому-то модному светиле, который осмотрел кашляющую собачку и сказал: «Ничего страшного, кормите его варёной курочкой с рисом, и всё пройдёт». Я кормил, собаке становилось всё хуже и хуже, пока я не пошёл в районную обшарпанную ветклинику, где Сандрику с лёту поставили диагноз: чумка в запущенной форме! Прописали кучу лекарств, я колол его 15 раз в день, но, к сожалению, было слишком поздно. Собачка умерла у меня на руках. К чему я это? К тому, что понты хороши для гламурных собачьих спа-салонов, но при любой неприятности надо бежать к опытному ветеринару из районной клиники – такому, как Александр Игоревич Кац, который на моей памяти спас не один десяток кошкособак.

Ох, что-то я отвлёкся. Простите, накипело.

Проблема возникла с государственным ветсвидетельством, действующим только пять суток. Мы же с Гошей собирались сначала поехать на Валдай, к папе на день рождения, пожить там дня три-четыре и потом неспеша двинуться в сторону Прибалтики. В пять дней мы не вписывались никак! Ну ничего, думаю, договоримся, чтобы поставили даты задним числом. В смысле, передним (так говорят?). Но не тут-то было! Оказалось, что российские ветеринары – самые неподкупные ветеринары в России! «Слава, слава Айболиту! Слава добрым докторам!»

Путём неимоверных усилий удалось договориться, что Гошу осмотрит один очень специальный врач в Пскове непосредственно перед выездом за границу. Ура!

Ах да, ещё потребовалось написать объяснение, зачем я вывожу зверя за пределы Родины. Воспользовавшись своим былым статусом, я написал, что мы с Гошей едем в Ригу на выездную сессию «Дог-шоу». Авось проскочит, подумал я. Главное, чтобы пограничники не попросили показать какие-нибудь трюки, ведь Гоша в лучшем случае, после долгих уговоров, может лишь дать лапу. И то только левую.

В общем, со всем этим багажом мы отправились на Валдай, к папе на 80-летие.

Валдай для родителей особое место – место силы. А можно сказать – это их слабость. (Выбирайте сами: сила – пафосно, слабость – слащаво.) Главным фактором является расстояние от кровати до места лова. Оно составляет около двадцати трёх с половиной метров. То есть в 4 утра папа просыпается, пьет кофе и в 4:15 уже сидит в кресле на пирсе с трубкой во рту и удочкой в руках. Как правило, компанию ему составляет сосед по бунгало Вадим, который помогает снимать рыбу с крючка и отправлять её в садок. Примерно до 7 часов происходит активный лов, после чего удочки остаются на пирсе, а компаньоны перемещаются в беседку, расположенную в 14 метрах от дома. Там сервируются остатки вчерашнего завтрака, боржом и очень маленький, но графинчик холодной водки. Происходит быстрый завтрак-банкет, после которого рыбаки отправляются на заслуженный отдых. В 10 утра приносят завтрак уже сегодняшний, папа просыпается, и начинается обычный санаторный день.

19 июля благостная идиллия нарушается шквалом телефонных поздравлений. Звонки поступают уже часов в 8 утра и следуют с интервалом 15–20 секунд. Четыре пятых поздравлянтов папа не узнаёт, но тем не менее держится стойко и умилённо. Вот как выглядит этот диалог, повторяющийся из года в год по многу раз в день.

Ту-ду-дун-тун-ту-ду-дун-тун-ту-ду-ду-тун-тун (звонок).

– Алло! Кто это? Кто-кто? (Не понимает.) А-а-а! Привет, дорогой! (Тут главное – не ошибиться в гендерной принадлежности звонящего, ведь если это мужчина с писклявым голосом или женщина с низким, то может случиться конфуз.) Да, да, спасибо! Очень плохо слышно! Приеду, надо обязательно повидаться! Спасибо, дорогой/ая! (Слово «повидаться», вероятно, играет ключевую роль в этом фарсе. Звонить может продавец червей из Истры – Серёжа-черви, Петя-домофон или Ирина Петровна ЦФЁПРСТ. И вот Серёжа-черви и Коля-колодки думают: «Ого! Мне Александр Анатольевич предложил повидаться! Надо ему почаще звонить».)

А вот как выглядит диалог с другой стороны:

– Здравствуйте, дорогой Александр Анатольевич! Это (неразборчиво). Разрешите вас поздравить и пожелать – небанально – здоровья, здоровья и ещё раз здоровья!

И так, небанально, 276 раз! Вариации: «Здоровья, всё остальное купим!», «Здоровья – до 120!», «Здоровья, остальное у вас есть!», «Всего самого, самого. И главное – здоровья!!!» Папа благосклонно выслушивает все эти оригинальности с утра до вечера, когда совместными усилиями – моими и валдайских поваров – устраивается праздничный ужин.

(Замечу, что в другие дни папа любит, отвечая на телефонный звонок, сказать: «Очень рад! Да, да, конечно! Обязательно!» – потом убрать трубку от уха и произнести: «Что за му…к звонил?» При этом забывает нажать на кнопку отбоя. Но, слава богу, звонить стали меньше.)

Валдай – в 500 верстах от Москвы, поэтому случайный гость сюда залетает крайне редко. Кроме родственников в эту даль иногда прорываются некоторые ученики и коллеги: Лёня Ярмольник, Лена Подкаминская, Федя Добронравов… А так – гуляем своими, местными силами, с партнёрами по рыбалке и руководителями пансионата.

В былые годы соседями по Валдаю были Эльдар Александрович Рязанов, Татьяна Александровна Правдина (Гердт), Саша Абдулов. Тогда праздники оказывались поярче и пошумнее, но, увы, не всем, видимо, хватило пожеланий здоровья.

В тот раз, на 80-летие, народа приехало побольше, да и подарки были побогаче. Что обычно дарят человеку, которому желают много здоровья? Правильно, много алкоголя. Ведь, чтобы здоровье не подводило, за него надо постоянно выпивать, ибо, как сказал папин друг Михаил Михайлович Жванецкий, «алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве». Так вот, кто-то из наиболее ярых поборников здорового образа жизни подарил папе 80 бутылок какой-то роскошной водки. 80!!!

Дня через три празднования мы с Гошей засобирались в путь. Машина была и так загружена под завязку, но папа уговорил меня засунуть туда часть подарков и ещё эту водку – дескать, к ним в машину она потом точно не влезет.

Поехали. Сначала в Псков, где Гошу осмотрел «спецврач», выдав ему гербовую ксиву с десятью печатями, а затем на российско-эстонскую границу (ехать через Эстонию было удобнее и короче). Повторю: и у меня, и у машины, и у Гоши это была первая ходка, поэтому мы все очень волновались.

Я неслучайно сказал «все»: на перегоне Псков – граница пошёл дождь такой силы, что у моего несчастного «Ауди» лопнул и оторвался дворник. Графитовое основание! Просто переволновался, иначе не объяснить. Слава богу, со стороны пассажира.

И вот мы на границе. Сначала – наши. Я с чемоданом документов подхожу к посту, отдаю паспорт и начинаю распаковывать папки – Гошины и машинины. Пограничник бегло смотрит техпаспорт и ставит печать в моём.

– Проезжайте, – говорит.

– Подождите, у меня там собака.

– Отлично!

– Сейчас я покажу все документы. Вот, например, сегодняшняя спецсправка…

– Не надо, проезжайте.

Ну я и проехал. До эстонского поста было метров 500, и по дороге я обнаружил магазин дьюти-фри, где на радостях купил бутылку виски. Как выяснилось позже, она меня спасла.

Итак, эстонцы. История повторяется: отдаю документы, и через пару минут мне возвращают всё с печатью в паспорте.

– Собака у меня, – в отчаянии говорю я.

– Вижу, – отвечает пограничник.

И всё! А как же наши муки? Гошин чип, напрасно выведенные глисты, спецсправка?

– Проезжайте!

Тьфу!

Следующий этап – таможня. Эстонец-таможенник оказался персонажем из анекдота о неспешности прибалтов. Он очень долго осматривал автомобиль, причём не изнутри, что напрашивалось, а снаружи.

Наконец произнёс:

– У фас прафый стэклоочиститэль отсутстфуэт.

(Не знаю, как на бумаге передать эстонский акцент.)

– Ой, – говорю, – только что в сильный дождь, представляете, лопнул, и это хваленый «Ауди»! Вот, я его подобрал, смотрите…

– Опасно, – ответил он на мою тираду.

Потом еще раза два обошёл машину и говорит:

– У фас отна лампочка не горит в подсфетке номерного знака.

– Ах, какой кошмар, вы правы, – пытаюсь умаслить его я. – Но вторая горит, номер виден…

– Опасно, – опять произносит этот дядя. – Откройте багажник.

Я распахиваю заполненный до краёв багажник, он бегло смотрит в него.

– Алкоголь есть?

– Вот, только что купил, – и показываю бутылку виски из дьюти-фри.

– Проезжайте, – бросает он и уходит.

Я сажусь за руль, выезжаю и, уже мчась по эстонским просторам, вдруг цепенею… Водка! 80 бутылок! В багажнике! На границе!!! Я совершенно о ней забыл. Ни я, ни папа, загружая водку в багажник, не подумали, что мне ехать не в Москву, а за границу. И вот почему купленная бутылка виски спасла меня: я искренне считал, что другого алкоголя не провожу, и эта моя уверенность подействовала на доверчивого эстонца. Я чудом не сел в тюрьму за контрабанду в особо крупных размерах. (А кстати, интересно, в Эстонии сажают в тюрьму с собаками?)

Дальше всё шло как по маслу. Мы с Гошей снимали в Юрмале квартиру с видом на море, дышали, гуляли, ездили за грибами, нахаживали километры по широченным пляжам.

Тут, правда, надо сделать отступление. По правилам, находиться с собакой на юрмальских пляжах запрещено в любое время года. Но запретный плод сладок (в данном случае – солён). Тем более что Гоша стал первой собакой в нашем роду, увидевшей море. Да ещё какое! Это для человека Рижский залив – история довольно унылая: надо пройти метров двести, чтобы погрузиться по пояс. Для Гоши, рост которого в холке сантиметров двадцать пять, это был рай! То есть даже ему море было по колено. Он с бешеной скоростью нарезал круги по песку, гоняя ворон, потом, не сбавляя оборотов, вбегал в воду, поднимая в небо стаю чаек… И так до бесконечности.

Поводок по взаимной договорённости мы с Гошей никогда не используем. Будь то ходьба по московским улицам или гулянье по Рижскому взморью, у нас есть универсальный звук «щ-щ-и», который, в зависимости от ситуации, может означать что угодно. Короткое «щ-щ» значит мгновенную остановку на светофоре. «Щ-щ-и-и» протяжное, с ударением на последней «и», наоборот, даёт быстрый рывок и так далее. Короче, носится Гоша себе беззаботно по пляжу, как вдруг откуда ни возьмись двое полицейских.

– Допрый дэнь, – говорят. – А ви знаете, што собакам нелься на пляж? Ми винуштены составлять протокол.

– Какие собаки? – спрашиваю.

– Вон там ваша!

– Это не моя.

– Как так? Она с вами ходит!

– Да, что-то увязалась за мной, пристрелите её, – говорю и быстро двигаюсь к выходу с пляжа.

А Гоша, поняв, что его жизнь висит на волоске, но всё же не подавая виду, что мы знакомы, стремительно убегает в дюны!

Эта история очень развеселила моих давнишних друзей – Лайму Вайкуле и её мужа Андрюшу Латковского. Лайма и сама частенько выгуливает своих бульдогов – Эми и Буча – на морском берегу, за что выслушивает гневные отповеди от бдительных доносчиков.

Гоша же (это уже самодонос), будучи мужчиной в расцвете сил, проявлял страстную любвеобильность и тягу к этим невинным разнополым бульдожкам. Есть фотография, где он склоняет к любви под столом одну или одного из них. При этом ноги, среди которых всё это происходит, принадлежат людям настолько знаменитым, что их даже неловко, а теперь и небезопасно упоминать.

М.Ш.: Куда это ты такой красивый собрался?

А.Ш.: Как куда? На работу. Я же работаю в Театре сатиры. Я президент.

М.Ш.: И ты начинаешь рабочий день в своём кабинете на даче перед скульптуркой Миронова, стоящей на камине?

А.Ш.: Да, всегда говорю: «Андрюша, я пошёл на работу». Когда я стал президентом театра, меня журналисты спросили: «Какой был ваш первый указ?» Я ответил: «Указал на дверь, куда всё время хочу уйти». Какая история с этим президентством? В 2021 году я уволился с поста художественного руководителя Московского академического театра сатиры, став безработным парнишкой. На представлении нового худрука я говорил что-то вроде: «Как показывает житуха, либо человека выгоняют и он становится худруком в изгнании, либо его выносят вперед ногами и мимо него идет новый худрук. У нас же намечается премьерный вариант». И под аплодисменты я кланялся – мол, да, я такой новатор. А потом сказали: «Но уходить ему нельзя, мы оставляем его президентом театра». Президент театра – это мистика. Главное же: президент – выборная должность. Должны стоять урны, надсмотрщики, иностранные агенты. Тогда предложили: «Давайте проголосуем». Все проголосовали «за», кроме одного – меня. Я сказал: «Буду думать». К чему это я вспоминаю? Одна из любимых подруг Наталии Николаевны – Наина Иосифовна Ельцина. Она вдова президента России. Их очень дружеские, тёплые и настоящие отношения всё-таки омрачались одним фактом: они были неравнозначны по рангам. Сейчас же Тата с Наиной сравнялись: действующая жена президента с вдовствующей. В общем, я подарил своё президентство жене. Оно будет недолгим и недорогим для страны.

М.Ш.: В 2023 году папе вручили очередную награду – специальный приз кинопремии «Ника».

А.Ш.: В какой номинации, скажи.

М.Ш.: «Честь и достоинство» – то, что сейчас утрачено. А папа продержал это до последнего…

А.Ш.: …дня своего. Так и знал, что похоронишь меня вместе с этой «Никой».

Александр Ширвиндт

Иногда жалею, что в детстве похоронил скрипку. Если бы не прятался от неё в сортире коммуналки и учил сольфеджио, мог бы сидеть в оркестровой яме Театра сатиры, а не бегать и потеть над ней. Хотя… 72 года я шастаю по сцене. Казалось бы, ну хватит! Нет, тянет. Страшная профессия. С одной стороны, она уникальна, с другой – банальна и глупа. Всё это вместе даёт счастье.

Когда меня спрашивают, чему я хотел бы научить своих учеников, отвечаю: «Пока не поздно, придумать себе другую профессию». Актёрская – стыдная: шут гороховый. Актёров раньше хоронили за церковной оградой. Это только недавно они стали лауреатами и депутатами. Профессия же театрального актёра – вообще дым. Ничего не фиксируется.

Если мои студенты не хотели учить текст, я всегда им напоминал, что музыканты играют с листа. Есть оркестранты, которые выступают с великими дирижёрами после одной репетиции. Артисты, к сожалению, с листа не играют. Я утрирую, но тем не менее.

После окончания театрального училища меня вместе с артисткой Некрасовой взял вести шоу Александр Конников, фронтовик, главный режиссёр Москонцерта, который ставил спектакли в Московском театре эстрады, располагавшемся тогда в здании напротив нынешнего Театра сатиры (потом в нём разместился «Современник», а затем здание снесли, и на его месте возникла автостоянка). Идея шоу была такая: я москвич, а она провинциалка, приехавшая в столицу. Случайно с ней встретившись, я веду её по красавице Москве. За несколько лет до того воздвигли главное здание МГУ, и задник представлял собою изображение университета – с прорезанными окошками, в которых горел свет. Я показывал ей город: здесь прекрасно кормят, тут чудно поют, вот роддом, там – университет. Но не всё было гладко в Москве. Например, игралась миниатюра, в которой двое друзей – Алька Голь и Ника Тин – развращали чистую советскую молодёжь. Словом, мы играли что-то необыкновенно острое, бичуя пороки. В мае 1957 года в Ленинграде, в гостинице «Астория», после концерта умер Александр Вертинский. Похоронить его должны были в Москве на Новодевичьем кладбище. И гроб привезли для церемонии прощания в Театр эстрады. И вот мы шутим про Москву, а за кулисами – гроб с телом Александра Николаевича.

Мне дико везло с партнёршами. Я играл с Верой Васильевой, Ольгой Яковлевой, Людмилой Гурчено, Софико Чиаурели, Любовью Полищук, Ириной Муравьёвой. В этом списке ни одна не похожа на другую. Они самобытные, своеобразные особи. Хорошая партнёрша – это та, которую хочешь. Её нужно хотеть чисто физически. При этом необязательно за кулисами с ней жить. Я во всех этих случаях увернулся.

Ещё одной самобытной особью была Нонна Мордюкова. В Театре-студии киноактёра, на малой сцене, практически на носу у зрителей, шёл студенческий спектакль «Молодая гвардия». Нонна играла Ульяну Громову. В сцене в гестапо она стояла спиной к этому маленькому зальчику, и гестаповцы тянули её туда-сюда, разрывая на ней огромную холщовую рубаху. Она оставалась по пояс голой. Пауза. И вдруг её спина становилась пунцовой. Это было физиологическое актёрское перевоплощение. Сыграть такое невозможно.

Она была очень музыкальной актрисой, с абсолютным слухом. В том же Театре-студии киноактёра проходили знаменитые капустники сильнейшего театра Виктора Драгунского «Синяя птичка». Я помню номер Мордюковой. Она выходила на сцену в длинном сарафане, с огромной косой и пела романс «Матушка-голубушка», обливаясь слезами. Музыканты, сидевшие в зале, спрашивали: «Что-то здесь со звуком?» Потом профессионалы мне объяснили, что она фальшивила на одну восьмую ноты.

Работа актёра над ролью – индивидуальна. Некоторые во время репетиций успевают диссертации защитить. А другие… Был довольно известный артист Театра сатиры (не буду называть фамилию). Идёшь по коридору в гримёрную и слышишь из-за двери его голос: «”Здрасьте, дорогая!” Нет, не так! “Здравствуйте, дорогая!” Ну нет! “Дорогая, здрасьте!”» Это он сидит перед зеркалом и репетирует свою единственную реплику. И так часами. Работа над ролью!

Валентин Плучек ставил спектакль «Чудак» по пьесе Назыма Хикмета. Почему-то ему показалось, что пьеса актуальная, хотя это была архаика. Я играл главную роль. Андрюша Миронов прибежал в гримёрную, где я себя немножко чернил под турка, и бросился снимать с меня грим со словами: «Ещё не хватало, чтобы ты был ряженым!» И стёр мне всё с морды. Я послушался, потому что он был прав.

Много лет назад Театр сатиры был на гастролях в Челябинске во время Сабантуя, татарского праздника. Где-то за городом, на поле, поставили импровизированные лоточки и в течение нескольких дней давали шашлыки и какое-то пойло под названием вино. Оно давалось – тогда это было ново – в пакетах, но чуть ли не из-под угля.

Живущие в нашей гостинице два по-тогдашнему не знаю кто, а сейчас сказали бы – продюсера этого полевого праздника, пригласили на него Андрюшу, который был очень популярен: «Приходите, у нас так вкусно». И мы попёрлись. На выходе из гостиницы нам встретился Плучек. Он спросил, куда мы, и сказал: «Я с вами». Его жены, Зинаиды Павловны, не было с ним на тех гастролях – уникальный случай его свободы. Он побежал, как мальчик, с горящими глазами. Мы пришли к какому-то сараю, с фасада которого стояла сабантуйная толпа, а с кулис, сзади, сделали помост, и нам таскали туда шашлыки и это жуткое вино. Валентин Николаевич, говоря нашим языком, держал площадку: Мейерхольд, Маяковский, анекдоты… Где-то через полтора часа на этих досках Плучек, пьяненький, шикарный, бил чечётку. Сбежалось всё поле. Когда мы уходили, все нас провожали и махали руками, будто мы уходим в плаванье.

– Приходите завтра! – крикнул лоточник.

И кто-то добавил:

– Валентина не забудьте!

Все настоящие руководители театров имеют в зале режиссёрские места. Это кресло, с которого режиссёр-постановщик или худрук смотрит спектакли. Он может появиться неожиданно, но все артисты знают, где он сидит, и начинают перешёптываться: «Пришёл, пришёл». Когда я стал художественным руководителем, то не заходил в зал. Моя ложа находилась на самом верху, над рядами кресел, рядом с осветительными приборами. Через какое-то время это, конечно, стало всем известно. Осветители давали сигнал помощнику режиссёра, чтобы он сообщил артистам, что «этот» появился. Но я всё равно сидел там. Во-первых, обзор. Во-вторых, я видел зрителей и их реакцию. В-третьих, наверху возникает объёмное ощущение спектакля. В-четвёртых, понятно, какая у актёров дикция, шамкают – не шамкают, слышно их или нет. Сидеть долго на этом месте, в небольшой нише в стене, было неудобно. Чтобы я мог высидеть, спектакли старались делать не очень длинными.

Счастье это или беда, не знаю, но современный театр на умы не влияет. Да и сейчас столько всего влияет на умы, что их уже физически на всё не хватает. Поэтому, к сожалению, в той или иной степени к театральному зрелищу относятся как к отдыху, досугу (страшное слово). Это всё равно: «Не сходить ли нам в театр?» Маниакальных театралов – единицы, а фанатов чего-то определённого ещё меньше. Во-первых, потому что они вымерли, а во-вторых, потому что определённого стало намного меньше. Всё размыто.

Когда в 2014 году отмечалось 90-летие Театра сатиры, один журналист меня спросил:

– Юбилейное обозрение к 80-летию называлось «Нам всё ещё смешно». Нынешнее – «Грустно, но смешно». Как вы назвали бы спектакль к 100-летию?

– А ты всё-таки надеешься, что я буду его проводить? Это комплимент? Оно будет называться «Не грустно и не смешно».

М.Ш.: В разгар 1990-х папа оказался на каком-то мероприятии в компании новых богатеев, хваставшихся своим достатком: «У меня три завода, два самолёта и пять швейцарских часов». – «А у меня порт, хоккейный клуб и костюм Brioni». – «А у меня скважина, модельное агентство и три газеты». При этом они со снисходительной симпатией поглядывали на бедного актёра – ну не всем же править миром, кто-то должен и культурку в массы нести.

И тут, между делом, папа говорит:

– А я вот недавно магазин приобрёл в Тверской области и кусочек земли в Германии, в центре Мюнхена.

Нувориши раскрыли рты. Вот это да! Вот так артист!

И ведь ни слова лжи не было в этом эффектном заявлении. В Мюнхене Театр сатиры гастролировал, и действительно в самом центре, в цветочной лавке, папа купил маме розу в горшочке – с кусочком земли. Магазин же стоял, окружённый крапивой и помойкой, подпёртый с четырёх сторон досками, чтобы не упал от сильного ветра. История этого мощного капиталовложения началась за несколько лет до того.

А.Ш.: С подачи Миши мы ездили с моим ныне покойным другом… Надоела эта постоянная присказка «ныне покойный». Мне уже самому о себе надо говорить: «Я, ныне покойный…» Так вот, с моим другом Вилием Горемыкиным и с Мишей мы объездили всё вокруг Москвы в поисках сарая или избы для рыбалки. То далеко, то не изба…

М.Ш.: В то время можно было приобрести целую деревню за три копейки – они, брошенные, стояли тогда сплошь и рядом. Я был нужен как трезвый водитель и официант. Как только мы подъезжали к какому-нибудь объекту, я должен был немедленно выйти из машины и сервировать на капоте лёгкий банкет. «Инвесторы» выпивали, закусывали, обсуждали достоинства-недостатки данной недвижимости, и мы двигались дальше. Таких остановок было 6–8, не считая попыток закинуть удочки, что, само собой, сопровождалось небольшим фуршетом. В общем, как писалось в школьных сочинениях, «усталые, но довольные пионеры возвращались домой».

А.Ш.: Прошло время, Виля уже умер, и я наконец-то набрёл в деревне Синцово Тверской области на магазин с двумя трубами. Слева от входа располагался продовольственный отдел, а справа – промышленный. В продовольственном продавалась патока – какая-то слизь в огромном жбане, а в промышленном висел хомут. Я купил этот магазин, и в нём поселились Ширвиндты.

Н.Б.: В халупу с прогнившим полом и протекавшей крышей мы ездили нечасто – половить рыбу или пособирать грибы. Когда обвалилась одна из двух печек, решили эту рухлядь продать. И вдруг внучка Саша сказала: «Нет! Мне там нравится, пусть будет!» И тогда на семейном совете решили: Шура даёт деньги на ремонт, а Миша с женой этим ремонтом занимаются. Они вызвали бульдозер, снесли дом, расчистили территорию и потом построили славный домик-шале с двумя большими верандами, русской печкой и камином. Выкопали пруд и запустили туда рыб. Посадили газон, любимые Шурины анютины глазки и в его день рождения торжественно вручили ему ключи. Мы всей семьёй восторгались, жарили там шашлыки и ловили рыбу. А через несколько недель наступил Мишин день рождения.

– Давай подарим этот дом сыну, – предложила я Шуре. – Я нарисую его на открытке.

Он сказал:

– Дом записан на моё имя, но пусть живут сколько хотят, у нас всё общее.

Миша приезжает к нам на дачу в НИЛ, все его поздравляют, дарят ему подарки, дети и собаки прыгают от радости, и тут Шура мне шепчет:

– Где открытка?

Когда я быстренько нарисовала этот домик и Шура вручил открытку, начали прыгать от восторга уже Миша с женой…

М.Ш.: Возведённый дом носит имя «Вилла Виля»… Задолго до его появления, в первый год обживания магазина, случилась одна история. Вот мизансцена. Лето, утро, посреди бурьяна торчит наша «вилла», мирно покачиваясь на ветру, а за воротами маются два очень несвежих аборигена, назовём их Пётр и Павел. Стоят они деликатно за воротами, и это притом что забора нет – много лет как сгнил. Я выхожу на крыльцо, потягиваюсь…

Один из них хрипло говорит:

– Здрасьте! Анатольич выйдет?

– А что вы хотите?

– Дело есть!

– Ладно, сейчас узнаю, – говорю я, догадываясь, какое это дело, и понимая, что стоять они будут до полной победы. Захожу в дом, и через несколько минут…

Так это явление описал бы Пушкин. На самом же деле папа появляется в истлевшем халате номер 367 из 500-серийного халатного сериала (мои подписчики в социальных сетях понимают, о чём я, – они вообще ни разу не видели отца в другом обличье). Никакого рома за пазухой у него, конечно, нет, зато в кармане припрятана чекушка водки – самый ходовой товар в сельском быту. Обрадованные аборигены топчутся на месте, покашливают, но сразу перейти к делу не решаются: существуют этикет и ритуал – опохмелку надо заслужить.

И вот после нескольких незначительных реплик они неспешно начинают заплетать интригу:

– Ох, не знаю, не знаю, чё будет, – причитает Павел.

– Да чё будет – посадят его, – подхватывает Пётр.

– Ой, не знаю…

– Точно посадят! Ну а как?

– О чём речь? – не выдерживает папа. – Кого посадят?

«Сработало! Клюнул!» – понимают интриганы и степенно продолжают в ощущении скорого триумфа.

– Да Генку безногого с Крючка! Анатольич, ты ж его знаешь, он с Веркой жил.

– Конечно, – неуверенно говорит папа. – А что случилось-то?

– Да как что? Убил он её!

– Кого?

– Кого-кого? Верку.

– Кто?

– Да Генка!

– Как убил?

– Да зарубил на хрен!

– Чем? Когда?

– Понятное дело, топором. Как раз на ноябрьские!

– На ноябрьские? В том году? И где он сейчас?

– Дома, где ж ещё. Вот, думаем, посадят всё-таки.

– Стоп, ребята! – пытается вникнуть папа. – Объясните толком: убил осенью, сейчас лето, он дома, а милиция?

– Да приезжали, осмотрели всё, Верку увезли. Говорят, все улики против Генки. Да он и не отпирается.

– И при этом он дома? А если сбежит?

– Да куда он, на хрен, сбежит без ног? А сейчас опять говорят, что все ж посадят!

– Подождите! – нервничает папаша. – За что он её убил?

– Да понимаешь, Анатольич, – вдумчиво произносит Павел, – за…ала она его!

– Ну да, – поддакивает Пётр. – За это!

Потрясённый услышанным, папа молча достаёт чекушку и протягивает её страдальцам. Те, благодарно кивнув, удаляются, продолжая беседу:

– Точно тебе говорю – посадят!

– Ну, не знаю…

– Посадят-посадят, богом клянусь…

А.Ш.: Твой папа пока ещё в состоянии какую-нибудь историю про себя рассказать сам. Достопримечательностью этой деревни раньше был пастух и браконьер Вася. Ночами он отправлялся в правительственный заповедник «Завидово» с самодельным ружьём. Пил сколько угодно, не закусывая. Не потому, что брезговал. Не мог. Как-то рассказывает мне:

– Я с этим говнюком договорился: я ему отдаю пол-лося, а он мне – списанную винтовку. На мою-то берданку страшно смотреть. Он же знает, сука, что я браконьерствую (ношу ему всё время). Нет, говорит, боюсь. И вот опять, б…, пристал ко мне, как с ножом к горлу, грозится меня сдать. Снова надо было идти убивать лося или кабана, чтобы ему отдать, – лишь бы отстал. Короче, пошёл. Зима. Сижу. А утром… Вот ты со своей закуской! Послушался я Аньку и съел холодца. Вот такой махонький кусочек. Из чего она, сука, его делает, холодец этот? Сижу, жду лося. И вдруг прихватило! Кладу ружьё, снимаю штаны. Мороз. Жопе холодно! Сел. И так, знаешь, тррррр! Из-за крошки-то холодца! Поднимаю глаза: перед носом – медведь! Я тебе врать не буду, я же тебя люблю. Стоит и ждёт, когда я просрусь.

– И что? – спрашиваю.

– Не поверишь. Вздох – и я на верхушке сосны!

Я жалею, что не записывал за ним. Да и приезжали мы туда редко. В другой раз Вася говорит мне:

– Ты же, б…, молоко любишь? Давай купим корову.

Тогда ещё были коровы в деревне, и он пас три совхозных и шесть частных.

– Купим на паях, – продолжает.

– Как это, – спрашиваю, – на паях?

– Ты покупаешь корову, и она у нас пополам. Когда приезжаешь – пьёшь молоко.

Купил я корову. Она звалась Ночка. А когда приезжал я, её звали Фира. Наталия Николаевна не даст соврать (она уже не даёт мне соврать около ста лет, поэтому я такой правдивый): когда мы подъезжали к деревне, а он на коне пас стадо и видел нас, то орал на весь луг:

– Фира, бл…дища! Фира! Хозяин едет!

И она бежала к нему. Она знала, что у неё есть жидовский псевдоним.

Сейчас мне молоко пить запрещают, но я иногда пью. Если увидит Наталия Николаевна, это практически кастрация. Хотя нет, кастрация уже бессмысленна. Просто изоляция.

Н.Б.: Возвращались мы как-то с той дачи в Москву. Отъехали от деревенского дома 20 километров, и старый джип заглох в чистом поле и не заводится. А там заповедная зона, никаких населённых пунктов, проезжает одна машина в сутки. До Ленинградского шоссе те же 20 километров. Стоим. Жара. Что делать, непонятно. И вдруг на горизонте замаячила машина. Мы одновременно обрадовались и напряглись: проедет мимо или нет? Не проехала! Подъезжает парень на шикарной иномарке.

– А ведь ваш джип, – говорит он, – вытащил меня позавчера из топи около реки.

Это был первый случай, когда узнали не Шуру, а машину.

– Если бы не ваш джип, – продолжает парень, – не знаю, что бы я делал. Что у вас стряслось?

Он вынул трос, и мы поехали на буксире через лесок, вдоль реки Ламы. (Отсюда, кстати, название города Волоколамск – в старину волоком по суше перетаскивали суда из реки Ламы в реку Волошню. А теперь волочили наш джип.) Когда мы въехали в посёлок, где была дача этого парня, все жители сбежались поглазеть, что за грязную ржавчину привёз их сосед. Но, увидев, кто сидит в этой ржавчине, начали охать, ахать и помогать её чинить. Натащили деталей, открученных от своих машин, – для такого гостя не жалко! Через несколько часов мы, накормленные и обласканные, уезжали от них на практически новом автомобиле.

Я сказала мужу:

– Помнишь сказку, как девочка убегала от Бабы-яги? Она смазала ворота, чтобы не скрипели, и они благодарно открылись перед ней, перевязала ветки берёзки ленточкой, чтобы не сломались от ветра, и ветки не стали стегать её по глазам и пропустили. Как хорошо, что ты перевязал берёзку: не узнал бы парень наш джип, проехал бы мимо, и сидели бы мы до сих пор в поле.

М.Ш.: Кроме пастуха Васи, в деревне Синцово был ещё один наш любимый персонаж – баба Полина, жившая напротив. Сейчас туда уже понаехали дачники, а раньше стояло пять с половиной домов. Баба Полина сидела и смотрела в окно.

– Вон, Васька пошёл. Куда это он, интересно? Ба, в проулок пошёл.

И записывала. Она вела дневник, что произошло за день. Иногда за три дня это было единственным событием. А прежде она записывала содержание всех серий «Богатые тоже плачут», чтобы не сбиться. Что-то типа: «Луис Альберто оказался матерью Марии Исабель». Я мечтал это прочитать! Умолял, но она не дала. Баба Полина жила в 160 километрах от Москвы, 50 от Твери и 18 от маленького посёлка городского типа Козлово. За свои 80 с лишним лет она раз десять ездила в Козлово и трижды в Тверь. В Москве она не была никогда. Дело не в деньгах – можно добраться на электричке. Потребности не было.

В странах Азии и Африки я очень часто, в основном зимой, не в сезон, встречал большие группы немецких пенсионеров. Однажды разговорился с такой командой – из маленького городка в Баварии. Немцы объяснили мне, что откладывают из своей пенсии деньги, скидываются (если заполняется автобус, поездка становится копеечной) и выбирают маршрут. Потом еженедельно в местном «сельсовете» собирается их клуб путешественников. Какой-нибудь Йохан делает назначенный ему на эту неделю доклад о городе Дурбан, и все обсуждают. На следующей неделе Карин докладывает о Йоханнесбурге. Полгода они этим занимаются и наконец едут в ЮАР, уже зная каждый уголок. Когда возвращаются, вспоминают, как съездили, делятся фотографиями и начинают готовить следующую поездку. И так два раза в год. У них нет больших денег, но есть потребность путешествовать по миру, которая у многих наших людей не сформировалась. Мне же всегда казалось скучным засиживаться где бы то ни было, я инфицирован перемещением. Но даже у меня до сих пор, когда прохожу паспортный контроль, есть какое-то генетическое ощущение заграницы.

Михаил Ширвиндт

Прекрасное время! Замечательная жизнь! Я артист театра Райкина! Тогда ещё это был Ленинградский театр миниатюр, но скоро он должен был стать «Сатириконом».

Мы – молодёжная команда, которую собрал Константин Райкин как основу нового, своего театра. Повторю: это было прекрасное время! Мы пахали круглые сутки. Занимались сцендвижением, танцами, репетировали спектакль «Лица» Михаила Мишина. Режиссёром был сам Валерий Фокин! Атмосфера творчества, студийности, подъёма обуревала нас настолько, что нам и в голову не могло прийти пропустить репетицию при температуре 38,5. Прекрасное время! (По-моему, я это уже говорил.) А тут ещё нам сообщают, что театр собирается на длительные гастроли в Венгрию, в Будапешт.

Что? Гастроли?! За границу?!! Нас берут?!!!!!

Полная эйфория! Для большинства из нас это первая заграница.

Начались консультации с опытными путешественниками, что везти с собой. В смысле: что везти на продажу и что брать из еды. На продажу – в зависимости от страны – набор мог варьироваться. Так, в Венгрии помимо универсальных водки, икры и матрёшек хорошо шли водяные насосы, утюги, электрорубанки и прочая электротехника. С едой – понятнее: тушёнка, сервелат, растворимый кофе, к нему детская смесь – заменитель грудного молока, крекеры, сухие супы. В приготовлении супов есть своя хитрость: в инструкции написано, что их надо залить водой и варить 20 минут на медленном огне. Но где взять медленный огонь в номере отеля? Кипятильник с этой задачей не справится, плитку возить опасно. Выход нашёл Большой театр. Не зря «в области балета мы впереди планеты всей». Термос! Утром засыпаешь сухой суп в термос, заливаешь кипятком, завинчиваешь – и всё. Вечером после спектакля бросаешь букеты цветов в ванну и в компании прим-балерин поедаешь этот настоявшийся ароматный кошмар.

Я вдруг представил, что подумают обо всём этом читатели современные, не заставшие эпохи развитого социализма. «Какие, на фиг, рубанки-утюги? Тушёнка с грудным молоком? Ты серьёзно? Почему нельзя после спектакля посидеть в тихом ресторанчике, выпить холодного белого вина, съесть чего-нибудь лёгкого: салат “Цезарь” или сибас на пару?»

Ответ простой: «А потому что…» И дальше – часа на три о том, что государь-батюшка Николай II отрёкся от престола, власть захватили большевики: Ленин – разруха, Сталин – репрессии, Хрущёв – оттепель, Брежнев – застой, жалкие зарплаты, сплошной дефицит… То, что предлагали магазины одежды, стыдно было надеть даже на пугало.

Если за границу выезжали музыканты, балет, то гонорары были огромными. Правда, шли они советскому государству, ведь артист тоже был его собственностью – получи сотую часть и скажи спасибо, что тебя взяли на гастроли. В некоторых случаях начальники-иезуиты требовали, чтобы в беседах с иностранными коллегами наши исполнители называли реальные суммы своих гонораров. Так, некоторые артисты балета, узнав, сколько они стоят на самом деле, предпочли не возвращаться.

Великая Плисецкая в своей книге «Я, Майя Плисецкая» писала: «В Америке в 1959-м я получала за спектакль 40 долларов. В дни, когда не танцевала, – ничего. Нуль. Кордебалету выдавали по 5 долларов в день. Суточные. Или «шуточные», как острили. А когда позднее я танцевала в Штатах «Даму с собачкой», то американской собачке, с которой я появлялась на ялтинском пирсе, платили 700 долларов за спектакль…»

В общем, картина такая: суточные маленькие, дополнительно поменять можно только 30 рублей плюс вырученные от продажи электробритвы деньги – вот и весь бюджет. А купить надо: детям – куртки, мамам – кофточки, папам – кепки, жёнам – сапоги, ну и себе джинсы, в конце концов. Не тратить же драгоценную валюту на еду!

Вообще-то, все эти мелочи меня беспокоили мало. Я жил насыщенной жизнью, а впереди маячила моя первая заграница. Поэтому я не придал значения, как мне тогда показалось, несущественному и довольно трогательному событию, произошедшему месяца за два до венгерского турне.

Как-то в актёрском буфете ко мне подсел писатель и драматург Семён Альтов, автор монологов и интермедий для спектакля «Мир дому твоему», который тогда репетировал Аркадий Райкин.

– Ты ведь в Будапешт на поезде едешь? – спросил Сеня.

– Ну да, как все, – говорю.

– Я тоже должен был с вами, но Аркадий Исаакович попросил полететь с ним на самолёте, чтобы подправить что-то в текстах… Понимаешь, тут такое дело: у меня сестра живёт в Венгрии, и я хотел ей немного помочь, но вот Райкин сказал, что – на самолёте, я же всё приготовил для поезда, а на самолёте нельзя…

– Сеня, не томи.

– Короче, у Володи Винокура всё схвачено на границе с Венгрией, и тебе ничего не будет.

– В смысле?

– Ну, я хочу телевизор сестре привезти маленький, чтобы она могла его там продать. По правилам это запрещено, но у Винокура друг – главный таможенник. Он уже в курсе. Не переживай.

– Да не вопрос! – говорю. – Схвачено – и хорошо. Где телевизор?

– Ух ты, здорово! – засуетился Сеня. – Тогда я жёлтый тебе, а синий Лёне Тимцунику отдам. Там, видишь ли, их два.

– Кого два?

– Да телевизора, но про Тимцуника Винокур тоже знает.

Леонид Тимцуник сейчас известный артист театра и кино, а тогда просто Лёня.

Поговорили и забыли…

Однажды вдруг вспомнил и спросил у Лёни:

– Контрабанду везёшь?

– А, телевизор? Да. И ещё две электробритвы.

– Осторожнее, не запали нас своими бритвами.

Пошутили и забыли…

Со сборами и с хлопотами было не до контрабанды. Но накануне отъезда позвонил какой-то человек и сказал, что привезёт «товар» к вагону. И привёз. Причём в прямом смысле слова – на телеге! Две огромные хозяйственные сумки, которые, даже несмотря на свои размеры, не закрывались из-за того, что наружу, весело играя в лучах заходящего солнца, торчали два телевизорных бока – синий и жёлтый. И тут впервые внутри меня что-то кольнуло.

Дело в том, что в те времена действовали очень строгие ограничения на вывоз товаров народного потребления за границу. Конечно же, правила существуют и сейчас, но, слава богу, не доходят до такого абсурда, как приказ Минвнешторга СССР «Об утверждении “Правил таможенного контроля за вещами лиц, следующих через государственную границу СССР”». Словом, нелегко давался советскому человеку выезд из страны. Я уже не говорю о партийно-комсомольском согласовании твоего права на выезд, когда милые упыри с ласково-ненавидящими глазами решали, достоин ли ты представлять их в дружественных болгариях или гэдээрах.

Как пройти таможню с раздобытым в условиях кромешного дефицита пылесосом или электролобзиком?

– Ах, я всю неделю в Париже планирую выпиливать по дереву!

Расселись мы по вагонам, рассовали чемоданы, и тут выяснилось, что баул с телевизором не влезает ни на багажную полку, ни под сиденье. Входит лишь под столик в проходе, но так, что людям с большим трудом можно разместиться рядом.

Ну и началось! Под стук колёс, под парами купленной на продажу водки, в предвкушении райской венгерской жизни – по мере приближения к государственной границе шутки коллег про нас с Лёней, Винокура и телевизоры становились всё острее и смешнее.

– Не беда, что Будапешт не увидите. Магадан тоже красивый город!

Спотыкаясь о проклятый баул в проходе:

– Зато, когда вас повезут по этапу, телевизор не будет мешать ходить.

– Куда ходить? Они же будут прикованы наручниками.

На фоне всеобщего веселья мы с Лёней становились все мрачнее и мрачнее. Как мы могли повестись на эту авантюру? Какой, на хрен, Винокур со схваченной границей? Что говорить, когда нас свинтят? В том, что свинтят, мы уже не сомневались.

Апофеоз этой драмы случился на каком-то полустанке, где мы стояли в сторонке и нервно курили, обсуждая пути отхода. К нам робко подошла женщина.

– Извините, вы из 6-го вагона? – тихо спросила она.

– Да, а в чём дело?

– Я еду в 14-м. Это вы телевизоры везёте?

– Какие, к чёрту, телевизоры? – заорали мы. – Вы в своём уме?

– У меня утюг один сверх нормы, – как ни в чём не бывало продолжила она. – Можно я его вам на время отдам, вам ведь уже всё равно?

И достаёт из-за спины коробку с утюгом.

– А это вам в качестве благодарности, – добавляет она, протягивая бутылку водки.

Долго по перрону разносились наши крики с упоминанием самой женщины, её поганого утюга, долбаного 14-го вагона, всего грёбаного поезда и в целом Министерства путей сообщения.

Плохо дело, если уже весь состав знает о нашей контрабанде. Мы с Лёней благородно решили на допросах всё валить на Винокура, дескать, он попросил отвезти телевизоры, а об Альтове молчать – он наивный, его Винокур тоже развёл.

«Не говори гоп, пока не переедешь Чоп» – так шутили об эмигрантах, покидавших родину через пропускной пункт на границе СССР с Венгрией, но и нас, контрабандистов, это касалось в полной мере.

Стоянка в Чопе – долгая в связи с погранично-таможенными формальностями, а также из-за смены колес. Может, кто-то не знает, что ширина нашей железнодорожной колеи отличается от европейской примерно на 9 сантиметров. Наша «поширше» будет. И не только потому, что Россия – широкая душа, а стало быть, и колея, а потому, что такой размер предложил Николаю I Джордж Вашингтон Уистлер, американский инженер, строивший железную дорогу в России. Более узкая колея, как и первая железная дорога, появилась в Англии в 1825 году и составляла 1435 мм. Причина была проста: подвижной состав заказывали на каретной фабрике (а что, там тоже делают колёса), и 4 фута 8,5 дюйма были сложившимся стандартном для карет. Извините за экскурс в программу «Хочу знать с Михаилом Ширвиндтом», но уж очень многого я нахватался, пока над ней работал.

Время смены наших колёс на заграничные – это время таможенников.

– Всем занять свои места! – раздался властный голос, и в вагоне появилась группа людей в погонах.

Первым делом один из них зашел в наше купе. Сурово оглядев нас всех, он спросил:

– Кто тут Ширвиндт?

«Ну и слава богу! – подумал я. – Чем быстрее, тем лучше».

– Это я.

– Так, второй кто?

– В смысле?

– Второй телевизор кто везёт? – Он начал раздражаться.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Я спра-ши-ва-ю, кто ве-зёт вто-рой те-ле-ви-зор, – по слогам произнес он.

– Какой такой второй? – начал было я, но тут в проёме появился бледный Лёня Тимцуник, который, оказывается, слушал наш диалог, стоя за дверью.

– Я везу, – обреченно сказал он.

– Вот и хорошо, – обрадовался таможенник. – Пошли!

Мы даже не поинтересовались, куда, зачем, с вещами идти или пока так. Просто уныло двинулись по проходу за человеком в погонах, провожаемые испуганными взглядами коллег по театру, уже, наверное, бывших.

Нас повели по освещённым яркими прожекторами рельсам мимо наших вагонов, часть из которых поднимали огромные домкраты, и они висели в воздухе, болтая новыми колёсами.

В окнах мелькали фуражки пограничников и таможенников, злобно лаяли собаки, а нас уводили всё дальше и дальше во тьму и в неизвестность. (Собак, вероятно, всё же не было – это я добавил для полноты картины.)

Тьма и неизвестность закончились длинным приземистым бараком (после собак хочется сказать – куда нас бесцеремонно втолкнули люди с автоматами, но нет, до этого не дошло). Нас долго вели по мрачному коридору, после чего мы оказались в тёмной пустой приёмной и сопровождающий постучал в обитую дерматином дверь.

– Войдите! – послышалось оттуда, и мы, сжавшись и внутренне, и внешне, зашли.

Это был просторный начальственный кабинет: серые стены, портрет Андропова, огромный чугунный сейф (ну всё-таки таможня) и длинный стол для заседаний. А на столе, что называется, накрытая поляна. Чего там только не было! Икра чёрная, икра красная, осетрина, сервелат, невиданная водка, коньяк (ну всё-таки таможня).

За столом сидели человек шесть в форме, а в торце, в штатском, Владимир Винокур – собственной персоной! Мы с Лёней остолбенели.

– А вот и вы! – заговорил Винокур. – Мы уже заждались! Присаживайтесь. Владимир попросил меня достойно вас встретить.

– Кто попросил? – промямлил я.

– Владимир Натанович Винокур позвонил и сказал, что вы здесь будете проезжать. Ну вот, мы, как говорится, чем богаты, тем и рады! Ах да, я не представился…

И он назвал себя. Это был начальник местной таможни Пётр Андреевич Гладков (имя вымышленное, от греха).

– Нет… вы же… одно лицо, – пробормотал потрясённый Тимцуник.

– Да, мне многие говорят, что похож, – улыбнулся начальник. – Угощайтесь!

Ну и началось! Мы пили армянский коньяк, закусывали астраханской икрой и венгерским сервелатом. Мы провозглашали тосты за вечную дружбу артистов и таможенников, травили театральные байки, хвастались знакомством с Аркадием Райкиным и дружбой с Райкиным же, но Константином. Да и вообще мы с Лёней – главные артисты и театр без нас просто прекратит своё существование. И так далее. Хлестаков позавидовал бы нашей фантазии. В какой-то момент, спохватившись, я спросил:

– А поезд наш не уйдёт?

– Пока мы сидим, никто никуда не уйдёт, – заверил начальник.

В разгар всей этой вакханалии раздался стук в дверь и на пороге появился Константин Аркадьевич Райкин, самый что ни на есть настоящий.

– Та-а-к! – произнёс Костя с каменным лицом.

Мы с Лёней оцепенели, начальник же, увидев Райкина живьём, вскочил, подбежал к нему, стал трясти руку:

– Присоединяйтесь! Мы тут с вашими друзьями отдыхаем!

Тяжёлым взглядом Костя посмотрел на «друзей» и молча вышел из кабинета.

Уже потом мы выяснили, что молва о нашем аресте довольно быстро дошла до вагона, в котором ехал Костя, и он как настоящий товарищ (да и руководитель) предпринял неимоверные усилия, чтобы выбраться из поезда туда, куда по доброй воле пассажиры попасть не могли: уговорил офицера проводить его до барака таможни, упросил охранника пустить внутрь, в кабинет. И вот он заходит и видит, и слышит… Константин Аркадьевич решил, что мы с Лёней заранее знали об этом банкете и ушли, никому ничего не сказав, а поезд стоял на границе три часа только потому, что мы с Тимцуником пьянствовали с начальником таможни.

В конце этого повествования я хочу извиниться перед Семёном Теодоровичем Альтовым за лёгкий скептицизм и недоверие, перед Владимиром Натановичем Винокуром – за недооценку его величия и всемогущества, перед Константином Аркадьевичем Райкиным – за нервотрёпку, перед женщиной из 14-го вагона – за то, что не провезли её утюг. И хочу поблагодарить Петра Андреевича Гладкова-Винокура (помните, что имя вымышленное?) за дружбу, гостеприимство и контрабандные деликатесы.

Н.Б.: Как-то по каналу «Культура» была серия передач «Ушедшая натура» с участием Шуры. Мы сидим смотрим, вдруг – телефонный звонок. Я хватаю трубку. Звонит Наина Иосифовна Ельцина.

– Не могу сейчас, мы смотрим Шуру по телевизору, – быстро произношу я. – Перезвоню.

– Подожди, не отключайся, – просит Наина. – Я тоже смотрю. На Шуре шарф.

– Да, – говорю, – это мой шарф. Кто-то мне подарил.

– Это я! – кричит Наина. – Я тебе подарила!

А.Ш.: Всё, что на мне надето, – это от моей жены и от жён президентов. Всю жизнь я носил обноски. Сначала Андрюша Миронов сбрасывал всё вышедшее из моды, потом мне перепадало от Мишки, которому выдавали костюмы для ведения телепрограмм.

Н.Б.: Шура почти никогда ничего не покупал за границей себе. Когда Театр сатиры начал гастролировать за рубежом, я рисовала фигурку человека и разноцветными карандашами, соответствующими каждому члену семьи, писала размеры, объёмы бёдер, груди и так далее и давала палки, которые надо было вставлять в обувь (на каждой палке было написано, чья это нога).

А.Ш.: Я это подглядел у Юры Яковлева. Мы с ним были в Польше, снимались в картине «Крах» о Савинкове. Пошли в магазин, а у него из кармана торчит палка типа карандаша. Оказалось, это размер ботинка жены. Когда раньше она давала стельку и он вставлял её, та загибалась в башмаке. Тогда она стала давать палку.

Н.Б.: Вернувшись из поездки, Шура выгонял нас с Мишей из комнаты и заставлял раздеться почти догола, а сам запирался с чемоданом и раскладывал покупки. Потом звал и примерял на нас всё, начиная с нижнего белья и кончая пальто. Миша просто повизгивал от восторга. В 15 лет получить настоящие джинсы Levi’s или модный вишнёвый пиджак!

М.Ш.: Когда снимали телевизионную программу «Однокашники», одна из наших девушек вспомнила эпизод школьных лет: «Появился Миша Ширвиндт, модно одетый – в красном пиджаке и вельветовых джинсах». В элитной 45-й школе училось много детей дипломатов, на летние каникулы уезжавших к родителям за границу. А я не был мажором, но меня запомнили по тому пиджаку и вельветовым штанам в заплатках, которые отец привёз мне из Италии. Себе он тогда приобрёл элегантную замшевую куртку. Некоторое время спустя кто-то обратил внимание на маленькую кругленькую дырочку на спине. Рассмотрели её получше и обнаружили с внутренней стороны бурое пятнышко крови. Это был след от пули! Вот в каких сомнительных местах папа приобретал вещи.

Н.Б.: Однажды театр летел в Югославию. Я приготовила список необходимых вещей и, прощаясь с Шурой, добавила: «А ещё я хочу маленькое пальто из мягкой тонкой кожи». Это была шутка. Просить привезти кожаное пальто – всё равно что просить аленький цветочек. Денег было мало. Буквально в первый же день в Югославии Шура видит в витрине магазина именно такое пальто и, понимая, что это – моя мечта, на все имеющиеся деньги покупает! Две недели друзья кормили его сырками «Дружба» и копчёной колбасой из своих скудных запасов. Это пальто я очень любила.

М.Ш.: Когда папа и Миронов были в Болгарии, Андрей всё время там спрашивал, где «Кореком» – валютный магазин беспошлинной торговли. А папаша искал плащ, который по-болгарски называется шлифер. Они замучили всех. И на какой-то творческой встрече болгары повесили плакат: «Добро пожаловать, господа Шлифер и Кореком!»

Н.Б.: Старались что-то приобрести и во время поездок по Союзу. В какой-то год они собирались с театром на гастроли в Тбилиси, и кто-то сказал, что там можно недорого купить кожаный мужской пиджак местного производства. Мы с трудом насобирали денег. Они приехали в аэропорт, а Тбилиси не принимает – нелётная погода. Проходит час, другой, третий. Звонит:

– Пропиваем рукав и воротник.

Проходит ещё пара часов. Звонок:

– Пропили второй рукав и спинку.

В результате он остался без пиджака.

Потом пиджаки и куртки ему стала привозить из-за границы наша подруга – тренер по фигурному катанию Лена Чайковская. Шура любит писать в книжках, как она примеряет их там на своего мужа Толю, прибавляя на глаз три-четыре размера. Лена и меня всегда одаривает. Как-то подарила очень красивую брошку своей прабабушки. Правнучка Элла увидела её и говорит:

– Какая красивая брошка! Можно я её поношу?

– Сейчас нет, – отвечаю, – а когда я умру, всё тебе достанется.

Элла обрадовалась:

– И бусы?

Михаил Ширвиндт

Году эдак в 1974-м папу включили в состав туристическо-творческой делегации от Всероссийского театрального общества для поездки в США. Планировались встречи с прогрессивными деятелями капиталистических искусств, обмен опытом (икрой) и прочие ответственные мероприятия. Группу долго инструктировали, предостерегали, пугали и наконец, разбив актёров на пары, отправили за бугор.

Папа впервые в жизни взял в руки выданный мамой фотоаппарат и, побывав чуть ли не во всех городах Америки, нащёлкал около 200 кадров. Потом я дома устраивал для своих одноклассников вечера просмотра слайдов на большом экране, слово в слово повторяя папашины рассказы о путешествии, поэтому с лёгкостью воспроизвожу их сейчас.

По договорённости с принимающей стороной, учитывая высочайший уровень советской делегации, коллектив селили только в роскошных пятизвёздочных отелях. Денег же не выдавали вообще – такие значимые персоны, естественно, не нуждаются в каких-то там суточных. Так что весь шопинг происходил на свои: какие-то крохи разрешили поменять, ещё долларов 20, купленных за бешеные деньги у спекулянтов в Москве, удалось незаметно провезти под подкладкой, остальное было добыто в результате натурального обмена сувениров, водки и икры на американские монеты (может быть, меняющий – страстный нумизмат).

В пару к папе распределили милейшего Владимира Петровича Ушакова, артиста Театра сатиры и мужа Веры Кузьминичны Васильевой. Он, человек старой закалки, очень серьёзно отнёсся к инструкциям и предостережениям, поэтому трогательно оберегал папу от искусов и соблазнов. Например, после сильного урагана в Чикаго из всех урн торчали зонтики: резкий порыв ветра, зонтик выворачивается наизнанку, и наивный американец тут же его выбрасывает – сломался ведь! Папа же доставал самые ценные образцы, одним движением возвращал зонт в исходное положение и шёл дальше, к следующему трофею.

– Шура, нет! – в ужасе стонал Владимир Петрович. – Увидят – позор! Будет скандал!

– Вот хороший, – невозмутимо отвечал папаша. – Не хочешь?

– Что ты! Не надо! Умоляю!

В общем, в конце поездки, созерцая стоявшую в углу гостиничного номера вязанку прекрасных зонтов, Ушаков не выдержал:

– Шура, не мог бы ты мне дать один маленький зонтик? Мне очень нужно для подарка важному человеку.

– Не дам – либо позор, либо подарок! – отрезал папа.

И конечно же, дал.

Ещё одна история, связанная с этим персонажем, произошла в магазине женской одежды. Трепетный Владимир Петрович был день и ночь озабочен одной идеей: купить жене, Вере Васильевой, вечернее платье. Он упрашивал всех дам вокруг сходить с ним в магазин, но те под разными предлогами отказывались – у самих забот полон рот!

И вот наконец в последнем городе маршрута Ушаков схватил папу за руку и потащил его в дамский салон. Он был полон решимости и идеально подготовлен к покупке: в нагрудном кармане хранились верёвочки со всеми размерами и, главное, он выучил по-английски, что надо сказать продавщице.

– Гуд морнинг! – радостно произнёс Владимир Петрович, хотя дело было к вечеру.

Продавщица заулыбалась. Дальше Ушаков собрал все свои силы и очень внятно проговорил:

– Мне нужно ивенинг платье для Верочки.

Продавщица в ужасе заулыбалась ещё пуще и посмотрела на папу.

Он закивал:

– Да, да, так и есть!

– Ивенинг платье, – повторил Ушаков. – Для Верочки.

Продавщица беспомощно развела руками.

– Что ты ей сказал? – спросил папа.

– «Ивенинг» – по-английски «вечернее».

– Похоже, она этого не знает.

– Ну как же? Мне так записал профессор-лингвист в Москве!

В общем, через какое-то время двум советским артистам удалось на пальцах объяснить задачу, и на прилавке появилось несколько образцов вечерних нарядов. После бесконечных измерений, прикладываний и расчётов Ушаков взмолился:

– Шура, дорогой, померь, пожалуйста, вы с Верочкой вроде бы одного размера…

Видя, в каком отчаянии пребывает Володя, папа безропотно зашёл в примерочную и вышел оттуда, сияя блёстками, в обтягивающем ивенинг платье. Продавщица лишилась чувств…

Любой уважающий себя турист, зайдя в гостиничный номер, первым делом сгребает все тюбики с шампунями и гелями для душа, зубные щётки, наборы для шитья и так далее. Впрочем, это делает и не уважающий себя турист. Если сейчас такие наборы берут на всякий случай, то раньше они являли собой сокровище – прекрасный подарок гримёрше или учительнице сына. И вот ещё одна история. В той самой группе деятелей искусства присутствовала одна очень известная киноактриса (фамилию называть не стану). Каждый день при встречах друг с другом деятели обсуждали добытое честным трудом:

– Там в ящичке стола – блокнотик и два карандаша.

– А в шкафу – губочка для обуви и одноразовые тапочки.

И вот как-то именитая актриса звонит в номер моему папе и кричит:

– Шура! Ты не поверишь! Я принимала душ и локтем случайно задела какую-то плитку. И вдруг открылся потайной шкафчик! А там! Там!!! Пять комплектов шампуней и всех принадлежностей! Представляешь?!

– И что ты?

– Естественно, всё сгребла! До сих пор не могу поверить!

Эти восторги сопровождались яркими, вывезенными с родины эпитетами. Не знаю, то ли мадам переборщила с эмоциями, то ли у папы было игривое настроение, но факт остаётся фактом: позже он набрал номер обладательницы сокровищ и на ломаном русском произнёс:

– Миссис (пусть будет) Иванова?

– Да.

– Исвините, пошалуста, это есть ресепшен вас беспокоить. У нас есть один болшой просьб. Пошалуста, прекратите пиз…ть вещи из нашего шкапа!

– Что-о-о?! – завопила миссис. – Как вы смеете?! Это провокация! Да я… Я буду звонить в советское посольство!

– Не нато звонить, мы не хотим скандал, просто перестаньте пиз…ть, и фсё.

Ровно через минуту после этого разговора у папы в номере раздаётся звонок:

– Шура! Пиз…ц!

– Что такое?

– Представляешь, звонит какой-то хрен с ресепшен и на чистом русском говорит: «Прекратите пиз…ть шампуни!»

– Да ну! А ты?

– Сказала, что ничего не знаю, буду звонить послу.

– Молодец! Вещи вернула?

– Да (эпитеты), все до одной (эпитет)!

Когда на следующий день актриса зашла в автобус, на ней не было лица. Невосполнимая потеря настолько глубоко её потрясла, что до конца путешествия она так и не оправилась. Естественно, в этих условиях воскликнуть: «Ха, ха, ха, розыгрыш!» – было бы самоубийственно. Именно поэтому я не называю фамилию замечательной актрисы.

Этот папин розыгрыш – всё же невинный по сравнению с тем, что проделал один его коллега во время гастролей Театра сатиры в Германии. Тогда молодой артист купил жене сапоги. О, сколько всего стоит за этой фразой! Сомнения, переживания, подсчёт денег, поиски, где получше, но подешевле, пересчёт размеров на наши, всовывание внутрь вырезанного из картона контура любимой ноги и наконец оплата. И вновь сомнения, переживания… И вот вечером, после спектакля, наш герой с трепетом демонстрирует покупку своему товарищу, соседу по номеру. Тот оценивающе щёлкает по голенищу, проверяет, хорошо ли застёгивается молния, измеряет высоту каблука и наконец выносит вердикт:

– Твоя Люся будет в восторге!

Окрылённый артист начинает взахлёб рассказывать обо всех перипетиях покупки, как где-то были такие же, но подороже и с низким каблуком, а в другом месте очень хорошие, только неправильного цвета, и вдруг в магазинчике за углом он случайно наткнулся на это чудо!

Впечатлённый рассказами товарищ на следующий день нашёл этот магазинчик и купил точно такие же сапоги своей жене – зачем изобретать велосипед, если вся исследовательская работа уже проделана предшественником? Кроме того, весёлый товарищ решает устроить грандиозный розыгрыш: в гостиничном номере он достаёт левый сапог из коробки дружка и вкладывает туда правый из своей! Поняли, для чего? Нет? Ну, приезжает тот домой, вручает Люсе подарок, она дрожащими руками открывает коробку, с замиранием сердца надевает правый сапог. Он в самую пору. Берёт второй, пытается надеть… А он тоже правый. О боже правый!

Неплохо, да? Рыдание, обморок, скорая помощь! Класс! А на следующий день – торжественное саморазоблачение, обмен сапогами, всеобщее ликование…

Не учёл остряк только одного – того, что наш герой каждый день доставал из чемодана сапоги, чтобы ещё раз убедиться в правильности выбора, поискать скрытые повреждения и просто полюбоваться неслыханной красотой. И вот дня через три, уже в другом городе, он, поставив сапоги на стол, в ужасе обнаруживает…

В минуты трагедии все ведут себя по-разному: кто-то бросается под поезд, кто-то топится в Рейне, кто-то в Одере. Наш герой не таков. Он вынес этот удар. На следующий день спектакля не было. Не сказав никому ни слова, актёр на последние марки купил билет на поезд, взял коробку и поехал в тот город, где произошла эта катастрофа. Сотрудники магазина были в шоке. Они долго извинялись, клялись, что такое у них произошло впервые. И в итоге поменяли второй правый на левый.

По возвращении в гостиницу актёр никому ничего не рассказал, боясь, что засмеют, упаковал сапоги в чемодан и достал их только в Москве, вручая Люсе. Она была счастлива: получила именно те сапоги, о которых мечтала. Занавес.

Нет, нет, нет! Какой, к чёрту, занавес? Трагедия только начинается!

Даря левые сапоги своей жене, наш остряк, подхихикивая, сообщил ей о розыгрыше и, не видя никакого ответного воодушевления, сказал:

– Завтра Петька придёт в театр, будет всем рассказывать про одинаковые сапоги, а тут я – да-дам! – протягиваю левый сапог. Смешно?

– Нет, – сухо ответила жена.

Однако ни завтра, ни послезавтра Петька никак не проявил своих переживаний. На третий день остряк не выдержал:

– Ну что, как Люсе сапоги? Гы-гы-гы.

– Идеально! – воскликнул наш герой.

– Как? Там же…

Опустим дальнейшее описание событий, а просто ещё раз убедимся: не плюй в колодец, вылетит – не поймаешь!

Н.Б.: Я стала выезжать за границу не только раньше Миши, но даже раньше Шуры. Мой первый выезд – в Финляндию – был в 1963 году от Союза архитекторов. Помню, возвращались на поезде, весь вагон – наш, поэтому весело отмечали окончание поездки. Поезд приходил в Москву рано утром. Встречавший меня Шура подошёл к вагону – никто не выходит. Подождал-подождал, потом зашёл внутрь, а весь вагон спит! Когда я приехала домой и сняла пальто, под ним была пижама – переодеться не успела.

А.Ш.: Театр сатиры так однажды ехал на гастроли в Ташкент, где до переезда в Москву кумиром был наш Ромочка Ткачук. У кого-то возникла безумная идея – ехать туда поездом. И вот третьи сутки пути, жара, пьяные творцы в тренировочных костюмах с вытянутыми коленками ползают по вагонам, как тени. Когда поезд пришёл, из вагона никто не вышел. Через какое-то время выползает Валентина Токарская, а за ней идёт Георгий Тусузов – трезвый, но слегка шатаясь в силу своего почти 100-летнего возраста. Два человека, которые были во вменяемом состоянии. Дальше – тишина. Потом из вагона вытолкнули Ткачука, и он упал на руки бушующей толпе встречавших.

Н.Б.: Я работала архитектором в Институте имени Мезенцева. Рабочий день у меня начинался в 9:30, и я несколько раз опоздала, потому что наши с Шурой ночные тусовки с друзьями ещё не кончились. Мы или ходили в ресторан Дома актёра, или собирались у кого-то. В театральных застольях принимал участие физик Паша, муж актрисы Театра сатиры Лилии Шараповой. Однажды мы хотели после спектакля поехать за город и попросили его купить напитков. Он привёз несколько бутылок в авоське к театру. Я тоже подъехала туда. И вдруг поменялись планы, решили идти в ресторан.

Паша ужасно расстроился:

– Я с этими бутылками ходил весь вечер, как пудель!

Так к нему и прилипло это прозвище – «Пудель».

Все могли утром немного поспать, а мне надо было идти на работу.

А.Ш.: Трагическая история: мама, замученная алкашами-артистами, должна утром приходить рисовать невиданную архитектуру. А на самом деле у неё в этой мастерской было выгорожено кульманами место с диваном и периной.

Н.Б.: Нет, только с раскладным мягким креслом. Его специально для меня привёз руководитель мастерской.

А.Ш.: Когда кто-нибудь звонил и просил пригласить к телефону Наталию Николаевну, отвечали: «Поднялась к руководству», «Вышла покурить» и так далее. Это означало: спит.

Н.Б.: Зяма Гердт рассказывал, что, если он мне звонил и ему говорили шёпотом: «Позвоните позже, она у смежников», – он понимал, что я рядом, просто сплю. Но спала я лишь в обеденный перерыв, когда все шли в столовую.

А.Ш.: Целый день!

Н.Б.: Как я могла спать целый день, если я проектировала здания?

М.Ш.: Есть картина знаменитых сегодня архитекторов Александра Бродского и Ильи Уткина, а тогда стажёров Саши и Илюши, изображающая мастерскую, в которой за кульманом на топчанчике спит мама.

Н.Б.: Наш близкий друг, известный человек, жил около проектного института, в мастерской которого я работала. На разные тусовки, в кино и театр мы часто отправлялись вместе. Однажды я ехала с ним в машине, и вдруг он кладёт руку мне на колено. Я в ужасе выкрикиваю его имя, и он отдёргивает руку. Но что дальше? Выпрыгивать из машины? Давать пощёчину? На раздумье – одна секунда.

– Понимаешь, – говорю спокойно, – я сегодня надела новые колготки, и на упаковке было написано: «Не гладить».

Он засмеялся, и мы продолжили дружить дальше. Ничего такого больше не было. И я никому никогда это не рассказывала.

А.Ш.: Теперь ты можешь выступать с этой историей на телевизионных ток-шоу: как тебя домогались. Только имя обязательно назови… Наталия Николаевна меня и нашу компанию приобщила к архитектуре. Дело в том, что у архитекторов есть свой подмосковный дом творчества – «Суханово»…

Н.Б.: Я-то его знаю ещё с детства. В 1944 году мой дед, академик Владимир Семёнов, возглавлявший тогда Научно-исследовательский институт градостроительства, отмечал в Доме архитектора 70-летие. Среди прочего ему подарили очень красивую бронзовую настольную лампу с шёлковым абажуром, до сих пор украшающую нашу квартиру, и живого поросёнка. Его мы поместили дома в ванной. Поросёнок не давал гасить свет и нервно реагировал, когда на него случайно брызгали водой. Визг стоял на весь дом! Через пару дней мы поняли, что нам негде мыться, и отправили его в «Суханово».

А.Ш.: Мы этого поросёнка там уже не застали. Мы ездили туда зимой и делали вид, что катаемся на лыжах. Сохранился слайд, на котором рядом со мной – тоже не архитектор Андрей Александрович Миронов понуро смотрит на лыжи. Судя по клюнутому в снег носу, он выбрал не ту смазку. И, по-моему, он в шапочке, снятой с женского персонала.

М.Ш.: Я помню, как мы с мамой в «Суханове» надели прокатные лыжи и после двух часов ходьбы по сугробам вернулись на спортбазу. А там на столе для пинг-понга стояли огромная кастрюля с варёной картошкой, чан с квашеной капустой, вонючее подсолнечное масло и чай – жуткий, пробковый. Накладывая горячую картошечку, сочную капустку, поливая всё это подсолнечным маслом, ты понимал: нет ничего вкуснее!

Когда я стал ездить по миру, то, разговаривая с поварами-гениями в разных странах, провёл небольшой опрос. Вопрос придумал не я – где-то его подглядел: «Если бы вас приговорили к смертной казни, какое последнее блюдо в своей жизни вы заказали бы?» Ни один из поваров высокой кухни не сказал, что хотел бы фуа-гра с перепелиными язычками и припущенной спаржей. Называли картошку, пожаренную с салом, макароны с томатами, как готовила бабушка. Самая правильная кухня – простая.

Н.Б.: В «Суханово» мы отправлялись на два-три дня на встречу Нового года. Утром – лыжи, потом сауна, обед, послеобеденный сон и ужин, совмещённый с посиделками, обычно с архитектурным капустником. После полуночи катались на огромных санях, съезжая с горы на замёрзший пруд, возле которого стояла сауна. Она была самой первой в России – подарена финскими архитекторами. Такие сауны строились на берегах водоёмов, чтобы можно было в любое время года, распарившись, нырнуть. Зимой в «Суханове» мы окунались в прорубь, к которой вели мостки. Выныриваешь, тело красное, от тебя идёт пар, и хочется плавать ещё и ещё. Сначала парились женщины, а наверху, на горе, стояли наши дети и угадывали, которая из бегущих по мосткам голых дам их мама. А с другой стороны большого пруда толпились дети из соседней деревни, не понимавшие, как это в мороз можно купаться. Потом шли мужчины, но они были более целомудренными – все в плавках. И мы уже не уходили, а наблюдали, кто из них дольше продержится в ледяной воде.

Видеорегистратор

YouTube-«Гараж-2022»

Фёдор Добронравов: Кто-то рассказал историю, как одна журналистка спросила Аркадия Райкина, на какие годы его творчества пришёлся пик популярности. Он ответил, что не помнит, какой это был год. Он очень любит отдыхать в Мисхоре, в Доме творчества «Актёр». И как-то рано утром, до завтрака, когда все ещё спали, он гулял до пляжа и обратно. Шёл по верхней тропинке, а на нижней в этот момент двое занимались любовью. Мужчина был сверху. «Когда я проходил, – рассказывал Аркадий Исаакович, – женщина выглянула из-под мужчины и, показывая наверх пальцем, закричала: “Райкин!” Я считаю это пиком своей популярности».

Александр Ширвиндт: Я не Райкин, но к вопросу о сексе… Мама Михаила Александровича была архитектором, довольно известным и модным. Дом творчества архитекторов «Суханово» располагается в старинном особняке, когда-то принадлежавшем Волконским. Раньше попасть туда на встречу Нового года было очень трудно: запись, услуги-заслуги и так далее. Члены Союза архитекторов подавали заявки, которые разбирались на правлении. Так как у меня не только жена, но и все родственники со стороны жены архитекторы, меня брали. Путёвки у меня сохранились. Там написано: «Белоусова Наталия Николаевна, член Союза архитекторов СССР, Ширвиндт Александр Анатольевич, муж члена». Я лауреат всех театральных премий, у меня уйма орденов и званий, но высшее моё звание – муж члена.

«Гараж-2022», YouTube-канал «Съедобное – Несъедобное», дата выхода: 31 декабря 2021

Н.Б.: Получив звание «муж члена», Шура потом говорил, что полово связан с архитектурой… Кстати, по поводу половых связей. Сейчас ни днём ни ночью нет покоя от каких-то навязчивых услуг и рекламы. Однажды зимой, ночью, звонит телефон. В таких случаях обычно пугаешься – что-то случилось. Хватаю трубку.

Незнакомый женский голос:

– Мы к вам выезжаем.

– Кто вы? Зачем?

– Наращивать ногти.

Мне почему-то стало так страшно. Думаю, сейчас они приедут, вырвут мои ногти и вставят другие. Через какое-то время приходит сообщение на смартфон: «Увеличиваем член на 4,5 сантиметра за 9 дней». И номер телефона. Я крайне удивилась. Послала своим подругам. Возраст моих подруг уточнять, наверное, не надо. Первой откликнулась Ольга Окуджава, спросив: «Почём?» Потом ещё одна знакомая, жена генерала, прислала предостережение: «Не соглашайтесь, всё равно обманут: или сантиметров будет меньше, или дней больше». Следующее сообщение было от Елены Чайковской – с обидой: «А мне почему-то не прислали». В общем, мы повеселились.

А.Ш.: Пока не поздно, надо вернуться к архитектуре. Благодаря архитектурным достижениям Наталии Николаевны у нас в семье однажды появилась новая машина.

Из бардачка Александра Ширвиндта

На институт Наталии Николаевны (ЦНИИЭП, Институт имени Мезенцева), где работали, наверное, около тысячи человек, выделили три машины. На них претендовали чуть ли не все сотрудники института, потому что в те времена, купив машину, тут же продать её можно было в два раза дороже. Так называемый треугольник – директор, парторг и профорг – часами обсуждал, как распределить автомобили, и решил один из них, «Волгу», распределить Наталии Николаевне, поскольку надеялся на то, что она не сразу её перепродаст. Эта «Волга» при ближайшем рассмотрении оказалась фургоном. Не буду вдаваться в подробности той автомобильной интриги, скажу только, что «Волгу»-фургон я попросил заменить на нормальную – к удивлению сотрудников магазина, для которых фургон, в отличие от нормальной «Волги», был в сто раз дефицитнее, так как предполагал перевозку на нём мандаринов с юга. И мы взяли обычную «Волгу». После этого Гриша Горин написал Наталии Николаевне стих:

«О Таточка, двигатель вечный семьи, Прими в этот день поздравленья мои. Всех в доме накормит, напоит, Собак отведёт на балкон, Коня на скаку остановит, Заменит на “Волгу” фургон. Как самый счастливый билет в лотерее, Так русская женщина в доме еврея».

Позже благодаря Грише появился автомобиль уже у самой Наталии Николаевны. Заняв у него деньги, поскольку его пьесы шли по всей стране и он был состоятельнее нас, мы купили машину. Я сказал Грише: «Не волнуйся, я сейчас продам свою старую машину и верну тебе долг». На что он ответил: «Не надо, не продавай. Для тебя я в состоянии подождать. Вашей семье пора иметь две машины».

Александр Ширвиндт, «Опережая некролог»

Н.Б.: Через некоторое время после того, как у меня благодаря Грише Горину появился собственный автомобиль, Шура сказал мне, чтобы я прошла техосмотр.

– Значит так, – говорю, – я готовлю, стираю, и машина у меня – только для езды. Всё остальное будешь делать ты.

Видимо, в моём голосе было такое железо, что больше разговоров на эту тему у нас не возникало. Шура чинил мою машину и ездил в ГАИ.

А.Ш.: Поскольку в промежутках между поездками в ГАИ я что-то зарабатывал, я предложил Наталии Николаевне бросить работу.

Н.Б.: Раньше женщины выходили на пенсию в 55 лет, и она рассчитывалась исходя из зарплаты за последний год работы. Мне исполнилось 54 года, меня вызвали в бухгалтерию ЦНИИЭП, где я проработала 31 год, и посоветовали оформить пенсию прямо тогда же, но год её не получать. Дело в том, что в предыдущий год у нас было много работы на конкурсах, которая хорошо оплачивалась. Так, наша мастерская принимала участие в конкурсе архитектурных проектов будущего Центра Помпиду в Париже. Потом там же – квартала Ла Дефанс. Конкурсы мы не выигрывали, но работа была очень интересной. Правда, и вкалывали с утра до ночи.

Что касается Центра Помпиду, то в итоге выиграл проект итальянского и британского архитекторов. Фасад был образован целым лесом труб различного диаметра яркой окраски: водопроводные, вентиляционные, электропроводка… Так появилось новое направление в западной архитектуре – хай-тек. Авторы показали всю внутреннюю структуру здания, которую обычно скрывают. Будучи в Париже, я увидела это сооружение и поразилась. «Ах, Париж!» – и вдруг такое чудовище!

Когда подходил пенсионный возраст, я заволновалась: как так – всю жизнь была любимая мастерская с чудесным коллективом, интересная творческая работа, и вдруг – дома? Приготовилась: закупила шерсть, чтобы вязать, книги Пикуля, до которого прежде не добиралась, решила посещать бассейн и ходить по театрам. Муж не любит театры, поэтому всегда ходили только по необходимости – к друзьям. Думала, днём буду долго спать, а не как на работе, в короткий обеденный перерыв под подрамниками. И вот наступил этот момент: я пенсионерка. Сначала действительно спала. Но потом оказалось столько дел! Ни в театры, ни в бассейн ходить времени не было. Шерсть до сих пор лежит на антресолях. Нетронутый Пикуль отправился в библиотеку в Истре. Но зато я стала ездить с мужем на заграничные гастроли и концерты и больше времени уделять внукам.

Когда я работала, забот у меня было невпроворот: по дороге в архитектурную мастерскую завозила Мишу в школу, на обратном пути забирала его, покупала продукты, заезжала в химчистку и прачечную. Хорошо хоть, на машине и в то время без пробок. И была у меня мечта: выйду на пенсию, сяду утром в трамвай за три копейки и без всяких дел и сумок буду весь день на нём ездить и смотреть в окно. Шура знал об этой мечте. И вот я – пенсионерка, и он задумал подарок к моему дню рождения. Мимо нашего дома стал курсировать трамвай-кафе «Аннушка». И муж начал договариваться, чтобы там устроить мой день рождения. Я случайно об этом узнала и пришла в ужас, представив: мы сидим в трамвае, как в аквариуме, посреди пробки, а кругом – толпа глазеющих на Шуру, Миронова, Горина, Державина и Гердта. Слава богу, он от этой идеи отказался.

М.Ш.: Выйдя на пенсию, мама уже не строила театры и санатории, а только возвела домик родителей на даче.

Н.Б.: Нет, был ещё один случай моего участия в строительстве в Москве. Однажды на тезоименитстве патриарха Алексия II я сидела рядом с Владимиром Ресиным, отвечавшим за градостроительную политику Москвы. Мы разговорились.

– Как архитектора меня очень расстраивает вид новых жилых домов с лоджиями, – сказала я ему. – Все застекляют их – в зависимости от своего вкуса и материальных возможностей. Получается разнобой, портится фасад здания.

– Согласен, – говорит Ресин, – но это дополнительные деньги.

– Думаю, долларов пять с квадратного метра квартиры.

Он посмотрел на меня с удивлением:

– Откуда вы это знаете?

А я просто назвала первую пришедшую на ум цифру.

Прошло две недели. 8 марта, в Масленицу, едем к друзьям на блины и слышим в машине по радио, что Ресин объявил: отныне дома будут возводить с остеклёнными лоджиями. Я была в восторге! Приехали. За столом начались тосты за дам, ведь ещё и этот дурацкий праздник 8 Марта. И тогда я встала, рассказала о лоджиях и предложила выпить за мужчин, которые делают такие подарки.

– Гена! – крикнула жена Хазанова Злата. – Я всегда говорила тебе, что Тата – идеальная жена.

Её поддержала Галя Волчек. Так благодаря Ресину я нарвалась на комплименты.

М.Ш.: Мама, кстати, категорически против праздника 8 Марта. Почему?

Н.Б.: Когда меня кто-то начинает поздравлять, я говорю: у многих Женский день – один раз в году, а у меня с таким мужем каждый день – Женский день.

Видеорегистратор

YouTube-«Гараж без дам»

Михаил Ширвиндт: Классе в шестом я однажды 8 марта проснулся утром, надо что-то дарить, но – никакой идеи, ничего не клеилось в буквальном смысле из бумаги. У меня было два рубля.

Александр Ширвиндт: «Было»… Украл у меня из кармана.

М.Ш.: Накопил на школьных завтраках! Недоедал и скопил два рубля! Выскочил я в 8 утра из дома, занятий в школе не было, поехал к метро «Добрынинская» в универмаг, а он не работает. Цветы на улице не продавали, ларьков тогда не было. В отчаянии я иду в переходе у метро, и вдруг там, как в сказке, сидит какая-то тётка с огромным ящиком и продает ананасы. До того я ананас видел раза два. И я купил один за два рубля! Я был счастлив, когда привёз его! Самый красивый подарок в моей жизни. Это абсолютно съедобное – несъедобное: можно есть и он цветок. Это не веники мимоз…

«Гараж без дам», YouTube-канал «Съедобное – Несъедобное», дата выхода: 8 марта 2020

Н.Б.: Одно время у нас была двухэтажная квартира с лоджией в писательском посёлке Красновидово – рядом с квартирой Марка Захарова и по его инициативе. Приближался день рождения мужа, и я решила сделать ему подарок. Нашла печников, нарисовала камин, и через пять дней он был готов – красивый, с хорошей тягой. Шуре я все эти дни говорила, что в той квартире запачкался потолок на кухне и я езжу его белить. В день рождения мы были на даче в НИЛе, и я предложила Шуре съездить в Красновидово – забрать напитки, которые могут пригодиться вечером для гостей. Когда мы вошли в комнату, я чиркнула спичкой – и камин заполыхал. Надо было видеть лицо Шуры! В дальнейшем он топил этот камин даже в летнюю жару.

А.Ш.: С Красновидовым связана одна автомобильная история. Но начать придётся издалека. Всю жизнь мне нравились так называемые газики, «козлы». Раньше я хотел конкретную машину: ГАЗ-69.

А.Ш.: Когда у меня появился простенький джипчик Cherokee, подходящий для всяких перелесков, я его очень любил. Но в конце 1990-х его угнали из Красновидова.

Н.Б.: Мы только-только построили квартиру в этом посёлке. Зима, сугробы. Мы с Шурой приехали туда в разное время – каждый на своей машине. Накануне наша подруга Лена Чайковская, как всегда, привезла из-за границы кучу подарков: мне – шубу из опоссума (моя мечта), Шуре – огромный пакет с табаком, трубками и всякими причиндалами для курения. Все трубочные подарки лежали в его автомобиле. Забор ещё не построили, но мы не волновались за машины – рули были пристёгнуты дорогими приспособлениями от угона. Утром просыпаемся, я выглядываю в окно, а там – только одна моя машина! Выбегаем и обнаруживаем на сугробе, около которого стоял джип Шуры, «кочергу» от угона.

А.Ш.: То, что джип угнали, само по себе противно, но хуже другое: у меня, помимо Ленкиных подарков, были в нём старые удочки, которыми я всю жизнь удил, клеёнчатая сумка с разными поплавочками и крючочками. В то время уже можно было купить немецкие, но мне нужны были эти, мои. В машине лежали и четыре самые любимые трубки. Это был фактически дом на колесах. Всё спёрли.

Н.Б.: Мы поехали в Москву, настроение поганое. По дороге нам надо было заехать к внуку Андрюше. Он встретил нас новостью, что его, первокурсника, назначили ответственным за День открытых дверей – он должен был рассказывать об университете и своём юридическом факультете желающим поступить. Мы ехали домой и думали: «Да гори все эти машины синим пламенем! Главное – у нас такие замечательные внуки».

М.Ш.: Как и папа, я тоже мечтал об автомобиле, который с лёгкостью справлялся бы с сельским бездорожьем. Когда я был ребёнком и мне давали порулить в поселке НИЛ, мы ехали по дороге, изобиловавшей ухабами, а после дождя раскисавшей до такой степени, что машины застревали в грязи намертво. Тогда не было понятия «джип», существовал газик. За годы своей автомобильной жизни я тоже несколько раз порывался его купить. И наконец не выдержал. Стал выяснять у знатоков, что есть лучшее в этой категории. Сказали, Toyota. Сначала присматривался к Land Cruiser 100, но, садясь за руль, ощущал себя либо чьим-то шофером, либо бандитом. А потом нашёл его уменьшенный вариант – Land Cruiser Prado. Два дополнительных сиденья в багажнике я демонтировал за ненужностью, и это было любимым местом моего лабрадора Чёссера. Я стелил коврик, и он с удовольствием туда запрыгивал. Когда мы собирались с дачи в Москву, он с утра садился около машины и не отходил от неё, боясь, что его забудут. Как-то утром я оставил багажник открытым, так он весь день на всякий случай просидел в машине. Линька собаки – страшная проблема для автомобилистов. Поэтому я сшил специальный дерматиновый чехол, и Чёс лежал и линял себе в тряпочку.

А.Ш.: У меня есть суеверная привычка: удерживать дыхание в лифте, пока не доехал до нужного этажа и не открылась дверь. Если едешь на восьмой этаж и лифт скоростной, ещё можно удержать. Хуже, если его перехватили на пятом, он остановился и кто-то долго прощается и говорит: «Ну, заходите…»

Я делаю всё кратно пяти. Допустим, нельзя пить залпом. Нужно делать пять глотков. Но водку глотками не пьют. Тогда залпом глотаешь рюмочку водки и запиваешь четырьмя глотками воды. Получается пять.

Одно суеверие мне порушила ГАИ. Всю жизнь я считал номера. Допустим, номер: 2476 МЮ. Складываются 24 и 76, получается 100. Счастливый номер! Когда перешли на трёхзначные, я был в полной панике.

Н.Б.: Однажды всё-таки нашёл выход. Получал в ГАИ номер на новую машину и пришёл радостным:

– Смотри, какой номер дали: 121.

– Ну и что? – не поняла я.

– Тебе 60, мне 61. Если сложить, будет 121.

А.Ш.: У каждого свои привычки и суеверия. В театре, например, нельзя свистеть. Если кто-то из артистов или обслуживающих не знает этого и свистнул – хана. В театре надо стучать по дереву. Если стол пластмассовый, нужно иметь при себе карандаш или спичку, чтобы перед выходом на сцену, вздохнув, постучать. На игру в спектакле артисты настраиваются по-разному. Кто-то, к примеру, слушает музыку в наушниках. У меня старомодная привычка собираться: постучал по дереву – и пошёл.

М.Ш.: У папы есть ещё одна привычка – не есть перед спектаклем. О ней не знала его помощница Лиана Бединадзе (теперь Равинская), когда пришла работать в театр. Папа как раз незадолго до того стал худруком. Лиана вспоминает, что после репетиции «Орнифля» папа пошёл в свой кабинет немного поспать перед спектаклем. Они с директором решили, что ему потом нужно будет плотно поесть, и, не найдя ничего, на их взгляд, подходящего в служебном буфете, заказали ему картофель фри, запечённую рыбу, отбивные из говядины, салат, десерт, напитки и накрыли стол. Проснувшись и обнаружив это пиршество, папа поблагодарил их за проявленную заботу, но сказал, чтобы они этот вы…бон больше никогда не устраивали: во-первых, перед спектаклем он не ест, а во-вторых, будет питаться, как и весь коллектив, в буфете.

Н.Б.: В отличие от своего мужа, я человек не суеверный, но иногда происходит что-то такое, что заставляет задуматься. Много лет назад у нас на даче должна была пройти съёмка одной телевизионной программы.

Шура звонит мне из Москвы и говорит:

– Меня предупредили, что после этих съёмок у всех что-нибудь случается: ломают руки-ноги или кто-то умирает.

– Стыдно верить во всякий бред, – сказала я ему.

Приехала съёмочная группа – человек пятнадцать. Долго снимали Шуру и Мишу. Потом я поставила на стол в беседке закуски, а в огромном казане дымился вкусный узбекский плов, приготовленный нашим помощником по хозяйству Азаматом. Телевизионщики произносили тосты, говоря, что нигде им так легко не работалось.

– Просто нигде вас так не кормили, – заметил Шура.

Когда съёмочная группа уехала и Шура с Мишей отправились по делам в Москву, я начала в большом новом пластиковом ведре носить из беседки в дом грязную посуду. Настроение было прекрасное – начало лета, прошла гроза, светит солнце. Несу последнее ведро с тарелками. Дальше – тишина. Когда прихожу в себя, не понимаю, кто я, где я. Первая мысль: «У меня есть Шура» – и только потом о себе. Я лежу на дорожке между беседкой и дачей на спине с сильной болью в затылке. Сколько времени я провела в таком состоянии – минуту или час – и почему, не знаю.

Кое-как поднимаюсь, плетусь в дом, выпиваю обезболивающее, кладу мороженую курицу на затылок и звоню Шуре. Он с Мишей ещё не доехал до Москвы.

– Мы сейчас вернёмся!

– Не надо, – протестую я, – мне лучше, я с курицей.

Приходит Азамат – спросить, понравился ли плов, и, узнав, что случилось, вместе со мной выходит в сад. Тут я вспоминаю: ведро с посудой! Но на дорожке, где я лежала, его нет. Видим: стоит метрах в пяти-шести от неё. Стоит, не лежит! Азамат хочет его взять, и вдруг от прикосновения и новое ведро, и посуда разваливаются на мелкие, сантиметр величиной, кусочки!

– Не подходите! – кричит Азамат.

Привезя тачку, он лопатой сгребает в неё осколки и закапывает их.

На следующий день мы едем в больницу, чтобы понять, почему я потеряла сознание и не помню момента падения. Мне обследуют голову и сердце, но не находят никаких отклонений от нормы. Тогда я звоню Борису Шапиро-Тулину, обладающему экстрасенсорными способностями. Он просит прислать фотографии мест, где работала съёмочная группа. Отправляем, но и он ничего не обнаруживает. А знакомый священник говорит, что меня хотели убить. Но кто и зачем?

Что произошло, так и осталось загадкой. Одна из версий – шаровая молния после грозы.

М.Ш.: С Шапиро-Тулиным ведь связана ещё какая-то семейная история?

Н.Б.: Да, он когда-то вёл на телевидении передачу, рассказывая о влиянии имени человека на его судьбу. В одну из программ позвал Шуру. Поскольку перед этим наши внуки болели коклюшем и заразили нас всех, я попросила Бориса подлечить сильно кашлявшего мужа. Я знала, что он чувствует чужую боль и умеет помочь страдающему. Раньше он, инженер, работал в конструкторском бюро, и с утра к нему выстраивалась очередь: у кого давление, у кого зуб, у кого горло… Он всем помогал, хотя сам очень уставал от этого. Через несколько дней после съёмки его программы с участием Шуры я просыпаюсь ночью от грохота. Зажигаю свет и вижу жуткую картину: посреди комнаты на полу лежит голый муж, и у него из головы течёт кровь.

Потом нам объяснили, что при коклюше во время сильного кашля может возникнуть нехватка кислорода и человек теряет сознание.

Дней через пять Боря позвонил узнать, как Шура себя чувствует. Я рассказала, что произошло.

– Это было 9-го числа?

– Да.

– Я предвидел, что 9-го у него будет много крови, – сказал Боря, – но предотвратить это не мог.

А.Ш.: Наталия Николаевна помнит всё. В основном то, что хотелось бы забыть.

Н.Б.: Я ещё помню гастроли Театра сатиры в Ленинграде, куда я тоже поехала. У актрисы Нины Архиповой, жены Георгия Менглета, 1 мая день рождения. С утра у них в номере гостиницы «Астория» – гости. Кто-то уезжает на спектакли, кто-то возвращается, отыграв. А мы с Мишей буквально накануне были в Москве в театре «Современник» на лекции Спиркина и Иванова по парапсихологии, которая длилась около четырёх часов. Слушали затаив дыхание: тогда это была малоизвестная дисциплина о сверхъестественных психических способностях. На экране шли кадры, как на Тибете ламы делают сложные операции без инструментов: пальцами проникают в живот, вынимают опухоли, останавливают кровь, не оставляя на теле ни одного шва. Когда стали показывать операции на глазах, наиболее впечатлительные актрисы теряли сознание.

И вот на дне рождения у Архиповой я обмолвилась о лекции. Народ заинтересовался. В результате весь день я со всеми подробностями это пересказывала. Услышанное потрясло подругу Архиповой – жену режиссёра Григория Козинцева Валю. Поздно вечером мы с Шурой повезли её домой на Васильевский остров, и она нам рассказала, как к ним в Ленинград приезжала подруга её юности Люся с мужем – художником Орестом Верейским. До замужества подруги договорились, что, когда у них родятся дети, они не будут их расхваливать. И вот Верейские у них, Саше Козинцеву года полтора-два. Он стоит в деревянной кроватке, бьёт книжкой по ней и бормочет: «Бу-бу-бу».

– Ах, какой замечательный малыш! – восклицает Люся.

– Он гений! – вторит Валя.

Люся спохватывается:

– Но мы же договаривались, помнишь?

Из кроватки: «Бу-бу-бу».

В комнату входит Орест. Малыш вдруг прерывает свое «бу-бу-бу» и говорит:

– Здравствуйте, Орест Георгиевич! А почему вы не иллюстрируете журналы «Москва» и «Ленинград»?

Потом эту историю мы слышали и от Верейских, которые были соседями Гердтов в Красной Пахре.

А.Ш.: Очень давно было очередное вручение телевизионной премии ТЭФИ. И нам с Володей Меньшовым дали приглашения. Где-то в амфитеатре МХАТа мы сидели вдвоём.

– Ну вот, всё! – воскликнул Володя с присущим ему темпераментом. – Видишь, куда нас посадили?

– Да это же счастье, – сказал я ему. – Всю жизнь Юлю представляли как дочь Меньшова, а Мишу – как сына Ширвиндта. А сейчас говорят, что Меньшов – отец Юли, а Ширвиндт – отец Миши.

М.Ш.: Телевидение для меня уже в прошлом. Моей последней программой стала «Хочу знать с Михаилом Ширвиндтом». Она шла в дневное время, нас кидали по эфиру, и вдруг на наше место встала программа «Давай поженимся!».

Встретившись с гендиректором Первого канала Константином Эрнстом, я его спросил:

– Наша передача чистая, добрая, а тут какая-то чернуха-порнуха.

Как он начал на меня орать!

– А ты знаешь, сколько разводов в стране? Знаешь, как семьи рушатся? Программа создана, чтобы положить этому конец!

Я понял, что это его проект.

А.Ш.: Когда председателю Гостелерадио СССР Сергею Лапину приносили списки участников новогоднего «Голубого огонька», он вычёркивал фамилии людей определённой национальности: Кобзон, Хазанов, Ширвиндт… Но если готовились так называемые отчёты телевидения перед ЦК партии и ему приносили список участников концерта, все эти кобзоны, хазановы и ширвиндты туда вносились. Сейчас же на телевидении рейтинг стал главным. Рейтинг – это какой-то старый еврей. Он всех замучил.

М.Ш.: На телевидении теперь нужен крик и скандал. Я знаю реальную историю, произошедшую в Финляндии. Русско-финская семья позвала из России в гости бабушку. Неделю та пожила у них в доме, после чего соседи вызвали полицию. Они думали, что кого-то убивают. А оказалось, у бабушки просто было включено российское телевидение. Меня не по политическим соображениям убрали из эфира, а чисто по голосовым. Я не громкий. С политическими я последний раз столкнулся несколько лет назад, когда согласился сняться в одной из программ Первого канала, чтобы рассказать о своём YouTube-канале «Съедобное – Несъедобное». Мне предложили приготовить какое-нибудь блюдо. Я подумал: самое простое итальянское блюдо – это прошутто с сельдереем. Тончайшее прошутто и такой же толщины сельдерей сбрызгиваются маслом, и добавляются несколько капель лимонного или апельсинового сока и перец.

Когда договаривались, я в шутку спросил:

– А слово «прошутто» у вас в эфире произносить можно?

– Лучше не надо.

– А хамон?

– Нет. Но ведь можно же чем-то заменить.

– Хорошо, – говорю, – давайте заменим на сало.

Они смеются, потому что «сало» – тоже запрещенное слово на нашем телевидении. В итоге я делал блюдо с грудинкой.

Это, повторю, было несколько лет назад. А то, что сегодня происходит на российском телевидении, – вообще гимн бесчестия. Ни при каких обстоятельствах я не вернусь туда. В фильме «Мимино» герой Фрунзика Мкртчяна в суде приводит слова подсудимого: «Такую личную неприязнь я испытываю к потерпевшему, что кушать не могу». Вот и я такую же неприязнь испытываю к телевидению.

А.Ш.: Говорят: кумир телезрителей… Стать бы кумиром тех, у кого нет телевизора.

Михаил Ширвиндт

Когда у нас в стране закончилось телевидение, я с него ушёл. Мне было жалко расставаться с последним проектом – «Хочу знать с Михаилом Ширвиндтом». Передача выходила на Первом канале по будням в 15 часов. У нас была замечательная команда творческих ребят, которые азартно пахали дни и ночи и получали от этого удовольствие. Ну ещё бы – бесконечные поездки по всему миру, съёмки увлекательных сюжетов, общение с уникальными людьми – мечта! Но даже от работы-мечты мы ужасно уставали: 5 получасовых выпусков в неделю, в каждом примерно 5 сюжетов от 4 до 7 минут – получается 25 маленьких документальных фильмов! Профессионалы знают, что придумать, снять и смонтировать фильм на 20 минут или на 5 – разница небольшая. Может, короткий сделать даже сложнее – нет права растекаться мыслью по древу. В общем, впахивали как проклятые и радовались как дети!

Потом развлекательно-познавательные программы стали уступать место бесконечно визгливым ток-шоу. Вот и мы им уступили. Жалко было расставаться с нашей дружной командой, но что поделать – настали новые времена. Перекантовавшись какой-то период кто где, самые азартные коллеги, у которых шило расположено в правильном месте, однажды встретились со мной, и мы решили что-то делать. Вот так незатейливо возник YouTube-канал «Съедобное – Несъедобное».

Коллег этих было и остаётся всего двое: Илья Шпиз, оператор, автор, режиссёр, собутыльник, с которым мы работаем уже 25 лет – с первого выпуска программы «Путешествия натуралиста», и Александр Кузьминых, режиссёр, продюсер, оператор, собутыльник, с которым мы делали передачу «Хочу знать» и который в первой же поездке в Лиссабон переиначил португальское «спасибо» – obrigado в более доступное «мы – бригада», тем самым определив статус и стилистику наших взаимоотношений.

Вот что написано в «шапке» канала и чему мы пытались следовать все эти годы:

«Дорогие друзья, добро пожаловать на канал “Съедобное – Несъедобное” с Михаилом Ширвиндтом. Я рассказываю о том, что, по моему мнению, в мире интересно, что неинтересно, что вкусно, что невкусно, что меня поразило и удивило, о «подкожном» – что и делает любой город уникальным. Ещё я дам вам советы (опыт-то у меня богатый), как не нарваться на кошмарный “туризмус” при выборе точки питания, как распознать правильную забегаловку, да и о конкретных проверенных местах расскажу. В общем, я составляю эдакий путеводитель для друзей со всей ответственностью, чтобы потом “за базар” ответить. Так что давайте подписывайтесь и проверяйте… И если что, то я тут как тут».

К нашей гордости и нашему разочарованию, проект оказался некоммерческим – ездили и снимали за свой счёт, зато выбирали самое интересное и зрелищное. У нас не было и нет жёсткого формата, ведь несъедобными могут быть и Эйфелева башня, и хороший собеседник. Одним из этих собеседников оказался папа, который зашёл в моё кафе на Бронной. Мы хотели поздравить наших подписчиков с Новым годом, сели около красиво наряженной ёлки, налили чего-то с пузырьками, я начал произносить какой-то тост, но папа всё испортил – перебил меня и стал говорить, что раньше было лучше. Тут моё поздравление и захлебнулось. Папу, а вдогонку и меня, накрыла ностальгия. Дело в том, что кафе Bronco (его давным-давно нет) располагалось на Малой Бронной, 4, а во дворе дома номер 2 по меньшей мере лет семьдесят находится жестяная мастерская Театра сатиры. И это притом, что двор примыкает к Театру на Малой Бронной! О как!

В этой мастерской с середины прошлого века и по сей день делают металлические конструкции для всех декораций. Уже не одно десятилетие возглавляет эту контору Андрей. Его можно разглядеть на всех наших «гаражных» видео, он то и дело норовит попасть в кадр. Ну и хорошо – у нас чего только в этот кадр не попадает.

Не могу не рассказать любимую киношную байку. У операторов есть термин «мусор в кадре» – это когда в объектив попала соринка или волос. Тогда съёмку останавливают, протирают линзы и продолжают снимать. Обычное дело. И вот снимается какой-то советский блокбастер с погонями и стрельбой, гадкими преступниками и доблестными милиционерами. На всех фильмах такого рода присутствовали консультанты. Они бдели и следили за достоверностью доблести. Вот и в тех съёмках принимал активное участие милый милицейский генерал. Ему всё было интересно, он постоянно оказывался в гуще событий. Итак, режиссёр даёт команды «мотор», «камера» – съёмка пошла. Вдруг оператор кричит: «Стоп! Мусор в кадре!» Испуганный генерал поднимает руки и говорит: «Ухожу, ухожу!»

Но вернёмся к Андрею. В эпоху дефицита всего, в том числе машин, запчастей и автосервисов, этот небольшой по размерам (площадью 40 квадратных метров) жестяной цех вмещал в себя иногда пять автомобилей или их частей! Да, эта лавочка, помимо производства декораций, обслуживала весь автопарк Театра сатиры, причём профиль работ был от стандартного ТО до сложнейших кузовных и лакокрасочных работ. Бухгалтерия велась очень скрупулёзно. Продув карбюратор, заменив левую шаровую, заварив дырку в глушителе, Андрей говорил: «С тебя 23 рубля 70 копеек». Не знаю, откуда он брал эти цифры, но звучал очень убедительно.

Уже тогда, в 1980-е, оборудование мастерской выглядело музейными экспонатами, что уж говорить о сегодняшнем времени, ведь за последние 50 лет там не изменилось ничего: как работал токарный станок XIX века, так он и точит детали по сей день!

Естественно, что, сидя в уютном кафе в минуте ходьбы от этого сокровища, мы с папой не смогли не предаться ностальгии. Так и возник наш первый «Гараж» и выходил пять лет с разной периодичностью.

Н.Б.: Шура не умеет готовить, даже омлет, хотя всюду рассказывает, что он специалист по омлету. Делал пару раз, получался тонкий сухой блин. Как-то мы поехали в нашу квартиру в писательском посёлке Красновидово зимой, и по дороге муж купил на рынке мяса, сказав, что сделает шашлык на барбекю. Он начал готовить на лоджии, огонь то затухал, то разгорался огромным пламенем, дым пошёл в квартиру. В результате мясо превратилось в подошву сапога. Хорошо, что у нас всегда есть собаки. Они были в восторге, хоть и грызли долго.

А.Ш.: Это враньё. Я прекрасно готовлю омлет. Кроме того, я умею жарить сыр. Берётся сулугуни – только чтобы не сплошная соль. Очень солёный можно вымочить в плошке с кипятком: заливаешь, постоит, сливаешь. Так дважды. Потом режешь его ломтиками и кладёшь на сухую сковородку. Можно капнуть желтка и даже обвалять в панировке. Когда он становится как сухарик – это сказка.

М.Ш.: Однажды меня в интервью спросили: «Какие у вас взаимоотношения с едой?» Ответил: «Я её ем. С детства». У нас с двоюродным братом было любимое блюдо – называлось «замурца». Мы сидели перед телевизором, и нам давали котлету с картофельным пюре, политую, как я тогда говорил, «мяусным» соусом. С помощью вилки всё это доводилось до состояния однородной массы. Называлось – «замурцевать». Тогда можно было есть, не отвлекаясь от телевизора. В Швейцарии это национальное блюдо. Даже добавляют туда плавленый сыр. А для меня это вкус детства. Но самым главным для нас с отцом всегда был пирог с капустой, который пекла сначала бабушка, а в дальнейшем мама.

А.Ш.: Когда я предложил жене бросить работу, то выдвинул условие: она периодически будет кормить меня фаршированной рыбой. Тата выяснила у своей подруги рецепт, забытый и в Одессе, и в Израиле, и стала готовить.

М.Ш.: Моя русская мама дворянских кровей делает, на мой взгляд, самую вкусную гефилте фиш. Я не раз ел фаршированную рыбу в других местах – всё не то.

Н.Б.: Фаршированную рыбу я всегда делала из карпов, которых ловил муж. Однажды мой рецепт даже напечатала какая-то газета.

Н.Б.: Мишу я не учила готовить. Удивляюсь, откуда у него кулинарные способности. На даче сейчас готовит в основном он.

М.Ш.: У родителей – устоявшиеся принципы в еде. Несколько лет назад мой сын приготовил им пасту с тунцом.

Папа орал:

– Андрюша мне макароны с рыбой дал!

К тому же, если мама варит макароны, то потом доваривает их ещё несколько дней – разогревая. А эти оказались аль денте, то есть твёрдыми. Когда я готовлю для родителей, стараюсь соответствовать их кулинарным ожиданиям. Котлеты, какими бы я их поджаристыми ни сделал, надо ещё вдоль разрезать и каждую половинку пожарить.

А.Ш.: Однажды в каком-то своем выпуске Миша сказал, что собирается есть павлинов. Это можно возненавидеть ведущего, даже если он родной сын.

М.Ш.: А курицу есть можно?

Н.Б.: Можно. Моя бабушка кур даже разводила. До революции дед проектировал посёлок для служащих Московско-Казанской железной дороги на станции Прозоровская (теперь Кратово). Семья переселилась туда и продолжала жить там в 1920-е годы. Время было голодным – выживали благодаря огороду и курам. Но когда приходилось резать курицу, бабушка заболевала: поднималось давление, повышалась температура, болела голова. Потом она выздоравливала – до следующего расставания с курицей. Мама, учившаяся во ВХУТЕМАСе, иногда привозила сокурсников, чтобы могли подкормиться.

М.Ш.: Павлин – это курица. Они состоят в одном отряде – куриных.

А.Ш.: Я не знаю, в каком они отряде. Я не был ни во флоте, ни в пехоте. Я знаю, что павлина есть нельзя. Есть можно только ротанов.

М.Ш.: Я хорошо помню, как мой дядя привёз из Франции две лягушачьи лапки. Мы с двоюродным братом, тогда ещё маленькие, ходили вокруг, представляли наших российских жаб, и нас отбрасывало. Брат так и не решился, а я слопал.

Став телеведущим, я пробовал в разных странах крокодила, страуса, улиток, тутового шелкопряда. Крокодил очень вкусный – помесь курицы с рыбой. В Кении, в Найроби, есть ресторан с бразильской системой: официанты несут мясо до тех пор, пока ты не перевернёшь картонный кружочек на столе красной стороной вверх. Первый раз, когда ты не знаешь об этом светофоре, бывает смешно: сидишь, на еду уже смотреть не можешь, машешь руками, кричишь официанту на всех языках: «Нет!!!» – а он всё несёт и несёт. В этом африканском ресторане я попробовал и зебру, и гиппопотама, и буйвола. Причём охота в Кении запрещена, эти деликатесы выращивают на специальных фермах. Ел я и змею. А вот убить кобру не дал. Кажется, на Шри-Ланке мы заранее заплатили 180 долларов за то, что придём в ресторан и будем готовить кобру. Они держали в руках мачете и эту несчастную змею за хвост. Я отказался. Не смог я съесть тараканов, хотя ведущий нашей программы «Путешествия натуралиста» Павел Любимцев внушал мне, что тараканы принципиально ничем не отличаются от креветок. Они даже более чистые – их разводят именно для еды. На азиатских рынках я часто встречал датчан и англичан, которые шли с кулёчками жареных тараканов, а я тянулся рукой к кулёчкам, но взять не смог.

А.Ш.: И после всего этого он морщится, когда я ем варёный лук!

М.Ш.: Что касается алкоголя, то тут, слава богу, наши с родителями вкусы совпадают: нас объединяют хреновуха и водка. В Новый, 2024-й год папа открыл для себя шампанское. Вернее, открыл его я, а он открыл его как вкус. Родители настолько консервативны, что, по-моему, он никогда и не пробовал его. Всю жизнь предпочитает водку. И мама, хоть пьёт мало, но тоже водку. Когда папа вынужденно пригубил шампанское, его это неслыханно воодушевило, и с Нового года он очень любит, как аристократы, с утра его потягивать.

Как-то я пришёл к нему и принёс свежайшую хреновуху, которую сам набодяжил, а он должен был продегустировать.

А.Ш.: Я не знаю другого такого ребёнка в какой-нибудь семье, который приходит к папе только для того, чтобы принести ему выпить.

М.Ш.: Почему? Я тебе приносил кильку, шпроты, лук…

А.Ш.: Опять же, чтобы выпить и закусить.

М.Ш.: В хреновухе был один зубчик чеснока на три литра. Папа чеснок, в отличие от лука, терпеть не может и тут же его унюхал.

А.Ш.: Чеснок в хреновухе – это кризис жанра. Испортил вечер отцу.

А.Ш.: Наша страна славится тем, что население доводит себя до какого-то максимального алкоголического уровня, а потом у нас бросаются бороться с пьянством. Мы не умеем пить ровно, когда надо и в охотку. Помню, как в период запрета алкоголизма мы были на гастролях в Красноярске и Иркутске. Местные обкомы партии устраивали для нас шикарные банкеты с омулем, соленьями и соком манго. И смелые партийные работники шли на страшное преступление: на столе стояли графины с этой «мангой», один из которых выглядел чуть светлее, чем остальные «манги». В нём была водка, разбавленная соком.

М.Ш.: Я впервые выпил целую бутылку «Ркацители» в 10-м классе – в компании. Домой, на Котельническую набережную, добирался на такси. Мне надо было, проезжая через Астаховский мост, сказать водителю: «Здесь налево, пожалуйста!» Начиная от кинотеатра «Ударник» я репетировал эту фразу. Проговорив про себя её раз двести, я понял: смогу! И вот приближаемся, таксист въезжает на мост, я открываю рот… и ничего не говорю. Целый километр мне понадобился, чтобы осмыслить ситуацию. Наконец я собрал последние силы и чётко произнёс:

– Здесь, палста! – и вывалился из машины.

Домой шёл трудно. Ложился в сугробы, чтобы освежиться. Пока лежал на снегу, отрепетировал все свои действия после прихода домой. Надо было, открыв дверь, сказать: «Что-то голова болит, устал, хочу спать». И мне это удалось! Оставалось последнее – развязать шнурок. Но именно этот наклон я не продумал и растянулся на пороге кухни, где сидели родители. К сожалению, они не закричали: «Ура! Наконец-то наш мальчик нажрался!»

После занятий в театральном училище мы покупали в гастрономе «Новоарбатский» вино «Белое крепкое», портвейн «Кавказ» (такие бутылки называли огнетушителями) и шли в знаменитый «Валдай» – большую столовку. Брали несколько порций квашеной капусты, хлеб, горчицу и обязательно компот, потому что были нужны стаканы. Разливали под столом. Если нас выгоняли, переходили в подъезды – роскошные арбатские подъезды с витражами и пятиместными подоконниками. Садишься – и банкет.

Спустя годы меня ждало потрясение в Португалии. Наше поколение, давясь, выпивало «Три семёрки» и «Агдам», и вдруг я попробовал портвейн, в котором вообще нет сахара. Сухой портвейн – можно сойти с ума! У нас как пьют портвейн? На двоих бутылку за четыре минуты. А там цедят из небольших фужеров.

М.Ш.: В Москве самыми престижными были рестораны в Доме кино, Доме литераторов, Доме актёра… Нынешние молодые уже не знают, что раньше в ресторан по вечерам надо было не ходить, а попадать: выстаивать очередь, проскакивать мимо швейцара, небрежно вцепившись в рукав входящего театрального деятеля или писателя, как будто ты с ним разговариваешь, или влезать в окна.

А.Ш.: Директором ресторана ВТО старого Дома актёра, который потом сгорел, был Яков Розенталь. Его все звали «Борода». Интеллигентный человек! Всегда подходил к аборигенам, садился за столик и говорил: «Добрый вечер! Есть какие-нибудь претензии?» Когда Мишка открыл свой ресторан, я учил его, чтобы он вёл себя так же.

М.Ш.: Получив стипендию (а получали её не все), мы группой пробивались в ресторан ВТО и заказывали поджарку. Выносилась на стол сковородка метром в диаметре, к ней кусков двадцать чёрного хлеба, горчица и несколько бутылок водки.

А.Ш.: Маргарита Александровна Эскина, будучи директором Дома актёра, всё время хотела что-то дарить: хоть пол-литру, хоть поездку. Однажды Маргоша организовала тур в Финляндию. Где-то достала деньги, нашла спонсоров: сначала едем на поезде (договорилась с РЖД, МЖД, ВЖД), потом на автобусе (с УВД, МВД, БВД). Всё это бесплатно. Заранее предупредила, что в Финляндии чуть ли не сухой закон. И, глядя внимательно на основных участников поездки, добавила:

– Можно провезти с собой одну бутылку 0,75. Вот и выкручивайтесь.

Мы доехали до Выборга и сели в автобус. Состав группы был такой: артисты и полтора десятка пенсионерок – работниц Дома актёра – от 100 до 107 лет. Маргоша подарила им эту поездку. Добрались мы до российско-финской границы, а там перед переездом стоит магазинчик, полный водки. И тогда я, к моей чести, выгнал из автобуса всех этих столетних туристок. Мы дали им денег, и они все купили по 0,75 финской водки. Когда потом в автобус вошли финские таможенники и увидели этих старушек, они ох…ли: у каждой – портмоне 1825 года, а в нём – носовой платочек, пудреница и 0,75.

– Что это? – испуганно спросили они.

Мы развели руками:

– Артистки!

М.Ш.: Я превзошёл родителей в кулинарном мастерстве благодаря своему другу Антону Табакову, у которого талант от бога. Я научился у него многому. Например, как покупать мясо на рынке: медленно, с недовольным лицом идёшь вдоль прилавка, заваленного тушами, отрезами и отрубами, и в конце, подняв усталые глаза на продавца, тихо спрашиваешь:

– Что, мяса нет?

Увидите, как он начнёт суетиться, побежит куда-то и принесёт вам самый правильный кусок.

Антон любит устраивать на даче «мясные загулы». Редкое мясо долетает до середины стола. Все стоят вокруг мангала и ждут. Только он снимает куски с огня, все набрасываются и начинают его уплетать, запивая вином из пластмассовых стаканчиков. Ты ешь жареное мясо и овощной салат и получаешь кайф. Мои родители не понимают таких монозастолий. Когда им предлагаешь: «Давайте поедим просто мяса», – за этим всегда следует: «Нет, ну оливье и лобио мы всё равно приготовим».

Н.Б.: Миша рассказывает о совместных застольях с Антоном Табаковым, а я вспомнила, как мы устраивали посиделки с его папой. Причём в больничной палате. В канун своего 30-летия я со сломанной ногой оказалась в больнице, где в это время лежал с инфарктом Олег Табаков. Для инфаркта очень молодой – 29 лет. Шура каждый вечер после спектакля в Театре имени Ленинского комсомола, в котором играл почти ежедневно, приезжал в больницу, и мы с ним (я – на костылях) шли в соседнее, кардиологическое, отделение к Лёлику ужинать. Ему нельзя было вставать с постели. Часто к нам во время своих ночных дежурств присоединялась жена Игоря Кваши Таня, работавшая в этой больнице врачом. Лишь ночью мы с мужем возвращались в мою палату, и он оставался там до утра. И так продолжалось месяц!

М.Ш.: А я в этих посиделках не участвовал?

Н.Б.: Тебе было семь лет. Сколько папа тебя ни уговаривал навестить меня в больнице, ты наотрез отказывался. Причина выяснилась только спустя какое-то время: ты боялся увидеть мою ногу – думал, что она сломана, как ветка дерева, пополам и из неё торчат кости.

М.Ш.: Когда мы с Антоном открыли ресторан «Штольц», то хотели сделать нашим папам стопроцентную скидку, но они наотрез отказались. Сказали, что иначе вообще не будут к нам ходить. Это повторилось и после открытия моего кафе Bronco. Кафе было в том же здании, где и Театр на Малой Бронной, в котором отец служил до Театра сатиры. Однажды, во время съёмок одной нашей программы, папа произнёс: «Мог ли я подумать, что буду находиться в кафе своего сына во дворе театра, в котором работал с Эфросом?»

А.Ш.: В Мишиных ресторанах я ел, когда пускали. Мне разрешали доесть за кем-нибудь из богатых посетителей. Я любил барабульку и драники. Правда, в ресторане «Штольц» специально для меня варили чечевичный суп.

А.Ш.: В юности я хотел стать таксистом. Раньше эта профессия была привлекательна: мало машин, много клиентов и всё время новые лица. В Париже в двадцатых годах прошлого века все таксисты в основном были иммигранты, многие – графских и княжеских кровей. У нас сейчас тоже таксисты из приезжих, правда с кровями там вяло.

М.Ш: Когда водитель не знает, куда ехать, это не всегда плохо. Мы, первокурсники Театрального училища имени Щукина, по традиции в качестве монтировщиков обслуживали четверокурсников. У них был выездной спектакль в Центральном доме журналиста на Никитском бульваре, а на следующий день утром я со своими друзьями – Толей Дудником, сыном эстрадного актёра Геннадия Дудника, и Сашей Сергеевым, пасынком актёра Юрия Яковлева, загрузил декорации в грузовик с открытым дощатым кузовом, чтобы отвезти их в училище. Дудник сел в кабину к водителю, а мы с Сергеевым растянулись на каких-то матах в кузове. Май, солнце, сказочная погода! А в училище – лекции. Водитель не знал дороги, и я предложил Дуднику: «Покатай нас». На Старый Арбат можно было заехать либо с Садового кольца, либо, если двигаешься по бульварам, повернув после туннеля под проспектом Калинина (сейчас Новый Арбат) – там узкий проезд. Шофёр проехал туннель, проскочил поворот и направился к набережной. По ней он добрался до Лужников и только там развернулся. Во второй раз он снова проскочил поворот. В итоге мы насчитали четыре заезда в туннель. То есть от Дома журналиста до училища, до которого идти пять минут пешком, мы добирались два с половиной часа.

Сам я в Москве мог бы работать таксистом. В молодости у нас была несчастная концертная бригада, состоявшая из бедных, никому не нужных артистов. В неё входили Сергей Урсуляк (теперь знаменитый режиссёр), Лика Нифонтова (народная артистка России) и Константин Лавроненко (лауреат Каннского кинофестиваля). Мы давали концерты на мукомольных комбинатах и в ресторанах – для официантов. Ездили на моей машине. Никаких навигаторов, естественно, тогда не было. Зато сейчас я могу рассказать про каждый угол Москвы.

А.Ш.: Моя Москва – это всё, что было вокруг роддома Грауэрмана, в котором я родился: Арбат, Никитские Ворота, Собачья площадка. Я понимаю, что город становится цивилизованным, но это не моя Москва. Моя – та, купеческая.

М.Ш.: Лужковская точечная застройка была тем же купечеством: нувориши строили свои эклектические сооружения… Я всю жизнь прожил в Москве, я – городской житель, не мог дышать не выхлопами. Последние годы жил на Малой Бронной. Эта квартира – бывшая коммуналка. Когда я её купил, там живого места не было: всё сгнило, со стен свисали куски штукатурки. Но мой папа, придя туда, сказал:

– А что? Нормально. Подмести и занавесочки повесить.

Раньше на Бронной было спокойно. Я выпускал из квартиры своего спаниеля Сандрика, он бежал вниз, где безо всякого домофона болталась подъездная дверь, выскакивал на улицу и отправлялся в прежний двор гостиницы «Марко Поло», в котором сейчас построили какой-то китчевый дом. После прогулки Сандрик возвращался, ждал, когда кто-то откроет входную дверь, и вбегал на наш этаж. Потом жить на Патриарших стало невозможно: шум, крики, пьяные толпы. В два часа ночи я выходил гулять с собакой – и ей наступали на лапы. В итоге я переехал на дачу и не могу себе представить, что заставит меня вернуться на ПМЖ в Москву. У меня маленький ребёнок, и я рад, что он дышит нормальным воздухом и не видит луж зимой в 20-градусный мороз.

Н.Б.: Сейчас на нашей даче есть все условия. Раньше же в поселке НИЛ даже водопровода не было, а колодец находился за калиткой. Я с ворохом Мишкиных пелёнок бегала на речку Малую Истру стирать их – памперсов не существовало. А ближе к вечеру мы ходили туда мыться. Река очень холодная, вода – ключевая. И вот как-то летом (Шура уже снимался в кино, играл в театре и был узнаваем) мы с ним вечером пошли сполоснуться. Народу никого. Рядом – мостик через реку и раскидистая ива со свисающими в воду ветвями. Мы залезли, намылились и давай скорее смывать пену, чтобы выскочить из ледяной воды. Но тут видим – по другому бережку на мостик со станции идут дачники. Мы совсем забыли, что суббота! Одежда наша лежит около мостика – достать не успеем. Мы бросаемся в ветви ивы и замираем. Вернее, сначала замираем, а потом замерзаем: дачники идут и идут с разной скоростью, мы дрожим уже минут десять. Когда наконец поток иссяк, в ветвях стояли два синих истукана со стучащими зубами. Несколько дней после этого мы не решались подойти к речке.

М.Ш.: В моём детстве две трети площади нашей дачи занимал лес. Когда дедушка заставлял меня с двоюродным братом брать в руки тяпки и выдёргивать до полусотни ёлочек, мы мечтали об одном: забетонировать весь участок, чтобы никакой росточек не пробился.

А.Ш.: Мужчина должен в своей жизни построить дом, вырастить сына и посадить дерево. Многие, правда, соседей посадили вместо деревьев. А ты деревья выдергивал.

М.Ш.: Деревьев сейчас меньше не только поэтому – помог ураган, случившийся несколько лет назад и поваливший 33 ели и берёзы. Пришлось вызывать специалиста, который этот лесоповал расчищал.

Н.Б.: У нас на участке были баскетбольная и бадминтонная площадки (на бадминтонной раньше играли в крокет). Когда появились внуки, мы стали устраивать соревнования с участием двух команд: Белоусовы против Ширвиндтов. Первую составляли мой брат, его жена, сын и внук. Я входила в команду Ширвиндтов, где были Шура, Миша и двое наших внуков. Готовились мы заранее, тренировались. На листе ватмана писались все виды соревнований и очки обеих команд. Мы состязались в беге и прыжках, играли в бадминтон и серсо, забрасывали мяч в баскетбольную корзину и устраивали велосипедные заезды.

М.Ш.: Причём во время езды на велосипеде надо было откусить висящее на ветке над дорожкой яблоко.

Н.Б.: Когда наша семья начала разрастаться и старая дедовская дача стала тесновата, я задумалась, как и что можно к ней пристроить. Я уже не работала, но тут мне подвернулся один проект и я получила хорошую сумму.

– Давай на эти деньги я построю гостевой домик, благо участок у нас – целый гектар, – предложила я мужу.

– Строй что хочешь, только меня не трогай, – как всегда, сказал он.

Это вполне меня устраивало. Я столько за свою жизнь всего настроила, столько сделала капитальных ремонтов со сломом стен – Шура не вмешивался, видимо, доверяя.

А.Ш.: Что значит «не вмешивался»? Я сам проект этого дома и нарисовал.

М.Ш.: И самое удивительное – мама построила дом по этому плану! Только добавила спальню, кабинет, кухню и балкон. Творец не счёл эти мелочи заслуживавшими внимания.

Н.Б.: Я была автором проекта, прорабом, поставщиком материалов (в мой джип много всего вмещалось), маляршей и уборщицей. В процессе строительства я поняла, что это никакой не гостевой домик – я хочу в нём жить сама. Строительство длилось пять месяцев. Шура, живя в соседнем доме, в 50 метрах от стройплощадки, ни разу не подошёл посмотреть. Только когда рабочие уехали, а я вымыла весь дом и купила кое-какую мебель, он пришёл. Горели два камина (я очень люблю камины и везде, где только можно, их строю). Муж долго ходил, осматривал и наконец изрёк комплимент: «Уютненько!» И всё!

А.Ш.: Ничего не всё!

Н.Б.: Да, ещё на следующий день привёз бронзовую кисть руки с поднятым кверху большим пальцем. И мы поселились в этом домике. А сейчас дома на нашем участке называются так: старый (дедовский), маленький (наш) и «бохатый» (Мишин).

А.Ш.: Несколько лет назад Миша решил построить в нашем родовом имении дворец.

– Наверное, шум будет, – говорил я ему и архитекторам в виде племянника моей жены и его сына.

– Что ты! – успокаивали они. – У нас – гектар. Это будет х… знает где, ты даже не заметишь.

Приехал я на дачу – под моим окном крутится бетономешалка. Может, это было даже хорошо, поскольку во время работы бетономешалки я думал. Что не бывает, когда тихо. Бачок бензопилы заливали тоже прямо у меня под окном. Запах бензина я люблю с детства!

Н.Б.: А мне как архитектору, наоборот, это так нравилось – бетономешалка и пила!

А.Ш.: У Алексея Апухтина есть…

М.Ш.: …строчки об уме, красоте и силе?

А.Ш.: Нет, а что?

М.Ш.: Я просто вспомнил, как твоя помощница Лиана с директором Мамедом Агаевым и актёром Алексеем Колганом в каком-то году решили поздравить тебя с днём рождения и вывесили на фасаде театра твой огромный портрет со строчками Апухтина: «Ум, красота, благородное сердце и сила – всю свою щедрость судьба на него расточила!» Повесили и уехали кто куда в отпуск. Лиана рассказывала: «Сижу я в море, вдруг звонок. “Вы что, ох…ели? Немедленно снять!” – “Александр Анатольевич, я в море, никак сейчас не могу, и в театре никого нет”. – “Срочно выплывай и снимай эту ху…ню!”».

А.Ш.: Я о другом хотел сказать. У Апухтина есть рассказ «Между смертью и жизнью», строчки которого на фасад театра никто пока не вешал, – о переселении душ. Умирает князь, и в то время, когда его выносят, у горничной, жены буфетчика, рождается он же, переселившись в младенца. Я думаю, что моё лежание на даче – ожидание переселения. Но в наш век происходит переселение жилплощади. Началось с родового дома, где раньше жили бабушки и дедушки Наталии Николаевны. Шли годы. Наступило новое время. Жена построила нам бунгало, а в прежний дом вселились наши старые внуки. Новый внук поселился уже в Мишиных хоромах. Куда они будут строиться дальше, я не знаю. Предлагаю им двигаться в сторону реки. Не так будет слышно Мише бетономешалку. Я подумал: когда наступит переселение душ при помощи кончины, мне хотелось бы переселиться в очень нежную дворовую собаку, чтобы охранять всю эту бессмысленную жилплощадь.

Александр Ширвиндт

Устал искать оправдание действительности. Резко реагировать не привык, страдать и кухонно брюзжать надоело за почти век недовольства, но опять, опять, опять!

Как-то после спектакля «Где мы?» его участники отвечали на вопросы прессы.

– Интересно ваше мнение как гражданина и актёра, который многое пережил, – обратились ко мне. – По-вашему, сейчас где мы?

– Мы, – говорю, – в глубокой жопе.

– А можно подробнее?

Раздался смех. Вообще, глубина погружения крайне индивидуальна.

Сейчас порой как? Мама – в Испании, папа – в Италии, ребёнок – в Германии… А бабушка с дедушкой – в жопе. Чаще их посещайте.

Никакого запаса прочности. Когда кто-то, многие годы всенародно любимый и значимый, чуть-чуть позволяет себе даже не протест, а сомнение, тут же с цепи спускают якобы патриотов и звучит подзабытое: «Убирайся в свой Израиль!» Причём национальность отсылаемого может быть любой – от грузина до корейца.

Я интеллигентный начитанный мальчик, много всего знаю, но стесняюсь говорить. Оруэлла надо перечитать, «Зияющие высоты» Александра Зиновьева, «Замок» Кафки. Сто лет назад написан «Замок». Задохнуться, какая это патология человеческих взаимоотношений! Правда, история и мудрецы ничему не учат. Они нужны только для выуживания из них цитат, необходимых в данный момент. Лозунги и призывы, как клещи, впиваются в человека, и их уже невозможно выковырять.

Наш менталитет – наступать на те же грабли. Это делают либо по глупости, либо из подлости, либо из трусости. С надеждой причисляю себя к третьей категории. Частота наступления на грабли всё увеличивается. Я жил в стране, где лучшая половина населения оказывалась шпионами и вредителями. Словообразование менялось, суть пресловутой «охоты на ведьм» оставалась прежней. Нынче это иноагенты и предатели. Я всё жду, когда появится брошюра типа «Всероссийская перепись инакомыслящих иностранных агентов». Проходит время, изгои возвращаются на родину. Я помню, как в Томске, где мы были на гастролях, местные власти попросили меня освободить на сутки единственный люкс партийной гостиницы, чтобы поселить туда семью Солженицына, с триумфом ехавшего на поезде с востока страны в Москву. Я освободил и всё жду, когда меня за этот поступок накажут или поблагодарят – зависит от очередного положения грабель.

Родину, как мать, не выбирают и не бросают. Аксиома. Но если родина сошла с ума, её надо лечить.

Друзья, родственники и читатели уезжают. Остаются 82 процента от чего? Возникла патовая ситуация: тут жить нельзя, а там негде и не на что.

Когда слышу: «В первом чтении, во втором чтении, в третьем…» – думаю: что это за литературные посиделки, если всё единогласно принимается в первом? Власть и сласть – это вредное.

Оппозиция должна быть мощной по фактуре, желательно русской, сытой и безапелляционной, тогда с ней разговаривают. А мелкая, плохо одетая, раздробленная и живущая не вместе – раздражает и побуждает к чистке.

Я сдался. Капитулировал перед самим собой. Этот жуткий меркантильный баланс между «было плохо» и «будет, не дай бог, ещё хуже» уже срабатывает.

Однажды меня спросили, боюсь ли я чего-нибудь. Сказал, что боюсь не чего-нибудь, а за кого-нибудь: у меня такое количество внуков и правнуков. Хотя я боюсь всю жизнь и всё время. Сижу и боюсь, иду и боюсь, еду и боюсь, лежу и боюсь, сплю и боюсь. Прикидываюсь, что не боюсь. Немного отпускает, только если напьёшься. Но когда это было? Иногда возникает небольшая пауза типа оттепели, и разрешают не бояться. Очевидно, чтобы можно было отдышаться до следующих перемен. И тут начинается новый испуг – боязнь не бояться. Привычки нет.

Ни дня без строчки, ни ночи без крамолы – мысли из-под подушки…

Не хочу прижизненных репрессий и посмертной славы.

Вертухай – неграмотно. Грамотно – с ещё одной буквой «у».

Поманили в человеческое существование и обманули – не захотели, не потянули.

Все реформы и преобразования стоят ровно столько, сколько стоят осуществляющие их люди.

Даже катастрофы стали бездарными. Оптимистический прогноз 89-летнего патриота: надеюсь, что гречки и туалетной бумаги мне хватит до конца жизни.

А.Ш.: Наталия Николаевна – мой самый строгий критик. Если я где-то что-нибудь рассказываю, то плохо и несмешно. Если рассказываю и сам смеюсь – вообще ужас! Чтобы она этого больше не слышала. Повторяться – нельзя.

– Ты уже это говорил!

– Но я говорил в другом месте.

– Не надо, нужно новое!

Она считает, что если бы я не просрал жизнь и биографию, то мог бы более-менее вразумительно писать. Я действительно пью и пишу хорошо. Всё остальное – очень приблизительно.

М.Ш.: Таких подкаблучников, как мой папа, я больше не знаю. Подкаблучник, имитирующий независимость, – наверное, самый страшный подкаблучник.

А.Ш.: Но я хотя бы каблуки не менял…

М.Ш.: Однажды в интервью мне задали вопрос, спрашивал ли я родительского благословения на брак. «Всё время спрашиваю, на все браки», – сказал я.

А.Ш.: А мне постоянно задают вопрос, не надоели ли мы с женой друг другу. И я отвечаю, что сейчас, может, уже начинаем немного надоедать, потому что вынуждены всё время быть вместе. Беготня, дружеские застолья скукожились.

Н.Б.: Я понимаю, какую интересную жизнь прожила, сколько было замечательных друзей, сколько стран повидала. Сейчас ни друзей, ни стран, зато есть любимая семья с внуками и правнуками. Первый раз мы стали бабушкой и дедушкой в 45 лет, последний – в 85.

А.Ш.: Функция отца в том, чтобы не забывать, что у тебя есть ребёнок. А функция деда и прадеда – всё время ныть, волноваться, заботиться, кормить, поить, платить, плакать, смеяться и надеяться.

М.Ш.: Я считаю, что дети сами прекрасно развиваются. Как и я сам прекрасно развился. Я никогда не лез в учёбу своих детей. Дочка Саша окончила РГГУ, занималась всякими искусствами, но без фанатизма. А вот количество учёных степеней, международных регалий и титулов моего сына Андрюши я даже перечислить не могу. И всё это только благодаря моему невоспитанию.

А.Ш.: Миша соображающий. И наш внук Андрюша тоже соображает, но ничего не выражает. У моего ребёнка и внуков нет непосредственной реакции на события. Они сначала что-то в себе осмысливают, потом действуют. Хорошо это или плохо, не знаю.

Моё будущее – это внуки и правнуки, которых у меня навалом. А личного будущего – никакого.

Сначала нас воспитывали внуки, теперь уже правнуки. С правнучкой Эллой у нас была игра, которая называлась пугалки: мы прятались под одеяло. Началось это, когда ей было два года. Когда ей стукнуло четыре, я предложил:

– Пойдём пугаться.

– Ты взрослый человек, – упрекнула она меня. – Совсем с ума сошёл?

Н.Б.: Я записывала сначала за сыном Мишей, что смешного он в детстве говорил, потом за внуками, теперь записываю уже за правнуками и маленьким внуком Мишей. Примеров с Эллой там больше всего. Приведу парочку.

Как-то Андрей пошёл с Асей и Эллой на пруд кормить уток. Купил хлеб и говорит:

– Этот батон – Асе, этот – Элле.

Элла спрашивает:

– А уткам?

Четырехлётняя Элла прыгает с подружкой Тоней по лужам.

Тоня кричит:

– Ой, помогите, тонем!

Элла:

– Ой, помогите, эллем!

М.Ш.: Когда родился мой младший сын, возник (это всегда бывает) полный тупик: как назвать? Все лучшие мужские имена в нашей семье уже использованы: старший сын – Андрей, дочка – Александра, внуки – Матвей и Семён. Мне нравятся имена Антон и Денис, но их подхватили мои друзья Табаков и Евстигнеев, ассоциировать же имя милого мальчика с корешами-собутыльниками как-то не хотелось.

И вдруг кто-то предложил:

– А назовите его Мишей.

– Ну нет, – говорю, – как так: я Миша, и ребёнок Миша?

– Ну и отлично! МихМихи – все друзья отца: Державин, Козаков, Жванецкий.

– Великий князь был Михаил Михайлович, – добавил кто-то.

– Зощенко!

Я задумался. И вправду, как-то кучно получается.

– Лермонтов! – неожиданно выпалил мой товарищ.

Все заржали, а меня почему-то именно этот Лермонтов и доконал! Да будет так! И вот благодаря Михаилу (если кто не знает) Юрьевичу Лермонтову образовался Михаил Михайлович Ширвиндт, будущий автор «Мцыри-2»!

Н.Б.: Внук Миша – ровесник правнуков Матвея и Семёна, детей нашей внучки Саши. Когда она сама была маленькой, то любила произносить тосты. В три года она за ужином сказала: «Давайте выпьем за наш семейный столик!» – сформулировав тем самым смысл жизни, который для каждого из нас связан с семьёй.

А.Ш.: Иногда слышишь: «Продал дом вместе с умирающей в нём матерью». Или наоборот: «Купая отца, держит его за руку». Мы где-то посередине. В этой сгущающейся, пошлой атмосфере действительности единственное, что имеет смысл, – родственное и семейное «гетто». Ситуация будет с каждым днём всё больше и больше ужесточаться. Я – о невозможности из этого «гетто» ни в какую сторону выползти. Хотелось бы, чтобы дети, внуки и правнуки держались как можно дольше теснее и нежнее.

М.Ш.: Авторы одного страшно жёлтого YouTube-канала сделали коллаж из взятых в интернете фотографий нашей семьи и рассказали, что внук Александра Ширвиндта Андрей пришёл к деду требовать деньги и, когда тот отказался их давать, избил его и убежал, забрав старинные монеты и модели военной техники. Интересно, как возникла эта военная техника? Потом на том видеоканале начали клепать сюжет за сюжетом. По их бредовой версии, дед не стал спасать внука от тюрьмы, мы, семья, заступились за Андрея, но Ширвиндт сказал: «Пусть сидит!» – и решил лишить сына и внуков своей фамилии, и теперь родственники Александра Анатольевича стали Белохвостиковыми.

Жёстко! Хотя бы Белоусовы, как мама, так нет – Белохвостиковы.

Н.Б.: Я случайно наткнулась на этот канал и сразу же послала ссылку всем близким. Первой откликнулась внучка Саша, написав: «И что, теперь нас всех, Белохвостиковых, под суд?»

М.Ш.: Моя бедная мама везде рассказывает, что Андрюша – прекрасный внук, 15 лет преподавал в МГУ, кандидат юридических наук, профессор… Как будто это доказывает, что военную технику такой человек украсть не мог.

Н.Б.: Потом на этом канале появилось продолжение: внук умер в тюрьме. Говорю Андрюше:

– Слава богу, они теперь перестанут о тебе делать видео, раз ты умер.

– Не надейся, – сказал он, – они меня ещё воскресят!

М.Ш.: Эти сюжеты набирают миллионы просмотров. Я обращался к юристам, специализирующимся на такого рода фейках, но те говорят, что ничего сделать нельзя, концов не найти: они зарегистрированы не в России, у них всё просчитано – в общем, не докопаться. Главное для них – просмотры. Боюсь, что и читатели нашей книги сейчас погуглят, чтобы посмотреть, как это выглядит. Самое поразительное, что, несмотря на очевидную клюкву в этих публикациях, в комментариях у меня на YouTube-канале или под статьями в интернете о моём отце довольно часто появляются записи вроде: «Что же Александр Ширвиндт не мог воспитать своего внука?»

А.Ш.: Мне кажется, сейчас у многих уже задача – не выложить в Сеть, а наложить.

Михаил Ширвиндт

Бесцеремонность нашей жёлтой прессы беспрецедентна и отвратительна. Иногда читаешь истории о тамошних папарацци: принц Чарльз отсудил столько-то миллионов у издания Х, Мадонна получила компенсацию за клевету от Y и так далее. У нас всё не так: отмыться от грязи очень сложно. Наверное, потому, что мы не принцы и не мадонны. Опровержений и компенсаций добиваются только сильные мира сего – крутые олигархи, чиновники и прочие депутаты. Рядовые знаменитости такой возможности не имеют, «журналисты» это прекрасно понимают и вовсю используют свою безнаказанность. Эти ребята не чураются ничего: обрывают телефоны, чтобы раздобыть жареный факт, дежурят в приёмных отделениях больниц в надежде выловить хоть какую-нибудь мало-мальски известную личность, просачиваются на похороны и поминки… Если же жареного факта не наблюдается, его лепят из того, что есть. Например, каждый раз, когда мой папа шёл в поликлинику, моментально все СМИ писали, что Александр Ширвиндт доставлен в больницу: «Состояние критическое, но есть надежда». Это он шёл сдавать кровь из пальца. А если из вены – то просто хана.

Иногда удается переиграть дотошного папарацци и послать его куда подальше… Раз уж у нас книга о всяческих перемещениях, расскажу связанную с ними историю о папином дне рождения.

19 июля. Дача. Накрываются столы, собираются гости, папа сидит на веранде, не отрывая ухо от телефона, – идут бесконечные поздравления.

Вдруг звонит мой телефон:

– Миш, привет! Это Андрей Малахов.

– Привет, Андрей! – говорю я, не подозревая, что даю название будущей программе Малахова.

– Слушай, у твоего отца сегодня день рождения. Я очень хотел бы заскочить на пару минут, поздравить и цветочки вручить.

– Да мы это, не в Москве… Довольно далеко. Может, лучше по телефону? Давай я передам ему трубку.

– Нет, не надо. Мне важно лично.

– Ну хорошо, – говорю, – пиши адрес. Едешь по Новой Риге, где-то на шестидесятом километре увидишь поворот на Истру…

– На шестидесятом, поворот, – повторяет он и вдруг говорит: – Я абсолютный фанат твоего отца! Так, пишу дальше…

– Сейчас… Алло! Алло! Не слышно! Перезвони!

И отключаюсь. «Фанат отца»? Нет, такую фразу Малахов произнести не мог бы. За три минуты я добываю телефон Андрея, набираю.

– Привет, Андрей! (Опять!) Это Миша Ширвиндт.

– Привет! Как дела?

Ах, «как дела». Значит, звонил не он!

– Прости, перезвоню.

И завершаю разговор, потому что тот, первый, нещадно пробивается сквозь эфир.

– Так вот, – продолжаю я, – проезжаешь поворот и едешь 20 километров до съезда на Мансурово. Там поворачиваешь и двигаешься в направлении Рузы.

– Так, так, в сторону Рузы, – повторяет он голосом Малахова.

– Да, проезжаешь 43 километра и справа увидишь зелёные ворота, – гоню я чистую пургу. – Подъедешь – погуди, и я открою.

За праздничным столом я рассказал эту историю, все посмеялись. Часа через четыре раздается звонок. Звонит Лжеандрей.

– Миша, я тут, у Рузы. Не могу найти зелёные ворота.

– Так ты проехал! Возвращайся, и через 30 километров они у тебя будут уже слева.

Была ещё пара звонков, и где-то в полпервого ночи другим голосом спросили:

– Алло, Михаил? Это водитель Малахова. Андрей спит. Куда ехать?

– Всё, – говорю, – день рождения закончился. Поезжайте домой!

И ведь вся эта авантюра затевалась только для того, чтобы через забор, в окно, пофоткать подвыпивших знаменитостей, а если повезёт, подловить кого-нибудь тёпленьким на выходе и, будучи посланным, написать: «Пьяный гость устроил дебош на юбилее Ширвиндта».

Сейчас мне уже жалко этого а-ля Малахова, но, может быть, мой розыгрыш послужил ему уроком и он стал в итоге честным и порядочным журналистом?

Папа часто рассказывает, как на каком-то актёрском капустнике на сцену вышел Саша Абдулов и на полном серьёзе сказал: «Мы сегодня отмечаем официальный брак Ширвиндта и Державина». Зал лёг от хохота, а папа с Михал Михалычем подыграли. На следующий день в «Московском комсомольце» рядом с новостями о том, что кого-то убили, кто-то что-то украл, поставили сообщение о браке Ширвиндта с Державиным. Страна в шоке! Обрываются телефоны. Отец звонит главному редактору Павлу Гусеву.

– Паша, что это? Как ты мог?

Что делает гениальный журналист?

– Шура, – устало говорит Гусев, – посоветуй, что мне с этим суками делать.

Интересно, сколько сотен раз он произносил эту фразу в разных контекстах?

М.Ш.: На собачьем корме я, можно сказать, собаку съел. Десять лет выходила передача «Дог-шоу. Я и моя собака». Какие только корма не были нашими спонсорами – от низкобюджетного Chappi до элитных Purina и Royal Canin! Я как глашатай этих брендов побывал на всех производствах, и, честно говоря, был несказанно удивлен скрупулёзностью подхода и качеством продуктов. Так, на одном заводе забраковали партию молдавской кукурузы – в ней обнаружили каких-то жучков-паучков.

– Ну и пожалуйста! – обиделись молдаване. – Наш общепит это с руками оторвёт!

То есть собакам нельзя, а людям – пожалуйста!

Да что говорить, сторож циркового училища, где проходили съёмки программы, закусывал портвейн консервами Chappi и был очень доволен:

– Надо только посолить и лучку добавить. Хотя и так хорошо!

В общем, когда многие именитые западные бренды стали уходить с российского рынка, я вдруг подумал: а почему бы и нет? О собаках и их еде я всё знаю, о технологии производства – тоже: как-никак в прошлом владелец трёх ресторанов. И началось! Стал разрабатывать собачье-кошачий корм.

А.Ш.: Всё неправильно рассказываешь. Сначала были консервы для людей. Я придумал название – «Великий консерватор».

М.Ш.: Да, прежде чем приступить к такой деликатной материи, я вместе с опытным специалистом два года производил всевозможные консервы для людей. Купил в магазине закатанные в банку котлеты из кролика, принёс папе, и мы с огромным удовольствием под хреновуху всю эту банку умяли. И пошло-поехало! Мы производили видов 30 разных консервов, они хорошо продавались, были прекрасные отзывы, но в печальных глазах моего двортерьера Гоши читалось: «А я? А мне?»

Оказалось, что согласовать корм для животных во сто крат сложнее, чем человеческую еду. Я не шучу. Обычную тушёнку закатал, прокипятил и продавай, но для собак… Ветеринарный врач разрабатывает рацион, потом готовятся образцы. Для этого нужно несколько миллиардов раз протестировать несколько миллионов килограммов продуктов, найти подходящие по качеству, цене и ветеринарным документам, отправить образцы в лабораторию, чтобы получить протоколы испытаний, затем пройти процедуру декларирования продукции под строгим контролем Роспотребнадзора в соответствии с ГОСТом, с определёнными ТУ (техническими условиями), с обязательным подтверждением в государственной информационной системе в области ветеринарии «Меркурий», получить штрихкод, зарегистрировать в реестре… Хочется добавить: «Вперёд, к победе коммунизма!» В общем, ничего смешного в том, что папа попробовал мой собачий корм, нет – в кои-то веки отведал высококачественный продукт!

Не прошло и года, как мы всё это согласовали, но тут возник новый барьер – название! Я, обладатель документов, подтверждающих авторское право на «Я и моя собака», назвал корм этим привычным многим слоганом. Но не тут-то было. Оказывается, моё право с годами испарилось. И кто-то уже зарегистрировал этот товарный знак. В итоге корм носит гордое имя «Два хвоста», и это правильно, ведь мы делаем еду и для собак, и для кошек.

Н.Б.: Я помню шок, который мы испытали, когда Андрей Миронов, привозивший нам из своих заграничных поездок подарки, купил для нашей кошки банку кошачьих консервов. У нас за ливерной колбасой-то были очереди, а тут специальный корм для кошек!

М.Ш.: А когда-то моим родителям подарили набор испанского вина Matsu. Это очень популярный во всём мире сет из трех бутылок. На этикетках фотографии трёх мужчин-виноделов – молодого, средних лет и старика. Эти образы символизируют суть вина: молодое, выдержанное и очень выдержанное и насыщенное. Прекрасная идея (погуглите). Папе, который вино не пьёт, тем не менее эта концепция очень понравилась.

А.Ш.: Я предложил сделать такие же этикетки для корма. Маленький Миша (сын моего сына Миши) с кутёнком в руках – для щенков, Миша (просто мой сын) со взрослой собакой – для великовозрастных, и я с доходягой – для очень старых собак.

М.Ш.: При этом Миша очень похож на деда – детские фотографии практически неотличимы. Увы, проект остался не воплощённым. Да и корм называется «Два хвоста», а мог бы называться «Три хвоста».

М.Ш.: В детстве меня учили не распыляться, не мельтешить, не отвлекаться, а быть целенаправленным. Но моё жизненное кредо – надо суетиться. Надо пробовать делать всё, быть неугомонным. Отсюда – и выпуск корма для животных, и YouTube-канал «Съедобное – Несъедобное», полугастрономический путеводитель. Обычно у очень популярных блогеров, к которым я, к сожалению, не отношусь, 40 процентов комментариев – негативные, а у нас максимум 5. Одна из претензий: «Вот, сука, ездит, жрёт, и ему ещё за это деньги платят!» Хорошо, «сука, ездит, жрёт» – это я понимаю. Но с чего они взяли, что мне за это платят? Сам плачу за свою группу, сам покупаю билеты на самолёт, и мы балуемся тем, что рассказываем людям, где вкусно, где невкусно. Если нас куда-то приглашают и хоть частично покрывают стоимость поездки, то мы, естественно, на это идём. Нам совершенно неважно, куда ехать. Нет унылых мест на земле.

М.Ш.: Самые популярные наши выпуски – это «Гаражи». Первые пару дней после выхода на YouTube очередного «Гаража» комментарии обычно оставляют люди, которым всё нравится, наши подписчики. Злобный хейтер приходит, как дикая рыба, позже, пишет: «Чтоб вы сдохли…» – и сразу уходит, опасаясь, что поймают. А дальше уже идут профессиональные полуботы-полухейтеры. Но я читаю только первые комментарии – людей, которым всё нравится.

Когда кто-то пишет: «Какой замечательный ваш “Гараж”!» – его поддерживают и другие: «замечательно», «замечательно», «замечательно»… Потом появляется запись: «Ну вот – жиды собрались». И следующие тут же: «жиды», «жиды», «жиды»… Обязательно кто-то должен начать, остальные сами боятся. Но один открывалочкой поковыряет, вскроет эту вздутую банку, – и понеслось!

Есть такой анекдот. Мышь находит в лесу мобильный, и там в контактах написано: «Лев». Она нажимает на кнопку.

– Алло, это лев?

– Да.

– Охренеть!

Для этих мышей большое удовольствие – послать Ивана Урганта. Потом можно всем рассказывать: «Я этому Урганту такое написал!» И день прошёл не зря.

А.Ш.: Я на этом утюге (я его так называю) прохожу как «папа блогера» и произношу самые немыслимые за всю свою карьеру тексты. Что-то типа: «Заходите на YouTube-канал “Съедобное – Несъедобное” с Михаилом Ширвиндтом, подписывайтесь, ставьте лайки и пишите комменты. Одним словом, лайк, шер, репост».

М.Ш: У родителей в доме из техники – тостер, кофемолка и плита. Микроволновки нет, посудомоечной машины тоже нет, потому что мама любит мыть посуду сама. Я подарил маме смартфон, и она начала осваивать Google. Папа её иногда просит: «Посмотри в своей Гугле». Почему-то Google у него женского рода. Мама даже стала снимать видео. Начиналось это так (реальный диалог):

Александр Ширвиндт

Я пока ещё действующая фигура. Точнее, полудействующая.

Всё, что тебя окружает, подлежит ревизии времени, настроения и здоровья.

Когда что-нибудь делаешь, думаешь, что это кому-то нужно, а оказывается – только тебе.

Понимаешь, что всё-таки лучше быть сомнительным лауреатом Нобелевской премии, чем безусловным – Ленинской.

Мой так называемый творческий путь… Творческий путь, светлый путь, последний путь… Пути… В Театре сатиры под моим руководством не получилось гениальных свершений. Ни спектакля «Взрослая дочь молодого человека», как у Анатолия Васильева, ни трилогии по Маяковскому – спектаклей «Баня», «Клоп» и «Мистерия-буфф», как у Валентина Плучека. Не получилось шедевров. Потому что я не режиссёр, а педагог.

Когда меня спрашивают, считаю ли я, что моя актёрская судьба сложилась удачно, отвечаю, что всё зависит от того, с кем сравнивать. Если плясать от Чарли Чаплина, то, конечно, ужас, а если смотреть с другой стороны, то нормально.

Раньше в Центральном доме актёра проводились «Вечера несыгранных ролей». Название, конечно, – полный идиотизм: играть несыгранную роль глупо. Тем не менее приходили актёры и говорили: «Я хочу роль Гамлета. Мне уже 54 года, я всю жизнь мечтал об этой роли, но мне её так и не дали». Даже известные актёры просили разрешить им сыграть своих Джульетт и королей Лиров. Я и сам играл там Остапа Бендера.

Очень много лет я в разных ипостасях и качествах занимаюсь хихиканьем. В многоборье спортсмены соревнуются в семи видах спорта – бегают, прыгают в длину, в высоту, метают копьё и так далее. Но их результаты – ниже рекордов тех, кто ограничивается одним видом. То же – и с профессией. Люди упёртые, сосредоточенные на каком-то конкретном деле, добиваются большего. С годами понимаешь, что не надо метаться, быть многоборцем. Борьба должна быть одна – что в спорте, что в жизни.

Горько обретать профессию к концу жизни. Оказалось, что я самобытный писатель. Но поздно. Да и афоризм не тянет на целую страницу.

Я не завидую никому. Что, наверное, плохо. Ведь зависть будирует, побуждает к действиям: «И я тоже!» Но зависть – это и злость, и интрига. Единственное, чему я завидую, – индивидуальному творчеству, индивидуальной работе. Если бы можно было начать жизнь заново, я не стал бы артистом. Я стал бы таксистом или писателем.

Вот говорят о свободе выбора. Но когда человек старый, он уже навыбирался, и трудно выбраться из того, что выбрал. Вынужден любить что получилось и что сам себе создал.

Написал, что не завидую никому, и вдруг понял, что завидую – по-настоящему, глубоко и искренне верующим людям. Причём к концу – всё больше и больше.

Наталия Николаевна и её наставник и друг отец Вадим решили затащить меня в церковь за Истрой и покрестить наконец перед смертью. Я-то был уверен, что я крещёный. С младенчества до школы я не вылезал из церкви вместе со своей нянькой Наташей. Это называлось: я гулял на бульваре. Для меня церковь – практически родина. И после этого меня на девятом десятке крестить!

В литературе постоянно описывается, как человек, совершивший что-то днём, ночью себя винит, корит, клеймит и фантазирует, как он поступил бы, если бы был цельным, смелым, резким и трезвым. Во мне это присутствует.

Риск – это поступок. А поступок всегда связан с переменой. Люди же боятся что-то менять – работу, профессию, семью… Поэтому риск – удел смелых. Если человек к тому же умный, то высчитает, как не проиграть и не накрыться. Глупый и рисковый может сильно нарваться.

Чувство вины ужасно, потому что вина накопительна. А когда становишься совсем древним, то эти «вины» составляют огромный список. Я виню себя за трусость. Я часто уходил от поступка. А трусость – это отсутствие поступка. Она подразумевает предательство. Я никого глобально не предал, никого не убил, но по мелочи суммарно набирается. Врёшь, чтобы не причинять боль. Врёшь ради будущего. Всё это – враньё во имя вранья. Здесь я виноват неоднократно. Я мягкий. Тряпка. Мягкая тряпка.

Пропала вера в искупление – тупик.

К старости накопилась обида на проявления хамства. Но нельзя обращать на это внимание, потому что иначе надо делать выводы. Проще быть чуть выше этого – на всё не нареагируешься. Да и отвечать бессмысленно – сразу вступаешь на ту же стезю. А это уже для тебя унизительно.

Во мне сидит доброта и очень раздражает. Хочется быть адекватным окружению. Но уже не получится: для злости нужны энергия и мышцы.

Люди стали дико скупы. На деньги, на чувства, на взаимоотношения. Вне зависимости от дарования и ума. Возможно, произошло это из-за компьютеризации Вселенной. Скупость – это страшная клетка.

Алчным людям недостаточен вагон. Им ещё хочется и маленькую тележку.

Интеллигентный человек – стыдливый. Но такие люди выродились. Сейчас не время стыдиться.

Мы привыкли, что когда человек не так мыслит и не так поступает, то он дерьмо. Мне же кажется, что есть люди, которые действительно думают иначе и соответственно поступают. Надо к этому относиться внимательно. Уважительно или неуважительно – другой вопрос, но внимательно. Я абсолютно терпимый. Меня можно вывести из себя иной точкой зрения, но я потом обратно к себе вернусь.

Вообще, точка зрения – это неизлечимо. Всякая точка зрения – это скандал. Так или иначе. По поводу подгоревшей колбасы или по поводу мироздания. Сегодня мощный скандал важнее заслуженного успеха.

Говорят: «Кому надо, тот поймёт». Но их всё меньше. А в основном – или вообще ничего не надо, или поймёт, что ему это не надо, и не простит.

Враги – понятие условное, потому что они не высчитываются. Это момент эмоциональный и сиюсекундный: сегодня первый друг, завтра – первый враг. Если раньше что-то основывалось на глубоких смыслах, то сейчас во всём – в дружбе, любви и даже иногда в профессии, враги – элемент случайности. «Враг» – страшное слово. Это человек, который неприемлем по всем параметрам – физиологически, мировоззренчески, полово, смыслово… Иногда говорят: «Это мой враг. Он вчера меня обосрал». Но если вчера обосрал, а сегодня подтёр и поцеловал, то это не враг. Это эмоции.

Всё чаще я думаю о таком явлении, как отшельничество. В наш бешеный век ты всё время кому-то должен и обязан. И страшно, что многим долг не отдан и обманутые вкладчики в биографию успеют отомстить. А отшельничество – это когда никому не должен. Если это не ссылка и даже не монашество, то очень интересно. Человек, который по сути своей отшельник и приходит к этому, наверное, счастливый. Это даже мощнее веры. Такая самодостаточность. А другим надо общаться. Сам я не отшельник, я балабол.

После того как мой друг офтальмолог Святослав Фёдоров трагически разбился, в какой-то передаче интеллигентный человек из академической медицинской среды серьёзно сказал: «Какой Славка счастливый! Закончил жизнь в полёте». Звучит страшно, но правда в этом есть. Всё время боишься перспективы – «мой дядя самых честных правил». Вот так бы умереть неожиданно: в одночасье, красиво, без всяких обуз для окружающих. Смерти я не боюсь. У меня всё уже было. Только смерти ещё не было.

Наталия Белоусова

Когда умер Шура, я взяла наручные часы, которые он носил. Было странное ощущение: они ходят, а он – нет, они тикают, а его сердце – нет. Надела с мыслью: пусть хоть у меня они тикают. Часы красивые и простые, как Шура.

Наша совместная жизнь начиналась с других часов, которые я храню до сих пор. В 1953 году по случаю окончания школы Шура подарил мне маленькие часики, выпрошенные у бабушки, и завязал их мне на запястье зелёной ленточкой – ремешка у них не было. В то же лето я в письме в Дзинтари, где Шура тогда отдыхал с родителями, написала ему: «Хожу в твоих часах, и, когда слушаю их тиканье, мне кажется, что это тикает не механизм часов, а твоё сердце. Ты не смейся, я теперь во всём вижу и слышу тебя».

Нашу юношескую переписку мы опубликовали в книге «Проходные дворы биографии». Сейчас многие строчки старых писем читаются иначе. Например, тогда же, в 1953 году, Шура писал, что был на кладбище в Риге: «Ты знаешь, какое настроение на кладбище – читаешь эпитафии и грустишь. Лезут в голову разные глупости. Когда ты будешь меня хоронить, Тутик, то, пожалуйста, сделай в плите мою фотографию, чтобы можно было на меня смотреть, когда ты будешь приходить ко мне на могилу. Я пишу глупости, но такое уж настроение».

Ему было 19 лет.

Однажды, уже в старости, я сказала Шуре:

– Я сделаю всё возможное, чтобы не быть на твоих похоронах.

– То есть как?! – закричал он.

– Постараюсь уйти раньше тебя.

– Нет, я раньше, – тихо произнёс он.

Шура всегда говорил, что Миша – стопроцентный сын. Мы с Мишей оставались рядом с ним до последней минуты его сознательной жизни. А потом его повезли в реанимацию, где уже ничего не смогли сделать.

Шуру в детстве, как он подозревал, могла крестить его русская нянька Наташа, которая брала его с собой в церковь. Но точно он не знал. Меня уговаривал креститься наш друг отец Вадим. Сначала я отказывалась, говоря, что не буду соблюдать посты и читать молитвы. Я считала, что сама должна прийти к вере. Но он настоял, сказав:

– Дай мне возможность за тебя молиться.

Вслед за мной отец Вадим крестил и Шуру. Теперь он же отпевал его.

Мы выбрали церковь на территории госпиталя. Мне поставили стул около гроба, и я не могла отвести от Шуры глаз: такого спокойного лица у него я не видела давно.

После его ухода было очень тяжело, но единственное, что немного утешало: он хотел умереть. Последнее время говорил мне это постоянно. Он страдал и от болезней, и оттого, что мы страдаем, беспокоясь за него. В своих книгах он писал, что не боится смерти, а боится немощности и не хочет быть обузой.

На сцену Театра сатиры я поднималась много раз – во время церемоний прощания с Георгием Менглетом, Валентином Плучеком, Спартаком Мишулиным, Ольгой Аросевой, Михаилом Державиным. Не была только на прощании с Анатолием Папановым и Андреем Мироновым, которые умерли с разницей менее чем в две недели. Я тогда находилась с маленьким внуком Андрюшей в Риге. А Шура летал на их похороны в Москву.

И вот я снова оказалась на сцене Театра сатиры, но теперь уже прощались с Шурой. Я сидела, прижимая к груди букет цветов, который мне вручили его ученики, актёры Театра сатиры Антон Буглак, Артём Минин, Сергей Беляев и Максим Демченко.

Они вышли к микрофону и сказали:

– Александр Анатольевич, вы всегда нам говорили, чтобы мы не были закривленными на сцене. А вот сегодня мы стоим перед вами закривленные, потому что чувствуем глубокую печаль… Мы хотели бы вам сказать спасибо за большое и щедрое сердце. Вы всегда говорили, что в современном мире человек испытывает дефицит любви и нежности. Чтобы не потерять душу, он должен иметь гейзеры искренности. Вы для нас всегда были этим гейзером. Когда в Щукинском училище вы называли нас шпаной и говорили, что нельзя быть злыми и жадными… Когда вы нам рассказывали об Ахматовой и читали Блока… И – наша любимая история – когда вы вспоминали, как сделали Наталии Николаевне предложение зимой с букетом сирени. Спасибо за нежность, учитель! Мы вас очень любим.

Действительно, Шура предложил мне выйти за него замуж очень лаконично: «Пошли в загс». Но при этом поставил передо мной огромный бумажный свёрток. Развернув его, я изумилась – цветущий куст бледно-розовой сирени. Зимой!

И вот его ученики подарили мне такой букет. Они опустились передо мной на колени, и мы, обнявшись, плакали. Они сказали, что теперь будут дарить мне сирень вместо него. Столько цветов было в тот день на сцене, но для меня самой дорогой стала эта сирень.

16 января 2024 года – в то число, когда мы в 1958 году расписались, – я достала клюковку и спросила Шуру:

– Ты не жалеешь, что взял меня в жёны 66 лет назад?

– Пока нет, – ответил он.

Шура никогда не снимал обручального кольца. Теперь у меня на пальце и мое, и его – рядышком.

В день прощания в моей голове вертелась мысль: зачем столько народу, ведь он мой и только мой! А потом возникло ужасное чувство, что я не могу ему рассказать, кто пришёл и что говорил, как преподнесли этот букетик его ученики, как рыдала внучка Саша, когда из театра выносили гроб…

Шура думал о Ваганьковском кладбище. Там Гриша Горин, Андрей Миронов, Булат Окуджава. Но я возражала:

– Нет, тебя только на Новодевичьем!

На следующее утро после его смерти нам позвонили и предложили место на этом кладбище.

В 1956 году Шура писал мне из Киева, где проходили съёмки картины «Она вас любит»: «На студии искал Ваську Ланового (он снимается в фильме по книге “Как закалялась сталь”), не нашёл. Сел гримироваться – налетает кто-то сзади – Васька. Лобызались, лобызались, как будто первые друзья всю жизнь – что значит тоска и одиночество».

Теперь могила Шуры рядом с могилой Василия Ланового.

Мне присылали слова утешения все наши друзья и его коллеги. Из Театра сатиры писали о счастливых годах возле него. Шурина многолетняя помощница в театре Лиана вспомнила, как однажды на нашей даче увидела такую картину: «Вы мыли клубнику и срезали листочки, а Александр Анатольевич сидел на диване и смотрел телевизор. И тут вы кладёте вымытую ягоду ему в рот. Это было так просто и, видно, привычно для вас и так впечатляюще для меня. Я потом сказала своей подруге: “Представляешь, у них внуки взрослые, они много лет прожили вместе и вот так – ягоды с рук”. Столько в этой клубнике было настоящего и важного».

Я прочитала это сообщение Лианы Мише и внучке Саше. На них оно не произвело впечатления – они всю жизнь видели, как он ест с моих рук. И мои руки он сжимал в своих ладонях до последнего. Отпустил, лишь когда впал в забытьё.

Я хочу привести некоторые из посланий, которые получила.

Елена Чайковская:

«Ты сделала максимум, была с ним до последнего. Это очень редко, когда держат за руки в последние мгновения. Он ушёл спокойно, с твоих рук».

Аркадий Цимблер, Мишин друг:

«Вам нелегко сейчас будет, но есть потрясающий Мишаня. Я его люблю всю жизнь, но он как-то по-новому открылся для меня последние годы… Я смотрел на YouTube церемонию прощания в театре. Сколько людей, оказывается, считали его своим. Казалось, он для жителей Москвы внутри Бульварного кольца. А выяснилось – правда гениальный человек. Вся страна горюет. Он всё успел тут: и Вас любить, и сына вырастить, и внукам и правнукам порадоваться, и книги написать, и заставить людей смеяться до слёз. И вот – порыдать теперь…»

Ольга Арцимович-Окуджава:

«Милый мой несчастный Татусь! Это жизнь, ничего не поделаешь. Несправедливая, жестокая, короткая. Но в то же время счастливая, щедрая и длинная… А у тебя – особенная! Очень особенная. И очень твоя. Тебя будут спасать малыши. Они не простые малыши, они Шурины. В них тоже – частичка Шуры».

Алёна Коршунова, моя подруга:

«Пересматривала программу “Наблюдатель” с участием Шуры. Замечательно – как всё, где есть он. Смотрела и чувствовала, что он здесь, что можно вслушаться в его мысли, всмотреться в его жесты, улыбку, ощутить обаяние, впитать невероятную глубину мудрости, такую лёгкую и значимую. Этот беспредельный природный шарм! Счастье, что это сохранилось, иначе как заполнить пустоту?»

Последние годы мы с Шурой провели на даче в маленьком домике, который я построила. Нам жилось уютно в нём. Никаких вилл у нас не было. На момент своего ухода он владел только половиной нашей квартиры в Москве (34,5 квадратного метра), местом в гараже и несвежей машиной.

Порой, возвращаясь из магазина, я с возмущением говорила:

– Представляешь, эта баночка стоит…

Шура перебивал:

– Я работаю, зарабатываю деньги, покупай, что надо, и не говори, сколько стоит.

Поскольку Шура не хотел слышать о деньгах, все цены я стала переводить на стоимость баночки сгущённого молока, с которым мы всегда пили кофе. На еду у нас много не уходило, но лекарства очень дорогие, а последнее время их было много.

Когда Шура отказывался от очередной таблетки, я говорила:

– Выпей, она поможет сердцу. Одна таблетка стоит 20 баночек сгущёнки.

Летом 2024 года, перед 90-летием со дня рождения мужа, телеканалы стали просить меня об интервью. Я отказывалась, была не в состоянии говорить – всего три месяца прошло с его смерти. Объясняла уговаривающим меня журналистам, что они ещё молодые, не понимают, что такое потерять человека после стольких лет совместной жизни.

Я вспомнила строчки из книги Шуры «Отрывки из обрывков»: «Ужас в том, что я не могу влюбиться со второго взгляда. А влюблённость с первого взгляда всегда чревата. Очень редко влюблённость с первого взгляда перерастает в золотую свадьбу».

У нас это получилось. Даже отметили бриллиантовую (60 лет) и мечтали о благодатной (70), оставалось до неё всего четыре года. Одна журналистка прислала сообщение: «Просим рассказать секрет вашей долгой семейной жизни». Я ответила: «Вы правильно написали – это секрет».

Возможно, мы прожили так долго вместе, потому что у нас было одинаковое отношение к жизни, хотя мы – совершенно разные. Он жаворонок, я сова. У нас разные вкусы, вплоть до мелочей. Он любил варёный лук из супа и кабачковую икру, я это терпеть не могу, зато обожаю фисташковое мороженое и картошку. Мне нравится решать кроссворды и смотреть интеллектуальные передачи «Что? Где? Когда?» и «Своя игра». Когда я угадывала ответ раньше знатоков, Шура глядел на меня с изумлением. А я удивлялась, как он может смотреть по телевизору бильярд или футбол.

В первые годы после нашего знакомства ему приходилось несладко. Я очень любила качели, и чем больше амплитуда, тем лучше, а Шуру укачивало, но он вынужден был качаться со мной. И на каток он ходил из-за меня, ненавидя коньки. Первый раз поцеловал он меня именно там под песню «На катке» («Догони, догони!»). Когда мы бывали на море, я могла заплыть далеко, а он злился. Хоть сам плавал хорошо, но почему-то не любил этого. А мне к тому же нравилось плавать под водой. Только я не могла нырять глубоко, где самая красота. Я заставляла Шуру погружаться на дно и плыла за ним, держась за его ступню.

Муж был пессимистом, хотя и называл себя «вялым оптимистом». Если я начинала какое-нибудь глобальное дело вроде ремонта, слышался его глубокий вздох: «Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придётся – ни мне, ни тебе».

Думаю, мы продержались столько лет вместе ещё и потому, что я не душечка и никогда не была растворена в нём. Однажды Шура даже сказал мне в сердцах:

– Я уже всем доказал, что я умный, остроумный и талантливый, только тебе доказать не могу.

И я поняла, что он всю жизнь доказывал мне, что он самый-самый.

Близкие люди не раз говорили мне, что я на мужа сильно влияла. Не то что я советовала: делай то и не делай другого. А просто Шура, живя рядом, многое взял от меня. Хотя он этого ни за что не признал бы. Правда, в книге «Отрывки из обрывков» он обобщённо написал: «Если кто-то женат три месяца и семь дней, то влияние жены на него одно, а если 73 года, то несколько иное».

У меня было много ипостасей: жена, архитектор, домработница, прачка, кухарка, шофёр… Я делала уроки с сыном, гуляла с собаками. Я помогала Шуре учить роли, подавая реплики за разных персонажей. Перед его творческими вечерами напоминала ему смешные случаи, произошедшие с нами и нашими друзьями, какие можно рассказать со сцены. Я была Пименом, летописцем, фиксирующим его мудрые мысли, тосты и выступления. У меня хорошая память, и я должна была быть свидетелем всего: он без меня не ходил никуда. Если я говорила, что не могу куда-то пойти, он тоже не шёл. Ему было важно, чтобы я видела, как его все любят и чтят.

Несколько раз я приезжала на какие-то юбилеи и застолья раньше него.

– Ну, что тут было? – спрашивал он меня, приходя.

– Скукота, – отвечала я.

И вдруг всё менялось! Где бы он ни появлялся, атмосфера и настроение присутствующих преображались. Он обладал какой-то магией. Это отмечали многие.

Он обязательно звал меня на все репетиции спектаклей, в которых участвовал как актёр и которые ставил как режиссёр. Я знала всех его учеников в училище. Причём он не приглашал меня, а говорил:

– Что ты тут занимаешься ерундой, лучше посмотрела бы моих ребят в училище.

Студенты называли его «папой Шурой». Однажды я увидела, как один студент, уходя, поцеловал его.

– Они что, все тебя целуют? – удивилась я.

– Конечно, – сказал он, – они же все мои дети.

Ещё меня удивляло, что студенты просят денег взаймы у него – у педагога. Я представить себе не могла подобное в моём архитектурном институте. Когда однажды под его имя набрали платный курс, выяснилось, что некоторые студенты не в состоянии оплатить обучение. И Шура тайком платил за них.

В театр и на разные торжества Шура меня, как и в училище, тоже не приглашал – он требовал пойти.

– Завтра идёшь в театр.

– Как? Одна?

– Нет, со мной.

Он брал меня в поездки, на гастроли и съёмки, в том числе за границу. Когда я работала, это было трудно, но в архитектурной мастерской входили в моё положение и давали отпуск за свой счёт. И конечно, все ежегодные отпуска мы проводили вместе. Ему не было со мной скучно.

Ещё я была слушательницей «плача в жилетку» его друзей. Он такое слушать не любил, а им надо было выплакаться.

Звонил телефон, Шура снимал трубку и передавал её мне со словами:

– Иди, твоя подружка звонит.

А это были Миша Державин, Андрюша Миронов, Маркуша Захаров или Элик Рязанов. Я храню те тайны и ни за что не выдам, хотя уже никого из них нет в живых и я их никогда (самое страшное на свете слово) не увижу. Никогда!

Я реалист, не верю в загробные миры, но у меня сильное чувство, что ему без меня тоскливо и плохо.

Однажды он написал, что взял бы «туда».

Михаил Ширвиндт

Тысячу раз моих родителей спрашивали, в чём секрет их идеального брака. Мама даже специально для журналистов выработала некие формулы. Кому-то говорила, что надо родиться в одном роддоме, читать одни книжки, дружить с детства, а дружба должна перерасти в любовь и так далее. Другим напоминала слова своего любимого Сергея Довлатова: жена должна искренне верить в гениальность мужа, кормить его и не мешать. Папа отшучивался как мог. Например, вспоминал байку о Василии Качалове. Друзья ему говорили: «Вася, ну как же так? Ты великий артист, такой красавец, с бархатным тембром, женщины штабелями лежат у твоих ног – и такой подкаблучник. Тебя твоя Нина совершенно загнобила». На что кумир всех барышень отвечал: «Ну как вы не понимаете? Я для неё еле-еле говно, а она – жена Качалова!»

Есть избитая цитата из Льва нашего Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Красиво сказал! Ай да Толстой, ай да сукин сын! Правда, к жизни это не имеет никакого отношения. Хотя, может быть, говоря о счастливых семьях, Лев Николаевич имел в виду семьи молодые, медово-месячного периода. Тогда да, но отношения, продлившиеся 73 года, – это тебе не хухры-мухры!

Формулы семейного счастья не существует. У меня оно ассоциируется скорее с варевом какой-нибудь талантливой Бабы-яги: там перемешаны детские подгузники, собачьи хвосты, мышиные какашки, хрен на спирту, засорившийся карбюратор, варёный лук, букет сирени, много чеснока (иначе откуда у папы была его непереносимость?) и прочие милые компоненты совместной жизни.

Семья, которую создали мои мама и папа, выдержала все испытания: деньгами (их наличием и их отсутствием), славой, любовью… К любви мы ещё вернемся, а пока я хочу остановиться на славе, которую папа пронёс с таким достоинством и честью. У него огромное количество всевозможных наград и званий – как очень значимых (он полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством»), так и забавных (например, медаль «За особый вклад в развитие Кузбасса» III степени). И к тем и к другим он всегда относился с иронией. Даже когда ему присудили кинопремию «Ника» в номинации «Честь и достоинство», а потом перенесли церемонию вручения на два года, он прокомментировал это таким образом: «Я должен сделать искреннее признание, очень для меня неприятное. Несколько дней назад я лишился чести и достоинства».

Его фирменные ирония и самоирония создали удивительный феномен – его любили все! Его обожали подчинённые, перед ним заискивали начальники. Начальниками он называл чиновников любого уровня. Он не испытывал перед ними никакого трепета, ко всем обращался на «ты», и они этим очень гордились. Многие из тех, кто считал его своим другом, при этом друг другу не пожимали руки. А он всегда стоял над схваткой, был настолько выше всего этого, что к нему ничего не прилипало (прилипает только внизу).

И тем не менее его самоирония, не давая расслабиться, сподвигла его написать вот такой стишок мне:

Я обещал вернуться к любви, что и делаю. Нет ничего приятнее, чем возвращаться к любви! Любовь моих родителей подарила им семь десятилетий счастья. Эта любовь воспитала меня, внуков и правнуков.

Через несколько дней после смерти папы его внук и мой сын Андрюша разбудил дочку Эллу в школу, отдёрнул занавеску и, видя на окне неизвестно откуда взявшийся горшок с анютиными глазками, спросил:

– А ты знаешь, что это любимые Шурины цветы?

(Внуки и правнуки всегда звали его Шурой.)

Элла, ещё толком не проснувшись, полусердито ответила:

– Я потому их и купила.

Семён и Матвей – четырёхлетние дети моей дочери Саши – поняли, что их прадедушка улетел на небо и, превратившись в ангела, смотрит оттуда за ними. Как-то Саша обняла Сёму со словами: «Ты – мой ангел!» На что он серьёзно заметил: «Я не ангел, я человек, а Шура – ангел!» Саша подарила сыновьям на день рождения телескоп, сказав, что это от Шуры и они тоже могут за ним наблюдать. Теперь, сидя на родовой фазенде «Вилла Виля», они пытаются разглядеть прадедушку. Или же запускают в небо воздушные шары и пускают мыльные пузыри, чтобы он там не грустил.

А мой четырёхлетний сын Миша часто берёт старый разбитый телефон, который дедушка ему когда-то подарил, прикладывает к уху и говорит: «Алло! Алло! Шура! Шура! Ты когда приедешь? Алло!» Жена Настя спросила сына: «Что он тебе сказал?» «Не отвечает», – печально произнёс он.

Любовь моих родителей была, есть и, надеюсь, будет оберегом последующих поколений. А пока мы, следующие, говорим им спасибо! Я же на правах старшего продолжателя рода попробую сформулировать свою личную сыновнюю благодарность.

Спасибо тебе, папа, что выбрал мне прекрасную маму! Спасибо, что вы родили меня так рано! Не каждому ребёнку удаётся прожить с отцом 66 лет! Чтобы моему младшему сыну так повезло, мне придется протянуть до 128-ми! Но я постараюсь.

Когда я был маленький, вы с мамой водили меня во МХАТ на знаменитую «Синюю птицу» Метерлинка. Я плохо помню спектакль, хотя играли там выдающиеся мхатовские старики. Мне было очень страшно. Герои, мальчик Тильтиль и его сестричка Митиль, бродят по потусторонним мирам в поисках Синей птицы счастья, и вдруг они выходят на лужайку, где стоит домик, а на крылечке сидят их бабушка и дедушка, которые давно умерли. При появлении детей они просыпаются и радостно спешат им навстречу.

– Как же так?! – восклицают дети. – Вас же не может быть. Вы же умерли!

– Глупости, – говорит дедушка. – Нет такого слова! Мы живы, когда нас вспоминают.

– Да, да, это так, – вторит ему бабушка. – Как было бы здорово, если бы вы в своих мыслях приходили к нам почаще!

Почему-то эту сцену я, пятилетний, запомнил на всю жизнь. Тогда же я безоговорочно принял эту модель мироздания, и по прошествии 60 лет такая перспектива меня очень вдохновляет. На твоих днях рождения, папа, я, вспоминая сцену из «Синей птицы», часто говорил: «Второй тост – за родителей!» Теперь, когда ты с ними встретился, мы будем навещать вас всех вместе.

Александра Ширвиндт

Дорогой Шура! Прости, но у меня рука не поднимается написать «дедушка», потому что ни по возрасту ты никогда не казался мне дедом, ни по статусу не был им. «Шура» – поскольку для меня ты был в первую очередь другом. Причём это большая редкость, что безо всякого пафоса можно назвать другом родственника. Даже когда я была в переходном возрасте и мне представлялось, что весь мир против меня и никто меня не понимает, каким-то магическим образом мы с тобой могли найти общий язык.

У меня накопилось много «спасибо». Итак, начнём.

Спасибо тебе за переживания обо мне по любому связанному со мной поводу. Помню, как я училась кататься на роликах. Несмотря на то что я была завешана защитной амуницией, какая только нашлась в спортивных магазинах города, а обучение проходило на огороженной площадке 3×5 метров, ты сидел в полуобморочном состоянии и подбадривал меня своей привычной лексикой.

Спасибо, что после пары домашних театральных постановок и разучивания мною стиха в первом классе ты навсегда избавил меня от желания стать актрисой. В те моменты я переживала больше за тебя и твои связки, чем за свои нервные клетки. Ведь твоего ора никто никогда не боялся, так как все знали, что это твоё признание в любви – с малоприятными людьми ты был всегда мил и кроток.

Спасибо тебе за приключения: вдвоём мы могли оторваться по полной. Главное, чтобы мои родители не узнали. Хотя иногда слухи о наших похождениях доходили до них, и тогда нам влетало обоим – тоже по полной. Чего только стоили наши приключения в Швеции, когда нам пришлось взламывать казённую гостиничную копилку, так как ты забыл пин-код своей карты, а мы ужасно хотели мороженого и сладкой газировки.

Спасибо тебе за привитие мне любви к рыбалке, хотя любовь эта была не с первого взгляда и даже не благодаря, а вопреки. Когда мы с Андрюшей случайно выпустили твой двухдневный улов обратно в озеро, пришлось ради самосохранения его срочно возмещать.

Спасибо тебе за заботу. Перед каждой твоей командировкой чуть дальше Московской области с меня снимали мерки, как в лучших ателье Парижа, и отправляли тебя на поиски текстильных сокровищ. И ты их привозил. Только до сих пор для меня остаётся загадкой, почему купленная одежда всегда была на пять размеров больше заявленной.

Спасибо тебе за коммерческое сотрудничество. Любые мои предпринимательские идеи, возникавшие примерно со второго класса (а они были многочисленные и в диаметрально противоположных сферах – начиная от дистрибьюторства косметики и заканчивая мусоросжигательными установками), всегда воспринимались тобой крайне серьёзно и получали поддержку. Хотя мы оба понимали, что единственным клиентом будешь ты.

Пишу этот текст и думаю, какие же скучные на твоём фоне у меня родители. С ними, к примеру, не пожаришь шашлык в 3 утра и не сваришь подкормку для рыб в 6, не посмотришь в повторе в 5 утра футбольный матч команд Уганды и Камеруна и не поешь, пока все спят, шпроты с мороженым. Спасибо, что компенсировал в своём лице их недостатки.

А главное – спасибо, что, несмотря на твой физический уход, ты навсегда остался со мною.

Андрей Ширвиндт

Когда Шуры не стало, одна знакомая написала мне: «У тебя был грандиозный дед». Я часто слышал подобное. Имеют в виду обычно: дед был замечательным артистом, педагогом, человеком и так далее. Но что, кроме этого, он и правда был дедушкой, каких поискать, знают, разумеется, далеко не все.

Авторы этой книги, «по совместительству» (его выражение) мои бабушка и папа, попросив меня написать пару слов о Шуре, сказали: «Может, вспомнишь что-то о путешествиях, автомобилях и прочих средствах передвижения?» Даже с учётом этого ограничения написать о нём что-то в двух словах – задача почти невыполнимая.

В каких только направлениях и на каких только средствах мы с ним не передвигались! Даже банальный автомобиль, на котором в последние тридцать лет мы редко выбирались дальше Валдая, когда-то доставлял нас в гораздо более отдалённые уголки, причём служил не только транспортом, но и обеденным столом с сервировкой на капоте, а мне – иногда ещё и ночлегом. Например, когда мы с Державиными и Горемыкиными ездили под Астрахань. Там, на бахче, водилась живность посерьёзнее ужей, и меня на всякий случай оставляли спать в машине – что, впрочем, не мешало мне ходить по ядовитым змеям босиком, но уже посреди бела дня.

С Державиными мы отдыхали и в лесу неподалеку от Риги. Во время экскурсии в соседний городок на хлебозавод Михаил Михайлович написал обо мне стих: «Надо же, надо же! Андрюша едет в Адажи!» Ночевали мы в палатке, обогреваемой вынутым из костра камнем. Как-то вечером был сильный туман, все шли из столовой к своим палаткам. Я, маленький, взлохмаченный, бегал впереди и вдруг вынырнул откуда-то. Тогда жена соседа по лагерю – Ольга Окуджава – воскликнула: «Наш ёжик в тумане!» В ту поездку я, пятилетний, воспылал к ней безответной любовью. Ольга Владимировна «из сострадания» (тоже его выражение) до сих пор хранит подаренные мною бусы из рябины и желудей.

Когда к нашим путешествиям присоединилась моя младшая сестра Саша, мы стали скрашивать долгие перегоны пением. Жаль, читатель не имеет возможности оценить музыкальные данные и репертуар нашего дуэта. Шура эти многочасовые пытки переносил безропотно (ну почти).

Велосипедную его карьеру я застал уже на излёте, поэтому не будем о ней. Скромный совместный опыт верховой езды запомнился Шуриными деликатными комментариями и конструктивной критикой скаковых навыков остальных членов семьи. Нынешние ограничения на использование лексики, без которой полноценное обучение джигитовке, по-видимому, немыслимо, не позволяют воспроизвести здесь эти мудрые наставления. История наших отношений с конным транспортом достигла кульминации, однако, позднее, когда мы замахнулись на его гужевую версию. Дедушка повёл меня на Центральный московский ипподром, где нас как дорогих гостей усадили в сани и прокатили пару кругов на тройке. Дальнейшее наше пребывание на ипподроме и путь домой сопровождались (видимо, поначалу раздражённым, а потом растерянно-испуганным): «Щас же перестань чихать!» Позже, в отделении скорой помощи, стало ясно, что с такой аллергией мне дано разделить Шурину страсть к лошадям разве только на безопасном расстоянии.

Сравнительно недавно, уже после пандемии, как только стали ослабевать коронавирусные ограничения, мы ходили по Волге в его любимый Мышкин и дальше. Ему не давало покоя шлюзование. «Вот я не могу понять: река течёт-течёт…» Мне казалось, я «что-то соображаю» и даже могу объяснить, но он, похоже, так и не смирился с этими десятками метров перепада. А примерно тридцатью пятью годами ранее он спасал моё радиоуправляемое судно в Одессе. На месте аварии он оказался по пути на работу и операцию проводил в светлом концертном костюме, лишь подвернув штанины. Дно неработающего фонтана, в центре которого застрял кораблик, было, естественно, покрыто зелёной слизью, что существенно снижало устойчивость спасателя. Не помню точно, что именно мы услышали, когда через пару секунд половина костюма промокла и позеленела, но дословную цитату привести здесь в любом случае не получилось бы.

Были, конечно, и поезда, и самолеты. И Питер, и Ялта, и Берлин, и Стокгольм, и Нетания с Тель-Авивом. Последние пару лет я много путешествовал без него, но «отчитывался». Поскольку по-другому не очень умею, мысленно отчитываюсь и теперь.

Анастасия Пономарёва-Ширвиндт,

жена Михаила Ширвиндта

Мне хотелось бы, чтобы, когда я попаду на тот свет, меня встретили именно Вы, Александр Анатольевич. Как в день, когда Миша привёл меня знакомиться с Вами в квартиру на Котельнической набережной. Я тогда совсем окаменела от зажима, и Вы, игнорируя все церемонии, прикрикнули на меня:

– Ну, чего стоишь-жмёшься? Сервируй давай. Тут – рюмки, тут – бутылки.

Я не разделяю концепцию рая и ада, а верю в великое путешествие души, которое напоминает маршрут поезда дальнего следования со стоянками на продуваемых всеми ветрами платформах. Я вижу Вас сейчас в окне такого состава, уходящего на восток. Я вижу Вас в окружении любимых и близких, давно и недавно ушедших, и вы оживлённо обсуждаете, на какой станции кому из вас сходить. И нет в природе застолья прекраснее, чем это, – растянутое во времени и пространстве, купейное, внеземное.

С момента Вашего отъезда (назову это так) я начала подсчитывать вещи и состояния, которых больше не будет. Меня больше никто не назовет «деточкой» и «ты-чего-как-старуха» и уж точно не уместит оба определения в одно предложение. Я вряд ли найду в своём окружении кого-то, с кем можно обсудить лирику Хармса 1927–1929 годов. Каждый раз, когда на столе будет ореховое пралине, я обречена вспоминать, что нет рядом того, кто ел бы его с таким же удовольствием.

Сейчас пишут: ушла эпоха, ушла легенда. А для меня ушёл человек, который махал мне, когда я возвращалась откуда-то домой и проезжала мимо его окон. Человек, который был богом красноречия, но все главные реплики выдавал, как правило, молча – взмахом брови, движением глаз. Человек с самыми красивыми кистями рук на свете.

Моя грусть по Вам несоизмерима с чувствами Ваших жены и сына, и всё-таки она огромна. Ведь то, что Вы на самом деле умели делать лучше всего, – поговорить с чужим, малознакомым, или просто знакомым, или даже хорошо знакомым, но не слишком-то близким человеком так, чтобы он почувствовал себя любимым, значимым, интересным, ценным.

Сейчас много пишут о Ваших ролях и постановках. А я хочу сказать спасибо за то, что в нашей семье Вы не играли никаких ролей, превращая бессменный халат то в символ вальяжного уюта, то в королевскую мантию.

Однажды я пришла с какой-то пустяковой проблемой, казавшейся мне глобальной, и Вы, выслушав, сочувственно хмыкнули, а потом сказали: «Да-да, дело такое, я, конечно, понимаю». И на этой фразе я вдруг чётко осознала, что теперь знаю значение слова «достоинство». Я ещё много раз вспоминала его: когда Вы недомогали, но шли на сцену, когда чётко обозначали мракобесие поступков власти, когда публика взрывалась смехом после Вашего тоста, а на Вашем лице сохранялось насмешливое спокойствие, когда Вы курили трубку, смотрели матчи снукера, удили рыбу на Валдае…

Мы посадили Вас в поезд, шедший на восток, к солнцу. Мы махали Вам с платформы, но видели, что Вы уже не с нами. Там много Ваших, и они ждали, когда Вы откроете дверь этого купе.

Я слышала Ваш смех с хрипотцой, чувствовала запах табака, и стоило Вам не глядя махнуть рукой в нашу сторону (любимый жест с массой смыслов – от «пока» до «ну хватит уже пафосных словоблудий»), как поезд тронулся.

И что-то лилось в рюмки, и лопалась скорлупа яиц… Но уже без нас. Нам входить на другой станции. И когда она покажется на горизонте, Вы встретите, и накормите, и защитите. А значит, больше ничего не страшно. Ни в этом мире, ни за его пределами.

Михаил Швыдкой:

«Были артисты не хуже него, были режиссёры, может, и лучше него, были писатели тоже совсем неплохие, а человека, как Ширвиндт, который соединял бы в себе необычайное творческое начало – и актёрское, и режиссёрское, и литературное, который обладал бы таким магнетическим свойством разговаривать с людьми – и сразу на очень короткой дистанции, я, пожалуй, и не встречал».

Иван Ургант:

«Всегда хотел быть похожим на него. Ну, то есть чтобы встать на банкете, взять микрофон, произнести два слова, и уже женщина какая-то от смеха пловом поперхнулась… Я тут понял: мне вообще всё равно, что он говорит. Не имеет ни малейшего значения. Взгляд, тембр, пауза. Ты смеёшься, он нет… Однажды мы были на одном вечере, который организовали горские евреи. Встал Александр Анатольевич и произнёс: “Я на вечере горских евреев. Позвольте сказать несколько слов от евреев равнинных”. Мы в этой равнине остались, а он отправился куда-то повыше… Это как раз то, что у него прекрасно получалось всю жизнь, – быть выше всяких глупостей…»

Мыслями с нами

Последнее время так участился уход друзей и близких, что я перестал посещать прощания. А так как меня постоянно с укором спрашивают: «Почему вас вчера не было на проводах такого-то?» – то я придумал оправдание: «Что-то я охладел к кладбищам и вообще берегу силы для собственной панихиды».

Александр Ширвиндт, «Опережая некролог»

Александр Олешко:

«Таких людей нет. Есть реплики. Мы все вторичны. Кто-то похож на этого, кто-то на того. Он ни у кого ничего не взял, не заимствовал. Он был неповторим. Это утрата для страны, потому что он создавал стране настроение».

Мыслями с нами

Сейчас мы с каждым днём живём всё более цивилизованно. И не живём тоже более цивилизованно. Цивилизация пришла и на кладбища, где проводятся мемориальные экскурсии и дорожные указатели направляют кратчайшими маршрутами до той или иной знаменитой могилы. У артистов соревнование посещаемости не прекращается и за чертой.

Александр Ширвиндт, «Опережая некролог»

Максим Галкин:

«Бывает амплуа, артист определённого жанра. Он был сам – отдельный жанр. Я обожал его интонацию, но ещё лучше было видеть, когда он шутит. Даже, я бы сказал, не шутит, а остромыслит.

У него было абсолютно британское выражение лица – то ли от рождения, то ли благоприобретено в лодке Дж. К. Джерома. Не наших мест невозмутимость. Самый невозмутимый возмутитель спокойствия…

Я бывал у него в кабинете… Он мне показался кабинетом артиста, а не чиновника. Ширвиндт всегда был больше, чем кабинет, который он занимал, – так же, как он всегда был больше ролей, которые играл. С ним всегда возникало ощущение, что он больше недоговаривает, больше оставляет за скобками. Не всё острилось вслух, что-то оставалось непроизнесённым, как не все буквы звучат в конце его фамилии».

Мыслями с нами

Где лежать на панихиде? Варианты: Театр сатиры, Театральный институт имени Щукина, просто морг. «Давно я не лежал в Колонном зале…» – одностишие Владимира Вишневского. Давно уже никто не лежит в Колонном зале. Если умер, будучи на пенсии и являясь в прошлом завсегдатаем какого-то культурного заведения, есть вариант лежать в домах интеллигенции: Доме кино, Доме актёра, Центральном доме работников искусств, Доме журналиста. Если ушёл из культурного заведения со скандалом, то потом лечь там и слушать, как о тебе якобы скорбят, глуповато. Ещё может быть обидно за плохо организованную панихиду. Это элемент зрелища, которое всегда сравнивают с предыдущим: чья панихида была лучше – длиннее, значимее по составу «поздравляющих», количеству цветов и венков. Нужно думать загодя, на самотёк пускать нельзя. Можно вообще прикинуться личностью и завещать отсутствие речей на панихиде. Пусть объявят: «Ушедший просил ничего не говорить, только чтобы музыка». Надо верить в загробный мир и рассчитывать оттуда посмотреть, где тебя похоронили и сколько народу тебя провожало.

Александр Ширвиндт, «Отрывки из обрывков»

Елена Гришина, секретарь Александра Ширвиндта:

«15 марта я была в театре. В этот вечер шёл спектакль “Арбенин. Маскарад без слов”. Идя по коридору второго этажа к сцене, я видела рыдающих в гримёрках артисток. Благо у них были маски и лиц зрителям не видно. Но они же весь спектакль танцуют. И это со сбившимся дыханием! За кулисами тоже плакали – даже у мужчин были слёзы. Когда после поклонов Максим Аверин объявил, что мы осиротели, зал ахнул и встал!

Театр не хотел отпускать Александра Анатольевича. На церемонию прощания люди шли и шли… Когда выносили гроб, театр просто не открыл двери. Не открыл, и всё! Раздвигали руками. Причём механизм проверяли много раз и до, и после. Всё работало как часы. Мы верим, хоть это и очень эгоистично, что Александр Анатольевич остался с нами».

Мыслями с нами

За годы советской власти артисты привыкли, что смысл биографии – в получении высоких и почётных званий. Высокое звание автоматически давало высокое положение: всякие «членства», сидение в более первых рядах на собраниях, а иногда даже в президиумах, перемещение в вагонах СВ. Народный артист республики спешил сделать всё, чтобы умереть народным артистом СССР, ибо только народный артист СССР имел возможность претендовать на Новодевичье кладбище. Сколько ничтожных деятелей лежат в этом престижном пространстве. Но так и не смогли страна, народ, близкие похоронить Андрея Миронова на Новодевичьем – не успели дать народного СССР. Я помню эту страшную мышино-канцелярскую возню с перезвонами по инстанциям, когда один высокий чиновник звонил другому, высочайшему, чиновнику и говорил, что Миронов «подан» на это звание, что «документы лежат» уже близко к финальному столу, но нет, не пробили, и очередной замминистра траурно поплыл под стены Новодевичьего монастыря.

Александр Ширвиндт, «Склероз, рассеянный по жизни»

Алёна Яковлева:

«Очень многие в нашем театре – его ученики. Мы все осиротели. Когда в 2000 году Александр Анатольевич возглавил театр, все одновременно побежали галопом дарить ему удочки и трубки. Он вышел на сборе труппы и умолял больше их не дарить. И ещё все, конечно, знали, что он любит варёный лук, шпроты, греческую водку – узо и сырок “Дружба”. Когда мы провожали Александра Анатольевича, одна наша молодая актриса в принесённые ею цветы положила тот самый сырок».

Антон Буглак, актёр Театра сатиры, ученик Александра Ширвиндта:

«Спектакль “Орнифль” я смотрел 11 раз. Вот уже зрители собрались в зале, полны предвкушения, ряды вибрируют от волнения, и тут в свете софитов появляется он – великий и простой, в дымке загадочности, с пронзительно-чистым и по-кошачьи ленивым взглядом. Проходит на авансцену и превращает 1200 разноцветных лоскутков в зале в единую гладь скатерти. Взмахивает плащом, под купол летят звёзды и искры, и начинается волшебство. Быть артистом-волшебником, которым всегда был на сцене Александр Анатольевич, сложно, почётно и невероятно. Зачастую с годами теряется самое важное и ценное, артист перестаёт быть волшебником, понимая, что он просто технарь. Это тоскливо-печально, хотя воспринимается как что-то однозначное. Но бывают исключения. Благодаря Александру Анатольевичу мы знаем, что можно и нужно до конца оставаться волшебником, в котором живёт магия».

Олег Басилашвили:

«Дорогой Шурик, со студенческих лет ты был лидером, им и остался навсегда. Уникально талантливый, неповторимый, ты был само совершенство. Море юмора, добра – это всё ты. Не могу представить нашу театральную жизнь без фамилии Ширвиндт. Твой уход для меня личное горе».

Мыслями с нами

Есть анекдот: работник крематория чихнул на рабочем месте и теперь не знает, где кто. Сейчас эпоха так чихнула на наше поколение, что где кто, совершенно неизвестно.

Александр Ширвиндт, «Склероз, рассеянный по жизни»

Мария Кнушевицкая,

однокурсница по Театральному училищу имени Бориса Щукина:

«Ещё будучи школьниками, мы познакомились на наших дачах в посёлке НИЛ – Шура с Татой, а я со своим будущим мужем Мишей Рапопортом. Пришло время, и, держась за руки, мы с Шуриком поехали поступать в Щукинское училище. Поступили, окончили, получили дипломы и переженились все четверо почти разом. И оказалось, что в загсе, в книге регистрации, мы записаны на одной странице: вверху, 16 января 1958 года, – Шура с Татой, а внизу, 26 января, я с Мишей. И так параллельно шла наша жизнь. Наши руки протягивались друг другу не только в моменты радости – когда родились дети (сначала Миша у них, а потом Андрей у нас), но и в горькие минуты – постепенно уходили из жизни наши старшие. Потом я овдовела, и две руки – Татина и Шурина – протянулись ко мне. Шура теперь держал за руку меня и Андрея. И вот Шуриной руки нет со мной. Я благодарна тебе, Шура, за то, что всю жизнь ты держал нас за руку. Спасибо, дорогой!»

Леонид Ярмольник:

«Сорок лет он называл меня любимым учеником. Это звание мне дороже любых других: заслуженный, народный, лауреат Госпремии. Своим рождением и жизнью я обязан маме и папе, но инструкцию по пользованию этой жизнью я получил от него. Он научил меня быть артистом и человеком».

Юрий Рост:

«Для меня это личное горе. Я обрёл Шуру как друга довольно поздно. Мне повезло, что в тот момент, когда он потерял своих друзей и я своих, мы почувствовали необходимость друг в друге. Мы диффундировали, растворились, как спирт с водой, без осадка. Шура мне был очень нужен. Я не могу сказать, что я его видел часто. Но я Бога не видел никогда, а он мне тоже нужен.

Шура – явление невероятное. Он ушёл, и я чувствую сиротство. Вот много народу, и есть достойные люди, а Шуры нет – и пусто. В нём была достоверность. Это человек, который ничем не поступился, никого не предал. Кого он обидел? Кого оскорбил? Кто его боялся? Обычно секретари относятся подобострастно. Шура как-то сказал мне: “Я хочу подарить тебе трубки”. Прихожу к нему в театр. Он даёт мне одну трубку. “Шура, – говорю, – там было множественное число”. Он поторговался-поторговался и вытащил ещё.

В это время входит его секретарь и протягивает ему бумагу. Шура без зрителя, возможно, совершенно другой и вообще в халате, но тут я – зритель (а ему неважно, сколько – тысяча или один). Он спрашивает её: “И я должен эту х…ню подписать?” Она отвечает: “Да, Александр Анатольевич, эту х…ню вы должны подписать”. И я понял, что это совершенно замечательные отношения – равные. Мат Шуры не носил никакого оскорбительного характера.

Он жил своей жизнью и был невероятно мощен, обаятелен и добр. В наше время быть добрым человеком – поступок. А он не ощущал этого, для него это было абсолютно естественно. Он, Шура, для нас был счастьем. Мы потеряли счастье…»

Анатолий Чайковский, бывший главный редактор журнала «Физкультура и спорт», муж тренера по фигурному катанию Елены Чайковской:

«Я говорил ему: “Шура, при тебе круглосуточно нужно держать секретаря. Будет ходить за тобой и записывать”. За день Ширвиндт произносил десяток занятных фраз, которые стоило сохранить для истории. Когда 25 лет назад мы ломали голову, как назвать школу Лены, он отреагировал моментально: “Да что тут думать? «Конёк Чайковской»”. Гениально!»

Михаил Мишин:

«Мы с ним обменивались своими книжками. Когда он написал первую, то, мне показалось, комплексовал. Бросил небрежно: “Накарябал тут кое-что”. Я прочитал и сказал ему: “Шура, ты – писатель”. Он, конечно же, отшутился. Но вскоре подарил мне вторую книжку. А на последней написал: “Мишке – единственному человеку, который признал меня при жизни писателем”. Я ему ответил на своей: “Шуре – единственному писателю, который с возрастом пишет всё лучше”. Он был очень похож на свои книги. Броня самоиронии скрывала главное – он в сто раз глубже и тоньше, чем позволяет видеть. И всенародная любовь к нему неслучайна – люди ощущали в нём какую-то особую притягательную гармонию. Он был красив, но не торговал своей внешностью. Он был умён, но не умничал. Он был аристократичен, но без малейшего снобизма. Как личность он с годами становился всё мощнее. С последней его фотографии, сделанной Юрием Ростом, на нас смотрит уже настоящий мудрец…»

Мыслями с нами

Никак не могу сформулировать для себя смысл земного пребывания: животное ли только начало или смысловое? И кто этот смысл не для амёб запрограммировал? Смысл – остаться в веках? Или хотя бы в пятилетке после конца? Напротив Большого театра стоит памятник основоположнику. Его голова, как засранная голубятня, олицетворяет относительность бессмертия. Да и к чему оно? Всё равно, очевидно, не узнаешь ТАМ, состоялось бессмертие или нет. Да и что это за бессмертие, когда ты сдох? А если ТАМ что-то и кто-то есть и ты будешь иметь возможность из-за черты новой оседлости наблюдать за земным бытом и услышишь, как вдруг о тебе разочек вспомнили после панихиды и, не дай бог, повесили над подъездом дома табличку, что ты здесь был и даже делал вид, что жил, – как воспользоваться этим триумфом, не имея возможности лично скромно поклониться и положить два цветочка на открытии своей доски? А если ТАМ ничего нет и ты этого не узнаешь, тогда вообще зачем?

Александр Ширвиндт, «В промежутках между»

Игорь Золотовицкий, ректор Школы-студии МХАТ:

«Все говорят о его юморе, его иронии, а он был мудрецом. Кто-то сказал, что он шутил, а люди смеялись и умнели».

Сергей Урсуляк:

«Как трудно в нескольких фразах сформулировать отношение к человеку, чьё присутствие в моей жизни продолжалось более 50 лет – начиная с первого восторга лета 1972 года, когда увидел его живьём – на сцене Театра сатиры (граф Альмавива). Потом – дружба с Мишей и возможность видеть его дома: аромат трубки, банный халат, частый крик… Потом – драматические перипетии Мишкиного исключения из комсомола и института. Потом – репетиции концертного номера для наших с Мишей заработков. Потом – он актёр в моей первой картине, отец продюсера второй и дед актёра из третьей. Дальше – моя помощь ему в важнейшем для него спектакле “Андрюша”, наша ссора, моя обида и примирение с подарком в виде двух шин-запасок мне, начинающему автомобилисту. Затем – трогательная просьба сделать о нём программу “Пёстрая лента”.

– Но эта программа об ушедших артистах.

– А ты сделай впрок…

И день рождения Миши в августе 2023 года. Он смотрит в себя и мимо нас, и жуткое предчувствие, что эта встреча – последняя.

Какое счастье, что всё это было.

Как ужасно, что это прошло».

Ефим Шифрин:

«Прощайте, родной мой человек, любимый сосед! С Вами было надёжнее и смешнее…»

Мыслями с нами

Конечно, умирать надо вовремя, но как высчитать в наш меркантильно-прагматичный век, когда это вовремя, чтобы «благодарные» потомки тоже вовремя спохватились и поняли, кого они потеряли.

Доски на стенах жилья, памятники на кладбище, названия улиц, пароходов, самолётов, огромное количество музеев-квартир и книги, книги, книги… Страшно, конечно, переборщить с просьбами об увековечении. Мне, например, не хотелось бы, чтобы где-нибудь на окраине Сызрани вдруг возник Ширвиндтовский тупик.

Александр Ширвиндт, «В промежутках между» Источники: церемония прощания в Театре сатиры, социальные сети, YouTube-каналы, sport-express.ru.